Елена Ларина

Мужчина для классной дамы

или

История Тани Никитиной, родившейся под знаком Рака

Ошибки женщины почти всегда происходят от ее веры в добро…

О. Бальзак

Пролог

Мы сидим в большой уютной комнате. За окном – зимний вечер. Мы встречаем Рождество.

Мы – это двенадцать подружек, которые десять лет назад ходили в астрологический кружок «Зодиак». Тогда, расставаясь, мы договорились собраться – прошло десять лет, и вот мы здесь.

А ведь, кажется, мы почти не изменились! Только Мэри из девочки превратилась в роскошную женщину. Хозяйка виллы тоже выглядит потрясающе, впрочем, как всегда, Надя Шарапова похудела, а у Марианны появилось во взгляде что-то новое.

Все жутко рады, что вырвались из круговерти будней, из той колеи, которая так или иначе загоняет жизнь каждого человека в определенные рамки. Все в восторге от представившейся возможности остановиться на минутку, отдышаться, оглянуться…

Мы уже выпили за Рождество, налопались всяких вкусностей, заготовленных Евой, и приступили к тому самому, для чего мы здесь собрались. Мы рассказываем друг другу истории любви…

– …Все здесь? Кворум налицо, – торжественно провозглашает душа компании Света Чернова. – А сейчас слово предоставляется…

Крутится импровизированная «рулетка». От шампанского слегка кружится голова. Я закрываю глаза, а когда открываю, широкое горлышко бутылки указывает прямо на меня.

– …Комсомолке, спортсменке, активистке и просто красавице Татьяне Александровне Никитиной!

Я на секунду задумываюсь: рассказывать все, как на духу, или что-нибудь приукрасить, как обязательно бы сделала моя подруга Катя? Нет, не по мне это. Не умею сочинять, придумывать. Буду говорить так, как было. Это моя жизнь, и я ею горжусь.

Будни замужней женщины

День начинается, как обычно. Утро как утро, ничего особенного. Я просыпаюсь от мерзкого электронного писка будильника.

– Паша, проснись! Ну просыпайся, уже восемь.

– Сама вставай, – любимый отвернулся к стене.

Дело в том, что Паше уже пора подниматься, а мне еще только через полчаса – сегодня занятия со второго урока. Если мне надо вставать раньше, то я ставлю часы на кухне – не так громко, но я все равно услышу, потому что сплю чутко, а Павлу мешать не будет.

Тут к будильнику присоединяется телефонная трель. Господи, ну восемь часов же!

– Паш, это не мне звонят, это тебе.

– Мне в такую рань никто не звонит.

Мы оба знаем, что это не так: продавцы его ночных точек – круглосуточных ларьков – иногда звонят утром, в конце рабочего дня.

– Ты что, трубку взять не можешь? Давай по-быстрому! – ворчит сонный муж, натягивая на голову одеяло.

Такие утренние звонки, а иногда даже и ночные, стали случаться все чаще. Все чаще из-за них мы ругаемся, потому что Паша почему-то не хочет отвечать на них, предоставляя мне право разговаривать с какими-то жуткими мужиками с кавказским акцентом.

Я вылезаю из кровати и бегу к телефону.

– Алло, а Павла можно? – Так и есть, голос в трубке невозможно коверкает русские слова.

– Сейчас, минутку… – я закрываю микрофон телефона рукой и испуганно шепчу мужу: – Подойдешь? Это какой-то мужчина – он уже звонил, хочет поговорить с тобой.

– Скажи, чтобы перезвонил… потом, – и еще что-то нецензурное, уже в подушку.

Я непроизвольно краснею. «Лицо кавказской национальности» в трубке терпеливо ждет. На все мои вопросы Павел из-под одеяла раздраженным голосом бурчит, что все нормально, что это по работе и что волноваться абсолютно, ну вот абсолютно нет ни малейшей причины, и вообще так все осточертело, ну когда же наконец его оставят в покое и дадут наконец выспаться?… В ванной долго стою под упругими струями душа, пытаясь успокоиться. Чуть теплый поток воды, рассыпаясь в воздухе на сотни, тысячи веселых капель, бьет прямо в лицо, плечи, грудь, весело барабанит по коже…

Ну вот, опять пол залит, сейчас Паша будет ворчать. Растираясь полотенцем и чувствуя прилив энергии, решаю сварганить настоящий завтрак – не кофе с бутербродами, а что-нибудь посолиднее… Я очень стараюсь быть хорошей женой, надеясь, что мое примерное поведение как-то поможет Павлу решить его проблемы, о которых он мне ничего не рассказывает. Тем более что последнее время я страшно хочу есть, прямо мания какая-то. В лицее еле доживаю до большой перемены.

Кидаю взгляд на часы. Полдевятого, ох, проспит Паша! Обещаю себе: все, сегодня точно пойду в консультацию. Я страшно боюсь, что меня отправят к эндокринологу – у меня большая задержка, и это только я надеюсь на беременность… А если это какие-то гормональные проблемы и меня будут долго и муторно лечить, как в пятнадцать лет? Ох… Павлу, что ли, сказать? Нет, пока все окончательно не прояснится, не буду, а то получится, как у моей любимой Масяни (обожаю Масяню!): «Идиот, у меня не начинается! Идиот!… Милые, хорошие мои! Как я вас всех люблю! Началось!» Вспомнив любимый мультик, я улыбаюсь – Масянька всегда поднимает мне настроение. Павлик ее терпеть не может: «Вульгарно! Дурной тон!»

Я бросаю на сковородку стручковую зеленую фасоль, ветчину, помидорку и засыпаю сверху сыром… Красота получается! И кофе я сейчас сварю человеческий, надоел раствориый.

– Павел, вставай! Теперь-то уж точно пора… Чувствуешь, как вкусно пахнет?

За окном ярко светит солнце. Небось в середине дня оно совсем растопит остатки снега, и все поплывет… Надо достать плащ и легкие ботинки, в демисезонном пальто уже несколько дней жарко. Куда же я его в сентябре засунула? На антресоли, наверное.

– Соня, вставай! Помоги мне, солнышко! Надо плащ достать сверху!

– Что, какой плащ? Ты с ума сошла, сколько времени? – полусонный муж, потягиваясь, появляется в проеме кухонной двери. Какой он у меня все-таки красивый – плечи атлета, «кирпичики» накачанного пресса, мускулистые ноги… – Ты чего мне не говоришь, время-то сколько уже, я сейчас опоздаю, блин!

Вот, снова на меня кричит! Я готова расплакаться. Опять не угодила! Я чувствую себя виноватой, сную туда-сюда по кухне. Муж вяло ковыряется в тарелке, задумавшись о чем-то своем. Стараясь не мешать, мою посуду.

Дожевывая на ходу, Паша ищет свой портфель, надевает замшевый светло-коричневый пиджак и туфли в тон.

– Я пошел, пока, – бросает он мне уже у двери.

– А прощальный поцелуй? – Я подбегаю к нему, шутливо подставляю щеку.

– Мне некогда, – Павел чуть заметно морщится, но потом останавливается и небрежно чмокает меня куда-то в область шеи. – Ну все, пока, детка, приеду часов в пять.

Дверь захлопывается. Я с трудом подтаскиваю тяжелую стремянку к антресолям. Ага, вот и плащ. Вроде чистый… Слезая с проклятой стремянки, чуть не падаю и подворачиваю ногу. Подскакивая на одной ноге и взвизгивая от боли, я наконец тоже отбываю на работу.

Ничего, еще не опаздываю, сейчас быстренько, быстренько… В центр за полчаса – запрос– то! Эх, надо было Павла попросить подождать и подбросить меня до центра. Хотя неизвестно еще, что дольше – пробки или метро. Но бежать нет сил. До метро я еще добираюсь скорым шагом (в детстве была игра – мерить расстояние «лилипутиками» или «великанами», вот я и скачу «великанами»), но на эскалаторе стою, дышу, прихожу в себя.

Ничего, успела. Я влетаю в учительскую за журналом за секунду до звонка, мотаю головой – вот она я, здесь! А что до своего класса я доберусь лишь через пару минут, так это уже мелочи.

Я преподаю английский в достаточно престижном и, как любят выражаться мои подопечные, навороченном лицее, занимающем массивное серое здание в одном из тихих дворов Фонтанки.

Урок проходит, как обычно. Десятиклассники переводят – каждый по предложению – текст о смене времен года и наступлении весны. Ладно, я согласна, что «сезоны» – не самая волнующая тема, но она присутствует в выпускных и, самое главное, вступительных экзаменах наравне с другими! Так что я мягко начинаю тормошить ученичков, пытаюсь их расшевелить. Хватит текст переводить, пусть рассказывают подготовленные дома устные темы!

Надя Попова повествует о переходе от зимы к весне, о сумасшедшем весеннем вихре и влюбленности, а я с головой ухожу в свои мысли. Неужели и впрямь будет ребенок? Да не будет, а есть, уже живет во мне! Или нет… Ох, как я боюсь врачей! И страшусь их приговора… А вдруг я страшно больна? И умру… Как же Паша один останется, у него в Питере никого, считай, нет, кроме меня?

В учительской на перемене людно. Спокойно попить кофе и подготовиться к следующему занятию можно, только если есть «окно», а у меня сейчас уроки подряд идут… Хотя дырки в расписании, конечно, неудобны, но мне нравится сидеть одной, когда учительская толпа схлынула по своим кабинетам, школа затихает и можно пристроится на диванчике с книжкой. Или помечтать…

Вот уже второй год все мои мечты так или иначе касаются нашей с Павлом семейной жизни. Казалось бы, о чем еще можно мечтать, когда любимый человек и так рядом и жизнь идет потихоньку своим чередом? Но мысли приходят сами собой: о нашем будущем, о детях (если честно, то я бы хотела иметь по меньшей мере двоих), о том, как дружно и весело заживет наша семейка, когда в доме появится малыш. А еще я постоянно думаю о муже. Может быть это смешно, но с самого первого дня нашего знакомства я, где-то в глубине сознания, не забываю о нем ни на минуту. Наверно, так и должно быть, когда по-настоящему любишь. Правда, в последнее время к тихой радости от воспоминания о том, что на свете живет человек, которого я люблю, примешивается боль оттого, что в наших отношениях с этим человеком есть какой-то разлад. Но теперь-то все изменится… Ребенок должен скрепить наши отношения. Да и я, возможно, стану меньше приставать к Павлу с пустяками, ведь у меня появится столько неотложных дел.

В женской консультации жду в утомительной очереди и от усталости уже не волнуюсь. Поэтому сообщение о беременности обрушивается на меня огромным пыльным мешком. Слова «восемь с половиной недель беременности» доходят до меня медленно, словно сквозь вату, и я просто продолжаю сидеть в гинекологическом кресле, судорожно комкая в руках колготки. Пожилая докторша с неодобрением посматривает на меня, а я не могу произнести ничего. Дышать тяжело. Счастье так огромно, так долгожданно и навалилось настолько неожиданно, что я только хлопаю глазами. Вид, должно быть, у меня чрезвычайно глупый, но в эту минуту мне не до этого. Из ступора меня выводит голос врача.

– Вот вам, девушка, направления на анализы. Аборт рекомендую делать у нас. С готовыми анализами в кассу две тысячи, с чеком за направлением ко мне. Дешевле вы вряд ли найдете, если, конечно, не предпочитаете без наркоза в порядке живой очереди. И советую поторопиться, все-таки почти девять недель.

Смысл слов эскулапа в юбке до меня доходит отнюдь не сразу. Я соскакиваю на холодный пол и как есть, босиком бросаюсь к врачихиному столу.

– Какой аборт, почему? Со мной что-то не в порядке?

– Так вы собираетесь рожать? Так бы сразу и сказали, а то молчит, как проштрафившаяся школьница. Вроде взрослая дама, – тут докторша в первый раз за прием смотрит на меня внимательно и вдруг улыбается. – Нынче редко рожают, – более миролюбиво объясняет она, – из десяти дай бог двое хотят ребенка, а остальные как заслышат про роды, так сразу на аборт бегут. И одевайтесь, ради бога.

Я выхожу на улицу и полной грудью вдыхаю свежий мартовский ветер. Мимо меня проходит молодая женщина с детской коляской. Неужели следующей весной я буду вот так же гулять по улицам, заботливо посматривая на мирно посапывающего малыша?! Он будет самым красивым, самым умным, самым-самым. Или это будет девочка? Моя малышка… Мартовское солнышко приятно согревает лицо, многоголосье птичьего гама, кажется, заглушает постоянный гул Московского проспекта. Сегодня я наконец-то чувствую, что в город пришла весна.

Я иду – да что там, лечу, радостно подпрыгивая, хоть докторша и запретила, домой в таком радостном настроении, какого у меня не было уже давно. Дело в том, что всю зиму я только и думала о своей, пока еще совсем короткой, но уже не очень-то счастливой семейной жизни. Что-то с самого начала пошло не так в нашем маленьком, только на двоих с мужем, интимном мирке. Павел красиво ухаживал за мной, но после свадьбы стал холоден и замкнут. Пытался не показывать вида, но я знала, что его раздражает, когда я говорю о чем-то, не касающемся лично его. Надо признаться себе самой: наше общение в последнее время сходит на нет. «Паша, иди ужинать. – Ага. – Вкусно? – Да, спасибо, детка». Ну почему же он все вечера молчит, уставившись в телевизор? Почему, когда я рассказываю о самом интересном – о забавной школьной жизни, об успехах своих безалаберных учеников, он упорно читает детектив или бульварную газету? А после наших перебранок по утрам мне порой хочется повеситься…

Но теперь… Я уверена, что теперь все должно измениться. У нас будет ребенок!

Я возвращаюсь в нашу любимую квартиру на улице Типанова, в которой из-за вечного молчания и угрюмого вида Павла мне было так одиноко последние месяцы. Все будет по-другому! Павел, я в этом ни одной секунды не сомневаюсь, будет счастлив, как счастлива я сама. У нас будет столько забот в ближайшие месяцы!

Одну комнату надо будет переделать в детскую. Я представляю себе, как мы с Пашей будем ходить по магазинам и подбирать веселые обои с мишками, или нет, с зайчатами. Как будем покупать кроватку и все-все, что нужно: пеленки, распашонки, малюсенькие ботиночки и курточки… Мне становится так хорошо и весело от этих мыслей, что я не выдерживаю и громко смеюсь. Взъерошенная ворона, сидящая на крыше чьего-то автомобиля, неодобрительно смотрит на меня и громко возмущенно каркает.

Наш сталинский двор серый и мокрый от стремительно тающего снега. Огромный полосатый соседский кот Василий дремлет, разомлев под весенним солнышком. Солнце везде: дрожит в грязных многочисленных лужах, в еще не намытых окнах, по мокрым крышам домов тоже скачут светло-желтые зайчики. Воробьи с шумом поднимаются в воздух – я вспугнула небольшую стайку забавных птичек, спокойно до моего появления возившихся у скамейки.

Засмотревшись на птиц, я ненароком ступаю в воду, делаю шаг, спеша покинуть гостеприимную лужу и выбраться на сухое пространство, и… зацепляюсь каблуком за ржавую железяку, одну из тех, которых так много валяется по весне в питерских дворах. Я падаю прямо на поребрик, вдоль которого тянется лужа.

Этого еще не хватало! Разлеглась тут, как Волочкова! Тоже мне – умирающий лебедь! Браниться я могу только на себя, что и делаю, пока поднимаюсь с земли, пока разглядываю разбитую коленку и порванные колготки, пытаюсь носовым платком очистить пальто и иду до подъезда. Весеннее настроение куда-то улетучилось, кружится голова, ломит поясницу, видимо, я очень сильно потянула бок, слегка мутит.

– Что случилось? – Павел встречает меня в дверях квартиры. Ласков, нечего сказать. Он оглядывает меня, чуть усмехаясь.

Муж явно собирается уходить. Белый плащ, наброшенный прямо на черный обтягивающий джемпер, потрясающе идет ему, и я в который раз любуюсь крепкой и стройной фигурой своего мужа. Я перевожу дыхание.

– Ничего страшного, просто споткнулась. Паша, нам надо поговорить.

– Вечером, все вечером. Видишь же, я спешу.

Раздражение отчетливо слышится в голосе Павла, но я предпочитаю этого не заметить. Я не могу ждать до вечера. Я несла эту новость, как драгоценный дар, и мне хочется поделиться с мужем своим счастьем немедленно.

– Паша, остановись на секундочку. Поговорим сейчас.

Кажется, Павел удивляется моей неожиданной твердости, по крайней мере снимает плащ и в ботинках нехотя идет на кухню. Ничего, потом вытру.

– Ну что там у тебя случилось? Да сними ты наконец это грязное пальто!

Он вальяжно перекидывает ногу на ногу, руками обхватывает колено – его излюбленная поза.

– Паша, у нас будет ребенок. Я сейчас была в женской консультации, и мне сказали, что срок девять недель.

Я поднимаю глаза и… замолкаю. Всегда невозмутимое, чуть насмешливое лицо Павла сейчас обезображено отвратительной гримасой, мерзкое и какое-то даже старое лицо. Я никогда не видела его таким.

– Ты же говорила, что предохраняешься, – он пытается говорить спокойно.

– Да, но ведь бывают всякие непредвиденные обстоятельства, – я все еще на что-то надеюсь. – Ты не рад?

– Я? – Он недобро смеется, этот смех острыми когтями царапает сердце. – Да я счастлив! Помимо тебя в доме будет еще одно непрерывно орущее существо. – Он понимает, что сказал лишнее, и неловко трет переносицу. Ах, так! Зато я теперь не собираюсь молчать.

– Ты на что-то намекаешь? – Бок болит все сильнее, в пальто жарко и душно. – Тебя раздражает моя болтовня? Может быть, и я сама тебя тоже раздражаю?

– Послушай, – Павел пропускает мой выпад мимо ушей, – давай поговорим как взрослые люди. Я учусь, мои дела только-только начали идти в гору, в конце концов, я еще не готов быть отцом. Ты можешь сделать сейчас аборт, а ребенка мы заведем позже. К этому нужно подготовиться.

– Я уже готова.

– А я еще нет! – Его лицо снова искривляется.

Вот ведь как бывает: живешь с человеком и не знаешь, что однажды такое знакомое, такое любимое лицо может стать абсолютно чужим. И таким… некрасивым! К реальности меня возвращают последние слова мужа.

– …Я ухожу. Приеду часов в девять. Подумай пока о том, что я сказал. Вечером поговорим. Мне кажется, я должен тебе многое объяснить, чтобы ты понимала, что этому ребенку, – муж делает особенный упор на слове «этому», – сейчас не место в нашей семье!

Хлопает дверь. Вот так. Он мне, оказывается, так доверял! А я снова подвела, не справилась, не смогла – я обманула его.

Я, как в детстве, сворачиваюсь калачиком на дедовском мягком диване. Нет сил даже на то, чтобы стянуть с себя пальто. Слезы идут изнутри, не дают дышать, застилают глаза, забиваются в нос. Я стараюсь утешить себя тем, что все равно рожу этого ребенка во что бы то ни стало. В конце концов, мне нельзя расстраиваться, ведь я жду ребенка! Это мой ребенок, я не позволю сделать с ним ничего плохого. Мне тепло и уютно, бок еще тянет, но так хорошо лежать в своей комнате и чувствовать, как родные стены успокаивают, убаюкивают, словно несут по волнам.

Натянув пальто на голову, незаметно для себя я засыпаю.

Как все начиналось

Познакомилась я с Павлом случайно, в сберкассе, когда пыталась заполнить квитанцию, чтобы заплатить небольшой штраф за то, что перешла улицу на красный свет. Остановивший меня гаишник явно намекал, что штраф можно заплатить и ему, без всяких квитанций, но я совершенно не выношу подобных вещей и поэтому предпочитаю законные пути.

Однако часто прямые пути на поверку оказываются самыми трудными – разумеется, я сразу же запуталась в бесчисленных пунктах квитанции. Потратив кучу времени и перепортив кучу бумаги, я окончательно расстроилась и уже было утратила надежду расстаться со своими деньгами, как вдруг услышала за спиной приятный негромкий голос:

– Девушка, давайте попробуем вместе. Может быть, тогда дело пойдет быстрее, как вам кажется?

Рядом со мной стоял высокий молодой мужчина. Мне он сразу же показался чрезвычайно красивым. Слегка вьющиеся довольно длинные темно-русые волосы откинуты назад, веселые серые глаза улыбаются, черная футболка подчеркивает широкие плечи.

С помощью Павла – а это был, конечно, он – с квитанцией я справилась быстро. Потом мы ели мороженое в открытом кафе, бродили по летнему городу. Белая ночь сменилась мягким утром, когда я открыла дверь своей квартиры. А дома долго еще не могла уснуть, вспоминая ласковые серые глаза нового знакомого. Уже через день я встретила Павла в библиотеке, и тоже случайно! Снова было мороженое и на этот раз ледяное шампанское, снова прогулка по набережным ночной Невы… А потом опять – случайная встреча в метро. Я тогда решила, что это, несомненно, судьба.

Тем более что – бывают же чудеса на свете – Павел снимал комнату в моем доме! О себе даже после свадьбы он рассказывал немного. Родился Паша в Краснодарском крае, в огромной казачьей станице. Получив аттестат, он попросту сбежал из дома. Почти сутки добирался по цветущей степи до железнодорожной станции, а уж поезд привез его в Питер. Северный город покорил Павла с первого взгляда. Белые ночи и бурные грозы, запах бензина и незнакомых цветов, а главное – кипение жизни, которая вовсе не затихает, как в родной станице, с наступлением темноты. Да и где она, эта темнота, в самом начале июля на берегах северной реки?

– Проснись, – я вижу над собой лицо Павла, он трясет меня за плечо. – Я пришел, поговорить надо, – добавляет он, увидев, что я открыла глаза. Я присматриваюсь. Вроде бы он снова прежний – спокойный, уравновешенный, красивый и все еще любимым мной.

Может быть, за то время, что мы не виделись, он успел все обдумать? В конце концов, мужчине всегда трудно смириться с мыслью, что теперь он будет не единственным у своей любимой. Это нормально, это можно понять. Я пытаюсь улыбнуться мужу, в ответ он мрачно смотрит на меня, роется в кармане и вытаскивает какой-то обрывок бумаги. Обрывок он протягивает мне.

– Что это? – Я недоуменно смотрю на листок, фиолетовые слова расплываются, ползут в разные стороны.

Листок оказывается долговой распиской, в которой говорится, что Павел должен каким-то людям ОГРОМНУЮ сумму денег.

Муж садится рядом на диван, красивые пальцы смущенно теребят манжет плаща. Его запах обволакивает меня, так хочется прижаться к нему, обнять, еще немножко поплакать – самую малость – и успокоиться в его крепких руках.

– Я взял в долг, чтобы открыть новую точку, но она пока не приносит дохода… Ну не раскрутил я ее пока… – Павел выглядит раздавленным. – Эти азеры теперь требуют у меня денег… Что делать, Таня? Что делать? – И муж утыкается мне в колени, как беззащитный котенок. Ночью мы сидим на кухне и, как в прежние времена, говорим. Я ощущаю сильную слабость, но у мужа такой потерянный вид, такие мрачные глаза, я просто обязана помочь ему сейчас!… Утром Павел уходит на работу, нежно обняв и поцеловав меня на прощание. А я… я принимаю решение. Я хочу спасти Павла… Я не могу поступить иначе. Уже днем я сижу у нотариуса и оформляю генеральную доверенность на моего мужа. В этих делах я – бестолочь, а Павел умный, он знает, что и как надо делать, чтобы выпутаться из этой жуткой истории, которая грозит нашему будущему. Стоимости квартиры должно хватить, чтобы с лихвой покрыть его долг. Я не задумываюсь пока, что буду вынуждена покинуть квартиру, где жила моя семья, где росла я и где мне было так хорошо и спокойно всегда. Теперь главное – Павел.

Павел очень обрадовался моему решению. Бережно пряча бумаги в папку, а потом в портфель, сказал, что разменом будет заниматься сам, что я решила все его проблемы, что я – прелесть, умница и вообще самая-самая лучшая женщина в мире! И я тогда была просто счастлива, счастлива тем, что спасаю любимого человека.

Вечером Паша уехал в Тверь, в командировку.

События следующего дня ввергли меня в какой-то немыслимый круговорот событий, выход из которого оказался весьма неожиданным. На работе я пробыла недолго. Все началось еще в метро. Резкая боль внизу живота заставила меня согнуться пополам. Какой-то старичок, посмотрев на мое позеленевшее лицо, уступил место. К тому времени, как я добралась до лицея, боль немного утихла. Вспоминая вчерашнее падение и ругая свою неосторожность, с грехом пополам я провела первый урок, но когда на перемене ко мне в учительской подошла завуч Нонна Михайловна, то первыми ее словами были:

– Милочка, что с вами? На вас же лица нет!

– Я плохо себя чувствую, – честно призналась я, едва не вскрикнув от нового приступа боли, – и если вы позволите, Нонна Михайловна, то я бы хотела уехать домой.

– Конечно, в конце четверти это не очень хорошо, – Нонна Михайловна деловито поджала малиновые губы, но потом милостиво разрешила: – Но если вам действительно так плохо, тогда конечно… Но учтите, вам придется потом нагонять упущенное.

– Да, конечно, – мне уже было все равно. Боль была такая сильная, что ничто уже не могло напугать меня больше. Что же это такое? Ведь это может повредить ребенку! Нужно немедленно добраться до дома и вызвать врача.

Я, чуть пошатываясь, выхожу на улицу. Сил идти к метро нет, и я ловлю машину. В десять часов утра это оказывается довольно просто, и уже через полчаса дряхлая «пятерка» с каким-то скрежетом притормаживает у моей парадной. Боль снова немного утихает. Я утешаю себя, обзываю паникершей и пытаюсь не думать о возможных последствиях.

Звоню в дверь, никто не открывает. Ну конечно, Павел не может быть дома – он в отъезде. Открываю замок сама. Ставлю сумочку, бросаю ключи. Коридор прихожей плывет и дробится. Только бы дойти до кровати… Каждый шаг отдается тупой ноющей болью в области поясницы и живота. Нет, надо вызывать «Скорую», но-шпой здесь не обойтись, да и можно навредить ребенку. Новый приступ боли заставляет меня опуститься на пол. Кажется, мое тело распиливает огромная пила. С трудом дотягиваюсь до телефонной трубки.

«Скорая» приезжает довольно быстро. Белые халаты наполняют квартиру специфическим запахом и какой-то неизбежностью, они суетятся, что-то спрашивают… Голоса сливаются в один сплошной гул, они, словно пчелы, кружат, гудят сверху. Моя рука оказывается в чьей– то руке. После укола внезапно наступает покой, боль не исчезает, а отходит куда-то в сторону, и так хочется спать.

Ужас. Мне кажется, что я качусь по бесконечному конвейеру в пасть громадному огнедышащему чудовищу. Я не могу сделать ни одного движения, меня словно что-то тащит, влечет к себе зловонная зубастая морда. Нечеткий, страшный образ темной пасти с огнем в глубине, и я лечу в эту пропасть, и конца полету не видно.

Кошмары во сне и наяву

Очнулась я вечером этого же дня и по типичному запаху хлорки и лекарств сразу поняла, что нахожусь в больнице. За окном хлестал дождь, я была одна в палате. Мне тут же вспомнились и утренняя боль, и кровь на ногах, и шприц в руках врача. Кое-как я поднялась с постели и с трудом вышла в коридор.

– Очнулась? Давно пора, – я увидела пожилую женщину в голубом медицинском халате.

– Я хотела спросить…

– Все вопросы – к врачу, он будет завтра. А теперь – спать. Пойдем, провожу.

Вслед за дежурной медсестрой на подкашивающихся ногах я покорно вернулась в палату.

– Набирайся сил, девочка, – женщина смотрела на меня с сочувствием, – тебе нужен покой.

Слишком уж ласковый тон медсестры насторожил меня. «Неужели?… – пронеслось в голове. – Нет, не может быть! Бог не допустит! Ведь я так…»

Сестра энергично встряхивает пузырек, наполняет шприц какой-то мутной жидкостью. Я делаю неимоверное усилие над собой.

– Мой… мой ребенок?…

– Врач все утром скажет, ложись, – медсестра заботливо уложила меня в постель, по-матерински подоткнула одеяло. – Давай руку, вот так.

Успокоение снова течет мне в кровь, волны качают.

– Спи.

Она ушла. Неведение и страх отступили, укол делал свое дело, глаза мои слипались, но сквозь наступающую пелену сна я чувствовала, как к горлу подступает ком и в душе оживает кошмарное, невыносимое ожидание невосполнимой утраты. Нет, нет, я не хочу об этом думать. Все будет хорошо, все будет…

Утром во время осмотра врач мне объяснил, что ребенка я потеряла, вероятно, из-за ушиба, что такое случается, что ничего страшного, я молодая и еще успею родить. Он говорил очень спокойно и доброжелательно, слегка похлопывая меня по руке.

Внутри меня как будто что-то оборвалось, выключилось. Сейчас я хотела только одно– го – домой. В свою родную квартиру, где даже стены, кажется, способны сочувствовать. Туда, где прошло мое безоблачное детство и где каждая вещь может успокоить, ободрить, придать сил. Я подняла на врача полные слез, умоляющие глаза и смогла только выдавить из себя:

– Пожалуйста, отпустите меня домой. Доктор немного опешил, но потом не выдержал и выписал меня под расписку. «Но главное – если будет хуже, то сразу звоните в „неотложку“! Вроде – тьфу-тьфу-тьфу! – все хорошо обработали, но всякое бывает…»

Следующие несколько дней прошли в каком-то кошмарном бреду. Я не выходила на улицу и почти не вставала с постели. Павел звонил один раз. Сказал, что вернется скоро.

Особенно тяжело было ночью. Стоило мне закрыть глаза, как перед моим мысленным взором всплывали кровавые ошметки, и огненное чудовище возвращалось, раззевая клыкастую пасть.

Боясь сойти с ума, я решила не спать по ночам. Не хватало еще, чтобы у меня начались видения! Но такое вынужденное бодрствование не очень-то помогло. Как бы я ни пыталась отвлечься – взять книжку, включить телевизор, – тут же находилось нечто, что болезненным уколом напоминало мне о том, что случилось. Я обнаружила, что не только фильмы, в которых есть дети, но и любые семейно-любовные картины с хэппи-эндом в конце повергают меня в глубочайшую тоску.

На третий день поднялась температура. К вечеру градусник уже показывал тридцать девять и пять. Голова кружилась, тело обмякло, руки и ноги стали ватными, а в мозгу не осталось ни одной мысли. Я вызвала «неотложку». Хмурый врач быстренько осмотрел меня, вколол какой-то укол и предложил лечь в больницу. Я отказалась. «Если умру, так хоть дома», – мелькнуло в голове. Настаивать врач не стал. После его ухода я легла в постель и очнулась только на следующий день. От звонка. Я вынырнула из забытья, как из темного озера невероятной глубины. Так, наверно, чувствует себя Лохнесское чудовище, поднимаясь на поверхность. Но тут телефон перестал звонить, трубку кто-то поднял, я прислушалась. Мужской голос. В ушах еще звенело. Паша!…

Держась за стены, я выползла на кухню. Муж уже закончил разговор и сидел за столом, с аппетитом поедая кусок готовой пиццы. На столе – бутылка вина. От запаха еды меня затошнило.

– О, привет! А вот и я! Не стал тебя будить… Будешь? – он вопросительно уставился на меня.

– Паш… ты… – я не выдержала и зарыдала.

– Ну-ну, Тань, ну не надо, – он отставил бокал, вытер рот салфеткой, осторожно взял меня за талию и повел обратно в комнату, уложил в постель.

– Тань, пойми меня правильно, – начал он, – ребенок сейчас – это такие хлопоты… Я сейчас как раз занимаюсь продажей этой квартиры…

Меня вновь пробило на рыдания.

– Ничего, Тань, забудешь ты эту квартиру…

– Паша, я только недавно вернулась из больницы, у меня… был выкидыш… – я едва выдавила из себя эти слова.

Мир должен был обрушиться на нас в эту же секунду.

– Таня, повтори, что ты сказала, это – правда? – никакого разочарования, только искренний интерес.

Видимо, на моем лице он прочитал выражение ужаса, потому что смутился.

– Прости, – спохватился он, – я хотел спросить: с тобой все в порядке? Угрозы здоровью нет?

Я отвернулась к стенке и закрыла глаза: никого не хочу видеть. Павел поднялся с кровати и ушел на кухню.

Несколько дней я пролежала в постели, Паша иногда заглядывал ко мне, спрашивал, буду ли я есть. Постепенно я стала свободно передвигаться по квартире, потом время от времени гулять во дворе дома. На работу решила не выходить – из больницы у меня была справка, согласно которой я без зазрения совести могла пропустить еще неделю.

Сегодня я иду на осмотр. Утро как утро, ничего особенного. Мы в молчании съедаем завтрак, я кое-как убираю со стола. Недовольный взгляд мужа перемещается за мной по кухне, сверлит раздражением.

– Тань, старушка, легла бы ты снова в больницу, обследовали бы тебя, что ли… – хмуро кидает он. – А то как бледная немощь.

Я испуганно вскидываюсь на него.

– Паш, меня уже вылечили, я здоро… я уже почти совсем здорова, Пашенька…

– Давай-давай-давай, нечего! Ты должна настоять на том, чтобы тебя госпитализировали! – убеждает Паша. – На сколько тебе назначено?

– На десять тридцать, – упавшим голосом говорю я.

– Вот и хорошо, позвони мне из больницы, если чего понадобится, я привезу. Ну хватит смотреть на меня круглыми глазами, а, Тань? Это же твое здоровье как-никак…

В консультации врачиха, отводя глаза, говорит, что все у меня в порядке (да уж, полный порядок!), осложнений нет. Мне рекомендуют полный покой, положительные впечатления и – чтобы никаких потрясений! Я освобождаюсь на удивление быстро и, окрыленная, спешу домой.

Я медленно возвращаюсь домой, открываю массивную дверь с латунным номером и вхожу в просторную прихожую родной квартиры. В квартире кто-то есть. Чужые, непривычные звуки и запахи. Я, конечно, задумавшись, могу рядом с собой и слона не заметить, Павел вечно потешается над моей рассеянностью, но в том, к чему я привыкла, в том, что мне хорошо знакомо, я всегда замечу малейшие изменения. Даже в таком плачевном состоянии, как сейчас. Темный коридор пропах духами, напоминающими арбуз, – от этого запаха в метро или маршрутке мне всегда хочется чихать. Кто-то находится в ближайшей комнате, в нашей спальне, и я не раздумывая распахиваю дверь.

Увиденное меня даже не удивляет. Голые ягодицы моего мужа мерно поднимаются и опускаются, мощное, такое знакомое тело полностью закрывает собой кого-то, слышатся только хрипловатые стоны. Мной овладевает холодное спокойствие, я тихонько притворяю дверь, прохожу в ванную, наливаю в эмалированный таз ледяной воды, возвращаюсь в комнату и выплескиваю его на любовников. Грубый мат и визг, признаюсь, даже на мгновение доставляют мне удовольствие.

– Ты что, с ума сошла! – Павел орет, орет как бешеный.

Он вскакивает с кровати и выглядит при этом довольно-таки нелепо, одновременно пытаясь дотянуться до джинсов и прикрыться простыней, которую вырывает из рук своей подруги. Простыня в неравном поединке достается ему, как и джинсы, и теперь он не знает, что делать с двумя этими предметами одновременно. Девица впадает в легкий ступор. Она прижала коленки к груди и неподвижно сидит, переводя испуганный взгляд с меня на Павла.

– Убирайтесь отсюда немедленно! Оба! – Я говорю тихо, почти не разжимая губ.

– Да-да, мы сейчас уйдем, только бы одеться… – блондиночка, похожая сейчас на растрепанную курицу, умоляюще глядит на меня.

– Ничего, на лестнице оденетесь, – я подхожу к стоящему рядом с кроватью креслу, хватаю в охапку вещи и вышвыриваю на лестничную площадку. Вслед за ажурными черными колготками, кружевными трусиками того же цвета, замшевой юбкой и свитером туда вылетает явно дорогое короткое бежевое пальто. Довершает живописный беспорядок на лестничной площадке тонкий огненно– алый шарф.

Все, с меня хватит. Я захлопываю дверь. Мне вдруг показался нелепым несвойственный для меня всплеск энергии. Господи, как же все-таки я устала! Я падаю в постель и тут же выключаюсь. «Никаких потрясений…»

Утром следующего дня меня разбудил телефонный звонок (я могу не держать в своем доме будильник, мне каждое утро кто-то звонит, так что проспать просто нереально). Невероятным усилием воли заставила себя взять трубку и сказать «алло». Звонили из школы.

Понятное дело – на носу конец четверти, и мой больничный вызвал множество проблем. Казалось бы, ничего страшного, ведь любой человек может заболеть, а я работаю вовсе не спасателем или хирургом, и моя болезнь не ставит под угрозу человеческие жизни. Но даже скромные обязанности простой школьной учительницы должны быть выполнены здесь и сейчас, никакая болезнь не может освободить от них и на неделю, если работает эта учительница в дорогом элитном лицее, а к тому же заканчивается третья четверть. Нонна Михайловна поздоровалась не слишком приветливо.

– Я звоню вам уже третий раз, – раздраженно сказала она и, не дождавшись ответа, продолжила: – Татьяна Александровна, вы, кажется, забыли о том, что на исходе третья четверть, а у вас не выставлены оценки и даже не проведен зачет.

– Нонна Михайловна, я уже говорила вам, что тяжело больна…

– Своей болезнью вы, Татьяна Александровна, поставили педагогический коллектив в чрезвычайно затруднительное положение. Если вы не соизволите завтра же явиться в лицей и приступить к выполнению своих обязанностей, то разговор о вашей дальнейшей работе будете вести с директором.

Она меня директором пугает! В другое время это было бы сильным аргументом – меньше всего на свете я люблю вступать в препирательства с начальством. Но сейчас я была так измучена событиями последних дней – как говорится, и нравственно, и физически, – что мне стало абсолютно ясно – я не соизволю, не явлюсь и не приступлю. Хотя на самом деле, если честно, лицей мне оставлять жаль, несмотря на все его недостатки. Дело в том, что там очень хорошие, умные и добрые, ну просто замечательные дети. Странно, казалось бы, в столь дорогих учебных заведениях ученики обычно оставляют желать лучшего. Я порядком наслушалась страшных историй и от коллег, и от бывших однокурсников о том, что эти «платные» детки позволяют себе на уроках. Но у нас – совершенно иная ситуация. Уж не знаю почему, но мои ученики стали для меня настоящими друзьями. Они хотят научиться, а я хочу их научить, и в этом мы нашли полное взаимопонимание. Грустно, что придется их оставить, но, похоже, выбора мне не предоставляется. Впрочем, я сейчас явно не в том состоянии, чтобы кого-то чему-то учить. Единственное, чего мне хочется, это зарыться лицом в подушку и спать долго-долго… Пока моя жизнь не станет казаться мне страшной, но неправдоподобной историей, случившейся с кем-то другим.

Заснуть мне не удается, и я понимаю: если сейчас не вспомню о чем-нибудь хорошем, то просто сойду с ума. А «хорошее» для меня – это, несмотря ни на что, работа…

Надо сказать, что работать в нашем лицее очень и очень непросто, хотя и платят там по сравнению с обычной школой совсем неплохо. Во-первых, костюм. Каждый учитель обязательно должен являться на работу в костюме. Для женщин это темная юбка чуть ниже колен, светлая блуза, пиджак и галстук. Первое время исполнение этого требования было для меня мучительным. Я не люблю пиджаки, ненавижу юбки чуть ниже колен и тем более галстуки. Галстуки меня душат. Не раз я ловила себя на том, что во время урока оттягиваю вниз непривычный твердый узел: про таких людей говорят, что, видимо, кто-то из их предков повесился. Но через пару месяцев тяжких страданий я привыкла к костюму – а что еще мне оставалось делать? Тем более что костюм делает меня стройнее.

Во-вторых, так называемая «трудовая дисциплина». Каждое незначительное опоздание вызывает не только бурю негодования со стороны администрации, но и вычет из зарплаты в размере стоимости часа. И такие объяснения, как пробки на дорогах, остановка поезда в метро и им подобные, никого не интересуют.

В-третьих, множество бумаг. Эти бумаги заполнили не только письменный стол в моем школьном кабинете, но и добрую половину квартиры, и, разумеется, безумно раздражали Павла.

– Не дом, а какой-то государственный архив, – недовольно ворчал он.

– Паш, ну я сейчас уберу, подожди…

– Ты что – секретарша? Машинистка? Ты школьникам инглиш долбишь, на фига тебе столько бумаги!

Я и сама, признаться, не знаю, зачем учителю столько бумаг… Хоть в чем-то мы с Павлом были согласны.

И наконец, самая большая для меня трудность. Раз в две недели педагогический коллектив нашего лицея совершал увеселительную поездку за город. Это могла быть прогулка в одном из многочисленных парков, пикник на природе, выезд на дачу с баней или – о ужас! – лыжный поход. Кошмар данного мероприятия состоял в том, что участие в нем было обязательно. И если с парком я еще могла примириться, хотя предпочитаю гулять тогда, когда мне хочется и исключительно в том обществе, которое выберу сама, то уж лыжи или баня с коллегами повергали меня в глубочайшую депрессию. Это как раз то, что категорически отказывался понимать Павел:

– Завтра на природу? Круто! Фирма башляет? Тогда я с вами, окей?

– Паш, может, не поедем…

– Ну и не езжай, я один справлюсь. Твои меня нежно любят – только обрадуются. А то в вашей бабской тусовке ни одного нормального мужика.

Ну что поделать, если у меня такой склад характера, что я, как и знаменитая английская писательница Джейн Остин, мечтала бы проводить свою жизнь в тишине и покое, в окружении милых сердцу стен и прекрасных книг. И, разумеется, я тащилась с Павлом на эту пресловутую природу.

Широко открытые глаза

Павел заявился домой через неделю после того, как с треском отсюда вылетел. К тому времени я уже почти пришла в себя – во всяком случае, мне очень хотелось в это верить. Остались только холодная равнодушная тоска и пустота, тянущая глухой болью где-то глубоко внутри. Нельзя сказать, что я с нетерпением ждала, когда Павел объявится, на какое-то время я вообще забыла об его существовании, однако иногда я не отказывала себе в удовольствии представить, как мой блудный муж будет умолять меня о прощении, придумывать множество оправданий. Но и здесь я жестоко ошиблась.

Он был в каком-то новом свитере и новых джинсах. Плащ, наверно, оставил в машине. Начищенные ботинки сияли, и весь он был холеный и красивый до невозможности.

– Я пришел забрать свои вещи, – сухо информировал он меня прямо с порога, – все, скорее всего, сегодня не заберу, приду еще раз, – на меня он старался не смотреть. – У меня очень мало времени, так что не приставай ко мне ни с какими разговорами, объяснениями и просьбами. Слушай, а чего у тебя все шторы задернуты?

Я застыла у двери в комнату. Павел быстро кидал в сумку брюки, футболки, носки, иногда прямо с вешалками. Мне было все равно, пусть берет что хочет. Не приставать к нему с просьбами! Вот так самомнение, это о чем это, интересно, я должна его просить?… Все во мне опять начало закипать с новой силой.

– Павел, это ты когда-то заваливал меня просьбами и, помнится, весьма конкретного характера! Ты хотел жить со мной вместе. А теперь? Вот, значит, чего стоят все твои заверения в любви!

Он, как ни в чем не бывало, прошел на кухню, уселся нога на ногу.

– Мои заверения дорого стоят, – Павел неожиданно изменил тон на холодно-саркастический. – Они стоят твоей квартиры, любимая. И байка с долговой распиской прошла на ура!!! Ты и повелась как последняя лохушка!!!

– Что ты сказал? – я дернулась будто от удара током.

Порой в наших ссорах муж позволял себе едкие выпады, но так далеко он еще никогда не заходил.

– Что слышала. Не устаю я поражаться какие вы, бабы, все-таки дуры. Немного лести, а все остальное вы придумаете сами – любовь до гроба, вечную преданность и прочую чушь. Нашлась красавица! Думаешь, я женился на тебе ради твоей неземной красоты? Да ты посмотри на себя! С тобой же в люди выйти стыдно. Открою тебе маленькую тайну – сейчас рубенсовские девушки не в моде. Это сто лет назад твой сорок восьмой размер считался самым ходовым… А твои постоянные проблемы… – и он злобно ухмыльнулся.

– Что ты несешь? Опомнись!

– Нет уж! Раз так вышло, я все скажу, – в его лице снова появилось что-то омерзительное. – Я специально женился на тебе, поняла? Я всегда хотел жить по-человечески, а тут подвернулась ты, с квартирой, с желанием выйти замуж. Что еще надо! Я выследил тебя и охмурил. А ты, дура, купилась! «Танечка, я так люблю тебя! – Ах, Паша, я тоже», – тон у Павла стал каким-то визгливым. Он так вошел в раж, что абсолютно перестал любоваться собой со стороны и теперь брызгал слюной и гадливо посмеивался. – А с квартирой ты здорово придумала, вот спасибо тебе, любимая женушка… Стоило немного подтолкнуть, и золотой ключик уже у меня в кармане! Очень на руку!!!

Я не стала с ним спорить. Просто взяла со стола цветочную вазу, которую купила сама себе на прошлое 8 Марта, и бросила, целясь прямо в голову. Это охладило Пашин пыл. Он вскочил, ловко увернувшись, тупо посмотрел на осколки, перевел взгляд на меня, удивленно хмыкнул и заявил:

– А ты не так-то проста, подруга, как хочешь казаться. Ладно, думаю, нам надо развестись. Предлагаю не тянуть с этим и подать заявление завтра же. А пока – гудбай, детка.

Через два дня Павел позвонил мне по телефону. Сообщил, что подал на развод и еще раз любезно напомнил о том, что квартира, где я уже целую неделю не могу утереть свои сопли, не моя, а его, и он имеет на нее точно такие же права, как и я. Он благородно согласился самостоятельно заняться разменом. Все-таки я непроходимо глупа – надо же было влюбиться в такое чудовище, и не просто влюбиться, а выйти за него замуж и поделиться единственным, что осталось от мамы, – старой дедовской квартирой! Однако возражать я не стала – не было сил. Жизнь моя стремительно теряла смысл.

Начинаем улыбаться

Как-то утром я подошла к холодильнику, открыла тяжелую дверцу и поняла, что еда закончилась. Нет, все, хватит. На улице уже давно растаял снег, солнце светит, а я погибаю в четырех стенах! Как любит повторять моя лучшая подруга Катя, «спасение рук утопающих дело рук самих утопающих»! А еще она говорит, что, когда хочется плакать, надо заставлять себя улыбаться. Просто растягивать рот в улыбке, и это мимическое упражнение даст сигнал мозгу, и станет легче и веселее.

Из зеркала на меня смотрела бледная, распухшая от слез тетка с неумытым лицом и нечесаными волосами. Я попыталась улыбнуться. Губы не слушались. Еще раз… Я прикрыла и открыла глаза и… зашлась в безумном припадке смеха. Гуинплен, как сказали бы мои ученички, просто отдыхает! А ведь права Катька, помогает эта самая гимнастика! И хорошо бы помыться.

Я решила купить себе корюшки, а то так и весна пройдет, а что за весна в Питере без корюшки! Мы с мамой обязательно каждую весну жарили себе эту рыбку с огуречным запахом.

И после маминой смерти я продолжала нашу традицию, хоть Павла тошнило от самого рыбного запаха. Ну и прекрасно, теперь я не буду слышать его брюзжания, он не испортит мне наш с мамой маленький весенний праздник! Весна в нашем городе непредсказуема, и сейчас она в очередной раз обманула мои ожидания. Вместо яркого солнышка и веселых капелей родной двор обрадовал серыми тучами и редким мокрым снегом. И, как ни странно, эти тучи и этот снег успокоили меня. Я медленно дошла до метро, спустилась вниз и поехала в центр.

Нева тянулась к заливу темно-свинцовой лентой, коричневатые льдины медленно плыли по ней, порой сталкиваясь друг с другом, на одной валялась бутылка из-под шампанского… Неожиданно для себя я почувствовала такое спокойствие, какого не помнила уже много месяцев.

Я медленно перешла Дворцовый мост, по Университетской набережной дошла до Съездовской линии, повернула направо. Когда еще я училась в университете, то любила ходить через Васильевский на Голодай, мимо Смоленского кладбища к Наличной улице, а через нее – к морю, к тому месту, где Смоленка впадает в Финский залив. И сейчас, не задумываясь, я выбрала любимый маршрут.

Василеостровские дворы мне ужасно нравятся. Это не такие жуткие дворы-колодцы в стиле Достоевского, как в Коломне, не мерзость запустения, как в районе Кузнечного рынка. Василеостровские дворы кажутся мне совершен– но домашними. Здесь можно встретить давно неработающий фонтан в виде страшного дракона, чешуя которого переливается радугой старой мозаики, огромную каменную зеленоватую лягушку или, скорее, жабу, добродушно улыбающуюся играющим ребятишкам, и, конечно, холмики бомбоубежищ.

Довольно-таки большое расстояние показалось мне совсем коротким – я привыкла и люблю много ходить пешком. И вот уже морские волны бьются о гранит набережной, дети кормят чаек.

У станции метро «Приморская» купила себе любимого темного крепкого пива и теперь, присев на скамейку, с удовольствием отхлебнула прямо из бутылки. Павла в моей жизни больше нет – можно не бояться потолстеть. Влажный ветер лохматил чистые волосы, шумел залив, пахло морем и весной. И мне стало на удивление хорошо.

Воду я любила с детства. Мама рассказывала, что совсем маленькой, в четыре годика, отдыхая со всей семьей на даче в Новгородской области, я однажды забралась в лодку, непонятно каким образом отвязала ее, оттолкнулась от берега и уплыла. Меня отнесло на самую середину большого озера, но я нисколько не испугалась, только была ужасно недовольна, когда сосед дядя Коля приплыл за мной на другой лодке, привез на берег и отдал в руки трясущейся от ужаса матери.

В общем, любовь к воде – неотъемлемая черта моей личности. Я абсолютно уверена, что она предопределена временем моего рождения. Дело в том, что я родилась 14 июля. Безусловно, эта дата несравненно больше актуальна для Французской республики, чем для нашей страны, все-таки День взятия Бастилии, национальный праздник. Но Бастилия не имеет никакого отношения к воде, а вот я – имею. Просто по гороскопу я – Рак, а раки, как известно, животные водные.

Десять лет назад, будучи на втором курсе университета, я, не без маминого участия, стала ходить в астрологический кружок «Зодиак». Мама постоянно переживала из-за моей замкнутости. Учась в школе, я избегала компании одноклассников, не ходила на дискотеки, не любила классных вечеринок. В университете картина не изменилась, и поэтому маме хотелось хоть каким-то образом меня «социализовать». Астрология, как ей казалось, придется мне по душе. И мама была права!

Кружком «Зодиак» руководила старинная мамина приятельница Эльга Карловна – потрясающая женщина. Невысокого, если не сказать маленького, роста, вся такая миниатюрная, с длинными черными кудрями ниже плеч. Ее сорок с большим хвостиком лет почти никак не отразились на несколько широковатом лице, только слегка удлиненные темные глаза в прямых, черных, как смоль, ресницах как будто отражали всю скорбь мира.

Эльга Карловна учила нас составлять зодиакальные диаграммы, выстраивать прогнозы своей судьбы, исходя не только из даты, но и из точного времени рождения. Благодаря ей я смогла лучше разобраться в собственном характере.

А характер у Раков непростой. Например, я постоянно ожидаю каких-нибудь неприятностей, причем даже в те периоды жизни, когда вроде бы все складывается просто замечательно, – это также неотъемлемая черта личности, рожденной под знаком Рака. И мои постоянные терзания по поводу того, что все идет не совсем так, как мне бы хотелось, тому подтверждение. Вид голого мужа на незнакомой барышне в нашей супружеской постели не оказался для меня таким уж неожиданным – я как будто бы знала заранее, что этим кончится.

А Павел – по гороскопу Скорпион. И я думала, что мы должны идеально подходить друг другу, потому что оба наши знака принадлежат к стихии воды. Как же я ошиблась! И посоветоваться– то мне было не с кем – Эльга Карловна давно уехала в Израиль. Как и положено Скорпиону, Павел меня постоянно жалил со всей жестокостью своего ядовитого собрата-насекомого.

А еще, благодарение небесам, мое настроение быстро меняется – Раки сильно зависят от лунных фаз. Изменилась фаза Луны – изменилось и настроение. Вот и сейчас мне намного лучше – родные волны Финского залива успокоили меня. Жаль, конечно, отдавать квартиру бывшему мужу, но я умею обживать и делать уютным любой дом. Жаль менять работу, но если уж начинать новую жизнь, то начинать ее имеет смысл во всем.

Как обычно, я все перепутала и никакой корюшки не нашла. Какая корюшка в марте? В магазине у дома накупила овощей и решила провести вечер с любимым томиком английского издания Шекспира. Однако жизнь, как обычно, внесла свои коррективы в мои планы – у подъезда меня встретили радостными воплями мои дорогие девятиклассники из лицея.

Ко мне «с дружеским визитом» заявились семь человек моих учеников, теперь, наверно, уже бывших. Я отвела мальчишек в большую комнату, традиционно выполнявшую в моем доме роль гостиной, и, поручив им выдвинуть на середину большой обеденный стол орехового дерева, доставшийся мне от деда (этот стол Павел точно не получит!) и застелить его льняной скатертью, отправилась на кухню в сопровождении девчонок варить картошку.

Квартира наполнилась шумом, суетой и молодостью.

– Татьянсанна, а когда вы к нам вернетесь?

– А Нонна Михайловна сказала, что вам ищут замену…

Я им рассказала, что скорее всего меня уволят, что я и сама «устала-болею», но что очень их люблю и, может, когда-нибудь вернусь к ним. А пока им дадут другого хорошего учителя.

Они не хотят, чтобы я уходила. Трогательные, милые дети. Именно из-за этих глаз я и работаю в школе, потому что на другой работе этого нет. Я, естественно, буду скучать по ним, но точно уверена, что когда-нибудь снова войду в класс, на сей раз другой школы, и, улыбнувшись, скажу: «Good morning, children! My name is Tatyana. I’m your new teacher».

Когда мои юные друзья ушли, я, прибираясь, снова предалась невеселым думам. Не случись того, что случилось, лет через пятнадцать и у меня был бы уже такой вот ребенок-подросток, со своими проблемами переходного возраста, первыми влюбленностями… Я думаю, что была бы хорошей матерью и мы бы легко ладили. Не зря же я нахожу общий язык со всеми своими учениками. Я вспомнила, как попала в лицей. В общем-то я и не предполагала быть учительницей… Толком не знала, куда податься, и понемногу занималась наукой и переводами. После окончания университета поступила в аспирантуру. А потом умерла мама.

Отца своего я не помню, мама рассказывала, что он был геологом и погиб в экспедиции, но, кажется, я в это никогда не верила, даже когда была совсем маленькой. Дедушка умер, когда я училась в десятом классе, а бабушка пережила его всего на год. Так и остались мы с мамой вдвоем в дедовской квартире. Материальных трудностей у нас не было – мама прекрасно знала финский язык и неплохо зарабатывала переводами.

Смерть мамы была неожиданной. Последние недели она страшно страдала и умерла у меня на руках. Я растерялась. Забросила учебу, перестала общаться с друзьями. А потом совершенно случайно позвонила мамина давняя подруга и предложила работу. Я устроилась в лицей – вдруг очень захотелось общения, захотелось быть кому-то нужной. Сначала я, правда, несколько тушевалась в непривычной для себя роли педагога, но потом внезапно осознала, что, несмотря на всю свою застенчивость, мне нравится работать с детьми, что это мое.

Пробуждение оказалось нерадостным. За окном – по-прежнему пасмурно, серые тучи тяжело нависают над городом, медленно падают крупные влажные снежинки, на термометре ноль градусов. Что же поделать, вполне стандартный конец марта, но от вчерашнего счастливого настроения не осталось и следа. Тишину разорвал телефонный звонок. Наверняка это Павел.

– Нюша, радость моя, я посмотрел объявления и уже связался с агентством. Сложностей с разменом нашей с тобой квартиры возникнуть не должно.

Нюшей называет меня исключительно мой бывший супруг. Таня – Танюша-Нюша, несложное словообразование. Я ненавижу это прозвище, и Павлу об этом прекрасно известно.

– Да, Пусенька-Павлусенька, конечно. Только ты, моя радость, не надоедай мне своими звонками каждый день, ладно, Пусенька? Звони, когда будешь иметь возможность предложить что-нибудь конкретное, договорились, зайчик?

Я даже через телефонную трубку почувствовала, как Павел взбесился. Раздались короткие гудки. Моя месть, кажется, особенно хорошо удалась.

Однако звонок бывшего супруга заставил меня задуматься – я неделю валяюсь в кровати, брожу по городу и принимаю гостей, а ведь надо заняться делом. Сегодня поеду в свой лицей и поговорю с директором. Жаль только, что сейчас каникулы и детей в школе нет. Получится, что я сбежала не попрощавшись, что для меня ничего не значило их доверие ко мне. Плохо. Пожалуй, позвоню вечером Леночке Остроумовой и попрошу передать остальным ребятам мой прощальный привет… С этими вполне здравыми мыслями я залезла под душ. Душ, как это часто бывает в нашем доме, не замедлил окончательно испортить мне настроение. Когда я смывала с тела пахучий гель, резко упал напор холодной воды, и меня окатило едва ли не кипятком. Нет, сегодня явно не мой день. Впрочем, до школы я добралась без происшествий. Запах весны на улице и привычная сутолока в метро даже слегка взбодрили меня. Я перешла Фонтанку и оказалась перед входом в аккуратный маленький дворик. Знакомый охранник с улыбкой поприветствовал меня и на мой вопрос о директоре ответил, что мне повезло – сегодня Александр Викентьевич здесь, а вот завтра должен уехать в заграничную командировку, что означало – пару недель на Канарах. Впрочем, это их дело, меня это никоим образом не касается, и ворчать, как столетняя старуха, мне пока рановато.

Я с невольной дрожью вошла в кабинет директора. Ненавижу себя за эту дрожь. Увольняюсь, ни в чем ни от кого уже не завишу, но все равно испытываю некий страх перед начальством, а вернее сказать, трепет, свойственный, как утверждает русская классическая литература, «маленьким людям».

– Здравствуйте, Александр Викентьевич! Прошу прощения, я была тяжело больна, к слову, мой больничный длится и сейчас, и поэтому не смогла подвести итоги третьей четверти. Нонна Михайловна сказала, что мне необходимо обсудить с вами мое дальнейшее пребывание в лицее.

– Татьяна Александровна, проходите, проходите! Вы прекрасно выглядите, совсем непохоже, что болеете… – выдал дежурный комплимент Александр Викентьевич, не успев взглянуть на меня толком. – Я ждал вашего визита, – он с важным видом перебирал бумаги на столе. – Мы ведь с вами деловые люди. Вы должны понимать, что долгие пропуски занятий, да еще в ответственный момент конца четверти, до добра не доведут. Так что, милочка, не обижайтесь и, как только закончится ваш больничный, приходите за документами. Честно сказать, свято место пусто не бывает – я нашел на вашу должность новую англичанку, и искренне надеюсь, что у нее большое будущее.

Что ж, он вполне имел на это право. Надо сказать, ничего другого я и не ожидала. Хорошо хоть, обошлось без хамства: Александр Викентьевич был явно в хорошем настроении, наверно, и правда собирается на Канары.

Я поднялась на третий этаж в свой, теперь уже бывший, кабинет английского языка. Картинки с видами Петербурга, украшавшие при мне стены кабинета, были кем-то сняты и небрежно свалены в большую кучу в углу. За моим столом сидела изящная блондинка со стрижкой каре и внимательно изучала школьный журнал. Так вот она, новая учительница-англичанка!

Все-таки мне поразительно везет на худощавых блондинок – с ними мне изменял муж, их предпочитает школьный директор… Наверно, это мое наказание Божье. Знать бы только, за что?

– Здравствуйте, меня зовут Татьяна, я до недавнего времени преподавала английский в этом классе и сейчас хотела бы забрать свои вещи.

И здесь я чужая.

– Пожалуйста. Я – Люда, – Люда неожиданно приветливо улыбнулась. – Танечка, вы не могли бы рассказать мне о том, как тут работается? Просто я раньше никогда не работала в школе, и мне, честно сказать, немного страшновато, – Людмила доверчиво взглянула на меня, и я успокоилась: в конце концов, она не виновата, что меня уволили.

Она подвинула мне стул.

– Конечно, Люда. Давайте, я расскажу вам про ваших будущих учеников. Леночка Остроумова – девочка неглупая…

Show must go on

Новую жизнь я начала с того, что купила газету «Из рук в руки». Для начала я решила заняться переводами и сразу же нашла несколько объявлений. Отлично, где наша не пропадала! Для начала мне удалось договориться о трех «халтурах», ну а потом пошло-поехало! Скучать в ближайшее время вряд ли придется.

Следующий месяц я в буквальном смысле слова не отрывалась от компьютера: брала любую работу, в том числе и самую для меня сложную – технический перевод. Наверное, так много времени я не проводила за работой никогда в жизни. Отвлекалась только на многочисленные звонки агентов, предлагавших различные варианты обмена. Даже ела за компьютером.

В неожиданно образовавшийся как-то просвет в работе, в выдавшийся свободный день я неожиданно для самой себя оказалась в салоне.

Купить новую вещь или сделать стрижку, не говоря уж о маникюре, для меня – проблема. Я стесняюсь смотреть на себя в зеркало, если примеряю новую вещь. Мне кажется, что на мне плохо сидит абсолютно все, и еще я испытываю неловкость перед суетящимися продавщицами. Я понимаю, что просто работа у них такая, но внимание посторонних людей меня пугает и нервирует.

Со стрижкой еще хуже. Когда я бросаю взгляд на себя в зеркало в то время, как парикмахер обрабатывает мои мокрые волосы, то понимаю, что все мои комплексы не напрасны – нет, это лицо не назовешь даже хоть сколько-нибудь симпатичным. А Павел на каждую мою новую прическу реагировал одинаково – насмешками и скептическими замечаниями. Он считал, что желание постоянно менять что-то в своем облике свойственно только неуверенным в себе людям, к тому же такие перемены бессмысленны, так как нельзя с помощью новой стрижки избавиться от сидящих в подсознании комплексов. В общем, довольно жестокая философия, видимо, свойственная многим мужчинам. Особенно, как я теперь понимаю, когда они не любят человека, с которым живут, а только притворяются.

Мои многочисленные комплексы, которые мешают мне свободно себя чувствовать в шумных компаниях и на которых так успешно играл Павел, вызваны вовсе не тем, что меня, например, обижали в детстве, и не тем, что мою личность подавляли более сильные родители. Напротив, и с мамой, и с бабушкой, и с дедушкой мы были всегда очень близки, такие дружные семьи встречаются нечасто, поэтому после смерти родных мне очень одиноко. Просто большинство людей, рожденных под знаком Рака, не чувствуют себя уверенно и комфортно, потому что видят в себе множество недостатков.

Меня, например, с подросткового возраста смущали слишком, как мне казалось, высокая грудь и общая склонность к полноте. Я прекрасно понимаю, что, собственно, это даже не недостаток, а данность, которая многим мужчинам может показаться очень привлекательной, но ничего не могу с собой поделать.

Когда была жива мама, она не уставала объяснять, как хороша моя нежная кожа и густые каштановые волосы, а по-детски круглые серые глаза и большой улыбчивый рот несут в себе неповторимое обаяние детства, которое со– хранится на всю жизнь. Помню, как я билась в очередной истерике:

– Ненавижу этот уродливый рот! Лягушка жирная! – Я рыдала навзрыд у мамы на плече. Тогда как раз меня «разлюбил» – пошел в кино с противной Светкой из параллельного класса – мой первый мальчик, что многократно усилило мои комплексы.

– Танюша, да куча девушек за твой рот не пожалели бы двадцать лет жизни! Ты вообще– то на себя в зеркало смотришь? Поверь уж мне, если сама не понимаешь, твой рот ужасно сексапилен. Из-за него у тебя мордочка – как у маленькой. А вместе с твоей высокой грудью – вообще класс! Мужчины от этого просто в восторге.

– А Андрюшка меня не любит!

– Во здорово! Любил же, правда? А потом кого-то другого полюбил, подумаешь, проблема. С мужчинами такое бывает, это вовсе не значит, что ты хуже его новой пассии. И с девушками тоже бывает. Подумай, а если бы ты полюбила другого? Это что выходит, что твой Андрюшка – урод, что ли? – Убийственная логика, но тогда она меня убедила.

Так что я прекрасно знаю свои достоинства, но, к моему сожалению, только знаю, но не ощущаю. И любое скептическое замечание по поводу моей внешности, а тем более насмешка или ругань тут же делают меня в собственных глазах чуть ли не уродиной.

Но в тот день – утром я отдала очередной перевод и тут же получила гонорар – ноги сами принесли меня в салон красоты.

Из довольно длинных волос, закрывавших лопатки, мастер, молоденькая девочка с редкими волосиками, почему-то выкрашенными в ядовито-желтый цвет, соорудила нечто необыкновенное. Я-то сначала робко намекала, что хотела бы обойтись без экстрима:

– Знаете, сделайте мне обычное каре, закругленное, с челочкой…

– С вашими чертами лица – никаких каре. Нужны резкие ломаные линии. Вы себя не узнаете! Часто бывает – придет человек, просит подстричь так, как он сто лет уже стрижется. Я зеркало отверну – и вперед! Еще никто не жаловался! Я же не просто ножницами орудую – имидж леплю! Даже на курсы парикмахерского дизайна и психологии ходила полгода.

Я испугалась, а вдруг девушка «слепит» нечто такое, что потом и на улицу не выйдешь, но отступать было поздно – не сбегать же прямо из кресла! Девчонка подстригла меня оригинально: короткий закругленный затылок (а я и не подозревала, что у меня длинная шея), слева – длинная неровная прядь, справа – аккуратная, маленькая и слегка заостренная. Челка спускается на лоб рваными прядями. Как ни странно, мне это удивительно шло, я чуть ли не впервые в жизни почувствовала себя если и не красивой, то стильной.

В отделе одежды Московского универмага я примерила приталенную блузу из жесткого льна. И решила, что не все потеряно – высокая грудь при тонкой талии не так плохо смотрится, хотя над талией еще нужно было бы поработать. Может быть, начать делать зарядку? Например, с понедельника… И еще обязательно нужно много ходить пешком, как там в моей любимой «Алисе в стране чудес»: «За два кило пути я на два метра похудел…»

К блузе добавилась длинная, почти до пят, юбка спортивного кроя и ботинки на огромной платформе. За ботинки мне пришлось заплатить кругленькую сумму – остаток гонорара, но я не жалела. Это был настоящий Stephane Kelian! Модные и, что самое главное, безумно удобные боты очень подходили к юбке. А деньги – это всего лишь замызганные бумажки с водяными знаками, сэкономлю на еде, вот и вопрос с талией решится сам собой…

Здравствуй, гражданка!

Не зря говорят, что предавший один раз предаст и второй. Я осмотрела квартиру, которую подобрал мне мой драгоценный супруг вместо родительской сталинки, и этого вполне хватило для того, чтобы депрессия вернулась с удвоенной силой.

Однокомнатная клетушка на последнем этаже пятиэтажной хрущевки. Причем на Гражданке, а я почти никогда и не бывала на севере нашего города. Совсем чужой, непривычный район, хорошо хоть, от метро недалеко (Павел особенно напирал на это достоинство моего будущего жилья). И квартирка такая маленькая, что совершенно непонятно, как я размещу там всю мебель. Видимо, что-то придется вывезти на дачу, на которую, слава богу, никто не претендует.

И в этой квартирке мне ютиться еще долгие годы! Впрочем, Павел прав, утверждая, что мне, одинокой женщине, больше и не надо. Будущность синего чулка для меня предопределена – буду работать, работать и работать, а для того, чтобы сидеть за компьютером, роскошные апартаменты не нужны. Любовь и семья, как показал опыт, не для таких как я, так что нечего горевать почем зря, надо принимать жизнь, как она есть. Себе-то бывший муж, как я поняла из обмолвок риэлтера, подыскал неплохую «двушку» в Озерках. Ну что ж, ему-то светят не переводы с утра до ночи, а общество стройных блондинок, которых надо приводить в жилье попристойней…

Все время, пока длился размен квартиры, я напряженно работала. Это спасало. Только работа помогала мне не думать о предательстве мужа, о будущем неприглядном жилище, о трудностях переезда. И вот уже дело сделано, документы оформлены, вещи почти полностью упакованы… Я яростно стучала по клавиатуре, корпя над очередным опусом, одновременно думая о том, что совсем немного времtни мне остается провести в родной любимой квартире. Мои невеселые мысли прервал телефонный звонок:

– Танька! Здорово, старуха! Как ты там живешь-можешь? Все о’кей? А я и не сомневалась. У меня, подруга, к тебе базар. Мы с Виталиком, ну, моим новым, ну то есть начальником, решили собрать тусню за город. У Виталика обалденная дачка! Ты приколешься, честно. Вы с Павлухой вместе подгребайте! Записывай…

– Том, извини, мы с Павлом разводимся, – холодно сказала я.

– Чего? Ты что, охренела? А фигли я не в курсе?

Не надо раздражаться из-за пустяков.

– Извини, что так получилось, Том, и спасибо за приглашение, но сейчас я немного…

– Ну, вообще-то, сестра, я не понимаю, что значит: так получилось? А что, собственно, происходит?

– Том, потом договорим, я перезвоню, ладно? Мне в дверь звонят. Пока.

Нехорошо, конечно, врать, но иного выхода у меня просто-напросто не имелось.

Тамара – действительно моя сестрица, правда, троюродная. Видимся мы не очень часто, и слава богу! После каждой встречи с Тамарой я еще долго прихожу в себя – очень уж много от нее шума, но даже не это главное. Гораздо хуже, что Томка – злобная сплетница. С ней мне общаться тяжело, да и противно. В детстве наши родители любили оставлять нас друг у друга, считая, что «сестренки должны общаться»… Это был кошмар. Стыдно признаться, но Томка меня била, причем абсолютно безнаказанно – я никогда не осмеливалась пожаловаться, а дать сдачи мне и в голову не приходило.

Уже через день вещи из сталинки на Типанова в хрущевку на Гражданке перевозила бригада грузчиков, которую нанял Павел. Так он торопился выселить меня с моей наследственной площади. Однако он так боялся переплатить, что прислал на разбитом «жигуленке» трех вдрабадан пьяных мужиков, которым я бы не доверила и табуретки, но которые громко доказывали свою квалификацию вполне профессиональным матом. Посему мне пришлось вызвать еще одну бригаду (правда, уже за свой счет), которая сделала все быстро и аккуратно. И вот я в последний раз прошлась по родной квартире, вдохнула ее запах, провела рукой по осиротевшим без мебели стенам. Вот здесь всегда висела фотография моего прадеда, он был военным летчиком, а теперь на обоях остался лишь невыгоревший прямоугольник обоев. Тут стоял письменный стол, купленный мне, когда я пошла в школу, с наклейками – на каждом выдвижном ящике по желтому веселому утенку. А в этом углу, напротив окна, с незапамятных времен стояла моя кровать. Окно выходит на восток и по утрам, если погода благоприятствовала, меня будили первые солнечные лучи. После нашей с Павлом свадьбы моя полуторная кровать была заменена широченной, мой бывший муж называл ее «сексодромом».

Опустела большая комната, где мама и бабушка так любили принимать гостей. Без привычной обстановки, без тяжелых портьер, с оголившимися обоями она выглядела, как немолодая дама, внезапно представшая перед публикой без косметики, постаревшей и жалкой.

Я вдруг самой себе показалась именно такой же – жалкой, постаревшей и ну совершенно никому не нужной. Взяли меня, обвели вокруг пальца, попользовались да и выбросили за ненадобностью.

Ставшая вдруг огромной кухня окончательно повергла меня в тоску. Когда-то здесь висела уютная лампа с зеленым абажуром и стоял небольшой диванчик, на котором я так любила проводить долгие зимние вечера, попивая чай с вареньем и читая что-нибудь из английских классиков. Я зашмыгала носом, с большим трудом подавила подкатывающийся к горлу ком и поспешила выйти на лестницу. Прошлого уже не вернуть, а о будущей жизни я буду думать завтра, сегодня же я просто прослежу, чтобы мои вещи не потерялись и не испортились в дороге. О своей невеселой бесперспективной будущей жизни на новом месте, как Скарлетт О’Хара, любимая мамина героиня, подумаю завтра. Утро вечера мудренее…

С Павлом мы развелись, я переехала, дача наполнилась лишней, не поместившейся в хрущевке мебелью. Теперь пора было заняться хоть каким-то обустройством квартиры. Павел почему-то «забыл» предупредить меня, что в туалете протекает сливной бочок, а в ванной нет холодной воды. Правда, все остальное – комната и кухня – нуждалось лишь в легком косметическом ремонте. Однако все эти изменения требовали немалых денежных затрат, поэтому работа вновь вышла у меня на первое место.

Я сажусь за компьютер. За окном ликует весна, яркое солнце полдня светит мне в окно и делает экран монитора почти невидимым. Не хочется задергивать плотные шторы – я так соскучилась по солнечному свету за долгую зиму, но делать нечего – работа есть работа. Я вставила в компьютер музыкальный диск – под музыку скучный перевод со сложной экономической терминологией пойдет веселее. Я поставила Окуджаву, но сразу напала на песенку «Шарманка-шарлатанка» со строчками «Работа есть работа…» Похоже, кто-то невидимый наблюдает за мной и хочет посмеяться. Или заставить задуматься? Неужели мне осталась только одна работа? «Расплата за ошибки…» Неужели вся моя жизнь должна стать расплатой за ошибки? А я, чтобы не били под ребра, должна запереться в тесной комнатушке под самой крышей пятиэтажной хрущевки и прирасти к компьютеру?

С такими невеселыми мыслями перевод, естественно, застопорился. Да еще и сосед за стенкой занялся ремонтом, напоминая о неустроенности моего собственного жилища. Стенки в хрущевке тонкие, и звуки электродрели в соседней квартире действовали на меня парализующе – я чувствовала себя так, как будто оказалась в кресле зубного врача, когда он включает свою бормашину. А какой уж тут перевод! И солнце светило прямо в экран, точно говорило, что сидеть дома в такую погоду – смертный грех. Тесно мне в этой маленькой комнатке, устала я от компьютера и этой экономической абракадабры, которую вот уже сколько времени перевожу!

Комната моя подобна клетке.

Солнце руку сунуло в оконце.

Чтоб мираж увидеть очень редкий,

Сигарету я зажег от солнца.

Я хочу курить. Я не хочу работать.

Вот стихи Аполлинера мне очень даже подходят, не то что «Работа есть работа». Да и сигареты кончились. Я выключила компьютер, надела удобные новые ботинки и вышла на улицу.

Побродив по Гражданке (надо же когда-нибудь начать изучать незнакомый район), я довольно быстро утомилась однообразием весеннего новостроечного пейзажа и вдруг решила сходить к кому-нибудь в гости. К слову, Гражданка мне понравилась. Конечно, красивым этот район не назовешь. Но нельзя быть слишком требовательной – на Гражданке много парков, одна Сосновка чего стоит. В студенческие годы мы с Катей столько километров здесь накрутили! Катя! Катя Свияжская!

Катерина – первая, с кем я познакомилась в университете. Она подошла ко мне в перерыве между лекциями:

– Эй, ты с какой группы? Я – Катя, прошу любить и жаловать.

Веселая и чрезвычайно шумная девчонка меня, закомплексованную тетеху, сначала испугала своим громким голосом и способностью постоянно говорить. Казалось, что Катька вообще никогда не молчит. К тому же она обладала яркой внешностью, что тоже могло меня лишь оттолкнуть: хоть завистливой я никогда не была, но все-таки неприятно ощущать себя уродиной на фоне симпатичной подруги. В Кате было что-то цыганское – чрезвычайно худенькая, с густыми иссиня-черными волосами до пояса и большими глазищами, напоминающими перезрелые вишни.

Еще изучая список абитуриентов, я обратила внимание на ее фамилию, которая напомнила мне о произведении Василия Аксенова «Свияжск». Только любопытство и примирило меня тогда с необходимостью преодолеть замкнутость и впустить в свой маленький мирок шумную подругу. Впрочем, мне никогда не пришлось пожалеть об этом.

В первый же день занятий Катя оказалась самым заметным человеком на курсе. Она задавала преподавателям множество вопросов и далеко не каждый раз выслушивала ответ. И очень часто смеялась. А через пару дней выяснилось, что она уже знакома со всеми студентами, кроме меня. Разумеется, этого Катька просто не могла допустить – три дня находиться с человеком в одном помещении и ничего о нем не знать! Это противоречило ее деятельной натуре.

Потом Катя говорила, что я тоже вызывала у нее любопытство – сидит на всех занятиях какая-то девица, большую часть времени молчит, и никто о ней ничего не знает. Вот так взаимное любопытство и стало причиной нашей дружбы. В один из перерывов между лекциями Катька подсела ко мне и принялась болтать ни о чем, а после пары потащила в курилку. Именно ей я обязана своей любовью к темному пиву и привычкой курить.

Катя действительно оказалась родом с Волги, где неподалеку от Казани находится Свияжск. И ее смуглая кожа и карие глаза говорят не о цыганских, как я думала, а о татарских корнях – среди волгарей много черноволосых людей.

С Катериной мы не виделись давно. Будучи на последнем курсе нашего отделения английской филологии филфака университета, Катя вышла замуж за шведа. Познакомилась она со своим будущим мужем на Троицком мосту, когда тот пытался выяснить у прохожих, где находится Петропавловская крепость. Вопрос-то нетрудный, да только не попалось несчастному жителю Скандинавского полуострова ни одного человека, знающего английский. Катерина оказалась весьма кстати. Она не просто указала шведу в нужную сторону, как сделала бы я на ее месте, но и добровольно возложила на себя роль гида. Катька три часа таскала иностранного гостя по городу и без умолку болтала на своем великолепном английском. Как известно, мужчины экзогамны в большей степени, чем женщины: их тянет на чужие, непривычные внешние типы, и светловолосому до бесцветности скандинаву пришлась по вкусу смуглая Катина красота. На свадьбе гулял весь курс, а вскоре Катька уехала в Швецию.

Вот к ней-то, к моей теперь уже шведской подруге я и решила зайти в гости. Точнее, не к ней, а к ее маме Альбине Николаевне, с которой у меня сохранились теплые отношения и по сей день. Я нашла в телефонной книжке своего мобильника знакомый номер.

– Танька! Привет, родная! А я тебе звоню, звоню, и никто не подходит. – Катька в Питере! Вот уж кого я не ожидала услышать!

– Катька! – у меня дух захватило от радости. – Я не знала, что ты здесь. А у меня номер сменился, я переехала, а сейчас недалеко от тебя. Можно зайти?

– Спрашиваешь! Давай быстро! И пивка прихвати! Я сегодня как раз еще не придумала, чем заняться.

Катин дом расположен на Северном проспекте, мне надо было всего лишь перейти Муринский ручей – весь путь занял чуть больше пяти минут, и вот уже Катерина с визгом бросилась мне на шею.

Мы пили пиво на тесной Катькиной кухне и разговаривали.

– А чего ты переехала? Что забыла на этой долбаной Гражданке? Родительская-то квартира покруче была!

Мы не виделись три года, но Катерина совсем не изменилась. Все та же непременная улыбка и лукавые глаза.

– Да нет, тут тоже ничего квартира… Однокомнатная, светлая… – промямлила я в ответ.

– Ага! Щас! Однокомнатная в этой дыре не может быть покруче трешки в сталинке, не вешай мне лапшу на уши! В чем дело, колись!

– Кать, ну, понимаешь, мы с Павлом… Помнишь, я тебе писала про Павла? – последнее время мы с подругой общались по электронной почте. – Ну вот, мы развелись и разменяли квартиру. Вот и все, – я бодро отхлебнула пива.

Не тут-то было.

– И все! Разменяли твою квартиру – и все? – подругины глаза сделались похожи на две черные монеты. – При чем тут твой Павел? – Она в сердцах махнула рукой, чуть не опрокинув бокал. – Ох, так и знала, что стоит тебя оставить без присмотра, как сразу подцепишь лимиту! А чего развелись-то?

Моя история с Павлом разозлила подружку, но, кажется, еще больше ее разозлила я.

– Танька, да ты совсем ополоумела! Будешь тут строить из себя синий чулок! На фига ты прилипла к компьютеру?! Из-за этого идиота? Так если из-за каждого козла на себя забивать – сдвинуться можно! Ты, похоже, и сдвинулась! – Катька чуть не захлебнулась пивом от негодования. – Да тебя поимели просто по дешевке и выкинули!…

– Катюш, ну что ты говоришь?! Мне плохо сейчас… А что за комьютером сижу сутками – так а что мне еще делать? По дискотекам бегать? Так кому я нужна… Мне никто не нравится, я никого не хочу видеть, мне вообще ничего не нужно.

– Может быть, ты по этому подонку еще и скучаешь? – подозрительно посмотрела на меня Катька и, заметив, что я начинаю краснеть, «закипятилась». – Только не говори мне, что ты его простила и всякую прочую чушь про любовь…

– Да нет, успокойся, – перебила я ее гневный спич, – никакой любви уже нет, конечно. Все перегорело. Хотя, если честно, стараюсь вспоминать его, – я замялась, – ну, в общем, не только злым словом. Но это ничего не значит, – поспешила добавить я, так как Катькино лицо приняло недвусмысленно-гневное выражение. – Просто привычка, наверно, у меня такая – стараться поскорее забывать плохое, я ко всем людям так отношусь.

– А стрижку классную ты исключительно из любви к искусству сделала? Кстати, и ботинки что надо! И зачем все это? Чтобы тобой любовался твой компьютер? Нет, дорогая, что-то ты не то говоришь…

В логике Катьке было отказать трудно, но при чем тут логика?

– Кать, ну перестань, а?! Стрижка – это просто стрижка, и сделала я ее для того, чтобы просто что-то сделать. Настроение поднять. И все остальное тоже… В конце концов, не босиком же мне ходить! А насчет любви… Знаешь, после всех этих историй мне, кажется, уже все равно. У меня нет моральных сил, чтобы любить. И потом, что мне светит? Возраст уже, подруга. У всех нормальных людей дети подрастают, а у меня…

– Это у кого ты деток видишь? И что за возраст? Ты думай, кому говоришь, – Катька угрожающе помахала перед моим носом бутылкой. – Я тебя старше на полгода и не жужжу, между прочим. И на мозги пока не жалуюсь, а вот твои оставляют желать лучшего. Не хочу ничего слушать про «все равно». Человек не имеет права так говорить про себя. А женщина тем более! В общем, так, Татьяна, я все придумала, – с этими словами Катька открыла следующую бутылку пива.

Наверное, подруга права. Так и в собственных слезах утонуть недолго.

– Катюш, может, хватит, а? Я и так толстая.

– Никакая ты не толстая, а самая нормальная. Это раз. Пива нам пить совершенно не хватит. Это два. Завтра же ты устраиваешься в школу, и я сама с тобой иду. Это три. Летом едешь ко мне в Швецию. Это четыре. А пока начинаешь учить шведский. Это пять.

– Кать, а что это ты заговорила, как Эраст Фандорин? Раз, два, три, четыре, пять… Это пиво на тебя так действует?

– Вышел зайчик погулять! – Невозможно слушать Катькин смех и оставаться равнодушной! – Нет, дорогая, это ты на меня так действуешь. Я вижу, что ничего, кроме блестящей логики акунинского героя, тебя не проймет. Эмоции твои понятны, хотя и не вызывают уважения. Сама ты с ними справляться не хочешь, так что остаются только логика и железная дисциплина. А пиво тебе только на пользу – не бойся, пропить мозги тебе не грозит, их все равно нет. Вот такая она, моя Катька, пожалуй, моя единственная подруга. По гороскопу – Cтрелец, и этим все сказано. Темпераментная и пылкая, очень артистичная, всегда в центре внимания… Катя – экстремалка, обожает всякие тарзанки, американские горки и тому подобные развлечения, а, учась в университете, она увлекалась парашютным спортом. Мне это слово – «парашют» – даже выговаривать боязно. Вот ни за какие блага неземные не согласилась бы на такое! А Катя – в восторге. Еще она обожает путешествовать. Где только Катька не побывала! По натуре Катька – прирожденный лидер, а еще она чрезвычайно добра. Альбина Николаевна говорила, что в детстве ее дочь постоянно несла в квартиру бездомных котят и щенят, почему-то обязательно больных. Большинство из них подыхало, но Бима, огромного пса неизвестной породы, я хорошо помню – сама с ним не раз гуляла во времена студенческой юности. На одном месте Катьке не сидится – все время куда-нибудь тянет, вот так утянуло и в Швецию.

Сейчас я для Катьки оказалась кем-то вроде бездомного щенка или котенка, да и что там говорить – в ее жизни я всегда выполняла именно эту функцию. Обо мне, по Катиному мнению, необходимо заботиться, так как сама я позаботиться о себе не в состоянии. А уж сейчас, в моем нынешнем положении! Активная жизненная позиция моей подруги – в действии, только держись!

– Тебе надо устроиться на работу. И вообще хватит киснуть!

От пива слегка потянуло в сон, я вяло отбивалась от напористой подруги.

– Кать, у меня есть работа. Она меня абсолютно устраивает. Я хорошо перевожу и неплохо зарабатываю.

– Это не работа, а фигня. Тебе нужна работа с людьми, иначе ты очень скоро забудешь, как они выглядят. Знаю я тебя – засядешь в своей норе, уткнешься в компьютер и из дома будешь вылезать раз в неделю. Так мы тебе личную жизнь не наладим! Сейчас я позвоню своему знакомому, им в турфирму нужен человек со свободным английским. Хоть съездишь куда-нибудь, а то ты даже в Англии не была, блин, в стране изучаемого языка.

– Кать, я не хочу в турфирму.

– А чего ты хочешь? Ладно, горе мое, отправим тебя в школу – и тебе привычнее, и все– таки на виду у людей будешь. Хоть подцепишь кого-нибудь. Ты только замуж не прись сразу из постели – хватит с тебя одного Павла!

Катерина часто бывает грубой, но я утешаю себя тем, что это все – от доброты душевной.

Так, подчиняясь логике и железной дисциплине, я с Катькиной легкой руки устроилась в школу. Катерина подыскала мне самую лучшую школу в районе Черной речки – там у нее были знакомые.

Школа оказалась неплохой. Правда, у детей уже почти полгода не было английского, потому что с тех пор как уволилась прежняя англичанка, замену ей так и не нашли – пока не появилась я. Зато здесь не заставляли носить костюм, совершать поездки с педагогическим коллективом за город, и никто не ругал за опоздания и не спрашивал планов уроков. Да и коллеги оказались вполне симпатичными людьми. Вот только дети здесь были немного другими, чем мои бывшие ученики. Если грамотно выражаться – с меньшей степенью внутренней свободы, что ли. К тому же дети не просто не знали английского – эта проблема решаема, дай только время, – они поначалу не очень признавали мой авторитет. Удивительно, но в наше время, когда иметь значение стали наконец качество и количество знаний, моих новых учеников в первую очередь все еще заботили оценки. Мои увещевания по поводу того, что на вступительных вузовских экзаменах пятерка в аттестате не поможет, ребята слушали с недоверием. Смотрели косо, когда я распалялась насчет обязательного знания иностранного языка при устройстве на нормальную работу. И вообще установить контакт с ними мне сразу как-то не удалось, но в этом, как мне кажется, была по большей части моя вина.

И все равно – быть «учителкой» мне нравится, хотя бывшие однокурсницы пожимают плечами: работа в школе, пусть престижной и с приличной зарплатой, с их точки зрения – не венец карьеры для выпускницы английского отделения филфака. Сами они трудятся в различных фирмах или отбыли замуж за границу. Ну а мне и школа вполне сгодится. А недопонимание с новыми учениками я устраню.

ЧП школьного масштаба

Завтра выходной день. Деревья уже покрылись клейкими зелеными листочками, солнце заметно пригревало, ветер стал совсем теплым… Я вышла из школы и решила: пойду гулять! И дома мне совершенно нечем заняться. Ремонт – минимум того, что нужно сделать, чтобы почувствовать место, где совсем недавно спали, ели, целовались, любили чужие люди, хоть чуточку своим, я сделала. И потолок побелила, и обои поменяла – наводящие дрожь бордовые ромбы в комнате сменились неброской светло-палевой полоской, а кухню я, недолго думая, просто покрасила оранжевой краской! Вышло живенько.

– До свиданья, Татьянсанна, – раздалось где-то сбоку, и толпа «ученичков» – почти все выше меня ростом – промчалась мимо.

Я шла по весеннему городу и вглядывалась в лица людей. Есть ли среди них те, что счастливы? Те, которых ждут дома, которых любят? На мосту меня обогнал статный молодой мужчина под руку с худенькой блондиночкой, и я вздрогнула.

А ведь в Павле не было ничего, что меня привлекает в мужчинах. Смазливая внешность и умение говорить ласковые слова – далеко не самые важные параметры. Это всего лишь оболочка. А что за ней? Я прекрасно помню свою первую любовь (не считая, конечно, школьных увлечений). Антон был совсем другим, в нем была жизнь. Может, потому, что Антон был художником, точнее, скульптором. Нет, он не высекал свои произведения из мрамора и не отливал в бронзе, он вылепливал удивительно глубокие по смыслу и прелестные по форме небольшие фигуры из тряпки, смоченной в гипсовом растворе. Этот способ он придумал сам! А самое главное – в Антоне был драйв!

Антон был моим первым мужчиной, но вскоре он обо мне забыл – как я узнала много позже, ему ничего не было нужно, кроме его скульптур. Вот оно, вечное противоречие – состоявшемуся мужчине больше всего нужна его работа, а вовсе не ты, а несостоявшийся – не нужен тебе. А я потратила столько времени и сил на человека, для которого пределом мечтаний была покупка очередного ларька у метро! Да еще думала, что мне крупно повезло… Но у меня остались еще мои «детки», я буду учить их английскому языку и надеяться, что потом, когда они вырастут, вспомнят «тебя, с седыми прядками, над нашими тетрадками».

С этими отнюдь не весенними мыслями я забрела в книжный магазин на Петроградской, который попался мне по пути. А в магазине мои мысли приняли совсем иное, я бы сказала, противоположное направление. Интересно, может ли у нормального человека так часто меняться настроение? Вроде бы вышла из школы довольная и счастливая, прогулялась по весеннему городу и стала несчастнее всех на свете, а через несколько минут – снова довольна жизнью. Впрочем, у Раков вечно так: слезы у них сменяются улыбкой, а смех заканчивается бурными рыданиями.

Дело в том, что в этом магазине я увидела классный самоучитель по шведскому языку! Именно такой я и хотела – с дисками, чтобы можно было освоить произношение. Вот выучу шведский, поеду к Катерине, и мир покажется иным! Я же ничего не видела на свете, кроме небольшой части России, и Скандинавия представляется мне неплохим началом в познании такой большой Земли! А путешествовать по стране, зная ее язык, гораздо интереснее. Это совсем другой взгляд на мир. В противном случае проще и намного, кстати, дешевле купить видеокассету и по телевизору рассматривать разные шхеры и фьорды.

Купив самоучитель, я поспешила домой. Ура! Обожаю заниматься языком для себя! Вот сейчас я влезу в свой любимый домашний свитер, закурю сигарету и займусь наконец приятным делом.

В метро посчастливилось сесть, и всю дорогу я изучала книгу. Составители попались грамотные, кажется, от этого будет толк! Воодушевленная, влетела в квартиру и, не снимая ботинки, рванула к компьютеру. Не успела включить – звонок. Ну кому неймется? Никого и ничего не хочу! Хочу только учить шведский!

– Танюш, здорово! Как ты? Ты учишь язык? Как продвигается? Как новая школа? Склеила кого-нибудь?

Я вздохнула про себя. Это Катька, конечно, с ее привычкой спрашивать и не слушать ответ. Тысяча слов в секунду, иначе она не может.

– Катюша! Здравствуй, дорогая! Вот только что купила самоучитель, сажусь заниматься.

– Ой, прости, я тебя отвлекла! Ты расскажи мне по-быстрому, как у тебя дела, как настроение…

Катерина в своем репертуаре. Разве же могу я рассказать «по-быстрому», как у меня настроение, если я и сама это не знаю?!

– Кать, у меня все нормально. Ну просто чуть-чуть грустно…

– Держись, Татьяна, все будет о’кей! Ты же знаешь, что если долго не везет, то потом обязательно повезет, правда? Слушай, это я, Катя Свияжская, тебе говорю: еще до конца года у тебя начнется новая жизнь. Причем до конца учебного года, а не календарного. Вот увидишь! – иногда Катька любила пооракулствовать. Причем делала это со свойственным «огненным» знакам задором и оптимизмом – мол «все будет замечательно, вот увидишь». Сбывались ее предсказания нечасто, но верить в них всегда хотелось.

Замечательно все, к сожалению, не сложилось. В школе, а точнее, в моем 8 «Б» классе случилось ЧП. Пропал классный журнал. Ну почему именно у меня?! И почему именно в конце года?! Хотя про конец года все ясно, когда же еще «сжигать мосты», как не перед решающим выставлением оценок.

Любой человек, когда-либо работавший в школе, знает, что такое исчезновение классного журнала. Классный руководитель должен заполнить «основной документ», каковым является, по утверждению школьной администрации, классный журнал, а это – бездна писанины. Соответственно, под конец года все учите– ля обязаны выставить оценки сперва за чет– верть, а потом за год, и проконтролировать эту утомительную работу должен именно классный руководитель. И если пропадает журнал, классному руководителю вменяется заново заняться этим славным делом – на фоне выговоров, истерик завуча и директора, а также родителей разных рангов и мастей. В общем, перспективы у меня были просто сказочные!

Помню, когда я училась в выпускном классе школы, у нас тоже пропал журнал. На нас, выпускниках, это отразилось лишь некоторым ухудшением четвертных оценок – учителя разозлились, а вот чем обернулось это нашей классной, никто не знал. Замечу, что исчезновение журнала пошло мне на пользу. Но только мне, единственной из целого класса, хотя, честное слово, я его не крала.

А вот теперь журнал пропал уже в моем классе. Я получила выговор и новенький экземпляр журнала, который мы заполнили силами учениц, обладающих хорошим почерком. Оценки постепенно выставляли заново. Все потихоньку шло своим чередом, я просто стала гораздо позже приходить домой, а в школе иногда ловила на себе удивленные взгляды других учителей.

Но, следуя правилу, что ничто не должно оставаться безнаказанным, мои драгоценные коллеги на педсовете решили выяснить, кто таки украл этот столь важный документ. Сначала, в лучших традициях карательных органов, они заставили моих детей пересдавать зачеты по всем предметам. А затем завуч собрала всех и сказала, что, если они откроют, кто «преступник», то от зачетов их освободят. Слов было произнесено немного, но дело оказалось сделанным – мои ученики готовы умереть за оценку.

Я уже закрывала класс, когда ко мне подошли три мальчика – Костя Перетулин, Петя Мишин и Слава Романюк – и, краснея и бледнея, рассказали, что видели, как их одноклассник сжег этот проклятый журнал. Разговор получился тяжелым.

– Татьянсанна, вы только, пожалуйста, никому не говорите, что это мы вам рассказали…

– А вы уверены, ребята, что надо обязательно рассказать?

Парни как один вытаращили на меня глаза, смущения как не бывало:

– Но ведь иначе придется сдавать все предметы.

Что ж, они еще не читали Солженицына, они еще не знают, что предателю – первая пуля, им просто не хочется сдавать зачеты. Впрочем, они же – еще дети, объясняла я самой себе, медленно идя по тихому школьному коридору с портретами русских классиков. Им неизвестно, что можно выдать близкого человека за одну затяжку сигаретного дыма или за кусок хлеба, и это понятнее, чем за, прости господи, зачет.

Журнал, как рассказали мне мальчики, украл Арсений Ровенский. Арсений – единственный в моем классе ребенок, с кем мне пока так и не удалось договориться, найти если не общий язык, то хотя бы какую-то зацепку, ниточку к характеру. С остальными ребятами было попроще, они вроде бы оттаяли, а помогла, как ни странно, именно эта история с журналом. Я за многих ходила договариваться с учителями, и дети почувствовали во мне союзника.

С Ровенским выходила непростая ситуация. Так получалось, что ничего, кроме «двойки», по-английскому я ему поставить не могла. Парень, казалось, был обозлен на весь мир, будто бы ненавидел меня, да что меня – ребят, других учителей, все на свете. Мальчишки сказали, что сжег журнал он. Интересно, кого он так боится? Родителей? Но я как классная руководительница знаю, что у Арсения Ровенского нет матери. Значит, отца? Видела я как-то этого монстра, который так запугал ребенка, что тот уже сжигает классные журналы. Он пришел на первое родительское собрание этаким царьком, окинул меня презрительным взглядом, выслушал, как и остальные родители, общую информацию и мои назидательные речи, но даже не подошел ко мне обсудить поведение своего ребенка. Убежал, бросив уже на ходу, что ему еще на работу. «Куда ему управиться с сыном, если бизнес для него важнее?!» – подумала я, глядя на его подчеркнуто-горделивую осанку уже в проеме двери.

Арсений – высокий для своих тринадцати лет и какой-то… слишком взрослый, что ли. Светло-русый, сероглазый – обычный парнишка, таких миллионы. Только ужасно худой, что при его росте смотрится просто ужасающе. Его что, не кормит дома этот отец-монстр?

Суета с журналом улеглась, я уговорила своих соратников по нелегкому педагогическому труду не наказывать виновника, зачеты отменили. Май месяц! Кажется, живи и радуйся жизни – солнце светит, птицы поют с раннего утра… Только вот у Арсения Ровенского по английскому в году получается «два».

В критической ситуации в нашей школе, да, наверное, и в других тоже, принято обращаться к родителям – иначе потом не оберешься неприятностей. Родители почему-то всегда ужасно удивляются, когда их чадо приносит в портфеле «негосударственную» отметку, и быстро находят виноватого. Обычно виноватым оказывается – вы подумали правильно! – учитель, то есть я.

Посовещавшись с завучем, я пригласила в школу отца Арсения.

Что-то сердце растревожено

В пять часов вечера в школе почти никого не было. Я сидела в пустом классе и проверяла контрольные работы. Стук в дверь, и в класс вошел человек, одетый в джинсы и легкую куртку. Я остолбенела. Это был господин Ровенский собственной персоной.

– Борис Владимирович, – представился он, – я – отец Арсения Ровенского.

Он был скорее хрупкого телосложения, но при этом довольно высокий, хотя и сильно сутулился. Лицо у него было какое-то изможденное, черные густые волосы коротко подстрижены… Вроде бы ничего особенного, но в нем чувствовалась такая энергетика, казалось, что воздух в классе наэлектризовался. Такого человека хорошо иметь в друзьях и быть под его защитой, мелькнула сумасшедшая мысль; такой вытащит из любого круга ада, но если вдруг ты окажешься ему врагом, то пощады ждать бесполезно.

Какое-то время со мной происходило нечто странное: вот сидит передо мною мужчина, говорит о чем-то (кстати, весьма громко, а я не глухая), а я ничего не слышу и только смотрю не него.

Наконец я осознала тон его голоса, и до меня дошло: он издевается!

– …Глубокоуважаемая Татьяна Александровна, по вашему мнению, я должен выпороть своего двоечника? Или подарить вам французские духи, чтобы вы поставили ему тройку? Может быть, вы не любите духи? Тогда что? Может, подойдет золотая цепочка?

Он быстрым движением поднялся со стула, метнулся к окну и остался стоять там, засунув руки в карманы.

– Так вот, ничего такого не будет. Ставьте Арсению все, что хотите, если вам неймется портить жизнь моему парню. Через две недели закончится учебный год, и больше вы его не увидите. В городе есть вполне приличные школы, где не принято издеваться над детьми.

Так, теперь все ясно – этот человек мне хамил. Хамила даже его спина, напряженная, узкая, опасная. Этот человек – прирожденный лидер, такие всего добиваются в жизни сами. Забавно было бы посмотреть на его бывшую жену. Я молчала. Пауза затянулась. Он еще покачался на носках, окинул взглядом цветочные горшки на окне и так же молниеносно вернулся за парту напротив меня.

Высокий лоб, складки вокруг рта, легкая седина на висках и какая-то усталость во всем облике. Неожиданно меня пронзило острейшее чувство необъяснимой жалости к этому человеку, который гневно и даже чуть брезгливо смотрел на меня – «училку», обидчицу своего сына.

– Борис Владимирович, я вас чем-то обидела? – слова вырвались как-то сами собой, вопреки моей воле. – Тогда простите меня, пожалуйста. Но мне кажется, что я в этой ситуации не виновата. Вы просто очень устали, да?

И тут я сделала то, чего секундой раньше и вообразить не смогла бы, – я погладила Бориса по руке.

И сама ужасно испугалась. Брови его поползли вверх, но руку он не отнял, только еще сильнее напрягся. Чтобы хоть как-то скрыть неловкость, я продолжала говорить:

– Я понимаю, Борис Владимирович, бывает так в жизни, когда становится совсем невыносимо. Когда от меня ушел муж…

Господи, куда же это меня занесло! При чем тут Павел и моя личная жизнь?!

– …Я целыми днями из дома не выходила, была не в состоянии ни с кем разговаривать. Нет, вы не подумайте, не нужна мне никакая цепочка, и духи тоже, я не к тому. Просто я знаю, бывает так в жизни, когда все на глазах у тебя рушится…

Я даже не заметила, как невзначай переиначила действительность, ведь переживала я тогда по большей части из-за ребенка, а Павел был лишь горьким дополнением ко всем моим бедам. Руку я с его руки все-таки убрала и замолчала.

– От меня тоже ушла жена, – вдруг сказал Борис совершенно человеческим голосом. – Правда, давно. И тоже…

А дальше произошло невероятное – на глазах Бориса появились слезы. Он закинул голову назад, как будто бы хотел, чтобы слезы закатились обратно, но было уже поздно.

– Борис Владимирович, у вас что-то случилось? Простите меня…

– Да что вы все время извиняетесь! Это я вас обидел, это вы меня простите. Вы правы, я устал, смертельно устал. Просто у меня мама умерла. Совсем недавно. Сегодня девять дней.

У человека горе, а я лезу к нему с какими-то дурацкими двойками и, хуже того, со своими проблемами! А Борис все говорил и говорил. Он ужасно одинок в своем несчастье, и я должна его выслушать. Да что там должна! Я хочу его выслушать, я не могу его не выслушать, потому что я очень-очень хочу ему помочь, хочу облегчить его боль.

– Понимаете, кроме мамы у меня никого нет… не было. Арсению я неинтересен, да и тепла особого он от меня не видел. Ленка, моя бывшая, бросила нас, когда Сене было три года, – нашла себе какого-то режиссера и укатила с ним в столицу, вот моя мама и стала мамой моему сыну. А я вертелся да и верчусь как проклятый, все деньги зарабатываю. Вот деньги есть, а сына, считай, потерял. Черт!

– Борис стукнул по столу судорожно сжатым кулаком.

– Но Борис Владимирович! Почему вы говорите, что потеряли сына? Арсений – прекрасный парень, и он вас любит!

Но Борис меня не слышал.

– Работа, с утра до вечера! – Борис помотал головой как щенок, которому в первый раз надели ошейник и он очень хочет от него избавиться. – А с сыном только и успеваю, что «привет-пока» сказать да дневник просмотреть раз в неделю. Впрочем, – неожиданно Борис осекся, – простите, я вас совсем загрузил. Вам все это ни к чему.

Он резко поднялся.

– Я тут немного разнылся, простите, – его тонкие губы скривились в усмешку, – просто устал сегодня.

– Борис Владимирович… – начала я, но Ровенский-старший уже взял себя в руки, натянул маску спокойствия и деловитым тоном перебил меня.

– Если вы поставите Арсению двойку, то будете вполне правы, он действительно ни черта не знает, – сказал он и холодно добавил: – Еще раз прошу прощения за беспокойство. Всего хорошего.

Он повернулся ко мне спиной и направился к дверям. Ну вот, сейчас он уйдет. И глядя в удаляющуюся от меня спину, я «на автопилоте» отчаянно произнесла:

– Борис Владимирович, я слишком хорошо знаю, что такое одиночество. Может быть, я могу вам помочь?

Ну и глупость же я сказала. Чем я могу ему помочь? Разве он просил о помощи? Однако Ровенский остановился и медленно повернулся ко мне.

– Если вы не торопитесь, то помогите с поминками, – сказал он все тем же холодно-деловым тоном и добавил после короткой паузы, – пожалуйста.

Ну прямо как ребенок, который забыл сказать «волшебное слово»!

У школы стоял серебристо-зеленый джип, похожий на слона – такой же огромный и, как мне показалось, добродушный. Борис задержался у двери машины, помогая мне забраться внутрь, и я снова ощутила, что воздух рядом с ним становится плотным. Эту энергию я ощутила так остро, что на мгновение испугалась – куда это меня несет?! На какую-то долю секунды наши взгляды встретились, и я поняла – у него зеленые глаза! И еще – я его совершенно не боюсь!

До дома Бориса мы добрались быстро, да и ехать было недалеко. Борис с Арсением жили в роскошном новом доме у станции метро «Черная речка». Квартира произвела на меня впечатление. Во-первых, она оказалась двухъярусной, я никогда прежде в таких не бывала. Ну а во-вторых, она была, если можно так выразиться, скромно-роскошной. Абсурдно? Возможно, но что поделаешь, если нет никакой мишуры, блеска, фальшивого золота и извечного хрусталя, и стандартного евроремонта тоже нет, а есть настоящее цельное дерево, натуральная кожа и дубовый паркет сложного и очень изящного рисунка.

На большой светлой кухне уже суетились несколько пожилых женщин. На таких мероприятиях не принято специально знакомиться с присутствующими, я только поздоровалась и вместе со всеми занялась хозяйственными хлопотами.

За столом мы оказались рядом. Борис ограничился одной рюмкой – он налил себе вторую, которая так и простояла до конца вечера. Общение наше состояло из дежурных фраз вроде «что вам положить» и «разрешите вам налить». Я постоянно чувствовала исходящее от него напряжение и от волнения молча давилась едой.

Траурная речь, которую Борис был должен произнести, далась ему нелегко. Вернее, это была вовсе не речь – просто слова.

– Мама была для меня… для нас с Арсением мама была всем, всем на свете. – Волевое худое лицо исказилось гримасой, в абсолютной тишине он запрокинул, как давеча в классе, голову, но справился со слезами. – Я благодарю тех, кто нашел сегодня время и посетил нас… с мамой. Спасибо.

Жалость волной захлестнула меня. Слова – это просто слова, они ничего не значат. Когда уходит близкий, дорогой, самый дорогой тебе человек, возможно ли передать словами то, о чем плачет твое раненое сердце?

Поминки всегда угнетают меня своей показной ненатуральностью. Зачем, ну скажите на милость, столько еды? Люди пришли, поели, на миг задумавшись о бренности существования, и ушли домой, к своим привычным делам и проблемам. А Борис с сыном остаются жить – совершенно одни на белом свете, двое одиноких и, похоже, еще не нашедших друг друга людей. Арсений волчонком забился в угол и не поднимал глаз от тарелки. Меня он старательно не замечал. Впрочем, мальчик скоро исчез – ушел к приятелю, как пояснила мне высокая статная дама со старинной камеей на груди и раритетным черепаховым гребнем в седых волосах, давняя приятельница покойной.

Обратно меня Борис привез уже ближе к полуночи. Всю дорогу мы молчали. Подъехав к дому, он помог мне выбраться из машины (наверное, для того, чтобы грациозно покидать его джип, нужно тренироваться годами!), проводил до квартиры.

У моих дверей вышла какая-то заминка. Что-то проскочило между нами. Борис сказал только одно слово:

– Спасибо.

Сел в лифт и уехал.

Блудный сын

Утро началось, как обычно, – звоном будильника и пением птиц за окнами – все никак не могу привыкнуть к этому. Солнце светило, как и вчера, но ветер дул холодный, и я пожалела, что не прихватила плащ. Ну, конечно, за ночь расцвела черемуха! Майское похолодание традиционно связывается с цветением черемухи, но у нас в Питере к этому добавляется еще и прохождение по Неве ладожского льда. От дома до станции метро и от метро до школы я передвигалась почти бегом, насквозь продуваемая «ласковым майским ветерком». А в школе меня поджидал пренеприятный сюрприз. До начала урока оставалось минут десять. Обычная беготня между парт, хихиканье, мелкие потасовки.

– Ты русиш сделал? Дай, а? Не будь гнидой, дай…

– Прикинь, Нинка красные колготки напялила! Думает, в таком прикиде Смирнову больше понравится, коза!…

– Ты что, мать твою, с моей сумкой сделал? Я тебе сейчас!…

Среди привычной малофильтруемой болтовни (мои ученики уже поняли, что я лояльно отношусь ко многим словам и выражениям и почти не обращаю на это внимания) я неожиданно уловила часто произносимую фамилию.

– Ровенский-то маху дал… Параша по инглишу – это сильно…

– Думаешь, оставят на второй год? Во ништяк! А крышу ему, видать, сильно скосило…

– Ровенского отец сегодня директору звонил. Я сама слышала, как Евгения Николаевна говорила Светлане Анатольевне, что он не ночевал дома.

– А дома прикольно не ночевать! Я однажды ночевал у кореша, круто было, не то что с предками!

Евгения Николаевна – это наш директор, дама, приятная во всех отношениях. Она обожает рассуждать про разные расцветки тканей, моды, рецепты вкусных и полезных блюд и чудодейственные диеты с таким авторитетным видом, что становится понятно – перед вами настоящий руководитель. Светлана Анатольевна – завуч и закадычная подруга Евгении Николаевны, это дама просто приятная. Щебетать с Евгенией Николаевной о тряпках – призвание Светланы Анатольевны: «Я вчера ситчик видела в Пассаже, такой хорошенький! Обожаю гобеленовые расцветки! – Светочка, но гобелен сейчас не в моде! – Женечка, ты не понимаешь, самый пик», – и, беседуя так, в духе Николая Васильевича Гоголя, наша очаровательная администрация может провести несколько часов. Совершенно непонятно, как они при этом умудряются руководить, и причем руководить очень даже неплохо. Эти милые дамы своими руками создали прекрасную школу из обыкновенной районной «дебилки» (так в наших педагогических кругах называются обычные средние школы). Конечно, и здесь есть недостатки, и одним из них является пресловутая детская борьба за успеваемость, то есть за оценки. Но ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает. В общем, я с нежностью отношусь к нашим административным дамам – они высоко профессиональны и вполне порядочны, а близко дружить с ними и болтать про «веселенький ситчик» меня никто не обязывает.

Арсений не пришел в школу. Он не ночевал дома.

Да, новости оказались ударными. Свои четыре урока я провела, ничего не замечая. Только привычка, которую уже, видимо, можно назвать профессионализмом, заставляла меня произносить русские и английские слова, реагировать на ответы детей, писать на доске… Со стороны я, наверное, напоминала марионеток из произведений Гофмана. Думала совсем не о том, что делаю, а лишь о том, куда пропал Арсений.

Домой я летела, как на пожар, только сирены не хватало. Номер телефона Бориса Владимировича Ровенского я нашла в школьном журнале. Нужно было всего лишь его набрать, но вдруг я растерялась. Не оставлял меня один вопрос: а что я ему скажу? «Я, уважаемый Борис Владимирович, вам очень сочувствую». Отлично!

Пока я мучилась извечными вопросами закомплексованной идиотки, телефон зазвонил сам. Я быстрее русской борзой, загоняющей зайца, бросилась к противно дребезжащему аппарату, схватила трубку и тут же выронила ее из рук. Молодец! Конечно же, разъединилось – закон бутерброда, будь он триста раз проклят! Но симпатичный аппаратик задребезжал снова. На этот раз я была аккуратнее – сумела овладеть собой и бережно, как эксклюзивный бокал из богемского хрусталя, поднять трубку.

– Танька! Привет, дорогая моя ясноглазая красавица! Как ты там, на нашей малоцивили зованной родине, живешь-можешь? Все грустишь, как васнецовская Аленушка, уставившись глазами в захламленный пруд, окруженный зарослями черемухи? «Хоть и не красавица, сволочь, но доверчива…» – слегка фальшивя, пропела Катька.

Да, это оказалась моя скандинавская подруга Катька Свияжская, вернувшаяся к себе в Швецию и теперь как всегда заскучавшая по Питеру. Я ее очень люблю и всегда радуюсь ее звонкам. Всегда, но не сегодня.

– Катюш, у Васнецова на картине нет черемухи, – единственное, что я смогла из себя выдавить в ответ на бурное приветствие подруги.

– Зато у него наверняка есть комары, только он их почему-то не нарисовал – наверное, они слишком мелкие. Ну представь сама: лето, заболоченная местность…

– Катюш, я не могу сейчас… – Последнее слово мне договорить не удалось.

– И эта девица, Аленушка, сидит там и не дергается. Как думаешь, Танюх, может, раньше были какие-нибудь народные средства от комаров? Вот намазалась эта Аленушка этаким архаическим антикомарином, сидит себе в своем болоте и воняет – комаров распугивает, – Катька задорно рассмеялась над собственной выдумкой. В другой раз и я бы с удовольствием поддержала ее болтовню, но сейчас мне было не до смеха.

– Кать, прости, но я совсем не могу разговаривать. Ты по делу? У тебя все в порядке? – Кажется, я заразилась от подруги и, как Катюша, начала задавать по нескольку вопросов одновременно.

– А что у тебя случилось? Ты ждешь звонка? Ты влюбилась, да? – Катька в своем репертуаре, если я задала два вопроса за раз, то она – три, иначе Катерина не может.

– Катенька, если у тебя все в порядке, то пока, ладно?

– Да я просто поболтать хотела… – Катюша повесила трубку.

Неудобно получилось. Но Катька не обиделась, я точно знаю – она не такая, она – настоящий друг. «В беде не бросит, лишнего не спросит…» Впрочем, последнее – явно не про Катьку, она спросит все что угодно.

Что-то в словах подруги меня задело, только вот я никак не могла понять, что же, собственно. Не рассуждения же про полотна Васнецова, честное слово! А что тогда? Больше вроде мы ни о чем не говорили? Стоп, секундочку. Катька сказала, что я влюбилась, то есть спросила, не влюбилась ли я, но это неважно. Она ополоумела, как можно влюбиться в такого идиота, который, не разобравшись, кидается на всех окружающих, хотя виноват его драгоценный сынок!

Чушь какая-то. Я – старая больная вешалка, да и Бориса видела один раз в жизни, а любви с первого взгляда не бывает, я уверена. Как там нас в школе учили, на уроках по этике и психологии семейной жизни? Нас учили, что настоящая любовь может возникнуть, только если пережил с человеком много общих трудностей, съел пуд соли или прошел огонь, воду… ну и так далее. А с первого взгляда – это если на твоих глазах он совершил подвиг, например спас тебя, и ты ему благодарна. Благодарность – это любовь? Чего-то я, видимо, не поняла на этих уроках. Я быстро нашла ответ: любовь – это жалость. Я волнуюсь за Бориса, потому что мне его жалко. Обычная жалость, ничего общего с любовью, а Катька пусть отдыхает в своей Швеции!

Телефонный звонок прервал мои философские размышления, я отшатнулась от аппарата и чуть не упала, наткнувшись на спинку кресла. Как все-таки тесно в этой квартире! Три раза глубоко вдохнув (не забыть бы выдохнуть!), я «совершенно спокойно» подняла трубку.

– Татьяна Александровна, здравствуйте еще раз! Вас беспокоит Светлана Анатольевна, – так, уже ближе к делу.

Только бы она не начала говорить про моды и рецепты – этого я совершенно точно не переживу.

– Вы, конечно, в курсе того, что в вашем классе возникли серьезные проблемы с Арсением Ровенским. Мальчик не ночевал дома, не явился в школу, несмотря на, я бы сказала, экстремальную ситуацию с английским языком. Его отец в панике, собирается обратиться в милицию…

Ни за что не поверю! Чтобы Борис – да в милицию! У него наверняка есть свои каналы. Впрочем, я же совсем его не знаю…

– Да, Светлана Анатольевна, я в курсе.

– Татьяна Александровна, дело в том, что вам совершенно необходимо, как мне кажется, заняться Арсением самостоятельно. Милиция здесь – не помощник. Надо поговорить с одноклассниками мальчика, выяснить все про его друзей. А милиция, она же только поднимет ненужный шум, а ребенка все равно не найдет, – понятно, наша администрация испугалась за репутацию школы.

– Разумеется, Светлана Анатольевна, я сделаю все, что вы говорите, только сначала поговорю с Борисом Владимировичем.

– Татьяна Александровна, я, собственно, поэтому вам и звоню. Простите, я без вашего ведома дала ваш телефон Борису Владимировичу – он очень настаивал, а ситуация, вы сами понимаете, сложилась патовая. Конечно, мы не даем телефоны учителей без их согласия…

– Ничего страшного, Светлана Анатольевна! Я понимаю все трудности сложившегося положения. Если Борис Владимирович позвонит мне, то я сделаю все возможное…

А что, если этот грубиян решит обвинить меня во всех своих семейных неурядицах, вот сейчас он позвонит и опять начнет кричать как ошалелый?

К десяти вечера я полностью отчаялась и собралась выйти – было необходимо купить сигарет, а то я пачку выкурила, расхаживая вокруг телефона.

Все еще посматривая одним глазом на телефон, я вспомнила про цветущую черемуху и, соответственно, похолодание и решила надеть плащ. Уже неделю назад стало так тепло, что плащ я запихала в стенной шкаф; поиск плаща меня избавил от мук бессонной ночи – телефон снова зазвонил. Он зазвонил, а я еще не успела выйти из дома! Мне везет как никогда!

– Татьяна Александровна, здравствуйте! Это Борис. Борис Владимирович, – поправился мой долгожданный абонент. – Отец Арсения Ровенского, если помните…

– Да, я помню, – и замолчала, как последняя идиотка.

– Татьяна Александровна, я понимаю, что в последнюю нашу встречу я вел себя несколько…

Он понимает!

– Но у нас несчастье, и ваша завуч, Светлана Анатольевна кажется, посоветовала мне обратиться к вам.

– Борис Владимирович, я немножко в курсе. Скажите, вам известно что-нибудь про Арсения?

– Арсений оставил мне записку. Татьяна Александровна, можно, я к вам приеду? Я понимаю – уже поздно, но мне очень нужно с вами поговорить.

– Конечно, Борис Владимирович. Я вас жду.

Повесив трубку, я забегала по квартире, как молодой олень. И дело даже не в том, что я могу не успеть подготовиться к встрече Ровенского. Просто я чувствовала, что если остановлюсь хотя бы на секунду, то мое сердце вырвется из груди, а голова лопнет, не выдержав эмоционального накала. Пытаясь не обращать внимания на мелкую дрожь в руках, я старательно гладила рубашку, напевая себе под нос привязавшуюся утром в маршрутке песенку про «муси-пуси». Поймав себя за этим занятием, я усмехнулась: хорош педагог – распевает всякую пошлятину. Правда, довольно точно отражающую мое состояние – я действительно горю!

Мои размышления прервал звонок в дверь.

– Здравствуйте, Борис Владимирович!

– Здравствуйте, Татьяна Александровна! Борис снял куртку, ботинки и прошел в комнату, проигнорировав домашние мягкие тапочки.

– Чаю не хотите, Борис Владимирович? Или, может быть, кофе?

– Не беспокойтесь, Татьяна Александровна! Я не голоден…

Какие мы все вежливые, просто Версаль на Гражданку переехал!

Ровенский сел в кресло и протянул мне листок бумаги. Удивительно, но мы вдруг одновременно замолчали. Я – потому что никак не могла переступить через какую-то стену в своем сознании. Стену, всегда мешающую мне выражать свои чувства и эмоции с малознакомыми людьми. Ему же, наверно, было просто неинтересно со мной разговаривать! Хотя вчера в школе Борис говорил, и говорил много.

Листок бумаги оказался короткой и наивной до слез запиской Арсения. Мальчик пришел домой, пока Борис спал, написал записку, забрал кое-какие вещи, позаимствовал денег (украл? Нет, просто взял из шкатулки, в которой у них хранятся деньги на текущие расходы. У нас, пока мама была жива, тоже так было, и шкатулка стояла на самом видном месте в коридоре. А вот Павел прятал свои деньги непонятно куда), написал записку и испарился. Хорошо хоть живой! Но возвращаться к отцу он, похоже, не собирается, ключи от квартиры Арсений оставил под ковриком.

«Ты плохой отец! Меня любила только бабушка. А с тобой я не хочу жить!!! Когда ты нужен, тебя нет. Ты любишь только деньги, а мне велосипед горный так и не купил, хоть и обещал. Деньги верну, когда заработаю. Арсений» – вот и вся записка.

Как часто детям кажется, что родители их не любят, и как нелегко бывает родителям доказать обратное…

– Я догадываюсь, где он может быть, – наблюдая, как я наливаю ему чай в большой фаянсовый бокал, прервал молчание Борис. – Есть у него один приятель, бывший наш сосед, еще с тех времен, когда мы жили в коммуналке на Петроградке. Мишка так и живет в той квартире. Ну то есть не живет, а только прописан. Так вот, Михаил старше Арсюхи на три года, он давно ушел от матери – видели бы вы эту тетку, вы бы его поняли – и подался в какую-то тусовку то ли индуистов, то ли йогов, я ничего в этом не понимаю.

– И вы думаете, что Арсений тоже прибился к этим то ли индуистам, то ли йогам?

– Да я практически уверен, – хмыкнул Борис, встал, засунул руки в карманы и снова сел. – И даже знаю, где они обитают. Они устроили себе флэт на Васильевском, там здоровая квартира одного из этой компании. Я там был один раз. Год назад у нас с Арсюхой ненадолго возникло что-то вроде дружбы, и он меня туда водил. Там все пропахло ароматическими палочками и висит портрет какой-то женщины, на которую они молятся. Я знаю, что мой парень и сейчас в восторге от всех этих йогов. Наверняка, он к ним и подался.

– Простите, Борис Владимирович, а что вы собираетесь делать? Вы же сказали завучу, что хотите заявить в милицию. Чтобы милиция притащила Арсения домой, да?

– Нет, Татьяна Александровна, я не собираюсь тащить сына домой силами милиции. Если бы я захотел, я бы его еще сегодня за шкирку приволок, и он бы сидел запертый в своей комнате и учил английский как миленький, – Борис тяжело вздохнул. – Но я не хочу насилия. И так-то сын меня ненавидит, вы же читали, – кивнул он на записку Арсения, лежавшую на столе. – Я надеюсь на вашу помощь.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Конечно, вы можете на меня рассчитывать, – торопливо заговорила я, пытаясь справиться с волнением. – Чем я могу помочь?

– Я прошу вас, – голос Бориса чуть дрогнул, видимо ему не часто приходилось просить, – поговорите с Арсением.

– Я? – не смогла я скрыть своего удивления, но вовремя осеклась.

Почему-то этот странный человек считал, что именно я должна пойти к его сыну с мировой, ну хорошо, я попробую.

– Хорошо, я попробую, – повторила я уже вслух. – Но как? Не думаю, что он придет в школу в ближайшие дни.

– Нет, мы сделаем так… – заявил Борис и изложил мне свой план.

К чаю он так и не притронулся.

Борис встретил меня у школы в четыре часа дня и довез почти до нужного дома – остановился чуть раньше, чтобы из окна Арсений случайно не увидел. Он опять всю дорогу молчал, хотя путь тянулся невыносимо долго – пробка на Большом проспекте Петроградской стороны, казалось, никогда не рассосется.

Вообще, думала я, это довольно дурацкая идея – нелюбимая учительница, которая преследует ребенка своим дурацким английским, угрожает оставить на второй год и приглашает в школу отца, должна вызвать подростка на откровенность!

Дверь мне открыла совсем юная барышня – лет пятнадцати, не больше. На девушке были темно-синие джинсы, вышитые причудливыми цветами и украшенные разноцветным бисером, блузка в фольклорном стиле – льняная, тоже с вышитым цветочным орнаментом, огромное количество фенечек. Фенечки были везде – на руках едва ли не до локтя, на шее в виде длинных пестрых ожерелий из бисера и кожи, даже на тонкой щиколотке в разрезе джинсов я заметила изящный бисерный браслетик. Длинные густые темно-русые волосы девушки были распущены и спускались чуть ли не до талии, голову украшал кожаный хайратник.

– Проходите, – девчонка даже не поинтересовалась, что мне, собственно, здесь нужно.

– Извините, барышня, я могу поговорить с Арсением Ровенским?

– С Арсом? Можете, конечно. Только он сейчас за сигаретами выскочил, через пять минут вернется. Да вы проходите!

Вот незадача! То, что Арсений курит, конечно, нехорошо, но сейчас меня больше волновало другое – он мог увидеть отцовский джип. Господи, хоть бы Борис уехал! В противном случае вся наша незамысловатая конспирация полетит в тартарары, и Арсений догадается, что меня привез к нему его отец. И тогда он не захочет со мной разговаривать никогда и ни при каких условиях.

Я в одиночестве сидела на огромной кухне и вдыхала удушающий запах жасминных ароматических палочек. В одной из комнат неровный хор тянул однообразную мантру, вот кто– то прошел в ванную… До меня никому не было никакого дела. Наконец щелкнул дверной замок.

– Арс, тебя кто-то на кухне ждет. Иди, поговори с человеком.

– Лизка, ну на фига! Сказала бы, что меня нет, трудно, что ли! Это же мой папаша! Сейчас начнется!

– Предупреждать надо. Но это точно не папаша, это женщина, молодая и красивая… – девушка понизила голос до шепота.

Я, оказывается, красивая. Какая милая девушка эта Лиза!

Арсений сначала зашел в комнату, где по-прежнему завывал нестройный хор, и застрял там минут на десять. Интересно, он решил помолиться? Отчего ему не любопытно, кто же эта «молодая и красивая» женщина, которая дожидается его уже полчаса? Потом он как бы незаметно проскользнул в ванную, где возился еще минут пять, и наконец решил удостоить меня своим вниманием. Меня настолько утомило ожидание, что я перестала волноваться и думать, что же я скажу парню. Что скажу, то и скажу.

– Здравствуйте, Татьяна Александровна! Вы пришли позаниматься со мной английским? Чрезвычайно благодарен вам за заботу, но, кажется, я вас не просил. Или я запамятовал? Тогда извините. А откуда, если не секрет, вы узнали этот адрес?

Удивительно, однако, разговорчивый мальчик. То от него слова не добьешься, а то болтает без умолку. Но это на самом деле здорово, что Арсений не молчит, – с ним можно разговаривать, и, похоже, в этой квартире парень чувствует себя превосходно.

– Здравствуй, Сеня. Адрес я узнала от своих знакомых – я, знаешь ли, когда в университете училась, у нас многие увлекались сахаджи-йогой.

«Сеню» Арсений проглотил молча и, хлопая ресницами и чуть ссутулясь, ждал продолжения.

Про сахаджи-йогу я узнала у своих бывших однокурсников, точнее, однокурсницы, все у той же Кати Свияжской. Фразу «я был везде, я был со всеми» поэт сказал точно про Катьку. В студенческой юности Катька интересовалась разными модными молодежными направлениями, тусовалась со всеми и везде имела приятелей. Знала она и про флэт сахаджи на Васильевском – он имеет довольно-таки древнее происхождение, его хозяин – олдовый, то есть старый и уважаемый хиппи, который пользуется огромным авторитетом в разнообразных дружественных молодежных компаниях и находится в постоянных разъездах. У себя дома он практически не живет, вот и предоставил квартиру своим юным братьям по разуму – типа жалко, что ли?

– Так вы, может, и Сторожа знаете? – Арсений явно заинтересовался.

Я вспомнила то, что мне объясняла Катерина: Сторож – это хозяин квартиры.

– Лично не знаю. С ним хорошо знакома моя подруга, но ее ты не знаешь.

– А может, знаю. Я всех ребят знаю.

– Слушай, Сеня, она давно живет в Швеции, да и не в ней дело.

– А если не в ней, то зачем вы пришли? – Уф, Арсений явно не заметил моей лжи – хоть и не умею я врать по-человечески!

Если адрес сахаджи я узнала от подружки, что еще можно понять, то от кого я узнала, что Арсений ушел именно к этим йогам? От Бориса, ясное дело. Но для Арсения я вроде как с ним не связана. Ерунда получается…

– А ты сам подумай. Домой тебя никто тянуть не собирается, в школу – тоже, но знать– то о твоих планах нам надо.

Ровенский-младший снова недоуменно захлопал ресницами.

– Отец, значит, не собирается тянуть меня домой? – не в силах сдержать разочарования, протянул он.

Мальчик напомнил мне загнанного волчонка. Бедный ребенок, а ему, конечно же, хотелось, чтобы отец волновался, настаивал на его возвращении, обрывал телефоны и не спал ночами!

– Арсений, понимаешь, твой отец тебя уважает. Он уверен, что ты – взрослый разумный человек, – святая ложь! – и сам знаешь, что тебе нужно в жизни. Но вдруг тебе понадобится его помощь? Ведь случиться может все что угодно, а он имеет и силы, и деньги, – а вот тут я ошиблась.

Про деньги говорить было нельзя ни в коем случае, хотя моя рачья практичность не позволяла исключать важный финансовый фактор из своей жизни.

Арсений просто вскипел:

– Да пошел он со своими деньгами! Все деньги и деньги, он меня продал за эти деньги, а теперь обратно купить хочет?! Не выйдет, перетопчется!

– Слушай, парень, ты на меня не кричи, – я пустила в ход педагогический приемчик Макаренко: жесткий разговор «на равных». – Я тебе не нянька! Ты сам прекрасно понимаешь, что в некоторых ситуациях деньги могут помочь. А если заболеет кто-то из твоих друзей, ты ведь придешь к отцу?

– Не приду. Я к нему никогда не приду!

– Замечательно рассуждаешь. Из-за твоей дурацкой гордости твой, не дай бог, заболевший друг может погибнуть. А твой отец смог бы помочь, – Арсений задумался. Уже хорошо! – Но самое главное, Сеня, отец тебя, повторяю, уважает, – надо терпеть и ни слова не говорить о любви, иначе Арсений сорвется. – Он видит в тебе личность и ценит твою самостоятельность. Ты же сам не хочешь его понять. Ты никогда не задумывался о том, что у твоего отца тоже могут быть проблемы? Ты почему-то уверен, что твой отец должен искать твоего внимания, а сам-то ты? Ты что, маленький ребенок?

Да, он маленький, очень маленький ребенок, считающий себя взрослым. Ему очень трудно, и он ужасно одинок. Но сейчас именно он должен сделать первый шаг навстречу, иначе у этих двух беспомощных гордецов ничего никогда не выйдет.

Арсений молча плакал. Он запрокинул голову назад, чтобы слезы закатились обратно, но слезы не слушались. Я сама была готова зарыдать с ним за компанию, но постаралась изо всех сил сделать вид, что не заметила его слабости.

– Сеня, вот тебе мой телефон. Как надумаешь, обязательно позвони.

И ретировалась.

Любовь негаданно нагрянет

До конца недели в школе все было спокойно, а потом началась привычная суета, знаменующая окончание учебного года. Выставление итоговых оценок, заполнение журнала, педсовет, родительское собрание… Я крутилась, как белка в колесе, и думала, как любой попавший в цейтнот, лишь об одном: только бы добить эту неделю!

Арсений на уроках больше не появлялся, я вывела ему по английскому «тройку» и уговорила коллег выставить мальчику в году положительные оценки по всем предметам. На итоговое родительское собрание Борис не пришел. Хотя я, честно говоря, особо и не надеялась, что ему захочется послушать об «успехах» своего сына. Кроме того, я все время ждала звонка Арсения. Мне казалось, что весь мой организм превратился в один большой орган слуха. Мы с Борисом так и договорились: я жду звонка от мальчика и, как только это произойдет, сразу же сообщаю Борису, чтобы вместе решить, как быть дальше. Я вздрагивала каждый раз, когда звонил мобильник, и страшно злилась, слыша в трубке что-нибудь вроде «вы подошли к порогу отключения связи». За это время я почти что подошла к порогу отключения разума, а они мне про связь!

Из-за родительского собрания мой последний в этом году рабочий день закончился поздно. Когда в десять часов вечера я вышла из школы, на улице было тепло и очень приятно. Было совсем светло – приближалось мое любимое время белых ночей. Я испытывала смешанное чувство радости и одновременно легкой грусти. Радости от того, что, не считая мелких дел в школе, до конца августа я свободна как птица, грусти – что это время я, скорее всего, проведу в гордом одиночестве.

Я не торопясь брела от метро к своему дому, вдыхая ароматный, уже почти летний воздух, пропахший сиренью. Замечтавшись, я не сразу заметила троих парней, вышедших из кустов, окружавших детскую площадку прямо напротив моего подъезда. Один из них чуть опередил меня и загородил двери подъезда. Он молча смотрел на меня, но его расфокусированный взгляд был красноречивее всяких слов – я поняла, что предстоит иметь дело с наркоманом. Тут только я вспомнила статистику, недавно разосланную по городским школам из Комитета по образованию. Если верить указанным там цифрам, то Гражданка вполне может претендовать на звание самого «наркопродвинутого» района. Я беспомощно обернулась, ища защиты, но увидела лишь две пары таких же затуманенных дурью глаз.

– Ну-ну, не дергайся, – сказал один из парней, приближаясь ко мне.

Я попятилась.

– Не подходи, я закричу, – выдавила я из себя угрозу, смешную и нелепую из-за того, что в горле у меня резко пересохло, – слова прозвучали почти шепотом.

– Заткнись, сука, – парень резко рванул у меня из рук сумку, – давай сюда. – Я сочла за лучшее не сопротивляться, наивно подумав, что, может быть, они возьмут сумку и уйдут. Напрасно. Тот, что вырвал сумку, тут же у меня на глазах расстегнул ее, перевернул, и все содержимое посыпалось на асфальт. Парень небрежно пнул ногой губную помаду, наступил на тюбик с кремом для рук, который я теперь всегда ношу с собой, так как мел не лучшим образом влияет на кожу. Потом первый кивнул, и второй – худой прыщавый подросток – бросился поднимать с земли мой мобильник и кошелек.

– Может, нам стоит проводить тебя домой, так, кажется, поступают настоящие джентльмены? – спросил он зловеще, подходя ко мне вплотную.

Подонки заржали.

– Там ни хрена! – визгливо выкрикнул прыщавый, тряся кошельком в воздухе. – Вот падла!

Я промолчала, сделала шаг назад и почувствовала чей-то кулак, упершийся мне в спину, – там все еще стоял третий.

– Ну, пригласи нас на чашечку кофе, или, может, мы тебе не нравимся? – в его голосе появились истеричные нотки.

Страх накатил откуда-то изнутри, перехватывая дыхание и останавливая сердце. В голове крутилось лишь: «За что?»

Повинуясь глупому инстинкту самосохранения, я сделала отчаянную попытку вырваться. Я развернулась и со всей силы толкнула того парня, что стоял сзади. От неожиданности он качнулся и чуть не упал. Воспользовавшись замешательством, я рванула к дверям. Вот уже спасительная ручка, а там можно будет звонить во все квартиры, кто-то же должен будет мне помочь! Но открыть дверь я не успела.

Чья-то сильная рука схватила меня сзади за блузку. Затрещала разрываемая ткань, отлетели пуговицы, и в следующее мгновение я уже лежала на земле. Все происходило очень быстро, но в тот момент время, казалось, замедлилось, стало дискретным. Я слышала отборный мат, изрыгаемый наркоманами. Удар о землю был такой, что я решила, что порвала щеку. Нужно свернуться калачиком и закрыть руками голову, тогда удары, может быть, окажутся не столь болезненными и опасными… Один из парней наступил мне на руку, я взвыла, послышался громкий гогот. Но в ту секунду, когда мое тело опять напряглось, готовясь принять на себя удары, может быть, последние в этой жизни, я услышала еще один голос. Голос звучал угрожающе и я не сразу разобрала слова:

– Убью, сволочи, – прорычал кто-то, затем послышалась возня, снова мат, топот удаляющихся ног. А потом я почувствовала чьи-то сильные руки, помогающие мне подняться.

Кто-то поднял меня и поставил на ноги. Я открыла зажмуренные глаза, передо мной стоял Борис, держа в побелевшей от напряжения руке монтировку.

Конец света. Женский любовный роман – в лучших его традициях. Благородный герой спасает даму своего благородного сердца.

– Идти можешь? – с трудом переводя дыхание, спросил Ровенский.

– Да.

– Пошли.

В парадном я почему-то точно решила, что в лифт не сяду, и мы потащились пешком. Колотить и трясти меня начало уже в районе второго этажа. Третий… Четвертый… У двери собственной квартиры я никак не могла найти в рваной сумочке ключа, а потом тот не желал попадать в замочную скважину.

Наконец мы ввалились в квартиру.

– Что-нибудь крепкое есть?

Я с перепугу решила, что Борису нужно что– нибудь для обороны.

– Да, скалка, на кухне, в левом ящике… Говорить было сложно, потому что сильно стучали зубы.

– А, – Борис махнул рукой.

Я сидела, как в столбняке, только тряслась сильно. Он, как беспомощного ребенка, усадил меня на диван, укутал пледом и стал искать спиртное. Нашел и заставил выпить полстакана коньяка. Погремел посудой на кухне, я услышала звук льющейся воды, наверно, поставил чайник.

Потом сел рядом, прижал к себе и, успокаивая, стал гладить по голове.

Тут я разразилась законными слезами. Трясти стало меньше – как будто из меня по каплям уходили прочь смятение, стыд, испуг. Он собирал губами слезы с моих щек, целовал глаза, шею… Я обмякала, расползалась, растворялась в его руках, гладила его по мокрому лицу. Неужели таким, как я, чтобы пережить подобное, сперва обязательно необходимо подвергнуться жестокости и насилию?

Вдруг Борис отодвинулся от меня, глубоко вдохнул, по уже знакомой мне привычке запрокинув голову… А потом резко поднялся с дивана, вышел в прихожую, и хлопнула входная дверь.

Потом прогремела железная дверь подъезда, зашумел двигатель… Я, не шевелясь, сидела на диване довольно долго. Трудно сказать, какое чувство было сильнее в эту минуту – счастья от пережитых минут почти близости или горечи от того, что Борис все-таки ушел.

Заставил меня очнуться запах горелого. Чайник! Я выбежала на кухню. В густых сумерках белой ночи чайник выглядел удивительно – раскаленный докрасна и как будто прозрачный. Вот только запах… Чайник я чистить не стала – потом, когда остынет, выброшу. Или оставлю на память о своей несостоявшейся любви.

Господи, как это меня угораздило? я же влюбилась в Бориса! Как быть, ведь совершенно очевидно, что моя любовь – несостоявшаяся. Борис не любит и никогда не полюбит меня, потому что это невозможно. Никогда не любил меня Антон, никогда не любил Павел… Меня нельзя любить – во мне нет ничего, что может привлечь мужчину, я это давно и точно знаю. А то, что сейчас между нами было? Борис всего лишь меня жалел. Да и не было ничего. Хотя забыть тепло его рук и нежность губ я уже не смогу…

Когда зазвонил телефон, я крепко спала. Телефон звонил и звонил, а я не могла заставить себя оторвать голову от подушки. Вот он наконец-то замолчал – можно снова заснуть! Но солнце светило мне прямо в лицо (до штор ли мне было вчера вечером!), птицы за окном щебетали на разные голоса, от соседей этажом ниже через открытое окно доносилась музыка… Я взглянула на часы – девять утра. И кому неймется звонить в такую рань, ведь учебный год закончился! Я имею законное право просто купить себе пива, чипсов и преспокойно толстеть дома, вспоминая Бориса, его губы на своем лице…

Стоп. Арсений! А если это звонил он? Я вскочила с кровати. Арсений был моим шансом!

А после вчерашнего внезапного ухода Бориса – шансом не просто единственным, а решающим и жизненно необходимым. И потом, если он позвонил так рано, значит, могло что-то случиться! Я пыталась себя успокоить тем, что, возможно, это был совсем не Арсений, а, например, ошибившийся номером неизвестный. Но разумные доводы не помогали. В глубине сознания то и дело возникала дразнящая и такая притягательная мысль – а что, если это был Борис? Мечты, мечты… Я, как привидение, бродила по квартире, не находя себе места.

Из сомнамбулического состояния меня вывел звонок в дверь. Почему-то я сразу решила, что это Арсений. Боже мой, ребенок застанет меня в таком виде! Старый давно не стиранный халат едва прикрывает мои «прелести», волосы не расчесаны, на щеке – кровавая ссадина от вчерашнего… Да, «хороша была Танюша, краше не было в селе!»

Я судорожно вытаскивала из шкафа вещи в поисках джинсов – почему-то я была убеждена в том, что надеть мне следует именно джинсы, и ничто иное, – но те, как назло, не находились. Взглянула на неубранную кровать… Кошмар! Метнулась в кухню – не лучше. Чайник приобрел грязно-коричневый оттенок, в воздухе до сих пор витает запах горелого, в раковине – не– мытая тарелка.

Звонок в дверь стал непрерывным, потом затих. Он же сейчас уйдет! Бог с ним, с моим видом, главное сейчас – удержать ребенка! На ходу затягивая пояс халата, я бросилась в прихожую. Распахнула дверь.

На пороге стоял Борис.

Он был так бледен, что мне показалось – он вот-вот потеряет сознание. Он подхватил меня на руки, закружил в воздухе. Его щетина больно кольнула щеку. Халат мой задрался кверху, слетели тапки. От неожиданности я не сразу опомнилась. А когда опомнилась, то попыталась вырваться. Сумасшедший, что же он делает! Я колошматила его по спине до тех пор, пока он не поставил меня на место.

– Простите!

Борис стоял, как провинившийся школьник. Его плечи ссутулились еще больше, руки судорожно сжимались в кулаки (эта его привычка тоже, оказывается, мне знакома). У него было совсем по-детски виноватое выражение лица, как он был похож сейчас на своего мальчика! Мое сердце разрывалось от жалости и любви. Я подошла к Борису осторожно взяла его за руку.

– Таня, прости меня, я полный дурак.

– Борис, я… я не знаю… Вы… ты пришел так неожиданно, – я смутилась, глядя в его глаза.

– Таня, я хочу сказать, ты самая лучшая! Таких, как ты, нет больше! Я это вчера понял. И я, – он замолчал на секунду, глубоко вздохнул и выпалил: – Я хочу быть рядом с тобой! Ты только не молчи, – он смотрел на меня умоляюще, – не молчи. Если я тебе неприятен, то скажи, я уйду, – он дернулся.

– Борис, подожди! Я молчу, потому что… – я не могла подобрать подходящие слова. – Потому что я… в общем, останься, пожалуйста! Я хочу, хочу, чтобы ты был рядом.

Мы смотрели друг на друга, взявшись за руки, и нам неожиданно стало так легко, что мы рассмеялись.

Когда ее совсем не ждешь

Щеку пришлось залепить пластырем – Борис сам обработал ссадину.

В то утро мы почти сразу сбежали из дома и поехали за город, в Петергоф. В парк не пошли – люди смущали и мешали нам, просто долго бродили по окрестным усадьбам, по берегу залива, пили ледяной грейпфрутовый сок, жевали чипсы и болтали без умолку. Похоже было, что мы оба впали в детство.

– Вчера я чуть не умер, когда увидел этих подонков! Я тебя сперва не увидел, просто понял: что-то не то происходит, монтировку в зубы – и рванул!

– Жаль, я не видела их лиц, когда ты на них бросился. – Я представила себе испуганные физиономии моих мучителей и рассмеялась.

– Не вижу в этом ничего смешного, – нахмурился Борис, – ведь они могли тебя покалечить. Ну хорошо, вчера я смог защитить тебя от этих ублюдков. А если бы я не появился вовремя? Да ты представь только, сколько еще таких подонков! А ты возвращаешься по вечерам одна!

– Ну, слушай, ничего же не случилось. Я часто хожу поздно, а эти возникли в первый раз!

– Все когда-то бывает в первый раз, – строго сказал Борис, остановился и крепко взял меня за руку. – Танюша, я теперь буду тебя всегда провожать по вечерам.

– Ага, делать тебе больше нечего! – сказала я и нежно ему улыбнулась.

В эту минуту он был по-настоящему красив – черные волосы оттеняют бледное лицо, глаза горят. Я вдруг поняла, кого он мне напоминает: мистера Рочестера, благородного и таинственного героя «Джейн Эйр», книги Шарлотты Бронте, которой я зачитывалась еще в школе. Помню, как Эльга Карловна говорила нам, что различные эмоции и чувства способны обезобразить самое красивое лицо и, наоборот, преобразить некрасивое. Тогда я относилась к ее словам скептически, и лишь сейчас до меня стал доходить их смысл.

– Мне есть, что делать, но это все неважно. Главное – это ты.

Когда мужчина говорит такие слова, то женщине нечего возразить.

– Танюш, ты не представляешь, что я себе навоображал, когда понял, что ты не собираешься брать трубку! Этого просто не могло быть! Ты должна была сидеть дома! Ты просто не могла еще никуда уйти! А вдруг, я думал, я вчера обидел тебя? Сбежал, как мальчишка!

До моей пятиэтажки на Гражданке Борис доехал быстро. Взлетел на пятый этаж, позвонил в дверь… Еще раз нажал кнопку звонка и на этот раз долго не отпускал. Дверь не открывали, конечно, ведь в это время я металась, как раненый зверь, по квартире в поисках приличной одежды. Борис прислонился лбом к прохладной дерматиновой обивке двери. Ему хотелось завыть в голос – или лучше сразу умереть.

Он так забавно изобразил, как собрался грызть дерматин моей двери, что я чуть не задохнулась от хохота. Потом настала его очередь хохотать, когда я описывала, как носилась в халате по квартире, раскидывая одежду.

А потом мы целовались, стоя на камне, высунувшемся из воды на изрядном расстоянии от берега. Этот наш первый поцелуй был таким естественным и таким жгучим! Нас просто притянуло друг к другу неизвестной ученым силой. Той самой, что заставляет людей забывать обо всем на свете и совершать прекрасные безумства.

К нашему «целовальному» камню вела дорожка из более мелких камней, едва прикрытых водой. Подскользнувшись на одном из них, я рухнула в воду. Борис тут же нырнул ко мне, утверждая, что он – собака-водолаз. Мокрые и абсолютно счастливые, мы наконец влезли в джип и порулили на мою Гражданку.

По дороге Борис рассказывал мне, как он «дошел до жизни такой», как стал бизнесменом.

– Я начинал с пищевого бизнеса. Тогда, в начале девяностых, у нас в стране вообще нечего было есть. Сенька только родился, Ленка – после родов, ей витамины нужны и вообще полно– ценное питание…

Борис запнулся и мельком взглянул на меня. Глупенький, думает, я собираюсь ревновать его к бывшей жене. Я улыбнулась ему. Что было то было, и быльем поросло.

– …Думал, что, по крайней мере, с голоду не сдохнем. Продуктами тогда многие занялись, да вот только остались в бизнесе единицы. Видела продукты «Тетра-Пак»? Шведские. Это моя тема. А еще начинаю раскручивать компь– ютерный бизнес – я же программист по диплому, так что мне это интересно. Правда, чтобы раскрутиться с компами, нужны деньги. Большие. Или связи со шведами, потому что это их техника. А бросить компьютеры уже невозможно – на них много чего завязано. Впрочем, я уверен, теперь у меня все получится. – Борис посмотрел на меня и тоже улыбнулся: – Мне кажется, ты – моя добрая фея.

Я рассмеялась – как-как, но феей меня еще никто не называл. Хороша фея сорок восьмого размера! Но почему-то на этот раз мысли о своей фигуре не вызвали у меня обычных отрицательных эмоций. Мне было просто смешно – такая пухленькая фея со школьной указкой вместо волшебной палочки. А еще, к своему удивлению, я обнаружила, что мне интересно слушать Бориса. Павел тоже постоянно говорил о своих ларьках, но его «бизнес» был единственной темой для разговоров, которые я поддерживала из вежливости. Может быть, все дело было в том, что Борис рассказывал, не рисуясь и не хвастаясь?

– А ты – мой благородный рыцарь. Знаешь, на кого ты похож? На мистера Рочестера!

– А это еще кто? – Борис подозрительно посмотрел на меня.

– Эдвард Рочестер – герой знаменитого английского романа о любви, написанного в XIX веке. В школьные времена я была от него без ума.

– От кого – от романа или от этого мистера?

– Ну конечно, от Рочестера!

– А он был порядочным человеком?

– Настоящий английский джентльмен! И очень хорош собой… – я лукаво улыбнулась: – Почти как ты.

У дверей квартиры мы вдруг оробели. Я очень хотела, чтобы Борис остался, и он очень хотел остаться, я это чувствовала, но нами снова овладела неловкость. Она сочилась из складок моего насквозь промокшего платья, поселилась в его руках, витала в воздухе, делая наши движения неестественными, а жесты – угловатыми. Я дрожала от холода, руки Бориса покрыли мурашки.

Он быстро поцеловал меня в губы, сбежал вниз по лестнице…

Думать в этот вечер я могла только о Борисе. Его лицо, его улыбка стояли у меня перед глазами. Казалось, я все еще слышу его голос и веселый смех… А стоило мне вспомнить его прикосновения и поцелуи, сердце начинало выпрыгивать из груди, а по телу пробегала мелкая дрожь.

– Здрасте, Татьянсанна!

– Привет, Сень, ты прости, пожалуйста, что я опоздала…

Он улыбнулся и махнул рукой. Вчера Арсений позвонил и пригласил, как он сам чуть смущенно выразился, «на прогулку у моря».

Встретились мы с ним на берегу Финского залива, в том месте, где Смоленка впадает в море. В последний раз я здесь была, когда только что рассталась с Павлом. Тогда шел мокрый снег, дул холодный ветер и заканчивалась жизнь. А сейчас – лето. Ветерок ласковый и теплый, солнце приятно согревает кожу, пахнет водорослями и все у меня – у нас – еще только начинается.

Мы уселись прямо на песок. Он достал пачку сигарет, зажигалку, закурил и автоматически предложил мне. Когда я училась в школе, подросток с сигаретой был сродни ужасному монстру, подрывающему устои общества. О времена, о нравы!

– Я, Сень, бросаю курить вообще-то. Мальчик недоверчиво покосился в мою сторону, весьма ловко выпуская изящные колечки дыма, и сунул сигареты в задний карман.

– Курить – здоровью вредить, да? Это мы проходили…

– Бросаю – и все тут. Так хорошо у воды! Я, наверное, больше всего на свете люблю воду, – если не считать его отца, но об этом Арсению знать пока не обязательно.

– Ой, я тоже! – Мальчик явно обрадовался смене темы.

Мы довольно долго болтали ни о чем: о том, как здорово было бы сейчас поплавать на лодке, и как хорошо, что наступило лето, и славно было бы покормить хлебом нарезающих над водой круги чаек… Потом собирали ракушки, в большом количестве выброшенные морем на берег.

– А папа тоже любит воду, – вдруг сказал Арсений, не глядя на меня. – Только он никогда со мной не ездил на море, даже на залив не ходил.

– Да, к сожалению, так часто бывает, что работа отнимает у взрослых слишком много времени, – я попыталась быть дипломатичной.

– Вот один раз мы с ним были в горах. На севере, в Хибинах. В поход ходили. Там было здорово! Он мне даже горный велосипед обещал купить. Но потом забыл. Он все время обо мне забывает!

– Сеня, а когда твой папа родился?

– Семнадцатого января, а что?

– Так значит, твой папа по гороскопу – Козерог. Ты знаешь, какие сложные люди эти Козероги?

Главное сейчас – не сорваться в привычную колею и не вещать учительским тоном.

– Ой, вы в астрологии понимаете? Клево! Я читал про Козерогов.

– Тогда ты, наверное, читал, что Козерогам трудно демонстрировать свои чувства. Твой отец просто не умеет показать тебе, как он тебя любит. Но ведь слова и подарки еще не означают любви. Ты же понимаешь, что важно то, что у человека в душе.

Арсений молча сопел.

Перекрывая шум набегающих волн, из моей сумки раздался мотив бетховенского «Сурка».

– Танюш, ты где? Я тебя потерял!

– Понимаешь, мы сейчас на берегу залива, недалеко от «Приморской».

– Мы? Ты не одна?

– Я не одна. Но эта встреча важна и для тебя тоже.

Арсений уселся у самой воды, он делал ров из песка и вокруг укладывал ракушки.

– Я сейчас приеду.

– Не вздумай! Я тебе потом все объясню.

– Таня, мы же договаривались, что я всегда буду рядом с тобой!

– Но это не всегда возможно. Вспомни, о чем мы еще договаривались. Что сейчас важно для нас?

– Арсений?

– Ну, наконец-то. Я тебе позже перезвоню. Целую.

Ров у Арсения получился уже совсем глубокий. Я внезапно поймала себя на мысли, что очень хочу взять в руку горсть шероховатых, пропитанных морем и солнцем ракушек и выложить на песке имя – Борис.

– И горы твой папа тоже любит, потому что он Козерог, – продолжила я как ни в чем не бывало.

– Да, знаю. Я читал, что стихия Козерогов – земля.

– А ты кто по гороскопу?

– Рак. Я родился четырнадцатого июля.

Я запрокинула голову и захохотала. Арсений с недоумением смотрел на меня.

– Вот здорово! Надо же! Я тоже родилась четырнадцатого июля.

– Не может быть!

– Ну правда! А вообще, ты знаешь, у меня в школе была учительница английского, Белла Семеновна, старенькая такая старушка, так вот она рассказывала, что практически в любом сообществе людей – ну в классе, к примеру, или в рабочем коллективе – есть те, кто родился в один и тот же день в году! И ты знаешь, я проверяла – так оно и есть.

Арсений смотрел на меня, приоткрыв рот.

– И представь себе, что именно у моей любимой Беллы Семеновны был день рождения – ну угадай, когда?

– 14 июля?

– Да!

Арсений помолчал.

– А она правда была вашей любимой учительницей?

– Ну да, конечно!

Господи, бедный ребенок не знает, что в школу можно ходить с радостью и удовольствием!

– Она была очень добрая и очень любила то, чем занималась, – серьезно объясняла я Арсению. – Мне с самого начала язык чрезвычайно легко давался, просто на удивление, и я ходила у нее в «любимчиках»…

– А почему?

– А я – как сейчас помню – на самом первом уроке прочитала стихотворение – мама занималась со мной до школы, – и Белла Семеновна чуть не расплакалась тогда…

– А какое?

– Тебе действительно интересно? – я прокашлялась.

When I’m sad, I want to cry.

When I’m proud, I want to fly.

When I’m curious, I want to know. When I’m impatient, I want to go.

When I’m bored, I want to play.

When I’m happy, I smile all day. When I’m puzzled, I want to shrug.

When I’m loving, I kiss and hug.

– When I’m loving, I kiss and hug, – как будто про себя повторил Арсений.

Я внезапно почувствовала непреодолимое желание обнять, приласкать, прижать к себе этого долговязового одинокого ребенка.

Но только глубоко вздохнула.

– А она… – спросил Арсений после паузы, – эта Белла Семеновна… еще жива? Теперь помолчала я.

– Не знаю, Сенечка. Как-то год назад я ехала в метро, было много народу, и вдруг я случайно увидела ее, она сидела и проверяла тетрадки. Кругом толпа, а она сидит и красной ручкой ошибки подчеркивает. Знаешь, она везде и всегда ходила с тетрадками, и тут я ее увидела, и у меня слезы на глаза навернулись…

– И вы… Вы подошли к ней?

– Нет.

– Почему? – тихо спросил Арсений.

– Не знаю. Трудно объяснить. Она была такая старенькая, уставшая, и было много людей вокруг, и я подумала: вдруг она меня не узнает… Ты прав, Сень, надо было подойти.

Распрощались мы вполне довольные друг другом. Я было попыталась напроситься к друзьям Арсения – йогам, объясняя это своим интересом к учению сахаджи, но в этом вопросе Арсений оказался категоричен:

– Нет, Татьянсанна! Вам там будет неинтересно. Про сахаджи я вам сам расскажу.

Следующие несколько дней мы с Борисом не виделись. Он звонил мне каждое утро, справлялся о моих планах на день и не собираюсь ли я куда-нибудь исчезнуть.

– Мистер Рочестер, интересно, а почему я должна куда-то исчезать? – игриво спросила я. – Сижу вот целыми днями дома, как примерная девочка, перевожу какую-то дребедень про синхрофазотроны, а в перерывах учу шведский…

– Это хорошо, – тон у него часто бывал рассеянный. – А у меня тут… обвал полный, немцы завтра приезжают, а сейчас только выяснилось – программа не готова, даже автобус не заказан! Неважно. Ты-то как?

– Я-то хорошо.

– Спина болит?

– Немножко.

– «Немножко»! Надо вставать каждый час и заставлять себя делать упражнения! Я же тебе показывал! – сердился Борис.

Тем, кто часами вынужден работать за компьютером, знакома эта мучительная боль в спине. Но делать упражнения – тоже муки адские, лень невыносимо. Так, встанешь, пройдешься до кухни и обратно – вроде как размялась. Хотя Борис прав, надо себя заставлять. Надо…

Переводы давались мне с трудом. Да и изучение языка продвигалось крайне медленно – только когда удавалось сосредоточиться. А сделать это было ох как нелегко! После утренней болтовни с Борисом я невольно погружалась в приятные мечты о будущем. О нашем совместном будущем… В этом будущем у нас с Борисом было все: любовь, семья, дети! Вернуть себя к реальности мне удавалось только одним вопросом: «Не рано ли я так радуюсь?» Охладив себя таким образом, я принималась за работу, но к вечеру мысли мои снова уносились далеко. Так шло время, а Борис все не приезжал… Как-то, в особенно тоскливую минуту, я набралась храбрости и решила позвонить Борису на работу.

– Здравствуйте, я вас слушаю, – женский голос!

Сначала я хотела бросить трубку, но тут же до меня дошло – секретарша.

– Здравствуйте, будьте любезны Бориса Владимировича Ровенского.

– Бориса Владимировича нет и сегодня, наверное, уже не будет, – что-то этот голос кажется мне знакомым. Где же я могла его слышать? – Что ему передать?

– Спасибо, ничего не надо.

– Он будет на связи через час. Позвоните ему на мобильный. Вы запишете номер?

И тут я вспомнила этот голос. Аллочка! Моя однокурсница, миниатюрная девушка с мягкими белокурыми волосами и капризными интонациями. А к блондинкам я с недавних пор испытываю… довольно-таки смешанные чувства.

– Аллочка! Привет, дорогая! Ты меня не узнала? Это Татьяна Никитина, мы с тобой учились вместе, – я решила, что врага нужно знать в лицо, и вступила в дипломатические переговоры.

– Танька! Сто лет тебя не слышала! То-то думаю, что за голос такой знакомый! Какими судьбами? Зачем тебе сдался мой начальничек? – Похоже, Аллочка искренне обрадовалась, узнав меня.

– А что, хороший «начальничек»? – провела я разведку боем.

– Замечательный! Только вкалывать заставляет с утра до ночи, зато платит отлично. Ты его видела? Интересный мужик, есть в нем что-то такое притягательное…

Этого еще не хватало! Совершенно не хочу, чтобы Борис вызывал у Аллочки интерес.

– Видела. Мужик как мужик, ничего особенного, – заняла я круговую оборону. Для этого пришлось даже перейти на непривычный для меня грубовато-вульгарный тон.

– Так все-таки на фига он тебе?

Вот прицепилась! Открывать карты не входило в мои планы.

– Просто передай, что Таня звонила. У меня в классе его мальчик учится.

– Ох, Танечка, чувствую я, что дело тут не только в мальчике… – Аллочка всегда отличалась догадливостью в сердечных делах. – Ну пока, заглядывай как-нибудь.

Теперь каждый раз, когда Борис будет задерживаться на работе, я буду представлять его с Аллочкой! Ох, ну почему мне так не везет! Мало ли в Питере девиц, превосходно знающих английский, ну почему секретаршей человека, которого я люблю, оказалась именно она – худенькая блондинка с точеной фигуркой? Господи, за что ты посылаешь мне этот крест? Если это поможет, то я обещаю похудеть на три, нет, на пять килограммов!

С горя поулыбалась по Катькиной методике – стало получше. Даже упражнения сделала для спины. Пойду на улицу, развеюсь.

Когда я натягивала свой любимый джинсовый сарафан, который мы покупали еще с мамой, раздался звонок.

Телефон звонил и звонил, а я запуталась в сарафане. Он ну никак не хотел слезать с моей головы! Пришлось наугад схватить трубку и кое-как просунуть ее к уху через плотную ткань.

– Привет, Танюша, мне передали, что ты звонила. – Надо же, расторопность какая, думала я, дергая спиной и свободной рукой пытаясь одернуть сарафан снаружи. – Что-то случилось? Таня, а почему так плохо слышно? Что там за шум?

Я развеселилась, сделала отчаянное усилие и, чуть не разорвав широкую лямку, вылезла на свободу.

– Борис, какие планы у тебя на вечер? Может, ты заедешь ко мне?

– К сожалению, я думаю, у меня ничего не получится. Сегодня в девять, понимаешь, у меня очень важная встреча, и я не знаю, как долго она продлится. – Тон Бориса был усталый и нежный, но я расстроилась. Веселье куда– то испарилось.

– Что ж, ладно, как хочешь.

– Тань, что с тобой?

А что со мной? Я его люблю, жду днями и ночами, а он не может найти для меня нескольких часов!

– Все в порядке. Пока, – и я повесила трубку. Я чуть не плакала. Ну почему какая-то встреча для него важнее меня?! То собирался быть всегда рядом, а то – важная встреча! И еще до кучи – Аллочка…

А я тоже хороша! Сама же убеждала Арсения, что Борис страшно много работает, ужасно устает. Что ему трудно выражать свои чувства. То, что Арсений обижается на отца – это понятно, Арсений – ребенок. А я? Взрослая же тетка! Знаю же, что человек трудится из последних сил, знаю, как ему тяжело! Он из-за своей работы чуть сына не потерял, жена его бросила! А тут еще я со своими претензиями. Ну не могла подождать совсем чуть-чуть!

Мне было мучительно жалко Бориса. Было жалко себя. Я то собиралась ему звонить, то хотела вообще не поднимать трубку, когда он позвонит… Наконец, удивляясь самой себе, решила первой поехать к Борису.

Только спускаясь по лестнице, поняла, что не представляю, куда именно ехать – дома его еще, наверно, нет, а точный адрес офиса я не знаю. Я вышла из подъезда в тот самый момент, когда около моего дома затормозил уже такой родной серебристо-зеленый джип.

Про это

Я не запомнила, как мы с Борисом подни мались по лестнице, как я открывала дверь, как снимала босоножки… Как мы оказались в комнате, на дедовском диване… Вот он расстегивает пуговицы моего сарафана (оказывается, все так просто!), я пытаюсь снять с него рубашку, но пальцы дрожат, голова кружится от его близости… Как я могла подумать, что у Бориса зеленые глаза! Они у него синие, такие же синие, как мой синий сарафан на пуговицах. Какой он родной! Самый любимый, самый родной человек на свете!

– Таня, Танечка! Милая, любимая моя! Я не могу без тебя! Не могу!

«Я тоже не могу без тебя, любимый!» Но я не могу сказать ни слова, я чувствую, что теряю сознание, что душа летит далеко-далеко… К счастью. Да, моя душа летит к счастью.

Время остановилось. Его руки ласкают мое тело, и я не чувствую стыда, я жажду этого еще и еще!

– Ну, пожалуйста! Пожалуйста, любимый! Я не могу больше! Возьми меня!

Все сливается в одно целое – наши губы, тела, дыхание. Сильные и одновременно нежные руки Бориса… Его страстные поцелуи, жар его тела проникают в меня. Как будто издалека я слышу какой-то крик и тут же понимаю: это же я кричу. Мириады фейерверков разноцветными звездами вспыхивают в черноте ночи. Я на миг теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, то вижу, что рыдаю на груди у Бориса. А он смеется, нет, плачет, нет, смеется, но по его щекам почему-то текут слезы. И еще я вижу, что ночь белая – ночь белая, а глаза Бориса синие.

Борис смотрел на меня, а я его совершенно не стеснялась. Мне было свободно с ним. Я любила его, любила себя. Мне казалось, что мы стали одним целым, одной плотью, что не осталось ничего в этом мире, что могло бы нас разъединить. Разделить нас теперь – все равно, что разрезать на части живое человеческое тело. От этого умирают. И мы умрем, если нас разделить. Его руки скользили по моему телу, наполняли его силой, теплом и желанием. И я стремилась ощутить каждую клеточку его тела, почувствовать его всего. Вот мы снова полностью вместе, снова полет в вечную беспредельность…

Уснуть этой ночью мы просто не успели – Борису надо было уезжать на его важную встречу. Иногда мы вставали и шли на кухню, жевали какие-то бутерброды… Нам не приходило в голову одеться, мы так и ходили по квартире, прижавшись друг к другу, застревая в узких дверных проемах, ударяясь о мебель, – это казалось нам чрезвычайно забавным.

Уже под утро Борис захотел кофе. Черного, крепкого и сладкого кофе. Я поняла, что тоже всю жизнь мечтала выпить именно черного, крепкого и сладкого кофе, и мы, не отпуская друг друга, пошли ставить чайник. Я закопошилась в буфете.

– Ох, знаешь, у меня, кажется, только растворимый!

– Годится. Иди-ка сюда.

– Куда?

– Да вот сюда, иди. – Борис неожиданно обхватил меня за талию, я охнула и взлетела… на кухонный стол.

Сзади что-то полетело, шлепнулось о пол. Губы Бориса были близко-близко, он быстрыми поцелуями осыпал мне шею, грудь, он опускался все ниже и ниже, глубже и глубже.

– Девочка моя, Танюша…

Господи, как же я раньше жила без всего этого на свете? Как же я не знала, как это может быть на самом деле?

– Я улетаю просто… Улетаю…

Рука, опираясь на стол, попадает во что-то вязкое и липкое, снова что-то падает. Хорошо, что у меня на столе скатерть, а не клеенка! Только бы он не отпускал меня, пусть это продолжается вечно! Я чувствую, как по спине тоненькой струйкой щекотно стекает ручеек пота.

Глаза Бориса не отрываются от моих, и я тону в его взгляде, вся по капельке растворяюсь в нем и боюсь пропустить что-то важное, самое главное, и тело мое сейчас – как натянутая тетива, и я отдаюсь потоку, сметающему все на своем пути и уносящему меня выше, и выше, и выше…

Из нового чайника возмущенно валит пар, он, наверно, сейчас лопнет от напряжения. Стол под нами ходит ходуном, миленький, ну потерпи еще совсем немного, еще совсем чуточку!

– Еще, еще, любимый!… – я опять кричу.

– Я люблю тебя…

– Да, да, да…

Крышка чайника не выдерживает, с глухим хлопком срывается вверх и, красиво, как в замедленной съемке, переворачиваясь в воздухе, с грохотом обрушивается на плиту. Поток наслаждения уносит меня – уносит нас – в свою райскую неземную обитель, и мы летим, вцепившись друг в друга, падаем и падаем вниз, в бездну.

Второй чайник, а ведь лето только начинается! Но я была бы счастлива сжечь целую сотню, нет, тысячу чайников. Я буду зарабатывать исключительно на новые чайники!

Из дома мы вышли вместе, вместе отправились к Борису на работу. Мы не успели заехать к нему домой, чтобы он сменил джинсы на более подходящую для деловой встречи одежду, но Борис сказал, это не важно.

– Танюш, понимаешь, в наше время делового человека можно вычислить по нескольким вещам – по тому, какую марку часов он носит, какие у него ботинки, ну и на какой машине он ездит.

– А какая разница?

– Ну смотрит на тебя твой, к примеру, потенциальный партнер и видит: так, у него «Па– тек Филипп» на руке, а не какое-то «Касио», и приехал он не на лохматой «пятерке», а на неслабой иномарке, значит, деньги водятся у него и можно с ним дело иметь.

– То есть если ты придешь на деловую встречу пешком, с тобой контракт не подпишут? А может, ты прогуляться хотел, и у тебя в гараже, как дома у Карлсона, тысяча «Мерседесов» стоит, а твои «потенциальные партнеры» этого просто не знают?

Борис засмеялся.

– Да, ты права, Танюша, я и сам знаю, что глупо это все, и большинство для «форсу бандитского» себе приобретает всю эту ерунду, но, понимаешь, принято так в нашем бизнесменском мире, правила игры такие, и ты или их принимаешь, или нет.

– Ботинки у тебя… – я посмотрела вниз, под руль. – Действительно ничего! И какой они фирмы?

– Да я забыл, если честно, – засмеялся Борис. – То ли «Балли», то ли… Честно говоря, мне-то совершенно все равно, но удобно, знаешь, купил их в Кельне года три назад и ничего им не делается! Так, раз в три месяца почистишь их тряпочкой, и все!

– Я буду тебе сама теперь их чистить, – пообещала я с энтузиазмом. – Раз в месяц!

– Договорились, Танюш!

– Машина у тебя тоже неплохая, это я уже заметила, а с часами как дело обстоит? – поинтересовалась я.

– Часы я всю жизнь ношу отцовские, – Борис посерьезнел и крепче сжал руками руль.

Пока он в своем кабинете принимал клиента (или партнера по бизнесу, откуда я знаю!), мы с Аллочкой болтали в приемной. Весь мир казался мне прекрасным, все люди – добрыми и замечательными, и я любила даже Аллочку. От ревности не осталось и следа. Какая может быть ревность, когда мы с Борисом так счастливы!

– Танька! Я так рада тебя видеть, ты не представляешь! Как ты? Рассказывай!

Аллочка с любопытством смотрела на меня, а я только глупо улыбалась. Разве можно словами передать, как я? Да этих слов люди не придумали ни на одном языке мира!

– Аллочка, прошу тебя, сделай кофе – на ногах не стою!

– А начальство на ногах стоит? Подожди, дорогая, сначала я напою кофе своего непосредственного начальника и его гостя, а то Борис Владимирович, боюсь, не сможет работать, – на это мне было нечего возразить.

Пока Аллочка со знанием дела доставала чашки, насыпала через фильтр темно-коричневый ароматный порошок, я огляделась. И подумала, что в такой офис можно смело приходить босиком – с тобой все равно сто контрактов подпишут.

Качественный евроремонт, живые, в потолок, пальмы в манерных кадках, пушистые мягкие паласы, мебель в серо-синих приглушенных тонах, явно сделанная на заказ… Стол у Аллочки, например, имел такой вид, словно говорил:

«Ну поработай за мной!» А стул на колесиках вторил: «Ну сядь на меня!» А монитор! По огромному плоскому экрану, лениво вибрируя хвостами, плавали в розовом песке разноцветные рыбы.

– Ну давай, Танька, рассказывай. – Аллочка поставила передо мной манерную чашечку с кофе и уселась напротив.

– Да что рассказывать-то? – Я никогда не умела хвастаться своими любовными приключениями.

– Вот я и говорю, что дело отнюдь не в сыне нашего обаятельного Бориса Владимировича. Да от вас же страстью так и шибает! Ты посмотри на себя в зеркало – все лицо розовое, как будто ты его щеткой терла. Может быть, в следующий раз заставить Бориса побриться? – противно ухмыльнулась Аллочка.

Я осторожно отставила кофе и прикоснулась ладонью к щеке. Действительно, я и не заметила, что мое лицо все горит. Как приятно! Ни за что не буду заставлять Бориса бриться на ночь!

Меня не раздражали слова Аллочки о нас с Борисом. Мне было совершенно все равно, что думает об этом моя приятельница да и вообще все человечество. Никакого человечества не было, мы были – и будем всегда – с ним только вдвоем, вдвоем в нашем волшебном космосе.

А потом мы с Борисом отправились покупать новый чайник. Когда я пыталась объяснить продавщице, что чайники у нас часто сгорают, та предложила купить электрочайник, но я на это пойти никак не могла. Привычка у меня такая, я считаю, чайник должен быть просто эмалированным чайником, который нужно ставить на огонь, причем огонь зажигать не этим современным устройством – как его… пьезозажигалкой, а обыкновенной деревянной спичкой из обыкновенного ко– робка с какой-нибудь нелепой аляповатой картинкой, и долго ждать, пока закипит вода и пойдет пар, сперва чуть-чуть, а потом все сильнее… Может, я жутко консервативна и старомодна, но восхищение испытываю лишь перед таким изобретением цивилизации, как компьютер.

Продавщица не хотела сдаваться и предложила чайник со свистком, чем ужасно рассмешила обоих. Нам еще свистка не хватало! Она, видимо, приняла нас за сумасшедших. В конце концов мы остановили свой выбор на нежно– голубом в желтый цветочек чайнике, похожем на уютного пузатого колобка.

А еще мы долго покупали продукты. Мы были ужасно голодные, но так спешили домой, что ресторан нам не подходил ни в коем случае. Только по счастливой случайности Борис не скупил весь магазин. Когда я разбирала продуктовые сумки, то нашла там, кроме прочего, детскую молочную смесь, коробку сухого корма для собак и три пачки йодированной соли. А потом мы поехали к Борису и уже не выбирались из его квартиры двое суток…

Соперница

Время летело быстро. Целыми днями Борис работал, а я занималась своими переводами. Не зря говорят, что любовь делает с людьми чудеса. Я абсолютно перестала сомневаться в себе, мне казалось, что я парю над землей и это состояние будет длиться вечно. Мало того, у меня появилось море энергии. Позволили бы мне – и я могла бы свернуть горы, обратить реки вспять, озеленить пустыни и засадить семенами поля!… Да все что угодно!…

Пытаясь израсходовать хотя бы малую часть сил, я решила довести ремонт в квартире до конца. Купила оригинальный, «под солому» абажур на кухню, симпатичный небольшой ротанговый на колесиках столик для кофе и даже покрыла ванну новой эмалью. Мне нравилось ходить по хозяйственным магазинам и прикидывать, какая вещица смогла бы оживить, сделать более милой и уютной мою новую квартирку. Такое, очень свойственное Ракам желание обустраивать свое жилище проснулось во мне с новой силой.

Кстати, мой бывший супруг зачем-то стал изредка звонить. Выяснилось, что он подружился с моей кузиной Тамарой. Его звонки вводили меня в недоумение и были примерно следующего содержания:

– Привет бывшей жене! Как твой новый хахаль? – За информированность своего бывшего мужа я, конечно, должна благодарить любезную сестрицу.

– Кажется, я не спрашиваю тебя про твоих новых подружек, – нехотя парировала я, терпеливо ожидая окончания разговора.

– А у меня и нет никаких таких подружек. Храню тебе верность, – ерничал Павел.

Странное дело, но даже голос у Павла изменился. Стал каким-то пошловато-подловатым.

– Я чрезвычайно рада этому, дорогой, – отвечала я в тон.

И с удовлетворением понимала, что совершенно забыла своего бывшего муженька и теперь могу свободно говорить ему все, что думаю.

– Не надо хамить по телефону, женушка! Это обычно плохо кончается, – огрызался Павел в ответ и бросал трубку.

Ну и все в таком духе. Он мне как будто угрожал, но непонятно чем. Впрочем, это меня не особенно волновало, равно как и Тамара и все прочие.

С Арсением мы периодически созванивались, он по-прежнему жил на флэте на Васильевском. Мальчик с гордостью рассказал, что «занялся бизнесом» – стал покупать и продавать подержанные мобильные телефоны. Но отцу просил не рассказывать.

Все бы было замечательно, если бы Борис не становился день ото дня мрачнее. Он был по-прежнему нежен и внимателен со мной, пожалуй, даже еще нежнее, чем раньше. Значит, дело не во мне! Проблемы с Арсением стали нашими общими. Остается бизнес. Я сильно переживала за Бориса, тем более что ничего не понимала в его делах. Но я, как все Раки, умею ждать, я знаю – придет время, и Борис сам мне все расскажет и, если нужно, попросит совета. Попробовала было расспросить Аллочку, даже заехала в офис на улице Мира, когда там не было Бориса.

На экране Аллочкиного монитора на этот раз бегала смешная рыжая кошка. Она подкидывала мячик и бежала за ним, весело подпрыгивая и забавно вздергивая лапы.

Разговор, можно сказать, не получился. То есть получился, но совсем не такой, какого бы мне хотелось.

– Татьяна! Рада тебя видеть. Кофе?

Но прежней искренней радости я в ее тоне не заметила. Ну что ж, кофе – так кофе, за кофе удобнее болтать.

Аллочка была, как всегда любезна и как всегда одета с иголочки: короткий черный топ и длинная белоснежная юбка со множеством воланов. Дополняли ансамбль узенькие босоножки-лодочки, тоже белые и на изящном каблучке.

– Спасибо. Аллочка, а как дела в фирме? – я задала вопрос в лоб и прогадала.

Аллочка не спешила со мной откровенничать.

– Все нормально. А почему ты спрашиваешь у меня, а не у своего любовника?

Ее слова мне не понравились, ну то есть совсем не понравились. Секретарша, понятное дело, не обязана посвящать постороннего человека в деловые вопросы. Но вот замена «Бориса Владимировича» на «любовника» меня неприятно задела.

– Ну ты же понимаешь, что с мужчинами на подобные темы разговаривать невозможно, – неуклюже попыталась я завести «женский» разговор.

– Ага, их сразу начинает плющить. – Аллочка как будто смягчилась.

– Да-да, мои школьники еще говорят: «колбасить», – попробовала я пошутить, но, видимо, не очень удачно, потому что Аллочка снова нахмурилась.

– Плющить, колбасить – какая разница! Я не поняла, а тебе-то чего от меня надо? Про Ровенского выведать хочешь? Ты же с ним трахаешься, а не я, – внезапно Аллочка перешла в нападение.

Это уже была откровенная грубость. Обычно в подобных ситуациях я теряюсь, вот и теперь я только распахнула глаза и изумленно смотрела на Аллочку. Хорошо еще, не успела начать пить кофе, а то бы непременно поперхнулась.

– Вот здорово! – тем временем набирала обороты та. – Я ее хахаля обслуживаю, кофе ему варю, чашки за ним мою, бумажки разбираю, а как трахаться – так это наша Танечка! И еще вообразила себя моей начальницей! Обойдешься! Вообще, чтоб ты знала, после того как жена от Ровенского свалила, он с бабами близко не сходился. У него их столько было, что он вряд ли на самом деле помнит их лица и имена. И предпочитает им платить если не деньгами, то шмотками, цацками, дорогими ресторанами. И тебя он скоро кинет, как остальных. – От злобы Аллочкино лицо перекосило.

Пора заканчивать наше «общение».

– Большое спасибо за кофе, – я поднялась и перекинула сумку через плечо.

Ароматный напиток остался остывать на столике. Спускаясь по лестнице, я почему-то представила, как Аллочка с наслаждением выливает кофе в унитаз, и тихо засмеялась.

Пришлось так и остаться в неведении. Правда, из этого, если так можно выразиться, разговора я вынесла одну любопытную для себя вещь: Аллочка влюблена в Бориса. Ну, может, не влюблена, но в том, что она хочет его заполучить, нет никаких сомнений.

Аннушка Ложкина

В один из обычных дней, когда Борис мотался по своим делам, а я старательно заучивала очередную сотню шведских слов, снова позвонил Арсений, и мы отправились с ним гулять. Мы встретились на «Приморской», но пошли на этот раз не к морю, а на Смоленское кладбище.

– Татьянсанна, ребята говорили, что там кайфово! – захлебывался Арсений по телефону. – Чудеса всякие происходят, вообще клево, интересно.

Я рассмеялась:

– Сень, ну раз «клево», то, конечно, идем! День был чудесный, безветренный и по-настоящему летний. Смоленское кладбище встретило нас кряжистыми ивами, нависшими над речкой почти параллельно с землей. Народу почти не было. Старые могильные склепы невольно наводили на мысли о том, что в некоторых из них можно встретить привидения.

Бывая на кладбище, я, как большинство, наверное, людей, испытываю какое-то томление духа, ощущаю ни с чем не сравнимую энергетику, рвущуюся из-под земли. Как странно наблюдать буйство разросшейся зелени, вдыхать чарующие запахи природы, чувствовать каждую живую травинку и знать, что совсем рядом, внизу – царство тьмы и вечного покоя! Сколько людей лежит здесь, под нашими ногами, а вдруг они видят и слышат нас?

– Татьянсанна, мне один парень говорил, ну, из наших, что если в лунную ночь взглянуть через решетку склепа на луну, то увидишь прекрасную даму в белых одеждах.

Мой возвышенный настрой мгновенно улетучился. При упоминании о «даме в белых одеждах» я сразу представила себе Аллочку и хмыкнула.

– Татьянсанна, вы чему улыбаетесь?

– Да так, Сенечка, подумала о своем, о девичьем, – отшутилась я. – А этот парень сам пробовал?

– Не-а. Струсил, наверное. А я еще про Ксению Блаженную читал. Только не понял, что надо делать, чтобы она желание исполнила.

– Очень просто. Надо заказать молебен святой Блаженной Ксении и загадать просьбу, а потом три раза обойти вокруг часовни и у каждой стены прошептать эту просьбу, и святая ее непременно исполнит.

– Здорово! – восхитился мальчик.

Мы подошли к могиле странницы Анны, тоже расположенной недалеко от часовни.

– А кто эта странница Анна? Расскажите, – попросил мальчик.

Эту историю я помню очень хорошо, об этом мне рассказывала мама.

– Императорская фрейлина Анна Ложкина собиралась замуж. Все было готово к свадьбе, прекрасная невеста, гости… Но напрасно праздничная толпа ждала у церкви – жених так и не явился на собственную свадьбу. Его охватила внезапная безудержная страсть – видно, сам дьявол вмешался в судьбу двух счастливых людей. Он бежал с новой возлюбленной, и никто о нем больше ничего никогда не слышал. А Аннушка отправилась странничать. Пешком она дошла до Киевских святынь, как паломница посетила Иерусалим… Умерла Анна Ложкина в Петербурге, куда вернулась уже в глубокой старости. Сейчас у ее могилы на Смоленском кладбище девушки оставляют записки с просьбой о скором замужестве. Говорят, Аннушка быстро исполняет эти пожелания.

– Здорово! Вы как будто сказку читаете, – Арсений заглянул мне в глаза. – Так классно мне только бабушка рассказывала. А почему вы остановились?

Вот возьму и объясню мальчику, почему я остановилась. То-то он удивится! Так и скажу, мол, что хочу замуж за твоего отца.

Ничего такого я, само собой, говорить не ста– ла, но и с места не двинулась.

– Ладно, я все понял. Я вас у церкви подожду.

Вскоре я присоединилась к Арсению.

– Что же такое ты понял, Сеня?

Он задумчиво покусывал сорванную травинку.

– Так, когда мы в прошлый раз встречались, вам отец звонил, ясное дело. И еще, когда вы ко мне на Ваську приезжали, вы сказали, что адрес у какой-то подружки узнали. Так это вы адрес сахаджи узнали. А от кого вы узнали вообще, где меня надо искать? Это только отец мог догадаться. Значит, вы давно с ним.

– А Аннушка здесь причем?

– Я же говорю, что понял, что вы давно с ним…

Наш роман, оказывается, стал секретом полишинеля. Мы помолчали. Толстый шмель пролетел, сердито жужжа как маленький моторчик, береза еле заметно раскачивала своими листочками. Какая-то бабулька в выцветшем платочке, неся в руке ведерко, прошла невдалеке от нас.

– Татьянсанна, а помните, вы про учительницу английского рассказывали?

– Помню, Сенечка.

– Я хотел вам сказать… Знаете, я подумал, я бы на вашем месте тоже к ней не подошел…

Ночевать я поехала к Борису. Рассказала ему про нашу с Арсением познавательную прогулку по Смоленке, ну и обо всем остальном рассказала тоже.

– Как он вообще, Танюш, показался, а? – хмурясь, спросил Борис.

– Нормальным мне он показался, – удивилась я.

Борис напрягся, какой-то вопрос явно вертелся у него на языке.

– Танюш, как ты думаешь, он… они там ничем таким не занимаются? – наконец выдавил он из себя.

– Ты имеешь в виду наркотики? – догадалась я. – Нет-нет, я была на той квартире и уверена, что глупостей они не делают. Борис, Арсений чудесный мальчик, развитый и умный, интересно, в кого бы это?

Борис продолжал хмуриться.

– Танюш, мне так стыдно бывает, я такой паршивый отец! Сын болтается черт знает где, а я даже не в курсе, чем он занят и как живет! А ведь встретимся – и волком друг на друга смотреть будем, молчать и пыжиться!

– Милый, вы оба просто очень упрямы. Но я вас непременно постараюсь помирить! А как у тебя дела на работе?

Борис улыбнулся и притянул меня к себе:

– Ты у меня самая заботливая! – он нежно поцеловал меня в шею. – Или любопытная?

– Заботливая, – я обвила руками его голову. – Я заботливая и поэтому беспокойная.

– О чем же ты беспокоишься? – теперь губы Бориса щекотали мое ухо.

– Я беспокоюсь о твоих морщинках, – я провела пальцем по складочкам на лбу Бориса, – они последнее время очень хмурые.

– Моя внимательная! – губы Бориса прильнули к моим, и продолжить этот разговор мне не удалось.

А потом я забыла и про бизнес Бориса, и про Арсения, и про странницу Анну…

Проснулась я довольно рано, по крайней мере раньше, чем обычно. Просто обычно нас с Борисом будит заведенный для него будильник – мы специально ставим его на час раньше, чем надо, чтобы не вставать сразу, а валяться-нежиться в постели, болтать или еще чем-нибудь полезным заниматься… Сегодня же будильник еще не звонил.

Итак, проснулась я непривычно рано и благодаря этому услышала очень странный телефонный разговор. Борис на кухне тихо разговаривал с кем-то:

– Слушай, Виталик, я все понял. Ты достаешь мне эти бабки…

– ……

– Ну, понял я, понял, возьмешь ссуду. Но ведь не просто так. Извини, но в твою благотворительность я не верю.

– ……

– И что? Что провозить? Да ты сдурел!

– ……

– Невозможно.

– ……

– Слушай, пошел ты!

– ……

– Ладно, посмотрим. Все, я сказал. Потом. Даже не слыша собеседника Бориса, я, надо сказать, здорово испугалась. От Бориса чего-то хотят! Чего-то, что ему не нравится! Я ужасно боялась, что Борис ввяжется во что-то противозаконное и опасное, чтобы достать проклятые деньги.

Я вскочила, накинула халат и выскочила на кухню.

– Борис, хороший мой, не надо, потом, ладно?

– Что, Танюш? Что с тобой?

– Ты с кем разговаривал? Что ему от тебя нужно?

– Ты слышала? Прости, родная. Ну иди сюда.

– Я не могу, Борис! Что ты меня мучаешь? Я же боюсь за тебя!

– Я тебе все объясню, обещаю. Только немножко попозже, хорошо? Вот будем кофе пить, и объясню. Ну иди же ко мне.

За утренним кофе Борис наконец рассказал мне о своих проблемах. Как обычно, все дело заключалось в деньгах. Для закупки компьютеров в Швеции приятель Бориса Виталик, с которым они знакомы еще с института, обещал взять в банке большую ссуду, но за это Борис должен помочь Виталику сделать что-то ужасное. Борис отказался говорить, что именно.

– Борис, а без этих компьютеров никак не обойтись?

– Нет, Танюша, поздно. Я и сам не рад, что связался, но на этом уже столько закручено…

– Но ведь не может не быть выхода!

– Выход может быть только один. Если я найду надежного шведского партнера, то он обеспечит мне кредит. И Виталик со своей ссудой тогда не понадобится. Но связей в Швеции у меня нет.

– Борис, пожалуйста, не связывайся ты с этим Виталиком! Ты же сам понимаешь, чем это может кончиться! Ну, пожалуйста, обещай мне!

– Танюша, не волнуйся! Все будет хорошо, ты, главное – успокойся.

Борис ничего мне не пообещал, и я, разумеется, не успокоилась. Перевод у меня не клеился – все мысли были только об этом дурацком бизнесе. Ну почему бы Борису не работать себе спокойно программистом! И спина еще разболелась, как назло. Надо сделать упражнения, я же обещала Борису. Вот завтра и начну. Сегодня побольше поработаю, а завтра начну.

«Завтра, завтра, не сегодня!»

– Хорошо сказал поэт!

Лишь бы мы не забывали

Этот правильный совет!

А потом позвонила Катька.

– Танюх, привет! Мне тут Алка про тебя всякое нарассказывала. Вот звоню уточнить, – с места в карьер начала подруга. – У тебя роман с ее начальником, и не вздумай даже отпираться. Это я знаю точно, это не обсуждается. И что это за тип?

Катька, как всегда, в своем репертуаре. Ну разве может она спокойно жить, не узнав самые свежие новости во всех подробностях?

– Кать, просто… Нормальный тип, да тебе Аллочка уже порассказала о нем, наверное… А ты как?

– Она рассказала, что он – богатенький буратино. Это хорошо. А еще – что он хам, – не отставала Катька.

– Никакой он не хам!

Мне стало так неприятно, как будто самую дорогую для меня вещь потрогали грязными руками.

– А в постели как? – не унималась Катерина.

– Нормально, – ответила я сухо.

– Что-то ты не очень светишься счастьем, подруга. Не нравится мне твой бизнесмен. Бандит обычный, наверное. У вас в России все бизнесмены – бандиты, – продолжала «провоцировать» меня Катька.

В таких ситуациях моя подруга всегда была эгоисткой, считавшей, что поделиться с ней своей личной жизнью для каждого будет большой радостью.

– У нас? А ты раньше говорила, что на всю жизнь остаешься в России душой? – спросила я раздраженно, но даже после этого Катька осталась невозмутима.

– Душой, как и телом, я в Швеции, – заявила она. – А что твой хахаль – бандит, ты и не возражаешь. Гони его к чертовой матери!

– Разберусь. Пока, Катюша, – не видя другого выхода, я решила просто-напросто прекратить это разговор.

– Пока. Высылаю тебе приглашение, жди. До скорого!

Катька и не подумала обидеться, а мне казалось, что я предала Бориса. Но не обсуждать же его с Катькой по телефону, в самом деле!

Сахаджи-йога

Через пару дней Арсений пригласил меня к своим друзьям. Я была ужасно рада – это приглашение означало мир, дружбу и жвачку, значит, наши с Борисом отношения мальчика не шокировали и все наладится.

На этот раз дверь открыл юноша чуть старше Арсения. Джинсы, свободная рубаха, длинные волосы, собранные в хвост. Знакомый сладкий запах ароматических свечей. Меня пригласили в комнату, которая оказалась огромным светлым залом с окнами, выходящими на проспект. Мебели в комнате не наблюдалось, да и зачем нужна мебель, когда на полу полно подушек и циновок, на которых вполне удобно сидеть? Стены украшали оригинальные самодельные вещи, особенно мне запомнилась сумочка. Как мне объяснили, она была сшита из оленьей кожи. Сумочку украшали мех, богатая вышивка и бубенчики, подвешенные на полосках тонкой кожи. Оказалось, что это копытца новорожденных оленят, закрепленные на коже гагары. Сумочку привез из ненецкой тундры хозяин квартиры – Сторож. Вещь поистине эксклюзивная.

На одной из стен висел большой фотографический портрет женщины лет сорока в индийском сари, портрет Матери, которой поклоняются сахаджи-йоги.

В комнате находилось человек пятнадцать молодых людей и девушек. Юноши в джинсах и футболках, с длинными волосами, девушки в юбках до пят, с огромным количеством разноцветных фенечек на шее, руках, ногах; волосы распущены или заплетены во множество мелких косичек. Ребята мне очень понравились – у них были светлые лица, они как будто чего-то ждали, и ожидание это было радостным. Мне объяснили, что сегодня я должна пройти реализацию – сахаджи-йоги так называют посвящение. Хотя это совсем не означает, что я должна стать практикующим йогом – как уж мне захочется. Но реализация откроет мне путь просветления, на котором будут исполняться все мои светлые желания. А темных желаний после реализации у меня не появится.

Арсюха в этой тусовке смотрелся совершенно естественно. Он не забивался в угол, как на поминках бабушки, не глядел маленьким волчонком… В общем, ему явно было здесь хорошо. Наверное, он прошел реализацию. Осталось только исполнение желаний… Кстати, на меня он сейчас обращал внимания не больше, чем все остальные, и чувство первой неловкости, охватившей меня вначале, прошло.

Я спросила, что бывает, когда реализуешься, что чувствуешь, что потом с тобой происходит… На самом деле я немножко волновалась – в моем представлении обряды, имеющие мистическое значение (а я убеждена, что все обряды имеют мистическое значение), не могут не повлиять на человеческую судьбу. Но рассказ о реализации меня успокоил. Суть дела объяснила мне Лиза – симпатичная барышня, с ко– торой я познакомилась, когда приходила к Арсению в первый раз.

– Вы не бойтесь, это не страшно. Я, когда сама реализовалась, то и не знала, какой это кайф. Я до этого травку курила и вообще… А теперь мне этого не надо ничего.

Ого, все-таки травку! Может, не зря Борис волнуется? Надо будет с Арсением поговорить.

– А как это было, расскажи?

– Мы с пацанами сидели в машине, к нам Толик подвалил, тоже наш парень. Садится он к нам в машину, а мы ему говорим: «Толян, давай покурим. У нас тут хэмп, все такое…»

Какой еще хэмп, господи боже?

– …А он отвечает: «Подождите, ребята, что-то я вам сейчас расскажу». И начинает нам рассказывать всякое… о духовности. Не помню уже в подробностях этот его разговор. Он рассказывал про сахаджи-йогу, про Великую Мать…

– Так что, ты в машине так и реализовалась?

– Ага, – радостно сверкнула белыми зубами Лиза и весело тряхнула головой. – Это по фиг, где. Для этого нужно только настроиться и попросить самореализацию, чтобы в тебе энергия пробудилась. Мы все это сделали. А как раз декабрь был, на улице холодно ужасно. У нас заведенная машина стояла, с печкой – знаете, оттуда еще воздух горячий дует. А у меня ощущения очень сильные появились прохладного ветра, как будто ветра дуют прямо у меня над головой, по позвоночнику под одеждой струятся. Я сижу и не понимаю, что со мной происходит, короче. И такое состояние, как будто тебя над креслом поднимает. Тела не чувствуешь даже.

Лиза замолчала. Ее лицо сделалось каким-то отрешенным, как будто бы девушка заново переживала эти ощущения.

– Лиза, а ты сразу после реализации начала общаться с йогами? Это вообще-то обязательно? – поинтересовалась я.

– Нет, первый раз в ашраме я очутилась спустя, наверное, месяца два после реализации, – ашрамом, как я поняла, ребята называли квартиру Сторожа. – Потому что тот человек, который дал нам реализацию, сказал, что существуют такие сахаджи-йоги. И что нужно, перед тем как попасть в коллектив, хорошо над собой поработать, очиститься. Чтобы достойно слиться со всеми и присутствовать на каких-то программах, медитациях.

– А если я не хочу в коллектив?

– Так и не надо. Будете просто реализованной. А мне нравится со всеми. Думаю, и вам потом захочется со всеми, – ну вот в этом девочка ошибается. У меня достаточно своих проблем. Впрочем, я не стала возражать Лизе, каждому – свое.

– А ты дома вообще не живешь? – спросила я у Лизы, поймав на себе взгляд Арсения.

– Не-а. Не хочется, здесь лучше. Я сама из Тихвина. А тут у меня появилась творческая работа, и жизнь в ашраме с сахаджи-йогами. Короче, у меня такое состояние, что я плыву просто по течению. И мне все это так нравится! Я в какой-то момент приехала сюда и осталась на неделю. А потом стала домой только на выходные ездить. Да и, честно говоря, мне домой не хочется.

Надо сказать, разговор с Лизой меня напугал – ведь так и Арсений не захочет вернуться к отцу! И еще какой-то хэмп и травка, о которой она упоминала! Но реализоваться я все-таки решилась. Для этого надо было всего лишь, держа руки ладонями кверху, простить всех, не вспоминая никого по отдельности.

Наверное, мне это не удалось, хотя я искренне старалась, но потоки энергии, о которых говорила Лизавета, почувствовать так и не смогла. Зато случилось другое: пытаясь простить всех на свете, я вдруг поняла, что мне просто необходимо простить себя. Эта мысль пришла ко мне внезапно в тот самый момент, когда я, отдавшись волнам монотонного пения, сопровождавшего обряд, погрузилась в легкую прострацию. Внезапно вся моя жизнь представилась мне кругом, причем я одновременно и находилась в центре этого круга, и как бы смотрела на себя со стороны. Смотрела с упреком и неприязнью. Я почувствовала эту неприязнь как некую силу, давящую на ту меня, что находится в центре. Я не люблю себя! Эта мысль явственно возникла в моем сознании. А потом следующая, спасительная: «Я должна простить себя и полюбить». Когда я открыла глаза, то чувствовала удивительную легкость и какую– то благость. И теперь я точно знала – у меня все будет хорошо!

Арсений проводил меня до метро. Мальчика интересовало мое мнение о его друзьях и во– обще о сахаджи-йоге. Он достал сигареты, взял одну и с хитрым видом протянул мне пачку.

– Сеня, я же тебе говорила, ты забыл? – покачала я головой. – Я бросила.

А ведь я на самом деле не курю, и уже очень давно! Я поразилась про себя, что и не вспоминаю о сигаретах. Вот что любовь с человеком делает, страшное дело!

– Тем более сейчас я себя как-то по-другому чувствую, чище, что ли, не хочется в себя пускать никакую гадость, – попыталась объяснить я ему.

Арсений подумал и вдруг вынул сигарету изо рта:

– Татьянсанна, а наверно, вы правы… А я ведь из-за отца начал курить, назло ему, а теперь вижу, что ему от этого ни горячо ни холодно, так что, может, бросить эту дурь на фиг? Я молча кивнула, в душе ликуя и радуясь. Неужели получилось? Будем считать это маленькой победой.

– Сеня, мне у вас понравилось очень. Ребята все отличные, у них же глаза горят…

– Так это потому, что они реализованные.

– Ага, а ты замечал, какие глаза у твоего отца? – подхватила я. – Они тоже горят! Не то, что у некоторых. Знаешь, ходят такие вялые, им и не надо ничего, на них смотреть скучно. Бывает, молодые совсем, а сами – как будто двести лет прожили.

– Ну, у отца, правда, глаза… Но ведь он не реализованный.

– А вот тут ты не прав, Сенечка. Отец тоже реализованный, у него есть эта энергия. Просто он обошелся без йоги, потому что он – сильный человек, таким высшие силы помогают без всяких просьб.

– Прикольно вы говорите, Татьянсанна. Я подумаю.

Подумай, мальчик, подумай… Я ехала к Борису и тоже думала. О его глазах.

В конце июня, в один из пасмурных дней, на которые бывает щедрым питерское лето, я увязалась за Борисом по его служебно-бизнесменским делам. Он был совсем не против, Борису это даже нравилось. Он брал меня с собой уже несколько раз. Пока он вел переговоры или еще чем-то там занимался, я его ждала в машине, ела мороженое или читала по-английски, например Фаулза. У Фаулза я больше всего люблю роман «Любовница французского лейтенанта», и для меня оказалось приятной неожиданностью, что Борис его тоже читал, в переводе, разумеется. Обсуждать этот роман нам обоим доставляло удовольствие – лишний повод поговорить о любви. Правда, наши точки зрения сходились не полностью – Борис был убежден, что герой не должен был поддаваться страсти, если уж был помолвлен (все-таки не зря говорят, что для Козерогов верность долгу – превыше всего). А я чисто по-женски сочувствовала этой самой любовнице французского лейтенанта. Борис смотрел на меня с упреком и угрожающим тоном, копируя Отелло, вопрошал:

«Ты тоже так могла бы?» В ответ я краснела и начинала неумело оправдываться, чем вызывала в Борисе приступ нежности, как правило, заканчивающийся поцелуями. Оказывается, и ревность бывает приятной!

На этот раз Борису надо было встретиться с тем самым Виталиком, который предлагал ему взять ссуду в банке. Виталик мне заранее не нравился, потому что за эти дурацкие деньги требовал от Бориса чего-то противозаконного, но посмотреть на этого доморощенного мафиози мне хотелось.

Виталик был как Виталик, ничего особенного. Именно таким я его себе и представляла – здоровенный, жирный мужик со свиными бесцветными глазками и редкими волосиками, стоящими торчком вокруг блестящей лысины. Поразительно – ведь Борис и Виталик одногодки, они вместе учились в университете, а насколько этот Виталик выглядит старше!

Но гораздо больше меня поразила другая встреча. Секретаршей у Виталика оказалась Тамара, моя драгоценная кузина. Вот уж воистину тесен мир! Честно говоря, Томка мне не очень симпатична, но изредка общаться с ней приходится – как-никак родственница, пусть и дальняя. Несмотря на свой рост (примерно метр восемьдесят), Тамарка обожает еще и высоченные каблуки. Выглядит она, как и подобает секретарше – мини-юбка, полупрозрачная блузка, толстый слой косметики и куча побрякушек… А если добавить сюда отвратительный склочный характер моей сестрицы и ни на минуту не закрывающийся рот, то не надо объяснять, по– чему я всегда старательно избегаю встреч с ней.

– О, блин, Танька! А тебя-то чего сюда принесло?

– Да так, заехала…

Офис Виталика был более чем скромным. Маленькие тесные комнатки в подвальном помещении у метро «Горьковская».

– С Ровенским, что ли? Он теперь твой хахаль? Ну да, мне же Алка говорила. Во класс, приколись! Все девки сдохнут, когда я им расскажу.

– Слушай, Том, кончай, а? – все это начало меня раздражать.

– Да что кончай, что кончай! Тихоня-то наша какого мужика урвала! В тихом омуте… Я, сеструха, по секрету тебе скажу, что сама хотела Ровенского в койку затащить – понтовый он мужик. Да хрена лысого, не вышло. А у тебя, видишь, как быстро получилось. Никогда бы не подумала, что такая серая мышь, как ты, сможет склеить такого мужика! Может, научишь? По-родственному, а, Танька?

– Обойдешься! – Я разозлилась и решила не церемониться.

– А прикинь, как бы мы круто могли втроем позабавиться? Ну, чего морщишься?

– Пошла бы ты, Томка, куда подальше!

– Да ну тебя, Танька! Не для тебя, дорогуша, Ровенский. Кинет он тебя, помяни мое слово. А вот послушала бы умудренную опытом женщину, развлеклись бы вместе. Не бойся, не уведу, мне от него только койка нужна – интересно, как он трахается. Слушай, Тань, а что он в постели выделывает? Расскажи, а?

– Знаешь, Том, я пойду, пожалуй. Пока.

– Куда же ты спешишь? А твой-то бывший, он теперь, прикинь, с Алкой! – неслось мне уже вслед.

Нет, лучше уж читать Фаулза в серебристо– зеленом джипе. Хорошо, Борис оставил мне ключи, я забралась в салон, закрыла дверь и уткнулась в книжку. Но читать не смогла. Почему люди бывают такими злыми и жестокими? Почему не радуются чужому счастью?

Когда Борис вернулся, я сидела в машине с закрытыми глазами. Но и Борис был не в лучшем состоянии – с Виталиком они явно не пришли к консенсусу.

– Борис, слушай, пошли этого Виталика куда подальше.

Еще немного, и я начну общаться с людьми так же, как Аллочка с Томой. Он удивленно на меня взглянул.

– Тань, я еще ничего не решил. А ты что такая мрачная? Из-за Виталика? Не бери в голову, Танюш, все образуется.

– Да нет. Просто Томка – секретарша твоего Виталика – это моя кузина. Мы с ней с детства не очень дружили. Да и сейчас, знаешь ли, я бы предпочла ее видеть пореже.

Борис устало пожал плечами.

– Где ключи, Танюш? Давай поедем.

Ничто не предвещает

А вскоре я получила от Катьки приглашение в Швецию. Получила и поняла, что эта поездка – не для меня. Виза, транспорт, и еще с собой необходимо иметь четыреста евро! У меня таких денег нет и не предвидится – ремонт обошелся мне недешево, а у Бориса я просто не могу просить.

Интуитивно я чувствовала, что деньги не должны вмешиваться в наши отношения. Так что про Швецию придется забыть. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Даже, честно говоря, вообще не хотелось. Не хотелось оставлять Бориса одного, когда ему так нелегко. А отдых подождет. У нас еще вся жизнь впереди!

Но мы предполагаем, а господь располагает. Вечером, доставая из сумочки расческу, я выронила конверт с приглашением. Он вылетел, как белый журавлик, и плавно опустился прямехонько к ногам Бориса.

– Поедешь? – спросил меня Борис, поднимая и рассматривая конверт.

– Нет, мне не хочется, – я игриво выхватила конверт из его рук и поспешила спрятать обратно в сумку, с глаз долой. – А что будем готовить на ужин?

Но не тут-то было.

– Танюш, почему? Тебе же надо отдохнуть. Да ты и за границей никогда не была. Посмотришь хоть, как люди живут, – стал настаивать Борис.

– Борис, не надо, не уговаривай. Не поеду, и все. Сказала же – не хочется мне.

– Танюш, ну чего ты, честное слово! Езжай!

– А ты не думаешь, что я не хочу с тобой расставаться? – Я обвила руками его шею и прильнула к губам.

– Танюш, дело в деньгах, да? Я молчала.

– Тань, я тебе дам тысячу евро. Этого должно хватить.

– Мистер Рочестер, вы же знаете, что я не возьму у вас денег. – Я укоризненно посмотрела на него, но он состроил смешную мину и сделал умоляющий жест, сложив ладони, как в молитве.

– Танюш, ну, пожалуйста! Мне же хочется что-нибудь для тебя сделать!

Как тут откажешь! Но я продолжала сопротивляться, найдя, на мой взгляд, вполне весомый аргумент.

– Борис, любовь моя, у тебя же самого с деньгами проблемы. Тебе надо компьютеры раскручивать, ты у Виталика взять собираешься.

– Танюш, с Виталиком я сам разберусь, ладно? Тем более, что там – совсем другие деньги. После долгих препирательств мы договорились, что я беру у Бориса четыреста евро – в долг.

Вот уже лето приблизилось к зениту. Не устаю удивляться тому, как неравномерно течет время. То оно тянется, как бесконечная жевательная резинка. Кажется, что из него можно выдувать пузыри и щелкать ими на зависть маленьким детям. А иногда летит, как метеор.

«А для звезды, что сорвалась и падает…» Вот и сейчас это летнее время превратилось для меня в один ослепительный миг. Кажется, только вчера была весна и я познакомилась с Борисом. И вот уже почти середина июля. На улице страшная жара, а у меня на душе вечная весна! Я засыпаю и просыпаюсь с ощущением счастья и улыбкой на губах.

Когда мы с Павлом встретились, я была согласна, что счастье – хорошая вещь, но решительно не могла понять, почему его считают чем-то вроде рая на земле. Скорее, счастье, как хорошая погода – приятно, но и только. Так мне казалось тогда.

И только теперь я поняла, что значит – быть счастливой. И что значит – быть на седьмом небе. И что значит – по-настоящему любить! И… это удивительно, но каждый раз, когда я вижу Бориса, у меня начинает бешено колотиться сердце, а по телу пробегает мелкая дрожь…

Мой день рождения мы с Борисом решили отметить у меня на даче в Солнечном. Утром я набрала номер Арсения – у мальчика сегодня тоже день рождения, и, может быть, нам с Борисом удастся увезти его с собой.

– Здравствуй, Сенечка! Это Татьяна Александровна. С днем рождения тебя!

– Спасибо, вас также, – весело ответил мне Сеня и добавил: – Я вам желаю, чтобы сбылось то, о чем вы просили странницу Анну. Тогда, на Смоленке, помните?

– Помню, конечно. Спасибо. Я тебе тоже желаю… чтобы ты понял, что для тебя сейчас самое главное. Сеня, – осторожно начала я, – поехали, наш день рождения отметим у меня на даче. Там здорово – залив, сосны, жары такой нет…

– Отец с нами поедет? – Мне на секунду показалось, что Арсений сейчас согласится. Это было бы замечательно!

– Да.

– Нет, спасибо, – сказал Арсений. – Вы уж там без меня, ладно? Мне тут ребята какой-то сюрприз готовят, не хочу обижать.

– Хорошо, Сенечка. Подожди минутку, тут папа хочет тебя поздравить, ты не возражаешь? Я через мембрану почувствовала, как напрягся мальчик. Он тихо дышал в трубку и молчал. Я ждала.

– Хорошо, Татьянсанна. Борис схватил трубку.

– Арсюха? Привет! С днем рождения! У тебя все в порядке? А… Хорошо. Ты не поедешь с нами?… Ладно… А у тебя есть…

Я в ужасе замахала руками, Борис осекся. Сейчас он станет предлагать мальчику деньги, и все мои старания пойдут прахом!

– …У тебя есть друзья? А… это классно. Ты звони хоть иногда, ладно, Арсюх?… Ну пока.

На даче мы накрыли праздничный стол.

– Предлагаю предаться сегодня греху обжорства, – заявил Борис, доставая из пакетов кучу деликатесов – икру, балык, несколько видов сыра, персики, виноград… Для меня он припас белое вино, а для себя коньяк. – Танюша, я хочу сказать тебе… – Борис торжественно поднялся.

Господи, да он волнуется, как четырнадцатилетний мальчишка, которому предстоит в первый раз поцеловать девушку! Его пальцы так судорожно сжали рюмку с коньяком, что казалось, тонкое стекло сейчас лопнет.

– Я хочу сказать тебе… Знаешь, я совсем не умею говорить. Давай я просто подарю тебе подарок.

– Спасибо, милый, – его волнение передалось и мне.

– Смотри, какая птица, – Борис кивнул на окно.

Я повернула голову и, ничего не увидев, удивленно посмотрела на Бориса. Смущенно улыбаясь, он протягивал мне темно-синюю бархатную коробочку.

Я осторожно взяла из его рук подарок. С детства обожаю эти моменты – волнующие и немного волшебные секунды, когда секрет, тщательно оберегаемый дарящим, должен стать явью. Я открыла футляр.

Внутри, на черном бархате, светилось великолепное колье из белого металла с большим камнем в виде слезы глубокого темно-синего оттенка. Красота необыкновенная!

– Борис, какая прелесть! Это серебро? А камень какой?

– Танюша, какое серебро! Это белое золото и сапфир. Он так пойдет к твоим глазам! – Борис улыбался радостно, как ребенок.

Мне не хотелось принимать от Бориса такой дорогой подарок – наши отношения были для меня бесценными, а это колье как будто бы назначало им цену. Пусть и довольно большую, но все-таки цену…

– Танюша, тебе не нравится? – Ну вот, Борис мое настроение сразу же угадал. Но ведь я совсем не хотела его огорчить!

– Что ты, ужасно нравится. Ты прав, это идет к моим глазам.

Боюсь, не особенно-то искренне получилось.

– Прости, любимая. Я – просто старый дурак. Я не знал, что тебе подарить, мучился ужасно. А эта штуковина мне показалась красивой… – Борис выглядел растерянным и расстроенным, и от этого мне стало совсем плохо.

– Она, правда, очень красивая. Просто…

И я неожиданно для самой себя расплакалась.

– Танюш, не плачь! Не плачь, ну пожалуйста! А то я сейчас умру! – Борис обнял меня и начал гладить по голове как маленькую. Казалось, он сам был готов заплакать. – Скажи, чего бы тебе хотелось? Я из-под земли достану!

– Не надо из-под земли, – я все никак не могла успокоиться. – Мне ничего не надо, я просто тебя люблю.

– Ну, Танюш, ну что ты! Ты скажи только, чего ты хочешь.

– Котенка, – с трудом, захлебываясь слезами, выговорила я. – Рыженького.

– Танюша, хорошая моя! Я поймаю тебе котенка, я тебе тысячу котят поймаю!

– Не хочу тысячу, хочу рыженького! Хочу рыженького кота Василия!

Все свое детство я мечтала о котенке. У мамы была аллергия на шерсть, и я жутко завидовала одноклассницам, у которых дома жили кошки. И мечтала о том, что когда-нибудь можно будет мамину аллергию излечить и взять маленького котенка, которого непременно будут звать Василием. Точнее, Василием Васильевичем. В то время мне казалось, что имя это – предел человеческой фантазии.

Наконец я успокоилась. Успокоилась и даже нашла применение дорогой безделушке – закрепила колье на затылке Бориса так, что камень расположился у него на лбу. Получилась этакая диадема, а глаза Бориса оказались синими. Ночью мы идем на залив. Над водой плывет огромный оранжевый диск Луны. Пахнет летом, водорослями и счастьем. Мы держимся за руки, чтобы не упасть, и двигаемся почти на ощупь. Натыкаемся на маленький островок между чернеющих в темноте камней – и, дурачась, падаем на прогретый за день песок. Борис валится на спину и резко притягивает меня к себе.

– Перестань… Слышишь, перестань…

– Да тут никого нет. Ну-ка иди сюда.

– Я боюсь, а вдруг кто-нибудь…

Когда он начинает меня трогать, я забываю обо всем. Вот и сейчас он уверенно расстегивает маечку, мелкими частыми поцелуями покрывает мою грудь.

– Я с ума схожу от тебя, – шепчут его губы, и я припадаю к ним и не могу оторваться.

– Да.

– Я слышу, как твое сердце бьется.

– Да, милый.

– Я не хочу отпускать тебя.

– Не отпускай меня никогда, – шепчу я.

– Никогда не отпущу.

– Да.

Он может делать со мной все, что он захочет, но до конца я не могу поверить, что все это происходит со мной – происходит с нами. Волны совсем рядом еле слышно шумят, сменяя одна другую. Я на ощупь нахожу его лоб, гладкий камень сапфир холодит пальцы. Я не вижу глаз Бориса, но знаю – он смотрит на меня.

Незадолго перед отъездом в Швецию мне позвонила Катька:

– Танюх, слушай, здесь такое дело. Ты не подвалишь к Алке, а? Она что-то там должна мне передать. Наверняка какую-нибудь чушь, как всегда.

– Кать! Ну ты же сама говоришь, что чушь, зачем же мне тогда тащиться к этой Алке?! – взмолилась я.

С Аллочкой встречаться мне не хотелось.

– Танюх, ну пожалуйста! Неудобно получается – она сама мне позвонила, прикинь, это при ее-то жадности! Говорит, что сюрприз у нее для меня. Ну смотайся ты к ней, чего тебе стоит!

– Кать, я совершенно ничего не успеваю. Нужно срочно перевод сдавать, с документами еще дела уладить, – начала объяснять я, не очень надеясь на успех.

Однако в глубине души уже знала – Катьке отказать я не смогу.

– Танька, кончай уже ломать комедию —

«Перевод… не успеваю…» Смотаться к Алке у тебя много времени не займет, а моя благодарность не будет иметь предела.

– Ладно, уговорила.

Вот всегда я так – стоит немножко поуговаривать, и Танечка готова бежать хоть на край света! Но, с другой стороны, отказывать Катьке в такой малости – свинство! Придется тащиться за «сюрпризом».

И вот – ура! – в туристическом агентстве мне оформили визу и билет на паром, и завтра я уезжаю в Швецию! Я никогда не была в Швеции. Я, впрочем, и нигде особенно не была, кроме родного Питера, Москвы, Новгородской области, где мы снимали в детстве дом на лето, Крыма на первом курсе с мамой и Свияжска на третьем с Катькой. Кажется, все.

Не слишком внушительный список, но на самом деле я заядлая путешественница. Бродя по городу, я представляю себе другие города. Я представляю, как по старинным брусчатым площадям старой Европы цокают копыта лошадей, а в экипажах сидят дамы в огромных неповоротливых платьях и в шляпах размером с мельничное колесо. И себя я вижу не среди туристов – этой суматошной многоязыкой толпы, а в другом веке, жителем старинного города. Я точно-точно знаю, что скоро увижу, вспомню все это: неслышно рассекающие воду деревянные гондолы в Венеции, прорезающие город вдоль и поперек узкие каналы Амстердама, могучие своды Вестминстерского аббатства, взлетающие с площади Шарля де Голля в Париже голуби… Засыпая, я придумываю все новые и новые маршруты своих путешествий.

В серо-голубом офисе Бориса мы с моей «заклятой подругой» болтаем в уже отработанном нами стиле: Аллочка хамит, а я молчу.

– Что, красна девица, в Швецию валишь? Кому и заграница, и мужик понтовый в койку, а кто – вкалывай тут полный день в жарищу! – Предложения кофе в этот раз не последовало. Я молча пожимаю плечами и отворачиваюсь в сторону. Посмотреть заставку на Аллочкином мониторе на этот раз не удается, она развернула его к стене.

– На меня бабки с неба не валятся, не то что на некоторых! – Аллочку моя безответность только подстегивает. – Да и мужики попадаются все больше козлы! Например, Павел твой – козел и баран, в кровати – тюфяк тюфяком, а гонору!

Это истинная правда, особенно то, что касается «кровати», сейчас я это могу со всей ответственностью подтвердить, и я взглядываю на Аллочку уважительно.

– Вот посмотришь на тебя, Танька, так и задумаешься – и чего это тебе так везет… Вроде ни кожи ни рожи.

– Наверно, потому, что у меня благородная душа и огромный сексуальный потенциал, – неожиданно для самой себя усмехаюсь я, вспоминая нашу с Борисом последнюю ночь.

– Что-то я никак не въезжаю – хоть убей, не наблюдаю в тебе никакой такой особой сексуальности.

– Еще не хватало, чтоб ты наблюдала! Господи, еще не хватало нам сцепиться, как двум базарным бабам!

– Ой, держите меня, сейчас упаду! – Алка состраивает презрительную гримасу, которой позавидовал бы любой клоун. – Сексуальность у нее! Да Ровенскому просто классно трахать училку сына – не изжил подростковые комплексы. Ничего, повзрослеет – поймет, какие нормальные бабы бывают.

– Это ты про себя, что ли? – не выдерживаю я.

– Может быть, и про себя… – Аллочка выдерживает театральную паузу, по длительности сравнимую разве что с немой сценой в «Ревизоре». – По крайней мере, до последнего времени твой Ровенский все пялился на мою грудь…

– Алла, если у тебя есть что-то для Кати, то я заберу, – решительно ставлю я точку в нашей перепалке.

О ужас! Аллочка решила подарить Катьке здоровенный плакат с изображением Петропавловской крепости!

– Она там в своих заграницах и забыла небось, как выглядит Питер, где она умудрилась влюбить в себя гладенького глупенького шведа!

Свернутый в трубку плакат был около полутора метров длиной. И это чудовище я должна тащить за границу, боясь измять или испачкать!

Я закинула «Петропавловскую крепость» на заднее сиденье нашего джипа и стала перелистывать до боли знакомую книгу Мэллори про короля Артура. Однако король Артур со своими любовными драмами совершенно не лез в голову. Аллочка сказала, что Борис пялился на ее грудь… Это меня интересовало несравненно больше святого Грааля. Ну и что, с другой стороны? Это же было до меня. Что ж, ему вообще не смотреть на женщин, что ли? Странно бы было. Но все равно, какой-то неприятный осадок после Аллочкиных слов остался.

– Танюш, сегодня ночью ты без меня, – я задремала и не заметила, как Борис вернулся в машину и включил зажигание. – Сейчас тебя домой отвезу, а мне еще тащиться на корпоративную пьянку, это на полночи. Я так бы хотел по– быть с тобой, – он смущенно заглянул мне в глаза, – но не ходить нельзя – ребята обидятся. Утром ты уедешь в Швецию. Не понимаю, как выдержу.

Он отпустил руль и, уткнув локти в колени, запустил руки в густую шевелюру.

– Борис, но я же скоро вернусь! Это совсем ненадолго! – погладила его по жестким непослушным волосам.

– С любимыми не расставайтесь! – Он поднял голову и посмотрел. В глазах у него была такая боль, что я содрогнулась.

Мне уже никуда не хочется уезжать.

– Я уже жалею, что заставил тебя ехать. Я понимаю, что тебе надо отдохнуть и все такое, а все равно не могу.

Я дернулась.

– Я не поеду!

– Ты поедешь обязательно, – мягко сказал Борис, взял мою руку и поднес ее к губам. – Ты просто знай: до встречи с тобой мне мир казался черно-белым или попросту серым. Ты сделала невероятное – вернула миру радужное разноцветье. Я и представить не мог, что так бывает! Да ты сама вся как будто наполнена сочным цветом, Танюша! – Борис обнял меня. – Ты даже не представляешь, какая ты красивая! Танюш, я завтра тебя отвезу, но по-настоящему давай простимся сейчас, хорошо?

Я впитывала в себя это спонтанное объяснение в любви, боясь пропустить хоть слово. Удивительно – стоит только Борису прикоснуться ко мне, и я в ту же секунду забываю обо всем. Окружающий мир для меня перестает существовать, и я растворяюсь в бездонной глубине нашего космоса. Вот и сейчас истомленный жарой город исчез, а вместо него – рассыпающиеся тысячами сверкающих бриллиантов, искрящиеся брызги бушующего водопада. Жажда, умопомрачающая жажда раскаленной пустыни – и свежая прохладная вода, в которую погружается мое тело. Меня закружил мощный поток, вода ласкает меня, и я все пью, пью из чудесного источника… Господи, как я счастлива!

Дома меня охватило радостное, легкое чувство ожидания новых впечатлений, но смешанное с беспокойством – как всегда перед отъездом. Даже перед ежегодной поездкой на дачу я тревожилась, не могла заснуть накануне и переспрашивала у мамы по сто раз, так же ли мы поедем, как в прошлом году? А можно мне будет спать в поезде на верхней полке? И еще массу бесполезных вопросов, предвосхищавших завтрашний день…

А сейчас я поеду далеко-далеко! А вещи до сих пор не собраны. Никогда не понимаю, как это делать правильно. Я честно смотрю в Интернете прогноз погоды в Стокгольме на десять дней, но это ничего не значит – где это видано, чтобы прогноз погоды сходился с тем, что будет завтра? Ладно, возьму вот это платье, оно удобное, маленькое и, что ценно, не мнется. И серые брюки. И две блузки. И один теплый свитер и ветровку от дождя – там же море, как у нас, и тоже, наверняка, все меняется за пять минут – солнце – ветер – тучи – солнце…

И корабль плывет

Утром я, боясь опоздать, вскочила ни свет ни заря. Бегала по квартирке, засовывая последние нужные вещи. Главное – не забыть билет и загранпаспорт! А зачем я положила косметичку в сумку? Ведь ясно было, что она понадобится с утра! Я ждала, что Борис позвонит и приедет, поминутно смотрела на телефон и на дисплей мобильного, но никто не звонил, кроме Катьки, которая хотела уточнить, во сколько я буду в Стокгольме, а я путалась во времени и не могла ничего сообразить.

Бориса я ждала до самого последнего момента – пришлось даже вызвать такси, иначе бы я опоздала. Я не могла понять, почему он не приезжает. Почему? У него работа и он совсем закрутился?… Но мы же договорились! И на него это не похоже, как минимум он бы позвонил. А вдруг что-то случилось? Я набрала номер. Абонент временно недоступен… Где ты, мой милый абонент? Почему ты не смог приехать? Ох, может, мне лучше остаться… Не могу же я уехать, не зная, что с Борисом!

Наконец я дозвонилась Борису домой:

– Борис, милый, ты где? У тебя все в порядке?

– Я сплю. И не звони мне, о’кей?

Слушая короткие гудки в трубке, я лихорадочно соображала, что же произошло. Наверно, вчера они хорошенько гульнули на этой их вечеринке и Борис еще не пришел в себя, утешала я себя. Бывает, но все равно ужасно обидно.

Уезжала я с неприятным чувством пустоты. Мне почти физически не хватало прощального взгляда Бориса, его крепкого объятия, такого, чтобы хватило на всю поездку! И даже счастье, что я уезжаю, перестало казаться счастьем, и вдруг вся эта поездка и Катькины великие планы по устройству моей карьеры стали совсем ненужными.

Нет, надо встряхнуться, нельзя уезжать с такими мыслями! Жалко, конечно, что Борис не смог меня проводить, но ничего; в следующий раз мы поедем вместе и будем вдвоем, взявшись за руки, бродить по улицам старинного города – какого-нибудь, да не все ли равно какого, если вместе?

Дурные мысли отошли на второй план, когда в Турку я увидела паром. Нет, паром, на мой взгляд, это некое техническое средство для переправы через речку, а этот прекрасный белый корабль может называться только пароходом. Пароход загудел, завибрировал – сейчас поплывем! Из варяг в шведы, полный вперед! Нет, правильно говорить не «поплывем», а «выйдем в море», так говорят все моряки, а тех, кто говорит «корабль плывет», они называют «сухопутными крысами». А я не сухопутная крыса, а настоящий морской волк. Мы будем плыть – то есть идти! – всю ночь, а утром будем в Стокгольме.

Моя попутчица – смешная и веселая девица, она без умолку тараторит, и я уже знаю, что Лена (так ее зовут) сто раз уже бывала и в Швеции, и в Финляндии, и в Германии, и везде, но «с предками», а сейчас она едет сама и только в Стокгольме встретится с друзьями. Они приехали несколько дней назад и уже вовсю оттягиваются и ждут ее, а она задержалась, потому что пересдавала какой-то зачет, который надо было сдать еще сто лет назад, но вечно нет времени, и вообще она чуть не завалила сессию, но не потому что она тупая – вовсе нет, просто совсем нет времени и хочется все успеть. От ее голоса немного звенит в ушах.

Она выкладывает все это и одновременно успевает распаковывать вещи, переодеваться, краситься, глотать минералку прямо из бутылки, разливая ее по столу, вертеться во все стороны и выяснять, кто я такая, надолго ли еду и пойду ли на дискотеку на вторую палубу. На дискотеку я не пойду, но вот выпить с ней пива в баре – это я, может быть, попробую выдержать. Разумеется, в идеале я бы предпочла одиночество, но не сейчас.

Очень трудно поверить, что это корабль, паром, а не город, такой он огромный. Еще на берегу я пытаюсь сосчитать этажи, то есть палубы, но сбиваюсь – не то семь, не то девять. Буду думать, что семь – это мое любимое число, и я верю, что оно приносит счастье всем Ракам. Когда сидишь в баре, кажется, что ты в обычном здании, гостинице, например. Только немного шумят двигатели, и иногда чуть-чуть покачивает. Хорошо, что у меня нет морской болезни. Под нескончаемый Ленин монолог, похожий на мерное жужжание двигателей (сейчас она рассказывает о своей личной жизни), я тяну темный густой «Гиннесс», слизывая плотную шапку пены.

– У меня был классный парень, он из Нидерландов, приехал сюда учиться в консе, ну, в Консерватории. Ему тут нравится, но он злился, что готовился к экзаменам, пел все время, а его даже не прослушали – бабки плати, и все. Противно было. А так ему по кайфу здесь, хотя он и шутит, что воробей – это соловей, который закончил консу… И мы с ним летом хотели поехать шляться по Европе, но предки решили, что ездить с бой-френдом вдвоем – опасно, и еще всякая мурня. Я говорю маменьке: «Что ты, боишься, что он меня изнасилует? Так я с ним сплю уже полгода!» А она в ответ, мол, молодые люди не думают о безопасности, кроме разве что безопасного секса, а она будет бояться – вдруг мы потеряем деньги или заблудимся… Одно дело – с большой компанией друзей, а вот так, вдвоем… Сплошной детский сад! Я на нее даже наорала. Так Пит и уехал, только осенью вернется. Я вот думаю, кинуть ему по мейлу, что я в Швеции, может приедет. Как вы думаете, потащится он сюда?

Я героически выслушиваю Ленин монолог (а с другой стороны, что мне еще остается?) и киваю в ответ.

– Обязательно, он же хочет вас увидеть.

– Ну, мы уже месяц не виделись, мне как-то неудобно даже напрашиваться…

Забавно, что такая раскованная барышня тоже комплексует. Лена пьет яблочный сок, не курит (оказывается, курить нынче не модно, вот радость-то!), занимается фитнесом (и я буду обязательно, вот вернусь домой и сразу начну!) и вообще ведет здоровый образ жизни.

Лена отправляется на дискотеку («хотя там отстой, конечно»), а я сижу еще немного в баре. В конце концов, мне надоедают призывные взгляды каких-то двух нетрезвых скандинавов, и я иду на верхнюю палубу.

Уже темно, и море тоже темное, а не серое. С палубы кажется, что оно где-то далеко внизу. Как жаль, что наш пароход – как дом, и сюда не долетают соленые морские брызги, и кажется, что ты не плывешь, а просто сидишь в стерео– кинотеатре и смотришь «Титаник»!

Как я ни заставляю себя не думать о плохом, мысли сами возвращаются к наболевшему. Как бы я хотела, чтобы Борис был здесь, чтобы обнял меня, и мы бы молча долго-долго смотрели вниз, на волны, и дышали бы в унисон, и думали об одном и том же! И никого бы не было в целом мире, кроме нас двоих, моря и луны! Как в мой день рождения на заливе…

Но это мечты… Я снова вспоминаю наш утренний короткий диалог. И снова в душе скребутся кошки – слишком уж непривычным был тон Бориса. Впрочем, может быть, он не узнал меня спросонья, а потом весь день переживал. Бедный! Ничего, я вернусь, и мы вместе посмеемся над этой историей. Глубоко вдохнув напоследок свежий морской воздух, кажущийся мне чрезвычайно «вкусным» после городского смога, я спускаюсь в свою каюту.

Я включаю маленькую лампочку над койкой, залезаю под одеяло и решаю почитать. Выуживаю из кучи рекламных проспектов тот, в котором текст был не только на английском, но и на шведском (должна же я практиковаться в языке!). В проспектах в основном – описания гостиниц или самых разрекламированных достопримечательностей, а я люблю бродить по тихим улицам, даже не обязательно центральным или самым древним, рассматривать прохожих, дома, кафе и воображать повседневную жизнь людей. Ну ничего, я еще поброжу по Стокгольму, увижу своими глазами и создам собственный город – такой, каким его увижу только я! А пока с глянцевых страниц на меня смотрит совсем другая, красивая жизнь, которая тоже будет завтра – с этой мыслью я засыпаю.

Утром мы с Леной быстро позавтракали – спешили собраться, чтобы пойти с палубы смотреть на приближающуюся Швецию. За завтраком Ленка бодро ела полезные для здоровья мюсли (она сказала, что дома вообще иногда ест по утрам проращенный овес – вот ужас-то!), а я едва смогла проглотить бутерброд и кофе.

Мы поднялись на верхнюю палубу часа за два до прибытия. Картина изменилась кардинально: вместо безбрежного моря вокруг скалы и сосны, пароход с неестественной ловкостью маневрировал в стокгольмских шхерах, едва не задевая бортами о камни. Очень живописно, а пейзаж напоминал Карелию: могучие округлые скалы с разноцветными мхами, хвоей и красноватыми прожилками сосен. С борта корабля шхеры кажутся сплошным сосновым лесом среди сверкающей на солнце воды. Как хорошо, что сегодня ясный и теплый день! Да и вообще потрясающе, что сейчас лето. А то вот французский математик Рене Декарт, приехавший сюда по просьбе королевы Кристины, умер от воспаления легких. Он писал о Швеции, что «мысли людей замерзают здесь зимой, как вода».

Стокгольм встретил меня ярко-синим, режущим глаза небом, ослепительным солнцем и радостными улыбками. А вот и Катя!

– Ну, привет, подруга!

– Привет, Катюша! Как я рада, даже самой не верится!

– Пошли-пошли, я машину в неположенном месте оставила!

В дороге мне показалось, что Катя немного взвинчена. Она сумбурно расспрашивала о моей жизни, о школе, о Борисе, и, не дослушивая ответы, вставляла довольно едкие, даже злобные комментарии. Я, желая сменить тему, попросила поговорить со мной по-шведски – и практиковаться надо, и на чужом языке Катька будет сдержаннее.

Действительно, перейдя на шведский, подруга стала менее язвительна, комментировала в основном мелькающие по сторонам дома, и даже начала больше улыбаться. Видимо, годы, проведенные в другой стране, не прошли для Катюши даром. Я тоже часто замечала, что, когда я говорю по-английски, шутки становятся более доброжелательными, хотя, может быть, и менее смешными. И улыбаюсь чаще. И дело здесь не только в том, что иностранный язык, выученный во взрослом возрасте, никогда не становится совсем родным, но и в особой ауре каждого языка. Грамматический строй языка словно бы диктует тебе не только то, как ты должен говорить, но и то, что следует говорить и как себя нужно вести.

Сложнее всего научиться шутить на другом языке, я всегда пытаюсь объяснить это ученикам, стремящимся весело и непринужденно болтать и составлять каламбуры со словарным запасом в двести английских слов. Шутки начинающего ученика никогда не бывают смешными, и у носителей языка вызовут только тоскливое недоумение и вежливую улыбку – для вида. Я, правда, вспоминаю, что мы на первом курсе повторяли эту же ошибку, и наша суровая англичанка Елена Сергеевна довольно высокомерно нас осаживала.

Катя вела машину так, как она делает все на свете – классно. Темно-зеленый «Сааб» удивительно ей подходил. Нет, не только в том смысле, что подходил по цвету к сумочке, хотя Катька всегда подбирала сережки к сапогам. Видно было, что Катя за рулем просто сливается с автомобилем, что вести машину для нее – не тяжелая утомительная работа, а такое же естественное занятие, как пить или дышать. Руль она держала только одной рукой, а второй умудрялась жестикулировать, поправлять прическу и стряхивать пепел с сигареты. Она включила радио (не переставая разговаривать) и, подпевая, мотала головой в такт музыке, отчего ее длинные черные волосы, стянутые в хвост, рас– сыпались и подпрыгивали по плечам.

Мы довольно быстро приехали (поздним утром не было пробок, а может быть, их тут и в принципе нет) к дому Кати и Стивена. Не очень большой аккуратный двухэтажный домик, выкрашенный в кремовый цвет, с черепичной крышей. Дом окружал зеленый травяной ковер и замысловато подстриженные кусты.

Катерина показала мне мою спальню и потащила осматривать свои владения. Я поинтересовалась, где сейчас Стивен, на что подруга довольно мрачно хмыкнула в ответ: «На работе» и добавила, цитируя Уистона Х. Одена:

– Человек и так-то не центр Вселенной,

А работая в офисе, делается еще хуже.

Я с изумлением посмотрела на подругу: приезжая в Питер, она отзывалась о муже удивительно восторженно, а в присутствии своей мамы и вовсе не переставала говорить о счастливом браке и чудесном характере Стивена. И хотя мы со Стивеном общались немного – их с Катей роман развивался слишком стремительно, – но швед всегда казался мне довольно милым и веселым. Да и Катька тогда говорила, что лучше его на свете нет!

Я вспомнила, как на их свадьбе у всех гостей – почти всего нашего курса – было ощущение праздника, счастья, которое брызжет во все стороны, как шампанское, охватывая и родственников, и друзей, и просто каких-то незнакомых людей, проходивших мимо Стрелки Васильевского острова, где мы пили первый бокал за здоровье молодых. Мы смеялись безостановочно, Катя, очень красивая в своем приталенном изящном платье, подчеркивавшем ее немного цыганскую красоту, смеялась громче всех, а Стивен подхватил ее на руки и понес через мост…

Мне стало грустно. Что же случилось? Откуда такая перемена?

Катя показывала: вот это спальня Стивена, это моя (интересно, зачем им две спальни?), здесь гостиная, видишь, как стильно – барная стойка разделяет гостиную и кухню! Катюша легко забралась на высокий круглый черный табурет на металлических ножках. Я взгромоздилась на другой, чувствуя себя рядом с ней неуклюжей коровой.

– Хочешь что-нибудь выпить? – предложила Катя. – Аперитив? Я тут научилась делать коктейли – со мной флиртовал один бармен из кафе на углу, он научил меня правильно смешивать напитки, а я добавила свои фантазии, вспомнила все экзотические дринки, которые я пробовала в Палермо и в Таиланде, и… Ладно, не буду тебя сейчас грузить. Вот распакуешь вещи, освоишься, тогда и поговорим.

Катя как будто чувствовала какую-то неловкость. По крайней мере я не припомню случая, чтобы когда-нибудь она сама себя останавливала. Но сейчас это было даже к лучшему. Мне и вправду хотелось сначала осмотреться, принять душ, а потом уже полноценно общаться с подругой.

По деревянной лестнице я поднялась на второй этаж в «свою» – гостевую – комнату. Комната была очень уютная – небольшая, с мансардным окном на скошенном потолке. Ее несимметричность создавала ощущение сразу двух помещений, плавно переходящих одно в другое. В закутке, заканчивавшемся скошенной крышей, стояли широкая кровать и тумбочка; во второй части находились встроенный в стену шкаф, журнальный столик и огромное, очень уютное кресло, в которое сразу же захотелось залезть с ногами, стащить с кровати покрывало, завернуться в него целиком и высунуть только нос наружу. А за окном пусть идет дождь и барабанит по крыше мансарды.

Дождя, правда, никакого не было: сквозь окно на меня смотрело удивительно ясное и голубое небо, такое голубое и светлое, каким оно уже редко бывает в июле. Я давно заметила, что в конце весны и в начале лета все ярче – зелень деревьев нежно-салатная, небо – ярко-голубое, как на картинке, а потом, к июлю, цвет постепенно тускнеет. Сейчас же и небо, и солнце, и трава перед Катиным домом были почти майские. Может, у них тут, в Швеции, круглый год май? Чтобы туристам было приятно.

Ох, я же собиралась принять душ. На втором этаже была совсем простая ванная для гостей с душевой кабинкой. Стоя под сильными струями воды, я была почти счастлива и громко распевала битловскую «It’s been a hard day’s night…», хотя был еще совсем не вечер, а середина дня, да и не такого уж тяжелого… Переодевшись и распаковав сумку, я спустилась к Кате, которая сразу же засыпала меня вопросами:

– Ты будешь яичницу? Тосты? Один, два?

– Один, я на диете.

– Тогда я тебе сделаю два тоста, но, раз ты худеешь, не с ветчиной, а с салатом. Очень диетично. Чай черный, зеленый, красный или с бергамотом?

– Если можно, кофе, – смиренно попросила я.

Ну вот, Катька, похоже, ожила, раз носится по кухне-гостиной и командует:

– Сегодня не пойдем гулять, будешь отдыхать.

Пробую сопротивляться:

– Я не устала и не хочу отдыхать, я хочу город смотреть!

– Вот завтра и посмотришь. Я тебе все покажу, а сейчас почти вечер уже…

Это после трудного дня, надо полагать. Четыре часа, между прочим, самая пора из дома выходить, а в юности Катя иногда только про– сыпалась в это время.

– …Стивен с работы скоро придет, будем ужинать.

Ах, ну да, Стивен.

– Катя, я привезла письмо и подарки от твоей мамы. И от Аллы тоже, – я сбегала наверх и вернулась, волоча плакат с Петропавловкой и сверток с подарками.

– Угу. Давай. Я прочту, а ты пока смотри фотографии. Господи, а от Алки – это что за порно?

– А это – чтоб ты не забыла родной город, как Аллочка сказала.

– Плакат! Это ж надо такое придумать! И ты с этим маялась всю дорогу… Стерва она, эта Алка.

– Знаешь, у меня такое чувство, что это она специально хотела, чтобы я помучилась…

– Да дура она, ясное дело, – и Катя уткнулась в письмо.

Я покорно взяла несколько пухлых альбомчиков с обложками, там улыбались барышни в бикини на фоне фантастических, не существующих в природе сиреневых гор.

Нет ничего более скучного, чем разглядывать пачки чужих фотографий. «А это я в детстве», «а это мы в Диснейленде», «а это очень смешная фотка», «а это Петин день рождения»… Но Катькины всегда было интересно смотреть – она столько путешествует, бывает в таких удивительных местах! И довольно прилично снимает – в университете у нее была не «мыльница», а тяжеленный дедушкин «Зенит» с кучей разнообразных объективов, штативов и бог знает чего еще… Когда Катя последний раз приезжала в Питер, у нее был серебристый роскошный «Никон», тоже, разумеется, с множеством примочек, как говорят мои ученики. Получались действительно потрясающие кадры; хотя думаю, дело не столько в технике, сколь– ко в том, что Катюша умела увидеть красоту там, где другой человек просто прошел бы мимо.

Удивительно, но у меня совсем нет фотографий Бориса. Если мы расстанемся, у меня даже не останется на память его снимка. Впрочем, мне не нужно напоминаний – и так каждая черточка его лица отпечаталась на сетчатке моих глаз! А ведь если бы у меня была его фотография, я могла бы в поездке смотреть на нее, повторяя блоковское «когда твое лицо в простой оправе…» Господи, почему мне в голову лезут такие мысли? Почему расстанемся? Все только начинается!

Уйдя в свои мысли, я машинально перелистывала Катины альбомы. Странно, новые фотографии были лишены обаяния и искрометности, присущих ее прежним работам. Почти на каждой странице повторялись снимки Стивена, их дома, лужайки перед домом, другого дома – родителей Стивена и их самих, их собаки и автомобиля, еще одного дома – коллеги Стивена, и самого коллеги с женой и детьми… Это были скучные фотографии скучных людей. Где же Катькины путешествия? Ведь она не может усидеть на одном месте и недели, жить не может без экстремального туризма! Были только фотографии, сделанные на Кипре, но такие, что я даже не поняла, что это Кипр, – голубое море, белый гостиничный коттедж, Стивен с теннисной ракеткой, Стивен и Катя на пляже, коллега Стивена по работе с аквалангом… Так выглядел бы любой курорт мира и любые туристические фотографии. Для этого не надо ехать на Кипр и не надо быть Катюшей! Я вспомнила, что раньше она ездила на Кипр, еще до замужества, и взахлеб рассказывала, как она объездила весь остров, была в Никосии, Ларнаке, на турецкой стороне, где все выглядит совсем иначе и глянцевый туристический мир меняется на захламленный, обшарпанный, восточный. А на фотографиях были яркие груды фруктов на базаре, лица торговцев, мечети на турецкой стороне, памятник Афродите и живое, настоящее море!

– Кать, а кроме Кипра вы куда-нибудь последнее время ездили?

– У Стивена нет времени, он очень много работает. Вот скоро будет отпуск, и поедем в Ла-Палму с Олафсенами.

Как-то уныло она это произнесла, подумала я.

– А Олафсены – это кто?

– Компаньон Стивена и его семья.

Ясно, их дом, детей и собаку я уже видела в этом альбоме.

– Кать! А тебе тут не скучно? – опрометчиво поинтересовалась я.

– А почему мне должно быть скучно?

– Ну, чем ты занимаешься?

– Неужели непонятно?! – Похоже, Катя начала сердиться. – Я занимаюсь домом. Ты сама прикинь, днем приходит Юханна, она убирает, стирает, но важные вещи я предпочитаю делать сама – это так здорово, когда сама хозяйка готовит, а не приходящая домработница! Но на это уходит куча времени! А еще я встречаюсь с приятельницами – Хельга, соседка и фру Олафсен, жена компаньона…

– Я помню.

– Ну вот, мы встречаемся после парикмахерской или фитнес-клуба, пьем кофе. Еще я занимаюсь йогой, мы со Стивеном ходим на вечеринки, которые фирма устраивает для сотрудников, я часто бываю распорядителем праздников для стариков…

– И ты хочешь сказать, что тебе этого достаточно? – это был совсем уже лишний вопрос.

– У меня прекрасный дом, муж, я живу в замечательном городе, у нас много денег и бизнес Стивена будет развиваться, у Стивена прекрасные родители… – первый раз в жизни я видела, чтобы Катька так нервничала по пустяковому, казалось бы, поводу.

– Не сердись, я просто так спросила. Но ведь это все Стивена – бизнес, дом, работа, родители, коллеги, жены и дети друзей… А ты? Чем ты занимаешься, что здесь твое?

– Ты намекаешь на то, что счет в банке тоже Стивена, а я иждивенка?

Мне показалось, что она сейчас разревется.

– Да нет же, что ты! Я говорю не о деньгах, а о занятиях, интересах, друзьях, о жизни!

– А я и живу жизнью Стивена, я именно этого и хотела! Я выбрала стабильность и прочный брак в нормальной стране, где не бывает никаких неожиданностей, где все гарантированно! У меня прекрасный дом… – Катины слова звучали заученным наизусть рекламным роликом.

– Это я уже слышала. Но ведь, когда ты выходила замуж, ты говорила совсем не о стабильности и доме, а о любви!

– Любовь, дорогая, выдумали русские, чтобы не платить, разве ты не знаешь?

Хотя подруга произнесла последнюю фразу чуть иронично, с усмешкой, мол, это, вроде как не я так говорю, а другие, но ее грубость и цинизм потрясли меня. Я поняла, что с этой новой – незнакомой мне Катей – я не хочу обсуждать Бориса и наши отношения.

– Кать, а могу я позвонить в Питер и сообщить твой номер телефона, чтобы мне перезвонили?

На минуту мне стало жутко тоскливо, так захотелось услышать родной голос и убедиться, что Катя неправа и любовь – есть!

Я несколько раз набирала сперва мобильный – «абонент временно недоступен», потом рабочий – любезно побеседовала с Аллочкой, клятвенно пообещавшей сообщить о моем звонке, потом домашний номер Бориса – никто не брал трубку, надиктовала на автоответчик сообщение и телефон Кати, попросила перезвонить.

Я боюсь автоответчиков, мне всегда кажется, что я не уложусь в несколько минут после сигнала, что повод, по которому я звоню, недостаточно уважительный, чтобы тревожить таких важных людей, которые, скорее всего, дома, но заняты настолько, что не в состоянии взять трубку… В результате я либо вообще ничего не говорю, либо сухим казенным голосом излагаю свое дело.

Мне хотелось сказать Борису, как я люблю его, но меня смущал электронный голос аппарата и страх, что сообщение услышит не только он. А кто еще может услышать, спросила я себя. Например, Арсений (вдруг случилось чудо и он принял решение вернуться домой!) или кто-нибудь еще. Я же не знаю толком, кто бывает в его квартире в мое отсутствие – домработница, бывшая жена, троюродная тетка…

Пиво и шведы

Уже довольно поздно вечером, поднявшись в свою комнату, я облегченно вздохнула. А день-то и впрямь оказался трудным! Мой первый день в Стокгольме, городе, который я пока видела только из окна Катиной машины. Вечер «в тихом семейном кругу» сначала казался почти невыносимым. Было заметно, что у Катерины с мужем неважные отношения, точнее, что они едва терпят друг друга и лишь стараются сделать вид, что все прекрасно.

Стивен приехал с приятелем, неким Торкелом, рано лысеющим субтильным человеком с едва заметно намечающимся брюшком. Мне показалось, что Торквелу я понравилась, во всяком случае, он всю дорогу усиленно ухаживал за мной, подливая пива и подкладывая еды. Лишь под конец стало немного веселее, видимо, благодаря выпитому пиву «Левенбрау». Катя вспоминала или выдумывала на ходу наши студенческие истории и ужасно смешно их воспроизводила в лицах, Торкел не говорил практически ничего, а Стивен довольно забавно рассказывал об истории Швеции. В его изложении все эти короли представлялись живыми, иногда чуточку смешными людьми. Я решила непременно посетить места, о которых говорил Стивен. Но это завтра, а пока все мои мысли, несмотря ни на что, занимал Борис.

Он до сих пор не перезвонил. Наверное, страшно занят. Хотя время в Питере на два часа больше и там уже одиннадцать, Борис еще не приехал домой, а, как обычно, засиделся на работе. Если мы когда-нибудь будем жить вместе, я попрошу его возвращаться пораньше. Нет, нет, это нехорошо, он решит, что я ущемляю его свободу, не даю заниматься любимым делом. Нет, я просто буду тихонько ждать его, читать книжки, смотреть телевизор. Мы с Арсением не будем ужинать без Бориса, а, когда он будет звонить в дверь, я буду вытаскивать из духовки запеченное мясо с сыром, и мы втроем будем есть и радоваться, что мы вместе, и наш семейный ужин будет совсем не похож на скрытую войну Стивена и Кати.

Я посмотрела на кресло. Да, здорово дремать в нем во время дождя, закутавшись в плед… Хотя нет. Нет никакой радости сидеть в кресле одной, зато как прекрасно было бы залезть туда вместе с Борисом, устроиться у него на коленях и тихонечко слушать, как дождь барабанит по крыше мансарды… да можно и без дождя.

Лежа на полу, я вспоминала Бориса, его глаза, руки, прикосновения… Уф! Если еще немного не засыпать, то дождусь его звонка. Но, наверное, он не станет поздно звонить незнакомым людям, он же помнит о разнице во времени, он внимательный и никогда не забывает о таких вещах. А на мобильный не звонит, потому что это слишком дорого, он не хочет, чтоб мне отключили телефон. Так что надо ложиться спать, и нечего ждать звонка! Завтра. Завтра утром. «Завтра, завтра, не сегодня…»

Я перебралась в кровать и заснула. Всю ночь мне снилось, что звонит телефон.

Мы решили, что утром погуляем с Катюшей по городу, она покажет мне свои любимые места и здания в центре, в двенадцать часов посмотрим смену караула у Королевского дворца, потом она уедет по делам, а я поброжу одна, зайду в музеи. И хорошо, что подруга сможет «выгуливать» меня только часть дня, ведь так приятно бесцельно слоняться по незнакомому городу одной! Да и музеи спокойнее посещать в одиночестве: когда ходишь с кем-то, все время подстраиваешься под ритм другого человека, задерживаешься у тех же картин или экспонатов или, наоборот, перебегаешь в следующий зал, если кажется, что спутник устал, хочет поскорее закончить осмотр и совсем не рад «культурной программе»! Может быть, я слишком мнительна, но меня всегда беспокоят подобные вещи. А обсудить впечатления с Катей и Стивеном я смогу вечером.

Мы встали рано (кажется, они тут всегда встают рано: Стивену надо на работу, а Катя кормит его завтраком и провожает до дверей), и Стивен на своем «Вольво» подбросил нас в город.

Стокгольм чем-то похож на Санкт-Петербург, может быть, расположением на воде, присутствие которой Раки всегда чувствуют. Стокгольм построен на четырнадцати островах в месте слияния двух водоемов – озера Мэларен и Ботнического залива. Озеро находится выше над уровнем моря, чем залив, поэтому вода в заливе почти пресная. Катя сказала, что по озеру Мэларен плавают белые лебеди, удивительно похожие на тех, что живут в Летнем саду. Я подумала, что все лебеди похожи друг на друга, но говорить об этом не стала – видимо, подругу все же мучает ностальгия.

Здания в стиле рыцарских замков, шпили готических храмов, то здесь то там возвышающиеся над городом, жилые дома в скандинавском стиле, узкие мощеные улочки и площади – все это делает Стокгольм красивейшим городом мира. Мне казалось, что архитекторы и строители разных веков воплотили в красном камне мои мечты, так комфортно я себя здесь чувствовала.

Мы присели отдохнуть на террасе одной из кафешек. Солнце уже палило вовсю, и так приятно было, жмурясь, потягивать ледяной апельсиновый сок!

Расстраивали только комментарии подруги о наших соотечественниках, лица которых тут и там попадались на пути.

Катя попыталась напоследок составить для меня четкий маршрут и порядок посещения музеев, но я воспротивилась, объяснив, что сначала я хочу попасть в Юнебакен, сказочный мир героев моей любимой Астрид Линдгрен, а там – как получится. Я хочу следовать сменам моего настроения, а не туристическому списку, все равно всего за три дня не успеть! Подруга махнула рукой: «Все вы, Раки, такие!» – и мы рас– прощались до вечера.

Ура! Свобода!

На самом деле я решила большую часть музеев отложить на завтра, сегодня же зайти только в Юнебакен, а потом просто всласть погулять. На всякий случай я купила подробную карту города, и решила примерно следовать выдуманному мною маршруту. Если собьюсь – тоже не страшно! Через три-четыре часа пешей прогулки я ужасно устала и остановилась на набережной выработать дальнейший план действий. Какая-то молодая дама обратилась ко мне, спросив о времени: ее часы внезапно встали. Я с радостью откликнулась, и мы разговорились.

Ингрид оказалась чрезвычайно симпатичной; пожалуй, она была слишком добра ко мне, называя мой шведский «великолепным», и я подозреваю, что она все же лукавила, внушая мне, что совсем не уловила мой акцент. Но слышать это все равно было очень приятно, пусть она и говорила так только из вежливости! Тем более что уже через десять минут беседы с ней я почувствовала себя свободнее, нужные слова приходили сами. С женщиной было удивительно легко и свободно говорить, видимо, скандинавская сдержанность – это все-таки миф.

Ингрид рассказала, что каждый день старается выкроить время и пройтись вдоль пристани, а сейчас собирается на Дротнинг-гатан – сделать некоторые покупки и просто побродить по магазинам. После любезного приглашения моей новой знакомой я решила присоединиться к ней, так как еще не была на Дротнинг-гатан. Эта улица – пешеходная зона, центр торговли с множеством всевозможных милых магазинчиков. Я ничего не покупала, мне не хотелось тратить деньги Бориса на себя, зато с удовольсвием наблюдала за тем, как этим занималась Ингрид.

Затем мы с Ингрид выяснили, что обе проголодались, и направились в небольшой уютный ресторанчик. Она посоветовала мне заказать традиционное шведское блюдо – пивной суп «елеброд». Его подали со сладким хлебом. Суп оказался необыкновенно вкусным!

Мы засиделись в ресторанчике почти допоздна за несколькими кружками пива с солеными закусками (интересно, как отразится на моей фигуре диета из пивного супа, запиваемого пивом же?). Я рассказывала новой знакомой о Петербурге, о России, где она никогда не была. Ингрид внимательно слушала, а потом произошло то, что можно отнести к разряду чудес или добрых знаков. Может быть, не зря Борис называл меня своей феей?

Оказалось, что муж Ингрид ищет партнеров в Санкт-Петербурге. Йорген (так его зовут) владеет компьютерным бизнесом и заинтересован в расширении связей с Россией, но эти поставки должен контролировать надежный человек в Петербурге. Он давно уже думает об этом, но его пугают рассказы коллег о криминале в российском бизнесе и коррупции чиновников и таможенников, а знакомых, которым он мог бы доверять, у него в нашем городе нет. Обрадовавшись (только бы не спугнуть удачу!), я решительно сказала Ингрид, что могу порекомендовать очень успешного и честного бизнесмена, тоже занимающегося компьютерами и не связанного с бандитами, и мне кажется, что это предложение может его заинтересовать. Ингрид оставила мне координаты Йоргена, записала мои телефоны, и мы распрощались, чрезвычайно довольные друг другом.

Я ехала домой к Кате и Стивену почти счастливая. Прогулка по прекрасному городу, музей Астрид Линдгрен, беседа на шведском и внезапно появившаяся возможность помочь Борису придавали мне сил. Я чувствовала, что эта встреча на набережной была не случайной; сама судьба предоставила нам с Борисом шанс выпутаться из передряг, не прибегая к криминалу. Жизнь – лотерея, и вот выпал наш счастливый билет! Йорген станет его компаньоном, и мы будем часто бывать в Стокгольме, Арсений вернется домой, мои дела в новой школе наладятся, а мы с Борисом будем вместе… И увидим небо в алмазах.

Я предвкушала, как поделюсь с Борисом новостями, как он обрадуется, и когда наконец-то вместо автоответчика услышала живой, такой родной голос, чуть не запрыгала от счастья.

– Здравствуй, милый, я не могу дозвониться до тебя! Я звонила и…

– Татьяна? Здравствуй.

Я опешила. Вместо родного встревоженного голоса – а я знала, он должен был встревожиться! – холодный, равнодушный тон.

– Что-то случилось, Борис?

– Нет.

Повисло тяжелое молчание, и я испугалась – Сеня?

– А у Арсения… все в порядке?

– Да. Что-то еще?

Я молчала. Говорить сейчас что-нибудь вроде «тут все хорошо, отличная погода, а как у тебя дела?» – глупо. Спрашивать о чем-нибудь – а о чем?

– Ну тогда… пока?

– Пока.

Короткие гудки возвестили о том, что разговор окончен.

Что с ним? Где та легкость, с которой мы могли говорить обо всем на свете? Или это он так болезненно переносит нашу первую разлуку? Или все-таки стряслось что-то страшное? И он не может сказать об этом по телефону? Или он просто понял, что я не подхожу ему? Толстая глупая дура. Надо возвращаться скорее.

На следующий день я проснулась с неприятным ощущением приближающейся беды. Такое бывает иногда – вроде бы все хорошо, но на душе тошно, а отчего, непонятно. Усилием воли отогнав дурные предчувствия и списав их на мою излишнюю мнительность, я продолжила осмотр Стокгольма. Меня обрадовало, что я узнаю увиденные накануне улицы. Я чувствовала, что Стокгольм постепенно становится «моим» городом, с моими любимыми местами. Я не выдержала и, уподобляясь всем туристам на свете, накупила кучу бессмысленных, но таких милых сувениров! Я просто влюбилась в тряпочную куклу Пеппи с веснушками, рыжими волосами, стянутыми зелеными бантами, и в разноцветных носках. Она так задорно улыбалась, что через несколько кварталов я купила еще одну – уже не в желтом, а в красном платье, но тоже с большой зеленой заплаткой. Еще я решила не полагаться на свои способности фотографа (хотя все равно все время снимала) и приобрела охапку открыток и несколько больших альбомов с видами Стокгольма и других городов Швеции, где – увы! – я не успею побывать в этот приезд. Так пусть хоть на фотографиях я увижу Гетеборг, Упсалу, Мальме и гору Кебнекайсе (наверное, это та самая гора, в честь которой дано имя предводительнице гусиной стаи Акке в «Путешествии Нильса с ди кими гусями»? Там она Кнебекайсе – ведь похоже!).

Гуляя по городу, я мысленно еще и еще раз прокручивала в голове несколько фраз из нашего с Борисом разговора.

– Татьяна? Здравствуй.

Почему «Татьяна»? Он не называл меня так официально уже очень давно! Когда мы познакомились, он говорил «Татьяна Александров– на», ведь я же была официальное лицо, учительница его сына. Ну а потом… А потом появилось уменьшительное, ласковое – Танюша!

И вдруг – «Татьяна»…

Он не спросил – когда я возвращаюсь, значит, не собирается меня встречать.

Жгучая обида захлестнула меня. Что он хочет показать? К чему все эти уловки? Если я ему неприятна, если он жалеет о том, что между нами было, считает, что это было проявлением слабости, минутным порывом, сведшим его с толстой уродиной, недостойной его, то почему он не может сказать об этом прямо? Или его холодный тон и говорит как раз об этом? Господи, почему я совсем не разбираюсь в этих тонкостях мужских интонаций, не понимаю, когда «буду иметь в виду» означает «пошла к черту!», а когда «я страшно соскучился, но очень занят»?

А может быть, это я обидела его чем-то? Я стала вспоминать наш последний проведенный вместе день. Мы долго прощались, он все держал меня за руку и не хотел отпускать. Говорил, что будет безумно скучать. Говорил, что время без меня тянется, как кисель, говорил, что любит… Слова, слова… Неужели все, как в поговорке: «с глаз долой – из сердца вон»? А слова – это всего лишь пустой звук? Нет, не может быть! Борис не такой! Я не могу ошибиться дважды, такого удара я больше не переживу. Однако долго злиться на Бориса я не могла. Печаль и любовь. Любовь и разлука. Что бы ни случилось и как бы ни сложилось дальше, я счастлива, что он есть, и знаю, что никогда не смогу внушить себе, что «это была ошибка»…

Да, я рано сдаюсь, по характеру я не борец, мне противна сама мысль, что я должна доказывать что-то… Гордость не позволяет мне спрашивать, любит ли он еще меня. Да и немыслимо задавать такой вопрос человеку, который говорил со мной вчера таким тоном, как будто мы едва знакомы! Да полно, не приснилось ли мне все? Может быть, и не было ничего, сейчас я ущипну себя и пойму, что задремала на стуле в учительской после собрания и мне привиделся восхитительный роман с одним из родителей одного из учеников… Господи, какая кошмарная перспектива! Если это сон, то я не хочу, не хочу просыпаться!

В последний день мы засиделись за столом. Стивен около двенадцати пошел спать, а мы с Катькой задержались на веранде перед домом.

– И где же этот, о котором ты думаешь? Это тот, про которого ты говорила, что от него сын сбежал, а сам он подумывает связаться с бандитами?

Я действительно рассказывала Кате по телефону о наших проблемах. А сейчас она пересказывает мне мои же собственные слова, так неуловимо изменяя интонации, акценты, что получается, что Борис – страшный человек. Но теперь, когда Борис и Сеня стали такими родными людьми, мне дико слышать подобное изложение событий!

– Кать, не надо! Я не хочу продолжать этот разговор. Ты совсем не знаешь Бориса, да и вообще… имеешь о нем неверное представление.

– Да? А какое верное? Если он такой хороший, то где его сын? И почему он тебе ни разу не позвонил, пока ты здесь?

– Слушай, ну не приставай, Кать! – невзначай подруга задевает самое больное место.

– Он – ненадежный человек! А тебе, дорогая, давно пора заняться собой и подумать о будущем! Или ты собираешься всю жизнь провести, переводя идиотские тексты и уткнувшись лицом в компьютер? Торкел – надежный человек, брак с которым обеспечит тебе стабильную жизнь в нормальной стране. Здесь все планируют заранее, составляют брачные контракты, а если вы не подойдете друг другу – что ж… Вот, подожди.

Господи боже, при чем здесь Торкел? Подруга притаскивает юридический справочник и читает абзац, касающийся правил получения шведского гражданства: «Лица, вступающие в брак с постоянными жителями Швеции, могут получить временное разрешение на жительство сроком на 6 месяцев, которое продлевается на тот же период в течение двух лет. Далее оформляется постоянный вид на жительство. Если в течение этих двух лет брак распадается, переселенцу, как правило, предписывают покинуть Швецию».

– Сечешь? В крайнем случае, можно потерпеть два года, а потом получить гражданство Швеции – страны с развитой системой социального обеспечения! Ты сможешь тут жить такой жизнью, которая никогда не светит тебе в России, сколько бы ты ни горбатилась над переводами!

Выпитое пиво дает о себе знать.

– Как ты? Ты ведь именно так и живешь? Ты вышла за Стивена, чтоб получить этот статус, свой дом и вечеринки с коллегами? Это предел твоих мечтаний?

Я вдруг чувствую, что мои последние слова задевают подругу гораздо сильнее, чем вся ее пространная и грубая речь – меня. Пока она говорит, я вдруг понимаю, что весь этот балаган – попытка самовнушения, попытка убедить себя и меня, что именно к такой жизни она и стремилась. Ее брак сложился совсем не так, как она хотела, и, пытаясь прикрыть это внешним благополучием, лоском и цинизмом, она сейчас чуть не плачет.

Мы, не сговариваясь, одновременно закуриваем. Я же не курю, мимоходом вспоминаю я. Ах да, но это было в той, прошлой жизни.

– Принести еще пива?

– Давай.

Катя открывает бутылки, мы чокаемся.

– Я, наверное, скоро буду в Питере. В последний приезд я встретила Темку – помнишь Тему с экономического? – и он звал работать в его компании. У него крупная турфирма, они обеспечивают проведение совещаний, конференций и симпозиумов в разных странах, и ему требуется помощник. Он все твердил, что я – именно тот человек, который нужен, это работа для меня: разъезды, а у меня возможность безвизового въезда в европейские страны, знание английского и шведского, организаторский талант…

Сейчас я понимаю, что Катя не шутит и не ерничает.

– …Я тогда посмеялась, сказала, что у меня и в Швеции дел хватает. И вот он просто бомбардирует меня письмами, просит для начала помочь хотя бы с организацией встречи в Стокгольме – какой-то саммит «зеленых». Стивен, правда, категорически против, но я, кажется, соглашусь…

Я очень хорошо понимаю, что это – признание. Согласие работать у Темы – я наконец вспоминаю этого мальчика, безнадежно влюбленного в Катьку все университетские годы, – сродни объявлению о разводе… Что ж, посмотрим.

Я поднимаюсь наверх. Последняя ночь в Швеции. Завтра я сяду на паром, и каждая минута будет приближать меня к дому, к Питеру, к Борису…

Из дальних странствий возвратясь

Проснулась я довольно рано, но вставать не торопилась. Я немного устала за последние дни от чужого города и новых впечатлений и, нежась под одеялом, представляла себе, что я дома, мы живем вместе с Борисом и в выходной можем подольше поваляться в постели, никуда не торопясь… Нет, об этом сейчас думать нельзя – только душу травить. В Петербурге я все выясню, а пока надо уехать из Стокгольма.

Я быстро сложила вещи и спустилась вниз. Катя, что-то весело напевая, готовила завтрак. Мы пили кофе, болтая о том о сем. Ни она, ни я не возвращались к вчерашнему разговору. Пройдет время, и станет понятно, какой выбор она сделает. Вот только сможем ли мы быть такими же близкими подругами, как раньше?

Я одинокий человек, а Катька была одним из немногих людей, способных пробиться сквозь мою «рачью» скорлупу… Она всегда весело высмеивала мои страхи, комплексы – и они отступали, таяли под огнем ее беззлобных шуточек. Но жизнь в другой стране незаметно изменила ее. У нее поменялось отношение к людям и жизни вообще. От той жизнерадостной Катьки, которая всегда ценила искренность чувств и умела радоваться пустякам, почти ничего не осталось. Теперь Катя утверждает, что главное – это удачно устроиться и жить по заведенному распорядку, следуя не велению сердца, а точному расчету. Но, может быть, это только поза измученного, несчастного человека, который не привык, чтобы его жалели…

Перед отъездом я созвонилась с Ингрид. Она пересказала наш разговор мужу, и он просил, чтобы Борис ему позвонил. Йорген – деловой человек, сразу попытался навести справки о Борисе и, выяснив, что Ровенский и его фирма не связаны с криминалом, очень обрадовался. Видимо, несмотря на временные трудности Бориса, в деловом сообществе о нем отзывались очень положительно. Конечно, загадывать пока рано, но настроение мое после разговора с Ингрид значительно улучшилось – Борис вполне сможет мной гордиться, когда я расскажу ему о Йоргене.

Катя проводила меня на пристань.

– Я рада, что ты побывала у меня, – сказал она, когда мы выкуривали по последней сигарете на прощанье.

В ее словах слышалось нечто большее, чем простая вежливость. Мне стало грустно, что мы так и не поговорили, как в былые времена, по– дружески тепло и откровенно.

– Я тоже рада, Катюш, спасибо тебе за все! – Мне захотелось сказать подруге что-нибудь очень хорошее, но ничего не придумывалось, кроме: – Теперь я буду ждать тебя в Питере.

– Приеду, куда я денусь, – усмехнулась Катя, – ну ладно, тебе пора на посадку, – она кивнула в сторону автобуса, подвозившего пассажиров к терминалу.

Мы расцеловались, я подхватила свою пухлую сумку и поспешила в автобус. Когда я поднялась на борт парома, Катя еще стояла на пристани.

Гудок. Отплыли. Я бросила последний взгляд на город, где мне было так хорошо и одновременно так грустно. Лавируя между шхерами, паром набирал ход. Чуть ли не два часа я стояла на баке, физически ощущая колоссальную мощь несущейся в пространстве громады корабля, поглощающей гребни кажущихся сверху игрушечными волн.

Постепенно сгустились сумерки, пассажиры стали зажигать свет, отблески лампочек пробивались сквозь иллюминаторы. Я поужинала и спустилась в каюту, собираясь немного почитать, но усидеть на одном месте не смогла. К великой радости, на обратном пути попутчиков у меня не оказалось. Беспокойство усиливалось, и я опять поднялась наверх. Глядя на море, темнеющее небо с последним куском темно-оранжевого, как желтки особых рыжих яиц, солнца, я снова и снова возвращалась мысленно к событиям последних месяцев.

Что ждет меня в родном городе? Как сложатся наши отношения с Борисом дальше? Одно я знаю точно: никогда не пожалею, что не променяла свою жизнь на существование куклы Барби в игрушечном домике Торкела, напичканном удобной техникой «Электролюкс»…

Я стояла на палубе и размышляла о том, что здесь, в море, многое видится по-другому, чем на суше. Перед могуществом стихии человеческие проблемы кажутся мелкими, обиды – глупыми. Зато чувства становятся острее.

Я думала о Борисе и не чувствовала ничего, кроме огромной нежности и любви. От обиды за его холодный тон не осталось и следа. Мало ли что могло произойти! Главное, что я люблю его и могу простить. Стоит нам встретиться, и все встанет на свои места, ведь мы всегда понимали друг друга с полуслова. А еще я вспомнила Павла и искренне удивилась самой себе – надо же было быть такой слепой и глухой! Как я могла принять свои чувства за любовь?! Единственным объяснением этому была моя страсть все идеализировать. Но все равно – удивительно!

Рано утром паром пришвартовался в Турку, где нас уже ждал автобус. Обратный путь всегда более утомителен и долог… Вдобавок сильно задержали на границе. Господи, почему наши таможенники такие неулыбчивые? Вот пограничник берет мой паспорт, словно ядовитое членистоногое насекомое, недоверчиво изучает фотографию (ну да, я не фотогенична и всегда плохо получаюсь на снимках, но не настолько же, откуда это выражение ужаса и брезгливости?).

Наконец нам всем возвращают паспорта (конечно, также без улыбки), офицер желает счастливого пути (хотя кажется, что он хочет сказать что-то вроде «чтоб вы все провалились!»), и мы переезжаем границу. Вот показался Выборг – финская виньетка Петербурга. Кроме архитектуры, Выборг славится еще своей английской школой (может, это близость границы так действует?). На нашем курсе было несколько ее выпускников, отличавшихся замечательным произношением.

Вот я и в Питере. То ли за несколько дней я отвыкла, то ли и впрямь тротуары стали грязнее, горы мусора, вываливающегося из урн у метро, внушительнее, а лица сограждан – угрюмее?

Еду на метро, подхожу к дому, захожу к соседке, поливавшей мои цветы, за ключами… Вот она, моя повседневная жизнь. Море, Стокгольм – где все это? Соседка жаждет рассказов о волшебной загранице, расспрашивает о поездке и рассказывает подробно, как у нее болит желудок, какие именно симптомы характерны для язвы, а какие – для обычного гастрита. У меня совсем нет желания с ней беседовать, но мне жаль пожилого одинокого человека, и я стою в дверях, с сумкой в одной руке и с ключами в другой… Желая завладеть моим вниманием, старушка пускается на хитрость – она подробно рассказывает о цветах, зная, что эта тема привлечет меня, а в благодарность за подробный отчет и подкормку драцены я терпеливо выслушиваю подробный отчет о ее хворях. И вот я в своей квартире! Хотя она так и не стала моей. Дом на Типанова был моим домом, я знала каждую царапинку на паркете, а это жилище просто подходит для сна, работы, приготовления пищи…

Хотя после ремонта тут стало почти уютно. Светлые обои зрительно увеличивают комнату и придают ощущение свежести и чистоты. А вот старая дедушкина мебель не очень вписывается в малогабаритную хрущевку. Наверно, довоенный (а может быть, и дореволюционный) комод с тяжелыми ящиками, которые обычно упрямятся и не хотят выдвигаться, чувствует себя здесь, как великан в стране лилипутов. Да и старенький диван смотрится рядом с компьютерным столиком так же, как доисторическое животное смотрелось бы в зоопарке. Но я пока не готова поменять его на современный, быстро раскладывающийся, красующийся новенькой обивкой. Слишком много воспоминаний навевает мне этот диван…

Я читаю письма, пришедшие по электронной почте. За время моего отсутствия скопилось довольно много корреспонденции, но по большей части деловой. Фирма, для которой я весной переводила руководства по эксплуатации и техническое описание каких-то чудовищных приборов, предлагает дальнейшее сотрудничество. Нет, работа с ними не входит в мои планы. Я вспоминаю этот перевод: самая сложная задача состояла в том, чтобы понять, что означала уже переведенная русская фраза и есть ли в ней хоть какой-нибудь смысл. Порой я впадала в отчаяние, когда словарь радостно сообщал мне, что английское слово «сепулькарий» по-русски так и будет – «сепулькарий»… Ага, а вот за эту работу можно и взяться, они хорошо платят, а тексты у них сложные, но умопостижимые. Я прекратила с ними сотрудничать после того, как устроилась в новую школу, но сейчас еще каникулы, а занять себя чем-то нужно. Да и денег почти не осталось. А в свете последних событий и странного телефонного разговора я хотела бы вернуть Борису те четыреста евро как можно быстрее…

Остальные письма – спам. От Бориса нет ничего.

Я знаю, что он сейчас на работе, а там трудно вести личный разговор. Это только кажется, что глава фирмы – полный хозяин и в своем кабинете может делать что угодно. То есть, может, где-то это и так, но у Бориса – вечный сумасшедший дом, сотрудники каждую минуту врываются к шефу, телефон звонит, не переставая… И хотя Борис чувствует себя в этой какофонии звуков (три городских номера, почти постоянно работающий принтер, вопли «поставьте чайник» и пр.) абсолютно естественно, но выяснять отношения со мной, когда все работники фирмы, включая курьера и приходящую уборщицу, живейшим образом интересуются каждым женским голосом в трубке, а представители прекрасной половины дружного коллектива сами были бы не прочь завести роман с начальником, вряд ли возможно. И с Аллочкой мне совсем не хочется говорить.

Поэтому я звоню Борису домой. Ну вдруг он дома? Или Арсений вернулся. Трубку ник– то не поднимает, и я оставляю сообщение на автоответчике:

– Борис, это Татьяна. Я в Петербурге, приехала сегодня днем. Нужно поговорить. Есть интересное деловое предложение.

Сдержанно, потому что я страшно волнуюсь и эту фразу репетировала часа два. Лаконично, потому что боюсь не уложиться во время, отведенное мне автоответчиком.

Про деловое предложение наверняка прозвучало так, словно я, как соседка – сухими листьями драцены, заманиваю его бизнес-планом. Но у меня действительно есть предложение Йоргена!

Разобрав кое-как сумку (если не сделать этого сразу, она простоит еще несколько месяцев, знаю по опыту), я решаю пойти прогуляться. Мне непривычно находиться одной, немного неуютно в этой квартире после Катькиных хором, а с улицы через открытое окно доносятся крики мальчишек, играющих в баскетбол, смех, шаркающие по асфальту шаги пенсионеров-соседей…

День медленно переходит в длинный летний вечер, который будет тянуться бесконечно – спешить некуда, тебя никто не ждет, ничего не меняется, даже не колышется пыльная, темная в конце лета зелень. Город опустел: кто на даче, кто на курорте… Я долго брожу среди зеленых двориков, которых так много на Гражданке, возвращаюсь домой уже в десятом часу.

Борис не перезвонил.

Туман не рассеивается

Так прошла неделя. За это время я разговаривала с Борисом только один раз. После того послания на автоответчик я два дня ждала его звонка, а потом позвонила сама. Не выдержала. Лучше бы я этого не делала… Но мне стали мерещиться всякие ужасы: а вдруг он болен, лежит один и даже к телефону подойти нет сил, или автомобильная авария, или он связался все-таки с бандитами и… О господи, даже думать страшно!

Но Борис оказался жив-здоров. После моего немного сумбурного приветствия в трубке прозвучал его спокойный голос:

– А, Татьяна, это вы. Извините, я занят. Почему «вы»? Так, надо сразу объяснить, зачем я звоню.

– Борис, в Стокгольме я встретилась с людьми, которые заинтересованы в совместном бизнесе. Они готовы вкладывать деньги, это может решить все финансовые проблемы! – выпалила я, теряясь все больше.

– Я очень признателен, что вас волнует мой бизнес и мое материальное положение, но сейчас у меня нет времени и желания рассматривать поступающие от вас предложения. Если что-то изменится, я сам с вами свяжусь. Всего доброго.

Гудки.

Вот и поговорили.

Что ж, я знаю теперь, что с ним все в порядке и что я не должна звонить ему первой – он недвусмысленно дал это понять. И мои звонки ему явно неприятны…

Холодный тон Бориса выглядел почти хамским. Я представила себе, как он стоит один в своей огромной передней, прижав к щеке телефонную трубку, и говорит, что у него нет времени на мои предложения. От этой картины я чуть не расплакалась. Больше всего меня удивила язвительность, с которой Борис сказал об «интересе к материальному положению». Что это значит? Почему? Он прекрасно знает, что я никогда не стремилась завладеть его деньгами и его бизнес интересовал меня только потому, что его работа – это его жизнь… или, по крайней мере, огромная ее часть.

Или это из-за того, что я не вернула ему четыреста евро, которые он мне дал на поездку? Но ведь он сам предложил их мне, более того, предложил гораздо большую сумму и настаивал, уговаривал принять их. Я взяла с условием, что беру в долг, и чуть ли не силой вырвала у Бориса подтверждение этого… И собираюсь вернуть, как только получу гонорар за перевод! Да и сумма, откровенно говоря, не такая большая. Не маленькая, конечно, но…

Нет, не может быть, чтобы дело было в деньгах.

Меня не оставляло чувство недоумения, ощущение, что произошло какое-то недопонимание, ошибка. Если бы еще он сказал, что я – уродина и он не любит меня, а познакомился с женщиной своей мечты, я поверила бы в это. Но вот так, без всяких объяснений… Намеки на финансовую сторону… Что должно было произойти, чтобы Борис стал так холоден со мной, что он должен был услышать обо мне, чтобы забыть наши встречи?

От этих размышлений мне стало казаться, что я схожу с ума. Какой-то театр абсурда! И действие происходит на сцене, а я нахожусь далеко за кулисами и даже толком не знаю, в чем там дело. До меня доносятся только какие-то отголоски. Там, на сцене, с Борисом происходит что-то ужасное, нечто, что заставляет его так сильно измениться, и наш разговор – это всего лишь следствие происходящего. Но что я могу сделать в такой ситуации?! Только ждать, ждать…

Чтобы как-то отвлечься да и денег заработать, я согласилась переводить юридическую документацию для фирмы и с головой ушла в работу. Я не слишком хорошо владею юридической терминологией, поэтому работа продвигалась довольно медленно. Это даже хорошо: и квалификацию повышу, и голова все время занята. После семи-восьми часов за компьютером не думаешь уже ни о чем.

По вечерам я вылезала из-за стола и гуляла по Гражданке. Лето кончается… Хотя август в самом разгаре, кажется, что уже осень. На дорожке лежат первые сухие листья. По ночам уже темно, а под утро холодает.

Один раз мне позвонил Павел, и на этот раз разговор с ним меня удивил.

– Танька, здорово! Слышь, ты расскажи мне про своего хахаля, а?

– Ты номером случайно не ошибся? – ледяным голосом спросила я.

– Да я что, я ничего. Просто, понимаешь, моя нынешняя подруга к нему неровно дышит. Она вообще-то баба классная, да только вот все босс с языка не сходит. Задолбало уже! Вот и решил разобраться. Да ты ее знаешь, вы учились вместе. Алка, помнишь?

– Да я-то тут при чем?

– Будешь при чем, как склеит Алка твоего. Она, я же сказал, классная телка, мужики на таких западают, так что ты смотри!

– Я очень благодарна тебе за информацию, – я уже собиралась повесить трубку, когда Павел добавил:

– Кстати, если ты думаешь, что я шучу, то напрасно. Я сам слышал, как они с Тамаркой ваши отношения с этим твоим обсуждали.

– На то у них и языки, чтобы обсуждать. Ладно, пока, – я повесила трубку, не дожидаясь, пока Павел придумает мне еще какую-нибудь сногсшибательную гадость.

С этой минуты я не сомневалась, что Тамарка и Аллочка перемывают нам с Борисом кости. Удивило же меня то, что на Аллочку Павел действительно, как он выразился, запал. А я-то грешным делом думала, что мой бывший супруг не способен на такие эмоции.

После этого разговора во мне впервые за говорил голос ревности – «босс с языка не сходит»… А что, если Алке уже удалось, как говорил Павел, «склеить» Бориса? Может быть, объяснение нашему разрыву лежит на поверхности и оно банально и пошло до зубовной боли – измена? Просто-напросто Борис изменил мне с Аллочкой, и ему теперь стыдно со мной разговаривать.

Или нет, при чем тут стыд! Просто он понял, что был полным дураком, связавшись со мной! Ведь Аллочка – «классная телка». Как все просто!… Но нет!

Нет, сердце мне подсказывает, что дело со– всем не в измене. Вот только в чем?…

Ближе к концу месяца позвонили из школы и обрушили на мою бедную голову разные требования. Я должна появиться и согласовать расписание на грядущий учебный год, представить темы и планы уроков, а также помыть окна в моем классе…

Почему-то мытье окон в школьном кабинете иностранного языка не оставляет меня всю жизнь. Время идет, меняется мой статус, квалификация, скоро появятся первые морщинки, но каждый год – два раза! – нужно мыть окна и делать минимальный ремонт в кабинете. Я занималась этим, пока училась в школе (большинство одноклассников умудрялись правдами и неправдами избежать этой тягостной обязанности, но меня учительница всегда успевала перехватить), когда студенткой проходила педагогическую практику, потом – когда стала постоянно работать в школе… Не сомневаюсь, что если у меня будут дети, родительский комитет отрядит приводить в порядок класс именно меня… Как ни странно, на общественную нагрузку в виде мытья окон и парт никак не влияет статус школы и наличие уборщиц, технического персонала: в платном лицее эту обязанность все равно выполняла я… И никаких денег за эту работу мне не платили. И средства, позволяющие обходиться без грязных тряпок и мыль– ной воды, я всегда почему-то покупала на свои деньги.

Ладно, схожу. Заодно и дома помою – летом окна покрываются серым налетом и тополиным пухом. А возиться с ними даже приятно: сразу видишь результат своего труда. Вода блестит, образуя радужную дорожку на стекле, а сквозь свежевымытое окно весь мир кажется новым и светлым.

Вот я и убедила себя, что это занятие мне нравится. Если не можешь изменить обстоятельства, измени свое отношение к ним.

Сначала был педсовет, на котором постановили, что у меня останется 8 «Б», то есть уже 9 «Б», а в нагрузку мне дают еще два пятых класса и одиннадцатый – преподаватель внезапно ушел из школы, оставив выпускной класс.

Я пробовала отвертеться: «Им же поступать через год! Я не справлюсь!» Но завуч не стала меня слушать. Она резонно заметила, что в любом случае прошлого педагога уже не вернуть, а учить детей надо, и у меня это получится не хуже, чем у любого другого. Наоборот, лучше, потому что администрация и родители крайне довольны моей работой.

Я вышла из школы и медленно побрела к метро. Внезапно меня окликнули:

– Татьяна Александровна, здравствуйте! А я тут… гуляю… – передо мной стоял Арсений.

– Сеня! Здравствуй.

– Вы… свободны сейчас? Можно с вами поговорить?

– Конечно, Сенечка.

– Только не здесь, ладно?

Я с улыбкой смотрела на мальчика. Вот типичное поведение подростка: он хочет, чтобы его считали взрослым, уходит из дома и намерен жить самостоятельно, но, как маленький, боится встречи с учителями, да и самого здания школы…

Со времени нашей последней встречи Арсений, казалось, еще больше похудел и вытянулся. «Про таких говорят – долговязый» – с нежностью подумала я. А ведь я по нему соскучилась. Не просто по «сыну Бориса», а именно по этому нескладному мальчишке…

– Хочешь, зайдем в кафе?

– Ага.

Мы выбрали небольшое кафе и заказали сок. Арсений настоял на том, чтобы самому расплатиться. Он объяснил, что теперь иногда берет деньги у отца:

– После того разговора с вами я понял, что ему важно давать мне деньги, это как забота. А нужно давать другому возможность совершать доброе дело.

– Это сахаджи-йога учит?

– Ну да…

Он подумывает о том, чтобы вернуться домой. Хотя ему больше нравится жить на флэте. Там весело и всегда есть тусовка.

– Понимаете, там всегда можно с кем-нибудь поговорить и тебя выслушают. А не хочешь – можно заниматься своим делом, помолчать. А дома я сижу целый день один…

– Ты же понимаешь, что отец не может уходить с работы рано, у него много обязанностей. Но если ты вернешься, вы можете договориться о том, что в какие-то дни он будет приезжать пораньше или ты будешь присоединяться к нему на работе. Посидишь, поиграешь на компьютере в офисе, посмотришь, что собой представляет папина работа. Как знать, может, ты тоже будешь заниматься бизнесом…

– Наверное, вы правы… Татьянсанна, а я вам звонил. Вы уезжали?

– Да, в Швецию к подруге.

– Ух ты!

Мы поболтали о Стокгольме.

– Ой, Сень, я же совсем забыла: у меня для тебя и для… твоего папы есть сувениры! Поедем ко мне в гости?

– Прямо сейчас?

– Ну конечно! Поехали?

Как удачно, что я приготовила с утра грибной суп и пиццу с курицей! Сейчас покормлю ребенка нормальной домашней едой. Я сама делаю пиццу, потому что у замороженной, продающейся в упаковке, какое-то безвкусное тесто и слишком мало начинки. Да и вообще я не любитель полуфабрикатов.

Арсений ел быстро и жадно. Сказал, что его повседневная еда – быстрорастворимая китайская лапша и супы из пакетиков. Еще мороженое и «сникерсы». Я представила на миг эту «диету» и содрогнулась.

– Вкусно! А что там еще было интересного в Стокгольме, Татьянсанна?

Я задумалась. Что может показаться интересным развитому тринадцатилетнему – нет, уже четырнадцатилетнему подростку?

– Знаешь, есть такой скульптор, Карл Миллес, я была там на его выставке…

– Да я вообще-то в скульптуре не очень – скучно.

– Да ты ж и не видел! Миллес лепит человеческие фигуры, но все пропорции чуть-чуть изменены. Их странные контуры несут какую-то особую магию и эротизм.

Не погладила бы меня за это по головке наш завуч Светлана Анатольевна!

– Хотел бы я увидеть такой эротизм! Прикольно, наверное.

– Я сейчас найду альбом. – Куда же я его положила? – Знаешь, после выставки я еще долго потом бродила по городу и каждого встречного человека представляла в скульптурной группе Миллеса…

Я искала альбом и вспоминала выбранную в подарок Борису небольшую фигурку – репродукцию в бронзе одной из самых известных работ мастера: на протянутой ладони стоит человечек, задрав голову и устремив глаза в небо.

Арсений с интересом осматривал мою квартиру, как мне показалось, с некоторым удивлением. Ну да, не царские палаты.

Пока он рассматривал альбом с фотографиями скульптур, я быстро написала записку Борису:

«Борис, передаю координаты Йоргена – шведского бизнесмена, о котором я говорила по телефону. Он готов вложить деньги в совместный бизнес и заинтересован в поставках своих компьютеров в Россию, но ищет надежного партнера, а я рассказала о тебе, так что они ждут твоего звонка. Желаю тебе счастья! Таня».

В конверт с письмом я вложила визитную карточку шведа.

– Прикольный этот Миллес!

– Я рада, что тебе понравилось. Да, чуть не забыла, я же привезла тебе диски!

– Мне?

Диски со шведской музыкой лежали в дорожной сумке. Там же лежал, завернутый в серебристую упаковочную бумагу, бронзовый человечек. Я не знала, как лучше поступить, передавать Борису подарок или нет, и в конце концов решила оставить человечка у себя. Пусть пока поживет здесь, со мной.

– Держи.

– Спасибо, Татьянсанна.

Арсений повертел диски в руках, хмыкнул и засунул под мышку.

– Ну я пойду, Татьянсанна?

– Сеня, когда увидишься с отцом, передай ему, пожалуйста, эту записку.

– А разве вы не увидитесь сами с ним?

– Я… Я даже не знаю…

– Извините… – Арсений густо покраснел. – Я обязательно передам папе. – Татьянсанна, я вам позвоню еще. Можно?

– Конечно, Сенечка.

Арсений ушел. Получилось, что я невольно дала понять ему, что отношения между мной и Борисом разладились… Всему виной импульс, заставивший меня написать письмо и передать с Арсением. Что, собственно, мешало мне воспользоваться электронной почтой, не вынуждая сына возлюбленного служить почтальоном на добровольных началах? У него и без того сложные отношения с Борисом, а тут еще я лезу…

В таких неприятных, мучительных переживаниях прошел вечер. К тому же я, пытаясь достать книгу с верхней полки, уронила всю стопку, мгновенно рассыпавшуюся по полу… Ну что я за растяпа! Ничего не могу сделать по-человечески! Поднимая книги, я больно ударилась об угол шкафа. Это было последней каплей, и, сидя на полу посреди комнаты, я расплакалась от обиды на предметы, не слушающиеся меня, злости на саму себя и тоски по Борису… Я рыдала в голос как маленькая. Слезы текли и текли, а мое сердце разрывалось от жалости к себе и от любви к Борису. В последнее время я заставляла себя не думать о своих чувствах, и вот теперь они нахлынули с новой силой. Я люблю его, люблю! Несмотря ни на что. И я не могу и не хочу жить без него! Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы мы снова были вместе! Молясь и размазывая по лицу слезы, я заползла на кровать и заснула, обняв подушку, на месте которой я воображалах Бориса, его крепкое, сильное тело…

Если днем, загруженная переводом и школьными делами, я запрещала себе думать о нем, то по ночам мое подсознание сметало все барьеры, и любимый заполнял мои сны. В ночном мире между нами не было обид, конфликтов и недоразумений, мы не боялись проявлять свои чувства. Потрясающие эротические сны возвращали меня в то время, когда у нас все было хорошо. Тем страшнее было пробуждение, и утро стало для меня самым ужасным временем, а первые утренние часы – каторгой.

Я погружалась в работу, отключаясь немного от мыслей о Борисе, но с наступлением вечера опять становилось невыносимо… Я гипнотизировала телефон, моля его, чтобы он позвонил, но аппарат молчал или взрывался трелью, за которой скрывался голос завуча, Катьки или незнакомых людей, перепутавших номер. Как писал Иосиф Бродский:

…Тому, кто не сумел собою заменить весь мир

Обычно остается крутить щербатый телефонный диск,

Как стол на спиритическом сеансе,

Покуда призрак не ответит эхом —

Последним воплем зуммера в ночи…

Правда, современные технологии сменили «щербатый диск» на кнопочки, но суть от этого не меняется… Не в силах вынести молчания телефона или судорожных метаний от звонков посторонних людей, я выходила на улицу, предусмотрительно оставив дома мобильный. Сидя на одной из бесчисленных скамеек Гражданки, я в стотысячный раз перебирала в памяти наши встречи с Борисом, его жесты, взгляды, пытаясь понять, что же я сделала не так… Вернувшись, я первым делом бросалась к дисплею мобильного, но увы. А затем снова наступала ночная пытка снами. И так повторялось день за днем.

Я поняла, что написала записку в тщетной надежде, что бумага передаст тепло моих рук, мою любовь и нежность, которые пропадают в электронной переписке, и он позвонит…

Но Борис не появился.

Я получила деньги за перевод – бухгалтерия фирмы «Юниапекс», с которой я сотрудничала, оказалась, к моему приятному удивлению, чрезвычайно оперативна и пунктуальна. Накануне вечером я отправила по электронной почте оконченную работу, а уже на следующий день мне позвонили и уточнили, могу ли я приехать за гонораром или следует прислать курьера. «Правда, – сообщил мне извиняющийся женский голос, – курьер сейчас очень занят, поручений очень много, так что, возможно, придется ждать несколько дней…» Я заверила барышню, что мне совсем не сложно приехать. Мысль, что ради меня стали бы гонять курьера, одновременно и смутила меня, и придала какое-то чувство собственной значимости.

Подсознательно я все же всегда ожидаю подвоха от работодателей, хотя никогда не сталкивалась с прямым надувательством. Правда, достаточно часто я позволяла собой манипулировать: соглашалась на отсрочку платежа, меньшие суммы, не спорила, если в последний момент из моего гонорара вычитали налоги или что-то подобное…

Я с удовольствием выехала «в город» – последнюю неделю я не выбиралась за пределы своего района. Забавно, что, поселившись на Гражданке, поездки в центр я стала называть «выездом в город», словно здесь – не город… Денег было не очень много, но вместе с остатком школьных отпускных они позволяли до– жить до начала осени и отдать долг Борису.

Финита ля комедия!

До первого сентября оставалось всего ничего, и я по-прежнему не имела никаких известий ни от Бориса, ни от Арсения. Тоска и отчаяние, захлестнувшие меня после возвращения из Швеции, сменились тупой апатией. Я поняла очень простую вещь: мы неразрывно связаны с Борисом. Я приняла свою любовь как данность, как крест. Он растворен для меня в каждом глотке воздуха, в каждой минуте радости, и я, независимо от своего желания, уже никуда от этого не денусь. Но эта глубочайшая внутренняя связь не приблизит меня к Борису – можно ощущать ее ежечасно, а прожить тем не менее всю жизнь порознь.

Не столько ради денег, сколько стремясь занять себя чем-нибудь, я взялась за еще один перевод для «Юниапекса», но не такой сложный и не слишком срочный. Кроме того, с приближением первого сентября бывать в школе приходилось почти каждый день: количество проблем, которые должна была решить именно я, росло как на дрожжах. Ничего, учитель должен быть универсальным специалистом… Да и мое душевное состояние оставляло желать лучшего, так что работа почти спасала меня.

Если бы делать было нечего я, наверное, не выдержала бы. Апатия порой переходила в нестерпимую тоску. Мне хотелось выть, рвать и метать. Я проклинала себя, свою неудачную жизнь, свою нелепость и никому ненужность.

Иногда я даже радовалась, что мы расстались с Борисом так быстро: чудес не бывает! Хуже было бы, если бы мы прожили вместе какое-то время, а потом он осознал бы, что я не подхожу ему, что рядом с ним некрасивая, толстая дура, а совсем не та, о ком он мечтал всю жизнь. Тогда мне было бы в сто раз больнее! Так что – к лучшему!

Однажды кто-то из преподавателей заговорил о проблемах подростков в семье, и завуч Светлана Анатольевна упомянула Арсения Ровенского. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Как бы так незаметно сбежать из учительской…

Как назло, завуч обратилась ко мне:

– Танечка, а ведь вы поддерживали контакт с семьей мальчика? Его отец приходил к вам весной… Да и с Арсением у вас, кажется, контакт наладился. Удалось ли вам повлиять на ребенка и на отношения в семье? – она поправила массивную роговую оправу очков.

– Как изменить неблагоприятную конфигурацию отношений, сложившуюся между ребенком и родителями, и в то же время не навредить, не внести слишком много своего… – изрекла школьный психолог, Елена Сергеевна, пока я подбирала слова для ответа.

Злорадствует, как мне показалось. У Елены Сергеевны, тучной, уверенной в себе дамы с постоянной кичкой на голове, вообще специфическое чувство юмора. Порой ее шуточки могут смутить строителя или солдата срочной службы… Правда, таковых в ее окружении не наблюдается и она изысканно ругается матом в присутствии себе подобных дам бальзаковского возраста.

«Не внести слишком много своего…» Дальше последовало что-то о том, что педагоги, как психотерапевты, – должны сначала решить собственные проблемы, иначе они будут делать это за счет слабых – учеников или клиентов.

Я почувствовала, что краснею.

– Да, я поддерживала контакт с Арсением, помогала ему по мере возможностей справиться с проблемами переходного возраста. Убеждала его вернуться к отцу и не бросать школу. Разумеется, с началом года он продолжит занятия, – я старалась говорить как можно спокойнее, почти равнодушно, но при воспоминании об Арсении, а значит, Борисе внутри у меня все сжалось, и к горлу подступил ставший уже привычным ком.

Неужели мне не кажется и они действительно смотрят на меня как-то особенно? Почему? Я уверена, что никто из коллег не знает о моем внеслужебном интересе к семье Ровенских! Или я ошибаюсь? Ехидство в словах коллег могло мне только почудиться – у страха, как известно, глаза велики. Но правда – разговор перешел на дачно-огородные дела. Я перевела дыхание и, как только представилась возможность, выскочила из учительской.

Надо купить новый костюм – к первому сентября. Правда, после подсчета наличных средств, идея покупки костюма показалась мне сомнительной, однако окончательно решило дело то, что я похудела (видимо, депрессия положительно влияет на фигуру) и большинство прошлогодних нарядов висели на мне мешком. Так что покупать костюм придется «по-любому» (нужно срочно пересмотреть Масяню – хоть какая-то радость), или, может, из экономии снова растолстеть? Все равно личная жизнь кончилась…

Но хождение по магазинам – прекрасная психологическая терапия. В Гостином дворе я как-то развеселилась. Перемерив кучу нарядов, я остановилась на бежевом брючном костюме и золотистой блузке, отлично смотревшейся с моими каштановыми волосами. Надев костюм в примерочной, я не захотела его снимать, попросила завернуть мою старую одежду и вышла на улицу в обновке.

Настроение мое улучшилось, тоска на время отступила и лишь легкая грусть напоминала мне, что в такой хороший день я не могу, как прежде, позвонить Борису и поделиться своей радостью. Мимо меня текла ленивая летняя толпа. Загорелые красавицы, поддерживаемые под локоток своими спутниками с могучими шеями, фланировали по Невскому, и было не– ясно, то ли одни и те же девушки ходят туда и обратно, то ли следующие так похожи на предыдущих. Я разглядывала прохожих, придумывая, какая может у них быть жизнь, куда они спешат и кто ждет их дома.

Еще я купила мороженое. Продавщица, отсчитывая мне сдачу, вдруг поправила волосы каким-то очень характерным жестом, чрезвычайно знакомым… Господи, кто же так делает? Вспомнила – Тамара, моя троюродная сестрица! Как же я забыла ей позвонить после приезда! Она может обидеться, и я хотела ей подарить одну из кукол Пеппи.

Можно позвонить Тамаре прямо сейчас. Кукла у меня, по случайности, оказалась с собой, я вечно таскаю в сумочке небольшой склад – «а вдруг пригодится». Я достала мобильный, и кузина ответила сразу же.

– Тома, привет. Я вот вернулась из Стокгольма несколько дней назад, могли бы встретиться.

В конце концов, «несколько дней» – понятие растяжимое…

– О, дорогая, ты обо мне наконец вспомнила! Какая честь. Несколько дней, говоришь? – Томка, конечно же, не упустила случая съехидничать.

– Ну Том, ты же знаешь, какой я тормоз… – попыталась я оправдаться.

– Да уж, – с удовольствием подтвердила Тамара. – Ладно, давай подгребай ко мне на работу через полчаса, я заканчиваю скоро уже. Ща, только разберусь с одним клиентом – он перепутал сроки реализации консервов, а теперь считает, что мы тут крайние и будем платить неустойку…

Успею ли я доехать до офиса за полчаса, Тамару не заинтересовало. Ох, не встретить бы мне Бориса – он достаточно часто бывает у Томкиного начальника. Ладно, подожду тихонько в скверике, не буду заходить в контору.

Я подъехала к Тамариной работе и внимательно оглядела стоянку; знакомого серебристо-зеленого джипа не было. К счастью? К сожалению?

Тамара уже вышла из дверей, поднялась по ступенькам и выглядывала меня по сторонам, близоруко щурясь.

Прежде чем подойти к сестре, я несколько секунд наблюдала за ней. Все-таки о семейном сходстве говорить не приходится, и дело даже не только во внешности и манере одеваться… Одета кузина была, кстати сказать, как обычно, весьма радикально: очень короткая юбка и блестящая блузка с глубоким декольте. И каблуки чуть выше обычного (обычного для Томки, а не для простых смертных). В вырезе блузки поблескивали и позвякивали цепочки и бусы – я уже говорила, Тамара обожает бижутерию и способна носить несколько комплектов одновременно…

Мы прошли мимо станции метро «Горьковская» и присели за столик одного из открытых летних кафе. Подарок ей, по-моему, понравился, но мои рассказы о Стокгольме она слушала довольно невнимательно, развалясь в пластиковом кресле и вытянув ноги так, что они перегораживали проход и заканчивались где-то в конце соседнего столика.

Вдруг она перебила меня:

– Ну а с Борисом у тебя все, я так понимаю? Финита ля комедия? Прошла любовь, завяли помидоры? Оно и понятно. Странно, что этот богатенький Буратино вообще на тебя клюнул. А ты небось уже раскатала губу и собралась стать мадам Ровенской? – с неожиданной издевкой поинтересовалась Тамара.

Я изумилась. Да, Тамара знала о моих отношениях с Борисом, но я никогда не обсуждала с ней подробности. Я не виделась и не разговаривала с ней после возвращения!

– Так, а с этого места – пожалуйста, поподробнее, – спокойно сказала я.

Тамара, похоже, была сама не рада, что проговорилась, стала плести что-то о случайно слышанном разговоре между Борисом и Виталием Николаевичем. Я заподозрила, что она что-то скрывает – ну не могу я представить Бориса, исповедующегося своему коллеге по бизнесу! Да Борис не такой человек, чтобы изливать душу кому попало! Или я его плохо знаю? В последнее время я во всем стала сомневаться.

– Да не расстраивайся, на фиг он тебе сдался! – Тамарка сменила свой высокомерно-наглый тон на дружелюбный и теперь пыталась меня утешать. – И потом, у него таких, как ты, – по десять на месяц. Я даже не запоминаю имена девиц, которых он прихватывает за город, когда они с Виталькой поразвлечься едут! И на бабках своих зациклен, все думает, что все на них зарятся! Такой мужик тебя не заслуживает, – разливалась она соловьем.

– До сих пор ты удивлялась, почему он на меня, как ты выражаешься, клюнул, – напомнила я сестрице ее недавние слова.

– Да нет, ты меня неправильно поняла! Я просто считаю, что ты не захочешь связываться с типом, который наверняка уже перетрахал полгорода, пока тебя не было.

Тамарка никогда не отличалась щепетильностью, но теперь ее наглость уже переходила всякие границы.

– Ты хочешь мне что-то конкретное сообщить? Так не стесняйся, – я смотрела на нее, как удав на кролика, и в первый раз в жизни Тамарка немного стушевалась в моем присутствии.

– Ну я вообще точно ничего не знаю, они с Виталием мне не докладывают… – замялась она, а затем добавила, как бы между прочим: – Правда, вроде бы его видели на днях в «Акватории» с Аллой, секретаршей, помнишь ее? Поговаривают, что у них романчик. Она давно хотела с ним переспать, вот и дорвалась.

Меня затошнило. Я постаралась побыстрее распрощаться с Тамарой и уйти. Хотя, может быть, и зря. Она явно что-то знает и недоговаривает. Но уж очень мерзко…

Ревность вспыхнула с новой силой. У меня даже в глазах потемнело. Неужели это правда – про Аллу? То-то она все время отфутболивала меня по телефону. И потом, наш тогдашний разговор с Павлом… Он ведь ревнует ее не к кому другому, а именно к Борису. И ведь я сама замечала, что ей нравится Борис, что она общается с ним иначе, чем с остальными сотрудниками, с его заместителем, клиентами…

По дороге домой меня несколько раз толкнули в метро. Я вылезла на своей станции уже чуть не плача. Все обаяние летнего вечера куда-то пропало, разрушенное несколькими ядовитыми словами кузины. Меня охватывали поочередно чувства то ревности, то стыда за свою ревность. Как я могу так плохо думать о любимом человеке? Неужели я не доверяю ему и глупые слова Тамары значат для меня больше, чем все, что было между нами? Я ведь знаю его как ник– то, и может ли ему другая женщина быть ближе, чем я…

Но тут же другой голос принимался мне нашептывать: он такой же, как все мужчины! Только ты со своей манерой все идеализировать могла этого не понять, влюбленная дура! Ну разве нормальный мужчина сможет устоять перед такой девушкой, как Аллочка? Стоит только вспомнить, сколько ухажеров было у нее в университете. Да и Павел говорил, что «все мужики на нее западают»! Но ведь Павел и Борис такие разные! Их даже нельзя сравнивать… Я принималась оправдывать Бориса и ругать себя, круг замыкался, и все начиналось сначала.

Потом я представила себе Аллу и Бориса вместе… Тоненькая блондинка – мечта поэта! Изящная бледненькая Аллочка гораздо лучше смотрелась бы рядом с Борисом, чем я, это следует признать. Да и вообще выглядела как рекламная картинка красивой жизни, к которой должен стремиться любой нормальный человек.

Но Алла и Борис в постели…

Нет, это невозможно!

Ночь прошла как в бреду. Весь следующий день я лежала на диване, тупо уставившись в потолок.

Утром 30 августа я собрала волю в кулак и вышла из квартиры. За ее пределами мне было страшно. Думаю, это называется невроз.

И когда я вернулась из магазина – с банкой шпрот, буханкой хлеба и бутылкой вина (могу я позволить себе расслабиться перед учебным годом?) – зазвонил телефон. Катька.

– Танюх, тут такое дело, – как обычно, без предисловий начала подруга. – Ты помнишь Торкела?

– Торкела? Кать, ты о чем? Ты не собираешься приезжать?

Я стою в прихожей с бутылкой под мышкой и вдруг воображаю себе чудесную картинку: приезжает Катя, моя лучшая подруга, мы с ней пьем вино, забываем о всяких горестях, вспоминаем былые времена…

– Ты слушаешь меня? Приезжает Торкел, помнишь, мы вместе у нас ужинали, ты ему очень понравилась, и вот он приезжает в Петербург в командировку и жаждет – ты слышишь, жаждет встречи с тобой!

– Кать, зачем? – мямлю я. – У меня же школа… Дети…

– Таня, не будь идиоткой! – сурово осаживает подруга. – Я ему уже дала твой номер, и он с минуты на минуту будет звонить… Танюх, ну сделай это ради меня!

Волосы мои поднимаются дыбом.

– Катя… Что сделать?!

– Ну что-что, сама не знаешь, что ли? Сходите, погуляете, пива попьете, Эрмитаж, Русский музей, Павловск…

– Катя, но послезавтра – первое сентября! Ты не забыла, что я учительница?

Логика у подруги железная:

– Но ведь он приезжает сегодня!…

Шведский кандидат

Все-таки все, что ни делается в этой жизни, – к лучшему. Приехал Торкел, и благодаря вполне объяснимой беготне и суете – как же, прием иностранного гостя! – я воспряла духом и… успокоилась.

В последний день лета – а я-то думала, что это грустное торжество закончится, как обычно, слезами и первого сентября я предстану пред ясными очами администрации и педсостава с красными глазами-щелочками – Торкел пригласил меня в ресторан в Петропавловской крепости. Все было очень мило, за исключением того, что, похоже, Катя не преувеличила и я действительно понравилась Торкелу. Под его испепеляющими взглядами я чувствовала себя не очень уютно, и на все вопросы личного характера отвечала примерно следующим образом:

– А после обеда мы обязательно посетим мусульманскую мечеть, вам это будет необычайно интересно, она находится совсем недалеко, в пяти минутах ходьбы отсюда.

А когда Торкел брал мою руку в свою и преданно заглядывал в глаза, я вспоминала о том, что меня ждет завтра.

Рано утром позвонила завуч.

– Татьяна Александровна, здравствуйте! Это завуч беспокоит, – послышался в трубке, как всегда, деловой и бодрый голос.

И сразу вместе с этим голосом пришло ощущение того, что новый учебный год – наконец– то! – начинается.

– Здравствуйте, Светлана Анатольевна! Рада вас слышать.

– Татьяна Александровна, завтра у вас будут занятия в одиннадцатом, пятом «А», а в «Б» не будет, и еще уроки в девятом «Б» – ну, это ваш класс, вы сначала еще с ними классный час проведете.

– Хорошо, тогда после линейки первым уроком – классный час…

– Потом пятый, их домой отпустить пораньше надо, и так будут бухтеть, почему в первый же день уроки, потом ваш девятый опять, а выпускники последние… Вы уж к ним присмотритесь, Татьяна Александровна. Если совсем дело швах – может, предложить родителям факультатив недорогой? И вам деньги, и им легче скинуться и доплатить за занятия в группе, чем нанимать репетиторов.

– Хорошо, я посмотрю, – я с трудом подавила зевок, разбаловалась, как же я буду вставать каждый день в семь часов? – Но не считаю возможным предлагать свои услуги за плату – это будет выглядеть так, словно я их вынуждаю ко мне ходить и платить. Могу им Илону посоветовать.

– Ладно, тогда нужно будет у Илоночки спросить. Не знаю даже, у нее и так такая нагрузка, а деньги-то ее не интересуют особо… Мы же с вами понимаем, что школьная зарплата – так, ей на булавки… – и Светлана Анатольевна сделала многозначительную паузу.

Надо пояснить, что перемывание костей Илоне, еще одному преподавателю английского в нашей школе – хобби всего коллектива. Это даже не сплетни, а светская тема для беседы в учительской, вроде разговоров о погоде. Илона – натура сложная, яркая и скандальная, поэтому у каждого всегда есть запас свежих историй о ней.

Муж Илоны – не то политик, не то бандит: то ли, внутри уголовников законы устанавливает, то ли, наоборот, лоббирует их интересы в большой политике. Илонина семейная жизнь чрезвычайно интересует общественность.

И мне неловко считать деньги в чужом кармане. Не захочет или не сможет вести факультатив, тогда будем думать. Может, и я возьмусь, что ж делать. Я собралась распрощаться, когда и завуч спохватилась:

– Да, Татьяна Александровна! Самое главное! Сколько минут займет выступление вашего класса? Ведь девятый «Б» подготовил праздничный номер?

Ну конечно, я забыла про выступление на линейке! Точнее, не знала – в моей прошлой школе ничего такого на первое сентября не делали, только в конце года, а здесь я только с весны… Нет, разумеется, мне напоминали об этом летом, но до утренника ли мне было…

Надо срочно звонить Наташе Сибиряковой – она отличница и прирожденный лидер. Вот пусть и организует выступление одноклассников. На мое счастье Наташа радостно отозвалась:

– Да, Татьяна Александровна, да, мы помним про выступление, репетируем.

Уф-ф! У меня камень с души свалился.

– А вы не посмотрите с нами сегодня еще раз? Совсем недолго! Мы хотим в два перед школой собраться.

Я оставила Торкела в кафе и примчалась к школе в полтретьего, подлетела к стайке учеников. Выступление у моего девятого «Б» получилось вполне милым. Сценка изображала Бивиса и Батхеда, оказавшихся в нашей школе. Сначала я напряглась, ожидая нецензурных грубых выражений, но дети их благоразумно избегали. Правда, сам по себе сленг был тоже не слишком понятен. Мне пришло в голову, что некоторые реплики Бивиса и Батхеда лучше оставить в английском исполнении. Например, фраза Батхеда: «Бивис! Это школа. Тут все нужно делать через задницу…» Я быстро перевела ребятам несколько реплик, надеюсь, кроме Илоны, никто в школе не поймет, что они значат.

Ребята веселились и дурачились – большинство из них не виделись после окончания года. Кстати, репетировать пришли многие, даже те, кто не был непосредственно занят в сценке. Но Арсения среди них не было, и я спросила о нем одноклассников. Несколько человек загалдели:

– Мы с ним не контачим.

– Не, я его не видела.

– Татьянсанна, а он придет завтра?

– А я его как-то встретил на сейшне, но давно, в начале лета, он с девчонкой был… Лиза, вот как ее зовут. Он познакомил, но я не въехал, это его девушка или типа так просто. Ничего такая.

Лиза явно интересовала Кирилла гораздо больше, чем Арсений. Только Филипп Захаров оказался информирован больше других:

– Он к отцу вернулся вроде. Звонил телефон знакомого узнать и сказал мне. Но без подробностей.

Ну что ж, хоть вернулся. Захочет – позвонит. Как и его отец, впрочем. Я рассталась с учениками до завтра, посоветовав не взорвать школу, войдя в образ телегероев. Ребята захихикали и как-то мечтательно переглянулись – теперь, если что случится с родной школой, я буду осуждена как подстрекатель, это точно.

Торкел грустно ждал меня в кафе за большой кружкой пива.

Вот почти и прошел последний день лета.

– Общение с учениками для меня – праздник, – бодро сказала я Торкелу. – А дети – цветы жизни.

Он согласно кивнул в ответ.

Надо хоть немного накраситься – за последние дни я побледнела и пожелтела. Отсутствие свежего воздуха, затворничество и тяжелые мысли влияют на цвет лица не лучшим образом. Хотя за последние два дня я, кажется, ожила и больше не схожу с ума. Спасибо детям и Торкелу. Какое счастье, что он уехал.

Так, надо обязательно собраться заранее. Одежда. Учебные пособия. Куда я дела их в конце мая? Как можно в однокомнатной крохотной квартирке спрятать стопку ярких учебников альбомного формата? Так, надо рассуждать логически. Как раз из-за размеров учебники и рабочие тетради с упражнениями не влезали на полки книжного шкафа, а сгибать их мне не хотелось, поэтому я складывала их на какую-нибудь поверхность, на стол например, а потом заставляла другими предметами…

Спасибо Павлу, выселившему меня в эту клетушку, – по крайней мере сократилась поверхность пространства, которое надо обыскать, чтобы найти пропавшую вещь… Учебники отыскались. Нашла я их вовсе не благодаря логическому подходу, а случайно: край одного до боли знакомого тома мигнул мне шоколадным глянцевым боком из корзины для белья. Без комментариев. Я не буду думать, как они туда попали. Нашлись, и слава богу.

Быстро глотаю завтрак, вкуса еды не чувствую – все равно есть не хочется. Почему каждое первое сентября я так волнуюсь? Ведь не я же «первый раз в первый класс»…

На улице полно первоклассников, отправляющихся со своими мамами, папами или бабушками на линейку в День знаний. Маленькие важные малыши почти не видны за большими портфелями и букетами крупных астр или гладиолусов… Астры удивительно разнообразны по цвету – сиреневые, красные, малиновые, синие, фиолетовые. Вдруг совершенно не к месту вспоминается стишок из любимой «Алисы»:

Звери, в школу собирайтесь!

Петушок пропел давно

Как вы там ни упирайтесь,

Ни кусайтесь, ни брыкайтесь —

Не поможет все равно!

Подхожу к школе. Перед крыльцом уже гудит толпа учеников и родителей, в глазах рябит от цветов и нарядов… Пытаюсь найти свой девятый.

– Татьянсанна! Татьянсанна! Мы тут, идите к нам!

Пробираюсь. Ребята, занятые в представлении, волнуются. Те, кого вчера не было на репетиции, расспрашивают, что ставим. Все галдят. На крыльце – импровизированная сцена, на которой застыли директор, завуч, секретарь и несколько учителей – старейший педагог школы, новый учитель, учитель года и просто особо приближенные к администрации… Праздник начинается. Некоторое время все покорно слушают речи. Толпа мерно гудит, смолкая заинтересованно, лишь когда кто-то из выступающих, воодушевившись, возвышает голос до выкрика.

Я нервно кручу головой по сторонам. Втайне от самой себя я пытаюсь высмотреть Бориса. Ведь мог он прийти на первое сентября к сыну? Мог. А зачем мне это надо? Что мы можем сказать друг другу?

«Я вот вам, Татьяна Александровна, своего оболтуса привел на перевоспитание. – Большое спасибо, Борис Владимирович. – Вы уж постарайтесь, Татьяна Александровна. – Всенепременно, Борис Владимирович, сделаю все возможное…»

Но в толпе детей и родителей я не вижу не только Бориса, но и Арсения.

Погрузившись в свои мысли, выслушиваю почти весь концерт. Встряхиваюсь от аплодисментов после объявления: «Приветствуем девятый “Б” класс!»

Молодцы, мои ребята! И публике понравилось.

Все, торжественная часть наконец закончена. Всем спасибо, все свободны. Родители расходятся, а дети поднимаются на крыльцо и заходят в школу.

Вот я вижу Арсения Ровенского. Он окружен одноклассниками.

– Ну, опять журнал сопрешь?

– Арс, а ты правда, что ли, от предков смо– тал? И че?

Это Митя Соловейчик, он всегда придумывает чудные варианты имен для всех одноклассников. Фантазия его неистощима. Петя у него – Пит, Питбуль и Пат. Наташа – Татошка, Аташа-Анаша, Тату. Обычно так потом некоторое время все именуют жертву Митиных лингвистических выкрутасов. Вот теперь Арсений – Арс. Впрочем, так его называли на флэте сахаджи-йогов.

– Ничего. Я сейчас уже снова дома живу, – доносится до меня.

Арсений, похоже, не горит желанием обсуждать эту тему.

– А ты, говорят, у кришнаитов жил? В секте? «Харе Кришна, харе Кришна, харя, харя, по харе Кришне…» – гнусаво выводит Петя.

– Да пошел ты, Питбуль!

– Ну а че, я спросил только.

– Сахаджи-йога и кришнаизм – совершенно разные вещи. И то и другое – не секты.

Все зашумели разом.

– Йога? Ты – йог? Ты можешь не дышать и по стеклу ходить?

– Прикольно!

– А медитировать умеешь?

Сеня начинает что-то объяснять. Я прохожу мимо, киваю ребятам. Арсений видит меня, и внезапно лицо его меняется. Он бросается ко мне.

– Дети, встретимся, – я смотрю на часы, – через десять минут в моем кабинете.

– Татьянсанна! – Арсений хватает меня за руку. – Пожалуйста, давайте… отойдем в сторону! Я вам должен сказать… это очень важно, Татьянсанна!

– Сеня, здравствуй! У меня урок скоро начинается, давай потом!

– Нет!

Он тащит меня за угол школы. Сердце внезапно проваливается куда-то вниз и остается там. Неужели? Неужели что-то случилось с… На ватных негнущихся ногах я иду за Арсением.

– Сенечка, что с папой? – выдавливаю я из себя, не отпуская его руки.

Мне кажется, что если я сейчас отпущу его руку, то упаду замертво прямо здесь, у серой кирпичной стены с надписью «Fack!»

– Ну конечно, случилось! – тараторит Арсений, глаза его широко распахиваются. – Столько всего, Татьянсанна! Я вам звонил вчера весь день! Во-первых, я передал папе записку, и папа вчера улетел в Стокгольм по какому– то важному, он сказал, делу. Во-вторых… Татьянсанна, пока я не забыл, диски такие классные, мы вдвоем с папой слушали, ему даже больше понравилось, чем мне…

Диски? Борис летал в Стокгольм? Голова соображает очень медленно, значит… Если он летал в Стокгольм, выходит, он жив и здоров? Я осторожно делаю вдох, потом еще. Надо стереть эту ужасную надпись на стене! Тем более что написано неграмотно… О чем там, захлебываясь, говорит Арсений?

– …С ним поговорили по-настоящему, по-честному, я теперь к нему отношусь… – Арсений запнулся. – По-другому совсем, не так, как раньше. Вы, Татьянсанна, когда рассказывали мне, что он занят всегда и что ему тяжело тоже, я тогда не поверил, а теперь… Но это неважно, – он махнул рукой. – Главное, что я хотел сказать…

Я уже почти нормально дышу.

– …В общем, Татьянсанна, я так понял, что вас оболгали…

– Меня… что? Мальчик краснеет.

– Вас оболгали, оклеветали, гадости о вас говорили, вот что!

– Кто?

– Да все они, ваши знакомые, я запутался потом в именах, какая-то ваша сестра, Виталий какой-то и еще Леночка… нет, Верочка, я забыл…

Аллочка.

– …Они папе рассказали, будто вы у мужа бывшего квартиру оттяпали, что вы жадная и корыстная…

– Корыстная?

– Да, корыстная и с папой вообще спи… общаетесь только из-за денег, а папа… он не хо– тел, просто не мог, чтобы было так, но я же знаю, что все по-другому, что вы не такая, как они, и я объяснил ему, а он сперва не поверил, и мы даже поругались, но потом…

Я смотрю на часы.

– А еще… – Арсений становится пунцовым, трет переносицу. – Это папа мне сам сказал, что у него с этой… Верочкой ничего не было, правда, – от смущения мальчик, кажется, сейчас заплачет.

И я вместе с ним. Все-таки я приду на урок первого сентября зареванная!

Несмотря на то что Арсений так смущен и взволнован, я вдруг ловлю себя на мысли – а он уже давно не ребенок. Это далеко не тот мальчик, который несколько месяцев тому назад кровно обижался на то, что ему не купили велосипед.

– Это точно, Татьянсанна, – Арсений топчется на месте, не решаясь поднять глаза. – Вы должны знать, что это правда. И еще вы должны знать, – его голос внезапно становится неузнаваемым, таким сильным и уверенным, что я снова пугаюсь и вздрагиваю: – Вы, Татьянсанна, нужны ему.

– А где… где папа сейчас?

– В Стокгольме, наверное! Он расстроился, что не может прийти со мной сегодня, но я сам ему сказал, чтобы он спокойно летел, раз встреча важная, и еще, что если все получится, сказал, что мы будем часто туда ездить и что…

Арсений вдруг хитро смотрит на меня, хочет добавить еще что-то, но звенит звонок, и мы, взявшись за руки, несемся на урок.

Хорошо, что на первом классном часе говорить много не нужно – распекать подопечных пока не за что. Быстро рассказываю про школьную программу этого года, напоминаю, что надо быть особенно старательными – в конце года они получат аттестат, и для некоторых он станет итогом школы. Тем же, кто пойдет в десятый и одиннадцатый (а таких большинство), тем более надо трудиться и трудиться.

Произношу я эти назидательные речи механически. Да и дети не особо слушают. Нечто подобное они слышали уже восемь раз. Вот и отбарабаниваю в девятый. Интересно, это называется профессионализмом?

С Арсением мы друг на друга не смотрим, старательно избегаем встречаться взглядами. Звонок. Дети выходят из класса, а я принимаюсь за цветы. Часть букетов я не возьму сегодня домой, оставлю в школе, в своем классе – все не унести. Возьму только этот, вот эти… и вот эти. Я уже знаю, куда поставлю цветы: вот эти шикарные розы – в комнату, прямо у компьютера, а лилии – на кухню, от их сладкого запаха может разболеться голова. Или оставить их в классе?

Через урок я снова встречаюсь со своим девятым «Б». Я вхожу в класс и сразу говорю по– английски – на русский я перехожу только тогда, когда объясняю грамматический материал. Трудности грамматики они лучше воспринимают на родном языке. Сегодня мы повторяем модальные глаголы. Я кратко напоминаю разницу между этими глаголами и случаи их употребления, затем раздаю ксероксы задания. Мы делаем упражнение, но мои мысли далеко.

– Все, следующее занятие – послезавтра. На дом…

Я выхожу из класса и слышу, что в сумке надрывается мобильный.

– Да?

От неожиданности я не сразу понимаю, на каком языке со мной разговаривают. Оказывается, на шведском.

– Таня? Это Ингрид из Стокгольма.

– О, Ингрид! Как дела?

– Прекрасно – благодаря тебе! Ты нашла нам чудесного партнера! Он приезжал вчера, очень понравился Йоргену, так что они будут сотрудничать. Йорген позаботится о кредите под небольшие проценты. Борис обещал приехать через несколько дней со своей переводчицей подписывать бумаги – а то, знаешь, он так забавно говорит по-английски! Да и Йоргену проще было бы говорить по-шведски…

Со своей переводчицей.

– Ингрид, я так рада, что все получилось!

– Спасибо тебе, Таня! Я была бы счастлива увидеть тебя еще. Случайно не ты переводчица Бориса?

Я чувствую, что краснею как рак.

– Нет… я… Прости, Ингрид, я не знаю – никаких предложений от Бориса мне не поступало.

– Ну что ж, тогда приезжай просто так! Я же видела, что тебе понравился наш город!

– О, конечно! Обязательно! До встречи!

Я стою, сжимая в руке телефон… Господи, как мне прожить еще один урок?

Урок тянется бесконечно. Одиннадцатиклассники пишут проверочную работу. Я изображаю предмет мебели. Стрелки часов застыли – может быть, они сломались?

Одновременно со школьным звонком мой мобильный телефон снова навязчиво выводит бетховенского «Сурка». Я выхожу в коридор и смотрю на дисплей: Павел. Господи, а этому-то что еще от меня надо?!

– Ну, Танька, теперь ты мне все расскажешь! Ну конечно! Кто бы сомневался! Прямо сейчас и начну!

– Паша, я на работе.

Мимо, как табун лошадей, несется толпа пятиклассников – им еще нужно мчаться по коридорам, выбрасывая напряжение, накопленное на уроке.

– Да плевать мне на твою работу! Твой-то, слышь, Алку мою увольнять собирается. Мне– то это только на руку – не будет больше про него мне лапшу вешать, да она-то – сама не своя. Вот и думаю, дать ему, что ли, в морду…

Дверь моего класса открывается, и старшеклассники наполняют коридор. Некоторые смотрят на меня с улыбкой.

– Да что случилось-то?

На этот раз я решаю все выяснить до конца. Хватит находиться за кулисами, пора выходить на сцену!

– Алка с Томкой натрепали твоему, что ты у меня квартиру урвала и с ним только из-за его бабок трахаешься. Твой чувак и поверил, не всем же быть такими умными, как я, – довольный смешок. – А потом, не знаю уж как, но допер, что это полная х… фигня. Приехал к Алке, нахамил ей по-всякому, она до сих пор сопли утереть не может. Чуть ли не шлюхой ее обозвал. Вот я и думаю, что, как порядочный человек, должен ли вступиться за честь своей дамы? А ты как считаешь?

Он со мной советуется!

– Паш, я тебе только одно скажу. Не лезь ты к Борису, ладно? Тебе же самому мало не покажется. У него крыша крутая. – Я решила говорить с Павлом на доступном ему языке. И правильно решила – про крышу он все прекрасно понял и повесил трубку.

Вот все и встало на свои места. Господи, но как же теперь быть?! Неужели все кончено?! Может, самой поехать к Борису и все ему объяснить?

Но если он так легко поверил такому примитивному вранью, то о какой любви может идти речь? И потом, Павел сказал, что теперь Борис все понял. Почему же тогда он так и не появился? Значит, я ему просто не нужна. Но как он мог? После всего, что между нами было, поверить в такую глупость! И даже не поговорить со мной!

Нет, я не буду ему звонить. Пусть сам решает, как дальше быть. Я подожду… Если он захочет, он придет сам. Если я ему нужна, он будет со мной. Нужно просто подождать, а уж чего– чего – терпения мне не занимать.

Нет сил оставаться на празднование в учительской. Общества коллег я сейчас не выдержу. Я сейчас вообще никого не хочу видеть. Последний телефонный разговор меня подкосил. Да и устала я с непривычки. Голова гудит, в горле пересохло. Меня уговаривают остаться, завлекают гастрономическими шедеврами Светланы Анатольевны. Вру про головную боль. Или не вру? Перед глазами и впрямь все плывет. Цветов все равно получилось много, руки заняты.

Еще раз про любовь

Я выхожу со ступенек крыльца и не сразу фокусирую взгляд на таком знакомом серебристо-зеленом джипе. Сердце бьется с ужасающей частотой, вот-вот вырвется или остановится… Какая-то сила движет меня по направлению к машине. Я почти не контролирую свои действия и только утешаю себя тем, что если это ошибка, если он всего лишь приехал забрать из школы Арсения, то у него есть шанс незаметно отъехать.

Мне очень хочется сохранить хотя бы остатки своей гордости. Я нарочно иду не по прямой, а зигзагом обхожу клумбу, еле-еле передвигая ноги. Моя траектория неочевидна – может, я не к джипу иду, а на перекресток? Ну и что, что мне в другую сторону? Гуляю…

Машина не отъезжает. Ее хозяин не забирает сына из школы, не проколол шину, не заснул, не ведет скрытого наблюдения за секретным военным объектом, замаскированным под общеобразовательную среднюю школу…

Он ждет меня и хочет поговорить.

А хочу ли я этого? Теперь я не стану просто потакать желаниям мужчины, теперь я сама буду решать, как мне поступить. Вот сейчас именно тот момент, когда необходимо что-то предпринять.

У меня еще есть время сбежать. Я могу, покопавшись в сумочке, изобразить удивление (куда же запропастились ключи от квартиры, где деньги лежат?) и вернуться в школу, в простой и понятный мир учительской, выпить бокал шампанского «за нас!» И когда вечером, в сумерках, я выйду из школы, никакого джипа перед школой не будет. Или?

Дверь открывается, и он вываливается мне навстречу.

– Таня! Таня, я жду тебя уже три часа, я боялся, что ты никогда не выйдешь… У меня уже пять раз документы проверяли… Меня не было в городе, я только сегодня утром прилетел из Швеции… Ты поговоришь со мной?

Я вдруг чувствую, что не могу сдвинуться с места. Вот только что я шла, медленно, запинаясь, но шла же. А сейчас… Надо, наверное, что-то сказать, а я стою как идиотка.

– Здравствуй!

Отлично, неплохое начало. Главное – не забывать о вежливости!

– Борис, я сейчас не могу. У меня дела. Господи, что я несу! Какие дела!

Я не хочу себя выдавать. Я не могу, просто не могу вот так быть рядом с Борисом, чувствовать его тепло, запах… Я же тогда перестану существовать – рассыплюсь на атомы, исчезну… Он, кажется, еще больше похудел, лицо осунулось, бледный совсем, и синяки под глазами… А глаза кажутся просто огромными, и в них – не удивление, а что-то другое. Мольба. Да, его глаза умоляют меня остаться.

– Таня, подожди! Я тебе сейчас скажу – а ты просто слушай, ладно, дослушаешь и потом можешь уходить, но я должен тебе это сказать.

Борис никогда не говорил со мной таким властным тоном, что я теряюсь. Наверно, так он разговаривает в офисе с подчиненными.

– Таня, я… я умею сохранять спокойствие в самых трудных для себя ситуациях. Но только тогда, когда речь идет о работе. Когда же дело касается отношений с близкими, я… теряю способность рассуждать логически… Мне сказали, что ты… ты была со мной только ради денег…

– Я никогда…

– Не перебивай! Я знаю, о чем говорю, я уже проходил через это! Твое «предательство» просто убило меня, понимаешь, убило, я был как парализованный и решил – никогда больше с тобой не встречаться. У нас с тобой было… так хорошо, слишком хорошо, понимаешь, и я, наученный горьким опытом, просто боялся поверить в свое счастье и уцепился за привычное объяснение… Таня, я слишком хорошо помню, каково это – чувствовать, что тебя используют, что об тебя вытирают ноги…

И я тоже это знаю.

Да, я легко могу себе это представить: боль и гнев были тогда его единственными советчиками, заставлявшими думать отвратительные вещи и заглушавшими голос разума…

– Борис, мне надо идти…

Куда идти? Зачем идти? Какая чушь! И потом, я же все равно никуда не иду – застыла на месте, как соляной столб.

– Тань, посмотри, я тебе подарок привез.

– Подарок?

– Он в машине. Посмотри… – в его глазах страх, что вот сейчас я уйду…

Я все-таки влезаю в джип, и, к собственному удивлению, не рассыпаюсь на атомы. Даже совсем наоборот, из соляного столба превращаюсь обратно в Татьяну Никитину, причем, кажется, глупо улыбающуюся от счастья – с водительского места, растопырив лапы, на меня глазеет котенок. Котенок моей мечты. Рыжий, с полосочками, совсем маленький – видимо, только-только открылись глаза, и Василий Васильевич – а это он собственной персоной, прошу любить и жаловать! – научился лакать молоко.

– Я… Это котенок, Таня. Маленький.

– Ну да, – соглашаюсь я. – Это Василий Васильевич.

Василия Васильевича очень хочется погладить, я осторожно протягиваю руку и беру его на колени. Он мягкий, теплый и живой. Он настоящий.

Это, наверно, самый дорогой подарок, который я получала в своей жизни.

Мы все трое молчим.

– Таня, я очень виноват. Я дурак. Выходи за меня замуж! Пожалуйста! – последнее слово Борис добавляет совсем по-детски.

«Волшебное» слово. Нужно лишь произнести волшебное слово, и чудо произойдет. Все получится. Незримые магические силы будут помогать, и все будет хорошо.

Я не могу ничего сказать. Я оцепенела и не могу отвести глаз от Василия Васильевича – осторожно, одним пальцем глажу нежную рыжую шерстку. В этот момент я замечаю, что руки у меня дрожат… И я не могу взглянуть в лицо самому дорогому человеку, потому что сразу разревусь.

– А что скажет Арсений? – говорю я сдавленным голосом для того лишь, чтобы хоть что– то сказать.

– Таня, я знаю, Арсений любит тебя. Да если бы не он! Если бы не он, я бы еще долго вел себя, как идиот, я вообще не знаю, что бы с нами было! Он мне стал настоящим другом, он мне все объяснил, в общем, вправил мне мозги, представляешь? Поумнел парень – и все благодаря тебе! Таня, я люблю тебя!

– Если бы вы любили меня, мистер Рочестер, вы бы не покинули меня так надолго! – произношу я голосом Джейн Эйр и искоса смотрю на Бориса.

Что бы ни случилось, я остаюсь с Василием Васильевичем. Он очень теплый, он внизу копошится, тыкаясь мокрым носом в мои пальцы, и греет мне живот.

Борис смотрит на меня с испугом и недоверием.

– Танечка, родная, оправдываться глупо, я понимаю. Я – дебил, лох, кретин, мне Алка сказала, а я и поверил, что ты из-за квартиры выгнала мужа… И сказала еще, что ты хвасталась, что я тебе дал денег на поездку… Ну да, я – закомплексованный урод, но тогда это подействовало на меня, как красная тряпка на быка. – Борис говорит быстро-быстро, как будто боится, что я сейчас вылезу из машины и уйду, не дослушав. Потом резко замолкает.

Я плачу и улыбаюсь одновременно, а он берет мое лицо в ладони и тихо спрашивает: «Да?» Что я могу ответить?!

When I’m happy, I want to cry.

– И мы поедем в Швецию! Будешь мне переводить, я теперь никуда без тебя не поеду и тебя не отпущу!

Я смотрю на него в оба глаза и молчу, только крепче прижимая к себе котенка.

– Я уже взял нам два билета на самолет. Моя подруга Катька в таких случаях говорит: «Ничего себе, сказала я себе!»

– Да? Ты уже все решил без моего согласия? Или, может быть, у тебя есть запасная кандидатура? – угрожающим тоном интересуюсь я.

Ура! Я уже могу нормально разговаривать и даже шутить! Василий Васильевич неловко задирает мордочку, перебирает лапами и таращится на нас круглыми глазами.

– Татьяна Александровна, – серьезным голосом спрашивает Борис, – а в присутствии несовершеннолетних котят можно целоваться?

Гороскоп Рака

Признайтесь самой себе: благодаря таким вашим качествам, как скромность, обаяние и способность искренне сочувствовать чужим проблемам к вам тянутся как мужчины, так и женщины.

Женщина, родившаяся 21 июня – 22 июля, необычайно женственна, терпелива и доброжелательна. Она обладает таким действительно редкими истинно женскими качествами, как искренность и участие, – качествами, способными расположить к себе даже закоренелого негодяя.

Она – та самая застенчивая, милая девушка с букетом полевых цветов в руках, чей образ хранится в самых затаенных тайниках души любого мужчины.

Но, несмотря на это, необходимо добавить: женщина-Рак – очаровательная собственница. Если она обладает чем-либо – книгой, автомобилем или мужчиной, – ей нужно владеть этим вечно!

Вы, как и все люди, управляемые Луной, обладаете очень выразительными и подвижными чертами лица, которые, словно зеркало, отражают ваши мимолетные настроения.

Как правило, женщина-Рак имеет чрезвычайно богатое воображение, что делает вас безусловно интересной собеседницей.

Если вы – Рак, вас никто никогда не назовет сплетницей. Вы участливы и, в отличие от многих, способны на сострадание, поэтому люди спокойно доверяют вам свои тайны, будучи уверены, что вы надежно сохраните их от чужих ушей.

Что касается ваших собственных тайн, то здесь вы – сама скрытность и стараетесь не делать вашу личную жизнь достоянием гласности.

Любовь в вашем сердце всегда идет бок о бок с надежностью. Вы знаете, что ищете в любви нечто большее, чем секс. Мужчина, претендующий на место в постели рядом с вами, просто обязан удостоверить вас в серьезности и долговременности ваших отношений.

Если вы принимаете решение посвятить себя мужчине, ничто не сможет подвигнуть вас к обману или измене. Вы будете верны и преданны своему избраннику, которому можно посоветовать только одно – скрепить ваш союз у алтаря!

Вы будете верны своему партнеру или мужу – и вы слишком хорошо это знаете – даже в том случае, если на ясное лазурное небо ваших отношений вдруг набегут тучи, подует шквальный ветер или прольет дождь. Ваша всепрощающая любовь иногда удивляет даже вас саму и воистину достойна восхищения.

Если вы – Рак, то вы вполне отдаете себе отчет в том, что при выборе партнера вас будет интересовать его счет в банке. Но меркантильной вас назвать трудно, потому что вы также очень хорошо знаете: после замужества вы будете стараться изо всех сил, чтобы счет этот не только не уменьшался, а увеличивался. А такая редкая черта, как искреннее нежелание принимать дорогие роскошные подарки, способна привести в умиление даже самое суровое мужское сердце.

Если вы – женщина-Рак, то вы отлично знаете, что можете стать потрясающе удачным сексуальным партнером – пожалуй, более чем кто-либо из других знаков Зодиака. Ваши честность и искренность в занятии любовью делают вам честь, и мало кто способен устоять перед вами в этом вопросе.

Вы бесконечно чувственны и эротичны, и восторг, который вы испытаете, полностью раскрепостившись, сделает вашего мужчину самым счастливым на земле. На страсть вы отвечаете страстью, заставляющей вашего партнера выкладываться в постели на все 250%.

Вы – необыкновенно чувственная натура и можете находиться под сильным влиянием партнера. И когда он проявляет должное внимание, когда он достаточно добр и заботлив, вы раскрываетесь навстречу ему, как цветок, ищущий первых теплых лучей солнца.

По правде говоря, пессимизм женщины-Рака доставляет ей немало хлопот. Правда, необходимо отметить: вы умеете спрятать его так, что никто и в жизни не догадается, что у вас плохое настроение.

Поводом для ваших слез могут стать грубое слово или недобрый взгляд. Вы очень тяжело реагируете на критику и до дрожи в коленках боитесь насмешек. Обидевшись, вы укрываетесь в своем панцире, из которого вытащить вас довольно затруднительно. В своем горе и обиде вы можете дойти до того, что не будете открывать входную дверь и снимать трубку телефона.

Женщина-Рак никогда не сможет почувствовать себя окончательно счастливой и уверенной, если не будет иметь места, которое будет принадлежать только ей. Раки обожают свой дом и в буквальном смысле слова боготворят его. Дом для них – не просто крыша над головой, дом – это их крепость, убежище от всех невзгод, место, где они ощущают себя комфортно и спокойно.

К деньгам женщина-Рак относится бережливо. У нее всегда имеется заначка «на черный день» – так она чувствует себя в безопасности. Когда она уверена, что завтра у нее будет еда и деньги, он спит спокойно. Она весьма практична и знает цену деньгам.

Вам присуще особое, трепетное отношение к продуктам. У вас в доме непременно должен хранится внушительный запас еды – это придает вам уверенность в завтрашнем дне. Ваш холодильник практически никогда не бывает пустым – чтобы такое произошло, нужен реальный катаклизм. Женщина-Рак любит хорошо и вкусно поесть и в ресторане чувствует себя как рыба в воде. С другой стороны, если вы принимаете гостей у себя дома, они никогда не уйдут разочарованными – вы прекрасная повариха!

Прогулка на яхте, водные игры, отдых на уединенном пляже, ныряние в обнаженном виде – это для вас.

Раков неустанно влечет к воде. Они обожают плавание, серфинг, катание на водных лыжах. Выбирая между цветным телевизором и лодкой или между спортивным автомобилем и яхтой, они отдадут предпочтение тому, что сможет приблизить их к пруду, озеру или морю.

Женщина-Рак прекрасно осведомлена о том, что близость воды может изменить ее до неузнаваемости. Уходят стеснительность и робость, она становится мечтательной, романтичной и одухотворенной. У воды она – воск в руках мужчины, который может лепить из нее все что ему угодно.

Ваше любимое время – лунная ночь. Перемены вашего настроения, так же как и морские приливы и отливы, имеют прямую зависимость от фаз Луны.

Серебристый свет Луны действует на женщину-Рака магнетически, в шуме прибоя она явственно слышит звуки оркестра. Вы забываете про ограничения, табу и условности, стихии Луны и Воды открывают в вас истинную натуру: необузданную и страстную.

Также Раки интересуются историей, любят коллекционировать антикварные вещи, старинные книги. Лом их может немного удивить консервативностью и старомодными вещами – в этой среде Раки чувствуют себя уютно.

Что же касается профессиональной деятельности, то женщина-Рак обладает очень ценным достоинством: она умеет работать. Она усидчива, усердна, разумна и очень ответственна.

Даже если женщина-Рак обладает роскошной фигурой и идеально красивым лицом, часто она сомневается в себе. Убедить ее в ее неотразимости и привлекательности могут лишь заверения любимого мужчины.

Как бы это странно ни звучало, женщина-Рак практически не имеет недостатков. Их деликатности, такту и врожденной вежливости можно позавидовать. Они чрезвычайно редко способны доставить окружающим, и тем более близким людям, какие-либо отрицательные эмоции.

Женщины-Раки всегда проявляют исключительный интерес к детям. Порой их упрекают в том, что они пытаются стать матерью всем на свете.

Ради своих близких женщина-Рак пойдет на любые жертвы. Она привязана к своим детям, порой даже слишком сильно, и чрезвычайно трудно переносит вынужденную разлуку, когда дети взрослеют.

Совместимость

Рак – Овен:

Мужчина-Овен может поразить женщину, родившуюся под знаком Рака, страстью и холодностью. Но его спокойное поведение – всего лишь маска, прикрывающая горячее сердце. Мужчина-Овен верен, когда любит, и ищущая настоящих долговременных отношений женщина-Рак, которая так же не способна притворяться в любви, может обрести счастье в этом союзе. Если, конечно, позволит своему мужчине быть первым всегда и везде.

Рак – Телец:

Внимательный настойчивый мужчина-Телец способен превратить ухаживание за женщиной в райское наслаждение. Необычайная нежность, комплименты, романтические подарки – это как раз то, что совершенно необходимо женщине-Раку. Ужиться с несколько упрямым и приземленным Тельцом непросто, но мягкая уступчивость и компромиссность женщины-Рака сгладят острые углы. Что касается постели, то оба знака страстны и не нуждаются в поисках на стороне.

Рак – Близнецы:

Мужчина-Близнецы с трудом может отказать себе в удовольствии пофлиртовать. Собственническое поведение женщины-Рака, столкнувшись с непостоянством Близнецов, может вызвать проблемы в этом союзе. Но, несмотря на разные темпераменты, оба знака отличаются постоянной сменой настроений. Отношения обещают быть эмоциональными и нескучными, главное – попасть друг с другом в правильный резонанс!

Рак – Рак:

Обоим Ракам понадобится много времени и терпения, чтобы приглядеться друг к другу, осторожно взвесить все за и против. Но если они поймут, что это то, что им нужно, они вцепятся друг в друга намертво, как и настоящие раки.

Повышенная чувствительность с обеих сторон может привести к эмоциональному недопониманию, но такие схожие черты, как трепетное отношение к своей семье, консервативность и бережливость, являются залогом крепкой и стабильной семейной жизни.

Рак – Лев:

Мужчина-Лев должен непременно властвовать и доминировать во всем, и душевная тонкость женщины-Рака может легко удовлетворить эту потребность. Со своей стороны мужчина-Лев вполне способен стабилизировать переменчивые настроения женщины-Рака, щедростью и любовью создавая у нее чувство уверенности в себе. Если женщина-Рак готова подчиниться воле «хозяина» и принадлежать ему безоговорочно и душой и телом, то перспективы таких отношений самые благоприятные.

Рак – Дева:

Непредсказуемость, драматичность и некоторая сентиментальность женщины-Рака могут привести в изумление практичного, живущего на материальном уровне мужчину-Деву. Чтобы построить надежные отношения, необузданная женщина-Рак должна усвоить главное: не нужно пытаться задеть эмоции мужчины-Девы (это бесполезно) и смириться с критикой с его стороны. Ну и, конечно, содержать дом в чистоте и порядке, что совсем нетрудно для ценящей домашний уют и комфорт женщины-Рака.

Рак – Весы:

Замкнутой женщине-Раку нелегко устоять перед обаятельной улыбкой мужчины-Весов, хотя его привычка все рационализировать порой может доводить ее до бешенства. Богатое воображение женщины-Рака просто разбивается о стену логики и четкой аргументации мужчины-Весов: когда он находится в равновесии, у него есть ответы на любые вопросы. Но когда женщина-Рак осознает, что в своем стремлении к покою и гармонии мужчина-Весы так близок ей самой, отношения начнут развиваться по восходящей.

Рак – Скорпион:

Неуемная энергия мужчины-Скорпиона и его постоянная потребность доминировать и защищать – это как раз то, что необходимо женщине-Раку. В отношениях мужчина-Скорпион более всего ценит взаимопонимание и доверие – при сохранении за ним права на независимость. Ревнивая женщина-Рак с трудом может предоставить своему избраннику полную свободу действий, но это, как ни парадоксально, будет ей на руку: мужчина-Скорпион нуждается в эмоциональных переживаниях и выяснениях отношений!

Рак – Стрелец:

Экстравагантный мужчина-Стрелец все время в движении и поиске и часто не любит связывать себя узами, в то время как женщине-Раку необходима уверенность в любви и завтрашнем дне. Она живет ради будущего, он живет сегодняшним днем. К тому же он нередко говорит, что думает, и этим может обидеть ее ранимую натуру. Но мужчина-Стрелец всегда ищет истинную ценность в женщине, и за смущением и некоей странностью женщины-Рака способен разглядеть верное и преданное сердце.

Рак – Козерог:

У этих знаков много общего: они консервативны, неторопливы в выборе партнера и необычайно скрытны. К тому же оба в душе – удивительные романтики и при внешнем спокойствии отчаянно нуждаются в похвале и поддержке. Мужчине-Козерогу требуется прекрасная хозяйка и хранительница домашнего очага – лучшей доли для женщины-Рака трудно сыскать! Сильное сексуальное влечение добавят очарования этим отношениям.

Рак – Водолей:

Свободолюбивый авантюрный мужчина-Водолей – прямая противоположность консервативной собственнице женщине-Раку. Мужчина-Водолей открыт для жизни, его интересы обширны, он любит людей и стремится изучать их, тогда как женщина-Рак замкнута и предпочитает тишину и покой. Но женщина-Рак обладает глубоким внутренним миром, и ее постоянная изменчивость может стать неразгаданной тайной для мужчины-Водолея.

Рак – Рыбы:

В отношениях мужчине-Рыбам, как и женщине-Раку, нужно постоянное подтверждение веры и любви. Тонкий душевный склад мужчины-Рыбы влечет к себе эмоциональную натуру женщины– Рака. Она отдается любви вся без остатка, и такое проявление чувств чрезвычайно подходит нескольку расслабленному мужчине-Рыбе. Яркая эмоциональная чувственная женщина-Рак – просто клад для чахнущего без любви мечтателя мужчины-Рыбы.

Content

Елена Ларина
Мужчина для классной дамы
или
История Тани Никитиной, родившейся под знаком Рака

Пролог

Будни замужней женщины

Как все начиналось

Кошмары во сне и наяву

Широко открытые глаза

Начинаем улыбаться

Show must go on

Здравствуй, гражданка!

ЧП школьного масштаба

Что-то сердце растревожено

Блудный сын

Любовь негаданно нагрянет

Когда ее совсем не ждешь

Про это

Соперница

Аннушка Ложкина

Сахаджи-йога

Ничто не предвещает

И корабль плывет

Пиво и шведы

Из дальних странствий возвратясь

Туман не рассеивается

Финита ля комедия!

Шведский кандидат

Еще раз про любовь

Гороскоп Рака

Совместимость