Светлана Демидова

Ночь со звездой гламура

Осень усыпала асфальт скорчившимися засохшими листьями. Дождя давно не было, и они шуршали на слабом ветру, будто по ним в разные стороны пробегали невидимые мыши. Лена даже пошуровала ногой в одном особенно выразительно шевелящемся ворохе листьев. Конечно, никаких мышей нет. Стали бы они шнырять посреди Питера, как же! Что тут найдешь, кроме окурков и смятой фольги от жевательной резинки!

Лена достала из сумки пачку сигарет и обнаружила, что она пуста. Может быть, хорошо, что пуста? Есть повод бросить курить! Если она это сделает, то в ее квартире наконец перестанет пахнуть застоявшимся дымом, как в жилище старого, никому не нужного холостяка. Хотя… зачем бросать? Что от этого изменится? Да ничего! Кое-какую экономию она, конечно, получит, но на что она ей – эта экономия? Да провались она! А курить, в конце концов, можно не в квартире, а на балконе. Набросить куртку – и курить… А еще можно выходить на лестницу. Впрочем, можно и не выходить. Кому какое дело, чем пахнет у нее в квартире!

Лена пнула носком сапога еще один шуршащий холмик бурых листьев и быстро пошла в сторону киоска с табачными изделиями.

– А вы знаете, что от курящих женщин плохо пахнет? – спросил ее мужчина, который подошел к киоску вслед за ней.

Лене не понравилось, что голос за спиной озвучил почти то же самое, о чем она только что думала. Она хотела сказать, что ее совершенно не интересует мужское мнение по данному вопросу, тем более что от курящих мужчин пахнет еще гаже. Только для этого она и обернулась, но не смогла вымолвить ни слова. Мужчина понимающе улыбнулся. Видимо, все женщины теряли дар речи, когда смотрели на него. И ведь было от чего потерять не только голос, но заодно и голову. Мужчина был высок и строен. На нем ладно сидела мягкая замшевая куртка цвета мокрого асфальта, надетая на светлую, глубоко расстегнутую рубашку. Абсолютно черные прямые волосы незнакомца не были коротко пострижены по последней моде. На затылке они спускались почти до плеч, а на лоб падали очень густой глянцевой челкой. Загорелое лицо сделало бы честь обложке дорогого модного журнала. Лене даже показалось, что она видела это лицо раньше, и может быть, как раз на какой-нибудь обложке. Оно было красиво и одновременно мужественно: с прямым строгим носом, бледным узким ртом, с подбородком из тех, которые принято называть волевыми, и темно-серыми с синевой глазами под длинными ресницами и бровями вразлет.

Лена, разглядев мужчину, брезгливо сморщилась и, так и не ответив на его выпад, пошла в сторону метро. Незнакомец быстро взял в киоске блок сигарет, оставив в нем сдачу. Киоскерша высунулась из окошка своего пластикового домика чуть ли не до пояса и крикнула ему вслед:

– Э-э-э-э!! Мужчина! Ваша сдача!!

Незнакомца сдача не интересовала. Он догнал Лену и пошел с ней рядом. Она остановилась и вопросительно посмотрела на него.

– Вы немая? – все так же улыбаясь, спросил мужчина.

– Говорящая, – ответила она. – Что вам надо?

– Почему вы так странно сморщились, когда посмотрели на меня?

Лена усмехнулась:

– А вы, видимо, привыкли, что женщины при виде вас только томно ахают и закатывают глазки.

– Ну… что-то вроде того…

– А я не люблю красивых мужчин, – сказала ему Лена.

– Значит, вы все-таки признаете за мной некоторые достоинства! – обрадовался он.

– Признаю. И что?

– Ничего особенного. Меня зовут Альберт! А вас?

– Какой ужас! – не удержалась от восклицания Лена. – Еще и Альберт!!! Хорошо, что не Альфонс!

– Это точно! – расхохотался он. – Я тоже не в восторге от собственного имени, но куда деваться? Друзья зовут меня короче – Бертом, чего, собственно, я и вам желаю!

– А с чего вы взяли, что я собираюсь к вам когда-нибудь обращаться? – удивилась Лена и опять сморщилась.

– Я ни с чего не взял… Я предлагаю вам еще раз когда-нибудь ко мне обратиться!

– Слушайте! А не пошли бы вы… – Лена не закончила, потому что эту фразу заканчивать не принято. Все и так всегда отлично понимают, в какое место их посылают. Она уже собиралась нырнуть в распахнутую дверь станции метрополитена, но Альберт крепко схватил ее за локоть.

– Да подождите же вы, в самом деле! – уже без улыбки сказал он.

– Ну?! – еще более сурово отозвалась Лена и так резко вырвала локоть, что заехала им в бок какой-то женщины, которая тут же заковыристо выругала ее и даже ответно ткнула сумкой с торчащим из нее батоном-нарезкой в ярком целлофановом пакете.

– Вы ведь не замужем… – без тени вопроса произнес Берт.

– С чего вы взяли? – удивилась Лена и наконец посмотрела на него с интересом.

– Замужние женщины, даже те, которые, в общем-то, любят своих мужей, всегда не против немного пофлиртовать… так… для разнообразия жизни…

– А вы, я гляжу, знаток!

Знаток женщин отпираться не стал:

– Есть немного… Давайте встретимся сегодня вечером… или… словом, когда вам будет удобно!

– Зачем?

– За этим… за самым… за тем, зачем обычно встречаются свободные мужчина и женщина.

– А мне этого не надо! Ясно? – бросила ему Лена и снова попыталась уйти. Берт опять схватил ее за локоть, расхохотавшись:

– Неужели вы нетрадиционной ориентации? Никогда бы не подумал!

Лена вынуждена была ответно улыбнуться.

– Ну наконец-то! – обрадовался он. – Вы все-таки умеете улыбаться! Это обнадеживает! Значит, так! Завтра я вас жду… здесь же! В… 20.00! Пожалуйста, приходите!

Лена хотела сказать, что он ее не дождется, но назвавшийся Альбертом уже быстро шагал от нее в сторону того киоска, где они покупали сигареты. Лена пожала плечами и вошла в вестибюль метро. Сразу при входе она увидела книжный ларек и тут же забыла думать о прекрасном незнакомце. Она очень хотела купить новый детектив известной всей стране писательницы Ушаковой, чтобы с толком провести предстоящие выходные. Надоело все и все! Лена с самого субботнего утра собиралась углубиться в книжные страсти, практически не вставая с дивана до самого понедельника.

Два томика нового детектива Тамары Ушаковой под названием «Поезд в никуда», выставленные напоказ в самом выгодном месте витрины, сверкали глянцевыми обложками, радуя взгляды страждущих читателей. Предвкушая удовольствие, Лена «отстегнула» немаленькую сумму с явной накруткой за бренд и прошла на эскалатор, борясь с тем, чтобы не приступить к чтению сей же самый момент. Полистав вкусно пахнущие типографской краской томики, она вздохнула и засунула их в свою объемистую сумку как можно глубже. До субботы! То есть до завтра!

В вагоне метро ее притиснули к самым дверям с надписью «не прислоняться» и даже слегка придавили к ним ручной тележкой. Лена обрадовалась. В таком положении она ни за что не сможет, поддавшись искушению, достать «Поезд в никуда», а значит, книга доживет-таки нечитанной до уик-энда. Лена удовлетворенно улыбнулась и принялась рассматривать собственное отражение в темном вагонном стекле. Интересно, на что в ее внешности «запал» этот… как его… Альберт? Кстати, очень красивый мужчина… Она впервые видит такого живьем на улице. Подобные Альберты должны ездить в «мерсах» и непременно с тонированными стеклами, чтобы женщины, столбенеющие от их потрясающего вида, не падали прямо под колеса. Собственно, он, наверно, и отправился к своей иномарке, припаркованной у табачного киоска, раз уж не спустился с Леной в метро.

Ну-у… так что же этому Берту понравилось в Лене? Скорее всего, фигура. Она всегда славилась хорошей фигурой. У нее все в меру. Она не худа, как рыбий остов, но и не сдобная плюшка. Ноги длинные, бедра стройные. Грудь, правда, жалкого первого номера, но зато красивой формы. В общем, самое то! А лицо-о-о… Лена еще раз вгляделась в свое отражение. Лицо – тоже очень даже ничего! Особенно глаза. В темном стекле не видно, какого они редкого зеленоватого оттенка, но все Ленины мужчины первым делом отмечали ее колдовские, как они говорили, очи. Все остальное тоже выглядело прилично: и высокий лоб, с которого она всегда убирала волосы, и аккуратный носик с чуть приподнятым кончиком, и полные губы в помаде рыжеватых оттенков, которые очень шли к зелени глаз. А если бы еще распустить по плечам прямые русые волосы… От созерцания собственной красоты ее отвлек радостный возглас:

– Лена! Ты, что ли?!

Сквозь гущу пассажиров к ней протиснулся молодой мужчина в банальной светло-голубой джинсовке.

Лена сразу узнала Женьку Антонова, хотя не виделась с ним лет пять.

– Женя! – обрадовалась и она.

– Точно! А я все смотрю: ты – не ты…

Антонов улыбался, жадно разглядывая ее лицо.

Женька являлся мужем Лениной школьной подруги Инны. Инка выскочила за него замуж, как только ей исполнилось восемнадцать. Лена даже была свидетельницей на их бракосочетании. Какое-то время после свадьбы Антоновых они еще часто встречались по разным поводам и без повода, а потом как-то разошлись, занятые собственными семьями и дружбой с сослуживцами, с которыми со временем появилось гораздо больше общих интересов. Последний раз Лена была в доме подруги на ее тридцатилетии.

– Чего не заходишь к нам? – спросил Евгений, продолжая скользить взглядом по ее лицу.

– Да так как-то все… некогда… да и чего заходить? Мы уже как-то отдалились друг от друга… – ответила она.

– Брось! – тряхнул головой Инкин муж. – Школьная дружба – самая крепкая! По себе знаю! Сколько ни обрастай со временем новыми приятелями, все равно главные – они, с этой самой… скамьи!

– Ну и как Инна? – поспешила спросить Лена.

– Хорошо! Дает уроки на дому.

– Из школы ушла?

– Да. Я ее уговорил. Нынче такие детки! А уж об учительских нагрузках и говорить не приходится… А дома она сама себе хозяйка. Сколько захотела, столько частных уроков и взяла. На английский язык сейчас большой спрос, так что… В общем, она не жалеет, что ушла из школы.

– А ты? Все там же? – из вежливости спросила Лена, хотя ее абсолютно не интересовала судьба Антонова.

– Да, – кивнул он. – Все в том же НИИ. А ты? Все в своем КБ?

– Ага. Привыкла. Мне нравится.

Евгений тоже кивнул и несколько нервно спросил:

– А что Дима? Чем занимается? Вроде бы он хотел уйти из своего треста… чуть ли не в банк…

Лена невесело улыбнулась, покусала губы и ответила:

– Я не знаю, чем сейчас занимается Дима.

– Как? – растерялся Антонов. – То есть вы…

– Да-да! – подхватила она. – Именно! Мы не живем вместе. Уже три года.

– Развелись? – решил уточнить Женя и не смог сдержать радостной улыбки.

– Антонов! Имей совесть! – усмехнулась Лена. – Где соболезнования и добрые слова о том, что у меня еще все впереди?

– Так… оно, конечно… все впереди… чего и говорить… – засмущался Евгений.

Конечно, Лена знала, что нравится мужу подруги. Он обалдел от нее, как только первый раз увидел. Его голубоватые глаза удивленно расширились, когда Инка представила Антонову свою подругу, которую пригласила в свидетельницы. В тот же вечер первого знакомства он даже умудрился жарко шепнуть Лене в ухо, что никак не ожидал увидеть такую красавицу. Конечно, Инна говорила ему, что подруга хороша собой, но чтобы та-а-ак… Сколько ни приходилось Лене встречаться с Антоновыми, она видела, какие мучительные усилия прикладывает Женька, чтобы не смотреть в ее сторону неотрывно. Но, к его чести, надо отметить, что дальше взглядов дело никогда не шло. Поскольку Антонов дураком не был, он, видимо, сразу понял, что как мужчина Лену совершенно не интересует. Ей даже не надо было ничего ему говорить. Она приходила в гости к Антоновым с двумя своими мужьями: сначала с Юрой, потом с Димой, статными черноволосыми и черноглазыми красавцами. Светлый шатен Антонов на их знойном фоне выглядел выгоревшим журнальным постером, долгое время провисевшим на стене под солнечными лучами.

Лена не знала, замечала ли Инна взгляды, которые бросал на нее Антонов. Может быть, и замечала, но не говорила об этом. Сдержанная Инка вообще никогда не выворачивалась перед Леной наизнанку. Они дружили много лет, но почему-то никогда не обсуждали своих молодых людей. Инна поставила Лену перед фактом, когда вдруг собралась замуж. Лена тоже никогда не делилась с Инной своими взаимоотношениями с мужчинами. Казалось бы, что подругам еще обсуждать, если не своих возлюбленных! Но у Лены с Инной почему-то и без этого всегда было о чем поговорить. Или помолчать, что иногда не менее важно.

Лена оглядела Антонова, которого не видела несколько лет, и вынуждена была признаться себе, что годы пошли ему на пользу. Очень худосочный в юности, Женька раздался в плечах и заматерел. Голубоватые глаза несколько запали и потемнели, щеки прорезали две глубокие морщины, тянущиеся от крыльев носа к уголкам губ. С выгоревшими светлыми волосами, в вылинявшем джинсовом костюме и клетчатой рубашке он живо напомнил ей лихого ковбоя из крутого американского боевика. Лена улыбнулась новому Женьке и спросила:

– Ну и чего молчишь, Антонов?

– Я не просто молчу… – отозвался он. – Я соображаю, как половчей пригласить тебя… раз уж ты опять совершенно свободна… Ты ведь совершенно свободна?

– Совершенно, – согласилась Лена. – Только никуда с тобой не пойду, и ты знаешь, почему.

– Из-за Инны?

– Ну-у-у… и из-за Инны тоже.

– Так я же вас обеих хочу пригласить?

– То есть? – Лена в недоумении выгнула брови.

– На следующей неделе, как раз в субботу… ты, конечно, забыла… но у нас с Инкой очередная годовщина свадьбы.

– Точно… – охнула Лена.

– Так вот! Я как раз собирался вывезти ее на выходные в какой-нибудь дом отдыха под Питером. Скорее всего, в «Северную жемчужину», на Финском заливе. Говорят, что на два дня путевки не очень дорогие. А раз уж ты попалась… В общем, тебе как свидетельнице – самое место на нашем празднике!

– Жень! Может быть, вам лучше в такой день побыть вдвоем? – хваталась за соломинку Лена.

– Да ты что! Мы и так каждый день вместе! Инна будет очень рада тебя видеть!

– Инна-то, возможно, и будет…

– А ты разве не хочешь с ней встретиться? – хмыкнул Антонов и посмотрел на нее укоризненно.

– Я… Я, конечно, тоже была бы рада, но…

И Лена испытующе посмотрела прямо в глаза Евгению. Она видела, что нравится ему и сейчас. Она не хотела бы, чтобы он так же восхищенно смотрел на нее при Инне.

– Ничего не бойся, Лена, – спокойно сказал Антонов и даже как-то притушил свой взгляд. – Кроме того, ты можешь взять с собой какого-нибудь своего… приятеля… ну… если он уже образовался. Или… если хочешь, я могу прихватить друга.

– Н-не знаю… – покачала она головой. – Надо подумать… Прикинуть…

– Ну, ты прикинь… до воскресенья. Вечером я тебе позвоню, чтобы узнать, что надумала. Только уговор – Инне ни слова! Ты будешь для нее… подарком! Сюрпризом к годовщине свадьбы! Идет?

– Я еще подумаю, хорошо? – все еще сомневалась Лена.

– Конечно! – Евгений улыбнулся, невесомо коснулся теплой ладонью ее руки и стал пробираться к выходу.

Лене надо было выходить на следующей остановке. Она ее чуть не проехала, поскольку, как и обещала Антонову, уже изо всех сил размышляла над его предложением. С одной стороны, они действительно давно не виделись с Инкой, и встреча, безусловно, будет радостна для обеих. С другой стороны… Женька… Как он опять смотрел на нее! Как на чудо… Впрочем…

– Пропустите! Да дайте же выйти, наконец! – крикнула Лена и с трудом вырвалась из вагона сквозь строй уже входящих в него пассажиров.

– Вот ведь сидят до последнего! – возмутилась женщина с высокой прической, чью сумку Лена зацепила и чуть не утащила вслед за собой.

– А им хоть кол на голове теши! – согласился с женщиной мужчина в тяжелых очках, который запутался в ремешках сцепившихся друг с другом сумок.

На эскалаторе, который вывозил Лену из подземелья метро, она отдышалась от борьбы со сцепившимися сумками и опять вернулась к своим думам.

А собственно, почему бы ей не поехать с Антоновыми в дом отдыха? Что ей еще делать? В эти выходные она прочтет «Поезд в никуда», а чем заниматься в следующие? Вряд ли Тамара Ушакова поспеет к ним со своим новым романом! Да и вообще! Сколько можно сидеть в четырех стенах? И Инка! Она, конечно же, будет рада Лене! А что касается Антонова, то… Вряд ли он будет демонстрировать свои чувства при жене. Держался же он как-то все их прошлые встречи… И потом… возможно, Лена для него… ну… как мечта, которая никогда не осуществится. Кто из людей не мечтал о романе с какой-нибудь знаменитостью или, на худой конец, с красавцами или красавицами из параллельных классов, соседних подъездов и… тому подобное.

Выйдя из метро, Лена поежилась. После толкотни сотен разгоряченных тел в вагоне и на эскалаторе на улице показалось излишне свежо. Она зябко повела плечами, подняла воротник своей легкой куртки и чуть не расхохоталась вслух. А что, если ей пригласить с собой в дом отдыха этого Альфонса… то есть Альберта? Альберт и Женька! Потрясающая парочка! Один – роковой инфернальный брюнет, второй – белобрысый линялый ковбой! Нет! Альберт не согласится. Он наверняка проводит свои уик-энды в пятизвездочных отелях. Что ему какой-то дом отдыха, да еще и с Антоновыми в придачу!

Зайдя в кондитерскую возле дома, Лена купила себе сухой шоколадный торт, чтобы заедать им «Поезд в никуда», но дома так и не достала из сумки ни его, ни детектив. Она подошла к шкафу, открыла его и задумалась: что же взять с собой в дом отдыха? Стоп! А разве она уже решилась ехать? Ну… не решилась еще, но… будто бы решилась… Помечтать-то можно! Итак! Для торжественного ужина, который Антоновы непременно устроят по поводу годовщины свадьбы, подойдет вот это полупрозрачное темно-зеленое платье из шифона, которое в будничной жизни ей совершенно некуда надевать. Правда, сейчас уже осень, а у платья по-летнему тоненькие бретельки… Но голые плечи можно прикрыть золотистым палантином из органзы! А если в зале будет жарко и… публика приличная, то палантин можно спустить с плеч, чтобы он красиво драпировался на спине, непринужденно спускаясь с локтей.

Лена сбросила на пол куртку и джемперок, стащила джинсы и нарядилась в зеленый шифон. Ей очень идет этот цвет! Глаза и впрямь делаются как у лесной колдуньи. А уж с распущенными волосами…

Шпильки с легким звоном упали на разбросанную под ногами одежду, а по плечам рассыпались тяжелые русые волосы. Лена решила, что в свои тридцать пять она все еще хороша. Да-а-а-а… ей уже тридцать пять… А вспомнить, кроме двух неудачных браков, в общем-то, и нечего. Но не стоит сосредотачиваться на грустном!

Вот эти золотистые босоножки здорово подойдут к палантину из органзы! А к палантину – Лена тихонько хихикнула в кулачок, будто кто-то мог ее слышать, – хорошим дополнением будет брюнетистый Альфонс! В смокинге! Ха! Она ведь даже не знает, как выглядит смокинг! Ну… Альфонс и без смокинга хорош! Лена вспомнила полоску загорелой кожи, которая была видна из глубоко расстегнутой рубашки Берта, и опять поежилась. Да… этот человек, наверно, и без одежды прекрасен… Впрочем, он не про ее честь! Пожалуй, надо согласиться с тем, что предлагал Женька. Пусть он подберет ей какого-нибудь кавалера разового использования из своих знакомых.

Лена запахнула на груди золотой палантин и задумалась. Если Женька кого-нибудь ей подберет, то ведь придется с ним… А вдруг он ей не понравится, что тогда? Не станет же мужичок под сороковник только томно вздыхать и держать ее за ручку! Не для того он поедет в дом отдыха! И как же быть?

Лена отбросила палантин и посмотрела на себя в зеркало. Конечно же, этот кавалер непременно полезет ей в это зеленое декольте. Она спустила с плеч лямочки и расстегнула молнию на спине. Платье легко соскользнуло вниз. Нет! Никаких кавалеров разового использования! Если уж кто-то и дотронется до ее тела в следующие выходные, то только красавец Берт. Надо непременно уговорить его поехать с ними. Пусть разнообразит свои скитания по пятизвездочным отелям заурядным домом отдыха. Потом будет о чем вспоминать и рассказывать своим гламурным знакомым. Лена, пожалуй, сама готова побыть для него дамой разового использования. А что? Она тоже потом будет вспоминать об этом всю жизнь.

Точно! Решено! Она проведет ночь с принцем из сказки! А для того чтобы это произошло, она непременно явится к нему завтра на свидание и обо всем с ним договорится. В 20.00!! Только бы он не передумал приходить к метро!

После подобных размышлений «Поезд в никуда» почему-то не читался даже и под шоколадный торт. Лена никак не могла запомнить пассажиров вагона книжного поезда дальнего следования. Все-таки у Ушаковой всегда излишне много персонажей! И все какие-то невыразительные. Кого ни убей – никого не жалко! Вот если бы среди них был такой красавец, как Берт… И еще один, чтобы… как Женька Антонов… Берт будто бы злодей, а Женька – герой, который в последний момент спасает героиню от гибели… Или нет! Пусть Женька – будто бы крутой мафиози, ловко маскирующийся под добропорядочного отца семейства, а сам – и вообще не отец, и жена – не жена, а заложница… и дети тоже заложники… А Берт – он будто бы мафиозного Антонова вычислил и… обезвредил, получив ранение в плечо. А потом оказалось, что он никакой и не Берт, а обыкновенный Владимир…

Это было последним, о чем подумалось тридцатипятилетней женщине, которая три года прожила без мужчины, спасаясь от сосущей тоски детективными романами модной писательницы. Потом в ее засыпающем мозгу красавец Берт каким-то образом слился с ковбойским Женькой, и получился один нормальный мужчина, не слишком красивый, но и не урод… в общем, в самый раз… Вылупившись из Женьки с Бертом, этот нормальный мужик моментально полез Лене в декольте зеленого шифонового платья, что ее, признаться, совершенно не расстроило.

Субботним утром «Поезд в никуда» так у Лены и не пошел. Читая страницу за страницей, она постоянно ловила себя на том, что очень невнимательна к сложным взаимоотношениям героев, поскольку параллельно размышляет о Берте. Интересно, собирается ли он сегодня прийти к ней на свидание? Скорее всего, он и думать о ней забыл. Ну задело мужичка, что женщина сразу не бросилась ему на шею, так сколько их еще успеет броситься до восьми-то часов вечера!

В конце концов Лена отбросила книгу, признав ее совершенно бездарной, и полностью сосредоточилась на Берте. И чего она вчера изображала из себя неизвестно что? Могла бы и подыграть, мол, ох, ах, как я рада нашему случайному знакомству! Конечно, Альберт не мог знать, что у нее уже давно выработалось стойкое отвращение к красивым мужчинам. Оба ее мужа были очень даже ничего себе мужичками, что, собственно, и сгубило их семейную жизнь с Леной. Юра начал изменять жене на третий год супружества с еще одной ее школьной подругой – Оксанкой Ковязиной. Пойманный с поличным, то есть с обнаженной Оксанкой на коленях, он потом долго валялся у Лены в ногах и вымаливал прощение, но так ничего и не вымолил. Второй муж, Дима, похоже, изменял ей с самого момента знакомства. Во всяком случае, однажды открылось такое количество его связей и даже внебрачных детей, что на его отвратительном фоне первый муж Юра вместе с Оксанкой Ковязиной очень выгодно смотрелись непорочными ангелами, у которых совершенно случайно, в результате каких-то трагических обстоятельств полностью пропала одежда вместе с белоснежными крыльями.

Три года Лена не смотрела не только на красивых мужчин, но и на всяких других тоже, включая соседей, сослуживцев и героев телесериалов. Скорее всего, она так и не вспомнила бы о Берте, если бы не подоспело Женькино предложение. Вспоминая антоновские глубоко запавшие глаза, она почему-то вдруг до смерти захотела мужских объятий. Все-таки физиология – есть физиология! Тело своего требует, особенно такое, как у Лены: еще довольно молодое и очень прилично отдохнувшее за три-то года. А раз уж она решилась на следующий уик-энд пуститься во все тяжкие, то пусть с ней рядом будет красавец Берт!

Когда электронные часы выдали 18.30, Лена засуетилась. Платье из шифона – это на торжественный банкет, а что надеть на свидание? Конечно, придется натягивать брюки, потому что уже холодно, а ни пальто, ни плаща у нее нет. Одни куртки. Может быть, тогда надеть не брюки, а джинсы? А что? У нее есть новые, черные, которые так утягивают фигуру, что Лена в них кажется молоденькой гибкой девушкой. Точно! Она наденет эти джинсы, а сверху ту блузочку… с бело-оранжевыми разводами. На рукавах у нее болтаются черные «рваные лохмотья», а застегивается она на молнию, которая позволяет в один миг – стоит только незаметно потянуть за язычок – продемонстрировать красивую грудь первого номера любой степени обнаженности. Конечно, эту красоту придется прикрыть сверху курткой, но не надолго. Не будет же Берт выгуливать Лену, как малолетку, по питерским улицам. Наверняка куда-нибудь пригласит.

В 19.45 Лена уже пряталась за ларьком, где вчера купила новый бездарный роман Тамары Ушаковой. С этой позиции сквозь высокие стеклянные двери хорошо просматривались ступени станции метрополитена, на которых они должны были встретиться с Бертом. Он пришел через десять минут, то есть в 19.55. За это время Лена успела скрутить в мерзостную трубочку один из «лохмотьев» блузки, постоянно вылезающий из рукава куртки. В 20.00 выходить к нему навстречу было еще неприлично. Надо, чтобы он подождал, хотя… если перестараться в бдении за ларьком, то он может и уйти. И не один. Вон как на него глазеет вульгарная девчонка в дикой мини-юбке… или… макси-куртке, которую носит без юбки вообще… Того и гляди подойдет клянчить жетон на метро, а потом и…

Лена собиралась выждать минут десять, но голоногая девчонка так недвусмысленно стреляла глазками в сторону Берта, что ей пришлось выйти из убежища досрочно. Пусть дуреха наконец увидит, что этот мужчина уже занят.

– Как хорошо, что вы пришли! – обрадовался Лене Альберт.

Ей показалось, что обрадовался непритворно. Она бросила победный взгляд на девицу без юбки и сказала:

– Сознайтесь, что вы и не сомневались в том, что я приду.

– Вообще-то немного сомневался. Очень уж вы презрительно кривились. Кстати, как вас зовут?

– Лена.

– Замечательно! Я очень рад, что у вас, в отличие от меня, такое простое милое имя. Пойдемте!

– Куда? – почему-то испугалась она.

– Для начала – в машину, а потом – куда захотите.

Берт показал рукой на шикарный серебристый автомобиль. Лене очень захотелось опять презрительно скривиться. Конечно, какая же еще у такого мужчины может быть тачка! Разумеется, самая лучшая! Лена совершенно не разбиралась в марках, но видела, что все машины, стоящие рядом с Альбертовой, и в покрышки ей не годятся.

Она плюхнулась на переднее сиденье, обтянутое очень мягким, слегка ворсистым темно-синим материалом, и уставилась в лобовое стекло. До чего же неловко она себя чувствует. Вот ведь не жилось спокойно… Приключений захотелось…

Берт сел рядом на водительское место, положил руки на руль и спросил:

– Ну, Лена! Где бы вы хотели провести сегодняшний вечер?

Она замерла, напряженно прямя спину. Не говорить же, что она совершенно не представляет, где можно провести вечером время, поскольку обычно коротает его дома за детективом. Кроме кафе под диким названием «Забегай!», где они с сослуживцами перекусывают в обеденный перерыв, она не знает больше никаких точек общепита. Впрочем, Альберту вряд ли подойдет общепит. Не отрывая остановившихся глаз от лобового стекла, Лена сказала:

– На ваше усмотрение.

– Ладно, – согласился красавец-мужчина и так рванул машину, что Лену припечатало к сиденью. – Я отвезу вас в один ресторан. Там очень хорошая кухня. Да и интерьер… любопытный.

До ресторана они ехали молча. Лена мучительно раздумывала, что бы такого спросить, но все, приходящее на ум, казалось банальным. Она искоса посмотрела на Альберта. Он вел машину, улыбаясь, как показалось Лене, чересчур снисходительно. У нее сразу испортилось настроение. Интересно, о чем он думает? Наверняка считает ее легкой добычей. Вот сейчас привезет в ресторан с отдельными кабинетами, изнасилует под писк устриц во льду и выбросит на проезжую дорогу в каком-нибудь безликом спальном районе. Шиш! Она не поддастся! Если надо, то будет драться за свою честь до последнего! Хотя… может, и не стоит так уж беспокоиться о своей чести…

– Вы, Леночка, зря хмуритесь, – нарушил молчание Берт. – Я ничего ужасного против вас не замышляю. Честное слово!

– Чем докажете? – выпалила Лена и покраснела от того, что он точно угадал ее мысли.

– Доказать мне нечем. Просто поверьте. Тем более что выбора у вас уже нет. Мы приехали.

Не успел он это сказать, как дверь машины открыл швейцар в ливрее с золотыми позументами, как из костюмного исторического фильма. Он картинно улыбнулся и произнес густым шаляпинским басом:

– Добрый вечер, Альберт Сергеевич! – и подал Лене руку.

Она вышла из машины, тут же за что-то запнулась и непременно упала бы носом в асфальт, но была вовремя подхвачена сильными руками швейцара.

– Осторожнее, госпожа… – и он с вопросительным лицом повернулся к Берту.

– Елена, – подсказал тот.

– Пожалуйте сюда, Елена, – и швейцар под локоток провел ее на площадку перед рестораном.

Берт бросил ему ключи от машины и, как эстафету, принял Ленин локоть. Она рассматривала золотые буквы на довольно скромной черной вывеске. Ресторан с большой претензией назывался «Императорским». Его холл сразу напомнил Лене интерьеры Мариинского театра оперы и балета: слепящее золото, белая лепнина, зеркала, колонны, огромные многоярусные люстры с многочисленными прозрачными висюльками, бархатные винно-красные шторы. Зал тоже напоминал театральный, но без сцены и оркестровой ямы. На месте кресел партера стояли круглые столики, застеленные двумя скатертями: длинными, до пола, красными, под цвет штор, красиво драпирующимися, а сверху – квадратными, снежно-белыми. Столики были расставлены вокруг какого-то сооружения, тоже задрапированного красной тканью. Имелся в зале и свой бельэтаж и даже ярусы с ложами, как в театре. В каждой ложе за столиками уже сидели люди. Некоторые ложи были задернуты шторами, затканными золотыми узорами.

«Вот и отдельные кабинеты!» – подумала Лена и поискала глазами Царскую ложу. В ресторане под названием «Императорский» она непременно должна быть. И ложа была. Только над ней не висел двуглавый орел и корона. Интересно, какой же «император» в этой ложе обычно ужинает? И когда? Почему-то сейчас она была пустой.

Пока Альберт вел ее по залу, Лена рассмотрела посетителей ресторана, и ей сделалось неловко от своего вида. За столиками сидели декольтированные женщины в сверкающих драгоценностях. Возможно, украшения на их шеях и в ушах были всего лишь стразами, но блестели они под стать позолоте и зеркалам интерьера. Лена опять покосилась на Альберта. На нем был надет черный костюм, который, вполне возможно, смокингом и являлся. Она судорожно запихала «лохмотья» своей блузки в рукава. Они тут же стали толстыми, будто у ватника. Пришлось опять выпустить черные шелковые лоскутки наружу, а руки для их маскировки скрестить на груди. И почему Берт вчера не предупредил ее, как надо одеться? Хотя… даже ее лучшее шифоновое платье выглядело бы здесь жалкой тряпкой. Вот ведь живут же люди! Буржуины недорезанные!

Лена с ужасом остановилась в дверях, когда поняла, что Альберт привел ее в ту самую Царскую ложу. Неужели он специально решил выставить ее в глупой блузочке с бело-оранжевыми разводами на обозрение всему этому «зрительному залу»? И сколько же у этого Берта деньжищ, что он может запросто снять такую ложу?

Ноги Лену уже почти не держали, поэтому решиться на побег из ресторана она не могла. Она как подкошенная упала на мягкий стул, которым официант во фраке прижал ее к овальному столику. «А обслуживание-то, похоже, хреновое! – злорадно подумала Лена, пытаясь отлепиться от стола, к которому ее припечатали. – Этому гарсону во фраке осталось повязать мне салфетку прямо под самый нос, как это сделал Винни-Пух Пятачку в известном мультфильме!» Но «гарсон во фраке» вместо этого положил перед ней меню и карту вин. Она тут же передала кожаные папочки Берту, который уже сидел напротив, и сиплым голосом сказала ту же фразу:

– На ваше усмотрение.

Он опять снисходительно улыбнулся и углубился в меню. Лена огляделась вокруг. Царская ложа представляла собой небольшую комнату, оббитую красным бархатом, как шкатулка. В ней, кроме столика, в довольно глубокой нише находился низкий мягкий диван с многочисленными подушками. У стен стояли несколько напольных ваз с румяными ангелочками на пузатых боках. Бортик ложи был довольно высок, а потому посетители ресторана, расположившиеся внизу, вряд ли видели, как одета Лена. Она несколько успокоилась и еще раз бросила взгляд в зал. Почти перед глазами маячило непонятное сооружение, задрапированное все тем же винно-красным бархатом.

– Берт, скажите, что это? – спросила она.

– Это, как сейчас говорят, фишка ресторана, – отозвался он и бросил взгляд на часы. – Минут через десять вы все увидите. Это целое представление!

Перед обещанным представлением Лена с Бертом выпили за знакомство какого-то терпкого душистого вина, закусили легким салатом из многочисленных овощей и трав, перебросились дежурными фразами о прошедшем лете, о теплой осени без дождей и слякоти, а также об отделке интерьера ресторана. Берт как раз предложил Лене сигарету, когда погас свет. Зато тут же осветилось сооружение посреди зала. Оно казалось огромным фонарем, накрытым гигантской алой шалью. Сверху зала, возможно, из укрепленных под потолком динамиков, полилась музыка. Что-то классическое. Лена прислушалась и узнала «Шехерезаду» Римского-Корсакова. Берт поднес к ее сигарете зажигалку. Она прикурила, а бархат на огромном фонаре дрогнул и пополз вниз. Под ним оказался огромный круглый аквариум или бассейн, феерически подсвеченный постоянно меняющими цвет маленькими лампочками. В прозрачной воде плавали какие-то мелкие рыбешки и приличные по размерам зонтичные медузы.

Лена как раз успела подумать, что ресторанная фишка – так себе, ничего особенного, когда вдруг откуда-то снизу в аквариум вплыла… русалка… Да-да! Сверху, из Царской ложи, она казалась настоящей: с длинными голубоватыми волосами, маленькой обнаженной грудью и серебристым хвостом. Лена ахнула, а вслед за первой в круглый бассейн вплыли еще две хвостатые девушки, отличающиеся только цветом волос. Под звуки «Шехерезады» они устроили настоящее водное шоу, перед которым бледнели лучшие номера спортсменок-синхронисток.

– Да как же они дышат-то? – изумилась Лена.

Берт рассмеялся:

– Зачем же им дышать, Леночка! Они же русалки! У них же эти… как их… жабры!

– Нет, правда! Аквариум ведь полностью заполнен водой! – не унималась Лена. – А они уже… минут двадцать плавают!

– Есть там под куполом воздух. Честное слово! Я узнавал, потому что меня тоже поражало, как долго девушки держатся. Они специально тренированы. Обратите внимание, что они проплывают под куполом почти всегда лицом вверх, и именно в этот момент дышат.

Лена понаблюдала за русалками и поняла, что Альберт прав. Ей даже показалось, что она заметила, как жадно девушки ловили ртом воздух. Ей стало жалко их, и она отвернулась. Она отпила еще вина из своего бокала и спросила:

– Скажите, Берт, чем вы занимаетесь… в свободное от посещения ресторанов время?

– То есть, проще говоря, где я работаю, да? – улыбнулся он, и Лена еще раз отметила, как же он красив. Берт откинулся на спинку стула и ответил: – В… одном журнале.

– То есть вы журналист?

– Не совсем. Я заместитель главного редактора.

Лена, у которой уже слегка зашумело в голове, скривила губы подковкой, что должно было означать восхищение, и задала следующий вопрос:

– А что за журнал?

– Мужской, – ответил он. – Вам не понравится.

– Неужели порнографический?

– Нет. Просто мужской. Мы публикуем материалы о спорте, охоте, автомобильных гонках и прочем… Но фотографии обнаженных моделей там тоже имеются. Мужчинам нравится смотреть на красивые женские тела.

– Вам тоже? – зачем-то спросила Лена.

– Я такой же мужчина, как и все остальные, – ответил Альберт и сделал официанту какой-то знак.

Лена вздрогнула, потому что ей вдруг показалось, что он сейчас же попросит официанта раздеть ее, чтобы оглядеть наконец до сих пор еще запакованное в джинсы с блузкой тело. Берт опять рассмеялся.

– Я всего лишь попросил принести горячее, – сказал он. – Не бойтесь меня, Лена. Я не сделаю ничего такого, чего вам самой не захочется.

Она вздохнула и подумала, что сама не знает, чего ей хочется. Ясно, что богатенький Буратино-Берт ни за что не поедет с ней в жалкий дом отдыха, а потому совершенно неизвестно, как строить разговор с ним дальше. Пожалуй, есть смысл задать самый прямой вопрос. Она посмотрела в его серые глаза и спросила:

– Скажите, Берт, какие у вас планы относительно меня?

Он опустил глаза, покрутил в пальцах зажигалку и вместо ответа тоже задал вопрос:

– На ваш прямой вопрос вы хотите такой же прямо ответ?

– Конечно.

– Ну… тогда так… – Он отбросил от себя зажигалку. – В общем, я, конечно же, хочу провести с вами ночь в одной постели, а потом… полюбить, если получится…

– Неужели вам не хватает женщин… – Лена показала рукой в зал, – … вашего круга? Почему вы выбрали меня?

– Как вы правильно догадались, мне всего хватает. И женщин у меня было… достаточно… из разных кругов… В общем, не в кругах дело. Мне скоро сорок. Чего только в жизни не было, а вот любви… Похоже, она обошла меня стороной… А вы… вы мне просто понравились… и все…

– Знаете, Берт, последнее время мне кажется, что любви вообще нет, – задумчиво произнесла Лена. – Так… басни одни, которыми кормят соловьев и наложниц…

– Надо сказать, что я тоже так считал, пока один мой очень хороший приятель не женился на любимой женщине. Я завидую ему, Лена. Я хочу семью. Пора…

– А я уже два раза была замужем и больше не хочу, – резко сказала Лена и принялась за красиво сервированное мясо, которое поставил перед ней официант.

– А я вас замуж пока и не зову, – не менее резко ответил Берт. – Я всего лишь предлагаю провести со мной одну ночь. Вдруг понравится?

– Простите, но чего уж такого особенного вы можете предложить мне… ну… в общем, ночью?

– Если так ставить вопрос, то, скорее всего, ничего, – усмехнулся красивый мужчина. – Все будет… типично…

– Собственно, на типичный вариант я и рассчитывала, – ответила она, с удовольствием жуя сочное мясо.

Берт отбросил вилку, как недавно зажигалку, и в очередной раз скривился в усмешке:

– То есть вы тоже запланировали одну ночь?

– Да, но не сегодня, – ответила Лена, подцепляя с тарелки еще один аппетитный кусочек.

– То есть?

– То есть я хотела вас пригласить с собой на годовщину свадьбы моей подруги. Этот праздник они с супругом собираются отмечать два дня в доме отдыха под Питером. Вот на ночь со следующей субботы на воскресенье я, собственно, и собиралась вас… как говорится… снять.

– А сегодня, значит, никак?

Лена покачала головой, запивая мясо вином.

– А вот это напрасно, – совершенно серьезно сказал Берт.

– Почему? – удивилась Лена.

– А вдруг у нас с вами полная сексуальная несовместимость! Тогда ваши следующие выходные будут безнадежно испорчены!

– И что вы предлагаете?

– Предлагаю все-таки протестировать меня сегодня.

– А если…

– А если не подойду, то для поездки на годовщину свадьбы подруги лично сниму вам красивого мальчика по вызову из самого престижного клуба. Клянусь, останетесь довольны! Там работают только профессионалы и мастера своего дела.

Лена усмехнулась. Такого в ее жизни не было. Она никогда еще не вела деловые переговоры перед тем, как лечь в постель. Она отдавалась только тем, кого любила. Этого глянцевого Берта она, конечно же, не сможет полюбить никогда. Она, конечно, рассчитывала на секс с ним и даже хотела его, но сможет ли получить хоть какое-то удовольствие теперь, после того, что они друг другу наговорили?

Но попробовать-то можно… Нужно относиться к этому действу не как к акту любви, а как к мероприятию, полезному для здоровья, как к средству для релаксации накопившегося за время полового воздержания напряжения.

– Хорошо, – Лена отставила в сторону свой бокал. – Поехали пробовать. Или вы планировали здесь? – И она указала рукой на низенький диванчик в нише Царской ложи.

– Как скажете, – ответил Берт, и она увидела, что его лицо покрыл нервный румянец.

Румянец Лене понравился. Значит, мужчина не будет равнодушен. Это уже кое-что. Она посмотрела в сторону диванчика и сказала:

– Здесь, пожалуй, не хочу. Мне нужен душ и… все такое…

Берт положил в кожаную папочку для расчета несколько банкнот, встал из-за стола и взялся за спинку Лениного стула.

Жил Альберт (или, возможно, снимал квартиру) в таком же навороченном, как ресторан «Императорский», шестнадцатиэтажном доме с подземным паркингом и вооруженной до зубов охраной в каждом углу. Квартира была, если можно так выразиться, однокомнатной. Она представляла собой огромное помещение, являющееся одновременно и холлом, и кухней, и гостиной, и спальней. Зоны различного назначения отделялись друг от друга мебельными секциями, металлизированными стеллажами и диванами. В больших помещениях Лена всегда чувствовала себя неуютно, а потому жилище Берта ей сразу резко не понравилось.

– Живете, как в западном фильме, – фыркнула она, брезгливо осматривая обстановку. – Все на виду. Прямо негде скрыться от постороннего глаза.

– Я живу один, а потому мне не нужно скрываться от чьих бы то ни было глаз, – ответил он, помогая Лене снять куртку.

– И все равно неудобно! – упрямилась она. – С кухни же будет тянуть борщом на всю квартиру!

– Я не варю борщи.

– А если придется?

– Не придется!

– А вдруг мне завтра утром… захочется сварить вам борщ!

– Тогда я потерплю… – ответил Берт и притянул ее к себе. Он посмотрел ей в глаза и интимным голосом спросил: – Ну что… приступим к тому, ради чего мы, собственно, сегодня и встретились? – И, не дожидаясь ответа, осторожно поцеловал ее в губы.

Лена решила, что ломать комедию с борщом уже хватит, и обвила руками его шею. Следующий поцелуй был гораздо дольше предыдущего. Пальцы Берта взялись за язычок молнии на блузке, но Лена отстранилась и сказала:

– Вы же обещали мне душ…

– Да-да, я помню, – кивнул он. – Вам еще требовалось нечто под общим названием «и все такое».

– А у вас и это есть? – рассмеялась Лена.

– Найдется, – улыбнулся Берт.

Он убрал руки с Лениной талии и прошел в глубь квартиры. Вернулся к ней с толстым махровым полотенцем.

– Хорошо, что у вас хотя бы ванная комната имеет двери, – сказала Лена.

– Сейчас было бы лучше, если бы она их не имела, – не согласился с ней Берт. – Я охотно понаблюдал бы за вами…

Лена, смутившись, буркнула:

– Обойдетесь, – скрылась за дверью ванной комнаты и даже закрылась на защелку.

Ванная была выложена темно-зеленым кафелем и сверкала никелированной отделкой. В одну из стен было вставлено большое зеркало в форме неправильного овала. Лена еще раз оглядела отражение своей жалкой блузки и детских джинсиков. Да-а-а… совсем другие женщины отражались раньше в этом зеркале. В шелках и бриллиантах… Она сморщила нос от презрения к собственной персоне, быстро разделась и встала под горячие струи. Вода окутала ее мягким прозрачным коконом. Та-а-к… что тут у Берта есть на полочке… Ага… гель для душа… мужской… а это женский… Еще бы! Женщин перед употреблением надо мыть… А гель хорошо пахнет… Свежестью…

Выбравшись из ванной на прорезиненный коврик, Лена развернула предложенное Альбетром полотенце, и из него выскользнуло на пол что-то бежевое, невесомо-воздушное с кружевным кантом. Она подняла вещицу за кружево. Вещица оказалась почти прозрачным шелковым пеньюаром с тонкой кружевной отделкой по вороту и широкими рукавами.

Ну вот еще! Она ни за что не станет надевать чужие тряпки, даже и такие шикарные… Конечно, не станет… но… очень хочется… Лена поднесла к носу бежевый шелк. Он пах новым бельем. Неужели Берт купил это для нее?! Нет, скорее всего, для дежурной женщины… Что ж! Она такая и есть…

Лена вытерлась мягким полотенцем, набросила на себя невесомый пеньюар и посмотрелась в зеркало. Она выглядела в нем очень эротично: видна вся и, одновременно, слегка прикрыта. Если бы она была мужчиной, то… Впрочем, сейчас на мужчине действие пеньюара и будет проверено! Лена расчесала чуть влажные волосы и вышла из ванной, практически Афродитой, рожденной из пены геля для душа.

Берт сидел на диване спиной к ванной комнате. Лена отметила, что рубашки на нем не было. Молодец. Зря времени не терял. Она обошла диван и встала перед красавцем-мужчиной в прозрачном пеньюаре. Он ничего не сказал, но глаза его так расширились, что она поняла: тонкий шелк на женском теле действует безотказно. Волосы Берта тоже были слегка влажны, собственные бедра он всего лишь небрежно обернул полотенцем. Наверняка в его жилище есть еще одна ванная комната.

Лена подумала, что неплохо бы выключить свет. Развел тут иллюминацию, как на Новый год. Она выразительно посмотрела на сияющую люстру. Берт ее понял, но сказал:

– Нет уж! Ни за что не выключу! Я хочу видеть тебя…

– Мы уже на «ты»? – прошептала Лена, хотя намеревалась сказать это громко и с сарказмом в голосе.

Он что-то ответил ей, но она думала уже только о том, куда же делся сарказм? Куда испарился? Оказалось, что она тоже хочет, чтобы он видел ее всю, и даже поспешила распустить поясок пеньюара, и даже сделала нетерпеливое движение плечами, чтобы тонкая ткань побыстрей спустилась к ногам.

А потом он целовал ее тело так долго, что это стало казаться ей почти пыткой.

– Я больше не могу, – еле выговорила Лена, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная безжалостной волной на берег.

– Можешь, – шепнул ей в ухо Берт и опять заскользил по ее распростертому перед ним телу губами, такими же безжалостными, как волна по отношению к выброшенной рыбе.

И действительно оказалось, что она могла терпеть эту сладостную пытку и дальше, и еще дальше, до тех самых пор, пока они вместе с Бертом едва не разлетелись в мелкие дребезги от одновременно накатившего на них чувственного восторга. Если бы они с ним были давно знакомы, Лена дала бы этому восторгу название – любовь. Поскольку в его объятиях она лежала первый раз, то приходилось признать чувство, пронзившее все ее существо огненной стрелой, – банальным оргазмом.

Не без труда отдышавшись, она спросила:

– Ну что? Поедешь со мной в дом отдыха?

– Разве мы уже на «ты»? – рассмеялся Берт.

– А то! – отозвалась она, облизывая пересохшие губы. – Признаю тебя годным к исполнению обязанностей интимного свойства на ближайшие выходные!

– И только-то?

– Ну так… мы проведем там повторные испытания… и посмотрим… как и что…

– Нет уж, милочка… Вот сейчас мы выпьем чайку, а после сразу же испытания повторим! Никогда не стоит откладывать на следующие выходные то, что… ну… дальше ты знаешь…

– Ладно, согласна. Только дом отдыха… он, понимаешь ли, простой…

– В смысле?

– Ну… для обыкновенных российских граждан, а не для редакторов пошлых мужских журналов. В общем, без швейцаров и русалок с медузами.

– Ну-у-у… без русалок, конечно, мне будет нелегко с непривычки… сама понимаешь, но ради тебя я постараюсь без них как-нибудь обойтись.

* * *

Проснувшись в субботу утром, Инна Антонова сладко потянулась в постели и призналась себе, что ее жизнь, в общем и целом, удалась. У нее есть все, что только может пожелать среднестатистическая российская женщина, если, конечно, не брать в расчет жен олигархов и промышленных магнатов. Хотя и у этих, как известно, часто жемчуг бывает мелок.

У Инны все в норме! Во-первых, жемчуг она и на дух не переносит. Ей больше нравится янтарь. Во-вторых, ее муж, Евгений, самый обыкновенный научный сотрудник одного из многочисленных питерских НИИ, а это значит, что у него никогда не болит голова от того, как сохранить и приумножить свои капиталы. Хранить и приумножать нечего, потому что они сразу все тратят. Еще у Инны есть дочь Дашка, которой скоро исполнится шестнадцать лет. За все эти свои почти шестнадцать она не принесла своим родителям никаких огорчений. Ну… разве так только… ерунду какую-нибудь… вроде оставленного в бассейне дорогого джемпера или потерянных ключей от квартиры.

Из школы Инна по настоянию Евгения ушла, и правильно сделала. Теперь она дает уроки только тем, кто действительно хочет изучить язык. А научить она может даже английскому разговорному, поскольку несколько раз, по обмену, съездила вместе с учениками школы, где раньше работала, в Англию. Вот ведь как правильно выбрала в свое время факультет университета. Инна долго колебалась между филологическим и иностранных языков и все-таки склонилась к языкам. Будь она филологом, то на дому могла бы обучать только полных дебилов, которых бедолаги родители просят натаскать хотя бы на хлипкую «троечку». Сейчас, конечно, некоторые русаки жиреют на подготовке к ЕГЭ, но Инну тошнит от этого прозападного тестирования, с помощью которого проверяются весьма поверхностные знания.

И подруга у Инны есть – Ленка Кондрашова. Школьная. Верная. Конечно, они очень давно не виделись, но это ничего не значит. Если надо, то они друг для друга сделают все, что потребуется. Ленке, конечно, здорово не повезло в личной жизни. Оба мужика шлялись налево почем зря. А ведь Кондрашова очень хороша собой. Практически красавица. Лицо, пожалуй, несколько широковато, а так… Инна, конечно, видела, как Евгений при виде Ленки каждый раз делал стойку, но старалась на этом не зацикливаться. Мужчинам трудно не обращать внимания на красивую женщину. Так уж они запрограммированы, и с этим приходится мириться. Кроме того, Ленке всегда нравились брюнеты, а Женькины волосы с каждым годом светлели все больше и больше. Сам Евгений, похоже, тоже понимал, что никогда не станет героем романа Елены Кондрашовой, а потому целых семнадцать лет все оставалось на своих местах: Женька при Инне, а Ленка – то мужняя жена, то абсолютно свободная женщина. Сегодня, между прочим, как раз семнадцатая годовщина семейной жизни Инны с Антоновым, и они по этому поводу едут в дом отдыха на два дня! Без Дашки! Первый раз одни! Здорово он придумал! Женька вообще большой выдумщик и очень легкий человек. Ишь, разоспался! Сопит, как ребенок…

Инна с удовольствием оглядела все еще крепко спящего мужа, выскользнула из постели и пошла на кухню варить кофе. Тут же на запах пришлепала заспанная Дашка.

– Чего не спится? – спросила ее Инна.

– А тебе? – вместе с аппетитным зевком вытолкнула из юного розового рта дочь.

– Не знаю… Волнуюсь, как ты тут останешься без нас…

– Нормально. Не маленькая.

Дашка громко шлепнула о столешницу своей любимой чашкой с тигром и бросила на дно три куска сахара.

– Слишком много ешь сладкого, – дежурно пожурила ее Инна и налила в ее чашку кофе. Остальное вылила из джезвы себе. Она любила несладкий.

– Та-а-ак! Девушки! Пьем, значит, втихаря! – раздался над их склоненными к чашкам головами голос Евгения. – А мне?!!

– Па-а-а… Ты ж не пьешь ко-о-офе… – лениво протянула Дашка.

– Ну и что! Ваше дело предложить! – заявил он и плюхнулся на соседнюю табуретку.

Инна щелкнула выключателем электрочайника и подвинула к мужу коробочку с чайными пакетиками. Хорошо, что Евгений у нее такой неприхотливый. Никогда не требует себе на завтрак картошку с котлетами, как некоторые. Пьет себе спокойно чаек с бутербродами. Все-таки повезло ей с мужем.

Когда Антоновы уже ехали в электричке в дом отдыха, Инна опять подумала, что жизнь ее удалась. Евгений в новом спортивном костюме прекрасно выглядит. Пожалуй, даже лучше, чем в юности. Солидней как-то стал и интересней. А в дорожной сумке у них лежат новые наряды для торжественного ужина. Женьке они купили темно-серый костюм с блеском, а ей, Инне, летящее и шуршащее платье из какого-то необычного материала цвета малины со сливками. Конечно, с этой «малиной» никак не вязались ее любимые украшения из янтаря, а потому пришлось одолжить у Дашки металлизированную бижутерию с эмалью. Ничего. Нормально смотрится. Если не приглядываться, то тянет на самоцветы. А праздновать свою годовщину они будут в ресторане, расположенном недалеко от дома отдыха, где Евгений уже заранее заказал столик.

Инна бросила счастливый взгляд на плывущие за окном электрички уже прилично пожелтевшие деревья, положила голову мужу на плечо и задремала.

– Ну и чего ты все время озираешься? – недовольно спросила у мужа Инна и с хрустом разгрызла маленький маринованный огурчик, который венчал горку салата «Столичный». – Ты заказал шампанское?

– Все будет подано в свое время, – ответил ей Антонов и опять осмотрелся по сторонам.

Инна отложила вилку, поправила все время съезжающее на сторону Дашкино ожерелье под самоцветы и спросила уже с большим подозрением в голосе:

– А ну, Евгений, живо колись, кого ты все время высматриваешь? Можно подумать, что ты, ради ужина в этом ресторане, умыкнул воровской общак, и теперь боишься, что тебя здесь накроют братки!

Антонов виновато улыбнулся, но тут же увидел, как в двери зала ресторана вошла Лена с сопровождающим лицом.

– А вот и «братки»! – радостно воскликнул он и кивнул в сторону дверей.

Инна от неожиданности даже привстала со стула:

– Ленка… – ошеломленно выдохнула она, а потом крикнула чуть ли не на весь ресторанный зал: – Ленка! Какими судьбами?!

Чмокнув подругу в разрумянившуюся щеку, Лена сказала:

– Я, между прочим, не просто Ленка, а сюрприз, заказанный твоим мужем на вашу годовщину! Так-то вот! Поздравляю!!! – И она вручила Инне букет бордовых роз.

– Женька!!! – Инна повернула абсолютно счастливое лицо к мужу. – Это ты придумал Ленку пригласить? – и не дожидаясь ответа, обежала стол и повисла у мужа на шее, уронив под ноги роскошные розы.

Когда обнимание было закончено, Берт протянул Инне букет, который поднял с полу, и сказал:

– По-моему, цветы не пострадали… Разрешите представиться: Альберт.

– И-инна-а… – протянула она, округлив глаза. Таких красивых мужчин она не видела никогда в жизни.

Представившийся Альбертом был похож на героя-любовника классического голливудского фильма. Инна не могла даже помыслить, что по окрестностям Петербурга могли самостоятельно, без съемочной группы, передвигаться подобные красавцы. У нее защемило в груди примерно так, как бывало, когда она читала сентиментальные женские романы. Неужели какая-нибудь обычная женщина, не кинематографическая и не книжная, могла целовать эти красивые губы, запускать пальцы в густые глянцевые волосы? И вообще, откуда взялся этот Альберт? Почему у него в руках розы, подаренные Ленкой? Инна протянула подрагивающие руки к букету и, как сквозь толщу воды, услышала голос Кондрашовой:

– Это мой друг, Инка! Твой Евгений заказал и нам номер в вашей «Северной жемчужине»! Так что мы проведем вместе с вами целых два дня. Ты рада?

Все начали усаживаться за стол. Инна кивнула и, неловко подломив ноги, тоже села на придвинутый мужем стул, но соображала все еще плохо. Ленка сказала, что Альберт ее друг? Откуда у нее такие друзья? Почему все красивые мужчины непременно достаются ей? Конечно, Кондрашова всегда была эффектнее, и именно поэтому Инна никогда не говорила с ней ни о мальчиках, которые нравятся, ни о молодых людях. Она подозревала, что Ленка, только поведя бровью, может увести у нее любого возлюбленного. Может быть, именно из этих соображений она и поспешила с замужеством и объявила подруге о собственной свадьбе всего лишь за день до бракосочетания, когда все уже было куплено: и обручальные кольца, и длинное белое платье, и фата. А когда есть фата и кольца, уже назад дороги нет. Кондрашова, конечно, сразу же понравилась Евгению, как только он ее увидел, но куда же девать кольца? Не отсылать же назад родственников, которые съехались на свадьбу из разных городов необъятного государства! И Антонов смирился. Он женился-таки на Инне, и они прожили семнадцать вполне счастливых лет! У них есть замечательная Дашка! Да-да… Жизнь Инны удалась… У нее есть все, что только может пожелать среднестатистическая российская женщина… У нее только никогда не было такого мужчины, как Альберт… И никогда не будет, если только…

Легкий человек Евгений Антонов, конечно, вел разговор за столом, но Инне не нравился ни его голос, ни взгляд. Рассказывая уморительные анекдоты, которые знал в несметном количестве, он бросал на Альберта неприязненные взгляды. Неужели заметил смятение жены при виде красивого мужчины? Ну… заметил, и что? А ничего… Пусть потерпит. Инна всегда спокойно терпела взгляды, которые он бросал на Кондрашову.

Альберт красиво смеялся над Женькиными байками, но и в его лице Инна видела некоторое беспокойство. А что, если оно появилось от того, что она ему тоже понравилась? Может же такое вдруг случиться? Нравилась-нравилась Ленка, а увидел Инну… и все… Нет… Не может такого быть… На Кондрашовой такой красивый золотой шарф, который она специально постоянно спускает с голых плеч. А что на Инне? Дашкино ожерелье… От стыда, что она надела глупейшее детское украшение, у нее огнем разгорелась шея. Инна поднесла руку к горлу, будто бы ненавязчивым изящным жестом. На самом деле ей хотелось прикрыть аляповатую розовую эмаль дешевенького дочкиного украшения.

Натужно улыбаясь, Инна перевела взгляд на Ленку. Та что-то говорила Альберту на ухо, почти прижимаясь к его щеке губами. Да они же спят вместе!!! Какой кошмар!!! Впрочем, ничего удивительного. С посторонним мужчиной Кондрашова не поехала бы с ночевкой в «Северную жемчужину».

Инна боролась с внезапно подступившей к горлу дурнотой, когда услышала над своим ухом голос мужа:

– Потанцуем? Сегодня все-таки наш день!

Она встала из-за стола и подала Евгению ледяную руку.

– Тебе холодно? – спросил он, обнимая ее за талию посреди ресторанного зала.

Инна отрицательно покачала головой и с пристрастием оглядела мужа. Да, время пошло Женьке на пользу. Он хорошо выглядит, но все равно не идет ни в какое сравнение с Ленкиным любовником. Да-да, надо называть вещи своими именами. Альберт – любовник Кондрашовой, а она, Инна, хочет, чтобы он стал ее мужчиной… Прости, прости, милый Женька… Такое с ней первый раз в жизни…

Глаза Инны наполнились слезами. Евгений понимающе хмыкнул и не без презрения спросил:

– Неужели так зацепил?

– О чем ты? – делано удивилась Инна.

– Об этом… Альберте… – ответил он и сквозь зубы добавил: – Будь он трижды неладен! Но разве я мог знать, что Лена приведет с собой именно этого…

Инна посчитала, что в данной ситуации благоразумнее промолчать, и промолчала, но Евгению это тоже не понравилось. Он слегка отодвинул жену от себя, чтобы видеть ее глаза, и, скривившись в злой усмешке, спросил:

– А тебе не кажется, что карамельные мужики вроде этого Альберта – такое же безобразие, как уродливые женщины?!

– Это ты от зависти, Женя, – ответила Инна и ужаснулась тому, что сказала. Надо было продолжать молчать.

– Инка! – тряхнул ее за плечи муж. – Очнись! Да на этого плейбоя женщины гроздьями вешаются, в подъезде наверняка караулят! Ты ему и на дух не нужна! У него не бывает простоев! Сегодня с ним дура Ленка, завтра – другая идиотка! Тебе ни за что не успеть проскочить в щель между ними!

Инна молча отвернулась от него. Что она могла сказать? Не объяснять же, что она всегда жила в тени Кондрашовой, что ей сразу же захотелось выйти замуж за него, как только они познакомились в автобусе, в котором Инна ехала одна, без Ленки. И не просто так выйти, лишь бы выйти! Она по-настоящему полюбила его! Женьке ли этого не знать! Но… Кто же виноват, что в жизни случаются новые встречи? Она же не знала, что по земле ходят ТАКИЕ мужчины!

Хотя Инна еще ничего преступного не сделала, все же хотела заранее попросить прощения у мужа. Тут в поле ее зрения попала танцующая рядом пара: Ленка и Альберт, и слова застряли в горле. Эти двое так неприлично обнимались на глазах у ресторанной публики, что Инна забыла о том, что намеревалась сделать. Сначала она, верная жена, никак не могла сообразить, что за странное жгучее чувство захлестнуло ее с головой. Потом поняла. Это была ревность, мучительная и испепеляющая.

– Инна! – опять тряхнул ее за плечи муж. – Ты ведешь себя неприлично!

Инна внутренне рассмеялась. Какие уж тут приличия, когда, похоже, вся жизнь летит к чертям собачьим! Она закусила губу, чтобы не наговорить Евгению злых несправедливых слов, которых он явно не заслуживает. Она опять хотела сказать ему «прости», но музыка наконец кончилась, и мужчины повели своих дам к столику. Инна метнулась к Ленке, цепко схватила ее за локоть и дрожащим голосом предложила:

– Пойдем-ка попудрим носики…

Кондрашова удивленно вскинула брови, но все же пошла к выходу из зала вслед за Инной, бросив Альберту растерянное:

– Мы… минут на десять… не больше…

В дамской комнате Инна, схватившись рукой за чудесный золотой шарф подруги, оттащила ее к окну и сказала:

– Отдай его мне, Ленка… Пожалуйста…

– Отдам, конечно, только он же тебе не подходит… – пожала плечами Кондрашова.

– Почему ты так решила? – удивилась Инна. – Думаешь, что все в этой жизни только для тебя одной?

– Инка, да ты с ума сошла! К покрою твоего нового платья палантин совершенно не подходит. Я уж не говорю о цвете.

– При чем тут палантин? – возмутилась Инна. – Я об Альберте…

– Об Альберте?!!

– Да, Ленка!!! Об Альберте!!! Я никогда ничего подобного у тебя не просила… Даже тогда, когда ты целовалась в школе с Вадиком Крюковым, который мне очень нравился, но сейчас… Ленка, умоляю!

– Погоди… – Лена непонимающе помотала головой. – Ты что, серьезно?

– Неужели ты не видишь, как серьезно…

У Инны задрожали губы, а с Лениных плеч упал на пол золотой палантин.

– Инка! – вскрикнула она. – Да ты что?!! А как же Антонов?!!

– Не знаю… Вернее… Ленка! Он же всю жизнь сох по тебе! И мы все об этом знаем…

– Ты… преувеличиваешь, Инна…

– Нет. Если бы ты хоть раз посмотрела на моего мужа теплым взглядом, он бросил бы меня… бросил… Со слезами, с соплями, с посыпанием головы пеплом и раздиранием на груди рубахи, но бросил бы! И не смей говорить, что ты никогда даже не догадывалась об этом!!!

Лена промолчала, а Инна продолжила:

– Возьми его себе, Ленка!

– Это ты про Евгения?

– Это я про Евгения!

– А ты уверена, что он этого захочет?

– Конечно, уверена! Да и ты тоже… совершенно точно это знаешь…

Инна отошла от подруги, открыла кран, подставила под него горсточкой ладонь и жадно глотнула воду пересохшим от волнения ртом. Лена подняла с пола золотистую ткань, зачем-то посмотрела сквозь шарф на причудливый светильник и наконец сказала:

– Честно говоря, Инка, мне никто не нужен… ни твой Женька, ни… В общем, Альберт… он сам ко мне прицепился. Если бы не ваша с Антоновым годовщина, куда мне было велено явиться с сопровождением, я вообще послала бы его подальше.

– Вот только не надо мне врать! – жестко сказала Инна, выпрямившись перед подругой. С ее губ на новое платье капала вода и расплывалась на малиновом шелке кисельно-яркими пятнами. – Ты же спишь с ним! Спишь!!!

– Я и спала-то только раз… хотя… – Лена закуталась палантином и с вызовом спросила: – Да почему я должна перед тобой отчитываться, сколько и с кем я спала?!

В этот момент дверь дамской комнаты со стуком распахнулась, и в нее со смехом ввалились три хорошо подвыпившие дамочки. Они еще долго хохотали возле умывальников, потом пьяно переговаривались сквозь стенки кабинок. Подруги еле дождались, когда они наконец уйдут, чтобы продолжить разговор.

– Ты можешь ни в чем передо мной не отчитываться… как, впрочем, и раньше… не отчитывалась… – Инна начала с того самого места, на котором их прервали громогласные пьяненькие приятельницы. – Я прошу тебя… первый раз в жизни… отойти на второй план… Ну что тебе стоит, Ленка?!

Кондрашова опять пожала плечами.

– Ну и как ты себе это представляешь? Вот сейчас мы выйдем отсюда: я подсяду к Женьке, а ты – к Берту? Так, что ли? Ты думаешь, что им это понравится?

– Ты можешь увести с собой Антонова, например… после следующего танца…

– Слушай, Инка! – Лена скривила в усмешке губы. – А за кого ты принимаешь Берта? Неужели ты не видишь, какого он полета птица? Обычно он тусуется не в занюханных постсоветских «Жемчужинах», а в раззолоченных отелях класса «люкс»! Он приехал сюда только ради меня и вряд ли обрадуется замене!

– То есть ты намекаешь, что я…

– Я ни на что такое не намекаю! Я говорю справедливые вещи! Вот тебе понравился Берт, а ты вместо него возьми и пригласи к себе в постель мужичка из-за соседнего столика!

– Зачем? – удивилась Инна.

– Точно так же удивится и Альберт, когда ты ему предложишь вместо меня… себя.

Инна закусила губу, потерла ладошкой мокрые пятна на платье и растерянно спросила:

– И что же делать?

Лена тряхнула волосами и ответила:

– Я предложила бы тебе не гнать лошадей. Думаю, что такие, как Берт, вряд ли способны на длительные отношения. Как только он ко мне охладеет, я обязуюсь тебе об этом сообщить. А уж ты тогда лови момент, старуха!

Как только Инна с Леной скрылись за дверями ресторанного зала, Евгений Антонов перегнулся через столик, схватил Берта за белоснежную рубашку и притянул к себе.

– Где она сейчас? – прошипел он ему в лицо.

Берт не без труда отцепил от одежды его пальцы и, сощурившись, зло ответил:

– Понятия не имею!

– Врешь! – Женька откинулся на стуле и смерил Альберта презрительным взглядом.

– А собственно, какое тебе дело? – ответил тот. – Ты, кажется, счастливо женат! Годовщину празднуешь! Кстати, какую?

– Семнадцатую!

– Ну вот видишь! – ухмыльнулся Берт и отпил из бокала вина.

– Оставим в покое мою семейную жизнь, – окончательно разозлился Антонов и даже сорвался на отвратительный фальцет. – Ты лучше ответь: она хотя бы жива?

– Разумеется.

– Это ты, оказывается, знаешь!

– Это знаю.

– И больше ничего?

– То, что я еще знаю, тебя уже давно не касается! – Берт поставил на стол фужер, скрестил руки на груди, склонил на бок красивую голову, с интересом оглядел Антонова и спокойно сказал: – Предлагаю оставить прошлое прошлому и, пока наши дамы отсутствуют… – Он выразительно посмотрел на дверь зала. – …поговорить о настоящем!

– Например?

– Например, о том, что ты опять пытаешься рубить сук не по себе.

– В каком смысле?! – взвился Евгений.

– Я же вижу, что ты приехал сюда с женой, а бросаешь голодные взгляды на Лену. Это непорядочно по отношению к жене. У нее сегодня праздник.

– Тебе ли говорить о порядочности!

– Я даже не смотрю на твою жену.

– Зато она на тебя смотрит! Уже слюни распустила, как, впрочем, и все они всегда распускали…

– Меня это не касается. Во-первых, я приехал сюда с Леной, а во-вторых, и знать не знал, кто является мужем ее подруги.

– Слушай, Алик! Ну зачем тебе Ленка! Тебе же стоит только свистнуть, и бабы сбегутся со всего Питера, сдирая с себя одежды прямо на ходу!

– Значит, я прав?

– В чем?

– Что ты положил глаз на Лену.

– Да… – Женька залпом выпил свой бокал вина. – Кое в чем ты, конечно, прав. Я семнадцать лет прожил с женой, но, возможно, одного слова Лены было бы достаточно, чтобы…

– Ну не идиот ли ты, Антонов? – рассмеялся Берт.

– Ты прав и в том, что я идиот, и в том, что Лена – тот сук, который не для меня… Но я о другом! Понимаешь, она, Ленка, уже два раза была замужем! И оба раза за такими же… кобелями, как ты! Ты ведь ее тоже бросишь! Разве не так?!! Оставь ее, Алик!

– Во-первых, прекрати называть меня Аликом! Сейчас меня зовут Бертом… или… если не нравится, зови полным именем… А во-вторых, получается, что ты предлагаешь мне бросить ее прямо сейчас?

– Чем раньше, тем лучше.

– А ты, стало быть, собираешься подобрать?

– Я попытаюсь… утешить…

– Не получится, – опять рассмеялся Берт и налил еще вина и себе, и Евгению.

– Ты намекаешь, что против тебя я – урод?!

– Дело не в этом.

– А в чем?

– В том, что Лена… она, к сожалению, в меня не влюблена… вот в чем все дело-то, Антонов…

– Как не влюблена? Не может быть! В тебя все всегда влюблены!

– А вот она – нет…

– Но вы ведь… это же видно… – растерялся Женя.

– Да, я спал с ней… как… в общем: как мужик по вызову. А сегодня она, по ее собственному выражению, «сняла» меня на два дня, чтобы отметить ваш праздник. Представляешь?

– А ты, значит, согласился?

– Согласился. Во-первых, она мне нравится. А во-вторых, в такой ситуации я, честно говоря, первый раз.

– Решил, значит, ее победить?! – догадался Антонов.

– Ну… что-то вроде того. Азарт, понимаешь ли, пробудился.

Евгений взял в руки бокал с налитым в него вином, покачал его за тонкую ножку, внимательно разглядывая, как колышется за тонким стеклом золотисто-желтая жидкость. Потом поставил его обратно на стол и, пристально глядя в глаза Альберту, сказал:

– Предлагаю эксперимент.

– Какой? – вскинул брови Берт.

– Ты… прямо здесь… в ресторане… начинаешь вместо Лены ухлестывать за моей женой… Не волнуйся, она уже готова для… спаривания… Честное слово… противно даже… – Евгению очень хотелось смачно сплюнуть на пол, и он с большим трудом сдержался. – Уязвленная Лена либо влюбится в тебя до безумия и захочет вернуть, либо я смогу все-таки ее утешить и доказать, что ничем не хуже тебя, а может быть, даже лучше. Тут уж, брат, получится честное соревнование.

– А ты не допускаешь третьего варианта? Хотя их, конечно, гораздо больше, чем три.

– И каков же третий?

– Ну… например… Лена все равно посылает тебя подальше, а твоя жена виснет на моей шее, бросив ваше с ней семейное гнездо на произвол судьбы. Кстати, у вас есть дети?

– Есть. Дочка. Дашка.

– Сколько ей?

– Через месяц будет шестнадцать.

– Ну, знаешь, говорят, что это самый опасный возраст! А если еще и родители пустятся во все тяжкие…

– Не твое дело! – рявкнул Антонов.

– Конечно, не мое, – согласился Берт. – Еще не хватало мне переживать за чужих детей!

– Своих у тебя, конечно, нет.

– Н-нет… Возможно, к счастью…

– И все-таки, как тебе мое предложение? – вернулся к делу Антонов.

– Никак! – покачал головой Альберт. – Сегодняшнюю ночь я собирался провести с Леной и отказываться от намеченного не стану. А там… посмотрим… Если она так и не сможет в меня влюбиться, то вот тогда… Словом, тогда и лови момент, приятель!

– И как же я его словлю?

– А вот это меня абсолютно не касается.

* * *

Жанна Олеговна Успенская перебирала глянцевые фотографии обнаженных девушек и презрительно кривила ярко-сливовые блестящие губы. Перед ней, небрежно развалившись, сидел в кресле фотограф Руслан Доренских. Глядя в потолок, он курил уже вторую сигарету подряд, потому что ему не нравилось, что говорила ему Жанна Олеговна.

– Не понимаю, где ты набрал этих убогих?! – закончила вопросом она, бросив на стол последнюю фотографию. – Им самое место в… аспирантуре, а не в мужском журнале!

– Будто вы не знаете, что отбираю не я, а ваш этот… менеджер… Урод! – вместе с хорошей порцией дыма выпустил в потолок Руслан.

– А ты должен был присутствовать!

– А я присутствовал!

– И что? Тебе тоже понравились эти… облезлые козы?

Руслан привел голову в нормальное положение, загасил сигарету в пепельнице, посмотрел на начальницу долгим тягучим взором и ответил:

– А мне наплевать!

– Да ну? – улыбнулась вдруг Жанна Олеговна. – Хочешь вылететь из журнала?

– А я не вылечу, и вы это отлично знаете.

– Вылетишь, если к завтрашнему дню не будет нормальных фотографий!

– Вы же знаете, что будут.

Жанна Олеговна еще раз улыбнулась и сказала, пристально глядя в глаза Руслану:

– Мое тело уже надоело читателям нашего журнала.

Руслан ответил ей таким же пристальным взглядом, потом встал с неудобно низкого для него кресла, несколько раз наклонился влево, вправо и назад, разминая затекшую поясницу, и самым будничным тоном, каким говорят о погоде, сказал:

– Ваше тело не может надоесть.

Жанна Олеговна вышла из-за стола, сладко потянулась и таким же сладким голосом похвалила фотографа:

– Да-а-а, в фантазии тебе не откажешь. Своего собственного лица я сама порой не узнаю.

– Слава-слава Биллу Гейтсу и его всемогущему детищу! – дурашливо пропел Руслан, подошел вплотную к Жанне, крепко прижал ее к себе и шепнул в ухо: – Хватит валять дурака… Выходи за меня замуж…

– Я старше тебя на восемь лет!

– На девять.

– Тем более.

– Ерунда! Ты выглядишь лет на двадцать моложе своего возраста.

Этот разговор с некоторыми вариациями повторялся чуть ли не изо дня в день и был частью игры, которую владелица и одновременно главный редактор мужского журнала «Ягуар» вела со своим фотографом уже на протяжении года. Руслан поцеловал своего босса в висок и сказал:

– Чем скорее ты турнешь из издания Соколовского, тем скорее забудешь о нем. А уж я со своей стороны сделаю все возможное, чтобы…

Жанна, не давая фотографу договорить, высвободилась из его объятий, села на край собственного стола и ответила:

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу его турнуть. Берт – лицо нашего журнала.

– Ага! Таращится чуть ли не с каждой страницы! Голых девчонок в пять раз меньше, чем его пересахаренной рожи в разных ракурсах! Можно подумать, что «Ягуар» – журнал для геев, а не для нормальных мужиков!

– Наш журнал для всех. А из-за того, что Берт, как ты выражаешься, таращится с каждой страницы, журнал покупают и женщины. Ты видел, сколько писем приходит Соколовскому?

– Меня это не интересует… Слушай, Жанна, неужели ты надеешься выйти замуж за него?

– Нет… Мы не будем… женаты… Я – его прошлое. А у прошлого (извини за пошлость) нет будущего… – печально отозвалась она.

– Ну и чего же ты тогда от него хочешь?

– Я хочу его любви.

Руслан сгреб эффектную женщину со стола, страстно поцеловал в губы, а потом спросил:

– Неужели тебе моей любви мало?

– Телу – вполне достаточно, а вот душе…

Раздосадованный Руслан убрал руки с талии Жанны, плюхнулся обратно в неудобное кресло и сказал опять куда-то в потолок:

– Не понимаю, как женщин могут привлекать такие… сладкие лица, как у Соколовского! Это же не мужик, а… зефир в шоколаде!

– Дурак, – беззлобно отозвалась Жанна. – Берт не зефир в шоколаде, а вишня в коньяке: и горько, и сладко, и пряно, и пьяно…

Руслан обиженно хмыкнул и отвернулся к окну. Жанна рассмеялась:

– А ты прямо как теленок в молоке, честное слово! Ладно… брось злиться! Пойдем… что ли… займемся делом…

– Каким еще? – не поворачивая головы, спросил он.

– Здра-а-асте пожалуйста! Художественной фотографией! Номер-то горит!

Жанна опять мелодично рассмеялась и расстегнула на груди белую шелковую блузку в тонкую синюю полоску. Руслан повернул к ней голову, но, все еще злясь и на нее, и на Соколовского, не двинулся с места. Молодая женщина села к нему на колени, обняла за шею и интимным шепотом сказала:

– Ну… брось дуться… Ничего ведь не изменилось… пока… Все как всегда…

– А я не хочу, чтобы как всегда… – пробормотал Руслан, но они оба понимали, что он сейчас сдастся: его тело напряглось, а руки беспокойно забегали по кожаной обивке кресла.

Жанна завела руки за спину, расстегнула замочек бюстгальтера, отбросила его от себя как ненужную тряпочку и положила голову на грудь своего фотографа. Какое-то время он для приличия еще посидел без движения, потом осторожно подсунул одну руку под колени Жанны и, придерживая ее за спину второй рукой, понес в фотостудию, дверь которой он открыл ногой, благо она находилась прямо в личном кабинете главного редактора мужского журнала «Ягуар».

– Ну и чего тебе еще нужно? – спросил Жанну Руслан, когда они уже лежали обнявшись на мохнатом ковре фотостудии, не в силах разнять руки. – У тебя все есть: неслабый секс, деньги, любимое детище – журнал, который торчит в первых строках всяческих рейтингов! Выходи за меня замуж, а Соколовского гони в три шеи! Я тебе сколько хочешь красивых мужиков найду, хоть на каждую страницу! В «Ягуар» бросятся со всех ног, стоит только свистнуть!

– Может быть, и выйду… только…

– Что «только»?! – Руслан нетерпеливо приподнялся на локте и заглянул Жанне в глаза.

– Только сначала я должна увидеть его… несчастным! Если уж так и не смогу взять Берта любовью… то… хотя бы заставлю его заплатить за все…

– Да за что?!!

– За все!! Ты многого не знаешь…

– Так ты расскажи!

– Расскажу… потом… может быть…

– Когда?

Жанна высвободилась из объятий Руслана и села перед ним, обняв гибкими руками колени. Он в который раз поразился красоте ее не худенького, но крепкого и точеного тела. Она, глядя вбок, ответила:

– Как-нибудь… в другой раз… А пока ты можешь кое-чем помочь, если уж всерьез собрался жениться на мне…

– Да я для тебя! Да ты же знаешь… что хочешь… буквально в лепешку… – зачастил Руслан, целуя ее обнаженную горячую спину.

Жанна, обернувшись и подставив для поцелуев тяжелую красивую грудь, сказала:

– У Альберта сейчас новая женщина. По прикиду – какая-нибудь инженерша.

– И что? – сипло спросил Руслан, которому совершенно неинтересно было слушать про баб Соколовского, поскольку перед ним сидела такая роскошная женщина, каких еще днем с огнем поискать.

– Отбей.

– Не понял, – отозвался он и с удивлением посмотрел на Жанну.

– Я говорю: отбей у Берта его женщину.

– Я?!!

– Ты!!!

– А с чего ты взяла, что у меня получится? Тебя вот что-то никак не отобью!

– Я – это особая статья. А та бабенция пока еще не вляпалась в него, как муха в варенье.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что у Альберта все еще глазки горят. Обычно они у него тухнут, как только он с очередной мадамой переспит. Так что эта инженерша либо его еще до тела не допустила, что вряд ли при его-то красоте, либо не влюблена, а только тешится.

– А такое у женщин бывает?

– А ты думаешь, что только вы тешитесь, козлы?!

Жанна быстро встала на ноги и взялась за махровый халат, висящий на прихотливо изогнутой стойке. Вскочивший следом Руслан ловко перехватил ее руку.

– Погоди, не злись… Ты же знаешь, что я не тешусь… Я люблю тебя…

Он торопливо обнял женщину и прижал к своему так и не утоленному телу. И Жанна опять откликнулась. Она обхватила стройной сильной ногой его бедро, и они надолго забыли об Альберте Соколовском. Была бы воля Руслана, так он и не вспоминал бы о нем никогда, но Жанна, оторвавшись от него, вернулась к прерванному разговору:

– Ну что? Попытаешься влюбить в себя бабу Альберта?

– Н-не знаю… Боюсь, не смогу… И не только потому, что Берт – патентованный красавчик… Меня, Жанна, другие женщины совершенно не волнуют, понимаешь? Я голых девок толпами снимаю, и хоть бы что!

– А ты притворись… ради меня, – посоветовала ему она. – Сам ведь только что говорил: да я ради тебя… да в лепешку… Вот и бейся в эту самую лепешку!

– Ну… разобьюсь, а дальше что?

– А дальше: дело сделаешь и – бросишь. Ничего нового. Так все мужики делают… Ну-у-у… если, конечно, сам в нее не втрескаешься…

– А что, объект того стоит?

– А ты думаешь, что у Берта глазенки разгорелись на какую-нибудь страхолюдину?

– А кто его знает! Может, ему красотки уже обрыдли!

– Говорю же: она, самое большее, – инженерша, но лучшая из представительниц этого отряда питерской фауны. Не гламур, чем ему и интересна. В общем, тебе тоже понравится!

– Жанна, а как тебе такой вариант: эта инженерша, к примеру, готова будет… ну… со мной, а Берт все равно… не с тобой…

– А это тоже в твоих же интересах, – сухо отозвалась она. – Если он все же так и не захочет со мной, то, возможно, настанет твой час… если ты меня к тому времени еще не разлюбишь…

– Я не разлюблю, Жанна, – чуть не задохнулся Руслан от переизбытка чувств и расстилающихся перед ним радужных перспектив.

Руслан Доренских, штатный фотограф мужского журнала «Ягуар» и страстный любовник его главного редактора, не смог не похвалить выбора Альберта Соколовского. Елена Кондрашова, которая действительно оказалась рядовой инженершей, была интересной женщиной. Конечно, не такой роскошной, как Жанна Олеговна, но тоже очень привлекательной особой. В силу своего социального положения она наверняка была ограничена в средствах, а потому не могла позволить себе посещать те косметические салоны, массажные кабинеты и солярии, в которых регулярно бывала Жанна. А вот если бы могла, то… Руслан даже присвистнул, когда представил Елену на массажном столе в потеках ароматического масла. А уж если зацеловать ее губы до макового цвета, да чтобы глаза подернулись влажной дымкой, то… В общем, Соколовский в женщинах всегда понимал толк. И, похоже, действительно вляпался в объект по самые жабры. Конечно, Руслан не был таким красавцем, как Соколовский, но и его любили, а потому он знал, каким бывает взгляд влюбленной женщины. Елена Кондрашова смотрела на Альберта довольно равнодушно, хотя и не кривилась, когда он привлекал ее к себе для поцелуя. Доренских довольно долго наблюдал за этой парочкой, сидя за колонной одного из ресторанчиков, где Берт ужинал с Леной, и сделал очень утешительный для себя вывод, что отбить Кондрашову будет не слишком сложно. И даже где-то приятно. Все-таки она очень хороша собой. А для того, чтобы подложить свинью Соколовскому, вообще не жалко ни времени, ни усилий.

Поскольку следующим вечером Альберт вместе с Жанной в интересах журнала должны были непременно посетить какую-то светскую тусовку, Руслан решил и приступить к атаке на Кондрашову. Он занял позицию в скверике, недалеко от ее дома и здания станции метро, из которой она обычно выходила, когда возвращалась с работы. Он пошел навстречу Лене, нацелившись ей в лицо фотообъективом. Щелкнув почти перед самым ее носом, он, извинившись за беспокойство, широко улыбнулся и спросил:

– Не хотите посмотреть на свою фотографию?

Она без всякой улыбки отрицательно покачала головой и попыталась его обойти, но не тут-то было. Руслан повернул к ней экранчик цифрового фотоаппарата и сказал:

– И все же посмотрите! Вы безумно фотогеничны!

– Ну и что? – спросила она, равнодушно оглядев свою фотографию.

– Как это что?! Это же замечательно! – еще шире улыбнулся он. – Разрешите представиться: Руслан Доренских – штатный фотограф женского журнала «Наташа»! – И он сунул ей в нос свое удостоверение, в котором было четко обозначено, какой журнал он представлял. На всякий случай Руслан профессионально закрыл пальцем название «Ягуар», хотя уже видел, что Лена ни за что не станет вчитываться в его «ксиву».

– Послушайте, господин штатный фотограф, – уже более приветливо отозвалась Лена и наконец тоже улыбнулась. – Меня совершенно не интересуют женские журналы, так что разрешите пройти!

– Подождите! – не сдавался Руслан. – Честное слово, редко удается вот так сразу найти подходящую модель! Уж поверьте специалисту!

– Да что вы от меня хотите-то?

– Я хочу пригласить вас в свою студию.

– Для чего? – спросила Лена и посмотрела на него с большим подозрением.

– Не для того, о чем вы подумали, – рассмеялся Руслан.

– Откуда вы знаете, о чем я подумала? – усмехнулась она.

– Вообще-то, это неважно, – махнул рукой Доренских. – На самом деле я приглашаю вас в студию, чтобы сделать портрет для обложки журнала. Представьте: ваше прекрасное лицо будет радовать прохожих, глядючи на них из каждого киоска свежей прессы.

– Меня это совершенно не привлекает. Так что извините.

Лена все же обошла Руслана сбоку и направилась в сторону собственного дома. Фотограф совершенно не огорчился. Он и подозревал, что первая реакция Кондрашовой будет именно такой. Это пятнадцатилетние девчонки горазды сниматься где угодно и в каком угодно виде, лишь бы попасть в самый дешевенький журнальчик.

Доренских догнал Лену и, еще раз извинившись, сунул ей в руку свою визитку, в которой не упоминался мужской журнал «Ягуар».

– На всякий случай, – сказал он ей в спину. – Может быть, передумаете.

Лена даже не обернулась, что тоже было Русланом заранее просчитано, а потому не огорчило.

Еще через несколько дней, когда Соколовский опять был здорово занят делами «Ягуара», Руслан снова поймал Лену возле того же самого скверика у станции метро.

– Это опять вы? – удивилась Кондрашова.

Она его узнала, что было хорошим признаком.

– Да, – кивнул он. – И, как видите, без камеры.

– А что так? Выгнали из «Наташи»?

Руслан отметил, что она запомнила даже название журнала, которое он в прошлый раз выдумал на ходу.

– Нет. Я хороший фотограф. Не взял камеру, чтобы вы не подумали, что я с ее помощью хочу вас заманить в темный подвал и там изнасиловать в особо изощренной форме.

– А чего же вы хотите на этот раз?

– На этот раз я хочу вас пригласить на свою фотовыставку, которая проходит в холле одного из бывших домов культуры на Петроградской стороне. Там довольно много народу, а потому насиловать будет проблематично.

Лена остановилась посреди тротуара, посмотрела ему в глаза и спросила:

– Но почему именно я?

Руслан с хорошо разыгранным смущением улыбнулся и спросил в ответ:

– Разве трудно догадаться?

Она пожала плечами.

– Да все вы понимаете… – Доренских улыбнулся лишь уголками губ. Прямо Мона Лиза в мужском варианте. – Причина стара как мир. Вы понравились мне, и я придумываю поводы, по которым мы могли бы встретиться еще раз.

Лицо Кондрашовой приняло жесткое выражение. Она посмотрела вниз, на кончики своих сапог, потом в сторону, потом перевесила сумку с одного плеча на другое и сказала:

– Хорошо. Говорите адрес ДК. Я приеду.

– Когда?

– Меня бы устроило завтра.

Руслан совершенно искренне обрадовался:

– Отлично! Я могу за вами заехать!

– Нет! Ждите у входа, – отрезала она.

– Как скажете, – согласился Доренских и подал ей пригласительный билет на свою персональную выставку, которая действительно проходила на Петроградской стороне и даже имела некоторый успех у питерской публики.

– Вы обрабатывали снимки на компьютере? – спросила Лена, показав на фотографию Исаакиевского собора, которую Руслан сделал через довольно грязное и мокрое от дождя стекло городского автобуса.

– Нет. На этой стене необработанные фотографии. Некоторые сняты особым способом, другие – специальными объективами. Но компьютерной обработкой я тоже иногда пользуюсь. – И он провел ее к другой стене, на которой висели фотографии детей.

Лена остановилась возле фотографии четырехлетней дочки приятеля Руслана. Он сфотографировал Танюшку, когда та сидела на диване, расширив глаза от ужаса, наблюдая за какими-то жуткими тварями на телеэкране. Длинные, но кажущиеся невесомыми волосы девочки были спутаны, ручки сжимали кончик простенького домашнего платьишка. После определенных манипуляций с фотографией в «Photoshop» девочка получилась сидящей в серединке ромашки и казалась настоящей сказочной Дюймовочкой, напуганной огромностью и непостижимостью мира, расстилающегося за пределами венчика цветка. Руслану тоже нравилась эта фотография, и ему было приятно, что Лена остановилась как раз напротив нее.

– Ваша дочь? – спросила она.

– Я не женат, – ответил он, поскольку представился повод сразу отмести ее подозрения на предмет того, что он собирается изменять с ней жене. Для таких, как Лена, это важно.

– И никогда не были?

– Был, – с удовольствием ответил он. Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Она уже задает ему вопросы, и не абы какие, а единственно нужные. – Но вспоминать об этом я не хочу.

За поворотом стены холла висели ню. Руслан напрягся. Если ей эти фотографии не понравятся, то считай, дело проиграно. Лена резко остановилась возле первой же. Возле Жанны. Правда, никто и никогда не догадался бы, что это был снимок главного редактора журнала «Ягуар». Лицо Жанны Олеговны Успенской было изящно задрапировано прозрачным тюлем. Женщина лежала на снежно-белой простыне среди небрежно разбросанных мелких веточек гипсофилы. Белые цветы на белой ткани. Руслану казалось, что это очень изысканно. Соцветия с крошечными белыми венчиками закрывали самые интимные места тела Жанны. Казалось, что некоторые вот-вот сорвутся с ослепительно блистающей груди или скатятся с ноги, и хотелось даже подставить под цветки ладонь.

– Очень красиво, – сдержанно произнесла Лена, и Руслан несколько перевел дух, хотя успокаиваться было еще рано. Впереди фотографии без цветков гипсофилы. Голая, так сказать, правда…

Лена внимательно осмотрела все снимки обнаженных женщин. Руслан видел, что ей особенно понравилась еще одна фотография Жанны, где напоказ и абсолютно беззастенчиво было выставлено все, кроме лица и одной груди. Лицо Успенской было закрыто длинными белокурыми волосами. Несмотря на раскованную позу Жанны, фотография не казалась пошлой или вульгарной. Ее никак нельзя было причислить к порнографическим снимкам, потому что изображенная на ней женщина была прекрасна.

– Вы ее любите? – спросила Руслана Лена, опять точно попав в цель.

– Любил… – пришлось ответить ему.

Он внимательно наблюдал за Кондрашовой. Ей снимки нравились. Она несколько раз подошла к Жанне в цветках гипсофилы. Несколько раз вернулась к той фотографии, на которой ее лицо закрывали распущенные волосы. И еще к той, где женское тело, уже другой модели, было снято сбоку и особым образом подсвечено.

– Вам понравилось? – спросил Руслан, когда Лена очередной раз подошла к фотографии Жанны в цветах и тюле.

– А таким образом вы… могли бы меня снять? – спросила его она вместо ответа.

Фотограф Доренских, которого много раз просили сделать шикарные ню, остолбенел. Подобного вопроса сразу на выставке он от «инженерши» не ожидал. Он был уверен, что ему придется еще не раз с ней встретиться, прежде чем она разрешит ему сделать самый обыкновенный целомудренный портрет.

– Ну-у-у… – протянул он. – Можно, конечно, но надо подготовиться…

– Как?

– Я должен узнать вас… ближе…

– Зачем? Вы близко знакомитесь со всеми своими моделями? – Она обвела рукой стены, увешанные фотографиями.

– Нет, но… Словом, если сделать просто: обнаженный вариант, то это… хоть сейчас… А если вы хотите, чтобы так… – и он кивнул на Жанну в цветах, – то я, извините, конечно, но… Сначала должен увидеть… То есть… Мне важно знать цвет вашей кожи… И прочее…

Руслан удивился, что неожиданно растерялся до того, что в лицо бросилась краска. Ленино лицо было почти спокойно, но он заметил, что веки ее чуть подрагивают. Да она волнуется и очень хочет это скрыть! Странная особа…

– Что ж… – произнесла «странная особа». – Я готова представить для обозрения специалисту собственное тело. Когда и где? Желательно в конце недели.

Совершенно обалдевший от такого напора, Доренских ответил:

– Я могу предложить субботу.

– Вечером?

– Нет, днем… Важен свет… Лучше дневной… чтобы понять цвет кожи… Хотя… вечером тоже можно…

– Хорошо. Во сколько и куда приехать?

– Ну уж нет! – воспротивился он. – Самой вам ни за что не найти мою студию в хитросплетении подворотен старой части Питера. Я заеду за вами.

– Во сколько? – опять очень деловито и буднично спросила Лена.

– В двенадцать… – ответил Руслан и почувствовал, что в груди у него что-то самым странным образом зацарапалось и как-то даже заскрежетало. – То есть в полдень…

Доренских совершенно не понравилась нынешняя покладистость Лены, которая несколько дней назад не желала быть сфотографированной на обложку обыкновенного женского журнала. Наверняка ей просто захотелось иметь красивую фотографию собственного тела еще во всем блеске молодости и здоровья. Ну, сколько оно, тело, еще будет радовать глаз? Лет десять – самое большее, а затем увядание, старость… смерть… Впрочем, женщин в возрасте Кондрашовой наверняка гораздо больше смерти пугает неизбежность увядания. Леночка захотела остановить мгновение. Что ж: он постарается, чтобы фотография ей понравилась. Он может перевести ее на холст, и даже состарить так, что полотно будет казаться картиной старого мастера из самого Эрмитажа.

По всему видно, что он сам, Руслан Доренских, не производит на Лену особенного впечатления, но… он поработает и над этим. Он очень постарается ей понравиться. Теперь это уже не просто заказ любимой женщины. Это уже, пожалуй, дело мужской чести. Леночка еще пустит слюнки и запросит его объятий! Или он не мужчина в самом соку!

Руслан долго думал, каким образом лучше всего сфотографировать Лену. Почему-то ему сильно запала в голову та первая мысль о стилизации под старину и переводе изображения на холст. Он припомнил самые знаменитые картины, изображающие обнаженных женщин, и почему-то остановился на герцогине Каэтане Альбе Франсиско Гойи. Руслану тоже захотелось сделать два портрета: один – в нежном легком платье, второй – с обнаженным телом. Никакого тюля. Никаких цветов. Обнаженная маха на тонком белье постели. А тонкое белье, пожалуй, придется поискать. Ну да ничего. Сейчас можно купить все, что только душе угодно.

Вошедшей в студию Лене сразу бросилась в глаза постель, застеленная нарядным белым бельем.

– Вы будете примерять меня к белым простыням? – понимающе усмехнулась она.

– Я не буду примерять, – сказал Руслан. – Я уже все решил.

Он помог Лене снять куртку, аккуратно повесил ее на стул, как на плечики, и открыл альбом с репродукциями картин Гойи.

– Предлагаю вот так. – И он протянул ей альбом, открытый на «Обнаженной махе».

– Она же кудря-я-вая… – протянула Лена.

– Мы не станем стремиться к излишнему копированию… Дело ведь не в этом. Просто будем пытаться приблизиться к шедевру. Не возражаете?

Лена без лишних слов стянула через голову джемпер и принялась стаскивать джинсы. Эта ее торопливость неприятно поразила видавшего виды фотографа, и он поспешил подать ей легкое белое кисейное платье, которое купил в одной комиссионке.

– Что это? – удивилась Лена, без всякого смущения стоя перед ним, как перед врачом, в маленьких трусиках и кружевном бюстгальтере.

Руслан открыл другую страницу альбома репродукций, показал одетую герцогиню Альбу и сказал:

– Сначала так…

– А-а-а… Хорошо. – Лена кивнула и сняла бюстгальтер.

Руслан зажмурился. Он не хотел смотреть на нее раньше времени. Чтобы Лена не увидела его странных ужимок, он сосредоточенно занялся фотоаппаратом.

– Я готова, – сказала она, и он вынужден был повернуть голову в ее сторону.

Молодая женщина лежала на постели, заведя руки за голову. Платье открывало ее ноги с узкими ступнями и поблескивающими перламутровым лаком ногтями. Ткань была полупрозрачной, и прекрасное тело, которое просвечивало сквозь нее, неожиданно взволновало Руслана так, как последнее время волновало только одно – его начальницы и любовницы Жанны Олеговны Успенской.

Фотограф Доренских взял себя в руки и профессионально сделал несколько снимков Лены в платье. Пора было переходить ко второму варианту, но он почему-то неожиданно для себя оробел, как неопытный юнец. Он еще копошился с фотоаппаратом, делая вид, что меняет объектив, когда модель спросила:

– Может быть, хватит в платье-то?

– Может быть, и хватит… – не своим голосом ответил он и перевел взгляд на Лену.

Она опять деловито кивнула и взялась пальцами за подол платья. У Доренских пересохло во рту, когда голова Лены скрылась в складках легкой ткани, а его взору предстала и чуть приподнявшаяся грудь, и темный треугольник между ног. Он, который по долгу службы видел такое количество обнаженных женщин, что, казалось бы, должен был привыкнуть к этому зрелищу как к чему-то рядовому и малоинтересному, совершенно растерялся.

Лена между тем откинула от себя платье и легла в позу герцогини Альбы. Руслан так и продолжал стоять перед ней застывшим истуканом. Его взгляд был настолько говорящим, что она вдруг поняла: он смотрит на нее вовсе не как бесстрастный фотограф, а как потрясенный мужчина. Ленина рука потянулась к только что отброшенному платью. Она накинула его на себя и, чуть дрогнув голосом, спросила:

– Что-то не так? Или вы изучаете… цвет кожи…

Это смущение так украсило ее, что Руслан понял: он не хочет делать фотографии. Никто не должен видеть Лену такой. Только он один. Только для него должно быть все это: белая постель с новым тонким бельем и прекрасная русоволосая женщина. Он подошел к ней, присел рядом и отобрал платье.

– В-вы будете насиловать меня в особо изощренной форме? – спросила она, напряженно вглядываясь в его глаза.

– Я… я не знаю, что мне делать… Ле-е-ена… – ответил он и провел дрожащими пальцами по ее груди.

Впервые в жизни он действительно не знал, как вести себя дальше, а потому продолжал нежно гладить рукой ее тело. Трудно сказать, сколько времени он так и просидел бы над ней, если бы Лена вдруг не приподнялась с ложа герцогини Альбы и не обняла его за шею. Она сама первой поцеловала Руслана, а потом уж и он не мог оторвать губ от новоявленной обнаженной махи. Затем они вместе, в четыре руки, сдирали с него одежду. Потом безжалостно измяли новую простыню так, что на ней уже никого нельзя было фотографировать.

* * *

– Может быть, все-таки дашь мне какой-нибудь совет? – спросила Инна, допивая молочный коктейль.

– Дойдешь до всего сама путем проб и ошибок, – хмуро ответила ей Лена.

– А если он не согласится?

– Слушай, Инка! Какое мне до этого дело?! Я, можно сказать, отдаю тебе в пользование красавца-мужчину, а ты хочешь, чтобы я тебя ему еще и прямо в постель положила?!

Разозлившись, Лена принялась яростно мять ложечкой в креманке шарики мороженого. Клубничный шарик размялся быстро, а желтый, ананасовый, почему-то мяться не хотел, постоянно отплывал от ложки, постепенно покрываясь розовыми разводами.

– Может быть, мне перекраситься, а, Лен?! – спросила Инна и потрогала пальцами каштановые пряди, набегающие на лоб и щеки.

– Как хочешь, – равнодушно произнесла Лена.

– Слушай, – не унималась подруга. – А он точно к тебе охладел?!

– Какая тебе разница?! В туалете «Жемчужины» ты требовала, чтобы я отдала его тебе немедленно.

– Ну… это сгоряча и под влиянием винных паров!

– Никак уже струхнула? – рассмеялась Лена.

– Представь, струхнула, – согласилась Инна. – У меня опыта в таких делах нет никакого. В моей жизни был всего один мужчина.

– Вот я никак и не пойму, как ты собираешься устраиваться с Антоновым.

Инна вздохнула, отпила несколько глотков коктейля из еще полного стакана подруги и сказала:

– Сейчас расскажу… Только не сердись, пожалуйста!

– Ну! – сразу встревожилась Лена.

– В общем, я скажу Евгению, что… ну… отпускаю его к тебе…

– Ко мне?

– А что?! Мы же уже говорили об этом! Ты не смогла мне возразить, когда я сказала, что он всю жизнь по тебе сохнет!

– Инна! Женька – хороший человек, но…

– Но что?! Да он для тебя все, что хочешь, сделает!

– Не надо, потому что и так уже… словом, у меня есть человек…

– Да ну?! Никак все-таки влюбилась?!!

– Не знаю…

– Как это не знаешь?

– Не поняла еще.

– Странно… А он кто?

– Так… Фотограф.

– Просто фотограф? И что он фотографирует?

– Всякое разное. Он в каком-то женском журнале работает. Называется, кажется… «Наташа».

Инна сморщила в раздумье нос и сказала:

– Нет. Не знаю такого. «Натали» – знаю, а «Наташу» нет…

– Может быть, он как раз и называется «Натали», – отмахнулась Лена. – Когда он мне представлялся, я особенно и не слушала его.

– Вот интересно! – рассмеялась Инна. – Сначала не слушала, а теперь ради него отказалась от такого шикарного мужчины, как Альберт! Нет! Ты точно отказалась?

Лена наконец справилась с желтым шариком, который подтаял и стал мягким. Она поддела ложечкой жидкую смесь клубничного мороженого с ананасным, отправила ее в рот и только потом сказала:

– Точно.

– Ну тогда я пойду? – Инна отодвинула от себя давно пустую креманку и встала из-за стола.

Лена кивнула, сосредоточенно доедая мороженое.

Они встретились с Инной в Ленин обеденный перерыв. Инна знала, где обычно перекусывала подруга, и действительно забежала в кафе «Забегай!», специально подгадав время. Лена очень удивилась, увидев в дверях кафе Антонову, с которой они не виделись и даже не разговаривали по телефону с момента памятного отдыха в «Жемчужине». Инна опять завела разговор об Альберте, и Лена решилась.

– У нас с ним все кончено, – сказала она подруге.

– Почему же не звонишь? – вскинулась та. – Ведь договорились же!

Лена не стала объяснять ей, что решила окончательно порвать с Бертом только сейчас, когда подруга ее об этом спросила. Хорошо, что обеденный перерыв короток, да и Инна очень спешила на урок английского с каким-то серьезным учеником, а потому можно было не вдаваться в подробности. Сейчас, с уходом Антоновой, та решимость, с которой Лена говорила ей о разрыве с Бертом, начала потихоньку испаряться. Она резко отодвинула от себя креманку с разноцветной жижей так и не доеденного мороженого и тряхнула головой. Да! Да! Да! Она все сделала правильно! Надо закончить отношения с Соколовским на той стадии, когда это еще можно сделать без особых душевных терзаний. Не стоит ждать того момента, когда она прилепится к этому мужчине так, что отодрать можно будет только с кровью. В любви он ей еще не признавался, но каждый раз говорил, что она ему очень нравится. Берт был нежен. Берт был трогателен. Но уж слишком красив… Иногда Лена смотрела на него, когда он засыпал на соседней подушке, не в силах отвести глаз. Не может быть, чтобы этот фантастический мужчина принадлежал ей. Конечно же, он и не принадлежит. Он просто временно увлекся ею, как новой женской особью, и только. Он насытится ею и отправится на поиски новых приключений. Такие мужчины не могут остановиться на какой-то одной женщине, потому что нужны другим. Они существуют в этом мире для того, чтобы на несколько мгновений превращать жизнь замурзанных Золушек в сказку, а потом бесследно исчезать. Таких, как Берт, невозможно представить на кухне, жарящим яичницу, или на дачной грядке со шлангом для поливки клубники, или проверяющим уроки у двоечника сына. Даже у телевизора, болеющим за «Зенит» или «Динамо», Лена его не представляла. Берт – мужчина-праздник. Его место в ресторанах, в отелях, на пляжах модных курортов и в объятиях прекраснейших женщин, которые не чета Лене. А она попраздновала с ним – и будет!

Лена брела из кафе на рабочее место и удивлялась сама себе. Кто бы знал, что она по собственной воле отказалась от удивительно красивого мужчины! Ее приятельницы по работе решили бы, что у нее напрочь съехала крыша. Но она знала, что делала. Несколько дней назад Лена уже видела Альберта с другой женщиной. И эта женщина вела себя так, что можно было подумать, будто она жена Соколовского. Собственно, вполне возможно, что он женат. Только непонятно, зачем надо было это скрывать от Лены. Она же с самого начала понимала, что их связь не будет длиться долго. Она была уверена, что абсолютно не привязана к нему, а он – к ней. А то, что Берта тянет на нежные разговоры после любовных утех, вообще неудивительно: оба ее мужа чуть ли не каждую ночь говорили ей о любви, а на следующий день могли встречаться сразу с двумя другими зазнобами.

Соколовский втюхал Лене, что несколько дней у него отнимут неотложные дела, а сам встречался с белобрысой красоткой. Лена не очень и расстроилась, когда увидела Берта с другой. Чего расстраиваться, если она все просчитала заранее. Она даже с небывалым злорадством решилась последовать его примеру. А что? Она ведь свободная женщина. Имеет право жить так, как ей хочется. Именно в тот день она согласилась пойти на выставку Руслана Доренских.

Глядя на прекрасные фотографии обнаженных женщин, Лена наливалась злостью и раздражением. Чертов фотограф специально привел ее к этим голым бабам, чтобы соблазнить своим искусством. Что ж! Пусть считает, что ему это удалось! Она закажет ему свой портрет. Ню! Конечно же, он не сможет отказаться, потому что именно на это и рассчитывает. И она его не разочарует. Пусть считает, что победил. Он никогда не догадается, что она решила воспользоваться поводом. Когда он сфотографирует ее обнаженной, после съемки будет уже так просто…

В общем, она собиралась обнимать его, чтобы не вспоминать о Берте.

Фотограф Руслан неожиданно оказался тоже ничего себе мужчиной. Тоже нежным и ласковым. Лена видела, что он восхищен ею. Но она на это уже никогда не купится. Все они восхищаются, когда находятся с ней в одной постели, а как только соскальзывают со смятых простынок, сразу бегут восхищаться другими. Когда Лена представляла, как Берт целует ту блондинку, то особенно крепко прижималась к фотографу. При этом она размышляла том, что надо срочно перестраиваться. Мужчины изменяют ей уже не в первый раз, а потому переживать по этому поводу глупо и бесперспективно. Надо принимать жизнь такой, какая она есть.

Кажется, Руслан несколько моложе Лены, но это не страшно. Она ведь не замуж за него собирается. Она будет спать с ним тогда, когда ей захочется. Не ему, а ей! Женщина и мужчина поменяются местами. Она, женщина, станет вести себя так, как обычно ведут себя мужчины.

А вот Инка – дурища! У нее было совершенно другое существование. Спокойное, тихое. Так нет! Захотелось африканских страстей испробовать! Решила сунуть свою невинную голову прямо в пасть льву… Пусть ей будет хуже…

Вспомнив подругу, Лена остановилась посреди тротуара. А Антонов! Инка собиралась ему предложить… Только этого еще не хватало! Хоть Лена и решилась начать новую жизнь, но не с двумя же мужчинами сразу. Для этого у нее все же кишка тонка. Она откажет Антонову сразу и бесповоротно.

Вечером этого же дня Евгений явился к Лене. Она подумала, что супруги Антоновы отбывают и прибывают к ней, как поезда к вокзалу. Один уехал, другой приехал. Приглашать Женю в комнату Лена не собиралась. Они все сейчас же решат прямо в коридорчике. Он такой маленький и неуютный, что в нем очень удобно принимать нежеланных гостей. Им как-то сразу делается понятно, что лучше всего побыстрей уйти.

Антонов, зная про это свойство Лениного коридорчика, на правах старого знакомого задерживаться в нем не стал, а сразу прошел в кухню, оставляя за собой мокрые следы и поблескивая дождинками на расстегнутой кожаной куртке. Он плюхнулся на табуретку у стола и без всяких предисловий выпалил:

– Выходи за меня замуж, Лена.

– А ты разве холост? – усмехнулась она.

– Мы с Инной разведемся.

Лена решила обратить дело в шутку и весело проговорила:

– Ну уж нет! Я не собираюсь донашивать за лучшей подругой ее старых мужей!

– Хорошо, не сказала: доедать объедки, – без всякой улыбки отозвался Евгений.

Улыбка угасла и на Ленином лице.

– Антоновы! Вы с ума посходили! – сказала она. – У вас же дочь! Вы о Дашке-то хоть подумали, прежде чем подобные фортели выкидывать?!

– Дашка уже взрослая. У нее уже любимый мальчик имеется. Денисом зовут. Ей не до нас.

Лена промолчала, не зная, что еще сказать. Зато Антонов знал. Он вскочил с табуретки и, подойдя очень близко к лучшей подруге своей жены, заговорил:

– Мы не о том говорим… Я очень хочу быть с тобой…

Его светлокожее лицо пошло красными пятнами, крылья носа задрожали. Он справился с волнением, которое все еще несколько кривило ему губы, и продолжил:

– Я как только увидел тебя первый раз… ну ты знаешь… когда Инка нас знакомила, я сразу понял, что все… что Инна – это не то… ошибка…

– Замолчи, Антонов! – выкрикнула Лена. – Даже если что-то тебе тогда и показалось, с тех пор семнадцать лет прошло!

– Время, конечно, прошло, но меня к тебе по-прежнему тянет… Да что там… Я давил в себе чувства к тебе все эти семнадцать лет… Или, если правильнее сказать… не давал прорваться им… что ли… А тогда, в юности, я не мог отменить свадьбу, потому что… не мог… и все! Я чувствовал бы себя негодяем… преступником… У Инки платье до полу, фата в коробочке, куча гостей в доме, а я вдруг – нате вам – до свидания… Я не мог… Не поверишь, я в нашу с Инкой брачную ночь о тебе думал. Целую ее, а представляю тебя… Уже кольцо на пальце, а я все еще размышлял, не сбежать ли мне из постели молодой жены к тебе!

– Я не приняла бы тебя, Евгений, – тихо сказала Лена.

– Да знаю я… Еще и поэтому не сбежал. Понимал, что не герой твоего романа… Но… Лен! Разве ты была счастлива со своими героями?!

– Не твое дело, – буркнула она.

– Мое! Если бы ты знала, как я мог бы…

И он протянул руку к ее щеке. Лена испуганно отпрянула. Антонов болезненно скривился.

– Неужели я до такой степени тебе противен? – спросил он.

Лене стало жаль его.

– Нет… конечно, не противен, – сказала она, – но ты муж моей подруги, и я не могу…

– Брось, ты прекрасно знаешь, что Инка совсем с ума сошла от твоего Соколовского.

Лена вздрогнула:

– Ты знаешь его фамилию?

Антонов смутился:

– Нет… то есть… да… то есть я где-то слышал… может быть, он тогда, в ресторане, представлялся… Словом, не помню… Какая разница… Главное, что Инка совсем сбрендила. Впрочем, ее можно понять.

– Да? – удивилась Лена.

– Конечно. Во-первых, я и сам влюбился бы в Альберта, если бы был женщиной. А во-вторых, в Инкиной жизни я первый и единственный мужчина. Она вышла замуж совсем юной. Не исключено, что приняла первый интерес к человеку противоположного пола за любовь, а теперь наконец в ней проснулась женщина, которая хочет настоящего чувства. Тогда, в юности, у нас сразу родилась Дашка. Начались пеленки, соски, горшки, кашки… Особенно и не до любви было… Да и потом то же самое: детский сад, бесконечные ангины, фигурное катание, английский, опять ангины… Потом жуткое безденежье… я на работе до ночи, Инна чуть не до двенадцати уроки на дому давала, а в выходные – свои классы в театры да в музеи вывозила. Если оглянуться назад, то нам с Инкой некогда было как следует и приласкать-то друг друга. Так что… я ее нисколько не осуждаю, я… боюсь за Инку… Альберту ведь не до нее, не так ли?

Лена не ответила. Она хотела сесть на табуретку, но Антонов прижал ее к стене кухни и заговорил еще более взволнованно:

– И ты ему нужна всего лишь на время! Неужели ты не понимаешь?!! Такие, как он, выжимают из женщин соки и бросают! Топчут ногами!! Уж я-то знаю!!

– И откуда же у тебя, примерного мужа, такие глубокие знания предмета? – зло спросила Лена, пытаясь оттолкнуть его от себя.

Он схватил ее за плечи твердыми одеревеневшими пальцами и, не отвечая на вопрос, тихо попросил:

– Ну… уступи мне, Ле-е-ена… Подари хотя бы одну ночь…

– Я не могу со всеми подряд, Женя, – невесело усмехнулась она.

– А ты и не со всеми. С Альбертом – как с любимым мужчиной, а со мной – в подарок… за многолетнюю преданность…

Лена напряглась изо всех сил и вырвалась из объятий Антонова.

– Уходи, – сказала она, с трудом сдерживая слезы.

Она не очень понимала, отчего ей опять хочется плакать. Может быть, оттого, что Берт где-то целуется с другой? Или оттого, что она самым отвратительным образом отдается Руслану назло Соколовскому? А может быть, ей жалко Инку с Женькой? Лена отвернулась к окну и принялась обрывать листья у кудрявой лечебной герани. Ее пряный аромат заполнил всю кухню, но Лена, стоя спиной к Антонову, никак не могла остановиться.

– Вот только не надо расстраиваться по этому поводу, – сказал Антонов, и Лена почувствовала на своей шее его горячие губы.

Она резко обернулась, чтобы ударить его куда придется, но он уже был в коридоре. От лязга замка входной двери, которая захлопнулась за Евгением, Лена вздрогнула. Покрытый яркой глазурью горшок с общипанной геранью упал на пол и разбился. Его хозяйка пнула ногой один из особо отвратительных осколков и разрыдалась в голос.

* * *

– Твоя новая баба тебя не любит, – заявила своему заместителю и совладельцу «Ягуара» Жанна Олеговна Успенская.

Альберт Соколовский продолжал молча курить сигарету, развалившись в том же самом неудобном кресле, в котором Жанна не так давно предлагала Руслану Доренских приударить за Еленой Кондрашовой.

– Я тебе это абсолютно точно говорю, – вынуждена была продолжить Жанна. – Она параллельно встречается с нашим фотографом!

– Похоже, что все женщины Санкт-Петербурга параллельно встречаются с нашим фотографом! – ответил Альберт, не глядя на главного редактора.

– Камешек в мой огород?

– В ваш общий питерский огород… в розарий… так сказать…

– Ты прекрасно знаешь, почему я иногда встречаюсь с Русланом, – очень тихо, без диктаторских нот главного редактора ответила Жанна.

– Меня совершенно не интересует, почему.

– Слушай, Алик!

– Не смей меня так называть!!! – взревел Соколовский.

– Но тебя именно так называла твоя мать.

– Вот именно! Это имя… умерло… вместе с моей матерью, поняла?!!

Жанна вышла из-за стола, встала перед Бертом, скрестив руки на груди, и сказала:

– Нет, не умерло… потому что я – еще жива!!

– Что тебе от меня нужно, Жанна? – с гримасой крайнего раздражения спросил Берт, яростно раздавив в пепельнице недокуренную сигарету.

– Тебя!!!

– Ты и так уже высосала из меня все соки!

– Еще много осталось!

– Жанна! Ведь все уже опробовано! Сколько можно?! Мы не будем счастливы вместе! И ты это знаешь!!!

Альберт выбрался из кресла и отошел к окну. Даже его спина выражала протест против того, что происходило в кабинете главного редактора журнала «Ягуар». Жанна тут же скакнула к нему, прижалась к его протестующей спине всем своим телом и самым задушевным тоном сказала:

– Это вовсе не факт, Алик… Переезжай ко мне, пожалуйста!!! Все теперь будет по-другому!

Поскольку он так и не ответил, Жанне опять пришлось говорить самой:

– А хочешь, продадим журнал и уедем?

– Куда? – глухо спросил Берт.

– Подальше от твоей Леночки…

Альберт обернулся к ней, взял ее за запястья, крепко сжал их и спросил:

– Скажи честно, Жанна, это ведь твоих… вот этих самых… ручек дело?

– Что именно?

– Сама знаешь! Ты подсунула Лене этого… своего любовника… Доренских?! – Берт отбросил от себя руки Жанны так резко, что она, покачнувшись, чуть не упала. Она еще раздумывала, что ему сказать, а он уже не нуждался в ее ответе. – Ну конечно! Как это я сразу не догадался?! Этот «раб лампы» выполняет все твои указания! Джинн по имени Руслан!!!

– Да! Да! Да! – крикнула Жанна. – Я попросила Руслана, чтобы он… но… Берт! Она могла бы послать его подальше, если бы любила тебя! А она не послала! Она с ним спит! А он делает ее фотографии, сам знаешь… какие…

– Врешь!!! – во всю силу своих легких гаркнул Соколовский.

– Хочешь посмотреть? – еле слышно спросила Жанна.

– Нет… – ответил он.

Жанна увидела, что на его лбу выступила испарина. Ей тоже сразу стало плохо. Неужели он так сильно влюбился в эту Кондрашову? Только не это…

– А ты все-таки посмотри, – сказала она и достала из стола фотографии.

Берт метнулся к столу и, стараясь изо всех сил не глядеть на изображение, начал рвать снимки на мелкие куски. Потом перевел бешеный взгляд на Жанну и произнес сквозь зубы:

– Ты дождешься, что я… придушу тебя…

Вместо того чтобы испугаться, женщина расхохоталась:

– Я буду жить вечно, Алик! Впрочем, нет! Вечно – это еще никому не удавалось. Я буду жить ровно столько, сколько можно будет… держать тебя на привязи… сам знаешь чем…

– Жанна! Ну зачем тебе это надо? Почему бы тебе не найти… другого мужика и не жить с ним нормальной человеческой жизнью?! Хотя бы с тем же Русланом?!

– Я тебя люблю!

– Это не любовь!

– А что же?!

– Сумасшествие, Жанна! Паранойя!!! Болезнь!!!

– Да!!! Я на всю жизнь больна тобой! – крикнула Жанна изо всех сил и жалко заплакала.

Берт не бросился ее утешать. Он вдруг улыбнулся и сказал:

– Жанка, я придумал, что делать! Напечатай в «Ягуаре» мою самую мерзкую (или, наоборот, самую хорошую) фотографию, а рядом – разгромную статью, в которой расскажешь преданным читателям все, что про меня знаешь. Спрос сразу превысит предложение! Может быть, тогда ты наконец успокоишься?!

Услышав это, Жанна сразу перестала плакать. Оглядев его уже не влюбленным, а ненавидящим взглядом, она процедила:

– Нет, милый мой! Я не стану ничего печатать в журнале. Ты же знаешь, что у меня есть более действенное средство! Да-да! Я расскажу обо всем твоей ненаглядной Леночке!

– Ты не сделаешь этого! – крикнул он, и глаза его побелели от гнева.

– Запросто!

– Зачем!!!

– Чтобы она знала, кто ты есть… на самом деле… Что получается, когда ты…

Не выдержав, Соколовский ударил Жанну по щеке. Ее голова мотнулась в сторону, а из глаз опять посыпались слезы. Очнувшись, Берт прижал ее голову к своей груди и быстро заговорил:

– Ну, прости, прости… Сил уже нет все это слушать… Зачем ей что-то рассказывать, если она и так меня не любит… Сама же говоришь… Если она… спит с Доренских… то какая разница, кто я есть на самом деле…

– Ты самый лучший, Алик, – захлебываясь слезами, проговорила Жанна, потом приподнялась на цыпочки и начала покрывать мелкими поцелуями лицо Соколовского. – Тебя одного люблю… Всю жизнь любила… Ну поцелуй же меня, милый мой… ненаглядный… счастье мое…

– Жа-а-анна… – скривился Берт. – Не стоит начинать все сначала…

– Стоит, стоит, – ответила она, ловкими пальцами расстегнула рубашку на его груди и приникла к ней губами.

Проснувшись утром следующего дня, Альберт с неприязнью оглядел лежащую рядом Жанну. Она спала, слегка запрокинув голову и приоткрыв рот. Даже в такой позе она была красива, натуральная блондинка с очень густыми волосами и такими же густыми белыми ресницами. Они, эти светлые ресницы, как она сама выражалась, были фишкой ее внешности. Жанна никогда их не красила. Она красила только губы. Очень ярко и вызывающе. Сейчас на ее губах остался лишь бордовый кантик. С этим кантиком и поблескивающими в щелке рта влажными зубами обнаженная женщина выглядела настолько чувственно, что Берт даже передернул плечами. Он поторопился укрыть Жанну одеялом и вышел в кухню ее большой трехкомнатной квартиры.

Оставив одну женщину, Альберт Соколовский тут же вспомнил о другой. Лена-а-а… Неужели Жанна права? Неужели она спит с Доренских? Если и не спит, то зачем-то позирует ему. Когда он рвал предложенные ему фотографии, изо всех сил старался не показать Жанне, что пытается их рассмотреть. И рассмотрел-таки. На них действительно была Лена. Ему ли ее не узнать…

Берт закашлялся, глотнув чересчур много дыма второй сигареты, которую закурил сразу вслед за первой. Откашлявшись, он отпил апельсинового сока из стоявшей рядом на столе початой пачки и задумался о том, что ему лучше всего сделать. Может быть, набить Руслану морду? Он представил, с каким наслаждением ее ему расквасит. В том, что расквасит именно он, сомневаться не приходится. Доренских уже как-то пытался провести с ним неравный бой за Жанну Олеговну. И хотя Берт без всякого сожаления мог подарить ему редакторшу «Ягуара», драться пришлось всерьез. Жанна потом чуть не выцарапала Руслану глазенки за эту драку. Две недели Берта нельзя было фотографировать, а старые фотографии журнал принципиально не печатал. Пришлось сочинять для постоянных читателей басню о его внеочередном отпуске по семейным обстоятельствам.

Помахать кулаками, конечно, можно, но даже самая яростная драка с фотографом не вернет Берту Лену. А может быть, все это блеф?! И фотографии вовсе не Ленины? Руслан большой мастер компьютерной обработки! И как же он, Альберт, сразу не догадался? Вот кретин! Надо было самым подробным образом рассмотреть фотографии! Он же знает ее тело! Он сразу понял бы, если Доренских просто приставил Ленино лицо к чужим формам! Нет… Все же он правильно сделал. Лучше не смотреть, потому что если…

Берт раздавил в пепельнице недокуренную сигарету и опять передернул плечами. А может быть, рассказать Лене все как есть? Тогда не надо будет больше бояться Жанны. Неужели он ее и впрямь боится?! Конечно, боится… только не самой Жанны, а того, другого… страшного и унизительного и, одновременно, теплого и щемящего, что все время стоит за их спинами, что порой приходит к нему во сне и заставляет просыпаться со трудом переносимым чувством вины. Он в горячке предложил Жанне написать об этом статью в «Ягуаре», но, конечно же, никогда не позволит ей этого сделать. Он убьет ее, если она вынесет эту его вину, которой он мучается уже второй десяток лет, на суд читателей. Потому что если она вынесет, тогда… Тогда семьи у него никогда не будет. Ни с Леной и ни с какой другой женщиной. Впрочем, к черту других женщин! Ему хотелось бы быть с Леной! Но если она узнает… В общем, заколдованный круг, да и только! Как ни пытайся из него вырваться, возвращаешься все равно к исходной точке. Ему придется время от времени спать с Жанной, чтобы она держала язык за зубами. А Лена в это время будет с Доренских… От эдакой безысходности только стреляться, честное слово…

* * *

– Ма-а-а, я все-таки не понимаю, зачем ты так выкрасилась? – спросила Дашка, очередной раз неприязненно оглядев за завтраком материнскую стрижку интенсивно вороного цвета, и тут же обратилась за разъяснением к отцу: – Па-а-а, неужели тебе нравится?

– Да… вроде бы ничего… Для разнообразия можно и так походить, – булькнул из своего бокала с чаем Евгений Антонов.

– Нет! Черные волосы старят! – не сдавалась Даша.

– Тебе же всегда нравились волосы тети Лены, – отозвалась наконец Инна.

– У тети Лены волосы темно-русые!

– Ну… я же не могла из своего каштана сделать темно-русый цвет… Осветляться сначала надо было бы, да и вообще… сплошная морока…

– А зачем тебе понадобилось стать такой, как тетя Лена? – удивилась Дашка. – У тебя был красивый каштановый цвет! Многие такого специально краской добиваются, а у тебя – натуральный!

– Седина полезла, – тут же нашлась Инна, которая вообще-то не видела у себя еще ни одного седого волоса.

– Ерунда какая-то, – совершенно рассердилась Дашка и опять обратилась к отцу: – Знаешь, папа, я бы на твоем месте пригрозила ей разводом, если она немедленно не перекрасится обратно.

Евгений прожевал кусок бутерброда и, не глядя на дочь, ответил:

– А вдруг она обрадуется?

– Чему?

– Ну… тому, что можно развестись, не перекрашиваясь?

Дашка расхохоталась. Ей показалось, что отец очень удачно пошутил. Она вскочила из-за стола и чмокнула его в щеку. На пороге кухни девочка обернулась к матери и сказала:

– А с тобой не буду целоваться, пока не вернешь себе каштановый цвет!

После этого она помахала рукой обоим родителям и ушла в школу.

Некоторое время после ухода дочери Антоновы молчали, потом Евгений, отодвинув от себя бокал с недопитым чаем, спросил:

– Ну, и что же ты выбираешь: каштановый цвет или развод?

– Ленка сказала, что у нее с Альбертом все! – выпалила Инна. – Так что ты можешь подвалить к Кондрашовой. Она ведь мечта всей твоей жизни, не так ли?

– Да, она мне всегда нравилась, – согласился Евгений, – но примерно так же, как Дашке нравится Вадим Кудеяров.

– То есть? – не поняла Инна. – Кто это – Кудеяров?

– Тот молодой человек, чьими физиономиями заклеена вся Дашкина комната.

– А-а-а-а… певец… с «Фабрики звезд»…

– Вот именно! Дашка балдеет от этого Кудеярова, а встречается с одноклассником Денисом Максимовым. Так и я… Мне всегда нравилась Лена, но моя семья – это ты и Дашка! И я никогда не давал тебе повода…

– Брось! – зло оборвала его Инна. – Ты всегда смотрел на нее так, будто готов был съесть или…

– Или что?

– Сам знаешь, что…

– Ну хорошо… Признаюсь, что после того, как ты запала на этого Алика…

– Алика?!!

Антонов смешался:

– Ну… я подумал, что Альбертов вполне могут называть Аликами… Так короче…

– Ты же слышал, что Ленка звала его Бертом!

– Ну и что… Мне не нравится, когда с претензией на иностранщину… И вообще! Не об этом речь! Я начал говорить, что… В общем, я недавно предложил Лене: не знаю, как лучше сказать… свои чувства, что ли…

– Ну и?!

– Ну и ничего… Получил от ворот поворот. Так что, Инулька, не удастся тебе меня пристроить и тем самым развязать себе руки.

– Дурак ты, Антонов! – покачала головой Инна. – Будь мужчиной! Добивайся!

– А ты поделись соображениями?

– Какими?

– Как ты собираешься добиваться Альберта?

Инна поскучнела. Она налила себе еще кофе и сказала:

– Не знаю… думаю, тут важен элемент неожиданности и натиска.

– То есть ты собираешься явиться к нему на дом с признанием в любви, предварительно заголившись прямо на лестничной площадке?!

Она невесело усмехнулась:

– Да, собираюсь сделать нечто в этом роде. Но позорить тебя по лестничным площадкам не буду. Не бойся.

Антонов не стал больше ничего говорить жене, поскольку ему уж давно пора было на работу. Он допил холодный чай, откусил сразу половину еще одного бутерброда и, сдернув с вешалки куртку, с колбасой в зубах вышел из квартиры.

Инна составила в мойку грязную посуду и пошла собираться на свидание с Альбертом Соколовским. Нынешним утром она отменила все уроки, потому что именно сегодня намеревалась действительно самым вульгарным образом предложить себя Альберту. Накануне созвонившись с ним, Инна попросила о свидании. Она сказала ему, что речь пойдет о Лене, а потому нужна строгая конфиденциальность разговора. Берт предложил Инне на выбор несколько мест в центре города, где они могли бы встретиться, но она все забраковала. В конце концов, хитро плетя разговор, она добилась того, что он пригласил ее к себе домой на двенадцать часов сегодняшнего дня, предупредив, что в половине второго ему уже надо будет срочно уезжать по каким-то неотложным делам. Инна подумала, что полтора часа вполне достаточно для того, чтобы Соколовский либо пал к ее ногам, либо с позором выставил за дверь. На позор она, правда, не особенно рассчитывала, потому что никакой мужчина не сможет отказаться от женщины, которая сама себя предлагает.

Первым делом Инна прошла в ванную, разделась догола и на все места собственного тела, где пробивались нежелательные волоски, нанесла депиляционный крем. Пока крем производил свое действие, Инна покрасила перламутровым лаком еще вчера приведенные в порядок ногти на ногах. Она больше любила яркие цвета, но Ленка всегда предпочитала белый перламутр, и в данном конкретном случае был смысл следовать ее вкусу.

Депиляционный крем сделал свое дело в лучшем виде. Инне показалось, что она даже помолодела телом, если, конечно, им можно помолодеть. Конечно, кондрашовское лицо получше будет Инниного, но чье тело теперь выигрышней смотрится – об этом можно и поспорить. Конечно, у рожавшей Инны кожа немного растянулась на груди и бедрах, но совсем чуть-чуть… Так… только кое-где раскиданы бледные штришки. Кто не знает, в чем дело, тот ничего и не поймет.

Теперь черед дезодорантов. Тут главное – мера. Инна специально купила дезики для ног и тела одной фирмы, чтобы не смешивались запахи. Собственно, она искала такие, чтобы запаха почти и не было. Благоухать она будет духами, а не дезодорантами. Кстати, вот белье можно как раз слегка сбрызнуть духами. Она купила эти духи за сумасшедшие деньги и теперь никак не может прочесть название. Впрочем, какая разница, как духи называются. Главное – это как они пахнут. А пахнут они так, что у Инны сердце заходится. Можно себе представить, как они подействуют на мужчину!

За белье тоже отданы большие деньги. Она купила такую красоту первый раз в жизни. Почему-то никогда не надевала специальное белье для Евгения… Носила всегда одни и те же обычные хлопковые трусики белого цвета и такие же невыразительные бюстгальтеры. Для такого мужчины, как Берт, все должно быть особенным! Инна купила черное кружевное белье в магазине «Дикая Орхидея». Ей даже разрешили его примерить прямо там, в специальной кабинке, чему она очень удивилась. Еще живы были в памяти объявления в бельевых отделах магазинов: «Нательное белье примерке, обмену и возврату не подлежит!». В «Орхидее» все всему подлежало. Инна очень понравилась сама себе в крошечных полупрозрачных трусиках и бюстгальтере, который приподнял грудь так, что ее без всякого стеснения можно было демонстрировать в самом откровенном декольте. Никакого декольте у нее в наличии, конечно, не имеется, а потому она наденет черный джемпер с глубоким вырезом углом. Вообще-то, Инна раньше всегда надевала его только сверху на блузку. Сегодня на ней не будет никаких блузок. Только джемпер с вырезом, в котором так красиво будет смотреться приподнятая специальным бюстгальтером грудь.

Юбка или брюки? Брюки или джинсы? Джинсы или все-таки юбка? Все-таки юбка? Конечно, юбка! Как глупо женщина выглядит со спущенными джинсами… Надо же, как все-таки по-разному смотрятся спущенные джинсы и приподнятая юбка! Хотя… и то и другое – ужасно… Но если уж придется снимать, то все-таки элегантнее будет смотреться юбка: не надо присаживаться или прыгать на одной ноге…

Инна посмотрела на себя в зеркало и схватилась руками за пылающие щеки. Неужели ей действительно сегодня повезет, и она будет снимать для Берта эту самую юбку? Неужели он увидит ее в обалденном черном кружеве? Неужели прикоснется к гладкой коже, которая все еще хранит следы летнего загара? Она, Инна, готова за это все отдать! Какой ужас!!! Неужели все?!! Ну… не все, конечно, но многое… многое… Например, она готова сразу же, то есть к половине второго, когда Соколовскому надо будет уйти по своим неотложным делам, превратиться в страшную сморщенную горбунью, как в какой-нибудь сказке. Ей потом уже все будет нипочем!

А туфли… Черт возьми, как же она забыла про туфли? У нее их всего две пары, и обе старые! Нет, они, конечно, внешне еще ничего, но внутри… В общем, черные туфли красятся. Можно, конечно, надеть черные колготки, но когда колготки снимешь, то можно оказаться с черными пятками. Некомильфо… А белые туфли глубокой осенью будут выглядеть странно, тем более что юбка черная, куртка – из темно-бордовой замши, да и джемперок с вырезом – черный. Может быть, оживить туалет белым шарфиком? Как раз получится к туфлям. Прикинуть, что ли?

После «прикида», который окончательно разочаровал Инну в собственной обуви, она со всех ног помчалась в магазин под народным названием «Растаможка», где купила новые туфли за смешные пятьсот шестьдесят рублей. Времени оставалось впритык: только-только накраситься. К волосам цвета воронова крыла Инна никак еще не могла приспособиться. Вся ее косметика, рассчитанная на каштановый колер, не годилась. Вчера она купила алую помаду и жемчужно-серые тени, но когда нанесла краску на лицо, аж присвистнула от отвращения к себе: в таком виде – только на панель. В конце концов, после промокания губ ватными дисками и нанесения сверху коричневой помады удалось смягчить ненужную алость губ. Инна еще раз сбрызнулась духами с непонятным названием и вылетела из дома.

Уже на подходе к метро у нее начала дико болеть голова. От духов. От их мощного шлейфового запаха некуда было деваться. В срочном порядке Инна купила бутылку минеральной воды без газа и попыталась осторожно, не привлекая к себе внимания прохожих, носовым платком стереть с шеи духи. В конце концов носовой платок насквозь пропитался ароматом, от которого у Инны голова уже не просто болела, а шла кругом. Она выбросила платок в урну, купила в ларьке у эскалатора анальгину и выпила таблетку, запив ее последним глотком воды из бутылки. На подходе к электричке Инна поняла, что новые туфли здорово трут ноги. Обе. Правая туфля – пятку, левая – мизинец. Стараясь ступать правой ногой на носок, а левой – на пятку, она, хромая на обе ноги, проковыляла в вагон. Сесть было некуда, и Инна так и стояла до нужной ей остановки, опираясь правой ногой на носок, а левой – на пятку и согнувшись от напряжения крючком, будто уже началось превращение в ту самую страшную горбунью, которую она совершенно некстати зачем-то вспомнила дома.

Не без труда выбравшись сначала из вагона, а потом с эскалатора, Инна поняла: дальше идти не в силах, разве что босиком. Хорошо, что в последнее время почти на всех станциях метро имелись аптечные киоски. Инна купила несколько пластинок бактерицидного пластыря и очень глубоко задумалась над тем, где ей снять колготки, чтобы налепить пластырь на натертые до крови места. По всему выходило, что негде. Инна совсем было упала духом, но обнаружила у метро целую батарею голубых кабинок-пеналов платных биотуалетов. Никогда в жизни она не опускалась до подобных способов отправления естественных нужд почти у всех на виду. Утешив себя тем, что ее естественная нужда в корне отличалась от нужд тех, кто, сунув чирик женщине с кондукторской сумкой на животе, нырял за голубую дверцу, она сделала то же самое.

То, что сегодня не ее день, Инна поняла, когда в нечеловеческой тесноте довольно зловонной кабинки разодрала колготки о собственный же серебряный перстень. Отвратительная дырень активно расползалась во все стороны от правой коленки. Если бы на ней были джинсы, то это бы еще куда ни шло… Но на Инне была стильная узкая юбка. От усилий и расстройства Инна вспотела, и пушистый джемпер стал так безбожно кусать взмокшую кожу, что хотелось срочно потереться спиной о какой-нибудь забор.

В магазине, где можно было купить колготки, не было ни кабинок для переодевания, ни платного туалета. Взмыленная Инна ворвалась с коробочкой второпях купленных колготок в первый же подъезд жилого дома, на дверях которого отсутствовал домофон, а значит, был свободный вход. Долго прислушиваясь к шуму и разговорам за дверями, она все-таки решилась переодеться рядом с квартирой, из которой не раздавалось ни звука. Когда она стояла в углу лестничной площадки с задранной вверх узкой юбкой и наполовину спущенными колготками, дверь как раз этой квартиры открылась, и из нее вышел мужчина лет пятидесяти с толстым портфелем. Инна попыталась вернуть юбку в исходное положение, но она была слишком узкой, чтобы ей повезло это сделать. Мужчина презрительно хмыкнул, позвонил в соседнюю квартиру, и из нее моментально вылетела бравая пенсионерка в байковом халате и фиолетовом перманенте, будто только и ждала за дверью, чтобы кто-нибудь позвонил.

– Полюбуйтесь, Елизавета Петровна! – сказал мужчина, тыркнув в сторону Инны своим портфелем. – Вот кто, оказывается, гадит в нашем подъезде! А мы-то с вами думали, что это алкаш Шурик из пятьдесят восьмой квартиры!

– Да я ж вам говорила, что это не Шурик! – радостно отозвалась фиолетовая Елизавета Петровна. – Шурик – он же бывший интеллигент! Это он сейчас пьет, а раньше был ответственным работником! – И она с большим любопытством уставилась на Инну, которая уже даже и не пыталась одернуть юбку или натянуть колготки.

– Что же это вы, милочка, гадите по чужим подъездам?! – сурово спросил мужчина с портфелем. – Мы вот сейчас сдадим вас в милицию!

– Я… я… не гажу… – пролепетала Инна и даже обвела вокруг себя ослабевшей рукой. – Вы же видите… все чисто…

– Конечно, чисто! Хорошо, что я вышел, а то было бы… В общем… – Мужчина глянул на часы и снова обратился к пожилой даме с фиолетовыми волосами. – Мне некогда… и так уже опаздываю… поэтому, Елизавета Петровна, я оставляю на вас эту… с позволения сказать… женщину… Если что, звоните Шурику. Он как раз дома и еще не успел выпить… За спичками приходил. Трезвый, как стекло. – И мужчина вызвал лифт.

Когда лифт увез сердитого гражданина с портфелем вниз, Инна натянула колготки, показала Елизавете Петровне дырень на коленке и только что купленную коробочку, на которой были нарисованы стройные женские ножки.

– Видите, что случилось… Я всего лишь хотела переодеться… – обреченно сказала она, уже не веря в возможность счастливого избавления из лап алкаша Шурика, которого непременно вызовут на подмогу.

Елизавета Петровна совершенно бесстрашно подошла к Инне, внимательно осмотрела под ней пол, потом дыру на колготках, потом повертела в руках еще не распечатанную коробочку и сказала:

– То есть вы хотите сказать, что… не… того…

– Не того… – согласилась Инна.

– То есть вы здесь… как бы… по случаю…

– Да… случайно… Негде переодеться… понимаете… а с такой дырой…

Елизавета Петровна еще раз внимательно осмотрела рваные колготки и подтвердила:

– Да… с такой дырой… Но… вы знаете, я на вашем месте постеснялась бы вот так…

– Иногда бывает, что припечет…

– Ну… вообще-то бывает… – кивнула фиолетовой головой пожилая женщина.

– Тогда… может быть… вы меня прикроете… а я все-таки переоденусь? – предложила Инна, когда заметила, что Елизавета Петровна настроена совсем не так воинственно, как мужчина с портфелем, что, в общем-то, было объяснимо. Мужчине никогда не приходилось попадать в ситуации, когда в самый неподходящий момент рвутся колготки.

Елизавета Петровна сначала попыталась растопыриться всем телом, чтобы прикрыть Инну, но потом сказала:

– Слушайте… как вас зовут?

– Меня-то? – оторопела Инна. – Инной… Хотите, я могу и паспорт показать…

– Да ну… – отмахнулась от нее Елизавета Петровна. – Зайдемте-ка лучше, Инна, ко мне в квартиру, а то не ровен час… Шурик выйдет… Ему, думаю, уже давно пора… – И она сделала рукой широкий пригласительный жест.

Инна не заставила себя долго упрашивать и тут же юркнула в квартиру женщины, оказавшейся такой добросердечной. Прямо в ее коридоре, оклеенном желтенькими обоями с ромашками, Инна стащила рваные колготки. Новые оказались отвратительного кирпичного цвета. Через круглое отверстие коробочки сквозь темный целлофан они казались благородно дымчатыми, на деле же… Что ж… после приключения в этом подъезде покупать новые колготки Инна уже ни за что не будет, тем более что и так здорово опаздывает.

Елизавета Петровна пыталась оставить у себя неожиданную гостью выпить чаю по случаю так удачно разрешившейся неприятности, но Инна очень вежливо отказалась, рассыпавшись в словах благодарности и признательности.

– Мне надо бежать, честное слово! – закончила она.

– Но вы заходите, если опять окажетесь в наших краях, – предложила Елизавета Петровна. – А то, знаете, порой бывает так тоскливо… я ведь одна живу…

– Да-да, конечно, – промямлила Инна, понимая, что в этот подъезд уже никогда, ни ногой… И пулей вылетела из приютившей ее квартиры.

На улице, кое-как отдышавшись и отключившись от позора, она поняла, что ее сегодняшнее предприятие будет безнадежно и с громким треском провалено. То, что так отвратительно началось, хорошо кончиться не может. Но и отступать от намеченного она, пожалуй, не станет. Когда еще все так хорошо сложится, чтобы и уроки можно было отменить, и Ленка на работе, и Берт свободен на целые полтора часа!

В роскошном холле подъезда не менее роскошного дома, где проживал Альберт Соколовский, удалой секьюрити в темно-синей форме с ярко-желтыми нашивками спросил Инну:

– Вы к кому? – и, как ей показалось, очень подозрительно оглядел ее кирпичные колготки, и даже настороженно принюхался к резким испарениям ее хорошо продушенного навязчивыми французскими духами разгоряченного тела.

– Вам назначено? – еще раз спросил он после того, как она назвала фамилию Берта, и, не слушая ответа, вызвал по местному телефону квартиру Соколовского. Видимо, Альберт подтвердил, что ждет именно Инну, потому что секьюрити, опустив трубку, нажал на своем пульте какую-то кнопку и предложил Инне пройти через турникет.

Восхищаться огромным лифтом и устланными ковровыми дорожками коридорами Инна уже не могла, потому что ее охватило страшное беспокойство. Одно дело мечтать о том, как ты явишься к мужчине, который в качестве честного человека должен бы тут же заключить тебя в объятия. И совсем другое – когда ты уже подходишь к заветным дверям. По мере приближения к ним надежды на объятия почему-то сами собой испаряются, как дым, а джемпер «кусается» все больше и больше.

Порог квартиры Альберта Инна переступила на неприятно мягких ватных ногах. Одно при этом было хорошо: натертые места мгновенно перестали болеть. При входе на стене висело огромное зеркало, в коем она мгновенно отразилась. Честно говоря, узнала Инна себя не сразу. Она еще не привыкла к брюнетистому колеру волос, и собственное лицо под черными прядями показалось ей излишне бледным, а нервный румянец – неестественно малиновым. Берт помог ей снять куртку, и в то же самое зеркало Инна увидела, что черный джемпер «искусал» ей всю шею и открытую грудь, которые покрылись пятнами почему-то красно-коричневого цвета. Конечно, этот цвет гораздо больше гармонировал с кирпичными колготками, чем малиновое лицо, но все-таки ее абсолютно не украшал.

Берту, похоже, не было дела ни до ее колготок, ни до лица, потому что, проведя ее в ту часть квартиры, которая могла условно называться комнатой, и усадив на обитый скользкой кожей диван, он тут же с тревогой в голосе спросил:

– Ну! Что там с Леной?

Инна подумала, что тянуть резину не имеет смысла, раз уж она на все решилась, и чужим голосом произнесла:

– Лена сказала, что у вас с ней все кончено…

Альберт как-то непонятно то ли улыбнулся, то ли скривился, что одинаково шло его красивому лицу, и спросил:

– Она просила вас передать мне именно это?

– Нет… – замотала головой Инна. – Конечно же, нет… Она вообще ничего не просила передавать…

– А что же тогда? – не понял Берт. – Вы ведь… ее подруга… Она же что-то вас просила?..

– Нет… То есть… да… То есть я, конечно, подруга… лучшая… мы с ней с детства… – замялась Инна. – Но я пришла не потому, что подруга… Я пришла… В общем… вас это, конечно, не удивит… Вы, конечно же, привыкли, да?

– К чему? – холодно блеснул глазами Берт и, как показалось Инне, все понял.

– Ну… что женщины вам сами на шею вешаются.

Альберт вынул из кармана пачку сигарет и, ловким движением выбив из нее одну, сказал:

– Правильно ли я понимаю, что вы пришли тоже… ну… насчет шеи, которая освободилась?

– Да… – выдохнула Инна и поторопилась спросить: – Мне лучше уйти?

– Сначала скажите, что случилось с Леной? Почему вдруг так резко… Непонятно, в чем причина. Если вы подруга, то, должно быть, знаете, в чем дело?

Инна, у которой скручивало внутренности от унижения и желания, сказала:

– Она видела вас с другой… Видимо, не захотела делить… А мне все равно… наплевать…

– Я закурю? – спросил ее Берт, будто бы здесь хоть что-то зависело от ее желания или нежелания. Инна вяло кивнула, а он опять спросил: – И на что же вам наплевать?

– Ну… на то, что вы с другой… И еще с одной, и с третьей…

– Так не бывает, – отозвался Соколовский, выпустив чуть ли не в Инну струю горького дыма.

– Что вы об этом знаете? – усмехнулась она и почему-то вдруг перестала его бояться.

– Не думаю, что вы знаете больше.

– И ошибаетесь. Вы знаете толк лишь в том, как отбиваться от досаждающих вам женщин. Вам все всегда само шло в руки. Вряд ли вы когда-нибудь испытывали такую дьявольскую смесь чувств, которые сейчас бушуют во мне. Это и презрение к себе до злых слез, и неловкость, и боль, и сладость от того, что вы рядом, и желание коснуться вашей щеки… Знаете ли, я была всего один раз в жизни влюблена. В юности. Мне было восемнадцать. И я сразу вышла замуж за того, кого полюбила. С тех пор столько лет прошло… А я, как была неопытна в этих делах, так и осталась… Было, знаете ли, некогда по-настоящему любить… А тут вы… Если бы вы знали, как я сегодня к вам собиралась! – И Инна рассмеялась, раскованно и свободно.

А потом она рассказала ему все-все: и про духи, и про пластырь, и про разорвавшиеся в пенале общественного туалета колготки, про сурового мужчину с портфелем и про одинокую пенсионерку с фиолетовыми волосами, и про то, что пятна от кусачего джемпера на шее – цвет в цвет новым колготкам. Она так заливисто смеялась, что Берт тоже начал невольно улыбаться, очень осторожно и даже слегка смущенно.

– Я знаю, вы не могли не влюбиться в Ленку. В нее, как и в вас, все всегда влюбляются, а в меня почему-то нет… – продолжила Инна без всякой обиды на судьбу. – Один только муж…

Как только она упомянула мужа, и без того слабая улыбка Альберта погасла.

– Вашего мужа зовут Евгением Антоновым. Так ведь? – решил уточнить он.

– Да… Женей… Он оказался единственным, кто обратил на меня внимание.

– Вы поженились в 1989 году?

– Да… А вы откуда знаете? – удивилась Инна.

– Нетрудно сосчитать. Мы с Леной были у вас на семнадцатилетии со дня вашего бракосочетания.

– Точно, – опять рассмеялась она. – Как же я глупа…

– Вы были сильно влюблены друг в друга? – спросил Берт.

Инна удивленно приподняла брови.

– Не понимаю… Зачем вы об этом спрашиваете?

– Ну… вы говорили, что совершенно неопытны… вот я и спросил…

– Не знаю… То есть это я теперь не знаю. Тогда я была убеждена, что сильно. Наверно, сильно и была.

– А он?

– А он? – лицо Инны вдруг стало злым. – Вы хотите правду? Пожалуйста! Я и так уже совершенно обнажилась перед вами. Фигурально, конечно, потому что вы не захотите, чтобы по-настоящему… Так вот… Антонов сразу влюбился в Ленку и мучился со мной все семнадцать лет. – Она посмотрела ему в глаза и закончила: – Так-то вот, а вы говорите, что все знаете в этой жизни…

Инна схватилась руками за ворот джемпера, зачем-то пытаясь таким образом прикрыть излишне обнажившуюся грудь, и сказала:

– Ну ладно… Я, пожалуй, пойду, извините… Сегодня не мой день, да и, похоже, вся жизнь… не моя…

Она встала с диванчика и натужно улыбнулась.

– Подождите, я отвезу вас, – сказал Берт.

– О-о-о! Не стоит беспокоиться, – отозвалась Инна, поднялась с дивана, шагнула в сторону выхода и непроизвольно вскрикнула: так больно впился в пятку бортик туфли, смяв в сторону от болячки полоску пластыря.

– Придется все-таки побеспокоиться, – улыбнулся Альберт, поднял трубку какого-то необычного аппарата, висевшего на стене, и попросил:

– Виктор Иваныч! Подгоните, пожалуйста, мою машину к подъезду. Да-да! Туда, где парадный вход…

Между двумя стеклянными дверями подъезда выяснилось, что дальше Инна уже совсем не может идти. На кирпичной сетке колготок опять выступила кровь. Инна сняла туфлю, чтобы расправить пластырь, а заново сунуть ногу в обувь так и не смогла.

– Давайте вернемся! – предложил Берт. – Вам сделают перевязку! Там у нас есть что-то вроде маленького медпункта.

Инна подняла на него полные слез глаза и прошептала:

– Умоляю… домой… С меня, пожалуй, на сегодня хватит уже… А нога – пустяки; заживет…

Соколовский пожал плечами, а потом подхватил ее на руки и понес к машине. Инне ничего не оставалось делать, как обхватить Берта за шею и спрятать лицо на его груди. Она вдыхала запах его одежды и думала о том, что кое-что ей все-таки удалось сегодня урвать. Возле машины Соколовского Инна повернула голову на громкие женские возгласы. На изящной кованой изгороди, опоясывающей территорию, на которой высился элитный дом, как воробьи на проводах, сидели юные девушки, вразнобой переговаривались на разные голоса и вызывающе хохотали.

– Почему их так много? – спросила Инна, показав из окна машины на молодых хохотушек.

– А-а-а, – махнул рукой Альберт. – Фанатки.

– Ваши?

– Ну что вы! – рассмеялся Берт. – Я для них уже старый пень! Эти красотки тут днюют и ночуют из-за Вадика Кудеярова. Слышали о таком?

– Ну… Это певец какой-то новый… У него еще стрижка такая: на одну сторону, да? – сказала Инна, кое-как забравшись в салон машины.

– Вот-вот! Он выиграл первый приз на этой своей идиотской «Фабрике» – квартиру в нашем доме. Представляете, как ему повезло? Я всю жизнь работал, чтобы иметь возможность поселиться в таком доме, а Вадик пяток песенок под фанеру забабахал – и кум королю, сват министру!

– Всегда кажется, что кому-то повезло больше, чем нам, – философски заметила Инна. – Неужели и вам чего-то не хватает в жизни?

– Пожалуй, у меня много лишнего, – буркнул Берт и рванул машину вперед.

В половине первого ночи Инна с Евгением обзвонили всех подруг дочери. Никто из них не знал, где Дашка провела сегодняшний вечер и где находилась до сих пор.

– Началось! – гаркнул Антонов и щелкнул себя по колену.

– Что ты имеешь в виду? – испугалась Инна.

– А то и имею, что доченька у нас была излишне положительной!

– И?!! – только и смогла вытолкнуть из себя Инна.

– И должны были найтись люди, которые объяснили бы ей, что в наше время так жить нельзя!

– О чем ты, Женя?

– Об этом, о самом! Вся молодежь кругом курит, пьет, ширяется, колбасится на ночных тусовках, где, кстати, занимается свободным раскованным сексом, а наша все дома сидела и книжки читала! Думаю, просветили наконец!

– Нет… не может быть…

– Я тоже все отдал бы за то, чтобы этого с ней не могло бы быть.

Во втором часу супруги Антоновы принялись звонить в приемные покои питерских больниц. Когда Евгений набрал номер телефона морга ближайшей к дому городской больницы, в скважине замка заскрежетал ключ. Супруги Антоновы в ужасе уставились на дверь. Обоим казалось, что они увидят окровавленную Дашку в тягчайшей стадии наркотического дурмана. Девочка выглядела абсолютно нормальной. Евгений, бросив на рычаг пищащую зуммером трубку, подлетел к дочери, приподнял ее подбородок к своему лицу и потребовал:

– А ну дыхни!

Дашка излишне яростно дохнула.

– Ну что? – подлетела к ним Инна.

– Вроде ничего, – ответил ей муж.

– А вы что думали? – отвратительно ухмыльнулась Дашка. – Я не употребляю.

– Тогда где ты была?! – крикнула уже несколько успокоившаяся Инна. – Ты хоть знаешь, сколько времени?!!

– Конечно, знаю, – спокойно отозвалась Дашка и, обойдя Инну, направилась в ванную.

Антонов перекрыл ей дорогу и повторил:

– Где ты была?!

– Не ваше дело!

Девочка сказала это так спокойно и одновременно с такой ненавистью в голосе, что Евгений опешил и даже пропустил ее в ванную.

– Как ты думаешь, где она была? – спросила мужа Инна.

– Понятия не имею, но похоже, что ставить нас в известность она не собирается.

– И что же делать?

– А я знаю?

Всю неделю Даша Антонова возвращалась домой за полночь. В субботу утром Евгений сменил на дверях два замка и заявил дочери:

– Сегодня ты никуда не пойдешь.

– Это еще почему? – с вызовом спросила Дашка.

– Потому что я не дам тебе ключи! Уйдешь – домой не пущу! Ночуй, где хочешь.

Дашка опять рассмеялась и не пришла ночевать вообще.

– Евгений! Ей же нет еще шестнадцати! – билась в рыданиях Инна. – Это из-за тебя она не вернулась домой! Из-за этих новых замков!

– По-моему, это была твоя идея. Разве нет?!

– Ну… моя… А ты мог бы мне возразить! Так не-е-ет, сразу и побежал за замками! Нет чтобы догадаться, что она может сделать назло!

– Но ты ведь тоже не догадалась!

– Но ты же мужчина!

– А ты женщина, и тебе лучше знать, до чего девчонка может додуматься! Себя бы вспомнила!

Инна разрыдалась еще горше, потому что вспомнить ей было абсолютно нечего. В свои шестнадцать лет она по вечерам сидела дома и прилежно грызла гранит и прочие камешки школьных наук, а по ночам мирно спала. Она поймала себя на том, что даже немного завидует собственной дочери, которая запросто их, родителей, ослушалась и где-то проводит время в свое удовольствие. Хотя бывают такие удовольствия, что…

Инна опять вынуждена была отменить все свои уроки, потому что долдонить о герундии и глагольных временах никак не могла. Евгений тоже взял отгул. Он несколько раз звонил в милицию, где ему каждый раз отказывали начать поиски пропавшей дочери, пока не минует трое суток с момента ее исчезновения. В десятом часу вечера он как раз отпускал в сторону родной милиции различные идиоматические выражения, которые мог позволить себе употребить в присутствии жены (про себя он крыл этих поганых ментов по-черному), когда Дашка наконец соизволила явиться. Изнервничавшаяся Инна не смогла даже спросить дочь, где та пропадала. Она только смотрела на нее глазами, совершенно круглыми от страха, который ее так еще и не отпустил. У Евгения тоже застряли в горле всяческие слова, поскольку любые из них вполне могли подействовать на Дашку, как новые замки на входных дверях квартиры. А кому надо, чтобы девчонка опять пропала?

Поскольку оба родителя будто воды в рот набрали, Даше пришлось сделать сообщение без всяких расспросов с их стороны:

– Я стала женщиной…

Инна перевела свои круглые глаза, в которых бился уже настоящий ужас, на мужа. Евгений нервно сглотнул и отозвался нейтральным вопросом, который, как ему казалось, никак не мог спугнуть дочь:

– Чего?

Дашка посмотрела на свое отражение в большом зеркале прихожей Антоновых, будто желая убедиться, что обретенная ею женственность уже заметна постороннему глазу. Ничего особенного она не заметила, чем несколько огорчилась, а потому повторила еще раз:

– Я стала женщиной! Чего тут непонятного?

– То есть ты хочешь сказать, что… повзрослела… и потому фигурально… – начал Евгений, но дочь расхохоталась ему в лицо:

– Не фигурально, милый папенька, а самым натуральным образом!

– Даш-шенька, что ты такое говоришь… – прорезалось наконец у Инны.

– Я говорю, что… отдалась мужчине! Да! Вот так!

– Какому еще мужчине? – удивился Евгений, у которого, впрочем, тут же автоматически сжались кулаки.

– Зачем… – выдохнула Инна и тихо заплакала.

– На чей вопрос мне ответить сначала? – злорадно улыбаясь, спросила Даша.

– В порядке поступления, – хмуро отозвался Евгений.

– Пожалуйста! – ухмыльнулась она и присела на пуфик у зеркала. – Отдалась я не просто мужчине, а самому-самому-пресамому, то есть Вадику Кудеярову! – Поскольку родители даже не дрогнули от этого ее сообщения, Даша решила, что уж ответ на второй вопрос непременно выведет их из состояния столбняка. Она еще раз пренеприятно улыбнулась и произнесла: – А отдалась потому, что все вокруг только это и делают! Вот я и захотела попробовать! Чем я хуже?

– Ну и как? – Задавать дочери вопросы был в состоянии только отец. Инна молча хлопала ресницами, из-под которых ползли и ползли нескончаемые слезы.

– Да… так себе… Не понравилось… – ответила она, – но Вадик сказал, что поначалу так часто бывает… девушки почему-то во вкус входят не сразу. Правда, мамочка?

– Девочка моя… зачем ты? – непослушными губами пролепетала Инна. – Без любви…

– Почему это без любви? – возмутилась Дашка. – Вы прекрасно знаете, что Вадик мне давно нравится… И каждая бы согласилась, а он выбрал меня! Понимаете ли, вы, родители! Вадик Кудеяров выбрал меня!!!

– Но почему тебя? Где ты с ним встретилась? Он же… а ты…

– Где встретилась? – Даша опять расхохоталась, запрокинув голову. – Да там же, где и ты, мамулечка, встречаешься со своим… ой, ха-ха… не могу… бойфрендом! Ты, папулечка, знаешь, что у мамулечки есть гламурный любовник?!! Не чета, между прочим, моему Вадику! А про тебя, прости уж, но даже и говорить не приходится…

В голосе Дашки уже слышались звенящие истеричные ноты.

– Не говори ерунды, – совершенно спокойно ответил Евгений. Ему казалось, что его спокойствие должно таким же образом подействовать и на дочь. Но Дашка не желала успокаиваться:

– Это не ерунда! Я сама видела, как нашу мамочку нес на руках к своей машине сам Альберт Соколовский! Ты знаешь Альберта Соколовского, папа?!!

– Нет, – решил обмануть ее Евгений.

– Зря! Таких людей надо знать в лицо! Альберт – человек-бренд одного из самых популярных мужских журналов «Ягуар»!

– Ты читаешь мужские журналы? – взревел Антонов.

– У меня денег нет на такие журналы! Я просто чаще вас смотрю телевизор, папа! – уже по-настоящему истерично крикнула Даша. – Соколовский – яркий представитель питерского бомонда, и его иногда показывают в различных программах про светскую жизнь! Я чуть сознание не потеряла, когда увидела с ним маму! Я тогда и решила: если она может с Соколовским, то почему я не могу с Кудеяровым… А, папа? Ну скажи!!! – И она наконец оставила свой вызывающий тон, расплакалась и прижалась к груди отца.

Евгений гладил ее по волосам и не знал, чем утешить. Ему хотелось спросить, когда Инна успела раскочегарить Альберта до такой степени, что он готов носить ее на руках на виду у разной непочтенной публики, включая наверняка каких-нибудь гнусных папарацци, но промолчал. То, что случилось с дочерью, волновало его гораздо больше успеха жены у Соколовского. Какой-то там Кудеяров… «фабричный» паяц, которого дергает за ниточки шоу-мафия, и его чистая домашняя девочка – вот где беда так беда!

– У меня ничего не было с Альбертом Соколовским, – четким учительским голосом сказала Инна. – Клянусь вам обоим. Я действительно была у него в гостях. По делу. Он вынужден был донести меня до машины, потому что… вот… – Она поставила на пуфик ногу, на пятке которой до сих пор сочилась сукровицей приличная по размерам натертость. – Меня угораздило в тот день надеть новые туфли… я не могла идти…

Дашка, оторвавшись от груди отца, опять мерзко расхохоталась:

– Ой, не могу! Ха-ха! Держите меня! Я уже взрослая, мамочка! Не считай меня дурочкой! Я видела, как ты к нему прижималась! И вообще, даже при такой «страшной» ране… – Она презрительно скривилась. – …ты вполне могла бы доковылять до машины. Но он нес тебя, нес!!! Сам Альберт Соколовский нес тебя на руках! Да ты с ним… спала… моя правильная мамочка… непогрешимая учительница…

– Нет… – сказала Инна. – Не спала. Еще раз клянусь.

– Мам! Да это же грех, клясться в непорочности, когда все совершенно очевидно! Вот я! – Она вырвалась из рук отца и подбежала к Инне. – Посмотри на меня! Вот я спала с Кудеяровым! Я же не отрекаюсь! Он тоже носил меня на руках по своей квартире! И я прижималась к нему, как ты!!! В точности, как ты, мамочка!

Дашка уронила лицо в ладони и заплакала так горько и надрывно, что Евгений Антонов поклялся себе удавить голыми руками сначала Алика Соколовского, а потом Вадика Кудеярова. Или наоборот: сначала Вадика, а потом Алика… В общем, кто первым попадется, тот сполна и огребет!

* * *

Руслан Доренских совершенно запутался в своих чувствах. Он собирался соблазнить Елену Кондрашову исключительно в интересах Жанны Олеговны и своих собственных. Вышло же так, что соблазнила его сама Елена. Конечно же, он в тот раз так и не фотографировал ее в обнаженном виде. Он предавался с ней любви весь остаток субботнего дня и ночь с субботы на воскресенье. Воскресным утром Елена Прекрасная ускользнула из его студии, как только он, измученный ее же объятиями, неожиданно для себя уснул. Проснулся Руслан около десяти часов вечера с больной головой и почти полным помутнением рассудка. С одной стороны, он практически выполнил задание главного редактора журнала «Ягуар», с другой – понимал, что проиграл партию Кондрашовой. Совершенно неизвестно, как эта женщина будет строить отношения с ним и с Соколовским дальше. Может быть, она запросто потянет одновременно обоих. При мысли об этом Доренских даже скрежетнул сразу стиснувшимися зубами. Черта с два он позволит Соколовскому… Хотя, разве тот станет спрашивать его позволения… Однажды они уже дрались из-за Жанны. Руслан проиграл самым позорным образом. Дамский любимчик Альберт хлюпиком не был. Кулаки имел железные и даже какой-то там разряд… кажется, по самбо. Именно из-за этого разряда Руслан и не чувствовал себя таким уж униженным. Если бы у него был разряд, то еще неизвестно, кто кого положил бы на лопатки.

Выпив таблетку пенталгина, Доренских зажарил себе яичницу сразу из четырех яиц, жадно сжевал ее без хлеба, которого не оказалось в хлебнице, и опять задумался о Лене. Она ему понравилась. Как же она ему понравилась! Конечно же, проклятый Берт не мог запасть на кого попало, но Руслан все же не ожидал, что у них опять так совпадут вкусы. Опять – это он про Жанну…

Руслан познакомился с Жанной Успенской на одной из светских тусовок. Она поразила его экзотичностью своих длиннющих светлых ресниц. Сначала он даже подумал, что она, эпатируя бомонд, специально осветляет их вместе с густой гривой прямых волос. Он даже придумал ей нестандартный образ для фотографии-ню, вспомнив восточную сказку о заколдованной женщине-аисте. Эта женщина ткала из своих перьев какую-то волшебную картину для своего возлюбленного, теряя не только перья, но и собственные силы. Руслан представил обнаженную Жанну, опутанную белыми волосами, будто белыми нитями, из которых будет как бы соткана окантовка фотографии. Доренских так понравилась собственная придумка, что он тут же пошел знакомиться с Успенской, прихватив для нее фужер самого дорогого и дико навороченного коктейля с дурацким зонтиком, бабочкой из крашеных перьев и винтом закрученной соломинкой.

Жанна заинтересовалась не столько экзотикой предложенного портрета, сколько профессией Руслана вообще. Оказалось, что она совсем недавно начала издавать собственный журнал для мужчин под названием «Ягуар» и как раз подыскивала хорошего фотографа. Доренских подошел ей по всем статьям, потому что одинаково хорошо и непременно с изюминкой снимал и пейзажи, и архитектурные достопримечательности, а также автомобили, собак, лошадей и гомо сапиенсов обоего пола. Поначалу у Жанны было маловато денег, чтобы платить достойные гонорары моделям, которые соглашались обнажаться для ее журнала, а потому она сразу объявила фотографу, что будет иногда позировать сама, и уж дело Руслана, как ее снимать: с белыми нитями или без. Главное, чтобы нравилось читателям и чтобы они не догадались, что довольно часто журнал «Ягуар» печатает фотографии одной и той же модели.

Фотография, на которой прекрасное тело Жанны Олеговны Успенской было опутано белыми нитями собственных волос, получилась такой нежной и прекрасной, что талантливый молодой человек был допущен к собственно телу, вдохновившему на шедевр. В награду и в качестве поощрения. Владелица «Ягуара», впрочем, тут же определила границы дозволенного: только в студии при редакции и только если ей самой захочется после особо откровенного позирования для собственного журнала. Влюбившийся в Жанну Доренских был доволен и этим, тем более что «этого» было не так уж и мало. Все-таки он был талантливым фотографом и неслабым любовником.

Вскоре он узнал, что обожаемую Жанну Олеговну связывают какие-то странные отношения с красавцем-мужчиной и собственным ее заместителем Альбертом Сергеевичем Соколовским. Поначалу на все вопросы Руслана, касающиеся зама, Жанна отвечать отказывалась. Позднее, когда ее отношения с Доренских стали более тесными, она призналась, что между ней и Соколовским в юности была большая и светлая любовь. Жанна до сих пор готова для своего зама на все, но он, к сожалению, ничего больше не хочет, поскольку давно к ней охладел. Доренских намекал на то, что и наплевать на этого охладевшего зама, поскольку сам он, Руслан, пылает неугасимым огнем, жара которого на них двоих хватит с избытком. Жанна страстно отзывалась на его ласки, но проклятого Соколовского из головы все равно не выкидывала.

Однажды Руслан спросил Жанну, почему она взялась именно за мужской журнал, а не за женский. Брезгливо скривив ярко накрашенные губы, она ответила, что ее тошнит от любовных историй, сковородок с антипригарным покрытием, подушек с кружавчиками, грядок с помидорами и особенно от сопливых детей. Ей всегда нравились экстремальные виды спорта, лошади и автомобили. Детство она провела в таежном поселке, где вместе с отцом часто ездила верхом без седла, рыбачила и даже охотилась на белок.

Пристально наблюдая за Альбертом Сергеевичем, Руслан очень скоро сделал вывод, что заместителя редактора «Ягуара» тошнит от Жанны Олеговны точно так же, как ее от сковородок с антипригарным покрытием. Исходя из этого он решил, что сможет переиграть Соколовского, обеспечив Жанне самый жаркий секс с использованием вспомогательного оборудования в виде цифрового фотоаппарата последней модели. Он делал с Жанны такие потрясающие и вызывающе эротичные фотографии, что она с полуоборота заводилась от вида собственного тела, но любить, похоже, продолжала все-таки Соколовского. Или не любить… Доренских казалось, что этих двоих связывает что-то более сильное, чем любовь, а может быть, даже что-то страшное до жути. Иногда ему приходило в голову, что они в юности на пару совершили какое-то тяжкое преступление и теперь боятся: как бы один не донес на другого.

Руслан несколько раз предлагал Жанне руку и сердце. Она неизменно отказывалась, ссылаясь на разницу в возрасте, которая, как она говорила, была не в ее пользу. Его эта разница не смущала. Жанна была ослепительно красива и одновременно умна. Она обладала большими способностями к бизнесу, и журнал ее не только буйно цвел, но и тучно плодоносил. Не без помощи, кстати говоря, Руслана Доренских. Раз в месяц его обязательно пытались перетянуть в другие издания, но он хранил верность Жанне, потому что любил ее.

В том, что любил, Руслан был уверен вплоть до того самого момента, когда перед ним в позе герцогини Альбы, закинув руки за голову, не разлеглась на тонких белых простынях «инженерша» Лена Кондрашова. Руслан не мог выбросить из памяти собственное ощущение благоговейного трепетного восторга, которое он испытал, дотронувшись подрагивающими пальцами до ее обнаженной груди. То, что было потом: поцелуи, объятия и прочее, – тоже было неслабым, но у него, циничного фотографа-профессионала, почему-то наворачивались слезы, когда он вспоминал это первое мгновение касания рукой тела Лены.

Он не фотографировал Лену. В качестве отчета о проделанной работе он представил Жанне Олеговне искусно сделанный коллаж, в котором использовал Ленино лицо, сфотографированное в день первого знакомства с ней в скверике у станции метро. Жанна с пристрастием разглядывала обнаженное тело «соперницы», а Доренских так же внимательно смотрел на нее и с ужасом понимал, что больше не сможет сделать с нее ни одной стоящей фотографии. Более того: он уже точно знал, что уйдет от Успенской в любой журнал, который первым предложит ему место штатного фотографа.

* * *

– Я тебя умоляю, только не говори мне о любви, – Лена зажала ладонью рот Руслана.

– Я и не говорю, – ответил он, целуя ее в самую серединку ладони, хотя как раз намеревался высказаться как-нибудь особенно нежно и изысканно.

– Вот и не говори.

– И не говорю, но… почему нельзя-то?

– Потому что нельзя пачками фотографировать голых женщин, а потом их еще и любить!

– Глупости! Я же не снимаю порно! – возмутился Руслан. – Я делаю высокохудожественное фото! Ты же не станешь с этим спорить?

– Не стану.

– Надеюсь, ты так же не станешь утверждать, что Гойя не любил донну Каэтану, потому что написал ее обнаженной?

– Я ничего не знаю про Гойю.

– Будто не читала?

– Читала. Но… мало ли чего понапишут эти писатели! Ты делаешь художественные фото, приукрашивая действительность, а писатели пишут сказки про любовь, чтобы книги продавались. У всех свой бизнес.

Руслан откинулся от Лены на подушку, посмотрел в потолок и спросил:

– Разве ты никогда не любила?

– Думала, что любила.

– Думала? А на самом деле что?

– А на самом деле просто жила, как все. Сдуру считала двух мужей своей собственностью, а они доказали мне, что таковыми не являются, что они сами по себе: то есть живут, как хотят. Я теперь тоже живу так, как хочу. И в этой моей новой жизни больше нет места любви.

– А что же есть? – осторожно спросил Руслан.

– Ну… что-что… Вот сейчас, например, страсть… Ты – классный любовник!

– Лучше… Соколовского?

Лена резко села в постели и посмотрела на Руслана со страхом. Он и сам не знал, зачем это спросил. Скорее всего, хотел быть уверенным, что эта чудная женщина не уйдет от него к Альберту.

– Ты… откуда знаешь про… Берта? – спросила Лена и закрылась одеялом.

Этот ее жест испугал Руслана. Только не это! Подобный вариант уже опробован им в отношениях с Жанной, когда она, еще румяная и горячая после объятий с ним, бесстрастно одевалась и уходила клянчить любовь у Соколовского.

– Мы работаем с ним в одном журнале, – решил признаться Доренских.

Лена в удивлении приподняла брови и запахнулась одеялом плотнее.

– Один из вас врет, – сказала она.

– Ну хорошо… я врал, – согласился Руслан, потому что хотел сегодня расставить все точки над «i». Ему до смерти надо было знать, на что рассчитывать в отношениях с Леной.

– Ну?! – прикрикнула на него она.

– Я работаю в мужском журнале «Ягуар», – покорно ответил Доренских.

– Зачем врал про какую-то «Наташу»?

– Боялся, что тебе не понравится «Ягуар».

– А Берт не боялся.

– Мне плевать на Берта.

– Опять врешь!

Руслан тоже сел на постели и, кусая губы, ответил:

– Да! Вру! Я убью его, если ты уйдешь от меня к нему! Хотя… он сильнее… – Доренских был настроен признаваться сегодня почти во всем. – Но я все-таки изловчусь и… убью…

Лена, пропустив мимо ушей его преступные намерения, спросила о другом:

– Значит, та наша первая встреча у метро не была случайной?

– Не была… Я видел тебя с Соколовским…

На этом правда Руслана заканчивалась. О Жанне и ее задании он, разумеется, говорить не собирался.

– Похоже, ты часто врешь, – усмехнулась Лена.

– Не чаще остальных, – отозвался он. – А вот ты не ответила на мой вопрос.

– На какой?

– Я, пожалуй, теперь задам его несколько по-другому: почему ты сейчас со мной, а не с Альбертом Сергеевичем? Таких красавчиков, как он, думаю, в самом Голливуде по пальцам считают…

– Я буду поступать так, как считаю нужным, и отчитываться ни перед кем не собираюсь. А если тебе это не нравится, то ты можешь…

– …убираться вон! – закончил за нее Руслан.

– Именно…

– Лена! Ну зачем ты так? – Он осторожно дотронулся до ее щеки. – Ты же не такая…

Она резко отбросила от себя его руку.

– Откуда тебе знать, какая я?!

– Я чувствую…

– Слушай, Руслан, с некоторых пор я не верю мужчинам. А когда они говорят о своих чувствах, меня вообще… с души воротит… Нет у вас никаких чувств! Одни половые инстинкты!

– Половые инстинкты на то и инстинкты, что присутствуют у особей обоих полов.

– Вот и будем строить наши отношения на инстинктах!

– Ле-ена! – укоризненно протянул Руслан.

– Ну что Лена?! Я ведь не сомневаюсь, что ты полезешь под юбку первой попавшейся женщине, как только тебе приспичит! Тут же забудешь обо всяких чувствах ко мне! Разве не так?!

– Не так, хотя бы потому, что я очень часто вижу женщин не только без юбок, но и вообще…

– Тем более! Какая может быть тебе вера!

Лена вскочила с постели и начала лихорадочно одеваться. Руслан молча наблюдал за ней, не пытаясь задержать. В ее словах была некая доля истины. Жанна Успенская все еще случалась в его жизни. Он бы и отказался от нее, но еще не мог придумать, как это ловчее сделать. Когда за Леной захлопнулась дверь его небольшой квартиры, Доренских решил поехать к Жанне. Отношения с ней надо спешно рвать, иначе он потеряет Лену.

– Какого черта, Руслан?! – удивилась Жанна Олеговна, когда он объявил ей, что уходит из журнала. – Какая сволочь тебя переманила?!

– Никакая. Я еще не знаю, где буду работать. Может быть, пока нигде. Присмотрюсь. Мне одно издательство давно предлагало сделать видовой альбом пригородов Петербурга в каком-нибудь новом свете. Может, возьмусь…

– Та-а-ак! Я-я-ясно! – протянула Жанна и скрестила руки на груди. – Втрескался-таки в «инженершу»?!

Руслан, не отвечая, закурил.

– Нет, вы посмотрите на него! Даже не отрицает! А давно ли, кажется, готов был ноги мне мыть и эту воду пить?!

– Тебе же не нужна моя любовь, Жанна, – сказал он, оглядывая ее стильный кабинет. Он был уверен, что больше никогда сюда не придет.

– А ей, стало быть, нужна?

– Я выполнил твое задание. Елена Кондрашова спит со мной и плюет на Соколовского. Разве ты не этого хотела?

– Ты мне нужен как фотограф! – взвизгнула Жанна Олеговна.

– Найдешь другого! – спокойно парировал Доренских. – Игорь Большаков из «С-ПБ Курьера» сколько раз к тебе просился.

– Большаков ремесленник, а ты – художник!

– Ничего! На твоем шикарном теле натренируется!

Жанна вышла из-за стола, приблизилась к Руслану и прошипела:

– Да за кого же ты меня принимаешь?

Доренских яростно вдавил окурок в пепельницу, вскочил с кресла, встал перед главным редактором «Ягуара» и ответил, глядя ей прямо в глаза, опушенные длинными белыми ресницами:

– Все кончено, Жанна. Ты получила то, что хотела. Доступ к телу Альберта Сергеича Соколовского опять открыт. Поспеши, пока другие не набежали и… прощай… в общем…

* * *

– Нет-нет, Альберт Сергеевич! Сейчас дело не в вас, а в дочери… – крикнула в телефонную трубку Инна.

– Чьей дочери? – несколько нервно спросил Соколовский.

– Как это чьей? Моей, разумеется! Даши! Понимаете, мне обязательно надо попасть в ваш дом!

– Зачем?!

– Альберт! Умоляю! Разрешите мне приехать! Я все объясню на месте! Клянусь, ни слова не скажу о своих чувствах к вам, тем более что…

– Что?

– У меня сейчас совершенно другим занята голова!

– Ну хорошо… приезжайте, раз такое дело, – согласился Берт.

Соколовский поразился тому, как спала с лица Инна с момента той встречи, когда она так забавно рассказывала про духи и колготки. Сейчас она была очень бледна и совершенно не накрашена. Как ни странно, это очень шло ей. Она казалась совсем юной испуганной девушкой.

– Да что случилось-то, Инна?! – встревоженно спросил Альберт, глядя в ее расширившиеся глаза.

– Понимаете… моя дочка… Дашенька… она у этого… Кудеярова… который в вашем доме живет… Евгений… мой муж, он сказал, что найдет его и убьет… Боюсь, что он так и сделает, если найдет. Он даже не предполагает, что я знаю, где живет Кудеяров… Понимаете, я хотела сначала сама поговорить с этим Вадимом… Может быть, у него серьезные намерения, но он не знает, что Даша еще совсем ребенок… Нынешние девочки… они так взросло выглядят…

– Погодите, Инна… – растерялся Альберт. – Вы вывалили на меня столько информации разом, что я запутался. Давайте-ка присядем, и вы расскажете все снова и по порядку.

Он снял с Инны куртку и провел к дивану. Она присела на самый кончик и, с трудом удерживая слезы, начала снова:

– Дело в том, что моя дочь Даша, которой нет еще и шестнадцати, видела, как вы несли меня на руках от вашего подъезда к машине.

– Не может быть… – ужаснулся Берт. – Она что, следила за вами?

Инна покачала головой:

– Нет, что вы… Она, оказывается, как раз в это время была среди тех девушек, фанаток Вадима Кудеярова. Помните их?

– Ну!

– Вот… ей тоже очень нравится этот Вадим. У нее все стены в комнате его фотографиями заклеены. Подружки обещали показать Даше, где живет Кудеяров, говорили, что можно будет получить автограф… Ну… она и пошла, а тут мы с вами…

– И?

– И она назло, понимаете, назло… – Инна закрыла лицо руками и разрыдалась, но тут же постаралась взять себя в руки. – Словом, каким-то образом она мне в пику осталась ночевать у этого Вадика… Понимаете, ей только пятнадцать… Она потом явилась домой и демонстративно объявила, что… стала женщиной. А Евгений, он вспылил… ну и… В общем, Даша сейчас у Вадима. Даже в школу не ходит…

– Ясно, пошли! – скомандовал Альберт и поднялся с дивана.

Инна, вытирая на ходу слезы, поспешила за ним.

Вадим Кудеяров, восходящая звезда современной попсы, проживал в соседнем подъезде. Даже его дверь говорила о том, что за ней находится жилище очень непростого человека. Она была покрыта пластиком под черный мрамор и имела оклад из желтого металла, чем напоминала огромную икону, с которой временно, по каким-то своим неотложным делам отлучился изображенный на ней святой. На звонок Альберта некоторое время никто не открывал, потом тяжелая створка все-таки распахнулась, и на пороге квартиры появился Вадим Кудеяров собственной персоной с пивной жестянкой в руках, в трусах до колен, сшитых будто из полотнища американского флага, и с огромным золотым крестом на голой груди.

– О! Альбер…д…т… С-сергеич! – осклабился Вадим, и сразу стало ясно, что он жутко пьян. – К-какими, так сказать, с-судьбами? Неужели Ж-жанна Олеговна все-т-таки согласилась нап-печатать м-мои фот-тки? К-какая х-хорош-шая ж-женщина…

Альберт одним движением откинул пьяную звезду в сторону и прошел в квартиру. Инна поспешила за ним следом. Из прихожей, все стены которой были увешаны постерами и афишами с ликами Кудеярова, они прошли в огромную и страшно захламленную комнату. На всех горизонтальных плоскостях обстановки, а также на полу, креслах и диванах валялась одежда вперемешку с пустыми бутылками, дисками, мятыми пачками сигарет, какими-то объедками и гадко давленными фруктами.

– Где девочка?! – рявкнул Соколовский.

– Девочек у меня… эт-та… навалом… – мерзко хихикнул Кудеяров. – Вам ку… ку… в смысле… какую?

Альберт подошел к шатающемуся Вадику, выбил у него из рук пивную банку и грозно спросил:

– Где Даша, пьяная ты сволочь?!

– Ах… Д-даша… – опять хохотнул Кудеяров и плюхнулся на колени перед Альбертом. – Умоляю… эт-та… заберите от меня эт-ту дуру… У-у-у!! Ну и д-дура же… навязалась… Она… т-там… – Он махнул рукой в сторону шторы из разноцветных блестящих стекляшек.

Альберт опять отбросил от себя Вадима, который тут же свернулся калачиком у стены и, похоже, мгновенно заснул. Соколовский с Инной бросились за штору, скрывающую дверь в следующую комнату. Почти все ее пространство занимала невероятных размеров кровать. Скорчившаяся среди шелкового цветастого белья девочка казалась маленькой и жалкой.

– Даша! Дашенька! – бросилась к дочери Инна.

Даша не отозвалась. Слегка откинув одеяло, Инна принялась трясти девочку за голое плечо, которое показалось ей излишне вялым. Даша упала на спину. Глаза ее оставались закрытыми. Сквозь неплотно прикрытые веки сверкали узкие полоски белков.

– Даша… девочка… да что же это… ты жива ли? Альберт Сергеевич, да что же он с ней сделал?

Инна сидела среди яркого постельного белья, без остановки трясла Дашу за плечо и боялась даже плакать, потому что плакать – это уже когда конец: это уже когда надо оплакивать, а с ее девочкой все должно быть хорошо. Непременно хорошо… А уж свои грехи она, Инна, замолит… В церковь пойдет, свечу поставит, а если надо, может, и в монастырь… Все равно уж… только бы с Дашей все было хорошо… Она в большой надежде перевела глаза на Альберта. Он ее надежду оправдал.

– Сейчас будет врач, – сказал он, пряча в карман мобильник. – Пойду встречу.

– Девочка проспит примерно сутки, – выйдя из-за шторы со стекляшками, сказал симпатичный усатый врач.

Будто в насмешку над больными, которых приходилось пользовать, у него было неприлично розовое и здоровое лицо. Инна, еле шевеля непослушными губами, спросила:

– Что с ней?!

– Алкогольная интоксикация, – очень весело ответил врач.

– Это…

– Это отравление, – опять порадовался он.

– И что теперь?

– Сделал все, что… нужно. Она проспит примерно сутки, а потом… – Он смерил Инну серьезным взглядом, в котором она уже не углядела никакой радости. – …берегите девочку, мамаша…

У «мамаши» так задрожали губы и руки, что врач, мгновенно отыскав необходимое в своей бездонной сумке, сунул ей в руки четыре таблетки и посоветовал:

– Примите две сейчас и две на ночь. И… знаете что… приведите-ка девочку ко мне… ну когда она придет в себя. – Врач перевел взгляд на Соколовского и добавил: – Вы, Альберт Сергеевич, объясните потом даме, что и как… в общем, где меня найти…

Берт кивнул и повел доктора к выходу. Возле скрючившегося у стены Кудеярова в американских трусах врач остановился и спросил:

– А с этим что? Может, поставить капельницу?

– Перебьется, – с презрением глядя на певца, буркнул Берт.

– Ну… гляди-и-ите… – с сомнением протянул врач. – На вашу ответственность…

– Разумеется, – охотно взял на себя ответственность Соколовский.

Когда он вернулся к Инне, она, глядя на него с такой надеждой, будто он теперь всегда будет решать ее проблемы, произнесла на одном выдохе:

– Я не могу оставить здесь Дашу на сутки… Женя… в смысле, Евгений, муж… он с ума сойдет, если… Понимаете?

Берт опять кивнул, подумав при этом, что последнее время ему слишком часто приходится кивать.

– Я сейчас подгоню машину к подъезду, – сказал он.

– Вы нас перевезете? – сразу поняла Инна.

– Придется… – без всякого выражения ответил он.

Когда Альберт с укутанной в кудеяровское одеяло Дашей на руках и бегущей следом вприпрыжку Инной подошел к собственной машине, возле нее его ожидал сюрприз. «Сюрприз» очень красиво опирался на бампер и имел длинные светлые волосы. Соколовский, скривившись от раздражения на себя и весь свет, вынужден был снова кивнуть, теперь уже приветственно.

– Открой дверцу, Жанна… – попросил он.

Жанна повиновалась. Альберт с большой осторожностью уложил девочку на заднее сиденье, предложил Инне место рядом с водительским, яростно захлопнул дверцы машины и обратился к Успенской:

– Слушай, Жанна! Да от тебя просто спасения нет!

– На сей раз я по делу, – ответила она, пытаясь сквозь стекло машины разглядеть Инну. – А это что еще за штучка с глазками на мокром месте? Новая…

– Какое у тебя дело? – перебил ее Альберт.

Жанна перевела глаза на него и сказала:

– Доренских ушел из журнала.

– Вот как?! – усмехнулся Берт.

– Догадываешься, почему?

– Думаю, что ты его заездила.

– Идиот! Он ушел к твоей Леночке! – крикнула Жанна.

– Разве она тоже держит журнал? – все с той же улыбкой произнес Соколовский, не желая показывать Жанне, сколь сильно уязвлен этим ее сообщением.

– Она для него держит… постель нараспашку, а не журнал!

– Что ж, Жанна, придется тебе искать нового фотографа, – бесцветным голосом отозвался Берт. – Боюсь, что такого класса, как Доренских, найдешь не скоро.

– И это все, что ты мне можешь сказать?!

– Все! – рявкнул ей в лицо Соколовский, сел в машину и рванул ее с места.

Лена уже отказала Альберту по телефону, но он все же надеялся при встрече переломить ситуацию. После сообщения Жанны он понял, что переломить ее вряд ли удастся. Даже такой ас, как Руслан Доренских, без серьезных оснований не стал бы увольняться из «Ягуара», куда все питерские мастера художественной фотографии стремятся попасть любыми способами. Чем же Доренских лучше его, Берта? Чем?

* * *

У Жанны Олеговны Успенской горел номер. Пылал синим пламенем. Игорь Большаков из «Курьера», который тут же явился на простывшее место Доренских (будто свечку держал над ним с Жанной при их последнем разговоре), сделал очень неважнецкие фотографии. Конечно, читатели могли сразу и не расчухать, но Жанна сразу увидела все огрехи.

– Ты посмотри, вот здесь тень падает так, будто у этой девчонки три подбородка! – ткнула она пальцем в одну из фотографий.

Игорь покрутил снимок перед носом, вынужден был согласиться, но тут же предложил другой вариант:

– А вот здесь – нормально! Вы посмотрите, Жанна Олеговна! Под подбородком нет никакой тени вообще!

– Да, под подбородком – нет, согласна! Зато у этой девахи – костяная нога, как у одной известной добренькой старушки! Не находишь?!

Игорь еще раз вгляделся в фотографию. На правую ногу модели падала пятнистая тень от тюлевой драпировки. Ножка действительно выглядела сморщенной и усохшей. Большаков тяжело вздохнул.

– Переснять, – потребовала Жанна и показала фотографу на дверь.

Она подозревала, что те снимки, которые Игорь нашлепает еще, будут ничем не лучше предыдущих. Но не это расстраивало ее больше всего. Читатели – не профессионалы. Они «скушали» бы эту костяную ногу за милую душу. И «скушают» все, что наляпает Игорек, пока она, Жанна, в конце концов не найдет другого фотографа. Она уже прикинула, что можно переманить Диану Духовскую из «Домашней услады». Дианка, конечно, не мужчина, но фотограф классный. За большие деньги, которые ей предложит Жанна, она запросто насобачится и на обнаженке, а все остальное у нее и так здорово получается. Гораздо больше престижа «Ягуара» Жанну Олеговну тревожило то, что она, по сути дела, осталась одна. Как ни крути, Берт ее не любит и не полюбит никогда, хоть она что… А Руслан, как ни горько это признавать, ее бросил. Предпочел ей другую, которую она же сама ему и предложила. Жанна не могла понять, почему он все-таки предпочел ей Кондрашову. Конечно, Елена – интересная особа, но она, Жанна, не хуже. Она лучше. Роскошнее. Неужели есть смысл рядиться в паленые джинсы и джемперочки с вещевых рынков, чтобы… Нет, глупости… Дело в чем-то другом…

Медленно наливаясь коньяком, Жанна лежала в собственной огромной ванне и размышляла над тем, что ее больше уязвляет: то, что ею продолжает пренебрегать Альберт, или то, что ее оставил Руслан. Алик – это Алик… Алик, кажется, существовал рядом с ней всегда. А так уж ли она его любит? Соколовский называет ее чувство к нему паранойей. Может быть, так оно и есть? Она, Жанна, преследует его с упрямством, свойственным душевнобольным людям. А что же? Прикажете простить? Она бы с радостью простила, если бы он ее любил… Да, собственно, и не в прощении дело… Они с ним оба виноваты… Или оба не виноваты? Но от того, что с ними случилось, не отмахнешься. Можно сколько угодно изображать из себя питерский гламур, но по ночам накатывает такая тоска…

А Руслан… он ее любил… Он любил, а она помыкала им, как хотела. Изображала из себя барыню, допустившую до собственного тела крепостного художника. И что теперь? Нет рядом художника! Нет любящего человека! Некому даже в жилетку… Жанна громко всхлипнула. Локоть, на котором она удерживала над водой расслабленное тело, соскользнул вниз. Пузатый бокал с остатками коньяка упал на пол и разбился, а Жанна с головой ушла под воду, вспененную душистым гелем. Вынырнув, она отфыркнулась, как собачонка, несколько раз чихнула и поняла, что надо делать. Она не отдаст этой Кондрашовой Руслана. Больно жирно ей будет: и Алик, и Руслан! Ладно, пусть забирает себе Соколовского. Все равно он – уже отработанный материал. А вот Руслан… Жанна еще сумеет перестроиться. Она уже и сейчас смотрит на него совершенно другими глазами. Пусть он больше не работает в «Ягуаре»! Наплевать! Пусть он лучше продолжает любить ее! Она даже может выйти за него замуж и уехать с ним… куда глаза глядят. А журнал? А пусть им целиком владеет Альберт! Как оказалось, вовсе не деньги и престиж в этом мире главное. Главное – это любовь…

– Я – главный редактор мужского журнала «Ягуар», – представилась Лене Кондрашовой Жанна Олеговна Успенская и даже протянула свои документы.

– Что вам нужно? – Лена, стоя в дверях собственной квартиры, смотрела на Успенскую очень удивленными глазами.

– Мы будем разговаривать на пороге? – обаятельно улыбнувшись, спросила Жанна, которая поразилась странно-неприязненному взгляду этой «инженерши».

– Извините, – буркнула Лена. – Проходите.

Усевшись напротив Жанны в кресло, она спокойно сказала:

– Я слушаю вас.

– Вам, конечно, известен наш фотограф – Руслан Борисович Доренских? – спросила главный редактор «Ягуара», стараясь ничем не выдать своего волнения.

– Конечно, известен.

Лена отвечала спокойно, но Жанна уже чувствовала сгущающееся в комнате напряжение.

– Понимаете, те фотографии, которые он сделал с вас… они обворожительны! Я хотела бы предложить вам длительный контракт с нашим журналом. Руслан, правда, сказал, что вы уже заняты в другом проекте, но я подумала, что…

– Подождите! – прервала ее Лена. – Что еще за проект? Какие фотографии? Ничего не понимаю…

– Нашему журналу очень подходит ваша фактура! – продолжала заливаться соловьем Жанна. – У вас прекрасное тело, не говоря уже о лице… Читатели будут очень довольны… А мы могли бы предложить вам самые выгодные условия и очень хорошие деньги…

– Слушайте, что вы городите?! – рассердилась Лена. – Меня не снимали для вашего журнала. Ни Руслан и никто другой… Я не модель! Вы ошиблись адресом!

– Ну что вы такое говорите?! – Жанна достала из сумки последний номер «Ягуара», куда вместо бездарных фотографий Большакова она поместила снимки, которые передал ей Доренских.

Лена долго рассматривала их с очень странным выражением лица, потом некоторое время молча изучала свои ногти, а после протянула журнал Жанне со словами:

– Это не я.

– Помилуйте! – возмутилась Жанна. – Я же не слепая! Это же ваше лицо! И я бы сказала, что оно прекрасно!

– Лицо мое. Вы правы. Тело… чужое.

– Как?!

– Так! Надеюсь, вы не станете требовать сличения?

Жанна опять вгляделась в фотографии, потом перевела глаза на Лену и сказала:

– А ведь и правда… Кисти рук не ваши… и шея…

– Все остальное тоже, а потому… – Лена резко встала. – Вам есть смысл уйти… А я… я, кажется, могу подать в суд на вас и на вашего фотографа…

– Да за что же, Леночка? – все с той же обаятельной улыбкой спросила Жанна, даже не собираясь вставать с кресла.

– За то, что вы поместили в своем журнале… черт знает что… с моим лицом! Без всякого с моей стороны разрешения на это!

– Помилуйте! – опять вскричала Жанна. Ей казалось, что слово «помилуйте» очень подходит для данного разговора с Кондрашовой, наверняка воспитанной на русской классике. – Как это без вашего разрешения? Вот же договор, который вы подписывали с моим заместителем!

И главный редактор «Ягуара» положила на журнальный столик скрепленные степлером листки договора, подписанные Альбертом Соколовским и… Еленой Кондрашовой. Лена опять плюхнулась в кресло и жадно всмотрелась в договор.

– Не-е-ет… Этого не может быть… – Она подняла на Жанну совершенно растерянное лицо. – Я этого не подписывала!

– Как? Разве подпись не ваша?

Лена еще раз внимательно взглянула на последнюю страницу договора и с ужасом произнесла:

– Вообще-то… моя… но…

– Но что?

– Но… это… В общем, это подделка!

– Сомневаюсь. Альберт Сергеевич подлогом не занимается. Ему незачем так мелочиться, когда к его услугам любые модели… А вот Доренских свое получит, я вам обещаю! – Жанна изобразила на лице оскорбление, которое нанес нечистоплотный фотограф чести журнала. – Выгоню его к чертовой матери! Понимаете, лезет в постель ко всем моделям, а потом даже ленится их снимать, подлец! Я его уже как-то ловила на подобных проделках! Не поверите, в ногах валялся: обещал больше не баловаться компьютерным монтажом! И вот пожалуйста!

Жанна встала со своего места и деловым тоном закончила:

– В общем, я приношу вам свои извинения от лица журнала и даже обещаю компенсацию за моральный ущерб. Думаю, в суд вам идти не стоит, потому что замучаетесь доказывать, где правда, где ложь. А питерские СМИ тут же ухватятся за этот скандальчик и раздуют его так, что эти фото… – она потрясла журналом, – напечатают все, вплоть до тинейджерских изданий. Вам это надо?!

Потрясенная Лена молчала. Довольная собой Жанна Олеговна пошла к выходу. На пороге она обернулась и очень доверительно проговорила:

– А что касается Доренских… то гоните его подальше, Леночка! Фотограф он, конечно, классный, а человечишко… так себе… довольно гнусный… Вы же видите! – И она очередной раз выразительно потрясла собственным журналом «Ягуар».

* * *

– Я раздеру эту сволоту в клочья! – объявил Евгений Антонов, меряя шагами периметр кухни собственной квартиры.

– Успокойся, Женя, – посоветовала ему Инна. – Альберт Сергеевич сказал, что сделает все, чтобы звезда Кудеярова побыстрей закатилась.

– Ах, Альберт Сергеевич! – Евгений скроил на своем лице самое что ни на есть саркастическое выражение, но Инна не оценила ни сарказма в его голосе, ни отвратительной гримасы на лице, поскольку думала о своем.

– Да, – сказала она, – у него большие связи в шоу-бизнесе, и он обещал…

– Инка! Да ты что?!! Совсем умом тронулась?! – Евгений подлетел к сидящей на табуретке жене, резко и безжалостно приподнял к себе за подбородок ее лицо. – Ведь все и произошло из-за этого Соколовского!!! И из-за тебя!!! Вам мало, да?! Мало?!

Инна непонимающе смотрела на мужа. Он убрал руки от ее лица, сел на соседний табурет и продолжил:

– Ведь Дашка на все это пошла из-за тебя!! Неужели ты так и не поняла?! Неужели эта твоя… любовь с Альбертом стоит нашей Дашки?!!

– Я с ним не спала, если ты на это намекаешь…

– Какая разница, если Дашка посчитала, что…

Инна подняла на мужа такие странные глаза, что он поперхнулся на полуслове.

– Скажи, Женя, зачем ты женился на мне? – неожиданно спросила она.

– Странный вопрос… – попытался увильнуть от ответа Антонов.

– Ничего странного. В нашей с тобой ситуации вопрос совершенно законный. После того, что произошло с Дашенькой, я все время думаю об этом: зачем ты на мне женился… И мне теперь кажется, что ты никогда не любил меня. Даже и в юности. Так… терпел почему-то… А потом, как обещала народная мудрость, стерпелось – слюбилось… И знаешь… – Инна, не мигая, уставилась в глаза мужа, – …я теперь думаю, что дело даже не в Кондрашовой… Ленка случилась потом… Наша с тобой свадьба…. Она была такой странно скоропалительной… Я-то впервые влюбилась до умопомрачения, поэтому рада была, когда какие-то знакомые помогли нам ускорить дело со свадьбой. А ты, Женя! Зачем тебе надо было так срочно жениться?!

– Не говори ерунды, Инна, – смутился Евгений. – Все было, как обычно бывает… Не всем же так везет, что во Дворце бракосочетаний знакомые работают. Смешно было бы не воспользоваться.

– Не-е-ет… – протянула Инна. – Я теперь все отчетливо вижу! Тогда мне казалось, что тебя просто потрясла красота Ленки, а я, дурочка, радовалась, что ты уже все равно мой и ей не достанешься. Теперь, вспоминая твое лицо, я понимаю: ты думал о том, что напрасно поторопился, что в твоей жизни все могло быть иначе. Именно, если бы не поторопился… А, Женя! Что ты скажешь мне на это?

– Я уже признавался в том, что Лена мне нравится. Чего тебе еще надо?!

– А до Лены? До меня? Кто еще был в твоей жизни, Женька? Я никогда тебя не расспрашивала, потому что в моей-то всегда был только ты, и мне, идиотке, казалось, что и у тебя – только я… ну и еще Ленка чуть-чуть…

– Разумеется, я не святой, – с видимым усилием выговорил Антонов. – Была у меня, как у всех, первая любовь… Ну… не получилось… Я от нее в армию сбежал со второго курса института… А потом… ты… тебя встретил… Вот, собственно, и вся моя жизнь…

– А кем она была, твоя первая любовь? – не унималась Инна.

– Зачем тебе понадобилось ворошить все это?!

– Зачем? Понимаешь, я места себе не нахожу от страшного чувства вины перед Дашкой… Все думаю, думаю… почему я вдруг так… из-за Альберта… И поняла, что мне как-то все некогда было на себя обернуться. Дашка – маленькая, дел по горло, муж – человек положительный… Ну что еще надо? Но вот дочка выросла, можно бы и пожить для себя… с тобой… но… Я в этой чертовой «Северной жемчужине» вдруг увидела, как Альберт смотрит на Лену. Ты никогда так на меня не смотрел… Я… сломалась… И дело не в красоте Соколовского, которая, конечно же, бесспорна. Мне захотелось, чтобы эти глаза смотрели на меня с такой же любовью, которой я… никогда не знала… Ты не любил меня, Женя…

– Глупости!! – взвился Антонов.

– Нет. Это правда, – спокойно ответила ему Инна. – У меня ничего не выйдет с Альбертом, потому что… В общем, ты и сам понимаешь… Но тебя я отпускаю, Евгений. К Кондрашовой, не к Кондрашовой… Все равно… Уйди от меня, Женя…

– А ты не думаешь, что Дашка может еще что-нибудь выкинуть, если я уйду?!

– А ты поговори с ней. Она теперь кое-чем умудренная… Может быть, поймет…

– Ладно, это никуда не денется… Нечего горячку пороть! Догорячились уже! А на Альберта твоего с его шоу-бизнесом мне начихать десять раз! Я этого Кудеярова лично изничтожу!

Инна промолчала. Евгений поднялся с табуретки и пошел в коридор. Ему почему-то хотелось, чтобы жена его задержала. Он даже загадал: если задержит, то все еще наладится. У Дашки все непременно обойдется: ни беременности от этого попсового козла не подхватила, ни дурной болезни. А душевные раны здорово врачует время, уж он-то об этом точно знает. Антонов даже задержался у зеркала, медленно застегивая куртку, но Инна так и не окликнула его из кухни.

Погода была под стать отвратительному настроению Евгения. Холодный осенний дождь от души молотил по асфальту, будто собирался навечно впечатать в него гадкие коричневые листья, уж вдрызг измочаленные башмаками питерцев. Перепрыгнув крупную лужу, Антонов тут же, с ходу, вляпался в другую, подняв целый фонтан брызг и заляпав себе джинсы со всех сторон. На его счастье, все пассажиры троллейбуса, куда удалось втиснуться, были такими же мокрыми, а потому он из общей массы не выпадал. С волос на лицо Евгения текли струйки воды. «Мужчины плачут в дождь», – вспомнились ему строки какой-то песни. Да-а-а… Можно было бы и всплакнуть втихаря…

Антонов ехал в издательство журнала «Ягуар». После того как Дашка популярно объяснила им с Инной, кто есть Соколовский на питерском светском небосклоне, он сразу же узнал адрес. Пожалуй, им есть что обсудить с Аликом, кроме преступления Вадима Кудеярова против его дочери Дарьи.

В коридоре издательства знаменитого на весь Петербург мужского журнала ни на одной из дверей не висело опознавательных табличек, только золотисто поблескивающие номера. Пару раз чертыхнувшись, Антонов спросил первую же попавшуюся на пути девушку, несущую в охапке кипу разноцветных папок с бумагами:

– Не скажете, где я могу найти Соколовского?

– Альберта Сергеича! – обрадовалась девушка, будто все посетители только и делали, что искали Соколовского, а она как раз и занималась тем, что помогала его найти. – Он только что зашел в кабинет к Успенской!

– А Успенская – это…

– Это главный редактор нашего журнала! – все так же радостно сообщила девушка с папками.

– А главный редактор… она находится…

– В двести пятнадцатом офисе… это на втором этаже… – Девушка лихо повернулась и указала подбородком, куда следует идти Антонову.

Поблагодарив юно-радостную сотрудницу «Ягуара», он поднялся по очень чистой лестнице на второй этаж и почти сразу наткнулся на дверь со сверкающим золотом № 215. Сначала он решил постучать. Потом раздумал и, осторожно повернув золотистую ручку, спросил, как спрашивают, засунув голову в кабинет участкового терапевта:

– Можно?

– Да-да, пожалуйста, – ответила молодая светловолосая особа, не поворачивая головы от экрана компьютера.

Антонов решил, что попал в приемную главного редактора, а светловолосая особа – секретарша. И он спросил ее именно как секретаршу:

– Могу я у вас в приемной подождать Альберта Сергеевича Соколовского? Мне сказали, что он зашел в кабинет главного редактора. Боюсь, знаете ли, упустить его…

Особа заложила за уши свои светлые волосы и повернулась к нему лицом. Евгению показалось, что под его ногами качнулся пол. Он даже вынужден был схватиться рукой за дверной косяк.

– Боюсь, что вы его сегодня уже не дождетесь, – улыбнувшись, ответила молодая женщина. – Дело в том, что Альберт Сергее…

Светловолосая особа запнулась на отчестве Соколовского, потому что во все глаза смотрела на Антонова со смешанным выражением ужаса и недоумения.

– Жанна… – выдохнул он. – Не может быть…

– Жен-ня… – запнувшись, проговорила Жанна Олеговна и поднесла руку к горлу, будто ей вдруг стало тяжело дышать.

…Женя Антонов впервые увидел Жанну Осипенко возле института холодильной промышленности, куда собирался поступать после школы. Обняв пакет с учебниками, она сосредоточенно ела мороженое. Уже в те времена Жанна поняла, что ее очень светлые волосы и длинные белые ресницы составляют единое неделимое целое, и не красилась. Будто эльфийскими крылышками, она хлопала своими удивительными ресницами над стаканчиком мороженого крем-брюле, чем сразила абитуриента Антонова наповал. Все его одноклассницы и прочие знакомые девушки изводили на свои ресницы килограммы махровой туши, да еще и сверху на веки намазывали какую-то перламутровую гадость. Знакомясь с очередной прелестницей, Женя всегда ловил себя на мысли, что неплохо бы ее для начала хорошенечко отмыть. Иногда это удавалось, если получалось познакомиться, скажем, на пляже. Умытое лицо не всегда располагало к продолжению знакомства за пределами того же пляжа. Девушку у дверей «холодильников» не надо было мыть. Она была натуральна и… прекрасна…

Жанна приехала поступать в институт из далекого таежного поселка и удивлялась всему, что видела. Ее глаза с «эльфийскими крылышками» (как все же прозвал ресницы Жанны Женя) широко распахивались навстречу новому миру. Она радовалась, когда ехала в троллейбусе, чуть не визжала от восторга, спускаясь на эскалаторе метро. Жанна без конца покупала мороженое, утверждая, что только теперь поняла, что оно собой представляет на самом деле. У них в райцентре тоже продавали вафельные стаканчики, но их даже сравнить нельзя было с ленинградскими. Из-за мороженого она и подала документы в «холодильники», поскольку, в общем-то, совершенно не представляла себя в какой-либо профессии. Хотелось учиться в большом красивом городе – вот и приехала.

Жанна радовалась Жене, как мороженому. Он, житель Северной столицы, вызывал у нее восхищение только своей к ней принадлежностью. Ей казалось, что худощавый Евгений так же изящен, как кованый светильник на ленинградском мосту. Его волосы были того же оттенка, что золоченая лепнина Эрмитажа, губы имели тот же изысканный изгиб, что у «Укротителя» Петра Клодта, а умом Антонов мог сравниться разве что с Салтыковым-Щедриным, именем которого названа Публичная библиотека. Обычный панельный дом, где проживал тогда Женя, потряс воображение Жанны наличием лифта и мусоропровода.

Надо отдать должное Антонову, который не стал с места в карьер учить восторженную таежную девочку премудростям сексуальных отношений. Собственно говоря, у него самого опыт в этом деле был скорее теоретическим, чем практическим, но кое-какие навыки к тому времени уже имелись. Например, целую последнюю четверть учебы в выпускном классе Женя запойно целовался со своей соседкой по парте Зоей Гусевой и даже кое к чему на ее уже вполне проснувшемся организме прикоснулся. Возможно, дело пошло бы и дальше прикосновений, если бы Жене не встретилась Жанна. Бедная Зоя была тут же безжалостно выброшена из его сердца.

С Жанной все должно было быть по-другому. С Зоей Гусевой Женя целовался потому только, что пришла пора начать. В Жанну он влюбился до душевного трепета. Даже совпадение начальных букв их имен казалось ему сакральным, исполненным самого великого смысла и значения. Жанна и Женя. Женя и Жанна. Как красиво звучат их имена. Если их произносить несколько раз подряд без остановки, кажется, что они журчат, подобно струям петродворцовых фонтанов. А если шептать их имена одно за другим… одно за другим… то это уже будто шорох золотых листьев, устилающих дорожки Летнего сада.

Женя Антонов водил Жанну Осипенко за ручку по улицам одного из красивейших городов мира и никак не мог решиться на поцелуй. Решилась Жанна. Именно она первой летуче поцеловала Женю, когда они однажды прощались на автобусной остановке. Жанна тут же вскочила в подъехавший автобус, чему Антонов очень обрадовался. В этот особенный момент он не смог бы ничем ответить девушке. Ему надо было осмыслить то, что с ним произошло. Жанна его поцеловала. Это значит, что она… Это ТАКОЕ значит, что… В общем, он теперь просто обязан поцеловать ее в ответ, а потом снова она его поцелует, а потом… страшно подумать… губы их соединятся и…

На следующий день они нежно целовались в Летнем саду. Именно так, как задумал он. Сначала он поцеловал ее, потом она – его, а потом губы их встретились…

– Я люблю тебя, Жанна, – прошептал Женя после настоящего взрослого поцелуя.

– Жанна… Жанна… Жанна… – шептали вместе с ним золотые листья под ногами юной пары. – Люблю… Люблю… Люблю…

– Я тоже люблю тебя, Женя… – ответила Жанна.

– Женя… Женя… Женя… – шелестел вслед за ней еще теплый осенний ветер. – Люблю… Тоже… Тоже… Тоже…

Женя с Жанной целовались еще целый год: в Летнем саду, на вечерних городских улицах, в коридорах «холодильников» и даже у Антонова дома. Только целовались. Женя не смел коснуться даже груди девушки. Он слишком ее любил. Он хотел на ней жениться, и только потом уж… У них непременно будет очень красивая свадьба. Жанна со своими эльфийскими ресницами – в снежной фате, длинном платье… с букетом белых роз… Столы с белыми хрустящими скатертями… Шампанское… Счастливые лица родителей… И только потом будут белые простыни. Только потом произойдет слияние их тел. Он устелет их брачное ложе лепестками белых свадебных роз, о которых так красиво поет один известный певец. Женя тоже любит свою Жанну до слез… без памяти… без ума…

После окончания первого курса Евгений Антонов сделал Жанне Осипенко официальное предложение руки и сердца, и она с радостью приняла его. Со свадьбой, правда, решили немножко повременить. Женя перевелся на заочное отделение института и устроился (пока!) станочником в небольшое литейно-механическое объединение. Кроме того, что семье надо на что-нибудь жить, Антонову хотелось самому заработать на собственную свадьбу, на которой непременно будет гулять весь их курс.

Курс на свадьбе Антонова с Осипенко не гулял, хотя ребята очень на нее рассчитывали и даже успели сочинить к сему событию несколько глупых стишков и одну очень неплохую песню, которую довольно стройно пели под аккомпанемент двух гитар, ритмичные прихлопывания, притоптывания и удалые посвисты. Никакой свадьбы не было. В то время, когда Женя Антонов обтачивал на токарном станке различные детали сложной конфигурации, институтская группа, в которой он учился с Жанной, гудела развороченным ульем. Из другого института к ним перевелся сказочно красивый молодой человек под не менее сказочным именем – Альберт. Девушки тут же срочно увеличили количество махровой туши на ресницах, помады на губах и томности во взглядах. Молодые люди, не откладывая дело в долгий ящик, заманили красавца Альберта в небольшое пыльное помещение со складированными там старыми учебными пособиями, таблицами и ломаными стульями. Битва была недолгой, но серьезной и показательной в том смысле, что Соколовского больше никто не трогал. Он, конечно, здорово и сам пострадал в схватке, но успел при этом расквасить несколько носов, бровей и даже выбить зуб у старосты группы Кожедубова Александра. Поскольку зуб был выбит в честной борьбе и сбоку, что не слишком портило улыбку Кожедубова, Соколовский впоследствии был прощен мужской половиной группы и даже удостоен крепкой дружбы, конечно, не без налета легкой зависти его силе, способностям к наукам и особенно необыкновенному успеху у девчонок.

Жанна Осипенко, нареченная невеста Антонова, очень удивилась, когда вдруг заметила, что, кроме Жени, стройного, длинного и узкого в кости, как кованый ленинградский светильник, на свете существует еще и молодой человек под сладким именем Альберт. Кроме приятного осознания самого факта его существования, Жанне было отрадно узнать, что широкие плечи – гораздо выразительнее узких, глянцевые черные волосы – эффектнее блекло-желтоватых. Да что там говорить отдельно о плечах или знойных кудрях! Весь Альберт в целом очень выгодно отличался от Жени в смысле мужской красоты и мужественности. И Жанна не устояла. Она так отчаянно хлопала перед Соколовским своими «эльфийскими» ресницами, что он не мог остаться равнодушным к производимому ими легкому сквознячку. Он пригласил ее на танец на одном из спонтанных (то есть случавшихся без особого повода) студенческих сабантуйчиков. Сразу после танца красавец Альберт увел чужую невесту в соседнюю комнату мужского общежития, где данное увеселительное мероприятие, собственно, и происходило. Чужая невеста даже не подумала сопротивляться тому, чем Евгений Антонов мечтал заняться с ней на белоснежных простынях, усыпанных лепестками белых роз. Простыни были серыми. И не по природе своей, а от долгого употребления не слишком чистыми студенческими телами.

Несмотря на антисанитарию, царившую в комнате институтской общаги, Жанне все понравилось, за исключением самого процесса слияния. Проще говоря, грязи она попросту не заметила по причине общей эйфорической приподнятости, слияние произошло болезненно и как-то мокро, но в Альберта Соколовского она при этом все равно умудрилась влюбиться до умопомрачения. После общаговского слияния она все-таки еще пару раз встретилась с Женей, по-прежнему настроенным излишне романтически. Вместо того чтобы чаще сжимать девушку в страстных объятиях, он чрезмерно увлекался рассказами о том, как красиво вьется металлическая стружка из-под резца токарного станка, который он полностью освоил в очень короткое время. В конце третьей встречи Жанна объявила Жене, что уходит от него к другому, и опять легко впорхнула в подъехавший вовремя автобус, как тогда, после памятного первого поцелуя.

На этот раз Антонов, долго не раздумывая, впрыгнул в следующее же подрулившее к остановке транспортное средство и поехал в общагу, где и узнал подробности измены своей невесты.

– Как ни крути, Жека, но против Алика ты – сопля, как, собственно, и каждый из нас, – изрек в заключение разговора бессменный староста группы Александр Кожедубов.

Антонов не обиделся. Он видел, что ребята настроены к нему по-доброму, просто стараются быть объективными. Александр Кожедубов даже не пожалел для Жени домашний адрес Соколовского, который выписал на листок из своего блокнота старосты, хотя идти выяснять отношения ему все-таки не советовал:

– Понимаешь, вот если бы я был девчонкой, то тоже променял бы тебя на Алика, ты уж прости… И Коляна променял бы, и Сударушкина… Да что там говорить… – староста отчаянно махнул рукой. – …Если бы я был девчонкой, меня и от собственной персоны стошнило бы, если бы рядом стоял Соколовский.

Глядя на отражение своего, как ему казалось, очень неплохого лица в темном стекле электрички метрополитена, Антонов размышлял, каким же должен быть парень, чтобы оказаться краше Кожедубова, под взглядом которого обмирали все встречные и поперечные девчонки. Получалось, что лучше уж никак и нельзя.

Альберт Соколовский был не лучше. Он был просто красив – и все.

– Я люблю Жанну, – сказал Альберту Антонов. – Мы собирались пожениться.

– Женитесь, я не против, – отозвался Соколовский и так ослепительно улыбнулся, что Евгений почти вошел в положение своей продажной невесты.

– То есть ты в Жанну не влюблен? – на всякий случай уточнил он.

– Не влюблен.

– Так зачем же…

– Что зачем?

– Соблазнял зачем?

– Она очень хотела соблазниться.

– А ты, значит, не мог, чтобы не попользоваться… – У Евгения самопроизвольно сжались кулаки, которые против Альбертовых казались смехотворно изящными.

Соколовский с сочувствием оглядел Женькино «боевое оружие» и отрезал:

– Драться не буду.

– Почему?

– Не вижу смысла.

– А я вижу.

– Брось… Ты должен радоваться, что все получилось именно так, а не иначе.

– Чего-чего?! – не понял Женька.

– Того! Не по себе ты пытался срубить сук, парень! Жанна – не для тебя, и хорошо, что ты узнал это сейчас, а не после свадьбы.

– Чего-чего? – только и сумел повторить Антонов, после чего все-таки полез в драку и был здорово бит.

Когда, тяжело дыша и размазывая кровь по лицам, они уже сидели бок о бок у стены подъезда Соколовского, где происходило выяснение отношений, Евгений спросил:

– Почему ты считаешь, что я собирался рубить сук не по себе?

– Да потому что она, Жанна… очень красивая… Она даже сама еще не подозревает, насколько…

– Чего ж тогда не влюбился?

– Кто ж его знает, почему влюбляются, а почему нет… Я вообще не уверен, что когда-нибудь влюблюсь…

– Да ну? – поразился Антонов, который до Жанны влюблялся в каждую вторую девчонку, начиная чуть ли не с детского сада.

– Вот тебе и «да ну»… – Соколовский произнес это так горько, что Евгений, самый обыкновенный парень, искренне пожалел писаного красавца.

Конечно, этому Альберту стоит только руку протянуть, и все девчонки тут же падают в его объятия. А ведь в томлении и неуверенности в себе – чуть ли не половина любовной сладости! Как это здорово – мечтать, потом добиваться свидания и, наконец, сорвать (или неожиданно получить, как обстояло в случае с Жанной) свой первый поцелуй. Без мук борьбы нет и радости победы – это же ясно как день!

Евгений Антонов и Альберт Соколовский расставались почти приятелями.

– Ну… ты очень-то не переживай, Алик, – сказал напоследок Женька, – будет и на твоей улице праздник… Влюбишься еще… какие твои годы…

– Да и ты… того… не мучься понапрасну… Жанна – не одна на этом свете…

– Ты не понял, – скривился Антонов. – Я люблю ее…

Альберт пожал плечами и пошел к своей квартире.

После драки с Соколовским, вымазанный собственной кровью, с дико распухшей губой Женька поехал обратно в общежитие. В другой корпус, в девчачий.

– Ты не понял, я люблю его, – почти его же словами ответила Женьке на все его вопросы и претензии Жанна.

– Раньше ты говорила, что любишь меня, – напомнил ей Антонов. – Замуж за меня собиралась…

– Прости, Женя, – расплакалась девушка. – Я просто не знала, какая она на самом деле бывает, любовь…

– Ну и какая же? – зло выдохнул Евгений.

– Такая… хоть что… даже на смерть можно пойти ради нее…

Женьку болезненно передернуло. Да, Жанна говорила правду. Она действительно полюбила Альберта. Вот ведь с ним, с Евгением, творится то же самое: он готов ради этой девушки хоть на что… хоть на смерть…

Антонов сразу ушел от Жанны, как только все это осознал. Ничего нельзя сделать, когда любовь… Ничего. Уж он-то разбирается в этом деле.

В весенний призыв Женька ушел в армию. Он написал из части несколько писем Жанне. Она не ответила, да он, собственно, и не ждал ответа. Так только… себя слегка потешил…

Когда демобилизовался, удержаться все же не смог. На второй же день по приезде поехал к ребятам в общежитие. Они здорово ему обрадовались, принялись наперебой рассказывать об экзаменах, стройотрядах, преподавателях и, конечно, девчонках. Вскоре Антонов заметил, что они упомянули уже абсолютно всех знакомых, кроме Жанны и Альберта.

– Ну… а как там Осипенко? – самым равнодушным тоном спросил Женька. – За Алика-то не выскочила еще?

Бывшие однокурсники переглянулись. Отозвался Кожедубов:

– Ну ты, Жека… того… сам спросил… Плохо с Жанной…

У Антонова мгновенно пересохло во рту, а колени как-то не по-мужски задрожали.

– Как? – спросил он, жалко раззявив рот и забыв его закрыть.

– Ну… не то чтобы совсем… В общем, влюбилась она в Алика так, что… Короче, проходу ему не давала и везде подкарауливала. Мы даже девчонок просили с ней поговорить, как-то образумить, да без толку все. Крышу ей начисто снесло.

– А Алик?

– Соколовский-то? Да он вообще-то неплохой парень… Намучился он с ней до того, что пришлось ему уехать вообще в другой город… чтобы, значит, подальше от Жанны. А она совсем… сошла с рельсов. В общем, спала с кем попало… напивалась, как… Даже вспоминать, честно говоря, неохота…

Антонов трясущимися руками пытался расстегнуть ворот рубашки, но ничего не получалось. В конце концов он рванул его так, что пуговицы посыпались в разные стороны.

– А что сейчас? Где Жанна? – спросил он.

– Говорят, все-таки подалась вслед за Соколовским, – ответил Кожедубов.

– Куда?!

– Вот это, брат, никому не известно. Алик, сам понимаешь, молчал, куда едет, чтобы Жанна не узнала.

– А она? Она ничего не говорила?

Кожедубов потер ладонью лоб, пожал плечами, а потом предложил:

– Может, пойдем у девчонок спросим?

Девчонки тоже ничего не знали о Жанне. Поскольку они начали высказывать предположения, одно ужаснее другого, Антонов предпочел побыстрее покинуть их гостеприимный корпус.

Ни одна попытка узнать что-нибудь о Жанне не увенчалась успехом. Евгений впал в такую черную меланхолию, что в самую пору было стреляться, если бы нашлось из чего. Он вспоминал, как увидел возле института тоненькую Жанну, которая с восторгом лизала стаканчик ленинградского мороженого. Вспоминал ее огромные глаза, удивительные эльфийские ресницы, сухую маленькую ладошку и нежные трепетные губы. Он, Женька, собирался усыпать их брачное ложе лепестками роз, а вышло так, что его невеста спала с кем попало… При одной мысли об этом у него на глаза наворачивались слезы. Он готов был убить Соколовского за то, что тот… не смог полюбить его Жанну. Лучше бы Альберт женился на ней, чем произошло то, что произошло…

Жить в таком состоянии, в котором находился Евгений Антонов, было невозможно. Он решил начать врачевать вконец разболтавшийся организм известным народным методом под названием «клин клином». Для начала он огляделся в собственном дворе: не подросла ли в его отсутствие какая-нибудь хорошенькая девчоночка, за которой можно было бы приударить. Девчоночек было полно, но ни одна не цепляла. На литейно-механическом предприятии, куда он вернулся на тот же самый токарный станок, тоже ни одной симпотяпочки не приглядел. В группе заочного отделения института, где он восстановился после армии, вообще не было ни одной девчонки. В двадцать два года Евгений Антонов смирился с мыслью о том, что закончит свою жизнь холостяком.

Однажды в автобусе две страшенные тетки-контролерши приставали к молоденькой девчушке, которая, чуть не плача, уверяла их, что билет покупала (потому что принципиально никогда не ездит зайцем), но он куда-то запропастился самым непостижимым образом. Тоненькими пальчиками она перебирала в сумочке жалкое свое барахлишко, но билет так и не находился.

– Тогда платите немедленно штраф, или мы вас сейчас же отведем в отделение милиции! – рявкнула одна из контролерш, особо отвратительная тетка в синем вязаном берете.

Девчушка так вздрогнула и побледнела, что Антонов не выдержал. Он сунул в руки тетки в берете самую крупную купюру, которая только отыскалась в его кармане, и велел отвязаться от несчастной девочки. Тетка в берете очень обрадовалась счастью в виде денежного знака высокого достоинства, которое ей вдруг нежданно-негаданно привалило, и за рукав вытащила свою товарку без берета из салона автобуса. Девчушкино личико из бледного мгновенно превратилось в густо-малиновое.

– Я вам непременно отдам, только скажите, куда принести, – зачастила она. – Понимаете, я всегда покупаю билет, потому что этих… ну которые проверяют… здорово боюсь… У меня всегда есть билет, а я все равно всегда их боюсь… И вот как назло сегодня он куда-то делся…

Девушка опять принялась перетряхивать вещи в сумке в поисках билета. Антонов хотел сказать, чтобы перестала зря надрываться, но она вдруг воскликнула на весь автобус:

– Надо же!! Вы только поглядите! Вот же он! – И девчушка вытащила на свет маленький сильно измятый квадратик. – Я же говорила, а они мне не верили!

Девушка так лучезарно улыбнулась, что Евгений неожиданно для себя залюбовался ею. Но улыбка ее очень быстро угасла. Она виновато посмотрела на Антонова и сказала:

– Выходит, что вы зря потратили деньги…

– Выходит, что зря, – согласился он.

– Но я же говорю, что отдам! Вы не беспокойтесь! – Она вытащила из сумки маленький блокнотик и шариковую ручку с покусанным колпачком. – Я запишу, куда принести… Вы не беспокойтесь.

Евгений продиктовал ей номер своего телефона, предложив созвониться тогда, когда у нее появятся такие большие деньги. Девчушка радостно кивнула и выскочила из автобуса на следующей остановке. Уже вечером Антонов забыл и облагодетельствованных им контролеров, и милую девчушку. Но она позвонила. Через два дня.

– Вы извините, что я не сразу… – жалобно начала она, но потом ее голос окреп и стал радостным. – Мне надо было дождаться отца, а он был в командировке. Теперь все в порядке! Я могу вернуть вам деньги!

Антонов встретился с Инной на станции метро «Невский проспект». Деньги, которые она принесла, они прокутили в кафе «Сонеты» вместе с еще более значительной суммой, которую добавил Евгений. Уже в кафе Антонов решил жениться на девчушке. Внешне Инна, темноглазая и ярковолосая, ничем не напоминала его незабвенную любовь, но была такой же юной и неопытной, как Жанна в момент их знакомства. В тот же вечер у подъезда девушки, куда он ее доставил после кафе, Евгений сказал:

– Выходи за меня замуж.

– Да как же… – с сомнением пролепетала Инна, но он сразу понял, что она согласна. Она весь вечер смотрела на него, как на сказочного рыцаря, спасшего ее от ужасного чудовища в синем вязаном берете.

– Ты можешь сейчас не отвечать, – разрешил девушке Антонов. – Ты подумай. Даю тебе на раздумье… неделю. Хватит?

Инна кивнула. Антонов наклонился, быстро поцеловал ее в румяную щечку и зашагал к метро.

Через неделю он ей не позвонил. Специально. Через две недели приехал прямо домой. Инна упала к нему на грудь.

– Я д-думала, т-ты никогда н-не приде-е-ешь… – рыдала девушка, а Евгений целовал ее мокрые щеки прямо на глазах у обалдевших родителей.

Свадьбу сладили быстро. Ждать положенных двух месяцев не пришлось, потому что сестра матери Антонова работала администратором во Дворце бракосочетания на улице Петра Лаврова. Евгений всерьез готовился к семейному счастью. Инна ему нравилась, а уж она влюбилась в него без памяти.

Накануне свадьбы Инна познакомила своего жениха с подругой, которую пригласила в свидетельницы. Евгений почувствовал, что столбенеет. Он с трудом справился с собой на глазах будущей жены. Подруга Инны Лена была красавицей. Антонов понял, что поторопился со свадьбой. И не потому, что сразу же влюбился в Лену Кондрашову. Он вдруг осознал, что, оказывается, мог бы влюбиться по-настоящему. Он-то думал, что после Жанны никогда больше не сможет, и потому поторопился с женитьбой на милой девушке Инне. Теперь дело было уже почти сделано. Кольца куплены. Он вспоминал себя, когда ему накануне свадьбы отказала Жанна, и не мог так же поступить с Инной. Не мог! Даже ее родители настолько ему доверились, что… В общем, к моменту встречи с Кондрашовой он уже дня четыре жил у Инны. Она отдалась ему не на розовых лепестках, а на обыкновенной простыне в синюю полоску, но было это не менее трогательно и значительно. Евгений Антонов не смог предать Инну и женился на ней. Очень скоро у них родилась Дашка, и думать о чем-то так и не свершившемся в его жизни Евгению стало некогда. Но когда он видел Лену, в его душе всегда поднималась волна протеста против будничности той жизни, которую он вел с Инной. Ему казалось, что супружество с Жанной или с Леной было бы сплошным праздником. Где-то в глубине души теснились сомнения насчет этого вечного праздника (все-таки быт есть быт), и потому Евгений душил в зародыше преступные мысли и был примерным семьянином.

Когда Инна вдруг увлеклась опять вынырнувшим из небытия роковым красавцем, Антонов всерьез испугался. Любовь к Альберту искалечила жизнь Жанне. То же самое может случиться и с Инной. Впрочем, нет… Инна уже взрослая женщина, мать… Ничего непоправимого произойти не должно. Евгений никак не ожидал, что непоправимое может случиться с Дашкой. И опять всему виной Соколовский! Если бы не он, то все было бы хорошо: так, как раньше… Впрочем, и сейчас не все так черно! Щенка Кудеярова он, Евгений, конечно, уроет! Дашку покажет лучшим врачам, никаких денег не пожалеет, а Инна…

Когда выяснилось, что у Инны все всерьез, Антонов поехал к Лене. Она отказала ему. Он так и не понял тогда, хорошо это или плохо. Теперь, глядя в глаза Жанне, единственной своей настоящей любви, он понимал, что хорошо…

* * *

Лена паковала дорожную сумку. Она уедет из этого проклятого города, в котором сам воздух тлетворен. Во всяком случае, на мужчин он действует строго определенным образом. Они все лгут! Лгут и изменяют, изменяют и лгут. Даже и не определишь, что им больше нравится: лгать или предавать! Хотя, возможно, что это две обязательные составляющие одного процесса…

А этот проклятый фотограф превзошел всех! Негодяй и подлец! Она, Лена, правда, тоже хороша! Зачем-то изображала из себя роковую особу. Ну не может она жить так, как это гнусное мужичье! Не может! Она собиралась просто встречаться время от времени с красивым мужчиной Альбертом, но себя, видно, не переделаешь. Лена уже почувствовала, что начинает влюбляться в Соколовского, когда увидела его с другой, очень эффектной блондинкой. Конечно, она сразу узнала эту роковую блондинку, когда та заявилась к ней домой, потрясая пресловутым «Ягуаром». Именно ее она видела с Альбертом. Именно она почти по-родственному липла к нему. Конечно же, Лена не поверила, что она – главный редактор мужского журнала. Нашлась тоже редактор! Вульгарная секс-бомба! Одни губы чего стоят! Зацелуют насмерть! В конце концов Лена поняла, где они с Соколовским достали образец ее подписи. Когда Альберт неожиданно приехал к ней в гости последний раз, она как раз собственноручно заполняла квиток на оплату телефонных переговоров, поскольку ей почему-то не опустили в ящик компьютерный счет. Она тогда еще пожаловалась на это Соколовскому, а он не преминул воспользоваться, подлец! Взялся оплатить ее переговоры, а сам… А уж такого интеллигента из себя корчил! Такого! А на самом деле присматривал себе новую «модель» в журнал. Видать, все профессионалки уже в зубах навязли у пресыщенных питерских «ягуаров». А карманная секс-бомбочка-то не выдержала! Прискакала! Если б тогда Лена могла только предположить, что и Руслан – засланный казачок! Она-то, дурочка, решила, что уж этим-то станет крутить, как хочет. Уж этот-то, ей казалось, по-настоящему влюбился. И что? Сплошной обман и гнусное коварство. Теперь фотографии ее лица с приставленным к нему обнаженным чужим телом будут красоваться в глянцевом мужском журнале. Сама виновата! Что хотела, то и получила! Обнаженная маха! Герцогиня задрипанная! А если кто из знакомых увидит?! Какая же она дура! Идиотка! Впрочем, нет… Знакомые не увидят! Они не станут тратить деньги на подобные дорогущие издания…

Лена взяла на месяц отпуск за свой счет и путевку в ту самую «Северную жемчужину», где они праздновали семнадцатилетие свадьбы Антоновых. Отпуска за свой счет сейчас выдают на заводе направо и налево. Не жалко: лишь бы денег сотрудникам платить поменьше. Путевка, к счастью, оказалась Лене по карману. Конечно! Условия те еще… Комнаты на четверых и удобства в конце коридора… За номер на двоих, какой был у них с Соколовским, Женька выложил кучу денег. Впрочем, пусть будет на четверых! Какая ей разница! Лишь бы отвлечься от того, что на нее свалилось!

Около все того же скверика у метро Лену опять перехватил Руслан.

– Лена?! Куда ты подевалась? На звонки не отвечаешь… Что случилось?

Она молча вглядывалась в его лицо. Как же она не заметила раньше, что он насквозь лживое? И эти бегающие глаза…

Доренских вдруг разглядел, что в руке у нее чересчур большая сумка.

– Ты что, уезжаешь? – встревоженно спросил он и даже попытался взять ее у Лены из рук.

Она резко дернулась, поставила сумку между ног, будто так ее легче сберечь от нечистоплотного в помыслах фотографа, и ответила:

– Да, я уезжаю, и тебе лучше меня пропустить.

– Конечно же, я пропущу… – еще растерянней отозвался Руслан. – Только ты ответь, что у тебя случилось? Почему ты так спешно уезжаешь? Почему не предупредила?

– Почему я должна тебя предупреждать?

– Ну… вообще… Я мог бы проводить… Сумка тяжелая, это видно…

– Мне не нужны провожатые! – бросила ему она, схватилась за ручки сумки и потащила ее к метро.

Руслан тут же догнал и схватил ее за руку. Лена обернулась с горящими гневом глазами.

– Уж не от меня ли ты бежишь? – спросил Доренских.

– Не твое дело! – выпалила она.

– Мое… Не уезжай… Я… люблю тебя, Лена…

– Да пошел ты! – выкрикнула она и, закусив губу, чтобы не разрыдаться, поспешила к метро с проклятой сумкой, бьющей по ногам.

Руслан не стал догонять Лену. Он понял, что просто так с ней сейчас не договориться. У нее случилось что-то такое, до чего она не хочет его допускать как человека почти постороннего. Они так и не смогли сблизиться по-настоящему. Лене что-то мешало. Что? Все-таки любит Соколовского?

Руслан посмотрел на витрину соседнего киоска со свежей прессой и, разумеется, сразу нашел журнал «Ягуар». Новый номер. Он в нем уже не принимал участия. Купить, что ли? Взглянуть? Как там у них без него получается… Надо же, какой все-таки журнал дорогой! Прямо денег жалко, честное слово…

Скрепя сердце Доренских отстегнул два стольника и купил свежий номер «Ягуара», запакованный в прозрачную пленку. С обложки ему улыбался известный всему Питеру дизайнер Владимир Чушечкин. Смешная фамилия, но теперь уже бренд. Жанна одевается только у Чушечкина… Ясно, что снимал Большаков. Он обожает подобные ракурсы. Руслан сфотографировал бы дизайнера по-другому. У Володьки широковатый нос, поэтому стоило бы слегка изменить наклон головы. Чушечкин тогда смотрелся бы настоящим красавцем… Но, в общем-то, и так недурно… недурно… Дальше панорамные фото Питера… Тоже Игореха снимал. Он часто пользуется широкоугольным объективом… А вот эти фотки бутиков… оригинальные… Большакову ума не хватило бы так снять витрины… Руслан посмотрел на подписи под фотографиями. Диана Духовская. Молодец Жанна Олеговна! Сориентировалась! Дианка классный фотограф! Так… А что там у них с голыми бабенциями… Руслан пролистал вперед несколько страниц и обомлел, увидев Лену. Тот самый монтаж, который он сделал для Жанны, чтобы она от него отвязалась…

Вот оно в чем дело… Неужели Лена видела журнал? Нет, не может быть… Зачем бы ей покупать такое дорогущее издание, да еще для мужчин? А может быть, она хотела посмотреть на снимки, которые делает он, Руслан? Нет… Ерунда… Она сто раз их видела…

Доренских стоял посреди тротуара и тупо пялился в журнал. Прохожие обходили его с удивлением и даже с некоторой жалостью. Застыл чувак перед фотографиями голых баб. Видать, не все в порядке с организмом у бедолаги.

В конце концов Руслана осенило. Жанна! Она не случайно поместила именно эти фотографии в новый номер. В редакции есть некоторый задел снимков для всяких форсмажорных обстоятельств. Жанна поместила Лену. Она ничего не делает просто так! Она сделала это специально! Возможно, что она даже показала Лене журнал… Зачем? Чтобы подставить Соколовского? Вот, мол, для чего он водил вокруг тебя хороводы… Соколовский Соколовским, но как отвратительно выглядит перед Леной он, Руслан! Теперь понятно, почему она разговаривала с ним с такой ненавистью. Да она должна презирать всех мужиков подряд! Руслан скрутил журнал трубочкой, сунул в карман и поехал в издательство.

Кабинет Жанны Олеговны был закрыт, но на брелоке Доренских до сих пор болтался ключ и от него, и от фотостудии, в которую можно было попасть только из кабинета Успенской. Руслан повернул ключ в замке и вошел в кабинет, с которым не так давно прощался, как ему казалось, навсегда. Он плюхнулся на крутящийся стул за Жанниным столом. На голубых страничках перекидного календаря размашистым почерком Успенской был записан адрес. Руслан очень хорошо знал этот адрес. Он прав-таки, черт возьми! Она ходила к Лене с журналом! Рука сама сгребла со стола изящную хрустальную пепельницу. Ударившись о стену напротив, она разлетелась на куски. Через несколько минут в кабинет ворвался Соколовский.

– Руслан?! – удивился он. – В чем дело?! Что за звуки?

– Сядь, Альберт Сергеич, – предложил ему Доренских и даже показал рукой на стул возле стола Жанны.

Еще более удивленный Соколовский сел напротив Руслана. Тот развернул перед ним «Ягуар» на страницах с фотографиями Лены и процедил сквозь зубы:

– И ты, гад, допустил выход этого номера?

Альберт, пропустив «гада» мимо ушей, вгляделся в снимки, и на его виске задергалась голубая тоненькая жилка.

– За каким чертом ты это смастрячил?! – выкрикнул Альберт. – Хотя нет подписи фотографа, я и так знаю, что это твой почерк, скотина! Не Большакова!

– Но ты подписал номер в печать!

– Я не подписывал! Погляди, меня даже в выпускающих нет! Жанна завалила меня другой работой! Сказала, что этот номер выпустит сама!

– Вот и выпустила!

– Лена видела?

– А то! Для нее все и делалось! Неужели непонятно?!

– Так зачем же ты, урод… – Берт, перегнувшись через стол, схватил Руслана за ворот куртки.

– Согласен, я урод и скотина, – отозвался Руслан. – Только когда я делал этот… кошмарный монтаж для Жанны… не знал еще…

– Чего ты не знал?!!

– Не знал, что… полюблю Лену…

На этом заявлении Руслана Берт выпустил из рук его куртку и тяжело осел на стул.

– Понимаешь, она, оскорбленная этим… – Доренских еще раз потряс журналом. – …глядела на меня, как на… мерзкое насекомое… такое, которое только… раздавить… и вообще… уехала…

– Как уехала? Куда? – удивился Соколовский. – Она же работает… на заводе…

– Откуда я могу знать, куда она уехала?

– Ну… узнать-то можно…

– Можно, конечно, только что ей сказать после этого? – И Руслан швырнул журнал в ту же стену, о которую не так давно разбилась любимая пепельница Жанны Олеговны Успенской. И вообще… Берт! Скажи как на духу: что у тебя с Леной?

Соколовский напрягся. На виске опять забилась жилка. Он попытался утихомирить ее биение рукой, потом посмотрел в глаза Руслана и ответил:

– Мне она понравилась… очень… И если бы… откликнулась, то… возможно… В общем, она мне отказала, и… я теперь даже рад этому…

– Да ну?! – не поверил Доренских.

– Я не стал бы тебе врать… сейчас… В общем, совершенно неожиданно обстоятельства сложились так… Словом, тебе это неинтересно, потому что Лены никак не касается. Короче говоря, ты можешь действовать, как считаешь нужным. Между мной и Леной ничего нет. Ну… то есть теперь уже ничего не будет…

Руслан откинулся на спинку кресла и несколько раз крутнулся в нем. Потом задержал кручение ногой и спросил:

– Может, подскажешь, что мне делать? Она ведь не поверит никаким моим оправданиям, тем более что оправдания нет. Я ведь специально приставил ее голову к телу одной из наших моделек, чтобы доставить удовольствие Жанне! От этого никуда не денешься! А уверениям в пламенной любви она, похоже, уже давно не верит! Что делать, Берт?!!!

Соколовский на некоторое время задумался. Руслан терпеливо ждал.

– В общем, мне кажется, можно кое-что предпринять, – печально улыбнулся Альберт. – Только это дело потребует серьезных денежных вложений.

– Я готов!

– Я не знаю состояния твоих средств, поэтому предполагаю, что может понадобиться банковский кредит.

– Не томи, Берт, – нетерпеливо заерзал в кресле Руслан. – Возьму кредит, если надо…

* * *

Инна с Дашкой лежали, обнявшись, в одной постели и говорили о жизни. Впервые серьезно, на равных, как женщина с женщиной.

– И что ты хочешь предпринять? – спросила Дашка.

– Ничего. Я уже предприняла, что в ум взбрело, и вон что из этого вышло, – тяжело вздохнув, ответила Инна.

– Ты имеешь в виду меня?

– Тебя.

– Мам! – Дашка села в постели, обернувшись одеялом. – Все ведь, кажется, обошлось, да?

– Вроде бы… Повезло тебе. Этот твой… Кудеяров… видно вообще ни на что не годен. У него все под фанеру…

– Он не мой! Ты же знаешь! – гневно сверкнула глазами девочка. – Я со зла и от горя… Понимаешь, мне казалось, что весь мой мир разрушился… Мне хотелось как-то наказать тебя…

– У тебя получилось… – печально проговорила Инна.

Дашка опять улеглась, обняла мать за шею и зашептала в ухо:

– Ну… прости, прости… Я же не знала, что все у вас так сложно… Ты только скажи мне, пожалуйста, правду: неужели совсем не любишь папу? Ну вот нисколечко?

– Ты же сама только что сказала, что все у нас сложно. Я не могу не любить твоего отца. Мы столько лет прожили вместе. Он мне как… как очень близкий родственник, понимаешь?

– Да… А Соколовский?

– А Соколовский… он как мечта, которая никогда не сбудется.

– Но… он ведь нес тебя на руках! Я же видела это своими глазами! Сам Альберт Соколовский – апостол гламура, у всех на виду нес на руках мою родную мать!

– Скажешь тоже – апостол… дурочка… Я уже сто раз тебе говорила, что это из-за ноги!

– Нет, мамулечка… Он мог бы просто помочь тебе идти, а он – нес! А все наши девчонки прямо обалдели!

– Сплетничали, да? Осуждали?

– Ну… это как сказать… По-моему… завидовали. Во всяком случае, ни одного дурного слова в твой адрес сказано не было.

– Ладно, проехали… – усмехнулась Инна.

– Ну уж нет! Я должна тебе еще сказать, что просто так женщин на руках не носят! Хотя… знаешь, мам, мне теперь так противны все… мужчины…

– Немудрено, – отозвалась Инна и погладила дочь по спутанным волосам. – Надо, чтобы это все происходило с любовью, а не кому-то назло.

– Не зна-а-аю… Вот некоторые наши девчонки… они уже давно…. ну, ты понимаешь… Так вот у них все это запросто… как поесть… или в бассейн сходить… В общем, если все называть своими именами, то для них секс – это самое обычное дело, один из вариантов развлечения. Можно на дискотеку сходить, а можно с кем-то в постели… Я не хочу так, мам!

– И не надо, моя девочка. Я повторюсь, но ты все же поверь: интимная близость между мужчиной и женщиной должна происходить только при наличии любви. И тогда все будет по-другому.

– Не противно?

– Не противно. Ты будешь счастлива, Дашка, когда полюбишь! Вот попомни мое слово! Кстати, а как у тебя с… этим… Денисом, ну… из вашего класса?

– Да ну, мам… – махнула рукой девочка, – …он же еще совсем ребенок…

– Ну, милая моя, не младше тебя!

– А как будто бы младше! Да ты и сама знаешь, что мальчики позднее развиваются, чем девочки.

– Раньше он тебе почему-то не казался недоразвитым.

– Так то раньше… Сейчас мне кажется, будто мне уже лет сто, и я уже все-все повидала…

– Глупости-то не говори, – сказала Инна и, переведя взгляд на будильник, даже тихонько присвистнула. – Ничего себе! Уже скоро двенадцать часов! А ну быстро выметайся из моей постели!

– Мам! – опять ткнулась ей в шею Дашка, вместо того, чтобы «выметаться» из постели. – Как ты думаешь, где сейчас папа? Что-то мне тревожно. Я-то его по-прежнему… люблю…

– Люби, Дашенька! – Инна поцеловала дочь в висок. – Твой отец очень достойный человек.

– Ну и где же он, этот достойный человек, в субботнее утро?! Где ночь провел? Все-таки как-то это не того…

– Ты же знаешь, что мы с ним решили развестись, а потому он имеет полное право быть там, где ему… хорошо…

– И ты нисколько-нисколько не ревнуешь?! Ни даже ничуточки?!

– Разумеется, я тоже беспокоюсь о нем, Дашка, но… ревности нет… Мы все с ним решили, претензий друг к другу не имеем.

– И все-таки странно это как-то… – задумчиво произнесла Даша, выбираясь из материнской постели. – Жили люди вместе, жили… и вдруг – бац! И все!

– Ты уж прости нас, дочь, – виновато произнесла Инна.

– Да простила уже… – отмахнулась она. – Только все равно не по себе…

Инна с Дашей завтракали на кухне, когда раздался телефонный звонок.

– Это папа! – выкрикнула Дашка и первой схватила трубку. – Инну Николавну… сейчас… – Девочка перевела встревоженные глаза на мать и, прижав трубку к груди, сказала: – Ма… Это тебя… Мужской голос… Может быть, даже… Соколовского…

Инна вытащила трубку из ее одеревеневших пальцев и произнесла стандартное:

– Алло…

– Это Альберт, – отозвался из трубки мужской голос, от звуков которого по всему телу Инны побежали отвратительные мурашки. – Скажите, мы могли бы сегодня увидеться?

– Зачем? – выдохнула она.

– Ну… вообще-то по делу… Я хочу вам предложить кое-что…

– Что?

– Давайте не сейчас… при встрече, – сказал Соколовский, и в его голосе Инна уловила с трудом сдерживаемое волнение.

– Что-то случилось? – с тревогой спросила она.

– Нет… То есть да… То есть… давайте встретимся и все обсудим.

– Ну… хорошо… Когда?

– Через… час вас устроит?

– Нет, ну что вы… я не успею доехать… Дело в том, что мы только что…

– Вам не надо никуда ехать, – перебил ее Берт. – Я заеду за вами… через час… если, конечно, вы не возражаете…

Инна перевела сумасшедшие глаза на дочь. Дашка смотрела на нее такими же сумасшедшими глазами с расширившимися зрачками. Наверно, стоило бы отказаться от встречи из-за дочери, но в голосе Альберта сквозили такие отчаянные ноты, что Инна не смогла.

– Хорошо, приезжайте, – сказала она и сразу повесила трубку.

– Это он? – почему-то шепотом спросила Дашка. – Соколовский?

– Да…

– И он приедет?!

– У него какое-то дело ко мне…

– И вы тут… будете обсуждать его дело?!

– Нет… уедем…

– Ну все… – упавшим голосом ответила Даша. – Папы нет, ты уедешь, а я одна…

– Дашка! – Инна подскочила к ней и прижала ее голову к своей груди. – Ну… потерпи, милая! Все уладится! Только ты не пускайся больше во грех! И я, и папа… мы тебя очень любим, и если ты скажешь только одно слово, мы откажемся от всего… своего… ради тебя… Только прежде, чем такое от нас требовать, ты все-таки подумай, станет ли всем от этого легче жить!

– Ладно, мам, я выдержу, – отозвалась Дашка. – Я уже взрослая, и все понимаю…

На этот раз Инна не металась по дому, собираясь на встречу с Бертом. Она надела черные джинсы, будничный светло-лиловый джемперок и подошла к зеркалу. Крашенные в черный цвет волосы уже немного отросли и у самых корней были каштановыми. Не очень-то красиво, но уж как есть. Инна закрутила на затылке тугой узел, а краситься вообще не стала. К чему? Пусть Берт увидит ее полностью в натуральном виде. Хотя… он наверняка и не заметит, какой у нее вид. Наверняка будет расспрашивать о Лене.

От звонка в дверь Инна вздрогнула, хотя настраивала себя на спокойствие и невозмутимость. Когда увидела на пороге Альберта, ей захотелось плакать. Она все отдала бы, чтобы он только… Впрочем, нет! Это очень опасная фраза! Так даже думать нельзя! Вовсе не все она готова отдать! И так уже чуть не погубила Дашку! Инна загнала слезы и умиление от вида Соколовского в самые глубины души и ровным голосом сказала:

– Я готова.

– Возьмите куртку или… плащ, – предложил Берт, – что там у вас есть для улицы…

– Разве мы поедем не на машине?

– Нет… То есть сначала на машине, а потом… Словом, нам надо поговорить, и тогда вы… да-да… именно вы решите, как нам быть дальше.

Инна вытащила из шкафа куртку, ободряюще улыбнулась Дашке, жалко вжавшейся в стену коридора, и закрыла за собой дверь квартиры.

Как только они сели в машину, Берт спросил:

– Ваш муж, Евгений, не говорил вам, что мы с ним знакомы с юности?

– Недавно сказал, – бесцветно ответила Инна.

– Все сказал?

– Ну… откуда же я знаю… Сказал, что в юности вы отбили у него невесту.

– И все?!

– Нет, не все. Сказал, что недавно встретил ее… совершенно неожиданно.

– И?

– Ну и я не знаю, что… Может быть, он сейчас у нее… Во всяком случае, дома его уже несколько дней нет.

– И вы об этом говорите так спокойно? – удивился Берт.

Инна, глядя строго на ароматический мячик, покачивающийся перед ее глазами, сказала:

– Давайте оставим это и будем говорить о деле, ради которого вы меня позвали.

– Мы уже и так говорим о нем.

Удивленная Инна повернулась к Соколовскому лицом.

– Да?!

– Да… Если вы так спокойны, несмотря на то, что ваш муж у другой, то…

– Альберт Сергеевич! – перебила его Инна. – Разумеется, я беспокоюсь о том, куда делся Евгений, и не хочу, чтобы с ним случилась какая-нибудь неприятность, но… Словом, что касается меня, то… ничего не изменилось с той нашей встречи! Понимаете, ничего! Только я уже никогда не буду бегать по подъездам и туалетам, чтобы переодевать колготки… ради вас…

– Колготки – это ерунда…

– Вот именно! Поэтому все-таки давайте перейдем ближе к делу!

– Хорошо… Только вам придется сказать откровенно… В общем, как вы сейчас ко мне относитесь, Инна Николаевна?

Инна передернула плечами и резко сказала:

– Я ведь только что объяснила, что ничего не изменилось… Чего же вам еще?

– То есть вы по-прежнему… То есть я вам… – Альберт досадливо сморщился. – Прямо не знаю, как сказать… Все слова какие-то дурацкие! Вы… вы хотели бы быть со мной?

– Быть с-с… вами… это к-как? – запинаясь, спросила Инна.

– Ну вот! Я же говорил, что все слова дурацкие! – Он в полном отчаянии и, волнуясь, как никогда в жизни, с трудом вытолкнул из себя следующий вопрос: – Вы… вы готовы полюбить меня, Инна…

– Я… я… и так… чего же вы еще от меня хотите? – Она сжалась в комок на сиденье его машины, не очень понимая, что происходит.

– Понимаете, я… В общем… Инна… вы поразили меня своей откровенностью, непосредственностью… Я и сам удивился тому, что теперь постоянно думаю о вас и об этих ваших дурацких колготках… как это ни смешно… Да, мне нравилась ваша подруга, и я даже хотел… Впрочем, сейчас это уже не важно, чего я хотел раньше… Теперь важно только то, что вы сейчас скажете… Так что же вы скажете, Инна?!

Берт повернул к ней взволнованное лицо и почти выкрикнул:

– Ну что же вы молчите?!

– Я… я не знаю… – замотала головой она.

– Чего вы не знаете? Вы не любите меня, Инна?!

– Я… не знаю… – повторила она и протянула руку к его щеке.

Она слегка коснулась пальцами его кожи. Он сидел, не в силах вздохнуть.

– Я… действительно ничего не знаю… – повторила она, но уже тянулась к нему обеими руками, потому что хотела, чтобы он обнял ее и прижал к груди.

Соколовский схватил ее за кисти и, резко выдохнув, отрезвил словами:

– Нет, ничего такого пока нельзя: пока вы не узнаете обо мне все, потому что когда узнаете, то ужаснетесь, и тогда…

– Что?

– Тогда вы, возможно, ничего не захотите сами, потому что… Словом, я предлагаю вам поехать со мной в Кингисепп…

– В Кингисепп?! – поразилась Инна.

– Ну… не совсем… Скорее под Кингисепп…

– Зачем?

– Там узнаете.

– Берт… Вы меня пугаете… – с трудом выговорила Инна.

Он горько усмехнулся:

– Уверяю, для вас ничего страшного в этой поездке нет… ну разве что… неприятно будет глядеть…

– На что?

– Так вы поедете или нет?! – выкрикнул Соколовский. – Или вернетесь домой, пока мы не отъехали от вашего подъезда? Решайтесь же, наконец!

Инна открыла дверцу машины.

– Вы уходите? – потерянным голосом спросил он.

– Я должна предупредить дочь, – ответила она и выбралась из машины.

За все время езды в Кингисепп Инна с Альбертом не сказали друг другу и двадцати слов. Их общение было сведено к бытовому минимуму. Так общаются вусмерть надоевшие друг другу супруги. Эти же двое слишком заняты были своими тяжелыми думами, чтобы разговаривать. Ни Инна, ни Альберт не знали, чем кончится их поездка, а потому предпочитали молчать.

Когда автомобиль Соколовского подъехал к густой ограде, окружавшей темно-зеленую постройку, выполненную в стиле сталинского ампира, начался проливной дождь. Небо хмурилось и раньше, но облака, сплошняком затянувшие небо, прорвались почему-то именно в этот самый момент и обрушили потоки воды и на машину, и на ограду, и на зеленый сталинский ампир, который в минуту стал почти черным. Даже украшавшая дом лепнина посерела и стала выглядеть зловещей.

Инна уже знала, что они едут к дочери Берта. Соколовский так ничего и не сказал ей, но в Кингисеппе купил большую нарядную куклу, много сладостей и фруктов. И еще несколько упаковок с лекарствами, системы для капельниц, кучу шприцев, разовые простыни, памперсы и четыре комплекта постельного белья. Инна понимала, что ребенок у Берта еще маленький – поскольку кукла и памперсы. Больной – раз шприцы и прочее. Но почему так далеко от Питера? Почему именно под Кингисеппом? И зачем маленькому ребенку полуторное постельное белье? Или он купил его тому, кто ухаживает за девочкой?

Мрачный фасад и густая кованая ограда навели Инну на мысль о том, что мокрый зеленый дом – не обыкновенный, жилой, а, скорее всего, какая-нибудь больница. Точно… Вон же и вывеска… Только невозможно ничего прочитать из-за сгустившейся темноты и дождя.

– Переждем дождь? – спросил Инну Берт, и ей показалось: он рад тому, что можно отсрочить посещение этого дома.

– Непохоже, что он скоро закончится, – ответила она.

– Пожалуй, – согласился Соколовский и повел автомобиль вдоль ограды, пояснив: – С другой стороны дома есть въезд для машин.

Несмотря на то что они бежали к ступеням крыльца под большим зонтом Соколовского, промокли почти насквозь.

На звонок Берта тяжелую бурую дверь распахнула пожилая женщина в белом больничном халате и голубой косынке, скрывающей абсолютно все волосы.

– Ой! Альберт Сергеич!! – всплеснула она руками. – Разве можно в такую худую погоду-то?! Проходите-ка быстрей!! Давайте ваш зонтик…

Инна с Бертом попали в вестибюль, пахнущий хлоркой и одновременно общепитовской едой: чем-то слегка пригорелым и сладким.

– Может быть, сначала чайку? – предложила женщина. – У нас сегодня творожная запеканка на полдник. Хотите?

Вполне возможно, что Берту не хотелось горелой запеканки, но он сказал:

– Конечно, мы выпьем чаю, Валентина Степановна. С дороги все-таки, да и промокли насквозь. Хоть согреемся…

– И то верно. Вешайтесь и айда в столовую! – сказала женщина и открыла крашенный белой краской шкаф, совершенно пустой, если не считать болтающихся на перекладине нескольких старинных деревянных «плечиков».

Инна с большой опаской отправила в рот кусочек запеканки с удивительно рыжей корочкой, но она оказалась вполне съедобной: сладкой, рассыпчатой, с изюмом и ванилином.

– А Верочка будто чуяла, что вы приедете, – сказала вдруг Валентина Степановна. – Сегодня прямо никак от окошка не оторвать. Все глядит и глядит в сад, будто ждет кого. Я думала, что так просто, а оказалось, у нее предчувствие. Я ей говорю…

– Нины Андреевны, конечно, нет? – прервал ее Берт.

– Нет. Суббота же. Ушла уже.

– Я лекарства привез, белье… – Он положил на стол ключи от машины. – Все в багажнике. Попросите кого-нибудь принести… хоть Петра… Петр-то, надеюсь, есть?

– Есть! Куда ж ему деваться! – согласилась женщина и вдруг неожиданно громко гаркнула во всю силу своих легких: – Петро-о-о!! А Петро-о-о!!

– Че вопишь? – возмутился вошедший в кухню крошечный мужичонка в синем рабочем халате, но увидел Берта и тут же радостно улыбнулся щербатым ртом. – Альберт Сергеич! Наше вам почтение!

Соколовский тоже ему улыбнулся и попросил:

– Будь добр, Петр Семеныч, возьми там… в багажнике… в большой коробке… Там и тебе есть, и Валентине Степановне… ну… ты знаешь…

– Само собой, – радостно отозвался мужичонка и цепкой ручонкой сграбастал ключи от машины.

– А я вот вам еще запеканочки положу, – пророкотала Валентина Степановна и, несмотря на протесты Инны и Берта, плюхнула им на тарелки еще по огромной рыжей краюхе.

– Ну куда столько! – возмутился Соколовский.

– А оставите, если не съедите! – не растерялась женщина. – У нас все уже покушали.

Инна ела удивительно вкусную запеканку и утверждалась во мнении, что Верочка Берта не просто больна, а больна смертельно. Иначе Соколовский не стал бы обхаживать таким образом весь персонал этого заведения. Теперь понятно, кому он вез еще и дорогую водку, коньяк и коробки конфет… Может быть, это заведение – хоспис? При эдакой мысли Инне вдруг сразу расхотелось есть. Она осторожно отодвинула тарелку от себя. В это время в кухню вошел Петр, накрытый огромной военной плащ-палаткой. С очень довольным лицом он поставил на белую казенную табуретку картонный ящик с подарками Берта. На самом верху лежала прозрачная пластиковая коробка с куклой. Валентина Семеновна, увидев ее, опять всплеснула руками и воскликнула:

– Это Верочке! Вот уж обрадуется! Вот обрадуется!

Альберт то ли кивнул, то ли нервно дернул головой, взял в руки нарядную коробку с куклой и сказал, бросив быстрый взгляд на Инну:

– Ну… пойдемте, что ли…

– Да… – чужим голосом отозвалась Инна. У нее заранее сжалось сердце от предчувствия печального зрелища смертельно больной маленькой девочки.

– Сами найдете или проводить? – спросила Соколовского Валентина Степановна.

– Конечно, сам, – сказал Берт.

– Ну тогда держите ключ… – Женщина сняла его с белого щита в кухне у двери.

Инна с Бертом медленно поднимались по лестнице, чистой и застеленной слегка потертой ковровой дорожкой. Инна размышляла о том, зачем закрывать маленькую девочку на ключ. Не тюрьма же. Если она маленькая и больная, то вряд ли убежит.

Когда они дошли до третьего этажа, Берт повернул в коридор, застеленный такой же старенькой, но очень чистой зеленой дорожкой с веселой желтой каймой. У одной из белых дверей, из-за которой не раздавалось ни звука, он остановился и повернулся лицом к Инне. Она удивилась тому, каким оно у него стало белым. Даже губы слегка посинели.

– Не надо так волноваться, Альберт Сергеевич, – сказала она, – я же уже все поняла…

– Думаю, что не все, – ответил Берт и вставил ключ в замочную скважину.

Когда Инна, соорудив на лице приветливую улыбку, вошла в комнату, то поняла, насколько Соколовский был прав. Того, что увидела, она не ожидала. Прямо против двери в инвалидной коляске полулежала излишне худая женщина с некрасиво вывернутыми ногами и руками, похожими на ласты. Голова, повязанная такой же голубой косынкой, какая была на Валентине Степановне, склонялась набок. Синевато-белое лицо было покрыто отвратительными воспаленными прыщами, глаза без всякого намека на ресницы – закрыты. Из угла тонкогубого рта тянулась на грудь нитка слюны.

Инна с трудом сдержала возглас испуга и, пожалуй, омерзения, но быстро взяла себя в руки и даже спросила:

– Это ваша жена?

– Это моя дочь, – ответил Берт, шагнул к чудищу на коляске, присел перед ним и позвал: – Верочка…

Верочка вздрогнула и открыла глаза, которые оказались на удивление чистыми и… синими, и Инна тут же уверилась в том, что она действительно дочь Соколовского. Как ни странно, при всей своей уродливости она была очень похожа на него. И та синева, которая в глазах Берта только угадывалась, в Верочкиных глазах сияла небесной первозданностью. Альберт достал из кармана платок и вытер дочери рот. Верочка явно узнала его, потому что улыбнулась совершенно беззубым ртом и что-то радостно промычала, и даже сделала несколько беспорядочных движений руками.

– Погляди, что я тебе привез, – сказал Берт и показал ей коробку с куклой.

Верочка замычала еще громче, и ее синие глаза засветились такой радостью, что у Инны страшно защемило в груди и перехватило горло. Совершенно обессиленная нахлынувшими на нее чувствами, она опустилась на стул у стены. Берт к тому времени уже достал куклу из коробки и протянул ее Верочке. Та неловко взяла ее своими вывернутыми ластообразными ладонями, прижала к себе и зажмурилась. Берт посмотрел в окно, и Инна заметила, что в его глазах блеснули слезы. Она не могла оставить его один на один с несчастьем, встала со стула и на ватных ногах подошла к коляске.

– Через два дня у нее день рождения, – сказал Берт, – но я не смогу приехать, поэтому вот… сегодня…

– Сколько ей? – спросила Инна, совершенно не узнав собственный голос.

– Двадцать… Такая красивая дата…

Берт достал из кармана целлофановый пакетик с зефиром, надорвал его и протянул одну штуку Верочке. Она опять очень неловко схватила зефирину и сразу начала есть. Кукла выпала из ее рук, и Инна подхватила ее. Ела Верочка жадно, неопрятно и некрасиво. Изо рта опять потянулась слюна, которую Соколовский время от времени вытирал платком. Когда зефирина закончилась, Верочка опять замычала, очевидно, требуя еще.

– Тебе потом обязательно дадут еще, – сказал Берт, но она вряд ли понимала, что он говорил. Ее и без того страшненькое лицо гадко скривилось, а мычание перешло в гортанный клекот.

Инна протянула ей куклу. Верочка замолчала, будто и не кричала, и опять потянулась к нарядной игрушке, счастливо улыбаясь.

– Ну, хватит, Альберт Сергеич, – сказала вошедшая в комнату Валентина Степановна. – Идите уж, пожалуй, а то потом ее будет не успокоить. Чего зря колоть! И так жизнь у нее не сахарная!

– Да-да, конечно, – согласился Берт, сунул в руки женщине пакетик с зефиром и сказал: – Я знаю, что Верочке лучше этого не есть, но она так любит зефир, а через два дня у нее день рождения. Вы уж угостите, пожалуйста, чтобы Нина Андреевна не видела, ладно?

– Угощу, Альберт Сергеич, не сомневайтесь. Немножко – оно не повредит. Чего девка видит-то! Пусть полакомится чуть-чуть… Не беспокойтесь…

– И фрукты там… Их много… Можно и другим больным дать, да и сами ешьте…

– Говорю же, не беспокойтесь, – повторила Валентина Степановна, настойчиво тесня Альберта с Инной к выходу из комнаты.

– Вы, наверно, хотите, чтобы я дал вам объяснения? – спросил Инну Альберт, когда они уже сидели на кухне небольшой двухкомнатной квартиры в Кингисеппе.

– Мне кажется, вы сами хотите рассказать, – предположила Инна.

– Да, вы правы. Не зря же я вас сюда привез. Но вы уже вдоволь насмотрелись, а поэтому можете отказаться слушать. В конце концов это только мои проблемы.

– Это не проблемы, Альберт Сергеевич, это… горе…

Соколовский вскинул на Инну повлажневшие глаза и сказал:

– Спасибо вам за эти слова. Это действительно горе, и я живу с ним уже двадцать лет. Вы все-таки позвольте мне рассказать… Вас это тоже немного касается, потому что… Верочкина мать… В общем, ее мать – это та самая женщина, которую в юности я отбил у вашего мужа Евгения.

– Как? – удивилась Инна. – Женя сказал, что встретил ее недавно… У нее все хорошо… она очень преуспела в жизни.

– Инна! Странно, что вы удивляетесь. Разве станет она рассказывать про такое, тем более что сразу вычеркнула Верочку из своей жизни, будто ее и не было. Она вспоминает о ней только тогда… В общем, надо все по порядку…

– Вы были женаты на матери Верочки, Берт?

– Даже не знаю, как это все правильнее назвать… Давайте я все-таки все расскажу вам, Инна, с самого начала!

Инне не понадобилось даже кивать, поскольку Соколовскому так хотелось рассказать ей о своей жизни, что он старался не смотреть на ее реакцию. Даже если бы она вдруг воспротивилась ему, возможно, он заставил бы ее слушать насильно.

– Понимаете, когда я, что называется, «отбивал» Жанну у вашего Евгения, – начал Берт, – то не знал, что у них был роман. Женя тогда ушел из института, чтобы заработать себе на свадьбу, но я был не в курсе, потому что только-только перевелся к ним в группу из другого вуза. Мне понравилась девушка, и я… Мне тогда не надо было девушек уговаривать, они сами были на все готовы. Я, конечно, пользовался этим, как хотел… Но когда я узнал, что Жанна должна была выйти замуж за Антонова, то вовсе не собирался ее задерживать подле себя. Красивых девушек вокруг – пруд пруди, что мне какая-то Жанна… Но она… Она влюбилась в меня… Страшно… О Женьке уже и не вспоминала. Преследовала меня, подкарауливала везде, выставляла в самом идиотском свете перед другими девушками, да и не только перед девушками. Моя жизнь превратилась в такой кошмар, что я не выдержал и сбежал обратно к матери, в Кингисепп, вот в эту самую квартиру. Перевелся на заочное отделение. В армию меня не взяли, потому что тогда я страдал аллергией очень на многое: и на цветущие растения, и на некоторые виды пыли, на лекарства… Жизнь вроде бы начала налаживаться, но Жанна… Она нашла меня и в Кингисеппе. До сих пор не знаю, как вычислила, от кого узнала адрес. Она явилась к нам домой, влюбила в себя мою маменьку, и начался двойной прессинг: «Женись да женись, женись да женись». Ну… я и сдался…

– Женились?

– Да, но без всякой помпы. Просто расписались в районном ЗАГСе.

– А потом?

– А потом, как и полагается, родился ребенок…

– Верочка?

– Верочка… Страшна как смертный грех… С Жанной сделалось что-то невообразимое… Напилась каких-то таблеток. Еле откачали. Обвиняла меня во всем: что моя красота порочная, дьявольская, что я ее, Жанну, специально заманил в свои паучьи сети, чтобы она произвела на свет подобного монстра.

Берт болезненно скривился, запустил обе руки в свои густые волосы, помолчал немного, а потом начал снова:

– Я не осуждаю ее… Вы видели Верочку. А на младенца вообще без содрогания смотреть было нельзя. Жанна, как только очнулась от потрясения, сразу от ребенка отказалась. А я что? Что я мог? Мама тоже была напугана, боялась, что и мы с ней не потянем такого ребенка. Верочку и отвезли под Кингисепп, в этот самый дом призрения рожденных уродами. Тогда это было ужасное заведение, с вечно текущей крышей, тараканами, клопами и прочей гадостью. Эти дети мерли там, как мыши… Верочка оказалась на удивление живучей. Это теперь я практически содержу этот дом на пару еще с одной такой же несчастной мамашей, которая нынче бизнесменша.

– А что Жанна?

– А Жанна подала на развод. После развода тут же, в Кингисеппе, выскочила замуж за одного делового человека, Германа Успенского. Честно говоря, я был рад, что избавился от нее, и собрался вернуться обратно в Питер. Мама не хотела отпускать, болела… А мне бы только вырваться из этого города, где Жанна, где Верочка… Меньше всего я тогда думал о матери. В общем, купил билет, примчался домой собирать чемодан, а мама…

Альберт закрыл лицо рукой, но все же продолжил говорить:

– А мама лежит на полу в прихожей… у самой двери… Наверно, хотела кого-нибудь из соседей позвать на помощь… Сердечный приступ… а меня рядом не было… После ее похорон меня уже вообще ничего не могло удержать в Кингисеппе. Я даже имя, которым меня мама называла, здесь оставил. Был глуповатый мальчик Алик, сделался жесткий мужик – Берт. В институте доучился, но по специальности устраиваться не стал. Один приятель предложил поработать в газете. Вроде получилось… понравилось даже. А потом опять явилась Жанна.

– Жанна?

– Да. Этот ее деловой человек Успенский дал дуба. Пристрелили его, кажется… Жанна явилась в Питер, и мы случайно встретились… Она, что называется, в ногах валялась, чтобы я ее простил. Дескать, не в себе была, в состоянии аффекта, после того горя, которое на нас навалилось.

– И вы простили?

– Да я и не держал на нее зла. Но жить вместе не хотел. Не любил ее. Никогда не любил. Я пытался ей это втолковать еще раз, и она вроде бы поняла наконец. Жанне от мужа осталось немного денег, и она решила издавать журнал. Сначала это было что-то типа рекламного проспекта – ей удалось договориться с несколькими фирмами, производящими товары для мужчин. Постепенно она сумела из рекламного буклета сделать настоящий журнал, пригласила к себе на работу специалистов этого дела и меня в том числе. Я отказываться не стал, потому что газету, в которой я тогда подвизался, как раз собирались прикрыть, а Жанна больше никаких скользких предложений мне не делала. Некоторое время мы были только партнерами, она предложила мне должность своего зама. Не было повода отказываться. Потом я стал совладельцем «Ягуара». Я думал, что с моей помощью Жанне легче будет тянуть на себе этот тяжелый воз, а оказалось, она при всем при этом еще и не оставляла мысли о том, что мы снова будем вместе.

– Но у вас, наверно, была уже другая женщина? – осторожно поинтересовалась Инна.

– Конечно, женщины были. Я обычный человек… Но как-то все не встречалась настоящая… А когда все же появилась та, на которой я решил жениться, Жанна явилась к ней с фотографиями нашей Верочки. Ракурсы были самыми мерзостными. Жанна специально для этой женщины несколько продолжила расхожую фразу о том, что на детях природа часто отдыхает. На моих она, дескать, отыгрывается, берет реванш за выданную мне чрезмерную мужскую привлекательность.

– И часто Жанна это делала?

– Не часто. Я редко влюблялся. Для проходных женщин (так Жанна их называла) эта тяжелая артиллерия не применялась, потому что в конце концов как-нибудь неожиданно могло вылезти на свет, кто является матерью Верочки.

– А для Лены Кондрашовой? Лене она предъявляла фотографии?

– Думаю, нет… У Жанны еще куча всяких способов борьбы с моими женщинами. Лене я ничего серьезного не предлагал, и Жанна это знала.

– Бедный Женька… – печально проговорила Инна.

– Не знаю… – покачал головой Берт. – Честно говоря, Жанна за столько лет тоже уже измучилась от подобного существования. Может быть, она обрадуется Евгению. Может быть, он поможет ей порвать эту противоестественную связь со мной. Я был бы рад, если бы у них с Антоновым все получилось, раз уж и вы, Инна, ничего против не имеете.

– Думаете, она не скажет Жене о своей дочери?

– Конечно, нет. Да и не надо. Зачем его пугать?

– А вы, Альберт Сергеевич, почему ездите к Верочке? Зачем помогаете этому заведению? Тоже ведь могли сделать вид, что этого ребенка никогда не было в вашей жизни. Думаю, никто не осудил бы…

– Дело не в чьем-то осуждении. То, что ребенок живет не со мной, а в казенном доме, – и так моя вечная боль…

– Ну-у-у… – протянула Инна. – Вы ведь не могли бы организовать ей дома такой медицинский уход…

– Это поначалу не мог, а теперь вполне, но… В общем, Верочка по-прежнему в доме призрения, а я – в стольном граде Санкт-Петербурге! Я вам отвратителен, да?

– Нет, что вы! – поспешила уверить его Инна. – Я вовсе не знаю, как поступила бы сама, случись со мной такая беда…

Альберт налил себе воды из чайника, отпил и выплюнул.

– Ну и гадость! Эту воду я наверно месяц назад наливал в чайник, – сказал он.

– Вы каждый месяц сюда приезжаете?

– По-разному бывает. Иногда реже, иногда чаще. Тянет сюда почему-то. Мне иногда кажется, что я испытываю к Верочке не спонсорские, а, как ни смешно, настоящие отцовские чувства. Мне даже иногда снится, что она выздоравливает. Будто бы бежит ко мне, нежная и красивая, в светлом развевающемся платье, и кричит: «Я здорова, папочка!» Я подхватываю ее на руки, и кружу, кружу… Словом, я не хочу отказываться от этих снов.

Инна взяла у него из рук чайник, вылила из него застоявшуюся воду, а потом открыла кран почти на полную мощность.

– Надо пропустить воду, застоялась в трубах за месяц-то… – глухо проговорила она, разглядывая свое лицо, искаженное блестящими выгнутыми боками никелированного чайника, потом повернулась к Соколовскому и спросила:

– Вы привезли меня сюда, чтобы я увидела живую Верочку прежде, чем Жанна может показать мне ее фотографии?

– Нет, – покачал головой Берт.

– Нет?!

– Конечно же, нет! Сейчас дело не в Жанне, а в вас, Инна…

– Не понимаю…

– На самом деле все просто. Я показал вам свою дочь, чтобы вы все прикинули, взвесили и решили бы для себя…

Он замолчал. Инна поставила чайник под струю воды и дрожащим голосом спросила:

– Что… решила…

– Ну… как что? Готовы ли вы меня принять… с этим моим… несчастьем… с моей Верочкой…

– Знаете, Альберт, я думала, что такие красивые и успешные люди, как вы, счастливы во всем. Я даже не могла предположить, что…

– В каждой избушке свои горюшки, Инна, – перебил ее Соколовский. – Слышали, наверно, такую поговорку.

Она кивнула.

– Вы можете сейчас мне не отвечать, – опять начал Альберт. – Я понимаю, все на вас свалилось неожиданно, а потому нужно время, чтобы разобраться в себе. Мы сегодня здесь переночуем, потому что снова вести машину я уже не в силах. Зато завтра будем в Питере. Вы подумаете обо всем хорошенько и позвоните, если… То есть если вы не позвоните, то я и так все пойму. Совершенно не обязательно отказывать словами. Я не кретин, а вы…

– Замолчите, Берт! – крикнула Инна.

Соколовский испуганно замер. Слышно было только, как журчала вода, переливаясь через верх чайника. Инна подошла к Альберту ближе и еще раз, но уже тихо, повторила:

– Замолчите.

– Да, конечно, – согласился он. – Я что-то излишне разговорился… Простите…

Он отвернулся от Инны и начал вытаскивать из сумки продукты.

– И сумку оставьте в покое! – потребовала она.

Альберт в недоумении обернулся, держа в руках длинный французский батон. Инна подошла к нему вплотную и опять, как в машине, дотронулась пальцами до его щеки. Он выронил батон, прижал ее руку к щеке, а потом осторожно поцеловал в ладонь.

– Я не красавица, Берт, – сказала Инна, освобождая свою руку. – На меня никогда не обращали внимания мужчины. И даже муж, с которым я прожила семнадцать лет, как недавно выяснилось, женился на мне с отчаяния.

– На меня всегда обращали внимание женщины, – ответил Соколовский, – но я никогда не чувствовал себя от этого счастливым.

– Почему вы думаете, что будете счастливы со мной?

– Не знаю… То есть я не знаю, будем ли мы счастливы. Я могу только сказать, что ни к одной, даже самой красивой женщине я не испытывал такого щемящего чувства нежности, как к вам, Инна… Мне хочется заботиться о вас, оберегать… лелеять… есть такое смешное слово… Это со мной первый раз, поверьте…

– Поцелуйте меня, Берт, – попросила она.

Альберт Сергеевич Соколовский, который перецеловал в своей жизни немалое количество женщин, почувствовал, как у него перехватывает горло от чувства, которое он побоялся бы сразу определить словами. Пусть лучше слова будут позже. Он сегодня и так слишком много их наговорил.

Берт привлек к себе милую женщину с детскими глазами и очень осторожно поцеловал в губы.

– Не так… – прошептала она, прижимаясь к нему и обнимая за шею.

– А как…

– Ты знаешь…

Конечно же, он знал, как надо, только боялся спугнуть ее доверие. Инна была так непохожа на всех женщин, которых ему приходилось сжимать в объятиях, что он всерьез боялся обидеть ее и испортить неосторожным жестом или прикосновением то непостижимо прекрасное, что рождалось сейчас между ними.

После того поцелуя, который удовлетворил Инну, они все-таки согрели чайник, наделали себе кучу бутербродов, а потом ели их, не в силах отвести глаз друг от друга.

– Моя бедная мама была бы сегодня счастлива, – сказал Берт, целуя запрокинутое лицо Инны.

– Мама? Счастлива? – смеялась она. – Чем же?

Она все отлично понимала, но хотела, чтобы он говорил ей в эту ночь всякие замечательные слова, которые она за всю свою супружескую жизнь так и не удосужилась услышать от мужа.

– Тем, что я наконец нашел тебя… Искал, искал… ошибался, ошибался… И вот теперь ты со мной, но мама уже не сможет этого увидеть…

– Она почувствует, Берт, – шепнула ему в ухо Инна. – Я буду любить тебя так сильно, что она не сможет не почувствовать… эти… как их?… флюиды, эманации и всяческие волны… Она будет за тебя рада, вот увидишь… Только ты меня тоже… люби… пожалуйста… Ты ведь будешь любить меня, Берт?

Альберт улыбнулся такой же счастливой улыбкой, какой улыбалась она, и сказал:

– Вот ведь не хотел сегодня говорить, не хотел!

– А ты скажи!

– Придется… – Он еще раз поцеловал ее в шею, потом резко поднял голову, посмотрел в глаза и очень серьезно сказал: – Я люблю тебя, Инна. Люблю. Я действительно не хотел говорить этого сегодня, потому что боялся как-нибудь сфальшивить. Но сейчас я понимаю, что ничего правдивее этих слов я никогда в жизни не говорил.

– Тогда скажи их еще раз, – попросила она.

– Пожалуйста… Я люблю тебя, Инна, и никогда еще не был так счастлив.

* * *

– Ты ведь не раз слышал мудрость, что в одну реку нельзя войти дважды, – напомнила Евгению Антонову Жанна Олеговна Успенская, сосредоточенно размешивая соломинкой кусочки подтаявшего разноцветного льда, плавающие в высоком узком фужере с фирменным коктейлем «Карнавал».

Антонов опрокинул в рот порцию желтоватого напитка, которого в этом навороченном баре «Райская жизнь» наливали в стакан не более, чем на два пальца, и сказал:

– Какая же все-таки дрянь – виски! Натуральный дихлофос!

– Часто пьешь дихлофос… – безразлично, без всякого вопроса в голосе произнесла Жанна.

– Это ты так паршиво остришь, да?

– Женя, чего ты от меня хочешь? – уже довольно резко спросила она и отодвинула от себя недопитый «Карнавал».

– Я уже говорил, но могу повторить. Мне нетрудно. Я предлагаю нам с тобой начать все сначала. И… Погоди! – Он жестом остановил ее возражения. – Да! Я по сравнению с тобой – полное ничтожество! Но разве ты счастлива в этом своем… гламуре? Да у тебя же глаза, как… как у затравленной собаки!

– Женя! Тебе никто не давал права…

– Жанна! Я любил тебя…

Успенская рассмеялась:

– Не станешь же ты утверждать, что любил меня все эти годы?

– Я… я всегда помнил о тебе.

– Это не одно и то же!

– И тем не менее ни одна женщина так и не смогла занять твое место…

– Где занять? – опять насмешливо спросила Жанна.

– Конечно, прозвучит пафосно, но тем не менее – в сердце! Да! Я женился на миленькой наивной девочке, чтобы забыть о тебе. И я был примерным семьянином. И… буду честен до конца: мне очень нравилась одна женщина, подруга жены, и я даже как-то попытался к ней подъехать. Она мне отказала, но не могу сказать, что огорчился этим до смерти. И теперь понимаю, почему…

– Вот только не надо врать, будто предчувствовал роковую встречу со мной!

– Я этого не говорил. Просто я почувствовал, как земля уходит из-под ног, когда вдруг снова увидел тебя…

– Ну что вы, мужики, за люди такие! – раздраженно проговорила Жанна. – Только о себе да о себе! У них то с сердцем перебои, то земля куда-то смещается… А про мое состояние ты спросил?! Представь, у меня ничего никуда не поехало! Мне на все плевать! Увидев тебя, я даже не вздрогнула, понял!

– Врешь!! – рявкнул Евгений и стукнул кулаком по столику. Остатки коктейля «Карнавал» жалобно булькнули в высоком стакане. – Врешь! – уже тише повторил он. – Я помню твое лицо, когда ты меня увидела. Помню, каким голосом произнесла мое имя!

– Даже если и так! Я не видела тебя много лет! Не могла не удивиться!

– Так не удивляются! Я уже не тот наивный мальчик, Жанна!

– Да и я не девочка, Евгений! – отозвалась она. – Более того: я обскакала постели десятка мужиков, если не больше! Моя голая задница постоянно мелькает на фотографиях «Ягуара»! Ты ошибся адресом, Женечка! Той Жанны, которую ты знал когда-то, уже давно нет в живых!! Она умерла! Умерла! Умерла!

– Хорошо, – миролюбиво сказал Антонов. – Мы оба изменились и, возможно, не к лучшему. Скажи мне правду: неужели ты до сих пор любишь Алика Соколовского?

Жанна усмехнулась, достала из пачки сигарету, несколько раз нервно затянулась и ответила:

– Не знаю, что тебе и сказать на этот счет… Меня слишком многое с ним связывает.

– Разорви…

– Слушай, Женя, а хочешь, я расскажу о себе такое, что тебя сразу от меня откинет за километр? Хочешь?

– Ну… не станешь же ты утверждать, что являешься серийной убийцей или растлительницей малолетних! – усмехнулся Евгений.

– Не стану.

– Все остальное я смогу понять… Во всяком случае, попытаюсь…

– Ну смотри! Ты сам этого хотел!

Жанна докурила сигарету, потом подозвала официанта и заказала себе коньяк. Они молча дождались, пока ей принесут пузатый бокал, до половины заполненный маслянистой коричневой жидкостью. Жанна сделала хороший глоток и начала:

– Так вот, Женечка, когда ты усердно трудился на своем дурацком станке… Помнишь, как ты заливал мне про кружево стружек?

– Ну…

– Ну а я в это время уже спала с Альбертом. Нет… даже не так… Он один раз только со мной переспал и больше не хотел… Оно и понятно: на что ему повторения, когда каждый день новая красотка себя предлагает. Так я за ним хвостом ходила, Женька! Я рыдала и клянчила его любви. Я его, можно сказать, насиловала… Он не хотел, но я лезла и лезла к нему в постель! Он брыкался, плевался, а я все свое! Ну как? Приятно тебе такое слушать?

– Ты же любила его…

– Любила, но он-то меня не хотел! Тогда я решила, что просто недотягиваю в сексе, что тоже понятно: где мне было набраться опыта? Ты ведь, дурачок, пальцем меня не тронул! Так вот: тогда я и кинулась во все тяжкие… набираться опыта… От желающих меня поучить отбою не было. Кто только не приложился к моему телу, жаждущему науки… Кроме науки я заработала жуткую болезнь, Женька. Еле вылечилась… думала, все: хана…

Жанна хлебнула еще коньяку и, раскурив новую сигарету, спросила:

– Нравится тебе мое повествование, Женечка? Продолжать ли дальше?

– Пожалуй…

– Ну, слушай, коли такой смелый. Алику плевать было на то, что я сделалась необыкновенно искусной в постельных утехах. А я, как ты выразился, любила его одного. Когда он очередной раз меня «пнул», я… В общем, я тогда сама удивлялась, когда обнаруживала себя в очередном мерзостном притоне. Отмывалась, чистилась и опять липла к нему… Это как навязчивая идея… шиза…

– Я слышал, он куда-то уезжал.

– О! Даже ты слышал! Да! Несчастный Альбертик не выдержал домогательств грязной шлюхи и сбежал в Кингисепп, на свою, так сказать, историческую родину. А я нашла!! – Жанна засмеялась, но в этом ее смехе Антонов отчетливо слышал клокочущие в горле слезы. – Нашла! Ты не представляешь его лица, когда он меня опять увидел! Представь, он приходит домой, а я пью чай с его мамочкой. И вся я опять такая чистенькая, беленькая и даже со справкой в кармане из венерического диспансера, чтобы он, значит, не сомневался в моем не сокрушенном излишествами здоровье. И Бертова мамочка, представляешь, уговорила его на мне, хорошенькой блондиночке, жениться. В общем, достала я его так, что он женитьбу на мне посчитал наименьшим злом.

– Ты все-таки была за ним замужем… – проронил Антонов.

– Ага, только можно это не считать…

– Почему?

– Потому что наша супружеская жизнь не продлилась и года. Ты даже не можешь предположить, кого я Алику родила!

– Родила? Он говорил, что у него нет детей…

– Естественно… Кто ж в таком признается! Я тоже говорю, что у меня нет детей. И мы с Соколовским честны, в некотором роде, – мерзко хохотнула Жанна. – Рожденный мной… не ребенок! У него другое обозначение – монстр! Урод женского пола под условным названием… Верочка…

– Верочка?

– Ага! Верочка! Если бы ты ее увидел, пару ночей уж точно спать бы не смог!

– Ты, наверно, преувеличиваешь…

– Нет, Женя! До рождения этой… с позволения сказать… Верочки… я жутко пила всякую дрянь… курила по две пачки в день, а то и больше… лечилась от венерического заболевания такими лекарствами, что просто страшно сейчас… Да и во время беременности кое-что позволяла себе, потому что трудно было сразу от всего отвыкнуть. В общем, удивительно, что у Верочки еще ручки-ножки были… В том заведении, куда мы ребенка сдали, я видела и похуже… Но и Верочка… знаешь ли… на большого любителя…

– Жанна, но от такого же не убережешься! Бывает, что у абсолютно здоровых людей рождаются больные дети!

– Да, Женечка, да! Именно это мне и позволило все свалить на Альберта. Я утверждала, что это все из-за него! Из-за его дьявольской красоты! Я вопила, что природа не в состоянии повторить еще раз столь же совершенного человека, потому и произошел сбой! Я обвиняла его во всем, а он даже не предположил, что дело может быть во мне! И носится с этой… Верочкой, как… В общем, мне было бы легче, если бы он тоже сделал вид, что этого ребенка никогда не было, понимаешь?!! А он, гад, не сделал!!! Таскается туда и таскается! До сих пор! Можно подумать, что эта Верочка хоть что-нибудь понимает!

– Подожди… Жанна… Так ей сейчас должно быть…

– Не трудись считать! Ей уже двадцать!!! Ты только представь: двадцать лет знать, что где-то живет и здравствует страшенный урод, произведенный на свет тобой! Я надеялась, что она быстренько умрет, но этот чертов Соколовский не дает ей умереть! Таскает ей лекарства, витамины и прочее! А ей, может быть, и лучше умереть, а, Жень! Это ведь более гуманно – взять и позволить ей умереть, вместо того чтобы искусственно поддерживать жизнь!

Антонов видел, что Жанна на пределе, что она не рыдает только потому, что весь этот кошмар не отпускает ее целых двадцать лет, за которые она к нему как-то уже успела притерпеться. Он положил свою ладонь на ее руку и сказал:

– Жанна, давай куда-нибудь уедем отсюда, а то, мне кажется, официант с большим интересом прислушивается к нашему разговору.

– Ну и что?! – запальчиво выкрикнула она.

– А то, что завтра этот веселенький материальчик может вдруг оказаться в питерских СМИ. Как тебе такая перспектива?

Жанна как-то сразу поникла плечами.

– Да, ты прав, – согласилась она. – Только куда же ты меня повезешь? Тебе же некуда. У тебя дома сплошные… чада и домочадцы!

– К тебе, разумеется, – ответил Антонов.

– Отлично! – усмехнулась она. – Нищих кавалеров у меня со времен студенчества не водилось.

– Обижаешь, милая. Я – представитель средних слоев населения.

– Не вижу разницы. Ладно, поехали. Только придется вызывать такси. Я тут наклюкалась. За руль не сяду. На такси-то наскребешь, представитель средних слоев?

– А то!

– Только не лезь ко мне со своими благотворительными поцелуями! – тут же предупредила Антонова Жанна, когда он помог ей снять куртку и взялся за шарф.

– У тебя пьяные глюки, милочка, – рассмеялся Евгений. – И в мыслях не было!

– Ага! Можно подумать, ты приехал слушать продолжение моего жизнеописания…

– А что, тебе еще есть чего порассказать?

– У меня богатая биография, Женечка!

Жанна провела Антонова в комнату, усадила на огромный диван, обтянутый кожей апельсинового цвета, и, открыв бар, вытащила из него изящную керамическую бутылку, украшенную яркой затейливой росписью.

– Текилу будешь? – спросила она.

Евгений, поднявшись с дивана, вытащил у нее из рук бутылку и сунул обратно в бар со словами:

– Тебе хватит…

– Да кто ты такой?! – возмутилась Жанна.

Антонову показалось, что она только разыгрывает возмущение, а на самом деле рада тому, что он хотя бы таким способом выразил заботу о ней. Она прижалась спиной к шкафчику с баром и закусила губу, на которой удивительно прочно держалась ярко-алая помада. Евгений вздохнул и сказал:

– Я, конечно, никто, нищий кавалер, представитель очень и очень среднего класса, который с трудом наскреб на такси, но…

– Никаких «но»! Ты, похоже, решил, что я такая вся разнесчастная, что меня никто, кроме тебя, никогда не любил, да?! Нет же! Нет! Меня любили! Еще как! Ты знаешь, после рождения… Верочки… я не могла оставаться с Альбертом. Мне казалось, что он в конце концов поймет, кто главный виновник нашего несчастья, и мне тогда не будет спасения! Именно я с ним развелась! Я! Та самая, которая жить ему спокойно не давала! А он, дурачок, даже сопротивлялся разводу, жалел меня… Но я все-таки ушла. Мне давно делал всяческие авансы директор магазина, куда я ходила за продуктами. Герман Успенский. Это потом я узнала, что он никакой не Герман Успенский, а Гриша Удодов… Ха… Смешно, да? То есть выходит, что я не Успенская, а Удодова… Ой! Не могу… До сих пор смех разбирает… Этот Удодов, он купил себе новые документы. Удодов вообще фамилия смешная, а кроме того, оказалось, что он уже успел отсидеть несколько лет за какие-то хищения… я не вникала… Мне было все равно. Гриша-Герман был хорош собой, не стар, богат и меня обожал.

Жанна отлепилась от шкафчика с баром, села на диван, внимательно оглядела лицо Антонова и повторила:

– Обожал. Альберт терпел как неизбежное зло, а Гриша обожал, баловал, покупал сладости, тряпки, золото. Он чем-то напоминал мне тебя, Женька… Вот вроде бы тертый волк, но со мной был так же нежен, как ты… У нас с тобой постели не было, но если бы была, то… В общем, я пыталась начать жить заново. Упросила его не шиковать со свадьбой. Он согласился. Были только свои, самые верные люди. Потом мы съездили на Кипр. Я собиралась его полюбить, Жень… У Гриши был сын от первого брака, с которым он поддерживал отношения. Я радовалась, что могу больше не рожать. Наплела ему с три короба о том, как тяжело родила мертворожденную девочку, после чего стала бесплодной. Он предлагал лечиться за границей. Я, как могла, оттягивала эту поездку. А потом Гришу… убили… Что-то связанное со старым делом о хищении… будто бы он что-то от кого-то укрыл… Не знаю, Женя… Может быть, так оно и было, но в моей памяти, несмотря ни на что, Гриша Удодов остался светлым человеком. Я почти все отдала тем… страшным людям, которые приходили ко мне за Гришиным долгом уже после его похорон. Все: квартиру с обстановкой и тряпками, гараж с машиной и прочее… Они оставили мне мои драгоценности, благородные сволочи… Сказали, что это золото новое, штампованное и интереса для них не представляет. Да, эти вещи мы вместе с Гришей покупали в обыкновенной ювелирке. А еще у меня был старинный золотой крест, тоже даренный мужем. Как раз накануне его смерти я отнесла его одному нашему знакомому ювелиру, который был верным другом Удодова. Там камень болтался, и я боялась, что он выпадет, просила закрепить… На деньги от продажи этого креста и своего «штампованного» золота я перебралась обратно в Питер и даже начала свое дело.

– Слушай, Жанна, я давно хотел спросить, почему именно мужской журнал, не женский? – спросил Антонов.

– Сначала хотела женский, потом представила, что придется писать про любовь, беременность, роды, и поняла: не могу! После Верочки это запретная для меня тема. Питерский бомонд считает, что я эдакая удалая дама, таежная штучка, которая родилась с ружьем в руках, а на самом деле…

– Альберта специально искала?

– Нет. Я вычеркнула его из жизни. Мы случайно встретились на одной светской тусовке. Он сам подошел, и у меня будто все оборвалось внутри. Я не из плаксивых, но тут не могла удержать слез. Так накатило… Он вынужден был меня увезти к себе, потому что я чуть не задыхалась в истерике. Пожалел опять, дурачок. Потом их газету, где Алик тогда работал, собрались прикрыть. Он место искал, а мой журнал был уже стабильным, хорошо продавался. Я его пригласила замом. Он, видно, не рассчитывал, что я опять к нему присосусь, но я, Женя, присосалась. Спала со всеми, кто нравился, и тем не менее опять вязла к нему. Честное слово, считала, что любила!

– А на самом деле?

– Кто же знает, что со мной творилось на самом деле! Альберт называет мою любовь паранойей. Может, так и есть… Я ему жить не давала, Женька, как в юности. Я главных его баб, на которых он нацеливался жениться, пугала фотографиями Верочки. Очень хорошо помогало. Я держала его этими фотографиями подле себя, как на привязи. Шантажировала, в общем… Представляешь, Женя, какая я дрянь! Бросила больного ребенка на произвол судьбы, а мужика, который до сих пор им занимается, шантажировала! Жить не давала! Да и… – Жанна обреченно махнула рукой, – …сама тоже не жила. Если бы не журнал, которому всю себя посвящала, то… наверняка уж что-нибудь сделала над собой…

– Жанна!

– Женя! Мне не нужна твоя жалость! Я тебя сразу предупредила! А рассказала все о себе для того, чтобы ты знал, к кому клеишься! Я мерзость, Женька, дрянь и гадина в одном флаконе!

– Жанна!

– Да, ты еще не знаешь последнего моего подвига! Сейчас расскажу!

– Может быть, не надо, – попытался остановить ее Антонов.

– Ну уж нет! Обнажаться так обнажаться! Не так давно Алик опять глаз положил на одну мадамочку. Так я к ней своего фотографа подослала! Для пробы. Конечно, Алик классический красавец, но вдруг у него, у фотографа, получится эту Елену Прекрасную у Соколовского отбить. И ты представляешь, получилось! Ха-ха! – Жанна поднялась с дивана и опять отправилась к своему бару. – Нет! Я все-таки должна за это выпить! Этот фотограф со мной спал и в любви клялся, а теперь спит с Бертовой Еленой и клянется в любви ей! Фотографа мне, Женька, тоже что-то жалко стало отдавать этой бабе. И я не погнушалась порыться в рабочем столе и карманах куртки Алика, дабы найти что-нибудь такое, что касается этой красотки! И нашла, представляешь, нашла! Всего лишь жалкий счет за телефонные переговоры с ее личной подписью. Скажешь, мелочь – и ошибешься! Я такого с этой ее подписью наворотила! Такого! А вот и достойное завершение всех моих подлостей: у Алика нет Леночки и у фотографа нет Леночки, а у меня, Женюрочка, вообще никого нет: ни Соколовского, ни фотографа Руслана Доренских! Ну как за это не выпить!

Антонов подлетел к шкафчику, чтобы не дать Жанне его открыть. Он взял ее за плечи и, глядя в глаза, горячо заговорил:

– Я тоже не был счастлив, Жанна! Ты в состоянии это понять?! Да, я очень люблю свою дочку Дашку! Этого у меня не отнимешь! Но человеку мало любви только к ребенку! Я семнадцать лет делал вид, что люблю жену, и уже почти сам поверил в это! Она очень достойная женщина, но… Дороже тебя у меня никого в жизни не было! У нас обоих жизнь не сложилась! Может быть, мы сможем отогреть друг друга?!

– То есть ты решил наверстать упущенное? – ухмыльнулась Жанна.

– В смысле? – не понял Антонов.

– Ты решил со мной переспать, поскольку в юности это дело проморгал, да?

– Дура! – Евгений резко оттолкнул ее от себя и пошел к выходу.

– Женя!!! – истерично выкрикнула Жанна.

Он медленно обернулся.

– Не бросай меня, – одними губами прошептала она, но Антонов понял, что она сказала.

Он в полном изнеможении привалился спиной к нарядной белой двери с золотым кантом по периметру. Жанна подошла к нему с трясущимися губами, потом опустилась на пол и прижалась лицом к его коленям.

* * *

Ленин отпуск перевалил за середину. Она надеялась за отпущенное путевкой время прийти в себя. Ей казалось, что двадцать дней, проведенных на свежем воздухе, благотворно скажутся как на ее физическом самочувствии, так и на душевном здоровье. Она жаждала обрести спокойствие и силы для дальнейшей жизни и борьбы с мужчинами, но делалась все более раздражительной и желчной.

Началось все с того, что ввиду межсезонья и соответственного уменьшения числа постояльцев дома отдыха, она вдруг неожиданно оказалась перед выбором, в каком номере поселиться: трехместном, двухместном или одноместном, даже без всякой доплаты за комфорт.

– Конечно, в одноместном, – сразу сказала она регистраторше, а потом тут же изменила решение: – Впрочем, нет… лучше в двухместном.

– Как хотите, – равнодушно отозвалась курносая веснушчатая девушка в форменном платье и начала вносить ее данные в компьютер.

Пока девушка тюкала бордовыми ноготками по клавиатуре, Лена отчаянным образом боролась сама с собой. Конечно, в одноместном номере жить лучше: никто тебе не мешает и ты никому не в тягость. С другой стороны, за двадцать дней одиночества можно невзначай тронуться умом от тягостных раздумий. С третьей стороны, соседка может попасться такая резвая и болтливая, что на фоне ее резвости и тягостные раздумья покажутся дорогими сердцу сладкими грезами. С четвертой стороны… В общем, проблема оказалась настолько многосторонней, что в конце концов Лена положилась на то, что уже как-то само собой определилось, и потащила свою сумку к двухместному номеру с видом на Финский залив.

Смотреть из окна на залив было противно. Его серые маслянистые воды с клочками грязно-желтой пены живо напоминали собой одушевленную слизь Соляриса в самом возмущенном состоянии. Все дни, что уже прожила в доме отдыха Лена, стекла окон были покрыты пленкой тонкой водяной пыли, которая, постепенно набухая, рождала толстые, жирные капли. Окно, засиженное этими живыми каплями, тоже рождало у Лены неприятные ассоциации. Ей все время казалось, что за ней подсматривают сотни глаз мелких прозрачных гуманоидов, возможно, подосланных тем самым склизким балтийским Солярисом.

Сам номер был точно таким же, в каком она не так давно жила два дня с Соколовским: смесь гостиничного дизайна советских времен с жалкими потугами на евростандарт. Соседка по номеру, Ольга Петровна Зайчикова, явно тянула на роковую женщину. Во-первых, внешностью. Она имела гриву завитых кольцами волос огненно-рыжего цвета и чуть вывернутые пухлые губы в помаде густо-коричневого тона. Ее очень светлые глаза казались помещенными в темные блюдца, так много вокруг них было нанесено теней и всяческих контурных штрихов. В дополнение к вышеперечисленному Ольга Зайчикова имела узкие бедра, вызывающе обтянутые джинсами, и необъятную грудь, похоже, не стесненную вообще ничем. Во всяком случае, при зайчиковских передвижениях она так волновалась и колыхалась из стороны в сторону, что Лене каждый раз хотелось стыдливо отвести глаза. Во-вторых, как только эта выдающаяся женщина перешагнула порог номера, сразу заявила Лене:

– Не знаю, как ты, а я приехала развлечься.

– Развлекаться будете прямо в номере или… где? – спросила Лена, потому что еще надеялась на возможность собственного переселения в другое, более тихое место.

– Или где, – успокоила ее Ольга. – Хотя можно и в номере, но это по обоюдному согласию. И вообще, давай на «ты»! Какие церемонии на отдыхе?

Лена еще пожимала плечами, а Зайчикова уже докладывала:

– В общем, диспозиция такая: на нашем этаже четыре пенсионера, один из которых, скорее всего, ветеран Мамаева побоища, а в номере напротив – жалкий розовый сопляк с мамашей. Такая вся… – И Ольга, поведя плечами и выразительно колыхнув из стороны в сторону богатырской грудью, изобразила мамашу сопляка, а потом вернулась к диспозиции: – Подходящих мужиков всего два: один – тебе, другой – мне. Оба, я тебе скажу… не блеск, но… В общем, я бы взяла себе рыжеватого, но если хочешь – бросим жребий!

– Берите обоих, – предложила ей Лена. – Будете менять.

– У-у-у-у… как все запущено… – протянула Зайчикова и без церемоний подсела к Лене на кровать. – Гляжу, ты приехала гасить пожар несчастной любви!

– Вроде того…

– Плюнь и разотри!

– Только этим и занимаюсь, – буркнула Лена.

– Вот и отлично! – Ольга посмотрела на часы и заявила: – Через полтора часа обед. Форма одежды – парадная! У тебя есть парадная форма?

– Есть, но в ней холодно…

– Кто ж такую берет осенью-то?

– А я торопилась…

Зайчикова посмотрела на Лену с большим сочувствием и сказала:

– Ну… ладно… Раз такое дело, бери себе рыжеватого… Обойдемся без жребия…

Лена с удивлением взглянула на необычную соседку, потом фыркнула, а затем расхохоталась так, что пришлось упасть на кровать, чтобы удобнее было биться в конвульсиях.

– Вот это совсем другое дело! – обрадовалась Ольга и рассмеялась тоже.

Лед был сломан. На обед две подружившиеся женщины пошли заново причесанными, свежеподкрашенными, а Лена – даже в зайчиковских серьгах с дымчатыми опалами. Приняв правила навязанной Ольгой игры, Лена с любопытством разглядывала пришедших в столовую мужчин. Несмотря на то, что там присутствовали постояльцы с разных этажей, она сразу вычислила и ветерана Мамаева побоища, и сопляка с мамашей, и даже того рыжеватого мужчину, который понравился Зайчиковой.

– Скажи, Ленусь, он ничего, да? – шепнула ей в ухо Ольга. – Интеллигентный, да? А вон… за столиком у окна – второй… Тоже неплохой образец… В общем, присматривайся, и чтобы к концу обеда сказала мне, которого выбираешь! Поскольку ты у нас с открытой сердечной раной, тебе и карты в руки…

– Бери себе рыжеватого, – сразу сказала ей Лена, поскольку у нее как-то сразу пропал кураж, когда этот самый рыжеватый посмотрел на нее внимательным долгим взглядом. Ей под его взглядом сразу сделалось холодно и захотелось снять Ольгины дымчатые опалы. Не нужны ей ни его взгляды, ни разговоры, ни лживые отпускные объятия.

– Слушай, а он, похоже, сразу на тебя запа-а-ал… – обиженно протянула Ольга.

– Разберемся, – погладила ее по плечу Лена и первой села за свободный столик спиной к рыжеватому мужчине.

Зайчикова еще раз окинула орлиным взором простирающееся перед ней пространство столовой дома отдыха, презрительно скривилась и уселась за столик напротив Лены. И все то время, пока перед женщинами наконец не поставили по тарелке грибного супа, Ольга принимала картинные позы и бросала недвусмысленные взгляды попеременно на двух приглянувшихся мужчин. Один, похоже, здорово испугавшись взглядов роковой женщины, моментально проглотил свой суп и покинул столовую, не дождавшись второго блюда. Второй понимающе улыбался и даже один раз ей подмигнул.

– Та-а-ак! – обрадовалась Зайчикова. – Один знак внимания уже есть!

Лена только лишь усмехнулась.

После обеда Ольга с Леной уже гуляли по парку с мужчиной, проходящим у них под кодовым названием «рыжеватый». Волосы Дмитрия Александровича Власенкова, инженера из Иван-города, скорее были темно-каштановыми и мягко вьющимися, а глаза – светло-серыми и грустными. Ольга щебетала изо всех сил и кокетничала с ним, как могла, но он смотрел только на Лену. В конце концов Зайчикова, которой надоело зря метать перед ним бисер, поскольку отпускное время не резиновое, сказала:

– В общем так, Дмитрий Александрович! Я вижу, что, как ни крути, но в вашем обществе я лишняя, а потому выдвигаю следующие требования!

Власенков даже остановился посреди дорожки, пораженный ее темпераментным напором.

– Да-да! Я не люблю ходить вокруг да около, а потому называю все вещи своими именами. Так вот! Я сейчас уйду в корпус и оставлю вас вдвоем с Леночкой, но только в том случае, если вы, Дима, обещаете, что вечером после ужина придете к нам в номер с бутылочкой вина и… – Она подняла вверх палец, требуя особого внимания к этой части ее требований. – …и с черноволосым мужчиной, который сидел за столиком у окна напротив кадки с пальмой! У него еще такие височки… слегка седоватые… Заметили?

– Но… позвольте, Оля, я его и не знаю вовсе! – возмутился Дмитрий.

– Познакомьтесь! Вы же на отдыхе! Что вам еще делать?

– Ну… не знаю…

– И знать тут нечего, нужно действовать! Так что? Беретесь выполнить требования?!

Власенков по-прежнему потрясенно молчал, а Лена улыбалась, с интересом ожидая, чем все кончится. Так и не добившись ответа от Дмитрия, Ольга презрительно протянула:

– Э-э-эх… – потом добавила: – Ну-у-у… ничего сами не могут… – И пошла в сторону корпуса «Северной жемчужины».

Дмитрий посмотрел на Лену, растерянно развел руками и спросил:

– Ну… и что мне теперь делать?

Лена расхохоталась:

– Да что хотите!

– Я бы предпочел вечером встретиться с вами без посторонних лиц, – признался Власенков.

– Вот так сразу, да?

– А что такого? Я, как и ваша подруга, решил, что есть смысл все называть своими именами. Вы мне понравились, как только вошли в столовую, так зачем же это скрывать?

– То есть вы настроились на курортный роман?

Власенков поежился, поднял воротник куртки и буркнул:

– Хорош курорт…

– Не уходите от ответа! – потребовала Лена.

– Хорошо… Да… мне хотелось бы завести с вами роман. И если вы не против, то мы могли бы… оба… на него настроиться…

– Вы упустили одно определение.

– Какое? – не понял Дмитрий.

– Курортный… Роман вы планируете только на отпуск или… как?

– Честно?

– Конечно.

– Я женат.

– Кто бы сомневался, – усмехнулась Лена. – И, конечно, с женой давно уже не понимаете друг друга, а потому жаждете душевного тепла. Так, что ли?

– Нет. У меня хорошие отношения с женой. Она очень милая женщина.

– Чего ж тогда уехали от нее в эту дурацкую «Жемчужину»? В самую мокрядь!

Дмитрий соорудил на лице выражение, не очень понятное Лене, и ответил:

– Последнее время пришлось много работать… Устал. Таня сама предложила мне поехать, развеяться… Я стал раздраженным, нервным каким-то… В общем, мы на семейном совете и решили, что мне надо отдохнуть.

– А на отпускной роман Таня вас тоже благословила?

– Ну… она умная женщина. Думаю, понимает, что такое иногда случается с мужчинами на отдыхе…

– Удивительная женщина ваша жена! – невесело улыбнулась Лена. – Редкая даже, я бы сказала!

– Я тоже так думаю, – согласился с ней Власенков. – Вы зря иронизируете.

– Дурак вы, Дима! – Лена посмотрела на него с сожалением.

– То есть? – Он удивленно приподнял каштановые брови.

– А то и есть, что так не бывает.

– Как?

– Так, как вы рассказываете.

– Да? – растерялся он. – А как же бывает?

– Ну-у-у… Мужчины обычно уезжают по собственному почину, потому что любящая женщина сама никогда не предложит своему мужу развеяться в доме отдыха без нее. А если она это действительно предлагает, то, скорее всего, собирается в его отсутствие развеяться сама.

Власенков, склонив голову набок, внимательно и молча смотрел на нее.

– Так какой же у вас вариант, Дмитрий Александрович? – спросила Лена.

– А вы замужем? – вместо ответа спросил он.

– Была. Неоднократно. Поэтому мне очень хорошо известны тайны подобных семейных советов, на которых решается, кто где должен отдохнуть.

– Ну, раз вы во всем так здорово разбираетесь, то я уже без всяких обиняков предлагаю вам провести сегодняшнюю ночь со мной. У меня одноместный номер, а… кровать ничего… широкая…

– А дальше?

– А дальше… посмотрим… Может быть, мы не подойдем друг другу и смешно будет рассуждать о каком-либо романе вообще.

– А про Ольгину просьбу не забыли: вино и черноволосый мужичок из-за кадки с пальмой?

– Да поговорю я с ним… – махнул рукой Дмитрий и повел Лену к корпусу, потому что липкая морось грозила перейти в самый настоящий дождь.

– По-моему, я недостаточно напилась, – угрюмо сказала Лена, усевшись на кровать Власенкова в его одноместном номере.

– Обычно вы пьете больше? – с улыбкой спросил Дмитрий.

– Чтобы начать раздеваться перед вами, надо было выпить еще столько же.

– Хотите, я еще принесу?

– Все уже давно закрыто.

– Бросьте, за деньги все везде откроют и найдут любой алкогольный напиток: от стеклоочистителя до коллекционного коньяка. Что вы предпочитаете?

– Ничего не надо. Вы же прекрасно понимаете, о чем я говорю…

– Конечно, понимаю, а потому могу предложить другой вариант.

– Какой? – испугалась Лена.

– Я буду… раздевать вас сам…

– Валяйте… – еще угрюмей отозвалась она, надеясь, что он ее все-таки выставит из своего номера, но он уже протянул руку к ее волосам.

И потянулся отпускной роман Лены Кондрашовой с Власенковым Дмитрием Александровичем, которого собственная жена отпустила развеяться. Роман казался Лене таким же унылым и безрадостным, как мокрый парк за окном его номера. Она приходила к Дмитрию на ночь (а иногда и днем) с тем же тупым равнодушием, с каким ходят на постылую работу: потому что так надо, и другого выхода нет. Если не ходить в номер к Власенкову, то пришлось бы занимать себя чем-то другим, а ей ничего не хотелось. Лена даже не могла толком объяснить причину такого к себе равнодушия. Она полностью отдалась на волю Дмитрия, к которому, как он ни старался, не чувствовала ничего.

– Я тебе совсем не нравлюсь? – спросил он, лежа с ней рядом на своей кровати.

– Ну… почему… мне с тобой… нормально… – ответила Лена. – Ты же не мальчик… должен все чувствовать…

– Я и чувствую… – согласился он. – Мне иногда кажется, что я заказал себе в номер резиновую женщину и с ней развлекаюсь, как какой-нибудь половой извращенец.

– А чего бы тебе хотелось? Мы договаривались на отпускной роман, а вовсе не на любовь, разве не так?

– Лена! Ну почему ты все время говоришь такими казенными фразами? Мы не договаривались! Не договаривались! Я сразу сказал, что ты мне понравилась, и я очень хотел понравиться тебе! И что?!

– И что?! Тебе со мной плохо?

– Кому же от такого может быть хорошо? Ты будто бы… В общем, получается, что я тебя насилую… Мне так не нужно…

– Хорошо, сейчас уйду, – сказала Лена и потянулась за блузкой.

– Нет! – выкрикнул Дмитрий, вырвал у нее одежду и отбросил в сторону. – Ладно! Я скажу правду! Да, я женат! Да, у нас не все хорошо… Я не хотел тебе признаваться в тривиальности моих отношений с женой. Но… ты была права… Все у нас вышло из-под контроля, и я сам сюда от Татьяны сбежал. Честно скажу, что ни на что особенное не рассчитывал, потому что сейчас не сезон, да и вообще… Действительно собирался только отдохнуть… А когда тебя увидел, у меня аж сердце замерло. Я подумал, что мне нежданно-негаданно повезло! Вот оно, избавление… или, может быть, даже награда… Лена! Ну очнись! Я действительно не мальчик, и понимаю, что мы подходим друг другу. Нам хорошо в постели, нам есть о чем поговорить. Чего тебе еще нужно, Лена?!

– Раньше я сказала бы, что – любви, а теперь даже и не знаю…

– Я… мог бы любить тебя… если бы ты только хотела этого… Впрочем, я и так уже… Разве ты не видишь?

– Дима… Я не знаю, что тебе ответить… У меня будто умерло все вот тут… – И она дотронулась рукой до груди. – Я изо всех сил пытаюсь тебя полюбить, честное слово… Ты славный, нежный… Мне действительно хорошо с тобой, но… В общем, мне надо уезжать отсюда!

– Нет! Только не это! – испугался он.

– Так ты что же, и дальше согласен целовать резиновую куклу? – удивилась Лена.

– Я… буду надеяться, что она в конце концов оживет… у меня еще есть время… хотя бы до окончания срока наших путевок…

– Дурачок, Пигмалион несчастный, – улыбнулась Лена и поцеловала его сама.

Потом, лежа в постели собственного номера, в котором (что уже стало традицией) очередной раз отсутствовала Ольга, Лена размышляла об этом своем нескладном «курортном» романе. Он явно не задался, но отчего? Оттого ли, что Дмитрий внешне был не из тех мужчин, которые ей обычно нравились, или она уже вообще никогда больше не сможет влюбиться? Да и как влюбиться, если она больше никому не верит?! Никому! Ни один мужчина ее жизни не был с ней честен. Может быть, порядочные мужчины существуют вообще только в женских романах – в этих сказках для безмозглых дур? Вот если взять, к примеру, Антонова! Одного Лениного слова было бы достаточно, чтобы он начал изменять своей жене. Она его не сказала, а если бы…

Или взять фотографа… Лена вдруг заметила, что даже в мыслях избегает называть его по имени. Интересно, почему? Не потому ли, что она как-то позволила себе подумать: «Мне наконец повезло, попался мужчина, с которым все получится». Она даже радовалась тому, что он фотограф именно мужского журнала, который уже предостаточно нагляделся на голое бабье, а потому не будет вставать в стойку при виде каждой мало-мальски привлекательной женской особи. Но, видимо, у мужчин с женщинами дело обстоит, как с деньгами: чем больше их есть, тем еще больше хочется. Интересно, а каковы до посторонних бабенций мужья-гинекологи? Неужели и им никак не наглядеться на женские прелести? Хотя, возможно, они и идут в гинекологи, чтобы глядеть и ощупывать, ощупывать и глядеть без всякого перерыва на другие дела. Да… Лена как-то видела по телевизору передачу про одного такого шизанутого гинеколога, который в конце концов подался в серийные убийцы…

Какой ужас! До чего она додумалась? До кровавых маньяков! И это после так называемой любви с мягким и ласковым человеком Дмитрием Власенковым… Видимо, она сама уже слегка тронулась умом… Может быть, есть смысл записаться на прием к психиатру, пока еще совсем с катушек не сошла? С другой стороны, среди психиатров тоже есть мужчины… А если психиатр – женщина, то это, возможно, еще хуже… С какого рожна женщине идти в психиатры?

– Я считаю, что ты, Лена, – набитая дура! – констатировала Зайчикова, когда они в очередной раз встретились в собственном номере. – Не знаю, чего тебе надо! Ну не можешь радовать душу, радуй плоть! Бери от жизни все, что плывет тебе в руки! Да тебе весь наш этаж завидует! Даже Вероника Витольдовна… ну эта… мамаша сопляка Вовика, представляешь? Она вчера смотрит вам вслед и говорит: «Какой интересный мужчина, этот Дмитрий Александрович!» А я ей сразу: «И даже не разевайте на него рта, Вероника Витольдовна!»

– Слушай, Оль, а у тебя-то как с этим… «из-за кадки с пальмой»? – перевела разговор Лена.

– Да так… как-то все слабо и пресно… Но я, в отличие от тебя, не отчаиваюсь! Я каждый день говорю себе: «Славик – это лучшее, что в этой задрипанной „Жемчужине“ есть!», и у меня сразу здорово поднимается настроение. Славик, кстати, уже предлагал мне встречаться в Питере.

– Ну а ты?

– А на что мне это надо? Во-первых, у него в Питере есть какая-то бабешка, которая непременно припрется ко мне выяснять отношения. Во-вторых, мой Генка Зайчиков этого Славика двумя пальцами переломит. Конечно, мы с ним разведены и… все такое… Но он иногда… ну… неважно… А в-третьих, если у меня будет в одном месте свербить, то в Питере я найду себе мужика и получше, чем этот «из-за кадки»! Могу, между прочим, твоего Власенкова подобрать, поскольку ты его, по всему видать, бросишь.

– Он же в Иван-городе живет.

– Настоящей любви расстояние не помеха! – расхохоталась Ольга. – Ну… в общем, это я тебе так только говорю, на будущее. А сейчас у меня свидание с моей «пальмой», так что… не будь дурой, Ленка! На сегодняшнюю ночь наш номер опять в полном твоем распоряжении!

Ольга вылила на себя полбутылки очень сладких духов и упорхнула на свидание. Лена тяжело вздохнула, вытащила из встроенного шкафа дорожную сумку и принялась без разбору кидать в нее свои вещи. Она как раз застегнула молнию, когда в дверь постучали.

– Войдите, – разрешила Лена.

Первым в дверях показался большой букет лиловых хризантем, а вслед за ними в номер протиснулся Власенков. Он сразу оценил ситуацию с сумкой, отбросил букет на Ольгину кровать и спросил:

– Все-таки хочешь уехать?

Лена печально кивнула. Дмитрий подошел к ней вплотную, обнял за плечи и, постоянно сбиваясь, замолкая и начиная снова, заговорил:

– Лена… Леночка… Не уезжай… пожалуйста… Я с ума сойду. Цветы видишь? Других, к сожалению, не нашлось… надо бы розы для такого случая… В общем, я хотел сказать, что… люблю тебя… Да, я поначалу тоже думал, что… это все так… чепуха… Дом отдыха… столько анекдотов про это… Но так получилось… Я разведусь с Таней, если ты… Леночка… Ну пожалей… Не уезжай…

Он был так взволнован и трогателен, что Лена не выдержала и обвила руками его шею. Власенков прижал ее к себе, еще несколько раз дрожащим голосом назвал ее Леночкой и своей любимой. Она отдалась его поцелуям, а сама думала о том, что все равно никогда не сможет ответить ему с такой же пылкостью. А Дмитрий, расстегнув на ней блузку, уже спустил с ее плеч лямочки бюстгальтера. Подавив вздох, Лена закрыла глаза и потому не сразу поняла, что случилось потом. Раздался скрип открывшейся двери, Дмитрий отлетел в сторону кровати Зайчиковой, а Лена осталась стоять посреди номера с обнаженной грудью. Напротив нее с перекошенным лицом потирал ушибленный кулак Руслан Доренских.

– Прикройся хотя бы! – проревел он.

– Какого черта! – отозвалась Лена, не двигаясь с места.

Руслан, лично водворив на место спущенный бюстгальтер, смотрел на нее сумасшедшими глазами.

– Развлекаешься, значит, да?! – еще грознее прорычал он.

– Что хочу, то и делаю! – с вызовом ответила она.

Пока Доренских обдумывал, что сказать, со стороны кровати Ольги Зайчиковой раздался булькающий голос Дмитрия:

– Что-то я ничего не понял… Лена, это кто? Твой бывший муж?

– Это никто! – зло ответила она и повернула голову к Власенкову. Он сидел, откинув голову на кровать Ольги. Из его носа ручьем лилась кровь.

– Руслан! Ты с ума сошел! – крикнула Лена, стащила со спинки кровати Ольгино полотенце, вылила на него чуть ли не полбутылки минералки и бросилась к Дмитрию.

– Пусть скажет спасибо, что я его вообще не убил, – ответил Доренских, сел на кровать напротив и угрюмо молчал все то время, пока Ольга пыталась остановить кровь у поверженного соперника.

В конце концов кровь унялась, и Дмитрий смог снова спросить Руслана:

– Собственно, чем обязан? Вы кто? Лена говорила, что у нее никого нет.

– Врала, – односложно ответил Доренских.

– Вы все-таки муж или… как нынче говорят… бойфренд? – продолжал упорствовать Власенков.

– Не твое дело… Катись лучше отсюда, пока еще раз не получил…

Дмитрий поднялся с пола, с неприязнью оглядел испачканную кровью одежду и обратился к Лене:

– Мне действительно уйти?

– А ты что, хочешь подраться по-настоящему? – Руслан вскочил с кровати, и Лена вынуждена была встать между мужчинами.

– Могу и подраться, – глухо ответил Дмитрий. – Но на самом деле, это решать не мне и… не вам… Только ей, Лене…

Лена виновато посмотрела в глаза Власенкову и сказала:

– Прости, Дима, но тебе сейчас действительно лучше уйти.

Дмитрий кивнул:

– Так, значит, это в нем было все дело… Могла бы и сказать… я бы не стал…

– Еще раз прошу меня простить…

– Да-да… это, конечно, самые нежные слова из тех, что мне довелось от тебя услышать…

Лена промолчала. Дмитрий еще раз обтер лицо мокрым окровавленным полотенцем и посмотрел на себя в зеркало. Чище он не стал, но из номера вышел, безнадежно махнув рукой.

– Собирайся, – приказал Лене Доренских.

Скрестив на груди руки, она посмотрела на него почти с ненавистью и спросила:

– Куда это?

– Домой!

– Еще чего! Даже не подумаю! Мне тут нравится! И… путевка еще не закончилась…

Лена демонстративно расстегнула сумку и принялась аккуратно перекладывать в шкаф вещи, которые совсем недавно в нее положила.

– Кончай валять дурака, – предложил Руслан.

– Слушай, – повернулась к нему Лена. – Как ты меня нашел?

– Можно подумать, что эта паршивая «Жемчужина» находится за тридевять земель!

– Где бы ни находилась! Кто тебе сказал?

– Ну… подруга твоя сказала.

– Инка?!

Руслан кивнул.

– Вот подлюга! – Лена зашвырнула в шкаф свитер и села против Доренских прямо на лиловые хризантемы, уже не только скрестив на груди руки, но и положив ногу на ногу, как бы всеми возможными способами отгораживаясь от него.

– Тебе, конечно, лучше знать. Твоя же подруга! – Руслан достал из кармана пачку сигарет и зажигалку.

– Даже не думай здесь курить! – взвизгнула Лена. – Я изо всех сил пытаюсь бросить, а тут приезжают всякие и…

Доренских в один прыжок подлетел к ней, рывком поднял с Ольгиной кровати, хорошенечко тряхнул за плечи и опять рыкнул:

– Ленка! Я не всякий… Я же люблю тебя!!!

– Слыхала я эти басни уже сто раз, а потому не верю, понял?!

– А этому, значит, веришь?

– Кому?

– Ну… этому… – Руслан кивнул головой на дверь, – …который только что отсюда убрался!

– С чего ты взял, что я ему верю?!

– А за каким же чертом ты перед ним голой стояла?!

– Я не стояла голой!

– Стояла! Ты и сейчас почти голая! Посмотри на себя!

– Ну и что!! Перед кем хочу, перед тем и стою! И какой хочу, такой и стою! Хоть голой, хоть не голой… И… отчитываться перед тобой не собираюсь!

– Я люблю тебя!!

– Он тоже так говорит! И вообще… все вы так говорите, пока…

– Пока что?

– Ничего!

Лена вырвалась из его рук и уселась на стул, вцепившись в него обеими руками. Руслан бросил ей поднятую с пола блузку, но она резким движением швырнула ее обратно на пол.

– Если ты из-за фотографий в журнале… – начал Руслан.

Она зло рассмеялась:

– А-а-а! Догадался, значит…

– Понимаешь, они не должны были попасть в журнал… Это случайность…

– Ничего себе случайность!

– Ну… то есть не случайность… В общем, я тебе потом все объясню… Или Соколовский объяснит…

– Если ты думаешь, что я собираюсь выслушивать бредни всей вашей гнусной редколлегии… или как там вы сейчас называетесь… то здорово ошибаешься! Мне плевать и на тебя, и на Соколовского, и на весь ваш пакостный «Ягуар»!

– Хорошо… Не надо слушать. Я, собственно, и не хотел оправдываться. Я хотел тебе кое-что показать… – смущенно проговорил Руслан.

– Что именно? На твои шедевры я тоже уже насмотрелась и больше не желаю!

– Это не то, что ты думаешь… Хотя, возможно, и шедевр… Тебе должно понравиться. Я поэтому за тобой и приехал.

– Руслан! Уезжай лучше обратно. У меня нет никакого желания с тобой разговаривать, – ответила Лена и сжала руками виски.

– Хорошо. Поедем молча. Клянусь, не пророню ни слова, пока ты сама не захочешь что-нибудь сказать.

– Не захочу.

– Согласен, только поедем, а?

– Честно говоря… – сменила тон Лена. – Я и сама собиралась уехать. Видел, сумка была собрана…

– Ага… Трогательное прощание тоже видел!

– Заткнись! – вырвалось у нее. – Обещал же молчать!

– Молчу… То есть нет… Последнее слово: тебе помочь собраться?! Ну… чтобы побыстрей… чтобы этот твой не успел вернуться…

– Без тебя справлюсь, – буркнула Лена и опять принялась вытаскивать вещи из шкафа и запихивать в сумку.

Доренских, как и обещал, молча наблюдал за ее сборами.

– Надеюсь, ты на машине? – спросила она, когда все было уложено.

Он кивнул, взял у нее из рук сумку и сказал:

– Хотя мне и велено было молчать… но… Лен… ты что, так и пойдешь по дому отдыха… полуголой…

Она охнула и схватила блузку, которая так и лежала в углу номера.

Всю дорогу до Питера между Леной и Русланом не было сказано ни слова. На подъезде к городу она устало попросила:

– Отвези меня домой, пожалуйста…

– Нет, сначала покажу то, что собирался, – не согласился он.

– У меня нет сил, понимаешь… Все так надоело… Я ни на что не хочу смотреть… А уж на тебя… – И она презрительно скривилась. – И езда так вымотала… Укачало меня, можешь ты это понять или нет?! Тошнит!!!

– Как только увидишь то, что хочу показать, сразу тошнить перестанет… ну… самое большее, еще минут пять потошнит и – все… Как рукой снимет!

Несмотря на то, что ее действительно здорово укачало, Лена все-таки была заинтригована, а потому сопротивлялась Руслану не очень убедительно. Он это чувствовал.

Машина взвизгнула тормозами неподалеку от ресторана «Золотой шатер».

– Только не это! – скривилась Лена. – Я не смогу проглотить ни куска.

– А я тебе и не предлагаю ничего глотать, – усмехнулся Руслан и открыл дверцу. – Выходи.

Лена с трудом выбралась из салона. Ее несколько покачивало.

– Да, бледновата ты что-то… – наконец заметил Доренских. – Ну… теперь уж все равно приехали… Пошли. Тут недалеко…

Он подставил ей руку кренделем, Лена ухватилась за нее, и они зашагали по тротуару мимо «Золотого шатра», парикмахерской «Локон» и магазина-салона «Камины на любой вкус». Через пару шагов Руслан подвел Лену к белой застекленной двери, порылся в кармане и открыл ее своим ключом. Удивленная и даже несколько обеспокоенная, она осторожно шагнула внутрь помещения. Тут же в нос ей ударил горьковатый запах хризантем, зелени и, как ей показалось, флоксов. Доренских щелкнул выключателем, и Лена увидела, что находится в небольшом цветочном магазине. На полу и на стеклянных стойках стояли крупные пластиковые вазы, полные разноцветных хризантем, астр, роз и всяческой зелени. Флоксов, правда, не было, но Лена вспомнила, что в запахах любого цветочного магазина ей почему-то всегда чувствовался аромат этих цветов.

– Ты решил купить мне букет? – спросила Лена. – А кто тебе дал ключи? Чей это магазин? Где продавцы?

– Честно говоря, продавцов пока нет, – почему-то опять смущенно ответил Руслан.

– А когда они придут?

– Когда наймешь, тогда и придут. Ну… если, конечно, сама не сможешь справиться.

– Справиться? С чем? – недоумевала она и уже озиралась по сторонам с настоящим страхом.

– Лен! Ну… ты что? В самом деле ничего не понимаешь? – огорчился Руслан.

– А что я должна понимать? – спросила она, и щеки ее слегка порозовели.

– Ну… хорошо уже хотя бы то, что тебя, как я вижу, больше не тошнит, – отозвался он. – Ведь не тошнит?

Лена вслушалась в себя и проговорила:

– Да… вроде бы нет…

– Я же говорил!

– Руслан! Да что происходит-то?! – Лена тряхнула его за рукав.

– Ну… ты же мечтала о цветочном магазине?

– Магазине… – недоуменно повторила она.

– Ну да! Ты же хотела бросить работу на заводе и стать владелицей цветочного магазина! Разве не так?!

– Бросить… да…

– Да это же твой магазин, Ленка! Неужели ты так и не поняла этого?! – возмутился Доренских.

– Мой магазин… – не своим голосом проговорила она. – Не может быть… Откуда он мог взяться…

– Ну ты даешь, подруга! Ему неоткуда было взяться! Я его купил! Для тебя…

Лена перевела на него потрясенные глаза и спросила:

– Но… почему ты решил купить магазин? Я никогда об этом не говорила… никому…

– Так уж и никому?

– Никому…

– Врешь ты все! Ты Берту говорила…

– Берту? Берту… А вообще-то… да… Говорила, но так… в порядке шутки…

– То есть ты хочешь сказать, что шутила, а на самом деле… – Лена увидела, как от лица Руслана отхлынула кровь. – …он тебе не нужен… Шутка, значит, такая… А я-то… кретин…

Он закрыл обеими ладонями лицо и даже издал сдавленный стон.

– Руслан… – осторожно окликнула его Лена. – Русла-а-ан! Ты в порядке?

Он убрал от лица руки и сказал:

– В порядке. Сейчас отвезу тебя домой. Прости мне мой кретинизм… Это ж надо так… В общем, пошли…

В машине опять ехали молча. Возле Лениного подъезда Руслан остановил машину и буркнул, не поворачивая к ней головы:

– Выметайся, приехали.

– А ты… что… даже не поможешь мне донести сумку? – спросила Лена. – Она же тяжелая…

Кривя рот на сторону, Доренских выбрался из машины, взял сумку и быстро понес ее к подъезду, не оглядываясь на бегущую вприпрыжку Лену. Когда она открыла дверь квартиры, Руслан, перегнувшись через порог, перебросил сумку в коридор, явно торопясь уйти.

– Подожди, – сказала Лена.

– Ну? – Руслан по-прежнему смотрел в сторону.

– Может быть, все-таки зайдем в квартиру?

– Зачем?

– Не на лестнице же выяснять отношения?

– По-моему, мы уже все выяснили.

– Если ты из-за магазина…

– Не из-за него… Подумаешь, магазин… – процедил Руслан и сунул в рот сигарету. – Продам – и дело с концом.

– А как же… любовь…

– А хрен с ней, с любовью! – рявкнул он и пошел к лифту.

– Но его упрек растаял

Перед взглядом Каэтаны,

Растворился перед этим

Существом, в котором жили

И дитя, и герцогиня.

И еще сильней, чем прежде,

Ощутил он безграничность

Счастья своего… —

прочитала Лена.

Доренских медленно обернулся.

– Это еще что? – настороженно спросил он.

– Это Фейхтвангер. «Гойя, или Тяжкий путь познания». Я перечитала после того, как… Ну… ты знаешь… Запомнилось почему-то…

– Я не понимаю, чего ты хочешь, Лена… – выдохнул Руслан, сломал пальцами сигарету и суетливым движением сунул обломки в карман.

– Мне хотелось умереть, когда я увидела те фотографии в «Ягуаре», – сказала она.

– А мне хотелось умереть, когда я узнал, что ты их видела…

– Я сбежала от тебя, Руслан… от твоей… низости… Мне ведь и впрямь показалось, что я с тобой наконец ощутила «безграничность счастья»… И вдруг эти фотографии…

– Да прости ты меня за них… Когда я клепал их, еще не знал, как сильно полюблю тебя, Лена…

– А что касается цветочного магазина… то я и правда о нем мечтала, только даже подумать не могла, что эта мечта может когда-нибудь осуществиться… – говорила она, будто бы не вслушиваясь в то, что ей изо всех сил старается втолковать Руслан.

– Я устал повторять, что люблю тебя… как никого… никогда… Чуть не рехнулся без тебя. К Соколовскому пошел за помощью… Он и рассказал про эту твою мечту.

– Зайдем в квартиру, Руслан, – предложила Лена, опять оставив без внимания его слова о любви.

– Зачем заходить, если…

Лена за руку втащила его в квартиру, захлопнула дверь и, глядя прямо в глаза, сказала:

– Обними меня…

– Я не буду, если… – заупрямился он.

– Если что?

– Если ты… не любишь меня.

– Тебе непременно нужны слова?

– Нужны…

– А я все-таки попробую без слов…

Лена подошла к Руслану, положила руки ему на грудь, приподнялась на цыпочки и нежно поцеловала в щеку, потом чуть выше, потом в другую щеку, в подбородок. В губы он уже поцеловал ее сам.

– И все же ты должна мне сказать, – шепнул он ей в ухо после этого длительного поцелуя, – как ты ко мне относишься…

– Разве непонятно, – так же тихо отозвалась она.

– Я все равно хочу знать точно… Скажи, ты любишь меня или так только…

Лена прижалась к Руслану еще крепче и четко, чтобы он уж больше ни в чем не сомневался, сказала:

– Люблю.

– И даже выйдешь за меня замуж?

– Ну-у-у… – недовольно протянула она, отстраняясь от Руслана. – Вот ведь непременно надо все испортить! Я сто раз говорила, что замужем уже бывала неоднократно, а потому больше не хочу! Можешь ты это понять?!

– Не могу! – сердито отозвался Руслан. – Значит, все-таки не любишь… так… дурака валяешь…

– Но ведь ты тоже был женат! Развелся наверно не случайно! Чего тебя опять в этот мерзкий семейный омут потянуло??!

– Моя семейная жизнь не была мерзким омутом… Я был… счастлив, пока моя жена… Маша… не умерла… У нее был рак груди… Три операции перенесла, но так и не… Совсем еще молодая была: всего двадцать семь лет…

– Прости, Руслан… я ведь не знала… – тихо отозвалась Лена.

– А что ты вообще обо мне знаешь?! – взорвался он. – Тебя ничего никогда не интересовало! Ты никогда ни о чем меня не спрашивала! Почему, Лена?! Неужели кроме… секса… тебе ничего от меня не надо? Неужели я совсем тебе не интересен как человек?!

– Знаешь, Руслан… Дело в том, что мои мужчины никогда не интересовались мною как человеком, и я… честно говоря, думала, что у вас так принято…

– У кого это «у нас»?

– Ну… у мужчин…

– А я, знаешь ли, последнее время все больше убеждаюсь в том, что это у вас так принято!

– У кого это «у нас»? – оторопела Лена.

– У вас – это у женщин!

Лена опять обняла его и прошептала в ухо:

– Ну… прости меня, Руслан… Мне действительно жилось несладко… И я еще никак не могу поверить в то, что с тобой у меня все… не так… по-другому… Ты… прости…

Он прижал ее к груди и сказал:

– Я люблю тебя, и для меня очень важно, чтобы ты стала… женой… Я хочу семью, Лена… Я хочу приходить домой, где меня ждут… И сам хочу… ждать тебя с работы… чтобы мы вместе ужинали… чтобы я мог рассказать тебе, что со мной произошло за день… и чтобы ты тоже… рассказывала… Понимаешь?

– Я не умею рассказывать, Руслан… – усмехнулась Лена. – Я уже… закоренелый холостяк… одиночка… Я давно никому ничего не рассказываю…

– Я научу тебя… Ты только не отказывайся стать моей женой… если, конечно, действительно меня любишь…

– Я… я люблю тебя… я так тебя люблю… – с трудом пробормотала она и вдруг неожиданно даже для себя залилась слезами.

Это были слезы освобождения от того напряжения, в котором Лена жила последние годы после развода со вторым мужем. Она чувствовала, что ей больше не нужно будет держать круговую оборону, что она наконец может стать обыкновенной слабой женщиной. Такой, какой ее сотворила природа. Она будет любить Руслана изо всех сил. Она будет собственноручно лепить для него пельмени и печь пироги. Она все это умеет, только никому и никогда не было нужно это ее умение. Руслан будет возвращаться домой, где его ждут. Она всегда будет его ждать…

Эпилог

Красивый мужчина с глянцевыми черными волосами так долго и решительно тряс за ручку стеклянную дверь, на которой была вывешена табличка «ЗАКРЫТО/CLOSED», что за ней наконец появилась молодая женщина с очень рассерженным лицом. Она хотела еще раз указать мужчине на табличку, но, увидев, кто перед ней стоит, приветливо улыбнулась и открыла дверь.

– Мне, пожалуйста, пятнадцать самых красивых роз! – сказал он.

– Инне? – спросила женщина.

– Да.

– Есть повод?

– Конечно. Я люблю ее, Лена.

– Повод очень серьезен, – согласилась владелица магазина «Цветущий сад». – Но почему именно пятнадцать?

– Так… Хочется большой букет…

– Каких тебе, Берт? Винно-красные – очень красивые, но и белые тоже… Посмотри, какие нежные!

– Давай, пожалуй, нежных.

Лена принялась составлять букет. Соколовский некоторое время наблюдал за ловкими движениями ее рук, а потом сказал:

– Как все-таки здорово, что мы тогда встретились с тобой у табачного киоска! Не находишь?

– Нахожу, – согласилась она, смущенно улыбнувшись.

– А знаешь, кто нам все это устроил?

– Что значит устроил? – удивилась Лена и даже опустила обратно в вазу только что вытащенную оттуда чудесную белую розу.

– Не пугайся ты так! – рассмеялся Берт. – В тот день, когда мы с тобой первый раз встретились, я как раз ехал в редакцию «Ягуара». Жанна позвонила мне на трубку и попросила привезти блок сигарет. Я остановился у первого же попавшегося киоска, а там – ты!

– Значит, ей обязаны, – улыбнулась и Лена, повернулась к вазе, снова достала из нее розу, устроила ее в букете и сказала: – Не представляю, как сосуществует с Жанной Антонов. Он ведь не курит. Даже запаха не переносит!

– Вот уж за него тебе беспокоиться не стоит! Он в своей новой семье установил такую мужскую деспотию, что Жанна даже в редакции не курит. Похоже, бросила.

– Женька и деспотию? – удивилась Лена. – Что-то с трудом верится… Он же такой мягкий человек…

– Ну… это у них такие игры… Похоже, Жанне нравится изображать из себя слабую женщину, которой муж вертит, как хочет. Кстати, насчет этого мягкого человека… Как бы он не сел в редакторское кресло вместо Жанны!

– А она позволит?

– Все возможно. Она сама говорит, что так истосковалась по обыкновенной бабской доле, что гораздо с большим удовольствием готовит дома фаршированную яблоками утку, нежели занимается делами «Ягуара». А что касается Евгения, то он уже предложил несколько дельных проектов. Может быть… под это дело… Руслан вернется к нам?

Лена расхохоталась.

– Вот, значит, зачем ты покупаешь у меня кучу белых роз! Чтобы я замолвила за тебя словечко, да?

– Не надо смешивать личное со служебным, то есть божий дар с яичницей! – улыбнулся Соколовский. – Розы – Инне! Руслан Доренских – журналу!

Лена упаковала цветы в прозрачный пакет с золотым кантом поверху и сказала:

– Я поговорю с мужем, но никаких гарантий дать тебе не могу.

– Трудно тебе с ним, Лена? – сочувственно спросил Соколовский.

– С чего ты взял? – вскинулась она.

– Хотя у Руслана в руках не кисть, а цифровой фотоаппарат, он – художник. А все творческие люди очень нелегки в общении… Руслан не исключение. Я же его хорошо знаю…

– Я люблю его, Берт…

– Ну… тогда все в порядке!

– В порядке. – Лена вручила Соколовскому букет и спросила: – А как Дашка?

– Нормально. То у Женьки с Жанной живет, то у нас… Умудрилась принять в сердце все наши заморочки… Я ей за это бесконечно благодарен.

– А как дела у Верочки? Те лекарства, про которые вы с Жанной говорили в тот раз…

– Не надо никаких лекарств… – опустив голову, глухо проговорил Соколовский.

– Не надо… – насторожилась Лена.

– Не надо. Она умерла… две недели назад…

Лена сочувственно дотронулась рукой до его плеча и сказала:

– Может быть, там… где она сейчас находится… ей лучше…

– Наверно, – тряхнул головой Берт и, спасаясь от мгновенно закипевших в глазах слез, сунул лицо в розовый букет.

– А у тебя теперь есть Инна и… Дашка… – сунулась с неловкими утешениями Лена.

– Да-да… конечно… Ну… – Альберт с уже почти спокойным лицом посмотрел на хозяйку магазина. – …я пойду, пожалуй…

– Что-то не пойму, закрыто или нет? – неожиданно раздался молодой мужской голос, а в щель двери просунулась голова в темно-синей фирменной кепке с большим козырьком. – Ватрушку-то заказывали?!

– Ой! Да! Конечно, заказывала! Заходите! – крикнула посыльному Лена, а потом предложила Берту: – Чайку не хочешь? Этот парень такие знатные ватрушки приносит!

Альберт отрицательно покачал головой, потом повнимательней всмотрелся в посыльного и удивленно воскликнул:

– Ба! Какие люди! Никак сам Вадик Кудеяров?! Какими судьбами?!

– Вашими стараниями, – буркнул Кудеяров и стащил с головы фирменную кепку. – Думал, не узнаете…

– Как можно! Я ж тебя, братец, чуть не удушил! Такое не забывается!

Лена с таким удивлением смотрела на Берта с Вадимом, что Соколовский вынужден был пояснить:

– Ты вот, Леночка, небось думала, что это просто рассыльный ватрушечник, а на самом деле – сам Вадим Кудеяров!

– Кудеяров? – переспросила она, явно не понимая, что происходит.

– Конечно! Помнишь, не так давно со всех сторон неслось:

«Ты – моя луна, ты мой свет в ночи,

Лучше говори, лучше не молчи…»

И далее в таком же идиотском духе. А потом еще припев такой дебильный: «Шула-була-ла-ла-ла!»

– А-а-а… «Фабрика звезд»… – догадалась Лена. – Так это тот самый…

– Ага! Дашкин обидчик! Паршивец!

– Между прочим, я не просто рассыльный ватрушечник, как вы очень остроумно изволили выразиться, – заявил Кудеяров, пропустив «паршивца» мимо ушей. – Между прочим, это я придумал ватрушки печь, потому что вовсе не все любят пиццу.

– Да ну?! – снисходительно улыбнулся Берт.

– Вот именно! Я, например, не люблю. И вот… гражданочка из «Цветущего сада» всегда только ватрушку заказывает. Да и многие другие тоже… А рецепт, между прочим, моей мамы! А я не просто рассыльный, а, между прочим, совладелец пекарни. Мы просто лишних людей не держим. К чему бездельников плодить?!

– Как ты прав, между прочим… – расхохотался Берт.

– Конечно… А что касается вашей Даши, то… она сама сказала, что выйдет за меня замуж, если я…

– Чего-чего? – изумился Соколовский, сразу перестав смеяться. – Ты видишься с Дашей? Да я тебя… – И он всей своей массой придавил Кудеярова к Лениному прилавку.

– И напрасно, между прочим… – пискнул Вадим. – Она сама меня нашла и сказала, что выйдет замуж, как только ей исполнится восемнадцать!

– Я ей выйду!!!

– Во-первых, в восемнадцать лет ей будет уже наплевать на то, что вы на этот счет думаете, а во-вторых, все это, между прочим, вообще не ваше дело!

– Почему же?!

– Ну вы же не отец!

– Настоящий отец от тебя одно только мокрое место оставит! – пообещал ему Берт.

Вместо того чтобы испугаться, Кудеяров вдруг рассмеялся.

– Чего ржешь?! – гаркнул Соколовский.

– А у вас розы сломались… Поглядите, две головки уже на полу валяются…

Альберт протяжно охнул, отпустив Вадима и с ужасом рассматривая испорченный букет.

– Что ж, придется делать новый, – улыбаясь, сказала Лена. – Но за это с тебя, «луна в ночи», ватрушка – бесплатно!

– Да хоть две! – радостно отозвался Кудеяров.

Content

Светлана Демидова
Ночь со звездой гламура

Эпилог