Сандра Дюбэй

Неукроимый

1

Нью-Провиденс, 1717 год

Хотя пират Ле Корбье и гордился своей бригантиной, справедливости ради нужно признать: «Черная Жемчужина» была старым и потрепанным судном. Таким же потрепанным, как и обитый лиловой тканью диванчик возле окна капитанской каюты, на котором сидела Шайна Клермонт, задумчиво глядя в иллюминатор.

Девушка вздохнула, продолжая машинально наматывать на палец прядь волос. Она находилась на борту «Жемчужины» уже вторую неделю, с того самого дня, когда Ле Корбье напал на пассажирское судно «Друг», на котором Шайна плыла в Виргинию.

Когда в тот страшный день с мачты раздался тревожный крик впередсмотрящего, Шайна почти не удивилась. Что ж, еще одно звено в цепи несчастий, обрушившихся на нее в последние месяцы!

И вот сейчас она смотрела сквозь стекло иллюминатора на огоньки, редкими светлячками рассыпанные вдоль берега гавани, в которой покачивалось на якоре судно Ле Корбье, и размышляла о превратностях своей судьбы.

Подумать только, и года не прошло с той поры, когда она – единственный изнеженный ребенок в семье, гордость и радость барона Луиса Клермонта и его жены Эмилии, – жила счастливо, окруженная любовью и лаской. В их лондонском доме постоянно собирались сливки общества. Князья и графы, дипломаты и члены королевских фамилий со всей Европы – кто только не переступал порог этого дома! Шайне вспомнился и Клермонт-Корт, их загородное имение в красивейшем уголке Дербишира – образец архитектурного изящества.

А потом… Лицо Шайны помрачнело при воспоминании о той ужасной ночи, перевернувшей всю ее жизнь. Страшный пожар не только уничтожил тогда их прекрасный лондонский дом, не только разлучил ее навек с родителями. Он превратил в прах и давнишнюю мечту Клермонтов о счастливом браке Шайны.

Согласно завещанию барона, его наследство не переходило по женской линии. А так как у Луиса Клермонта не было сыновей, все унаследовал его младший брат Артур. Таким образом, Шайна осталась без дома, без денег и без приданого. Теперь ей оставалось лишь надеяться на милость нового барона Клермонта, ее дяди.

Долго, мучительно долго тянулись шесть недель ожидания. Как-то распорядится новый барон Клермонт судьбой осиротевшей племянницы?

Когда же наконец пришло письмо от дяди, положение ее прояснилось. Новости оказались одновременно и хорошими и плохими. Дядя охотно соглашался предоставить племяннице дом, а когда придет время ее свадьбы, то и приданое. Это была хорошая новость.

Плохая же состояла в том, что новый лорд Клермонт был целиком поглощен своими табачными плантациями и не испытывал ни малейшего желания вернуться в Англию. Таким образом, у Шайны оставался лишь один способ устроить свои дела – самой ехать к дяде в Виргинию, на его новую плантацию, которую он обустраивал возле Йорка, на Йорк-ривер.

Вот почему Шайна поднялась вскоре на борт «Друга» – маленького пассажирского судна, нанятого дядей для перевозки оборудования и людей, подрядившихся на работу на его плантацию.

Путешествие было спокойным, море – тихим, а ветер – попутным и свежим. Так продолжалось две с половиной недели – со дня отплытия из Портсмута и до момента встречи с Ле Корбье.

Они оказались для пиратов легкой добычей. Да и как могло быть иначе? Экипаж «Друга» был небольшим и плохо вооруженным. Их суденышко стало легкой добычей для такой быстроходной бригантины, как «Черная Жемчужина», на борту которой грозно блестели пушки, и вскоре палуба «Друга» заполнилась пиратами – грязными, свирепыми, одетыми в невообразимые лохмотья.

Шайну вместе с остальными пленниками согнали на палубу, и она стояла, прижатая к планширу, дрожа под алчными взглядами пиратов, с омерзением вспоминая прикосновения грубых, жадных рук к своему телу.

Капитан Ле Корбье – маленький смуглый уроженец Мартиники – смотрел на происходящее со злобой и презрением. Да, не слишком-то богатая добыча для целого дня погони! Ле Корбье рассчитывал поживиться на захваченном корабле золотом и драгоценностями. А что его ожидало? Молотки, плуги, семена, трусливый экипаж, запертый теперь в трюме, да тупая толпа нанявшихся на плантацию бедняков, смотревших на него так, словно перед ними был сам дьявол.

Ни поживиться, ни подраться – тоска!

– Чье это судно? – обратился Ле Корбье к дрожащему от страха капитану «Друга».

– Оно принадлежит мисс… точнее сказать, лорду Клермонту, – ответил тот, испуганно косясь на саблю в руке пирата. – Мы везем инструменты и рабочих на его плантацию в Виргинии… – Он хотел еще что-то добавить, но замолчал, наткнувшись на осуждающий взгляд Шайны.

– Инструменты и рабочих! – презрительно бросил Ле Корбье. – И что прикажете мне делать с этими семенами и плугами? А с этой швалью, которая завербовалась на плантацию только для того, чтобы избежать долговой тюрьмы?

Пират окинул разъяренным взглядом жалкую кучку пленников, жмущуюся к перилам. Неожиданно он заметил Шайну, постаравшуюся укрыться за спинами двух рослых мужчин, и глаза его прищурились.

– А это кто? – вкрадчиво протянул Ле Корбье. – Кто это здесь у нас спрятался?

Он кивнул одному из своих матросов, и тот немедля отделил Шайну от ее товарищей по несчастью и грубо толкнул девушку на палубу, к ногам Ле Корбье. С трудом подавляя гнев, Шайна сумела удержаться на ногах и встала перед пиратским главарем.

Тот обошел вокруг нее, осмотрел девушку оценивающим взглядом. Шайне казалось, что осмотр этот длится целую вечность. Наконец пират вновь оказался с ней лицом к лицу.

– Кто ты?

Несколько мгновений Шайна молчала. Если признаться, что она – племянница лорда Клермонта, пират потребует за нее выкуп, а у Шайны не было уверенности, что дядя согласится на это. Нет, пожалуй, лучше будет солгать и выдать себя за эмигрантку – такую же, как и прочие пассажиры злополучного «Друга».

– Меня зовут… Меган, – солгала она, надеясь, что никто из ее спутников не займется разоблачением. – Меган Гордон. Я нанялась в горничные к леди Клермонт.

Ле Корбье хмыкнул. Девушка в скромном муслиновом платье и простом капоре совсем не выделялась из толпы обычных, ничем не примечательных пассажиров «Друга».

– Горничная леди Клермонт? – усмехнулся пират. – Хм, горничная! Готов спорить на что угодно, ты – будущая наложница лорда Клермонта!

– Наложница? – Голубые глаза Шайны гневно сверкнули. – Я никогда не буду ничьей наложницей!

– Ого! – Пират оглянулся на своих головорезов, встретивших слова Шайны гоготом и насмешливым свистом. – А в ней что-то есть! Пожалуй, сегодняшний день не пропал зря!

Шайна почувствовала, как краска заливает ее лицо.

– Денег у меня нет, – честно призналась она, – и драгоценностей тоже. Я не представляю для вас никакой ценности.

– У тебя есть кое-что другое, моя милая, – весьма ценное, – возразил Ле Корбье. – Ты красива и, если я не ошибаюсь…

Прежде чем Шайна успела что-то сообразить, пират резким движением сорвал с ее головы капор.

– Ого! – восхищенно пробормотал он, глядя на белокурые локоны, рассыпавшиеся по плечам девушки. – Великолепно! Словно лунный свет! И глаза как летнее небо…

– Ну не такая уж это редкость, – поспешила заверить его Шайна.

– Может быть, может быть… в Англии, – согласился пират. – Но в наших диких местах такая красавица – большая редкость. Ха! Мне выпал хороший приз!

Шайна при этих словах пирата почувствовала неприятный холодок под сердцем. А может, еще не поздно сказать этому страшному человеку правду? Но согласится ли дядюшка заплатить за нее выкуп – и, надо полагать, немалый? Но она тут же отбросила эту мысль. Если злодей узнает ее настоящее имя и положение в обществе, это сделает их с дядей только еще более уязвимыми для безжалостного негодяя.

– О чем вы? – дрожащим голосом спросила Шайна. – Я не животное, чтобы меня покупали и продавали.

– Ну да, ну да, ты – наемная служанка, – насмешливо кивнул Ле Корбье. – Но скажи, разве наняться – это не одно и то же, что быть проданным как животное?

Шайна уже открыла рот, чтобы запротестовать, но пират махнул рукой.

– Довольно об этом! Итак, наша добыча на этом корабле – немного денег и эта девушка! – Он дотронулся рукой до сверкающей волны волос на голове Шайны и рассмеялся, когда она отпрянула назад. – Ну что ж! Пожалуй, она окупит все наши сегодняшние хлопоты!

Так Шайна оказалась в капитанской каюте на борту «Черной Жемчужины». Здесь она провела больше недели. Ле Корбье не тронул ее, придя к выводу, что имеет дело с девственницей. Не из благородства, разумеется. Просто пират отлично знал, что за девственницу ему заплатят гораздо больше в любом из восточных сералей. А именно туда он и собирался продать свою пленницу.

С самого первого дня на борту «Жемчужины» Шайна думала о побеге, и как-то раз ей удалось подслушать разговор матросов на палубе, из которого она поняла, что судно должно зайти в порт для того, чтобы приготовиться к переходу через Атлантику. Надежда на побег вспыхнула в ней с новой силой.

Вспыхнула, чтобы вскоре погаснуть.

Шайна тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и вновь обвела хмурым взглядом деревушку, раскинувшуюся на берегу пиратской гавани.

В сгущающихся сумерках она видела пиратские корабли, покачивающиеся на якорях, да ветхие хижины, в которых жили немногочисленные обитатели острова. Ничего примечательного, если не считать достопримечательностью несколько убогих грязных таверн, в которых накачивались крепким пивом, ромом и ликерами буйные экипажи стоявших в гавани пиратских судов. Время от времени двери таверн распахивались, и из них вываливались нетвердо стоящие на ногах матросы. Здесь, на берегу, их поджидали слоняющиеся, словно тени, женские фигуры, бесстыдно предлагая свои услуги. И, насколько могла судить Шайна, эти услуги принимались пьяными пиратами с большим энтузиазмом.

У Шайны мелькнула мысль, что побег станет для нее самоубийством. Здесь, на борту «Жемчужины», ее жизнь имеет хоть какую-то ценность, а значит, она может чувствовать себя пусть в относительной, но безопасности. Если же ей удастся сбежать на берег, она станет легкой добычей для первой же хмельной компании. А потом для второй… Для третьей…

Шайна передернула плечами и прислонилась спиной к переборке каюты. Несомненно, на фоне обитателей острова Ле Корбье выглядит просто сельским священником, приглашенным на обед в Клермонт-Корт.

Шайна заметила шлюпку, пересекающую гавань в направлении «Черной Жемчужины». В ней виднелась маленькая приземистая фигурка Ле Корбье. Напротив него, спиной к кораблю, сидел рослый человек, одетый во все черное. Забившись в угол, Шайна спряталась за тяжелой занавеской. Похоже, Ле Корбье возвращается с берега с компанией. Шайна надеялась, что он не поведет своего гостя сюда, в каюту, но на всякий случай решила укрыться от посторонних глаз, насколько это было возможно в ее положении. С нее вполне достаточно было знакомства и с одним пиратом.

Вскоре раздался звук вставляемого в замок ключа. Тяжелые шаги обутых в грубые сапоги мужских ног не мог смягчить тонкий ковер, покрывавший пол каюты.

– Входи, будь ты проклят! – раздался сердитый голос Ле Корбье. – Входи и выбирай, что хочешь!

Шайна расслышала шаги другого человека – приятель Ле Корбье вошел в каюту вслед за хозяином судна. Каюта была завалена добычей. Драгоценные украшения, золотая и серебряная посуда, шкатулки, нити жемчуга своим блеском свидетельствовали об удачливости капитана пиратской бригантины, и они же живо напоминали о его несчастных жертвах.

– Откуда у тебя все это? – спросил низкий, глубокий мужской голос.

– С индийского корабля, плывшего из Бомбея, – ответил Ле Корбье. – Но я предлагаю тебе не все, – поспешно добавил он.

За своей занавеской Шайна невольно усмехнулась. Она точно знала, что именно не отдаст своему гостю Ле Корбье – «великого Могола». Именно так пират называл огромный индийский рубин в две сотни каратов. Несколько раз он показывал его Шайне, и она не могла не согласиться, что это самый большой рубин, который ей когда-либо доводилось видеть. Камень был гордостью и любовью Ле Корбье. Он скорее был способен расстаться с жизнью, чем с «великим Моголом».

– А это что? – спросил тот, второй. – Часы?

– Да, прекрасные часы, – облегченно воскликнул Ле Корбье, бросив быстрый взгляд на свой любимый рубин, лежащий в шкатулке из витой бронзы, украшенной жемчужинами. – Французские, с эмалью, с рубинами и бриллиантами, дружище.

Гость скептически прищелкнул языком:

– Выглядят как битые и склеенные. Но красивые, согласен. Я знаю одну леди, которая рада будет получить их в подарок.

– Ох! – непроизвольно вырвалось из груди Шайны. Она не сумела подавить возглас, потому что прекрасно помнила эти часы, и они очень нравились ей самой. Она сразу выделила их из пиратских сокровищ.

– Кто это там у тебя? – лениво поинтересовался гость. – Ты не говорил, что у тебя на борту леди.

Дрожа от страха, Шайна зажала ладонью рот.

«Боже! – беззвучно взмолилась она. – Боже! Пусть он подумает, что ему показалось! Пусть он подумает, что здесь никого нет! Пожалуйста!»

Но в этот момент бархатная занавеска отлетела в сторону, и Шайна увидела перед собою пару ярких зеленых глаз, обрамленных густыми черными ресницами. Человек улыбнулся, и от улыбки на его обветренной щеке обозначилась ямочка.

– Я вижу, ты хорошенько припрятал свое лучшее сокровище, Ле Корбье, а?

Шайна тревожно взглянула в лицо своего тюремщика. Тот выглядел спокойным и безучастным.

– Ее зовут Меган, – объяснил он незнакомцу. – Я подобрал ее на корабле, плывшем в Америку. Когда моя «Жемчужина» будет готова, отвезу ее на Восток.

– Зачем? – спросил гость. Затем он положил свою руку на плечо Шайны и вывел девушку из ее укрытия.

– Зачем? – переспросил Ле Корбье. – А сам-то ты как думаешь? Да на любом невольничьем рынке такая женщина пойдет нарасхват!

– И ты хочешь отдать ее в гарем какому-нибудь жирному турку? – В голосе высокого мужчины прозвучало презрение.

Ле Корбье пожал плечами и отвернулся. Шайна стояла за его спиной – маленькая, несчастная, дрожащая от страха. Она чувствовала себя пешкой в этой игре – ничего не значащей и бессильной. С одной стороны в игре участвовал Ле Корбье, для которого ее красота представляла интерес только как источник будущей прибыли. Что с ней будет потом, ему было наплевать. С другой стороны в игру вступил незнакомец, стоящий рядом с ним.

Вытащив Шайну из укрытия, он продолжал держать ее руку в своей огромной сильной ладони. Незнакомец был строен и высок – настолько высок, что голова Шайны едва достигала его плеча. Густые иссиня-черные волосы перехвачены на затылке зеленой ленточкой. Бриджи и сюртук незнакомца были того же темно-зеленого цвета, а не черные, как поначалу показалось Шайне. От этого мужчины исходило ощущение силы, и это одновременно пугало и завораживало Шайну. Глаза незнакомца смотрели на нее с искренним восхищением. Он усмехнулся, поймав взгляд Шайны, и от его усмешки по телу девушки пробежал холодок.

– Я беру ее, – сказал незнакомец. – И мы в расчете.

– Ее? – взвился Ле Корбье. – Проклятье, Форчун, это слишком много за карточный проигрыш! Она стоит…

– Не готов платить – не садись за карты, – спокойно парировал Форчун. – Я выбираю ее.

Ле Корбье окинул Шайну с головы до ног скорбным прощальным взглядом.

– Но она одна могла бы оплатить мне весь рейс на Восток, – с сожалением сказал он.

– Могла бы, – согласился Форчун. – Но не забывай, что она могла бы и умереть за время плавания. И что тогда?

Смуглый пират тяжело вздохнул и кивнул головой.

– Ладно, Форчун, твоя взяла. Забирай ее и будь проклят!

– Да, я возьму ее, – усмехнулся Форчун. – И уверен, что не промахнулся с выбором!

– Иди с ним, малышка, – сказал Ле Корбье. – Он выиграл, и это его право. Мы всегда играем честно. Между собой.

– Но… Как же… – испуганно запротестовала Шайна. – Вы же не можете…

– Иди, – жестко приказал Ле Корбье. – Его зовут Габриель Форчун. Он капитан «Золотой Фортуны», и отныне ты принадлежишь ему.

Несчастная и подавленная, Шайна посмотрела на красивое, улыбающееся лицо своего нового хозяина. Габриель Форчун усмехнулся, и глаза его блеснули.

– Все в порядке, детка, – мягко сказал он, и от улыбки резко обозначились складки на его щеках. – Отныне ты моя.

2

Пираты встретили появление Шайны на борту «Золотой Фортуны» диким визгом и непристойными шуточками. Габриель, шедший сзади, заметил густую краску, залившую щеки девушки.

– Не обращайте на них внимания, – спокойно сказал он. И добавил, продолжая идти вслед за Шайной по сверкающей палубе своей двухмачтовой бригантины: – Они не причинят вам никакого зла. В сущности, они неплохие парни.

– Но они – пираты! – неприязненно ответила Шайна.

Габриель рассмеялся.

– А почему бы и нет? – Его зеленые глаза спокойно встретили негодующий взгляд Шайны, когда девушка обернулась через плечо.

Габриель вежливо наклонился, жестом предлагая Шайне войти в раскрытую дверь каюты, и добавил:

– Прошу прощения, миледи. Я не думал, что вы так враждебно настроены против людей моей профессии.

– Мне нет дела до людей вашей, как вы говорите, профессии, – возразила Шайна и злобно продолжила: – Просто сейчас я должна была бы быть с моими…

– С вашими? – Габриель вопросительно взглянул на нее, уловив замешательство девушки.

– С моими хозяевами, – твердо закончила фразу Шайна, окончательно решив придерживаться роли горничной по имени Меган Гордон.

– О, моя дорогая, – ответил он, играя вынутым из кармана ключом, – вы слишком красивы, чтобы проводить свои дни в таких скучных занятиях, как полировка мебели и чистка каминных решеток.

Он повторил приглашающий жест, предлагая Шайне пройти в каюту.

– Такая красивая и молодая леди, как вы, не должна быть прислугой. Мне было бы ужасно неприятно увидеть ваш прелестный носик испачканным сажей.

– В чем будет испачкан мой нос, вас совершенно не касается, мистер Форчун, – холодно ответила Шайна.

Габриель немного помолчал, изучающе глядя на нее своими яркими зелеными глазами.

– Вы утверждаете, будто вы служанка, мисс Гордон, но при этом ведете себя так, словно вы графиня. – Он увидел, как от этих слов исчезает с лица девушки вызов и оно из надменного становится растерянным. – Вокруг вас я чувствую какую-то тайну, загадку, – продолжал размышлять вслух Габриель. – И я постараюсь ее раскрыть. А пока что чувствуйте себя в безопасности и устраивайтесь поудобнее. Я покину вас на время – пора выбираться из этой дыры и брать курс к дому.

Он вышел из каюты и тщательно запер за собой дверь.

Оставшись одна, Шайна испытала чувство острой досады.

«Осторожнее! – сказала она самой себе. – Ему хватило одного часа, чтобы понять – ты совсем не тот человек, за которого себя выдаешь. Спокойствие и осторожность!»

Затем любопытство взяло свое, и Шайна принялась осматривать каюту, в которой ее заточил Габриель Форчун.

Она была меньше, чем каюта Ле Корбье, но выглядела гораздо аккуратнее. Здесь не лежали на видном месте драгоценности, золотые монеты и прочая добыча, очевидно, свои сокровища Габриель Форчун держал в другом месте. А может, он был настолько хитер, что прятал их от врагов в каких-нибудь тайниках за переборками.

У окна стоял изящный столик орехового дерева, заваленный бумагами. Не в силах побороть свое любопытство, Шайна подошла к нему. Большая часть листов была исписана цифрами и пометками о широте и долготе. Течения, ветры, названия портов и кораблей, перечисление и стоимость награбленного, имена – убитых, раненых, пропавших без вести, смытых штормом. Шайна подумала, что эти записи пирата ничем не отличаются от скучных гроссбухов лондонских дельцов.

Затем ей на глаза попался сложенный пополам лист тонкой дорогой бумаги кремового цвета. Когда она взяла листок в руки, из него на стол выпал золотистый локон, привязанный к листу бумаги тонкой розовой ленточкой. Шайна развернула листок и подошла с ним поближе к лампе, чтобы лучше разобрать в быстро сгущающихся вечерних сумерках мелкие строки, написанные женской рукой.

«Любовь моя! – принялась читать Шайна. – Как много времени прошло с того дня, когда я в последний раз видела тебя! Как много одиноких ночей, проведенных без сна, в воспоминаниях о том свидании в саду, когда ты просил меня стать твоей женой…»

Женой?

Это слово сразу же вызвало у Шайны сотню вопросов. Так он помолвлен? Этот черноволосый зеленоглазый разбойник! Интересно, а его невеста знает, кто он на самом деле? А если знает – одобряет ли его «профессию»? И как ей живется в окружении награбленного женихом добра? Как она чувствует себя в платьях, купленных на ворованные деньги? Как ей живется в доме, купленном ценой чьей-то жизни? Что это за женщина?

Шайна вспомнила женщин в гавани Нью-Провиденса – жалких, жадных, грубых, живущих в вечном окружении пьяных моряков на своем пиратском острове.

Нет, она не могла поверить, что одна из них написала это письмо, хотя бы потому, что, кроме купеческих и дворянских детей, мало кто в такой глуши умел читать и писать. Шайна подумала, что в пиратской империи едва ли одна из сотни женщин способна хотя бы расписаться – большинство же вместо подписи просто прикладывали к бумаге испачканный чернилами палец.

Она подняла со стола выпавший из письма локон: длинный, мягкий, слегка вьющийся. Женщина, которой он принадлежал, была блондинкой, как и Шайна, с тем лишь отличием, что пепельному оттенку не хватало легкого серебристого сияния. Держа локон в руках, Шайна уловила исходящий от него слабый аромат жасмина. Нет, этот локон никак не мог принадлежать какой-нибудь шлюхе из Нью-Провиденса. Женщина, написавшая письмо, наверняка была из хорошей, может быть даже аристократической, семьи. Так кто же она – женщина, собирающаяся стать женой пирата?

И тут Шайна вдруг вспомнила историю великого пирата – капитана Кидда, казненного в 1701 году в Уоппинге. Рассказывали, что в перерывах между своими кровавыми морскими рейдами этот страшный человек жил на суше как добропорядочный джентльмен, вел светскую жизнь и принимал гостей из лучших американских фамилий в своем роскошном доме на углу Перл и Ганновер-стрит на Манхэттене. Еще говорили, что у него была красивая любящая жена, подарившая ему двоих ребятишек, и пират был для них заботливым любящим отцом. Так, может быть, и Габриель Форчун ведет, как и Кидд, двойную жизнь, преображаясь в аристократа, когда сходит на берег после скитаний по морю в поисках неправедной добычи? Может быть, и он ведет себя на суше как джентльмен: ухаживает за молодыми леди и шепчет им ласковые слова в ночных садах, напоенных ароматом цветов?

Эта мысль почему-то задела Шайну. Может быть, потому, что Габриель был красив – очень красив. Шайна живо увидела его – высокого, стройного, черноволосого, с глазами цвета весенней травы, с обаятельной улыбкой на загорелом лице.

Он выглядел очень мужественно в широкой, свободной рубахе и темных бриджах – в костюме пирата. А, кстати, почему вся его одежда такая просторная. Наверное для того, чтобы не сковывать движений в пылу драки. Ну а если вместо этого тряпья нарядить Габриеля в приталенный сюртук и элегантный шелковый плащ? Интересно, не потеряет он при этом своей красоты, мужественности и силы? Немного подумав, Шайна решила, что не потеряет.

Металлический лязг вставляемого в замок ключа заставил девушку вздрогнуть. Она быстро сложила письмо и бросила его на стол. Положила сверху белокурый локон. Затем перебежала к противоположной стене каюты и сделала вид, что внимательно смотрит на исчезающие за горизонтом контуры Нью-Провиденса.

– Проголодались? – спросил Габриель Форчун, входя в каюту.

Шайна обернулась. В руках у Габриеля был поднос, на котором дымилось блюдо с тушеным мясом, лежали вилка и ложка. Кроме того, на подносе стояла бутылка вина и стаканы.

– Разумеется, – ответила Шайна, подходя к столу, на который Габриель поставил поднос. – А вы не составите мне компанию?

Он отрицательно покачал головой.

– Пожалуй, только выпью с вами, – сказал он.

Шайна взяла ложку и попробовала мясо. И была приятно удивлена. В отличие от той еды, которой ее потчевали на «Черной Жемчужине», мясо, принесенное Габриелем, оказалось просто превосходным – мягким, нежным, сочным. Большие ломти говядины и картофель были щедро политы густым, душистым соусом.

– Очень вкусно, – похвалила она, отрываясь от тарелки для того, чтобы сделать глоток сладкого красного вина.

– Для меня хороший повар – одна из самых главных фигур на корабле, – сказал он. – Запасы провизии мы пополняем при каждом удобном случае. Я считаю, что мужчина не может быть настоящим бойцом, если он голоден или болен. И не хочу, чтобы мои матросы ползали словно сонные мухи.

Он подождал немного, пока Шайна не кивнула утвердительно.

– Не хочу, чтобы они пожелтели от лихорадки.

Шайна опять кивнула.

– Не хочу, чтобы у них от цинги вываливались зубы…

– Понятно, понятно, – сухо сказала Шайна, искренне желая, чтобы этот скорбный перечень закончился.

Глаза Габриеля озорно блеснули.

– Не хочу, чтобы они ловили в трюме крыс и ели их за неимением ветчины…

– Хватит! – прошипела Шайна. – Дайте мне поесть наконец!

Она брезгливо передернула плечами.

Габриель взял с подноса вилку, подцепил ею кусок мяса и, смакуя его, пропищал, словно крыса:

– Сквик! Сквик!

– Да перестаньте же! – взорвалась Шайна.

Рассмеявшись, Габриель откинулся на спинку стула и сделал большой глоток прямо из горлышка. Не выпуская бутылку из рук, он внимательно наблюдал за Шайной, отмечая ее изящные манеры. Каждый жест этой девушки выдавал в ней аристократку.

Подождав, пока она насытится, Габриель негромко спросил:

– Кто вы?

Однако этот вопрос не застал Шайну врасплох – она была готова к нему, понимая, что Габриель не верит, что она горничная, за которую себя выдает.

– Меган, – ответила Шайна после небольшой паузы. – Меган Гордон.

– Наемная служанка, – закончил Габриель за нее.

– Ну да, – с готовностью подтвердила Шайна. – Я нанялась в служанки к леди Клермонт.

Габриель пристально посмотрел на нее. Он не верил ни в то, что эта девушка может быть простой служанкой, ни в то, что она, рожденная и воспитанная в хорошей семье, пошла в услужение в силу каких-то обстоятельств. Так кто же она? В этой девушке Габриель видел тайну, и эту тайну он хотел во что бы то ни стало разгадать. В эту минуту он поклялся себе, что не успокоится, пока не узнает истину. Пусть не сейчас, но когда-нибудь – непременно. Время у него на это есть. Предостаточно.

– Еще немного вина, – вежливо предложил он, наклоняя бутылку к ее стакану.

– Зачем, мистер Форчун? – ехидно спросила она. Сладкое красное вино было вкусным, но крепким, и алкоголь начинал оказывать на Шайну свое действие. – Я подозреваю, что вы хотите меня споить.

– Но для чего? – Взгляд его был наивным и непонимающим.

– Нехорошо, – нетвердым языком сказала Шайна. – Ай как нехорошо!

– А я и есть нехороший и безнравственный человек, – спокойно пожал плечами Габриель. – Пират. Разбойник. Вы что, не знали этого?

Шайна икнула и хихикнула.

– Да, мне говорили об этом, только что-то с трудом в это верится.

Габриель наклонился вперед, и глаза его вдруг загорелись. Лицо стало жестким и суровым. Игра кончилась.

– А вы поверьте, – очень серьезно сказал он. – И никогда, слышите, никогда не обнажайте против меня свою шпагу. Никог-да!

Шайна внимательно слушала, но суровые слова Габриеля с трудом прорывались сквозь хмельной туман и не могли повлиять на расслабленное приятное состояние, рожденное вином.

– Хотите напугать меня? – вызывающе спросила она, стараясь не думать о том, что если бы он этого захотел, то сделал бы без малейшего труда.

– Нет, – возразил Габриель. – Просто предупреждаю.

Они немного помолчали, затем Габриель встал из-за стола. Шайна следила за ним, продолжая сжимать в руке стакан с вином. Он подошел к столу с бумагами и с одного взгляда понял, что в них рылись. Промолчал. Собрал их в стопку – Шайна отметила, что то письмо и локон он положил вместе со всеми прочими бумагами. Затем Габриель убрал все бумаги во внутренний ящик, закрыл крышку и запер ее тонким серебряным ключом.

Шайну так и подмывало спросить его о письме с локоном, но она сдержала себя. Во-первых, она все равно не признается, что рылась в его бумагах. А во-вторых, он вряд ли захочет говорить о своей личной жизни. Вместо этого девушка, неожиданно для самой себя, спросила:

– Куда мы направляемся?

– Домой, – коротко ответил Габриель и бросил на Шайну неприязненный взгляд. Очевидно, эта странная девушка успела немало узнать о нем из бумаг, которые он так неосторожно оставил на столе. Какая оплошность с его стороны! Но, может быть, она не заглядывала в них? Да нет, наверняка заглядывала, еще как заглядывала! Он чувствовал, он знал это.

– А где это – дом? – продолжала допытываться она.

Габриель повернулся к ней – на этот раз с обычным ленивым выражением на лице.

– Вы всегда задаете так много вопросов?

Шайна покраснела. Она сконфуженно потупила глаза и машинально допила все, что оставалось в ее стакане. Габриель подошел к ней и поднял бутылку, собираясь налить еще вина в стакан Шайны.

– Не нужно, – покачала она головой. – У меня и так уже все кружится перед глазами.

– Я думаю, вам лучше лечь, – сказал он. – Уже поздно, и у вас был трудный день. Ложитесь спать. А мне пора проверить курс и посмотреть, как там дела у ночной вахты.

Сквозь туман, застилающий глаза, Шайна видела, как он выходит из каюты. Габриель шагал легко, упруго, и она снова почувствовала силу, которая исходит от этого человека.

Щелкнул ключ в замке, и Шайна осталась одна. Она бросила взгляд на ящик стола, в котором лежали бумаги Габриеля. Он был заперт, а замочная скважина – пуста.

Итак, он взял ключ с собой, и теперь у Шайны не осталось шансов узнать, кем на самом деле он является – Габриель Форчун, ее тюремщик и хозяин, пират с красивым лицом и повадками джентльмена.

Встав из-за стола, Шайна ухватилась за спинку стула, чтобы сохранить равновесие. Она не солгала, когда сказала Габриелю, что у нее кружится голова. Неяркая лампа только усиливала полумрак, царивший в каюте, которая медленно вращалась перед глазами девушки. Постель, стоявшая в углу каюты, казалась далекой-далекой, а пол под ногами качался так сильно, что Шайна вновь присела за обеденный стол.

Сделав усилие, она медленно, неуверенными шагами добралась наконец до постели. Где-то глубоко в ее окутанной хмелем голове промелькнула мысль: «А где же ляжет сам хозяин каюты?» Промелькнула и исчезла. Сейчас для Шайны самым главным было улечься самой, поскорее положить голову на подушку. Непослушными руками она стянула с себя платье и, оставшись в нижней рубашке, с облегчением нырнула под покрывало.

Когда Шайна выплыла из глубин своего хмельного сна, в каюте по-прежнему царил полумрак. Девушке было тепло. Очень тепло. И тесно. Постель показалась Шайне гораздо уже, чем прежде. Словно переборка каюты передвинулась и уперлась ей в спину. Сначала Шайна подумала, что все это ей просто кажется после выпитого вина, но вскоре поняла, что дело совсем в ином.

За спиной оказалась вовсе не переборка. На самом деле это было тело – большое, мускулистое, горячее. От сильных рук, обнимавших ее талию, по всему телу разливалась истома. Длинные пальцы гладили Шайну сквозь тонкую ткань рубашки. Но вот смуглая мужская рука приподняла шелк и легла на обнаженную кожу.

Шайна вздрогнула и напряглась. Шершавая ладонь замерла на талии, а затем поползла вверх, к груди. Достигла желанного берега и легла на упругую, трепещущую плоть. Длинные сильные пальцы принялись описывать медленные круги, легко касаясь тугих розовых сосков.

Сквозь последние клочки хмельного тумана, все еще стоявшего в голове Шайны, пробился сигнал опасности. Но против ее воли верх одержали новые чувства, рожденные прикосновением горячих мужских рук. Выросшая в тепличных условиях, Шайна не имела ни малейшего понятия об интимных отношениях между мужчинами и женщинами. И сейчас, отдаваясь неизведанным прежде ощущениям, она думала только о том, что умрет, если руки, ласкающие ее, вдруг прекратят свой танец.

Сильная ладонь опустилась ниже, скользнула по атласной коже живота, легла на бедро, и, описав по нему плавную дугу, вернулась наверх. Шайна задохнулась и задрожала, когда пальцы Габриеля стали ритмично и нежно сжимать ее грудь. Возбуждение ее росло, и страх перед неизведанным смешивался с разгорающимся желанием.

«Пусть, пусть это случится», – шептала она сама себе, изнывая от желания, ошеломленная новыми чувствами, рождающимися в ней.

Габриель повернул Шайну на спину и навалился сверху. В полумраке каюты она рассмотрела его лицо – возбужденное, пылающее. Увидела арки бровей – густых и темных; разглядела причудливый изгиб верхней губы. Шайна глядела на Габриеля испуганно и удивленно. Он уловил ее замешательство и понял его причину, но было слишком поздно – он уже не мог отступить, не мог прекратить начатое.

Тело Шайны пронзила неожиданная, резкая боль, и она громко вскрикнула. Попыталась оттолкнуть Габриеля, вырваться из его объятий, вцепилась, царапая ногтями кожу, в его плечо. У нее было чувство, словно всю ее раздирают на части. Габриель мощным движением вошел в нее – лишая девственности, отбирая безвозвратно то сокровище, что так тщательно сберегали бедные родители Шайны для предназначавшегося ей в мужья какого-нибудь высокородного аристократа.

Габриель на мгновение замер. Он испытывал чувство вины за то, что только что совершил. Понимал, что испугал Шайну, причинил ей боль. Понимал, но не мог остановиться, сдержаться, не мог совладать со своим горящим в пылу страсти телом. Огонь, бушевавший в нем, можно было погасить только близостью с этой прекрасной, трепещущей, плачущей в его руках девушкой.

Тихо шепча какие-то бессвязные слова, Габриель начал двигаться внутри Шайны – сначала медленно, осторожно, а затем все быстрей и сильней. Он слышал ее всхлипывания, чувствовал губами горячую влагу ее слез. Ему трудно было представить глубину и силу чувств, переживаемых Шайной, – за всю свою жизнь он впервые имел дело с девственницей. Все девушки рано или поздно проходят через это, и Габриель подумал, что спустя какое-то время она забудет причиненную ей боль, страх ее пройдет, и все будет хорошо.

А затем все мысли исчезли и осталось лишь неудержимое движение, страсть и дрожь возбужденного тела. Мир исчез – остался только миг высшего наслаждения.

Чуть позже, когда он утолил наконец свое желание, Габриель узнал все-таки истинные чувства Шайны. Присев на край постели и мучительно размышляя о том, что он должен сейчас сказать, Габриель встретился с ее холодным взглядом. Слезы уже высохли на щеках Шайны, и в тишине каюты твердо и отчетливо прозвучали ее слова:

– Я ненавижу вас, Габриель Форчун! И буду ненавидеть до последнего моего дня на этой земле. Чего бы мне ни стоило, клянусь, я отплачу вам сполна за все, что вы сделали со мной!

3

Если кто-то из экипажа и заметил перемены, произошедшие с капитаном «Золотой Фортуны» – нахмуренный взгляд, напряженный вид, безразличие ко всему, что происходит на палубе, – то никак не выражал своего отношения к этому. Во всяком случае вслух. Другое дело – задушевные разговоры в тесных кубриках, где свободные от вахты моряки коротали недолгие свободные часы. Вот здесь, в полутемном трюме, каждый давал волю своему языку.

Общее мнение было единым и определенным: все дело в женщине. А как иначе? Недаром старинное морское поверье гласит: женщина на борту всегда приносит несчастье. Так что причина всех перемен в капитане – конечно же, она, красотка, поселившаяся в его каюте.

– Вот я и говорю: никак нельзя было брать ее на борт, – делился своими мыслями с товарищами молоденький матрос. – Я понял это в ту самую минуту, когда он причалил к борту с этой красоткой!

– Да, да, женщина на борту – жди несчастья, – соглашался с ним старый пират с черной повязкой, прикрывавшей пустую глазницу. – Самое милое дело стравить ее за борт, акулам на обед. Может, наш кэп догадается и сделает так, а, парни?

В ответ послышались одобрительные возгласы, сквозь которые пробился чей-то робкий голос в защиту Шайны:

– А я разглядел ее хорошенько, когда она поднималась на борт, – сказал Том, самый молодой матрос в экипаже Габриеля. – И скажу вам, сэры, это самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

В ответ на него посыпался град, объедков и прочей дряни, попавшейся под руку. Том прикрыл голову, пытаясь укрыться от предметов, летевших на него со всех сторон. Он забился поглубже в свой гамак, прижался к переборке и больше не промолвил ни слова. Но перед глазами его стояла прекрасная девушка с серебряными волосами, легко поднимающаяся на палубу «Фортуны». Теперь Том понимал, каким бывает счастье: прекрасный корабль, надежный экипаж и красивая женщина рядом с тобой – так близко, что ты слышишь ее дыхание.

– Ясное дело, все из-за этой женщины, – неторопливо размышлял вслух седой морской волк. – Но зачем кэп привел ее на судно? Я знаю нашего капитана давно, но никогда с ним такого прежде не случалось – я вам точно говорю. Он всегда был, как мы, всегда был с нами. Когда нам нужна женщина, мы ее находим и берем. И он всегда поступал так же. Находил, получал от нее все, что ему нужно, и привет, поплыли дальше.

– А я думаю, вот в чем тут загвоздка, – подал голос рыжий канонир. – Не устоял наш капитан перед ее красотой, ну а она и рада стараться – запустила в него свои коготки. Околдовала его и теперь вертит им как хочет.

Помолчали. Да и о чем тут было говорить? Изменить что-либо никому из них было не под силу.

– Так, думаете, в этом дело? – прервал наконец молчание высокий нервный матрос. – Полагаете, она запустила свои коготки в нашего кэпа?

– Ерунда! – авторитетно заметил приятель канонира. – Наш кэп не из тех, кого можно опутать!

Перемены в поведении Габриеля начались на следующий день после выхода из Нью-Провиденса. Накануне он поднялся на борт с красивой женщиной и устроил ее в своей каюте. Что у них произошло потом, об этом экипаж мог лишь предполагать и догадываться, но факт есть факт – за следующие три дня плавания эту женщину не видел никто. Ни разу.

А на самом деле произошло то, чего никто из экипажа не мог и предположить – даже в самых смелых догадках. Ровным счетом ничего не произошло между Габриелем и Шайной после той ночи. За три дня они не обменялись ни единым словом. Габриель не знал, как подступиться к девушке, а Шайна даже не смотрела в его сторону. Правда, несколько раз Габриель ловил на себе ее взгляд, но, боже, лучше бы ему не видеть этих глаз – укоряющих, презирающих, не оставляющих ни малейшей надежды на то, что когда-нибудь лед в них растает.

Ночью Габриель стоял на палубе возле перил. Тусклый свет фонарей на мачтах терялся во тьме. Не было видно ни звезд, ни луны – небо затянули низкие тяжелые облака. Море за бортом было чернильно-черным, неспокойным, мрачным – одним словом, таким же тревожным и беспросветным, как душа Габриеля. Он неотступно думал о Шайне, сидевшей сейчас в его каюте – так близко и так недоступно далеко. Думал о ее гневе и о ее упрямстве. Вспоминал ту ночь – то сокрушаясь, то недоумевая. В конце концов, разве она сама не хотела этого? Разве ее нежная плоть не трепетала от желания, не раскрывалась ему навстречу, словно чудесный цветок? О, как мучительно вспоминать это прекрасное тело, атласную кожу, упругую грудь…

Ну да, она была девственницей. Но откуда он мог знать это! Красивая, юная – да. Но ведь не маленькая девочка, не подросток.

И вообще, если бы она серьезно сопротивлялась, может, ничего бы между ними и не было.

И вот теперь и экипаж бросает на него хмурые взгляды. Ну все, хватит! Хватит терпеть женские капризы! Если она и дальше будет дуться как маленькая, то и он будет обращаться с ней соответственно! Задать ей хорошую трепку – глядишь, с нее и слетит эта маска обиженной маменькиной дочки!

И тут словно к мозаике добавился недостающий фрагмент. Габриель увидел все в ином свете, и сразу все стало на свои места.

Оскорбленная… обесчещенная…

Да, она вела себя именно так. Изнеженная, капризная куколка, привыкшая к тому, что все должно быть так, как она хочет. И нет в ней никакого смирения, нет ничего от служанки – покорной и знающей свое место. Габриель достаточно повидал в своей жизни женщин и может отличить прислугу от леди. Даже девушка из хорошей семьи, вынужденная пойти в услужение, не стала бы дуться столько времени, гордо молчать и копить в себе злость и раздражение, ожидая, пока рядом с ней не окажется человек, достойный того, чтобы ему пожаловаться.

Но в таком случае кто же она – юная красавица с роскошными пепельными волосами, запертая до сих пор в его каюте? Он с самого начала заподозрил, что она – не та, за кого себя выдает. Стоп, стоп! А что, если она – дочь богатых и влиятельных родителей? Путешествовала на корабле, плыла из Англии в Америку, по дороге попала в руки пиратов…

Габриель схватился руками за голову, затем распустил узел душившего зеленого шейного платка. Этого еще недоставало! Только теперь до него дошло, в какую историю он, возможно, попал.

Дальнейшие мысли Габриеля стали совсем уж невеселыми.

Плавание в колониальных водах давно считается опасным из-за возможного нападения пиратов. Не желая мириться с этим, правительство Британии объявило пиратам войну. И губернатор Виргинии, Александр Спотсвуд, заявил, что не остановится перед самыми жесткими мерами, пока не уничтожит пиратство в американских водах. Даже губернатор Северной Каролины Чарльз Иден, известный своими тесными и дружескими связями с пиратами, объявил, что не гарантирует им впредь безопасности и поддержки. Так что теперь корабли Спотсвуда могут не обращать внимания на границы, ведя свою войну на истребление морских разбойников в прибрежных водах.

А тут еще это осложнение. Если девушка, которую он лишил невинности несколько дней тому назад, окажется дочерью, или сестрой, или – господи помилуй! – невестой кого-нибудь из богатых виргинских плантаторов, тогда Спотсвуд не просто расправится с виновным – он устроит показательную казнь! И все, о чем Габриель мечтал, все, к чему стремился, все его надежды и планы рухнут в одну минуту на эшафоте под улюлюканье толпы зевак.

Ему живо представилась картина: красавица с заплаканными глазами выступает свидетельницей в суде. Вот она подходит к сидящему в белом парике судье и клянется на Библии говорить только правду. А затем рассказывает – истинную правду. О том, как Габриель выиграл ее в карты, привез на свое судно, а затем – изнасиловал. Ну а о том, что она сама с удовольствием принимала участие в любовных играх, прекрасная свидетельница, естественно, промолчит.

Дальше? Дальше его объявят подлым, гнусным негодяем, дьяволом во плоти, чудовищем, изнасиловавшим юную беспомощную девушку, выродком, лишившим ее невинности. Он не сомневался, что все показания суд обратит против него, и эта так называемая Меган Гордон станет первой из тех, кто затянет петлю на шее Габриеля.

Картина была настолько яркой, что Габриелю даже стало трудно дышать – так живо представилось ему прикосновение шершавой пеньковой веревки к шее. По коже пробежал озноб. Почувствовав рядом с собой чье-то присутствие, Габриель тряхнул головой, отгоняя прочь ужасные видения и вглядываясь в лицо подошедшего. Это оказался Эдвард О'Мара, его первый помощник.

– Добрый вечер, кэп, – сказал он, облокачиваясь на перила рядом с Габриелем.

Этот голос окончательно привел Габриеля в чувство. Он горько усмехнулся, вспомнив, как далеко унесло его на своих крыльях разыгравшееся воображение, а затем повернулся к своему помощнику.

– Завтра в это время мы уже должны быть в порту, – заметил О'Мара. – Полагаю, вам хочется поскорее вернуться домой.

– Конечно, – согласился Габриель. – Вот только…

Первый помощник бросил на своего капитана быстрый взгляд. Как и все на судне, он заметил изменения в характере Габриеля, случившиеся за последние дни. И, как весь экипаж, он считал, что самое мудрое в такой ситуации – помалкивать.

– Что случилось, кэп? – рискнул все-таки задать щекотливый вопрос О'Мара. В конце концов, его положение первого помощника и многолетняя дружба с капитаном дают ему право хотя бы попробовать разрешить проблемы Габриеля.

Габриель тяжело вздохнул.

– Эта девушка, – тихо сказал он. – Ума не приложу, что мне с ней делать.

– Если ее отпустить, – осторожно произнес О'Мара, – она тут же пустит по нашему следу полицейских ищеек…

– Да, не теряя ни минуты, – подтвердил Габриель. – Она ненавидит меня. Она поклялась, что отомстит мне за…

О'Мара кивнул, полагая, что ему понятны мотивы, по которым так жаждет мести девушка, запертая сейчас в капитанской каюте.

– Выходит, ее нельзя отпускать на свободу, – заключил он. – А значит, остается только…

О'Мара чиркнул корявым пальцем по своей шее.

– Нет, – твердо сказал Габриель. – Я не могу убить ее.

Первый помощник уже раскрыл было рот, но Габриель добавил, опережая его:

– И никому не позволю перерезать ей глотку.

О'Мара нахмурился и покачал головой:

– Спаси вас бог, капитан. Крепко же она вас зацепила.

– Зацепила? Да, может быть, – согласился Габриель. – Очень может быть.

О'Мара снял шляпу и медленно, торжественно наклонил свою седую лохматую голову – так, словно склонял ее над гробом почившего друга.

– Какой ужас, капитан! Какой ужас!

Считая свой долг выполненным, он оставил капитана в одиночестве на палубе, а сам направился в кубрик, чтобы донести до всего экипажа «Золотой Фортуны» печальную весть: Габриель повержен противником, против которого бесполезны пушки и шпаги, ибо имя ему – женщина.

Оставшись вновь в одиночестве, Габриель прислонился к перилам и подумал, что на самом деле положение его гораздо серьезнее, чем кажется первому помощнику. Ведь О'Мара, так искренне желавший помочь своему капитану, ровным счетом ничего не знал о запертом в столе капитанской каюты письме. Письме от девушки, которую Габриель попросил стать его женой. Да, Габриель сделал ей предложение – и пожалел о нем раньше, чем произнес последние слова. И не мог даже в самых своих смелых мыслях предположить верный старый помощник, что его капитан обручен с девушкой, которую не любит, и всецело поглощен другой, которая поклялась уничтожить его.

Габриель тряхнул головой. Попробуй-ка объясни кому-нибудь, что ты живешь между двух огней: между женщиной, от которой не знаешь, как избавиться, и женщиной, от которой тебя отделяет пропасть, и не видно ни одного моста, ни одной жердочки, по которой эту пропасть можно перейти.

– Проклятие! – прорычал он в беспросветную, бесконечную пустоту, окружавшую его. – Лучше иметь дело с дюжиной английских солдат, чем с одной разъяренной женщиной!

Покинув палубу, Габриель спустился в кают-компанию, где спал последние две ночи, не пытаясь и заикнуться о правах на свою собственную постель в капитанской каюте, на которой спала Шайна. Габриель укутался турецким ковриком, купленным у португальского купца, и попытался заснуть. Было неуютно и холодно, но не беда – ведь завтра он будет дома!

Шайна презрительно оттолкнула руки Габриеля, когда тот попытался помочь ей сойти по трапу на берег. Он шел рядом с девушкой вдоль длинной темной громады дока, протянувшегося по берегу гавани. Шайна ступала нетвердо, слегка покачиваясь, заново привыкая после шаткой палубы к твердой земле под ногами. Идти ей было непросто, но ледяной взгляд ее глаз отметал даже намек на помощь со стороны спутника.

– Где мы находимся? – холодно спросила она, когда они миновали док.

– Дома, – коротко ответил он, идя вслед за Шайной по узенькой – двум лошадям не разъехаться! – каменистой дорожке.

– Это вы – дома, а не я, – огрызнулась Шайна. – Еще раз спрашиваю: где мы? Скажите, по крайней мере, это хотя бы Америка?

– Хотя бы, – неохотно подтвердил он и не добавил больше ни слова.

Шайна села в поджидавший их экипаж, и Габриель забрался в него следом. Доки и гавань вскоре скрылись за спиной, и дорога запетляла по бескрайнему полю, заросшему кое-где кустарником. Луна выглянула в просвет между низкими облаками, и в ее призрачном свете Шайна увидела вдали очертания большого дома.

Ночью все дороги кажутся длиннее – так и дом оказался ближе, чем ожидала Шайна. Он был мрачным, темным, необитаемым. Но при этом Шайна догадалась по очертаниям, что дом велик. Он был похож на те огромные здания, в которых жили лондонские знакомые семьи Клермонтов и в которых Шайна так часто бывала со своими бедными покойными родителями.

– Ваш? – спросила она, еще раз окидывая взглядом стоящий на невысоком холме дом.

– Мой, – просто ответил Габриель.

– Для вашей невесты? – Шайна спохватилась, что сболтнула лишнее, но было поздно: она проговорилась, и слов, вылетевших на ветер, уже не вернуть. Она испугалась его гнева, но Габриель лишь улыбнулся в ответ:

– Я так и знал, что вы прочитали то письмо.

Габриель улыбнулся, но мысли его в это время бешено крутились: он вспоминал, не упоминала ли его невеста в том письме его настоящее имя. Очень не хотелось бы, чтобы «мисс Меган Гордон» оказалась посвященной в тайну, которую Габриель скрывал под маской пирата. Наконец он вспомнил, что на письме есть только его инициалы, и облегченно вздохнул.

– Да, вы правы. Этот дом должен был быть закончен ко дню моей свадьбы.

– Должен был? – повторила она. – Вы полагаете, что он не будет закончен?

– Материалы и рабочих непросто заполучить сюда из Англии. Это занимает уйму времени.

– Хм-м, – протянула Шайна без особого сочувствия. – Конечно, ведь не так уж часто корабли, которые вы грабите, везут гвозди, доски или черепицу.

Габриель поймал ее насмешливый взгляд. Ничего не сказав, он хлестнул вожжами лошадь и погнал сквозь редкий лесок к недостроенному дому.

Когда коляска подъехала ближе, Шайна сумела лучше рассмотреть дом. Это было внушительное каменное здание с необычно большими печными трубами на каждом углу крыши. Но экипаж двинулся дальше и, миновав густой перелесок, остановился у приземистого бревенчатого коттеджа, неприветливого на вид.

– Вот, значит, где вы обитаете, – сказала Шайна, выбираясь из экипажа и подходя к трем крутым ступеням, ведущим ко входной двери.

– Да, когда я не в море, – подтвердил он.

– И вы собираетесь поселить меня здесь?

Габриель не ответил. Он вынул ключ, отпер дверь и знаком предложил Шайне войти. Сам вошел следом, в полной темноте подошел к стоящему возле двери столику и чиркнул огнивом. Зажег свечу и прошел с нею по пустынному холлу, зажигая от нее другие свечи, стоявшие тут и там в подсвечниках. Прошел вместе с Шайной в небольшую гостиную, зажег свечи и здесь. В камине лежали заготовленные заранее дрова. Габриель зажег и их, и вскоре от камина по всей комнате начало распространяться тепло.

Шайна подошла поближе к камину, наслаждаясь теплом и любуясь игрой язычков пламени. Комната оказалась выкрашенной в белый цвет, с низким потолком, сложенным из тяжелых балок. Мебели было немного, но она была старой, искусно сделанной и подобранной со вкусом. Шайна обратила внимание на красивые ломберные столики, шкатулки, покрытые изящной резьбой и позолотой, на пару замечательных старинных подсвечников и подумала, что все эти вещи, очевидно, перешли в собственность Габриеля от ограбленных им жертв.

Оглянувшись, она увидела, что Габриель вышел из комнаты. Шайна пересекла холл и нашла его в соседнем помещении. Он и здесь успел зажечь свечи и сейчас разводил огонь в маленькой печке, предназначенной, как догадалась Шайна, для приготовления пищи.

– Вы хотите, чтобы я оставалась здесь наедине с вами? – спросила Шайна, пока он поднимался с колен и отряхивал испачканные сажей руки.

– Не вижу других вариантов. А вы можете предложить что-нибудь получше?

Во входную дверь постучали, и Габриель открыл ее, впустив внутрь двоих матросов из своего экипажа. В руках каждого из них был обитый кожей небольшой сундук. Кивнув своему капитану, оба они одарили Шайну такими мрачными и злыми взглядами, что она невольно отступила подальше, в глубь комнаты, и спряталась за спиной Габриеля.

– Почему они на меня так смотрят? – спросила Шайна, когда матросы вышли в гостиную.

– Понятия не имею, – солгал Габриель.

Все-то он прекрасно знал. Недаром же кое-кто из экипажа принес ему свои глубокие соболезнования в связи с тем, что он завяз в коготках красивой женщины. А раз так, то сомнительными становились их надежды на то, что счастливая и беспечная жизнь морских бродяг будет продолжаться и впредь. Кроме того, если она доведет до конца свои планы и сумеет сдержать клятву и отомстить Габриелю, ее месть ударит и по жизни каждого матроса с корабля Габриеля.

Шайна не поверила словам Габриеля, но решила не затевать с ним спор – пока по крайней мере. Габриель же тем временем расположился возле камина и протянул обутые в сапоги ноги поближе к огню. Шайна помнила свою клятву – никогда и ни о чем не заговаривать с этим человеком, но обстоятельства складывались так, что она не могла не задавать вопросы. И очень хотела бы получить на них ответ.

– Как вы собираетесь поступить со мной? – спросила она, подходя поближе к огню.

– Оставлю вас здесь, – ответил он. – Не могу же я вас отпустить?

– Можете, – возразила Шайна. – И это было бы для вас самым лучшим способом разрядить ситуацию. Поступите благородно.

– Но я же неблагородный человек, не так ли? – парировал он. – И разве вы не поклялись отомстить мне за вашу потерянную невинность и поруганную честь?

Последнюю фразу он сказал с нажимом, и она больно задела Шайну. Стараясь не показать, как он ранил ее этой фразой, она повернулась к Габриелю.

– А если я дам слово, что никому не расскажу и никому не стану жаловаться? – закинула она удочку. – Нет, я не рискну поверить вам, – тихо ответил он.

Зеленые глаза Габриеля скользнули по сверкающей волне белокурых волос и тонкой фигурке девушки, которую он сжимал в своих руках в ту ночь, когда заставил ее возненавидеть себя. Перед взором Габриеля вновь возникла яркая картина той ночи. Он в мельчайших подробностях вспомнил нежность кожи и серебристый шелк волос Шайны, услышал ее прерывистое дыхание и тихие стоны.

Воспоминание было таким сильным и мучительным, что Габриелю стало не по себе. Он вскочил и быстро отошел от камина к столу, на котором стояла откупоренная бутылка вина.

– Хотите глоточек? – спросил он, поднимая бутылку.

– Нет, благодарю, – напряженным голосом ответила Шайна. – Я помню…

Лицо Габриеля вспыхнуло.

– Да как вы… У меня и в мыслях не было… – От негодования у него перехватило дыхание. – Я привез вас сюда вовсе не для того, чтобы сделать своей любовницей.

Шайна потерла ладони. Ее знобило даже возле весело пылавшего камина.

– А для чего тогда? Сделать меня своей пленницей?

Его глаза лукаво блеснули.

– Почему – пленницей? Будете, как и собирались, служанкой. Какая разница – в этом доме или другом?

– Большая разница, – возразила Шайна. – Тот хозяин, у которого я должна была работать, не стал бы насиловать меня.

Габриель прикусил язык, с которого была готова сорваться ехидная фраза. Он хотел было напомнить, что Шайна поначалу с явным удовольствием принимала его ласки и даже отвечала на них, и лишь потом резко изменила свое отношение к ним. И к нему. Вместо этого он спросил:

– Почему вы думаете, что хозяин – любой хозяин – имея под своей крышей красивую молодую служанку вроде вас, не предложит рано или поздно разделить с ним его кровать?

Шайна презрительно фыркнула. Поначалу его аргументы показались ей бессмысленными – ведь она не была служанкой. Но затем, с усилием вернувшись к своей роли, она ответила:

– Не все мужчины столь безнравственны, как вы, мистер Габриель Форчун!

Высоко задрав подбородок, она отвернулась, искренне считая, что именно за ней осталось последнее слово в их перепалке.

Не сразу до нее дошел смысл слов Габриеля: «Красивая служанка вроде вас». К своему удивлению, Шайна почувствовала, как забилось ее сердце и холодок пробежал по коже. Он считает ее красивой. Он желает ее.

Негодуя на себя, она отогнала эту мысль. Он сломал ее – бездумно, безрассудно, нимало не заботясь о том, что будет с нею дальше. Этот заносчивый красавец, обрученный с другой женщиной. И он еще предлагает ей быть служанкой в его доме!

Габриель внимательно наблюдал за чувствами, отражавшимися на лице Шайны. Он специально предложил ей стать его служанкой, рассчитывая на то, что раздражение заставит ее выдать себя и признаться, что она вовсе не прислуга и никогда не станет мыть посуду в чьем-то доме.

Правда, слов этих Габриель не дождался, но, пристально наблюдая за реакцией Шайны на его предложение, он понял, что близок к разгадке ее тайны. У него больше не осталось сомнений в том, что роль служанки – не более чем маска. Ну что ж, еще немного терпения, и он будет знать всю правду. Время на это пока что есть.

В дверь снова постучали. Габриель, удивленно подняв брови, отправился отпирать, а Шайна бесшумно подобралась поближе к двери в надежде подслушать разговор и понять, что случилось.

– Надвигается шторм, капитан, – сказал О'Мара открывшему дверь Габриелю. – Большую часть груза мы уже переправили на берег. А тот, что остался, я велел покрепче привязать, а команде разрешил сойти с судна до окончания шторма.

– Все сделано правильно, – похвалил Габриель помощника. – Только скажи мне, Эдвард, а не осталось ли кого-нибудь из людей, кого можно послать в ближайший кабачок за едой? Я ужасно проголодался, а в доме, как на грех, нет ни крошки.

– Молодой Томас, – немедленно откликнулся О'Мара. – У него здесь никого нет, так что я предложил ему пойти ко мне. Правда, вы знаете, он маленько чокнутый…

– Ну уж не настолько, чтобы не найти кабака, – усмехнулся Габриэль. – Тем более что это прямо в конце улицы, даже сворачивать никуда не надо. Пошли его. Пусть принесет, что у них есть. На двоих. Дай ему вот это и скажи, что он получит еще столько же, если успеет обернуться до начала шторма.

– Сделаю, кэп, – кивнул О'Мара.

Входная дверь распахнулась под порывом ветра, окатившим обоих мужчин обжигающим холодом. О'Мара поспешил прочь, а Габриель задержался еще на минуту в дверном проеме, глядя на быстро летящие по небу свинцовые облака. Да, шторм надвигается нешуточный. Надо бы пойти в гавань и самому проверить, надежно ли закреплено судно и оставшийся на борту груз. Если, не дай бог, «Золотую Фортуну» сорвет с якоря, она может не только повредить себе корпус – она и док разнесет в щепки.

Но можно ли оставить без присмотра его гостью? Она, конечно, не знает, где находится, но удержит ли ее это от попытки сбежать? А что, если сказать ей, к примеру, что вокруг дома выставлен дозор? Она знает, что экипаж ее терпеть не может. Пожалуй, девица не рискнет в такой ситуации бежать, зная, что пощады от пиратов ей ждать не приходится. Уж если они поймают ее при попытке бежать, то…

Габриель решил, что все придумал правильно, и вернулся в дом, чтобы сообщить своей пленнице о том, что дом окружен людьми из его экипажа.

Но когда он вошел в комнату, недоброе предчувствие охватило его.

Да, его план был хорош. Жаль только, поделиться им было не с кем.

Заднее окно в комнате оказалось открытым нараспашку. Бешеный ветер влетал внутрь, трепал тяжелые занавески, рассыпал по ковру пепел и искры из горящего камина. Комната была пуста.

Габриель подбежал к окну. Ночь была беспросветно-черной, и найти в такой темноте человека, укрывшегося в ближайшем лесочке, было совершенно невозможно.

– Дьявол! – в сердцах закричал Габриель. – Дьявол, дьявол, дьявол!

Ветер подхватил его слова и унес прочь, навстречу надвигающемуся шторму.

Габриель осыпал себя проклятиями за то, что оставил свою пленницу одну, но разве мог он предположить, что она настолько глупа – или, напротив, хитра и смела, – чтобы бежать. Но что ждет ее, одну, в глухом ночном лесу в эту ужасную штормовую ночь?

4

Шторм разбушевался не на шутку. Ураганный ветер ломал сучья, сгибал до земли деревья. С небес обрушивались потоки воды. Шайна медленно, на ощупь пробиралась сквозь темный лес, спотыкаясь о торчащие из земли корни. То и дело небо озарялось вспышками молний, за которыми следовал глухой и грозный грохот грома. Шайна всегда боялась грозы. Вот и теперь она замирала при каждой вспышке молнии, при каждом раскате грома. Замирала, но затем снова и снова упрямо шла вперед, сквозь лесную чащу.

Юбки девушки давным-давно промокли, стали тяжелыми от впитавшейся в них воды. Волосы слиплись и мокрыми прядями прилипли ко лбу, лицо и руки были расцарапаны в кровь острыми сучками, ноги в размокших, разодранных туфельках покрылись синяками от острых камней и сучьев.

Несмотря на усталость, она не останавливалась. Ноги болели, все тело заледенело, но Шайна была даже рада непогоде: ведь она затрудняла поиски. А в том, что пират будет ее разыскивать, Шайна не сомневалась.

Девушка споткнулась в темноте о поваленное дерево и упала на землю. Она слышала свое частое неровное дыхание, пока искала руками опору, чтобы подняться. Заныло колено, которым она ударилась, падая, о торчащий из земли камень.

Когда Шайна сделала попытку встать, всю ногу – от бедра до щиколотки – пронзила острая боль. Девушка прижала ладони ко рту, стараясь заглушить крик: даже здесь, посреди леса, она продолжала бояться погони. Затем она упала на колени под проливным, непрекращающимся дождем.

Промокшая, замерзшая, она не могла сейчас думать ни о чем, кроме сухого теплого убежища. Но при этом нельзя было оставлять ни единого шанса тем, кто гнался за нею. Шайна понимала, что, когда Габриель с высокомерным видом предложил ей стать служанкой в его доме, на самом деле он имел в виду совсем другое. Он предлагал тогда ей свою постель.

Габриель, очевидно, подумает, что Меган Гордон сбежала от него, испугавшись тяжелой, нудной работы в глуши. Пусть думает. Спасибо Меган Гордон – она неплохо послужила Шайне. Но пора вернуться к действительности. Вспомнить о том, что она – дочь барона и никогда не будет ни любовницей пирата, ни тем более его служанкой. И слава богу, что из ее жизни навсегда исчез этот негодяй, считающий себя неотразимым красавцем!

Однако нужно было двигаться дальше. Шайна с трудом поднялась, одернула негнущимися пальцами тяжелые промокшие юбки и оглянулась. В кромешной ночной тьме она окончательно потеряла направление, после того как споткнулась и упала. Куда держать путь? Черные плотные облака скрывали луну, и Шайна не могла теперь даже приблизительно определить, где восток и где запад.

Но идти нужно. И Шайна пошла, молясь в душе о том, чтобы злая судьба не привела ее назад – к дому Габриеля.

Вскоре шторм стал утихать – медленно, постепенно. Шайна шла, все так же спотыкаясь о сучья и корни, промокшая до костей, озябшая, дрожащая от усталости и холода. Вскоре ей встретился раскидистый дуб, под ветвями которого было довольно сухо. Девушка решила остановиться и передохнуть в этом убежище.

Сначала Шайна пыталась свернуться калачиком на опавших листьях и немного поспать. Однако все ее попытки уснуть оказались безуспешными, и, рассудив трезво, Шайна поблагодарила небеса за то, что они не дали ей заснуть в лесу. Шторм начал стихать, и Габриель непременно начнет вскоре прочесывать лес. Хорошенькое дело – дать пирату застать себя спящей под деревом невдалеке от его дома. Нет, нужно собрать последние силы и идти. Нужно найти какое-нибудь жилище и искать там не только убежища от непогоды, но и защиты от Габриеля и его людей.

Сделав над собой усилие, Шайна поднялась на ноги, непослушными озябшими пальцами постаралась привести в порядок волосы и двинулась в путь. С каждой минутой, с каждым шагом шторм стихал. Черные облака быстро неслись по небу, в них начинали появляться просветы, а это значит, что вскоре выглянет луна. Нужно спешить, нужно успеть найти какое-нибудь пристанище до того времени, когда луна осветит лес и станет союзником Габриеля.

– Господи! Господи! – шептала Шайна. – Помоги мне! Я не смогу вернуться в тот дом, к тому человеку. Лучше умереть. Помоги, господи!

И тут, словно в ответ на свою молитву, Шайна увидела неяркий мерцающий свет. Сердце бешено забилось у нее в груди – в страхе и надежде…

Когда Шайна осторожно подкралась поближе, до нее донеслись мужские голоса.

Тихонько, шаг за шагом, похожая на пугливого олененка, готового в любую секунду броситься наутек, Шайна добралась до края небольшой лужайки и выглянула в просвет между деревьями. Мерцающий свет, который она увидела, был светом двух фонарей, горевших на боковых стенках кареты. Сама же карета глубоко завязла в размокшей от ливня земле.

– Подставляй плечо, плечо подставляй, говорю! – послышался уверенный мужской голос.

Шайна посмотрела из своего укрытия на говорившего. Он был чуть ниже Габриеля Форчуна, не так крепок, как пират, не так ладно сложен, но в его лице, в его глазах было нечто, располагающее к этому человеку. В легких сапогах, в которые были заправлены кожаные бриджи, он явно был одет не по погоде. Под коричневым плащом из тонкого сукна при движении становились видны оборки и белоснежные манжеты его рубашки. Темно-каштановые длинные волосы незнакомца покрывала треуголка.

Когда мужчина повернулся, Шайна рассмотрела его лицо. Он не был неотразимым и роковым красавцем вроде Габриеля. Нет, лицо мужчины было обычным, не лишенным привлекательности, но не более того.

Дрожа от холода и страха, Шайна продолжала оставаться в своем укрытии. Она понимала, что рано или поздно колеса кареты будут освобождены из грязи, затем незнакомец усядется в карету, кучер – на облучок, слуги – на запятки, и – все. Они ускачут, а она останется в темном лесу и будет ожидать, когда же ее обнаружит Габриель со своей бандой.

Но не рискованно ли обращаться за помощью к этому незнакомцу? Кто может поручиться, что он – не приятель Габриеля? А может, он еще больший мерзавец, чем мистер Форчун? А может, этот мужчина тоже пират? Она откроется этому незнакомцу, а тот отвезет ее прямо в дом Габриеля. И что тогда?

Нет, лучше попытаться самой добраться до ближайшей гостиницы.

Да, но если хозяин гостиницы – друг Габриеля? Тогда ее дальнейшая судьба тоже ясна – он вернет Шайну в дом Форчуна.

Шайна так и стояла в нерешительности. Тем временем человек в плаще принялся погонять лошадей, а трое его спутников дружно налегли на увязшую по самые оси карету. Лошади напряглись, захрапели, с трудом вытаскивая копыта из липкой грязи, и карета наконец дрогнула и подалась вперед.

Они сделали одну попытку вытащить карету из грязи. Еще одну…

На третий раз им удалось освободить колеса и выкатить карету на твердую почву.

– Дьявол! – в сердцах воскликнул кучер, вытирая шапкой вспотевший лоб. – Я уж думал, что мы никогда ее не вытащим!

– Я тоже потерял надежду, – согласился с ним человек в плаще. – Но мы сделали это. Наконец. Ну а теперь – вперед!

Двое слуг тем временем поправили упряжь. Кучер забрался на облучок и взялся за вожжи. Джентльмен поставил ногу на ступеньку кареты.

Шайне нельзя было больше медлить. Она решилась и выскочила из своего укрытия с криком:

– Подождите! Ради всего святого, подождите!

Мужчина удивленно замер, услышав ее крик. Замерли в изумлении и его слуги, забыв даже вытащить оружие.

Увидев лица мужчин, стоящих возле кареты, Шайна покраснела. Она представила, как выглядит ее прическа и как ужасно смотрятся синяки и царапины на лбу и щеках. Бессознательно она убрала со лба прилипшие пряди волос и одернула юбки.

– Святой боже! – воскликнул человек в плаще. – Что с вами случилось, дитя мое?

Безуспешно пытаясь унять дрожь, Шайна подошла поближе.

– Прошу вас, сэр! – едва слышно выдохнула она, борясь со слезами, выступившими на глазах. – Не дайте ему найти меня! Увезите меня подальше отсюда – прошу вас! Прошу! Ведь если он найдет меня… Если он снова похитит меня…

Ком подкатил к горлу Шайны, и она замолчала, закрыв лицо руками. Незнакомец подошел поближе.

– Кто? – отрывисто спросил он, вглядываясь через плечо Шайны в мрачную темноту леса. – Кто гонится за вами? И что вы имели в виду, когда сказали: «Если он вновь похитит меня»?

– Габриель Форчун, – прошептала Шайна, дрожа от страха.

– Какой Форчун? Пират?

Шайна утвердительно кивнула.

– Он похитил меня с борта судна… Мне удалось бежать. Не дайте ему меня найти! Пожалуйста, спасите меня! Вы поможете мне?

Шайна дотронулась до рукава мужчины, ощутила под пальцами мокрое сукно. Ее огромные, наполненные слезами глаза с мольбой смотрели на незнакомца.

– Успокойтесь, – мягко сказал он. – Я помогу вам, конечно же, помогу. Садитесь в карету. Мы уедем раньше, чем этот мерзавец сумеет напасть на ваш след.

В карете мужчина заботливо укутал Шайну шерстяным пледом. Она уютно пристроилась на бархатных подушках и только теперь впервые по-настоящему поверила, что ей удалось все-таки убежать от Габриеля Форчуна и от той судьбы, которую тот готовил для своей пленницы.

Шайна немного успокоилась и согрелась. Она скинула с ног промокшие туфли и задвинула их под сиденье. Затем слабо улыбнулась сидевшему напротив мужчине.

– Я так обязана вам, сэр, – сказала она. – Я слышала, что здесь где-то поблизости есть гостиница. Мне бы хотелось добраться туда и найти приют на первое время.

Незнакомец согласно кивнул.

– Именно туда мы и поедем для начала, – сказал он, и в сердце Шайны вдруг шевельнулся страх. Она вспомнила свои подозрения о возможной встрече с приятелями Габриеля. – И позвольте мне представиться. Меня зовут Йен Лейтон. Доктор Лейтон.

– А я… – Шайна запнулась. Она подумала, что самым мудрым в этой ситуации будет сохранить в секрете свое настоящее имя, пока она не узнает получше мужчину, сидящего напротив. – Меня зовут Меган Гордон, – закончила она. – К вашим услугам, сэр.

– К вашим услугам, мисс Гордон, – любезно ответил он. Затем нахмурился и снял с головы треуголку. Его густые каштановые волосы упали на плечи. – Так вы говорите, этот негодяй похитил вас с судна, на котором вы плыли?

– Не совсем так, – уточнила Шайна. – С моего судна меня похитил другой пират. А Габриель забрал меня уже от него.

– Ну, они стоят один другого, не так ли? – спросил мистер Лейтон.

– Безусловно. А в руки Габриеля я перешла на острове Нью-Провиденс. Он выиграл меня. В карты.

– Дикари, – покачал головой доктор и презрительно поморщился. – Однако эти негодяи совсем обнаглели. Больше терпеть это нельзя. Но поверьте, пока Чарльз Иден будет оставаться губернатором Северной Каролины…

– Северной Каролины? – переспросила Шайна. – Так мы находимся в Северной Каролине?

– Ну да, – подтвердил ее спутник. – А куда вы направляетесь?

– В Виргинию.

– А-а. Это севернее. Я тоже направляюсь в Виргинию. В Вильямсбург. Я…

Он замолчал, заметив, как Шайну бьет неудержимая дрожь. Укутал ее поплотнее пледом, достал из своего глубокого кармана плоскую фляжку и протянул ее спутнице.

– Глотните, – предложил он. – Это должно вас согреть.

Шайна послушно глотнула. Бренди огненной струей обожгло горло, разожгло пожар в пустом желудке Шайны, потом перекинулось в ее голову. Шайна закашлялась и вернула доктору его фляжку.

Йен сунул ее обратно в карман. Ему хотелось о многом расспросить эту девушку – о Габриеле Форчуне и других пиратах, в частности о том, который первоначально похитил ее. Но, пока он собирался заговорить, девушка уснула. Ее укачал мягкий ход кареты, согрел плед, разморил глоток бренди.

Улыбнувшись, Йен поднял с сиденья свой плащ и укрыл им девушку поверх пледа. Вопросы? Вопросы подождут. А пока он откинулся на подушки сиденья и с задумчивой улыбкой стал наблюдать за спящей.

Карета стремительно мчалась сквозь ночной мрак.

Гостиница носила странное название – «Синяя Голубятня». Доктор Лейтон снял в ней самую лучшую комнату – со старинной мебелью, украшенной резьбой. Этой мебели было лет пятьдесят, не меньше. Сама же комната была чистой, просторной, с удобной постелью, застеленной чистыми, пахнущими лавандой простынями.

В приглушенном занавесками свете позднего утра Йен Лейтон всматривался в лежащую под одеялом девушку. Она словно магнитом притягивала взгляд мистера Лейтона.

До чего же она была красива, эта беглянка! Он вспомнил, как увидел ее впервые – промокшую, несчастную, растерянную – посреди ночного леса. Он тогда и представить не мог, что под грязью скрывается чудесная алебастровая кожа, а волосы, вымытые и расчесанные, окажутся такого дивного, редкостного серебристого цвета!

Тогда, во время их поездки по ночному лесу, она так и не проснулась. От блужданий в бурю в мокрой одежде у девушки появился жар и началась лихорадка.

Она не пришла в себя и в гостинице, когда они добрались наконец до «Синей Голубятни». Не приходила она в себя и на следующий день, продолжая метаться в горячечном бреду. Йен сделал все что мог для того, чтобы помочь бедняжке. Он с помощью жены хозяина «Голубятни» обтирал тело девушки влажными полотенцами; поил отваром из целебных трав, который готовил сам здесь же, в комнате, на огне камина; следил за тем, чтобы воздух в комнате был свежим, а сама комната – теплой. Он почти не отходил от своей прекрасной пациентки, часами сидя возле ее постели на невысоком диванчике.

Девушку постоянно мучили кошмары, и она начинала метаться и кричать. В этих кошмарах, как понял доктор Лейтон, главным действующим лицом был пират по имени Габриель Форчун. Это от него пыталась убежать юная англичанка, но каждый раз он возвращался в ее кошмары, и погоня начиналась сначала. Йен как мог успокаивал несчастную больную.

К его радости, на третьи сутки в болезни наступил перелом, кризис, и кошмары наконец отступили. Шайна провалилась в глубокий сон. С помощью жены хозяина гостиницы Йен еще раз переодел девушку во все сухое и вновь уселся на своем диванчике.

Он поймал себя на том, что неотступно думает об этой девушке, вспоминает ее атласную шелковистую кожу. Ее грудь – нежную, высокую, с розовыми окружностями сосков. Он прикасался к этому сокровищу всего несколько мгновений – когда обтирал девушку влажным полотенцем, – но забыть это прикосновение он никак не мог. А что, если…

Нет, нет! Он с негодованием отогнал эту мысль. Слегка трясущейся рукой доктор открыл свой походный саквояж и достал из него заветную бутылку. Наполнил рюмку изумрудным ликером и поднес к губам.

В глубине его души шевельнулась тревога. Говорят, что алкоголь затягивает, особенно если прибегать к нему регулярно. Что ж, может быть, это и так. Но он же доктор, в конце концов, и сможет вовремя почувствовать начинающуюся зависимость и остановиться.

Он решительно спрятал бутылку поглубже в саквояж. Шайна пошевелилась, открыла глаза и сделала попытку приподняться с подушек.

– Все в порядке, не волнуйтесь, моя милая, – сказал доктор, наклоняясь к девушке. – Вы были очень больны.

Шайна застонала. Все тело казалось налитым свинцом, она чувствовала себя разбитой и обессиленной.

– Где я? – слабым голосом спросила она.

– В гостинице. В «Синей Голубятне». Вы заболели, и я решил, что вам будет лучше оставаться здесь, пока вы не поправитесь.

Шайна внимательно посмотрела на него. Да, он не был так красив, как Габриель, но многие ли мужчины могли поспорить красотой с капитаном пиратов? Она испытывала к доктору симпатию и признательность: ведь этот человек был так добр и внимателен к ней. Помог бежать от Габриеля и вот, оказывается, прервал ради нее свое путешествие.

Шайна попыталась сообразить, какой сегодня день, но не смогла.

– Вы так добры, сэр, – прошептала она и покраснела, заметив, что одета лишь в просторную рубашку, низко открывающую плечи.

– Не стоит благодарности, мисс Гордон, – ответил он, делая вид, что не замечает смущения Шайны. – Кроме того, я доктор и джентльмен. Я не мог оставить вас одну – больную и беспомощную – среди незнакомых вам людей.

Шайна улыбнулась, щеки ее порозовели.

– Но и мы с вами незнакомы, сэр, – мягко возразила она. – А мне кажется, что мы знаем друг друга давным-давно, – ответил он.

Доктор склонился над кроватью.

– Я не знаю, куда вы направлялись перед тем, как вас похитили, мисс Гордон, но с радостью помогу вам добраться до места. Я сам направляюсь в Виргинию, если вы помните. В Вильямсбург. Я хочу помочь вам добраться до дома и убедиться, что вы в полной безопасности.

Шайна ничего не ответила. Она смутилась от того, что он назвал ее вымышленным именем. Нужно признаться в том, что она солгала ему. Нельзя платить ложью за доброту и заботу. Шайна надеялась, что доктор поймет, почему она не сказала ему правду с самого начала, и простит ей невинный обман.

Йен заметил ее колебания, но не понял их истинной причины.

– Не сомневайтесь, мисс Гордон, – сказал он, – я не причиню вам никакого вреда. Просто я не хочу, чтобы вы вновь оказались в руках каких-нибудь негодяев, вроде этого…

– Я понимаю вас, сэр, – быстро подхватила Шайна, не желая, чтобы ненавистное имя Габриеля было хотя бы произнесено. – И колебалась я вовсе не потому, что не доверяю вам… Простите, но я ввела вас в заблуждение.

Шайна покраснела и продолжила после паузы:

– Я не та, за которую выдавала себя…

– Не понимаю.

– Еще раз прошу простить меня и выслушать до конца. – Она прикрылась концом покрывавшего ее пледа так, чтобы Йен не видел ее глаз. – Когда меня похитили с судна, я сказала тому разбойнику, что меня зовут Меган Гордон и я направляюсь на плантацию в Виргинии, куда нанялась служанкой.

Йен Лейтон попытался скрыть свое изумление. Наемная служанка! Не может быть! Он, конечно, знал о том, что классовые различия постепенно размываются и в Америке, и в Англии, но не настолько же! К тому же он знал о классовых различиях не понаслышке – помимо того, что он был доктором, он был еще ни много ни мало лордом Йеном, младшим сыном графа Деннистона. Сама мысль о том, что эта прелестная юная девушка может быть чьей-то прислугой, показалась ему нелепой.

– Понимаю, – сказал он, безуспешно пытаясь скрыть разочарование. – Если так, я постараюсь доставить вас к хозяину, к которому вы нанялись…

– Доктор Лейтон, – прервала его Шайна. – Повторяю: я сказала это моему похитителю. Я боялась, что он станет требовать выкуп, если узнает, кто я на самом деле. Поэтому я солгала ему.

– Солгали?

– Увы, – подтвердила она. – Я вовсе не Меган Гордон. И не наемная служанка. Мое настоящее имя – Шайна Клермонт. Я направлялась на Йорк-ривер, в Монткалм. Мои дядя и тетя, лорд и леди Клермонт, живут там. Я ехала к ним.

По лицу Йена было видно, как он поражен услышанным.

– Клермонт, – задумчиво произнес он. – Однажды, в Лондоне, я был представлен лорду Клермонту.

– По всей видимости, это был мой отец, сэр. Он вместе с моей матерью погиб при пожаре.

– Примите мои соболезнования, – искренне сказал Йен. – Так вы теперь совсем одна?

– Была. Дядя, унаследовав от отца титул и деньги, любезно пригласил меня к себе в дом, в свою семью. Когда меня похитили, я плыла в Виргинию на его судне.

Широко улыбнувшись, Йен вскочил на ноги.

– В таком случае, мисс Клермонт, позвольте мне иметь честь лично доставить вас на плантацию вашего уважаемого дядюшки.

– Буду очень рада, если вы составите мне компанию, – ответила Шайна. – И буду вам признательна, если вы пришлете кого-нибудь из здешней прислуги, чтобы помогли мне одеться. А затем мы можем двинуться в путь.

Учтиво поклонившись, Йен вышел из комнаты, чтобы позвать жену хозяина гостиницы. Шайна проводила доктора задумчивым взглядом. У нее появилось не очень приятное чувство, что она приобрела не только попутчика, но и поклонника.

5

На следующий вечер Шайна в сопровождении Йена Лейтона добралась до Йорка. Жизнь в городке била ключом. Будучи единственным удобным портом на побережье между Филадельфией и Чарлстоном, он притягивал к себе богатых торговцев, которые со временем оседали здесь и обзаводились просторными красивыми домами на высоком берегу Йорк-ривер. Простой люд и моряки жили в домах попроще, жмущихся к самой воде. Этот район города обитатели богатых домов с пренебрежением называли «Нижним».

Дела йорктаунских купцов особенно круто пошли в гору с тех пор, когда губернатор штата издал указ, по которому все торговые суда, пересекающие Чесапикский залив, должны были проходить здешнюю таможню. Благодаря этому указу все пристани города были постоянно забиты судами, заходившими в порт Йорка. Через таможню проходило несметное количество товаров и из Америки, и из Европы. И это было выгодно всем жителям города – и купцам, и матросам, и рабочим на верфях.

Оказавшись в Йорке, Шайна и Йен Лейтон первым делом направились в таверну «Лебедь» на углу Главной и Баллард-стрит. Здесь Шайна расположилась в гостиной для дам, а Йен отправился на поиски приличной комнаты. Кроме того, он собирался связаться с Монткалмом и через посыльного обрадовать лорда Клермонта известием о том, что его племянница цела и невредима.

– Я не покину вас до тех пор, пока за вами не приедут, – сказал Йен, следуя вслед за Шайной по крутой гостиничной лестнице.

– Это так любезно с вашей стороны, – ответила Шайна. – Я уверена, что дядя будет чрезвычайно признателен вам за то, что вы оставили ради меня свои дела в Вильямсбурге.

– Мне было весьма приятно сделать это, – ответил ей доктор.

Шайна оглянулась. Что-то в выражении его глаз насторожило ее. Заметив в стенном зеркале свое отражение, Шайна задержалась возле него, поправляя волосы.

– Надо привести себя в порядок, – сказала она, приглаживая локоны. Затем одернула и разгладила платье.

Хотя хозяйка «Синей Голубятни» и сделала все возможное, чтобы платье выглядело прилично, на нем все равно остались следы той бурной ночи, которую Шайна провела в лесу под бушующим ливнем.

– Что подумает дядя, если я предстану перед ним в таком виде? Я похожа на чучело?

– Вы были пленницей у пиратов, – напомнил ей Йен. – В страшную бурю бежали от них через лес. Вы были больны… После таких испытаний трудно выглядеть словно картинка.

– И все же… – она вздохнула, не договорив.

– Отдохните хорошенько, – сказал он. – Я распорядился, чтобы вам прислали горничную – помочь привести себя в порядок. А я ненадолго покину вас. Я вернусь раньше, чем за вами приедут из Монткалма.

Шайна проводила его улыбкой. Но эта улыбка мгновенно сошла с ее лица, как только Йен вышел из комнаты и за ним захлопнулась дверь. Может, это было невежливо с ее стороны, но ей больше всего хотелось, чтобы он попрощался с нею прямо сейчас и продолжил свой путь в Вильямсбург. Но доктор прочно вошел в роль ее покровителя и защитника, а кое-что в его голосе и взгляде давало Шайне повод подозревать, что Йен был бы не прочь претендовать и на некую другую роль. Большую, чем просто верный друг, но совершенно ненужную Шайне.

Вскоре появилась горничная с тазом, наполненным горячей водой, и чистыми полотенцами. Появился и небольшой кусочек душистого мыла на изящном блюдце. Шайна попросила дать ей еще и гребень, и служанка, поклонившись, вышла из комнаты.

Быстро раздевшись, Шайна с наслаждением смыла с себя дорожную пыль. Когда горничная вернулась с гребнем, Шайна уже вновь была одета. Она взяла принесенный горничной костяной гребень и тщательно расчесала свои дивные белокурые волосы. Закончив, она перехватила их черной ленточкой, это был дар жены хозяина «Синей Голубятни». Если что-то и огорчало сейчас Шайну, так это необходимость оставаться в ненавистном ей теперь платье – том самом платье, в котором она бежала из дома Габриеля Форчуна.

Она не позволяла себе думать, вспоминать об этом человеке с той самой штормовой ночи. И вдруг…

Воспоминания нахлынули на Шайну внезапно. Они словно ждали своего часа, притаившись в глубине ее сознания. Мысли ранили, возбуждали, они рождали живые и яркие картины минувших дней, минувших событий.

Шайна застыла в напряженной позе и зажмурила глаза. Она даже не заметила, как вышла из комнаты горничная, унося с собой таз с водой.

Перед мысленным взором Шайны вновь вставало лицо Габриеля – красивое, волевое. Она словно вновь чувствовала на своем плече его руку – когда он забирал ее у Ле Корбье в каюте «Черной Жемчужины». Она вспомнила, как они стояли рядом возле пылающего камина в его доме. Со сладким ужасом вспомнила, как приблизилось его лицо, как смотрели на нее его глаза в ту ночь, в каюте «Золотой Фортуны». Снова почувствовала на себе тяжесть его сильного тела и ту боль, когда он вошел в нее.

– Шайна? – вывел ее из забытья голос Йена. Он нерешительно заглядывал в комнату. – Я стучал, но вы не отозвались. Я подумал, что…

Шайна залилась краской. Как хорошо, что люди не умеют читать чужие мысли! Она сгорела бы от стыда, если б доктор смог узнать, о чем она думала, что вспоминала минуту тому назад!

– Я просто задумалась, – объяснила она.

– Я кое-что принес для вас, – сказал Йен, входя в комнату.

В руках у него была большая коробка, перевязанная лентой. Следом за доктором в комнату шла горничная.

– Вы и так сделали для меня слишком много, – заметила Шайна. Ей очень не хотелось быть обязанной слишком многим этому человеку. Но женское любопытство взяло верх, и она подошла к коробке, которую он положил на краешек постели.

– Я раздобыл это у портного в нескольких кварталах отсюда, – пояснил Йен, развязывая шелковую ленту – голубую, с розовыми полосками.

Шайна восхищенно вздохнула, когда горничная вынула из коробки голубое шелковое платье, украшенное на воротнике кремовой лентой, с кружевами на рукавах. Под шелком пенилась воздушная нижняя юбка. На дне коробки лежала пара чудесных расшитых туфелек.

– Но как… Я не верю своим глазам… – изумилась Шайна.

– Платье было сшито на заказ, – пояснил Йен. – Но заказчик не пришел. Портной обрадовался, что на него нашелся покупатель.

Доктор не стал уточнять, что заказчиком был один из богатейших торговцев города и что заказывал он его для своей любовницы. А вернулось платье к портному после того, как тот отправил его по ошибке не по тому адресу: не любовнице, а жене заказчика.

– Прекрасно! – восхитилась Шайна. Конечно, ей не хотелось быть обязанной Йену, но она искренне радовалась тому, что теперь ее дядя увидит перед собой изящную леди, а не бродяжку, которую только что выловили из воды в гавани.

Польщенный реакцией девушки на его подарок, радостный и довольный, Йен вышел из комнаты, а Шайна с помощью горничной принялась надевать свой новый наряд.

Вскоре переодевание было закончено, и Шайна уселась перед зеркалом. Платье сидело прекрасно – разве только рукава слегка широковаты: очевидно, любовница купца была полнее Шайны. Горничная хлопотала вокруг нее с гребнем, укладывая локоны Шайны в прическу, каскадом спадающую вдоль плеч и за спину.

– А что прикажете сделать с этим, мисс? – спросила служанка, указывая на старое платье Шайны, небрежно брошенное на пол.

– Можете выкинуть его, – ответила Шайна. – Видеть его больше не хочу. Никогда!

Горничная забрала старое платье Шайны, ее разбитые, размокшие туфли, нижнюю юбку и тихо удалилась – как раз в тот момент, когда в комнату вернулся Йен.

– К подъезду только что подъехала карета, – сказал он. – Я полагаю, что это ваш дядя, ибо слышал, как кто-то произнес фамилию Клермонт.

Шайна испытала вдруг приступ страха. Хотелось верить, что дядя окажется добрым и славным человеком, но тем не менее она никак не могла совладать со своими нервами.

Она бросила на себя последний взгляд в зеркало. Слава богу, все в порядке. Волосы хорошо уложены, шелковое платье достаточно элегантно, хотя фасон его несколько вызывающ. Она перебросила длинную прядь волос вперед, стараясь прикрыть низкий вырез декольте.

В дверь постучали.

Йен отворил. Появившийся в дверном проеме хозяин гостиницы возвестил громко:

– Лорд Клермонт!

Оторвавшись от зеркала, Шайна сжала пальцами шелк платья, пытаясь унять в них дрожь. Затаив дыхание, она всматривалась в лицо человека, появившегося на пороге.

Артур Клермонт, а ныне – барон Клермонт, внешне мало походил на своего покойного брата. Отец Шайны был высоким, стройным мужчиной. Лорд Артур оказался гораздо ниже ростом, плотным, с широкими плечами и короткой шеей. Он производил впечатление солидного, добропорядочного человека, твердо стоящего на этой грешной земле.

Лицо его было массивным, квадратным, с сильными челюстями и тонкими бровями того же темно-каштанового цвета, что и длинные, до плеч, волосы – такие густые и вьющиеся, что напоминали парик. Одежда его отличалась добротностью и простотой: на ногах – ладно сшитые мягкие сапоги с заправленными в них темными бриджами, сюртук и плащ – коричневые, хорошо скроенные, из дорогой ткани, но без всякой отделки, которой так любят украшать себя жители таких городков, как Йорк.

Пожалуй, только глазами он походил на покойного брата. Они у обоих братьев были совершенно одинаковыми – большими, блестящими, словно голубые сапфиры.

По глазам Шайна и признала своего дядю.

Тот, в свою очередь, внимательно рассматривал стоящую перед ним девушку. Затем положил на край стола треуголку, которую держал в руках, сделал шаг навстречу Шайне и обнял племянницу.

– Наконец-то! – радостно сказал он низким басом. – Когда «Друг» вернулся в порт и мы узнали о том, что случилось…

Он вздохнул и сильнее прижал Шайну к себе.

– Этого не передать словами, моя милая. Я думал, что уже никогда не увижу тебя. Ты и представить себе не можешь, что я пережил за эти дни… Единственная дочь моего бедного брата…

Шайна была тронута и одновременно смущена. Она хорошо помнила письмо, в котором дядя приглашал ее в Монткалм – оно показалось ей тогда таким формальным и холодным. Шайна еще подумала, что в словах дяди очень мало тепла и искренней заботы – скорее он просто старался с достоинством выполнить свой долг перед племянницей, волею судьбы оставшейся сиротой – беспомощной и нищей.

– Мне удалось бежать, – пояснила она, – и посчастливилось встретить доктора Лейтона. Он был так добр, что прервал свое деловое путешествие в Вильямсбург для того, чтобы привезти меня к вам в целости и сохранности.

– Не могу передать, как я вам благодарен, – сказал лорд Клермонт, протягивая Йену руку. – Не окажете ли вы нам честь своим посещением? Мы были бы очень рады видеть вас на нашем семейном торжестве в честь чудесного спасения моей племянницы!

– Весьма сожалею, милорд, – ответил Йен, а Шайна при этих его словах испытала большое облегчение. – Но мои дела в Вильямсбурге не могут больше ждать. Я должен ехать немедля.

Шайна надеялась, что это все, но напрасно. К ее огорчению, дядя продолжал:

– Будьте внимательны на дороге, сэр! До Вильямсбурга более четырех лиг, и путь лежит через Черные Болота. Погода в последние дни была дождливой, и теперь там, я полагаю, непролазная топь. Скажите своему кучеру, чтобы он был поосторожнее!

– Благодарю вас, сэр, – ответил Йен. – Я последую вашему совету.

– Отлично. Ну а потом, когда вы закончите все свои дела? Тогда-то вы не откажетесь быть нашим гостем? Позвольте нам отплатить за вашу доброту.

Темные глаза Йена взглянули – но не на лорда Клермонта, а на Шайну – с теплотой и признательностью.

– Возможность еще раз увидеть мисс Клермонт будет для меня лучшей наградой, – мягко сказал он.

Дядя внимательно посмотрел на Йена, на Шайну, затем снова на Йена, словно пытаясь проникнуть в мысли молодого доктора. Затем негромко прищелкнул языком и кивнул головой.

– Хорошо! – пробасил он. – Будем ждать вас, доктор. А теперь, я полагаю, нам пора домой.

Шайна вместе с дядей покинула таверну, сопровождаемая напутствиями Йена, не перестававшего желать им всего самого лучшего и заверявшего, что он навестит их, как только закончит свои дела в Вильямсбурге. На улице они сели в поджидавшую их коляску, запряженную четверкой прекрасных лошадей серой масти.

– Мне кажется, этот молодой человек испытывает к тебе самые нежные чувства, моя дорогая, – заметил Артур Клермонт, когда экипаж покатил прочь из города по направлению к Монткалму.

– Вполне возможно, – рассеянно ответила Шайна, с наслаждением подставляя лицо легкому ветерку, дувшему со стороны моря. – Вполне возможно, сэр.

– Сэр? – возмущенно сверкнул голубыми глазами Артур. – Навсегда забудь эти глупости. Я – твой дядя. Дядя Артур. Так и зови меня впредь, пожалуйста!

Затем он сбавил тон и добавил мягким басом:

– Детка моя! Я не хочу мучить тебя расспросами о том, что тебе довелось пережить в руках этих мерзавцев. Может, тебе совсем не хочется делиться со мной своими переживаниями. Но я надеюсь, что если со временем ты все-таки решишь сделать это, знай – я выслушаю тебя в любое время и окажу тебе любую помощь, какую только смогу. Так что прошу тебя: со всеми трудностями обращайся немедленно ко мне…

– Спасибо, дядя, – прошептала Шайна.

Она была благодарна ему, но не могла представить себя рассказывающей лорду Клермонту о том, что сделал с ней Габриель Форчун. Нет, ей не хотелось даже вспоминать об этом человеке. Снова в голове Шайны возникло лицо Габриеля с пронзительными зелеными глазами и та ночь на борту «Золотой Фортуны»…

Шайна тряхнула головой, решительно отгоняя навязчивые воспоминания.

Некоторое время они ехали молча, погруженные каждый в свои мысли. Шайна дышала полной грудью, любуясь прекрасными видами сельской природы. По краям дороги тянулись луга, буйно зеленеющие после дождей, усыпанные желтыми, синими, красными огоньками полевых цветов. Стояла полнейшая тишина, и Шайне казалось, что она находится в каком-то сказочном мире – вне времени и пространства.

Но вот вдали показались освещенные ярким солнцем, крытые красной черепицей высокие острые крыши.

– Приехали, – прервал затянувшееся молчание лорд Клермонт, когда карета свернула и покатилась сквозь арку каменных ворот, украшенных лепными изображениями ананасов – традиционным символом гостеприимства. – Монткалм.

Карета быстро миновала небольшой лесок, тянущийся по краю обширных табачных плантаций. Сделав плавный поворот, она подкатила к большому красивому дому, выстроенному в григорианском стиле и окруженному цветущим садом, сбегавшим вниз, к сверкающей на солнце реке. Дом был высокий, двухэтажный, с крутой крышей, по углам которой возвышались тонкие трубы дымоходов. Выложенный из камня, со сверкающими большими окнами, дом производил впечатление жилища солидных, богатых людей.

Когда карета подъехала еще ближе, Шайна заметила маленького негритенка, который быстро взбежал вверх по ступеням крыльца и скрылся за входной дверью.

«Грум!» – догадалась Шайна. Держать в доме таких негритят было модно в богатых английских семьях. Их наряжали в шелковые курточки и заставляли сопровождать во время прогулок своих хозяек, неся на руках вслед за ними маленьких комнатных собачек. Этих негритят привозили в Англию отсюда, из Америки, отрывая малышей от родины и от семьи. Правда, и избавляя их при этом от утомительной и тяжелой работы на плантациях – вроде тех, что они проезжали совсем недавно.

Дверь снова распахнулась, едва карета остановилась возле дома, и на ступенях появились две женщины. Шайна поняла, что одна из них – ее тетя, Франческа, а вторая – кузина по имени Ребекка. Беглого взгляда, брошенного Шайной на них, пока она выбиралась из кареты и поднималась на крыльцо, было недостаточно, чтобы понять – рады ли они спасению Шайны так же искренне, как, безусловно, был рад дядюшка Артур.

6

Тонкие зеленые ветви ивы низко склонялись над темной речной заводью. Легкий ветерок шевелил их, покрывал рябью поверхность воды, дробил ее на сотни крохотных зеркал. Шайна стояла под ивой на берегу в глубокой задумчивости. Ей отчего-то было грустно, а отчего – она и сама не знала.

Быстро и незаметно пролетел первый месяц жизни в Монткалме. Она не могла сказать, что здесь не рады ее появлению, нет. Новые родственники приняли ее тепло, поселили в прекрасной уютной комнате с большими окнами, выходившими на реку. Сюда же перенесли все ее вещи с борта «Друга» – сразу же после того, как судно вернулось в гавань, принеся весть о ее похищении. Здесь, в этой комнате, вещи лежали до тех пор, пока она не появилась сама – после чудесного избавления от плена.

Дядя был очень рад благополучному исходу событий. Рада была и тетя – шумная, энергичная женщина. К чести ее стоит заметить, что хотя она частенько раздражалась и покрикивала, но делала это беззлобно. Сердце ее было добрым и любвеобильным.

Поначалу Шайна недоумевала – почему ее дядя женился на этой женщине, но со временем прониклась к своей тете симпатией.

Франческе ужасно нравилось ее новое положение леди Клермонт. Об этой ее слабости знали все слуги и поэтому ежесекундно и подчеркнуто называли хозяйку «миледи», а она млела от этого обращения. Франческа носилась со своим титулом, словно ребенок с новой игрушкой, и Шайна подумала, что это, возможно, и стало главной причиной того, что дядя не захотел даже на время появиться в Лондоне. С такой женой ему нелегко пришлось бы среди английского высшего света. Чего-чего, а аристократичности тете явно не хватало.

К тому же, прикинула Шайна, новый барон Клермонт был заранее обречен занять место в последних рядах английских аристократов. Другое дело – Америка. В этой стране – молодой, населенной простыми выходцами из Старого Света, – человек, носивший титул английского барона, был редкостью, и обращение «милорд» и «миледи» здесь имело совсем другой вес и смысл – гораздо больший, чем в Лондоне. Так что и для новой леди Клермонт было гораздо выгоднее оставаться в Америке.

– Шайна? – раздался голос за ее спиной из прилегавшего к дому сада, в котором шумная компания ребятишек воевала с забредшими в хозяйские цветы гусями.

Шайна вздохнула, отрываясь от своих мыслей. К ней приближалась ее кузина Ребекка. Не оставалось сомнений, что она пришла в этот укромный уголок на берегу реки для того, чтобы поделиться своими секретами и рассказать о замечательном своем женихе.

О женихе Ребекки Шайна слышала со дня появления в Монткалме. В самый первый вечер, когда Артур Клермонт привез в свой дом счастливым образом нашедшуюся племянницу, Ребекка пришла в комнату Шайны и поведала историю своего романа и помолвки. Рассказ был пылким, полным любви и нежной страсти, и Шайна подумала, что если когда-нибудь ей самой посчастливится влюбиться так же сильно, как Ребекка, она тоже не удержится и будет делиться своей радостью с таким же жаром.

– Иди сюда! – позвала Шайна, выпуская зажатую в руке гибкую веточку ивы.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась Ребекка, ныряя под зеленый полог ивовых ветвей.

Шайна неопределенно пожала плечами.

– Здесь прохладно. И красиво. И тихо. А если присмотреться, можно разглядеть доки там, вниз по реке.

Она махнула рукой в направлении доков и гавани на выступе речного берега вдали. Там на якоре среди прочих судов стоял и «Друг», вид которого всегда рождал у Шайны поток воспоминаний. Словно переводные картинки они постепенно проявлялись и делались все объемнее, все ярче. Ле Корбье, «Черная Жемчужина», знаменитый великолепный «великий Могол» и, конечно же, Габриель – его жесткое, красивое лицо постепенно вытесняло все остальные воспоминания и заполняло мысли Шайны.

– Что с тобой, Шайна? – спросила Ребекка.

Шайна вновь вынырнула из своих мыслей и посмотрела на кузину. Две девушки, сидящие сейчас под развесистой ивой, больше походили не на кузин даже, а на родных сестер. Ребекка казалась чуть-чуть ухудшенной копией Шайны. Та же кожа – разве только чуть менее шелковистая. Те же глаза на загорелом лице – разве только не такие голубые. Те же волосы – тонкие, светлые, вьющиеся – разве только без того неповторимого серебристого оттенка, что у Шайны.

Нужно сказать, что мать Ребекки, леди Клермонт, замечала эту разницу и сокрушалась.

– Вот что значит иметь в своих жилах голубую кровь и быть настоящей аристократкой, – качала головой она, сравнивая дочь и племянницу.

Франческа Клермонт не сомневалась прежде, что Ребекка – идеал женской красоты, однако, увидев Шайну, она скрепя сердце была вынуждена признать, что племянница ее – образец еще более высокой, утонченной красоты и грации. И это заронило искру зависти в ее любящее материнское сердце. А искра зависти постепенно и незаметно стала разгораться в неприязнь.

Что же касается Ребекки, то она была слишком поглощена своей любовью и грядущим замужеством и, в отличие от матери, не испытывала никакой зависти к Шайне. Она считала, что скорее Шайна должна завидовать ей. Если что-то и тревожило Ребекку, так это опасение, что рано или поздно Шайна может положить глаз на ее суженого.

– Шайна? – повторила Ребекка, так и не дождавшись ответа от кузины. Она протянула руку и дотронулась до желтого шелкового платья Шайны. – Что с тобой, Шайна? Почему ты так побледнела?

Шайна улыбнулась и сказала извиняющимся тоном:

– Так, ничего. Просто я смотрела на «Друга» в доках, и его вид напомнил мне…

Ребекка ничего не сказала. Конечно, она прекрасно знала о том, что Шайну похитили с борта отцовского судна, забрали в плен. Знала, что сначала Шайна попала в руки Ле Корбье, а затем стала добычей Габриеля Форчуна. Вот, пожалуй, и все. Только скупые и голые факты.

Разумеется, любопытство Ребекки требовало большего. Ей очень хотелось услышать все детали, все мельчайшие подробности. Ребекка просто сгорала от желания знать – каково быть похищенной разбойниками, каково жить на борту пиратского судна. Ей хотелось иметь представление, как выглядят пираты, во что они одеты, как они живут и чем занимаются во время своих плаваний по морям и океанам. А еще ей было интересно понять, как сумела Шайна вырваться из их цепких рук и бежать.

Но Шайна упорно молчала, и поэтому Ребекка частенько размышляла над этими вопросами сама. Она слышала множество историй о пиратах и о женщинах, которых они похищают, а затем делают их своими любовницами.

Она вспомнила, какой слабой и беспомощной чувствует себя в объятиях своего жениха. Вспомнила его губы, страстно прижимающиеся к ее губам, вспомнила, как перехватывает дыхание от его поцелуев. И тогда Ребекка представляла на месте своего жениха красивого и сильного пирата, привыкшего силой брать все, что ему хочется – будь то золото или женщина, и ее сердце замирало от сладкого страха.

Но, конечно же, Ребекка никогда не стала бы расспрашивать Шайну о подробностях ее пребывания на пиратском судне. Воспитание, деликатность и, не в последнюю очередь, страх перед отцовским запретом не позволяли ей затрагивать в разговоре с кузиной столь болезненную тему. Что могло сыграть положительную роль, так это время. Время затянет раны, сгладит переживания, и Шайна однажды сама расскажет ей все.

– Совсем забыла, – сменила тему разговора Ребекка и опустила руку в карман платья. – На твое имя пришло письмо. Мама попросила меня передать.

Шайна взглянула на конверт, сломала сургучную печать. Развернула и быстро пробежала глазами исписанный лист бумаги. Затем сказала упавшим голосом:

– Он возвращается… – Шайна растерянно взглянула на кузину. – Йен Лейтон возвращается.

– И что в этом плохого? – удивленно спросила Ребекка. – Папа рассказывал, что этот доктор – настоящий джентльмен.

– Полагаю, что это так и есть, – неохотно согласилась Шайна. – Он очень милый. И его доброта ко мне переходила все границы. Он так заботился обо мне, когда я болела… Но он не… не…

– Что – не? – сгорая от любопытства, воскликнула Ребекка. – Неужели у тебя в Лондоне остался сердечный друг? Ой, Шайна, как же ты с ним рассталась, уезжая в Виргинию, за тридевять земель?

Шайна слабо улыбнулась.

– Да нет, ничего подобного. Твоя помолвка совсем вскружила тебе голову. Теперь ты везде видишь любовные романы, даже там, где их нет и в помине.

Улыбка Шайны погасла. Перед ее мысленным взором снова промелькнуло улыбающееся лицо Габриеля. Она словно наяву увидела опять его пронзительные зеленые глаза, почувствовала его…

– Ничего подобного, – повторила она, с усилием отгоняя видения. И что он так крепко засел в ее памяти – этот Габриель Форчун? И кто он такой, в сущности? Пират, разбойник, насильник. Тоже мне герой – справился с беззащитной женщиной!

Ну что в нем хорошего?

Да, он красив. Очень красив. Да, от звука его мягкого низкого голоса Шайна всегда чувствовала дрожь под сердцем. Но искупают ли голос и внешность все его грехи?

Нет, надо перестать быть дурой и прекратить мучиться. Пора выкинуть из головы этого негодяя.

– Но ты можешь написать доктору Лейтону, что тебя не будет в это время в Монткалме, – предложила Ребекка.

– Нет, так нельзя, – возразила Шайна. – К тому же твой отец сам приглашал его. И я не могу не позволить ему повидаться со мной. И с дядей Артуром…

– Но будешь рада, когда он уедет, – закончила за кузину Ребекка.

Шайна кивнула.

– Очень буду рада, – согласилась она. – А ты? Где же твой жених? Когда я смогу своими глазами увидеть это чудо природы?

Ребекка хихикнула и покраснела.

– Скоро, – ответила она. – Он прислал письмо, что приедет в Монткалм в конце недели. Мама собирается устроить по этому случаю вечер – пригласить своих близких друзей и официально объявить о нашей помолвке.

– Наверное, это хлопотное дело – устроить такой вечер? – спросила Шайна, вспомнив, сколько сил отнимала у ее матери подготовка к подобным приемам в Лондоне.

– Надо думать, – согласилась Ребекка. – К тому же дела постоянно требуют присутствия Габриеля в Фокс-Медоу. Он очень редко может выбраться оттуда. Вот и теперь он, вероятно, уедет и появится вновь только перед самой нашей свадьбой.

Ребекка огорченно прикусила нижнюю губку.

– Шайна, ты и представить себе не можешь, как мне не терпится поскорее стать миссис Габриель Сент-Джон!

Шайна ласково улыбнулась кузине, но в голове у нее тем временем забилась мысль: «Габриель Сент-Джон! Да сколько же Габриелей, черт побери, в этой Америке? Складывается впечатление, что каждый второй».

Через три дня, ближе к обеду, приехал Йен Лейтон.

Он долго рассыпался в извинениях за то, что дела так долго задержали его в Вильямсбурге. Ему и невдомек было, что он, пожалуй, единственный, кого огорчает это обстоятельство.

Когда Шайна вышла ему навстречу, глаза его восхищенно вспыхнули. Он взял ее руку и склонился над ней в низком поклоне, нежно приложившись губами к ее пальчикам.

– Я помнил, что вы прекрасны, – сказал Йен, нимало не стесняясь тем, что его могут услышать стоящие рядом, – но в жизни вы еще ослепительнее, чем я представлял вас в своих мечтах.

– Вы льстите мне, сэр, – возразила Шайна, чувствуя, как кровь приливает к ее щекам. Мягко, но решительно она отняла у него свою руку.

– Я никогда не льщу, – поправил ее Йен. – Я всегда говорю правду.

В разговор включилась Франческа Клермонт, женской интуицией почуявшая, что в доме появился потенциальный жених для ее племянницы.

– Надеюсь, теперь вы никуда не спешите по своим делам, мистер Лейтон? Через несколько дней мы будем отмечать помолвку моей дочери. Было бы чудесно, если бы вы присоединились к нам. На этом вечере вы могли бы сопровождать Шайну.

Сердце Шайны упало, когда она увидела признательный и горячий взгляд темных глаз Йена. Он даже раскраснелся от радости.

– О, дорогая леди Клермонт! – воскликнул он. – Вы так добры! Для меня огромная честь и удовольствие сидеть на торжественном обеде рядом с мисс Клермонт! – Он перевел взгляд на Ребекку. – Примите мои искренние поздравления, мадам!

Шайна перехватила взгляд своей кузины и ясно прочитала в нем: «Спасибо тебе, боже, что я выхожу замуж за Габриеля Сент-Джона, а не за этого словоохотливого зануду!»

Шайна перевела взгляд на Йена и с трудом подавила в себе чувство зависти к Ребекке.

Время до торжественного дня помолвки Ребекки тянулось для Шайны утомительно медленно. Наконец она подумала, что если еще раз увидит перед собой лицо Йена Лейтона, взвоет от тоски.

Он не отходил от нее ни на шаг. С утра до вечера. С завтрака и до той минуты, когда все обитатели дома расходились по своим спальням, неся в руках зажженные свечи. Он без умолку болтал, то и дело говорил Шайне комплименты, нес всякую чушь, таскался за ней, словно верная собачка. Бедная девушка уже просто не знала, куда ей деваться от его назойливого поклонения. У нее не было ни единой минуты, чтобы перевести дух, остаться одной, заняться чем-либо или просто подумать в тишине.

Теперь Шайна с тоской вспоминала о том времени – совсем недавнем, – когда она так настойчиво и упорно изгоняла из головы мысли о Габриеле Форчуне. Те дни казались ей просто праздником! Господи, да она отдала бы, кажется, все на свете за возможность оказаться в уединении и погрузиться в размышления, просто насладиться тишиной, только бы не видеть и не слышать Йена Лейтона.

И наконец долгожданный день настал. После обеда Шайна была на прогулке – разумеется, в компании все того же неотступного Йена Лейтона.

Когда они возвращались к дому по тенистой аллее, ехавшая с ними в легкой коляске горничная Шайны – симпатичная, милая девушка по имени Китти – привстала и всмотрелась в даль. Помимо прочих достоинств, Китти обладала кошачьим зрением. Вот и сейчас она первой увидела приближающийся экипаж.

– Это жених мисс Ребекки! – закричала она. – Это мистер Сент-Джон, это его карета, я узнала!

Шайна обернулась. Действительно, на дороге, ведущей к дому, появилась карета. Даже издали можно было рассмотреть, какой это красивый, элегантный экипаж. И лошади были хороши – резвые, горячие, лоснящиеся на солнце.

– Вот Ребекка обрадуется! – сказала Шайна. – Она уже вся извелась в ожидании – когда же приедет мистер Сент-Джон. И она так хлопочет о своей свадьбе!

– Когда человек находит свою половину и понимает, что желает провести весь остаток своей бренной земной жизни, не расставаясь с этим человеком, он, естественно, стремится к браку со своим любимым, – глубокомысленно изрек Йен.

Мысленно содрогнувшись от этой нескончаемой фразы, Шайна отвела глаза в сторону. Посмотрела на Китти, продолжавшую горящими глазками следить за приближающейся каретой. Сама же Шайна была раздражена. Мало того, что все эти дни она промучилась в компании надоедливого и недалекого Йена, но еще и тетя… Ах, тетя Франческа! Она просто вцепилась в молодого доктора и делала все, чтобы его роман с Шайной развивался как можно быстрее. У Шайны появилось чувство, что тетушка Франческа просто спит и видит тот день, когда сумеет сбыть с рук – и из своего дома – так неожиданно свалившуюся на ее голову племянницу.

Карета, в которой ехал Сент-Джон, оказалась у дома раньше, чем подъехали Шайна и Йен. Когда они поднялись по ступеням и вошли в холл, старый слуга сказал, принимая у них плащи и шляпы:

– Миледи и мисс Ребекка в гостиной, мисс. С мистером Сент-Джоном.

– А где дядя? – спросила Шайна.

– Милорд еще не вернулся с плантации.

– Благодарю вас. Я…

– Шайна! – раздался в холле возбужденный голос Ребекки. – Шайна! Наконец-то!

Шайна улыбнулась кузине, появившейся из-за массивной дубовой двери гостиной. Щеки Ребекки раскраснелись, глаза сверкали. В эту минуту она показалась Шайне хорошенькой, как никогда. Что делает любовь с женщинами! Просто чудеса творит! Счастливая Ребекка выглядела сейчас, пожалуй, даже лучше, чем Шайна – раздраженная и уставшая.

– Иди скорее! – нетерпеливо воскликнула Ребекка. – Ну скорее же! Я познакомлю тебя с моим Габриелем. Я ему о тебе уже все уши прожужжала, и он умирает от нетерпения. Ему так хочется поскорее увидеть тебя!

Затем Ребекка наклонилась к Шайне и едва слышно прошептала ей на ухо:

– Я ничего не говорила ему о том, что ты была в плену у пиратов. Мне кажется, такие вещи не стоит выносить из семьи.

Шайна признательно улыбнулась. Ей хотелось иметь дело с нормальными людьми, которые не станут приставать к ней с расспросами, советами и ненужными соболезнованиями. Не нуждается она ни в чьем сочувствии. А в том, что с нею произошло, она сама себе судья и советчик.

Она обняла кузину за плечи.

– Спасибо, Ребекка. Ты все сделала верно. Ну а теперь пойдем посмотрим на твое сокровище.

Смущенно хихикнув, Ребекка повела Шайну в гостиную, выходившую окнами в сад.

– И не забудь, – поддразнила она Шайну, – что я первая на него положила глаз.

Шайна засмеялась и прошла в гостиную вслед за кузиной. Тетушка Франческа сидела возле камина. Напротив нее, в глубоком кресле, сидел мужчина. Увидев входящих в комнату в сопровождении Йена дам, он учтиво поднялся.

Он стоял на фоне раскрытого окна, против солнца, и поэтому Шайна поначалу рассмотрела только его силуэт. Высокий – очень высокий – мужчина. Стройный, с широкими плечами. Падавшие в комнату лучи солнца играли на сверкающих серебряных пряжках его башмаков. Прямые крепкие ноги в бледно-зеленых шелковых чулках. Темные бриджи. Хорошо скроенный, ладно облегающий фигуру сюртук из легкого коричневого шелка, светло-кремовая рубашка, золотые блестящие пуговицы.

Взглянув наконец ему в лицо, Шайна напряженно замерла.

Собственно говоря, она была готова к этому. Предчувствие закралось ей в душу с той минуты, когда на рассказы Ребекки о необычайной красоте и мужественности ее жениха наложилось его имя – Габриель. Да, это был он, именно он. Но хотя в глубине души Шайна и была готова к этой встрече, сердце ее остановилось, сжалось от неожиданной боли, словно пронзенное стрелой. Жаркая волна окатила Шайну. Комната дрогнула и на какое-то мгновение поплыла перед глазами.

И, похоже, не у нее одной. Лицо Габриеля Сент-Джона – загорелое, мужественное, красивое – напряглось и окаменело, когда он увидел, кто она – кузина его невесты, о которой он так много слышал.

Удар был неожидан и силен, но и сам Габриель был не слаб. Он очень быстро собрался и пришел в себя. Его замешательство длилось считанные секунды и вряд ли было замечено кем-нибудь из присутствующих.

– Мисс Клермонт, – сказал он низким, с придыханием голосом. – Ваша кузина так много говорила мне о вас.

Вежливые, ничего не значащие слова. Но когда Шайна увидела пламя, полыхавшее в его глазах, она сдержала уже готовые сорваться с языка гневные слова. Помедлив немного, она сдержала дыхание и, совладав с нервами, произнесла обычным тоном:

– А мне – о вас, сэр. – Шайна постепенно полностью пришла в себя. – Она рассказала о вас так много, что мне стало казаться, будто мы с вами давным-давно знакомы.

С чувством юмора у Габриеля все было в порядке – он по достоинству оценил двусмысленность фразы, и в глазах его блеснул озорной огонек. Он галантно взял руку Шайны и поднес ее к своим губам. Но, целуя ее, едва-едва коснулся нежной кожи.

Поцеловав руку Шайны, он снизу взглянул ей в лицо.

Зеленые, словно весенняя трава, живые, блестящие глаза. Они умели говорить, эти выразительные, красивые глаза, и Шайна прочитала в них отчаянную решимость. Более того, в них было наслаждение моментом – моментом опасности и риска.

Шайна осторожно отняла свою руку. Его поцелуй – такой легкий, такой невесомый – опалил ее. Шайна не понимала, что с ней происходит. Ее била нервная дрожь. Теперь она точно знала, что роль Габриеля Сент-Джона – джентльмена, хозяина Фокс-Медоу и владельца плантаций – не более чем маска, тонкий слой лака. Пусть он в глазах всех выглядел добропорядочным богатым джентльменом, но для нее он был все тем же, прежним Габриелем Форчуном – пиратом, повесой, игроком и насильником.

Шайна решила, что подождет, не станет пока разоблачать Габриеля. Это всегда успеется.

А пока она молча смотрела на человека, чье лицо так часто мучило ее в последнее время, смотрела в глаза, которые так часто вставали перед ее мысленным взором.

Стояла, смотрела, молчала и не находила слов, чтобы объяснить себе самой свои чувства.

7

Габриель Сент-Джон, достопочтенный хозяин Фокс-Медоу, он же Габриель Форчун, капитан пиратского судна «Золотая Фортуна», стоял возле окна своей комнаты в Монткалме. Его окна так же, как и окна комнаты Шайны, выходили в ухоженный сад. Но взор его рассеянно скользил по аккуратно подстриженным кустам, по цветникам, по зеленым лужайкам, сбегавшим к сверкающей вдали реке. Мысли Габриеля витали далеко отсюда, и их целиком занимала девушка, чей образ так мучил его в последние недели.

Когда она сбежала в ту штормовую ночь из его дома в Фокс-Медоу, он думал, что эта девушка навсегда исчезла из его жизни. Много дней Габриель провел в тревоге, опасаясь, что она попала в руки негодяев, которые сотворят насилие над ней, а может быть, и убьют.

Он не находил покоя в своем прекрасном доме в благодатном цветущем уголке возле Памлико. В этом краю обитало немало индейцев, согнанных со своих исконных земель белыми людьми. Коренные жители забились в глубину лесов и продолжали жить там по своим древним законам, питая ненависть к белым, вырубившим их леса, заполонившим их земли, нарушившим привычный уклад их жизни. Габриелю было страшно подумать, что может ожидать белую девушку, попади она в руки к этим дикарям.

Он пытался ее искать, но безуспешно. Владелец гостиницы неподалеку от Фокс-Медоу не сказал ему ничего. Не появлялись незнакомые люди и на близлежащих плантациях. Ничего. Никаких следов. Девушка словно растворилась в грозовой ночи. Если бы Габриель был суеверным человеком, он, наверное, решил бы, что дело не обошлось без вмешательства духов, без колдовства. И тогда он поверил бы в то, что она либо исчезла с помощью нечистой силы, либо сама была призраком, привидением, порождением тьмы и фантазии, явлением иного мира, посланным для того, чтобы смутить душу Габриеля.

Мысли его перекинулись на день сегодняшний. Неожиданное возвращение Меган – ах нет, конечно же, не Меган – Шайны в его жизнь не случайно произошло в тот момент, когда он стоит на пороге брака с девушкой, которую не любит. Чего он ищет в этом браке? Увы, выгод – простых, земных. Став мужем Ребекки Клермонт, он обретет респектабельность, высокое положение в свете. Положение его будет не только высоким, но и устойчивым. В Фокс-Медоу появится молодая хозяйка, а на Габриеля упадет отблеск титулов и богатства его тестя. Да и внешностью его невесту бог не обидел. Более того, до недавних пор Габриель считал Ребекку красавицей. Но только до того дня, когда увидел Шайну. Теперь-то он видел разницу: Ребекка была лишь бледной тенью, слабой копией Шайны, и ее красота рядом с красотой Шайны мгновенно гасла – так исчезает тонкий серп луны, когда на небе появляется солнце.

Придерживая рукой колеблемую ветром занавеску, Габриель вздохнул. Как часто в своих мечтах он хотел найти, вернуть прекрасную пленницу! А сколько сил и времени он потратил наяву на поиски исчезнувшей красавицы! Желание отыскать эту девушку превратилось для него в навязчивую идею. Габриель потерял сон, а если ему и удавалось иногда задремать, он тут же вскакивал с постели в холодном поту. Его тело изнывало, томилось от страстного желания ощутить рядом с собой другое тело – с шелковистой нежной кожей, хрупкое и прекрасное. Тело, которым ему посчастливилось однажды обладать.

Он отложил на время свои поиски только после того, как получил письмо от Ребекки. Его невеста писала, что к ним приехала ее кузина из Англии, и она вместе со всеми ждет того дня, когда Габриель приедет в Монткалм для того, чтобы можно было официально объявить о его помолвке с Ребеккой. Габриель несколько раз перечитал письмо, пытаясь сравнить свои чувства к невесте с теми чувствами, которые он испытал рядом с «Меган Гордон». Да, разница была, и существенная. Правда, Ребекка была внешне похожа на пропавшую пленницу. Может быть, это сходство поможет ему забыть «Меган», смягчит сердечную боль и угасит бушующее в нем пламя?

Он подумал о том, что Ребекка заслуживает достойного к ней отношения. Он должен окружить ее заботой, сделать ее сначала женой, затем – хозяйкой Фокс-Медоу, а потом и матерью своих детей. И пусть их сын унаследует от отца не только имение, но и удачу, которую тот приобрел в своих бесконечных морских скитаниях.

И тогда Габриель, отогнав от себя дурные предчувствия, оставив мысли о красоте земной и небесной, написал Ребекке ответное письмо. Назвал в нем день своего приезда в Монткалм и вежливо заверил, что будет очень рад познакомиться с ее кузиной.

Грустная улыбка тронула его губы. Разве мог он тогда предположить, что мисс Шайна Клермонт, осиротевшая дочь седьмого барона Клермонта и племянница восьмого, и Меган Гордон, наемная служанка, – одно и то же лицо? Улыбка его стала задумчивой при воспоминании о недоуменном взгляде небесно-голубых глаз в ту минуту, когда Ребекка представила Габриеля своей кузине в нижней гостиной. Оба они – и Габриель, и Шайна – были одинаково растеряны. Она сбежала от пирата Габриеля Форчуна для того, чтобы встретить его в доме своего дяди под видом Габриеля Сент-Джона, уважаемого владельца Фокс-Медоу. Он искал повсюду Меган Гордон, чтобы встретить ее под именем Шайны Клермонт в доме своей невесты.

Первой его мыслью тогда было: «Как она очутилась здесь?» Второй – «Как ей удалось проделать дальний путь от Фокс-Медоу до Монткалма?»

Вопросы, вопросы, вопросы…

И в эту минуту Габриель увидел в саду изящную девичью фигурку.

Шайна медленно шла по усыпанной гравием тропинке. И она была не одна. Лицо Габриеля вспыхнуло, брови гневно сдвинулись к переносице, жесткие складки залегли в углах рта. Рядом с Шайной появился молодой мужчина. Он явно поджидал девушку в саду, чтобы присоединиться к ней. Кто он?

Еще один вопрос, требующий немедленного ответа.

А тем временем там, внизу, Шайна тоже вспоминала о сегодняшней встрече в гостиной со своим зеленоглазым насильником.

Она вернулась мыслями к дням своего плена на борту «Золотой Фортуны». Вспомнила о письме, которое успела прочитать в капитанской каюте, – о письме с прикрепленным к нему светлым локоном. О письме от ее кузины.

Ребекка!

Шайна живо вспомнила ее рассказы о своем женихе. О волшебных ночах, проведенных ею в саду рука об руку с Габриелем. Да, это было здесь, в этом самом саду. Может быть, на этой самой тропинке. Тайные робкие поцелуи, нежные слова любви…

Все это было очень мило и трогательно, пока жених Ребекки оставался для Шайны всего лишь прекрасным незнакомцем. Но не теперь – когда Шайна своими глазами увидела его лицо. Теперь эта история уже не казалась ей ни трогательной, ни романтичной. Мысль о близости Габриеля и Ребекки причиняла Шайне боль.

Она оглянулась назад, на окна дома. Гости, приглашенные на торжественный вечер, уже начали съезжаться. Среди них было немало влиятельных лиц из Вильямсбурга – уважаемых джентльменов, близких к губернатору Спотсвуду. Достаточно шепнуть кому-нибудь из них пару слов, и на шее Габриеля затянется пеньковая петля.

Шайна вздохнула. Однажды она поклялась отомстить человеку, который лишил ее девственности. Отомстить, чего бы ей это ни стоило. Теперь он у нее в руках. Так почему же она медлит? Разве он не заслужил наказания? Разве он не должен ответить за все свои беззакония? И может ли она позволить, чтобы ее кузина, эта чистая доверчивая девушка, попала в руки к этому подлому, беспринципному, развратному… красивому… мужественному… смелому…

Она остановилась, испугавшись собственных мыслей. Габриель Сент-Джон! Хозяин Фокс-Медоу! Это только маска. Он может играть роль джентльмена, но в душе он – подлец. Она должна сорвать с него маску! Она должна разоблачить его перед всеми! Она должна…

Но не может.

Плечи Шайны безвольно поникли. Что-то мешало, не давало ей сделать это. Сердце требовало сохранить в тайне все, что она знала об этом человеке. Поступить по велению сердца или по совести? Рассказать или промолчать?

Шайна искала ответ, но тщетно.

Она вновь вспомнила выражение его лица – там, в гостиной. Дьявольскую, заговорщицкую улыбку, притаившуюся в глубине его глаз. Во взгляде Габриеля не было ни страха, ни тревоги. Была уверенность. Уверенность в том, что она, Шайна, сохранит его тайну.

Она нервно переплела пальцы. Гнев душил ее. Какой же он самодовольный, самоуверенный! Спокойно, спокойно! Габриель считает, что она по-прежнему будет игрушкой в его руках? Что не станет подвергать его жизнь смертельной опасности? Хорошо, пусть считает так. Но за свое молчание она получит все, что нужно ей. Сполна.

За время, проведенное в Монткалме, она успела узнать и полюбить Ребекку. Теперь, зная истинное лицо Габриеля, Шайна не позволит, чтобы Ребекка вышла замуж за самозванца. Нет, она не допустит этого!

Плотно сжав губы, Шайна принялась обдумывать свой предстоящий разговор с мистером Габриелем Сент-Джоном. Прежде всего она потребует, чтобы в обмен за ее молчание, в обмен за жизнь и свободу он немедленно отказался от помолвки с Ребеккой. А затем пусть уезжает из Монткалма. Навсегда.

Приняв решение, Шайна облегченно вздохнула и продолжила свой путь. Новые мысли захватили ее. Теперь она чувствовала себя увереннее и спокойнее. Исчезла внутренняя раздвоенность, неопределенность. Теперь ей не нужно будет метаться между необходимостью довести до конца свою месть и странным нежеланием делать это, становиться могильщицей Габриеля. Шайна почувствовала себя так, словно увидела в хмурый день пробившееся сквозь облака солнце – яркое, теплое, животворное…

– Мисс Клермонт? – раздался за ее спиной надоедливый голос доктора. – Наконец-то я разыскал вас.

Настроение Шайны мигом испортилось. Она заставила себя обернуться к Йену с приветливой улыбкой на губах.

– А я и не терялась, – заметила она.

Он пристроился на дорожке рядом с ней.

– Вы не могли бы называть меня просто Йеном? – попросил он. – Почему бы вам не называть меня просто по имени?

Шайна подумала, что ведет себя с Йеном слишком невежливо, а ведь она многим обязана ему. Так в чем же дело? И нельзя сказать, что он так уж ей неприятен. Очень воспитанный и симпатичный молодой человек. Только вот его присутствие в Монткалме… и в ее жизни… неподходящий сейчас момент, вот в чем дело.

– Конечно, вы можете звать меня по имени, – сказала она. – И я буду звать вас Йеном.

Молодой доктор воспринял ее слова с воодушевлением. Затем, продолжая идти рядом с Шайной вниз, к реке, он осторожно заметил:

– Не правда ли, очень редко можно встретить такую счастливую девушку, как мисс Ребекка? Она так рада своей помолвке.

– Разумеется, – согласилась Шайна. – Жаль только, подобное счастье не вечно. Я боюсь…

Шайна запнулась, увидев недоумевающий взгляд Йена. Она поспешила дать объяснения.

– Есть люди, которые на самом деле не те, за кого они себя выдают, – уклончиво закончила она.

Шайна повернулась к реке и не увидела выражения тревоги на лице Йена.

– Что вы имеете в виду? – быстро спросил он.

Тут до Шайны дошло, что она слишком далеко зашла в своих словах, и, чтобы разрядить напряжение, неопределенно взмахнула рукой.

– Не обращайте внимания на мои слова, – попросила она. – Болтаю, сама не знаю что. Не обращайте внимания и выбросьте из головы.

Виновато улыбнувшись, она прикоснулась к рукаву его зеленого сюртука.

– Прошу простить меня, сэр. Мне кажется, у меня начинается мигрень. Я должна пойти и прилечь. Тем более что предстоит нелегкий вечер.

– У меня есть… – начал Йен.

– Нет, нет, ничего из лекарств не нужно, не беспокойтесь. Несколько часов покоя – и все будет в порядке.

Шайна еще раз улыбнулась ему, повернулась и пошла по дорожке вверх, к дому.

Из своего окна Габриель увидел, как она возвращается. Он все еще недовольно хмурился. Он едва сдерживался, чтобы не ринуться вниз и не прогнать подальше этого красавчика-доктора, который словно муха к меду прилип к Шайне. Глядя, как он учтиво говорит ей что-то, как низко наклоняется к ней, Габриель бессильно сжимал кулаки. Чертов ухажер!

Но тут же Габриель охладил свою ревность. Сам-то он кто здесь, в этом доме? Жених! Будущий муж Ребекки Клермонт. Габриель задумался над ситуацией, в которой очутился по злой воле судьбы. Что ему делать? Ведь он уже не сможет никогда забыть свою прекрасную пленницу и жениться на Ребекке Клермонт. Но тогда… Проклятие! Как же теперь выбраться из этой ловушки?

Шайна поднялась по лестнице, направляясь в свою комнату. Она не солгала Йену, сказав, что у нее болит голова. У нее на самом деле болело все. А нервы были натянуты словно струны с той секунды, когда она встретилась с Габриелем в гостиной своего дяди.

Но вместе с тем решимость не оставляла ее. Шайна не собиралась отступать от принятого ею недавно решения – добиться того, чтобы помолвка Ребекки была расстроена. Не должно быть и не будет никакой свадьбы! Она любит свою кузину, как родную сестру, и не позволит ей выйти замуж за пирата – особенно за этого пирата! Никогда!

Шайна уже была на пороге комнаты, когда услышала, как в коридоре за ее спиной открылась другая дверь. Она обернулась и увидела стоящего в дверном проеме своей комнаты Габриеля.

– Шайна?

От звука его низкого голоса по телу Шайны пробежала дрожь.

Она внимательно посмотрела на него. Некоторое время оба молчали. У каждого из них вертелись на языке вопросы, обоих переполняло желание задать их и услышать ответ, но не было сил нарушить молчание первым.

– Я… – сказали они одновременно и снова замолчали.

Шайна прикусила губу. Когда она вновь открыла рот, собираясь что-то сказать, в тишине коридора послышался шелест платья и легкие шаги: кто-то поднимался по лестнице.

– Габриель? – раздался голос Ребекки. Она добралась до верхней ступеньки и увидела своего жениха, стоящего в дверях своей комнаты.

– Вот ты где! Пойдем, сходим к реке. Я так соскучилась, и мне нужно так много тебе рассказать…

Габриель взглянул на невесту, затем обернулся назад. Ему не хотелось, чтобы Ребекка заметила Шайну. Однако коридор был пуст и тих.

8

– Что-то случилось с твоей кузиной? – спросил Габриель, шагая рядом с Ребеккой по саду.

– С Шайной? – Ребекка непонимающе взглянула на него. – Что ты имеешь в виду?

– Этот доктор не отходит от Шайны буквально ни на шаг. Вот я и подумал – может, она серьезно больна. Если так нуждается в постоянном присмотре врача…

Ребекка звонко рассмеялась, покрепче ухватила под руку своего жениха и повела его дальше, к реке.

– Йен Лейтон! О нет, дорогой, нет! С Шайной все в порядке, она не нуждается в медицинском уходе.

– Тогда зачем он здесь?

Опьяненная обществом жениха, Ребекка не заметила, что он слегка нахмурился. Продолжая тесно прижиматься к Габриелю, она таинственно зашептала:

– Скоро, очень скоро, как только ты станешь членом нашей семьи, я все тебе расскажу. Все-все. А пока пойдем, присядем вон там.

Габриель послушно уселся рядом с Ребеккой на скамью, вытянул вперед свои длинные ноги.

– Понимаешь, – все так же загадочно прошептала Ребекка. – Никто не должен знать, но так и быть, я скажу тебе: Йен Лейтон спас Шайну. Да, да, он спас ей жизнь.

– Спас ее? – переспросил Габриель, впившись в лицо невесты своими яркими зелеными глазами. – Что ты имеешь в виду?

– Шайну похитили… С отцовского судна… Пираты! – Ребекка говорила отрывисто, захлебываясь от волнения. – Они держали ее в своем доме, в лесу. Она сбежала. Пираты гнались за ней, но, к счастью, она встретила Йена, который случайно оказался в тех местах. Он взял Шайну с собой и привез ее в Йорк. Отец ездил туда за ней. Так что, как видишь, Шайна обязана Йену Лейтону многим. Очень многим.

– Действительно, – пробормотал Габриель.

Перед его глазами возникло лицо доктора. Так вот кто виноват во всем! Если бы не этот Йен Лейтон, он сумел бы отыскать Шайну в ту ночь в лесу возле Фокс-Медоу! Если бы не этот докторишка, Шайна по-прежнему была бы с ним, с Габриелем! Ну что ж, настанет день, и он сумеет отплатить Лейтону за все.

Он вновь обратился к Ребекке:

– А что задержало его так долго в Монткалме?

Ребекка продолжала беспечно болтать, не задумываясь, чем вызван такой интерес Габриеля к доктору Лейтону.

– Он уезжал по своим делам в Вильямсбург после того, как передал Шайну моему отцу. А потом, по приглашению моих родителей, доктор приехал, чтобы сопровождать Шайну на сегодняшнем вечере, быть ее кавалером на нашей помолвке. Скажу по секрету, мама надеется, что все закончится их свадьбой.

Кровь ударила Габриелю в виски. Свадьбой! И двух месяцев не прошло, как Шайна появилась в Монткалме, а ее тетушка, эта гусыня с личиком хорька, уже старается побыстрее выдать ее замуж за первого встречного! И зачем она полезла в эти дела, старая ворона! Или того наследства, что досталось ей от родителей Шайны, недостаточно? Неужели недостаточно, чтобы предоставить бедной девушке крышу над головой и кусок хлеба? Неужто капелька участия и любви – непомерная плата за титул и богатство? Нет, эта Франческа Клермонт просто…

– Габриель? – дотронулась до его руки Ребекка. – Габриель, в чем дело? Где ты витаешь?

Габриель сделал усилие, чтобы вернуться к действительности. Внешне он сохранял спокойствие, но внутри у него бушевал гнев. Что ж, это очень в духе леди Клермонт – пытаться найти поскорее муженька для своей племянницы!

Но разве возможно, чтобы Шайна приняла предложение Йена Лейтона? А собственно, почему бы и нет? Он хорош собой, воспитан, элегантен. К тому же доктор Лейтон сыграл в жизни Шайны роль благородного спасителя. Сначала в душе девушки зародилась благодарность, которая постепенно переросла… О нет!

Габриель продолжал улыбаться, ведя с Ребеккой легкий, ничего не значащий разговор, но мысли его блуждали очень далеко. Он решил, что прежде всего должен узнать все подробности об отношениях между Шайной и Йеном Лейтоном.

Под звуки струнного квартета, приглашенного лордом Клермонтом из самого Вильямсбурга, Шайна кружилась в танце в объятиях Йена Лейтона.

– Вам нравится сегодняшний вечер? – спросил он, глядя ей в глаза.

– Да, очень, – машинально ответила она. И солгала. Ей совсем не нравился сегодняшний фарс. Прошедший обед был роскошным, но ни вина, ни блюда, сменявшие друг друга, не доставили ей удовольствия. Не занимал ее нисколько и вид гостиной, залитой золотым светом сотен свечей, бросавших мягкий отсвет на шелк платьев и драгоценные украшения. Ее раздражала толпа гостей – нарядных, возбужденных, гордых своими нарядами, золотом, бриллиантами…

Невольно Шайна сравнивала сегодняшний вечер с приемами в их лондонском доме. Они не были такими роскошными – истинное богатство не любит шума. Но те минувшие вечера были гораздо теплее, искреннее, живее. А здесь все казалось Шайне показным, ненатуральным. Да, убранство было дорогим. Да, костюмы гостей довольно точно воспроизводили последние лондонские фасоны. Но не было в этих людях той истинной утонченности, того неуловимого и неповторимого шарма, который присущ только настоящим аристократам. В этом-то Шайна разбиралась – недаром она повидала в своем доме стольких графов и принцесс, баронов и дипломатов.

А еще здесь был Габриель…

Во время обеда она постоянно ловила на себе его взгляд. Шайна делала усилие, пытаясь занять свое внимание то блюдами, к которым едва притрагивалась, то пустым разговором с Йеном или с соседом, сидевшим по другую руку от нее, – лишь бы не смотреть, лишь бы не встречаться взглядом с этими пронзительными глазами.

Наконец прозвучал тост в честь помолвки Ребекки и Габриеля. Шайна вместе со всеми подняла свой бокал, сохраняя внешнее спокойствие, не давая чувствам хлынуть наружу. Вот он, идеальный момент для того, чтобы при всех громогласно разоблачить мнимого Габриеля Сент-Джона.

Но время уходило, а Шайна не могла раскрыть рта и продолжала сидеть в замешательстве. В глубине души она чувствовала себя предательницей по отношению к своей кузине, с такой любовью смотревшей на своего жениха. Нет, Шайна не считала это чувство ревностью, скорее это было сочувствие к Ребекке, собиравшейся выйти замуж за человека беспринципного и лживого, выдающего себя за порядочного джентльмена. Но Шайна-то знала, как далек этот образ от истины.

Обо всем этом Шайна размышляла, продолжая медленно кружиться под музыку в объятиях Йена. Задумавшись, она и не заметила, как перед ними возникла стройная высокая мужская фигура в темно-синем бархатном сюртуке. Затем раздался знакомый низкий голос:

– Позвольте мне пригласить вашу партнершу.

Вежливо поклонившись, Йен передал Шайну в его руки.

– Ваша будущая кузина, Шайна, – представил он девушку и отошел в сторону.

Шайна взглянула в мерцающие зеленые глаза и почувствовала холодок под сердцем, но постаралась овладеть собой.

– Как вы себя чувствуете среди порядочных людей? – ядовито спросила она.

Габриель нахмурился. Он-то надеялся вернуть ее. Хотел сказать о том, как рад видеть ее, поведать о том, как много она значит для него и как он ищет возможность положить конец своей ужасной глупости – помолвке с девушкой, которую он не любит. А еще он очень хотел спросить Шайну о ее истинных чувствах к Йену Лейтону.

Но сам ее вопрос, ядовитый тон, которым она заговорила, спутали все благие намерения Габриеля. Он саркастически усмехнулся:

– Я всегда чувствую себя хозяином положения, – сухо ответил он. – И вы об этом прекрасно знаете… кузина.

– И собираетесь жениться на Ребекке, втянуть ее в ту подлую игру, которую называете своей жизнью? – огрызнулась Шайна. – А совесть-то у вас есть? Или вам на все плевать и вы готовы не раздумывая поломать жизнь ни в чем неповинной девушки?

Габриель улыбнулся и через плечо Шайны бросил быстрый взгляд на свою невесту, занятую разговором с женой известного торговца из Йорка. Затем, не меняя выражения лица, он перевел взгляд на Шайну.

– Это чью же невинную жизнь я собираюсь разрушить? – криво усмехнулся он. – Вашу? Но у вас, по-моему, все в порядке. Вы здесь, в кругу своей семьи, да еще обзавелись преданной собачкой, которая всегда крутится рядом с вами.

– Что вы себе позволяете? – Шайна вспыхнула, догадавшись, кого он имеет в виду. – Йен – мой друг. Он помог мне в ту ночь, когда я… – Она оглянулась, желая убедиться в том, что их никто не слышит. – В ту ночь, в лесу, – закончила она, – он был так добр ко мне…

– И тогда вас не было бы здесь сегодня вечером, – подхватил Габриель. – И меня тоже, моя дорогая!

Шайна ошеломленно уставилась на Габриеля, силясь понять смысл сказанного. Но в этот момент оркестр замолчал, и Шайна увидела Ребекку, спешащую к ним по натертому до блеска паркету.

– Как хорошо вы смотритесь рядом! – оживленно воскликнула она, беря Габриеля за руку. – Но что с тобою, Шайна? Ты вся горишь!

– Здесь душно, – сказала Шайна и раскрыла веер. – Пожалуй, пойду пройдусь по саду – это освежит меня. Прошу меня простить, мистер… – она пристально взглянула в глаза Габриеля, – мистер Сент-Джон.

Шайна повернулась и пошла к выходу из гостиной. Миновав длинный холл, соединявший фасад дома с его тыльной стороной, она вышла в освещенный фонариками сад, добрела до ближайшей скамейки и обессиленно опустилась на нее.

Ночь была теплой, но с реки долетал свежий ветерок, приятно освежавший разгоряченную кожу. Постепенно Шайна стала приходить в себя от духоты, шума и яркого света гостиной. Теперь можно было спокойно обдумать происходящее.

Замечание Габриеля в адрес Йена было злым и ядовитым, но тем не менее Шайна не могла не признаться, что оно было достаточно точным. Но почему Габриель был так резок, когда говорил о Лейтоне? Что заставило его с такой издевкой говорить о человеке, спасшем ей жизнь. Что?

Может быть, в нем заговорил капитан Форчун, затаивший злобу на человека, расстроившего его планы, на человека, с помощью которого удалось обрести свободу его пленнице, на человека, так быстро и круто поломавшего всю его игру? Нет сомнений – если бы не Йен, Габриель так и продолжал бы держать ее взаперти в своем доме в Фокс-Медоу. Нет сомнений и в том, что Габриель затаил злобу на Йена за то, что тот помог Шайне бежать, сделал бессмысленной и бесполезной погоню, которую устроил Габриель. Одним словом, переиграл пирата во всем. «Здесь-то и зарыта собака», – решила Шайна.

И тут в тишине сада прозвучал бархатный голос, заставивший Шайну вздрогнуть.

– Шайна?

Девушка вскочила со скамьи и обернулась. Перед нею стоял Габриель.

– Убирайтесь! – произнесла она шипящим шепотом, поражаясь его дерзости. – Вы с ума сошли?

– Нам нужно поговорить, – негромко сказал он.

Что ж, это верно. Им действительно нужно поговорить. Вот, кстати, идеальный момент для того, чтобы предъявить ему ультиматум: или он оставляет в покое Ребекку и навсегда исчезает с глаз долой, или она, Шайна, публично расскажет, кто он есть на самом деле. И тогда Габриеля ждет виселица за все его преступления на море и на суше.

– Я заявляю вам, – начала Шайна, на всякий случай прикидывая тем временем расстояние до входной двери дома. Если ей повезет, она успеет добежать до этого безопасного места. – Так вот, я заявляю вам, что не намерена молча смотреть на то, как вы собираетесь поломать жизнь Ребекке. Мне известно, что она и не подозревает о том, кто вы на самом деле. И я не позволю, чтобы она стала женой такого двуличного человека, как вы.

Шайна осторожно двинулась вперед, к дому, стараясь при этом держаться подальше от Габриеля. Она уже ступила на дорожку, но…

Шайна вздрогнула, почувствовав на себе руку Габриеля. Он ухватился пальцами за тонкую ткань рукава ее платья. Шайна рванулась так, что затрещали нитки. Почувствовала, как расползается шелк на плече, но это не удержало ее. Она рванулась еще сильнее, освободилась от хватки Габриеля, и, высоко подобрав юбки, бросилась сквозь ночной сад к дому.

Добежала… Влетела во входную дверь и, словно подхваченная смерчем, взмахнула вверх по лестнице. А вот и она – спасительная дверь ее комнаты.

Шайна ничего не сказала своей горничной. Китти тоже промолчала. Она молча помогла хозяйке снять порванное платье, молча расчесала и привела в порядок роскошные волосы Шайны. Затем Китти ушла, а Шайна забралась в свою уютную постель, задула свечу и вытянулась в темноте под простынями, прислушиваясь к звукам музыки, доносившимся снизу, из гостиной, где все еще продолжался бесконечный прием в честь помолвки Ребекки и Габриеля.

В ее окно из сада падал неяркий, мягкий свет фонариков. Где-то там, в глубине ночи, остался Габриель. Лживый, безнравственный, опасный человек. Она живо представила, как он стоит там – один, в окружении темных кустов, на пустынной садовой дорожке, и сердце ее вдруг болезненно сжалось.

Некоторое время Шайна продолжала лежать в темноте, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ноющая боль под сердцем не оставляла ее. Застонав, она перевернулась на живот и зарылась лицом в подушки. Что он с ней сделал? И как ему это удалось? Почему, вопреки разуму, она не может, никак не может сорвать с него маску? Почему вместо ненависти в ней растет другое чувство к этому мужчине – чувство, от которого замирает сердце, так сладко ноет все тело…

Такого с ней еще никогда не было. Никогда в жизни.

Так и не найдя ответов на мучившие ее вопросы, Шайна задремала и проснулась вновь, когда уже было совершенно темно. Погасли садовые фонарики, и весь дом притих до утра. Гости, жившие по соседству, давно разъехались. Другие, приехавшие издалека, мирно спали в своих комнатах.

В открытое окно залетал свежий ночной ветер, трепал занавески, приносил с собой запах речной воды и мокрой травы. Шайна повернулась на бок, собираясь опять погрузиться в сон, но что-то странное заставило ее окончательно проснуться и прислушаться.

Что это за тень мелькнула в темном углу? Что это за шорох?

Шайна испуганно сжалась в комочек, спрятала голову в подушки. Инстинктивно она поняла, что в комнате, кроме нее, есть еще кто-то.

Кто-то…

Она задохнулась от неожиданности и от испуга, когда возникшая, казалось, ниоткуда, прямо из темноты, сильная мужская рука зажала ей рот. Шайна рассмотрела во мраке очертания высокой мужской фигуры.

– Это всего лишь я, – тихо шепнул Габриель. – Не бойся.

Он коснулся губами ее уха, и Шайна почувствовала на шее его горячее дыхание.

– Если я уберу руку, – спросил Габриель, – ты обещаешь не кричать и выслушать меня?

Шайна согласно кивнула. Габриель убрал свою руку. Она облегченно вздохнула и отодвинулась от него как можно дальше.

– Что вам здесь нужно? – требовательно спросила она. – Вы сумасшедший!

– Я же говорил в саду, – прошептал Габриель. – Нам нужно объясниться. Вы сбежали оттуда. Мне пришлось явиться сюда. Давайте попробуем еще раз.

– Я сказала вам все, что хотела сказать, – ответила Шайна. – Я не хочу, чтобы вы поломали жизнь Ребекке…

– Ваша забота о счастье кузины очень трогательна, – усмехнулся Габриель. – Только хотелось бы знать, насколько она искренна.

Шайна нахмурилась:

– Что вы имеете в виду?

Он пожал плечом. Край его вышитого шелкового халата задел руку Шайны.

– Я думаю, что знаю другую причину, по которой вы так хлопочете о своей кузине.

– И какую же?

Уголки его губ дрогнули в усмешке.

– Ревность.

– Ревность? – взвилась Шайна. – Самовлюбленный, наглый негодяй! Что вы себе позволяете?

Габриель прищелкнул языком.

– Ну, так мне показалось.

– Если, как вы считаете, мною движет только ревность, – медленно сказала Шайна, – тогда скажите, зачем мне было бежать из Фокс-Медоу?

– По глупости, – добродушно ответил он. – Да, я думаю, вы и сами это давно поняли.

– О-о-о! – в бешенстве выдохнула Шайна сквозь стиснутые зубы. Какая у него самодовольная улыбка! Как хочется ее содрать с этого красивого наглого лица! Ногтями! Ногтями!

– Убирайтесь прочь, – приказала она. – И чтобы духу вашего здесь не было!

– Не думаю, что наш разговор окончен, – миролюбиво сказал Габриель. – Вовсе не уверен, что вы желаете, чтобы я ушел. Во всяком случае, сейчас.

Он наклонился и, прежде чем Шайна сумела увернуться, прижался губами к ее губам. Губы ее непроизвольно открылись навстречу, подтверждая догадки Габриеля. Он уверенно положил руку на ее грудь.

Словно ошпаренная, она рванулась прочь. Вскочила, путаясь в простынях, с постели и побежала к двери. Но Габриель опередил ее. Жизнь на «Золотой Фортуне» приучила его действовать быстро и решительно. Не подвела его реакция и на этот раз.

Он схватил Шайну за талию. Крепко сжал, поднял ее, легко оторвав от пола, зажал ей рот свободной рукой и потащил назад, к смятой постели.

Габриель бросил Шайну на простыни и сам лег сверху, придавив девушку так, что под ней застонали пружины. Он отвел руку ото рта Шайны, но лишь для того, чтобы заменить ее своими губами. Поцелуй его был страстным, огненным, долгим. Преодолевая сопротивление Шайны, Габриель принялся стягивать с нее ночную рубашку из тонкого хлопка.

Шайна чувствовала, как слабеет ее воля, как уходит желание сопротивляться под натиском его рук, его губ…

Слабый стон вырвался из ее груди, когда Габриель обнажил высокую, упругую грудь и положил ладонь на розовый кружок соска.

– Не надо! – прошептала она, извиваясь под ним, пытаясь ускользнуть от его ласкающих рук, от его губ, нежно и требовательно касающихся ее тела.

Его губы оставили грудь и скользнули вниз, целуя нежный холм ее живота, опускаясь все ниже и ниже – к другому, еще более нежному холмику. Коснулись его, и у Шайны перехватило дыхание.

– Не надо! – прошептала она в последний раз, уже безвольно.

Он продолжал ласкать ее, возбуждать, разводя губами нежные лепестки плоти. Шайна металась, комкая руками простыни, и думала только о том, что умрет в медленном огне страсти, если он не остановится. А если он остановится – то она все равно умрет.

Его руки, его губы уверенно вели Шайну сквозь алый туман страсти. Она металась, охваченная неведомым доселе огнем, потрясенная новыми чувствами и ощущениями, рождавшимися в ней.

И вдруг Габриель остановился. Внезапно замер, словно превратился в статую. И тогда случилось то, чего он так ждал – Шайна сама потянулась ему навстречу – всем своим пылающим, жаждущим телом. Габриель не отвечал ей.

Сознание стало возвращаться к Шайне, и она вновь начала вырываться из рук Габриеля, попыталась оттолкнуть его, выскользнуть, освободиться от его объятий.

– Отпустите же! – сердито прошептала она. Слезы бессильной ярости стояли у нее в глазах. – Оставьте меня! Слышите? Или я начну кричать – так, что весь дом сбежится!

Габриель спокойно смотрел ей в глаза своими – зелеными, блестящими, бездонными. Свободной рукой он потянул завязку своего халата. Распахнул его и прижался своим обнажившимся телом к нежному телу Шайны.

– Теперь можете кричать, – разрешил он, теснее прижимаясь к ней.

Шайна почувствовала его горячее сильное тело, все сильнее и сильнее прижимающее ее к постели, его напряженную плоть, устремленную к заветной цели. Шайна вспомнила ту боль, что испытала тогда, на борту «Фортуны», и протестующе застонала.

– Кричите же! – повторил Габриель тихим шепотом и одним плавным, но сильным движением вошел в Шайну.

Нет, она не закричала, не стала звать на помощь. Удивленный возглас вырвался из ее груди. Да, она вновь ощутила боль, но как незначительна и мимолетна она была по сравнению с тем наслаждением, с тем блаженством, которое испытала Шайна! Не сдерживая себя, не имея сил управлять собою, Шайна всем телом изогнулась навстречу Габриелю.

– Нет, нет… – бессвязно шептала она, полностью теряя над собой контроль. – Да, да… Еще… еще…

В этот момент в дверь негромко постучали. Габриель и Шайна застыли, застигнутые врасплох в самый неподходящий момент. Как мало не хватило им, чтобы достичь вершины наслаждения!

Шайна протестующе застонала, когда Габриель осторожно выскользнул из нее. Теперь они лежали, уставясь на дверь напряженными глазами.

– Шайна? – послышался из-за двери голос Ребекки. – Шайна, ты не спишь?

– Это Ребекка, – чуть слышно шепнула Шайна. – О мой бог!

Шайна выскользнула из объятий Габриеля и встала с постели. Затем в темноте она подошла к двери.

– Что случилось? – спросила она, стараясь, чтобы голос ее звучал естественно.

– Мне что-то не спится, – ответила Ребекка. – Могу я зайти поговорить с тобой?

– Э-э-э… – Шайна прижалась пылающим лбом к холодному дереву.

Ну что ж, момент настал. Сейчас она откроет дверь, и пусть Ребекка своими глазами увидит, каков ее избранник. Пусть, пусть она застанет его здесь – в комнате ее кузины, среди ночи, в одном халате… Да, будет много шума, это уж точно. Скандал будет еще тот. Возможно, все кончится тем, что Шайне придется покинуть Монткалм. Что ж, она пойдет и на это, лишь бы не дать погибнуть своей любимой кузине замужем за этим ужасным, коварным Габриелем Сент-Джоном.

Шайна глубоко вздохнула и повернула ручку замка. За дверью стояла Ребекка с горящей свечой в руке.

– Какая ты бледная, – заметила она, входя в комнату. – И у тебя такой смущенный вид, словно ты прячешь у себя в комнате любовника.

Шайна промолчала, ожидая, когда раздастся негодующий крик Ребекки: «Невероятно! Невозможно! Чудовищно!»

Однако все было тихо. Обернувшись, Шайна увидела, что Ребекка поставила горящую свечу на столик рядом с раскрытым окном и опустилась в глубокое кресло. Шайна быстрым воровским взглядом окинула комнату, обвела глазами все темные углы.

Никого. Пусто.

– Ты так рано ушла вчера вечером, – не замечая сконфуженного вида Шайны, продолжала Ребекка, занятая своими мыслями. – Я уж стала беспокоиться – не заболела ли ты. Но Габриель сказал, что встретил тебя и ты ему пожаловалась на усталость и на духоту в гостиной.

– Я… Видишь ли…

Шайна решительно подошла к громоздкому платяному шкафу. Габриелю не скрыться, не спрятаться…

Она распахнула створки шкафа…

Он был пуст – если не считать висевших в нем платьев. Их купил Шайне дядя вскоре после ее приезда в Монткалм.

– Шайна! – удивленно воскликнула Ребекка. – Что ты делаешь?

– Ничего, – вздохнула Шайна. – Ровным счетом ничего… Просто… Просто я хочу сказать, что подумала…

Шайна подошла к окну и выглянула наружу. У нее перехватило дыхание, когда она увидела внизу, под окном, Габриеля. Он стоял босиком прямо посередине клумбы, засаженной колючими высокими розами.

Ухмыляясь, он зажал в губах сорванную алую розу и отвесил Шайне низкий шутовской поклон. Затем вынул розу изо рта, тщательно оборвал все лепестки и сложил на ладонь. Протянул руку навстречу Шайне и нежно сдул лепестки в направлении ее окна.

Словно алые снежинки, лепестки взмыли в воздух. Предутренний ветерок подхватил их, закружил и понес в темноту спящего сада.

Ошеломленным взглядом Шайна проследила их путь, а затем вернулась в комнату. Рядом с окном стояло кресло. Шайна обессиленно опустилась в него.

Встревоженная Ребекка наблюдала за странным поведением кузины.

– Что с тобой? – удивленно спросила она. – У тебя такой вид, словно ты только что увидела призрак.

– Ах кузина! – покачала головой Шайна. – Если бы призрак! Нет, я только что видела самого дьявола!

9

Йен Лейтон сидел в задумчивости на скамеечке возле постели и рассматривал позолоченные пряжки своих коричневых башмаков.

Его визит в Монткалм затянулся и складывался совсем не так, как он ожидал. В его отношениях с Шайной не происходило никаких перемен. К лучшему, во всяком случае. А он-то так надеялся, что ее благодарность к нему – избавителю от пиратского плена – станет основой для их будущих отношений: нежных, теплых, обещающих долгую и счастливую совместную жизнь.

Но не случилось. Не состоялось. Не сложилось.

Более того, Йен заметил, что чем дальше, тем сильнее стало проявляться нежелание Шайны разговаривать с ним, находиться в его обществе… Поначалу холодность девушки задевала Йена. Позже – заинтриговала, и он вознамерился разгадать эту загадку.

В прошлом он знавал немало женщин, и всегда безо всяких усилий сближался с ними. Правда, такой красивой женщины, как Шайна, ему встречать еще не доводилось. Это факт. Но и сам он разве плох? Мало ли было женщин, которых ему приходилось ставить на место, когда они продолжали преследовать его в то время, как он был уже поглощен другой. И вот – ирония судьбы! – он встретил свой идеал, но этой женщине он не пришелся по сердцу. Увы! Йен сокрушенно вздохнул, потянулся к своему походному саквояжу и вытащил из него заветную фляжку с абсентом.

– Изумруд! – прошептал он, глядя сквозь нее на свечу. – Чистый изумруд!

Он понимал, что алкоголь все больше засасывает его, но у него не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Сделав хороший глоток, он еще раз взглянул на просвет сквозь стекло, а затем тщательно завинтил крышку и уложил фляжку назад, в саквояж. Здесь, в Америке, мало кто понимает толк в настоящем абсенте. То ли дело в его родной Англии, где его любимый напиток называют «Грин Джинджер». Нужно поберечь остатки абсента, иначе его не хватит до того дня, когда он вернется домой, в Лондон.

Подстегнутые алкоголем, его мысли вновь обратились к Шайне. Что же движет этой девушкой – гордость, холодность? А может, ее сердце отдано другому? Тогда нужно паковать чемоданы – и поскорее отсюда прочь. Это будет самым лучшим выходом из создавшейся ситуации. К тому же его самолюбие не пострадает – ведь он уедет сам. Уедет, чтобы никогда не видеть ее прекрасного, но – увы! – такого безразличного к нему лица!

Но Йен лгал самому себе. У него не хватило бы духу – вот так взять и уехать. Слишком глубоко ему запала в душу эта девушка. В ней было нечто неуловимое, редкостное. То, что Йен подметил в женщинах всего пару раз за всю свою жизнь. И этого «нечто» он не встречал уже давным-давно.

Нет, он не может вот так, без борьбы, покинуть Шайну. Он хочет, он должен быть рядом с ней. Рассказать ей все о своих чувствах. Добиться ее взаимности. Дождаться, пока ее чувства к нему не сравняются по силе с теми чувствами, которые он испытывает к ней.

Увлеченный своими планами, Йен накинул на плечи снятый было песочного цвета сюртук с двумя рядами золотых пуговиц, взглянул на себя в зеркало, поправил упавшую на лоб прядь волос и вышел из комнаты на поиски своей мечты.

А тем временем предмет мечты Йена Лейтона находился в нижней гостиной в глубокой задумчивости, опустив на колени забытое вязанье. Нити серебристой шерсти свисали на пол с юбки Шайны, легким облачком лежали на полированном дубовом паркете.

Нет, не спасла ее работа от неотступных мыслей! И пальцы, занятые спицами и шерстью, не увели ее от воспоминаний!

Нет, нет, все валилось из рук Шайны, а в ее сердце жило одно лишь слово, одно дорогое имя – Габриель.

Ее очень напугало все, что произошло вчерашней ночью в спальне. Ах, если бы у нее нашлись тогда силы закричать, позвать на помощь! Или Ребекка пришла бы минутой раньше! Тогда они никогда бы…

Она покраснела, еще раз вспомнив со стыдом все, что с нею произошло. Но до чего же прекрасным, волшебным было чувство, когда Габриель овладел ею! Так, оказывается, при этом можно испытывать не только боль и страх. И не только стыд. Ее тело предало ее. Ее собственное тело! В ту секунду, когда он должен был покинуть ее, она желала этого мужчину так, как ничего и никого на свете не желала до сих пор.

Шайна закрыла лицо руками. При этом на паркет упало ее неоконченное рукоделие, но Шайна даже не заметила этого. Сумасшествие! Сумасшествие! Сладкое, прекрасное сумасшествие! И Габриель знал об этом! Прекрасно знал о том, какого джинна он выпускает на волю. Он знал, чем и как победить ее – без единого слова, без малейшего насилия! Он играл беспроигрышную игру, заставив Шайну полюбить его так же сильно, если не сильнее, чем он ее.

Проклятие! Что же теперь делать?

Руки Шайны безвольно упали на колени. Нет, она больше никогда не допустит этого! Она скорее умрет, чем позволит Габриелю Сент-Джону еще хоть раз дотронуться до себя! Пусть он женится на Ребекке, пусть поломает ей жизнь – и будь он проклят!

Шайна подняла голову и увидела Йена, стоящего в дверях. В ее глазах все еще пылал гнев, в его взгляде застыло недоумение.

«Чем это она так расстроена?» – подумал он.

Увидев Йена, Шайна постаралась собраться и успокоиться. Не обращая внимания на спутавшееся вязанье, она поднялась и шагнула ему навстречу, протягивая руки.

– Рада видеть вас, – солгала она. – А я уж подумала – куда это вы подевались? Куда спрятались?

– Я действительно хотел спрятаться, – ответил Йен, пораженный переменой, произошедшей с нею. – Я думал… м-да… Мне показалось, что вы избегаете меня.

– Избегаю вас? Глупости. И как вам это могло прийти в голову?

Шайна бросила на него лукавый, кокетливый взгляд. Ей вдруг пришло в голову, что решение ее проблем здесь, рядом, под крышей Монткалма. Йен стремится все время быть рядом с нею? Прекрасно. Пусть будет. Его присутствие станет лучшей защитой от Габриеля – с его попытками сделать из Шайны послушную марионетку, управлять ее чувствами. Пока Йен будет рядом, она избавится от опасности еще раз остаться наедине с Габриелем.

– И все же, – продолжал Йен, не отвечая на призывный жест Шайны, – мне кажется, вы не очень-то рады моей компании. Я думаю, вы больше обрадуетесь, если я уеду из Монткалма.

– Уедете? – Шайна схватила его за руку. – Как вы можете думать о том, чтобы уехать? Я была уверена, что вы согласитесь быть моим кавалером на балу в Брамблвуде. О, Йен, скажите, что вы согласны!

Йен почувствовал себя на седьмом небе от счастья. Угасшие было надежды вспыхнули в нем с новой силой. Под взглядом ее сияющих голубых глаз, обрамленных пушистыми ресницами, все его мысли об отъезде из Монткалма мгновенно испарились.

– Для меня будет большой честью быть вашим кавалером на балу в Брамблвуде, – тихо сказал он, и глаза его довольно блеснули.

– Вы так добры ко мне, – смущенно прошептала Шайна. – А могу я просить вас еще об одном одолжении?

– Разумеется, – быстро ответил Лейтон.

– Не могли бы вы поехать со мной на верховую прогулку? Ребекка говорила мне, что вдоль берега реки неплохие дороги, а природа там просто божественна.

Йен, конечно же, с радостью согласился, и Шайна ненадолго покинула его, чтобы переодеться.

Для верховой прогулки она выбрала черный костюм со свободными, широкими юбками, усыпанный золотыми искрами жилет и хлыст с рукояткой из слоновой кости. Забрала назад и заплела в тугую косу волосы, перехватив их тонким черным шнурком. Наряд ее завершила маленькая черная шапочка, расшитая золотом.

Спустя немного времени она уже скакала вместе с Йеном по речному берегу, любуясь природой, которая и впрямь была волшебно красивой – Ребекка не обманула. Дорога то шла вдоль реки, то сворачивала в лес – густой, нетронутый, с непуганым зверьем, безо всякой опаски пересекавшим дорогу. Птицы с пронзительными криками срывались с ветвей, взмывали в сияющую синеву и уносились прочь, к речным заводям. Под раскидистыми вековыми деревьями, на пронизанных солнцем лужайках ярко горели огоньки цветов на фоне изумрудной, усыпанной мелкими алмазами росы зелени.

Лес окружил путников со всех сторон. Монткалм остался далеко позади. В тишине леса Шайна и Йен были похожи на Адама и Еву посреди чудесного, но навсегда потерянного человеком Рая. Чуть придержав поводьями своего чуткого скакуна, Шайна оглянулась с улыбкой на Йена, который ехал сзади на живой игривой лошадке с длинной гривой, развевающейся на теплом летнем ветерке.

– Отсюда можно увидеть реку, – заметила Шайна, кивнув туда, где в просветах между деревьями блеснула речная гладь.

– Великолепно, – согласился Йен, переводя сияющие глаза с открывшейся перед ними картины на оживленное лицо Шайны. – Может быть, остановимся?

Шайна согласно кивнула и остановила своего жеребца. То же сделал и Йен со своей кобылкой. Он соскочил с лошади первым и тут же подошел к Шайне. Бережно взяв девушку за талию, он помог ей спуститься на землю из богато разукрашенного седла, которое Шайна позаимствовала у Ребекки.

С явным сожалением отпустив талию Шайны, он бережно взял маленькую, затянутую в перчатку руку и повел свою прекрасную спутницу к сияющей вдали реке.

Шайна чувствовала на себе его взгляд – немигающий, пристальный, жаркий. Чувствовала, как дрожит рука Йена, нежно сжимающая ее руку. Шайна не поднимала взгляд от коричневого, украшенного золотыми пуговицами сюртука Йена и жилета цвета слоновой кости. Зачем? Она и так знала, что прочитает в его глазах, если взглянет в них: желание. Но как и чем она может ответить ему?

Да ничем, пожалуй. Не может же она в ответ на пылающий взгляд Йена признаться ему, что в глубине сердца жалеет, что это он, а не Габриель, стоит рядом, держит за руку, пожирает ее горящим взглядом. Она должна быть здесь с Йеном, это ее собственное решение, ее желание. Все так. Но сердце…

Сердце требовало, чтобы рядом был Габриель – человек, пробудивший страсть в этом сердце. Могут ли ее чувства, ее сердце, ее тело принадлежать Йену, если они уже отданы Габриелю?

И все же, если они будут отданы Йену, она, наконец, сможет спокойно смотреть на своего недавнего похитителя и быть уверенной в том, что его власть над нею кончилась. Или почти кончилась.

Шайна окончательно запуталась в своих эмоциях, мыслях и желаниях. Она устала сравнивать Йена с Габриелем, устала анализировать свои чувства к каждому из них.

Рука Йена выпустила ее пальцы и, помедлив, нежно и осторожно легла на талию девушки. Шайна не протестовала.

Она подняла лицо и подставила губы навстречу его губам. Поцелуй Йена был легким, нежным, чувственным. Он целовал ее совсем не так, как Габриель, – тот всегда делал это властно, сильно, огненно. Поцелуи Габриеля заставляли все ее тело трепетать, жадно тянуться навстречу… Сейчас этого не было.

И даже когда рука Йена, скользнув по шее и плечам Шайны, несмело легла ей на грудь, ничто не всколыхнулось в душе девушки, не опалило огнем страсти, как всегда бывало с Габриелем.

Йен будто бы первым пришел в себя. Он отступил на шаг и отвернулся, оперевшись рукой о ствол росшего рядом дуба.

– Святые небеса! – негромко воскликнул он, пытаясь успокоить свои чувства. В тихом, напоенном ароматом цветов воздухе было слышно его прерывистое дыхание. Он и представить себе не мог, что… Это был словно сон наяву…

При мысли о том, что Шайна смотрит на него, Йен постарался собраться. Обернувшись, он увидел, что она действительно не сводит с него глаз. Их взгляды встретились. Лицо девушки покрылось легким румянцем.

– Надеюсь, вы не обиделись на меня, – сказал Йен, пытаясь унять дрожь в голосе. – Если я сделал что-то не так – не сердитесь, простите… Я, наверное, слишком тороплю события…

– Вам не за что извиняться, – остановила его Шайна.

Она помолчала, пытаясь вернуть голосу спокойствие, маскируя прорвавшуюся в нем неприязнь. Ей стало не по себе – слишком далеко она зашла в своих экспериментах. Надо выходить из создавшегося положения – но мягко, не оскорбительно.

Шайна чувствовала себя обманщицей.

Йен по отношению к ней вел себя безупречно, как истинный джентльмен. И как она смеет осуждать его за то, что он ведет себя совсем иначе, чем Габриель?

– Не нужно извинений. Давайте лучше вернемся домой.

В Монткалм они возвращались в молчании. Шайна очень обрадовалась, когда сразу после их приезда домой дядя Артур пригласил Йена в гостиную, чтобы переговорить о чем-то.

Это позволило ей быстро подняться по лестнице в свою спальню и остаться одной.

Из окна она видела, как Йен вместе с лордом Клермонтом вышли из дома, сели на лошадей и поехали по дороге, ведущей на новые плантации дяди. Шайна решила, что дядя Артур решил посоветоваться с Йеном по поводу возделывания земли – у Йена был большой опыт в этом деле, который он приобрел еще в Англии. Так, во всяком случае, считал лорд Клермонт. Шайна же не могла сдержать усмешку. Ну что мог знать о возделывании земли Йен – доктор, сын графа? Видел ли он вообще когда-нибудь, как растет табак?

Единственное, что радовало ее в этой ситуации, так это возможность спокойно подумать о том, что произошло – а точнее сказать, не произошло – между нею и Йеном в лесу.

Но долго наслаждаться уединением Шайне не пришлось. Явилась горничная – убирать комнату, и Шайна сошла вниз, решив заглянуть в библиотеку, которая одновременно служила кабинетом лорду Артуру. Кроме него, в библиотеке редко кто бывал: мысли его жены и дочери были куда как далеки от литературы. До книг ли было им, занятым проблемами моды и последними новостями о жизни соседей!

В библиотеке приятно пахло воском и старой кожей. Обстановка здесь была весьма скромная, мебель – старая, солидная, не очень красивая, но такая удобная! На полках, защищенные от прямых солнечных лучей толстыми стеклами и плотными оконными занавесками, стояли ряды книг. Возле камина был устроен маленький уютный альков – здесь лорд Клермонт проводил многие часы, окруженный мудростью веков, глядевшей на него со стороны кожаных книжных корешков.

Переходя от полки к полке, Шайна читала на корешках названия книг. Но она пришла сюда для того, чтобы разобраться в собственных мыслях, а не для того, чтобы набираться книжной мудрости, поэтому она не открывала застекленные дверцы и не трогала выстроившихся в ряд томов.

Дверь библиотеки негромко скрипнула, и Шайна недовольно обернулась. Ну кто там еще? Снова горничная?..

Нет, не горничная. Но когда Шайна увидела, кто это, она подумала, что лучше бы здесь появились одновременно все горничные Монткалма. Габриель вошел в библиотеку и плотно закрыл за собой дверь. Зеленые глаза предостерегающе взглянули на Шайну. Лицо его было напряженным и строгим.

– Вернулась? – неприязненно буркнул он, подходя к ней вплотную. Пуговицы блеснули на его черном сюртуке, когда на них упал яркий луч солнца, пробившийся сквозь щель в занавесях.

Шайна независимо вздернула подбородок.

– А ты думал, что я не вернусь? – резко ответила она. – Напрасно. У меня нет никаких оснований бежать из Монткалма – в отличие от некоторых иных мест, где мне довелось побывать против моей воли.

Габриель сжал челюсти так, что на щеках заиграли желваки.

– Ты ездила верхом вместе с Йеном Лейтоном.

О, это была не просто констатация факта – это было обвинение!

– И что из того? – холодно и безразлично ответила Шайна, бесцельно переставляя книги на полке. – Тебя это не касается.

Она увидела, как потемнели, налились гневом его глаза.

– Может, ты забыл о том, что помолвлен? Не забыл? Ну так проявляй тогда интерес к моей кузине, а не ко мне!

– Я уже говорил, – огрызнулся он. – Что собираюсь порвать с Ребеккой!

– Да ну? – с издевкой протянула Шайна. – И когда ты с ней… порвешь? В первую брачную ночь?

– Черт побери, Шайна… – начал он.

– Хватит! – оборвала она его. – Я не верю, что ваша с Ребеккой помолвка будет расторгнута! Ты лжец! Великий лжец! Ты пропитан ложью насквозь – начиная с имени! Думаешь приобрести респектабельность за счет женитьбы? Ну так нет! Ты – грязный пират, Габриель, худший изо всей твоей братии! Я поверю в то, что ты порвал с Ребеккой, только тогда, когда своими глазами увижу это!

Шайна высоко вскинула голову, чувствуя в себе неведомую раньше силу.

– А что касается меня, – закончила она, – то я вольна делать все, что хочу и с кем хочу, и будьте вы прокляты, мистер Сент-Джон, если попробуете помешать мне!

В ту же секунду он оказался рядом. Его пальцы грубо рванули тонкий шелк ее платья и впились в обнаженную кожу.

– Он твой любовник? – с безумным видом глядя на Шайну, зарычал он. – Да или нет? Ты уже успела впустить этого прилипалу в свою постель?

– Прилипалу? – возмутилась Шайна. – Почему прилипалу? Этот человек спас мне жизнь, какой же он прилипала? Он… Он…

– Он спал с тобой! – в бешенстве закричал Габриель, не давая Шайне уйти от вопроса.

Шайна с ужасом смотрела в пылающие яростью глаза Габриеля. Она подумала, что если скажет сейчас «да», он тут же ринется на поиски Йена Лейтона, чтобы разорвать того на клочки. Это были глаза убийцы, готового на все.

Шайна задрожала от страха в сильных руках Габриеля.

– Нет, – прошептала она, не находя в себе сил солгать этому человеку. – Мы с ним не любовники.

В глазах Габриеля сверкнул триумф.

– Но мы целовались с ним в лесу, – добавила она, чтобы подпортить Габриелю радость. – Да, мы целовались, и его поцелуй до сих пор живет на моих губах.

Лицо Габриеля вдруг стало странно спокойным. Шайна тут же вспомнила это выражение лица. Она видела его у Габриеля Форчуна, пирата, хозяина морей – лицо человека, который не привык, не умеет отступать, проигрывать, позволять кому-либо поступать помимо его воли.

– Сотрем этот поцелуй, – глухо пробормотал он.

Подтверждая свои слова, Габриель крепко прижал Шайну к себе и действительно опалил ее губы поцелуем. Девушка пыталась сопротивляться, но он, конечно же, был сильнее. Еще один поцелуй, еще один… И вот уже волна огня прокатилась по жилам Шайны, сладко забилось сердце, и ее тело, преодолевая остатки сопротивления, угасавшие в мозгу, потянулось навстречу Габриелю.

Когда он наконец отпустил Шайну, она была в оцепенении. Снова он оказался сильнее. Ноги едва держали Шайну, пол качался под ними, словно палуба во время шторма. Чтобы не упасть на ставших вдруг ватными ногах, девушка ухватилась рукой за спинку кресла. С упреком она посмотрела на Габриеля.

– Почему вы преследуете меня? – прошипела она – зло и растерянно. – Чего вы еще хотите? Почему не оставите меня в покое?

– Ты моя, – едва слышно выдохнул Габриель. – Моя! Я получил тебя от Ле Корбье на борту «Черной Жемчужины». Я сделал тебя своей на борту «Золотой Фортуны». Когда ты бежала, я думал, что потерял тебя навек, но Провидение вернуло мне тебя. И никаким силам уже не разлучить нас. Ты всегда будешь моей, Шайна! Пока меня не убьют… или я не убью тебя…

Он тяжело взглянул в глаза Шайны и вышел, оставив девушку одну – плачущую и дрожащую – в тишине библиотеки.

10

Брамблвудские плантации протянулись вдоль берега Йорк-ривер в шести милях от Монткалма. Это было поместье Джона и Филиппы Саутворд, живших здесь в уютном доме вместе со своим сыном, Камероном, в котором родители не чаяли души. Сейчас весь дом ходил ходуном: здесь готовились к балу в честь возвращения Камерона и его молодой жены из свадебного путешествия. Для местного общества это событие обещало стать гвоздем сезона.

Правда, Шайна, отправившаяся на бал в одной карете вместе с Йеном, Ребеккой и Габриелем, предпочла бы остаться дома. Остаться бы в своей комнате, в тишине, и не слышать, как многочисленные гости будут поздравлять Ребекку и Габриеля с предстоящим свадебным путешествием, которое ожидает теперь и эту счастливую пару.

В полумраке кареты она посмотрела на сидящего напротив Габриеля. Он опять солгал. Он ничего не сделал, чтобы расстроить свою помолвку с Ребеккой. Шайна подумала, что Габриель и не собирается делать этого. Но напрасно он надеется, что Шайна согласится быть его любовницей и станет делить его с Ребеккой. Ну уж нет! Если он все-таки женится на кузине, Шайна сама примется за устройство своих дел. И она твердо решила довести все это до сведения Габриеля при первой же возможности.

А пока что она вынуждена была сидеть и слушать нежное щебетание Ребекки:

– А Камерон Саутворд возил свою Джустину в Париж! – Она испытующе взглянула на Габриеля. – А ты свозишь меня в Париж, когда мы поженимся?

Шайна нахмурилась, а Габриель слегка наклонился вперед и ответил:

– Мы еще успеем обсудить это. – В голосе его слышалась легкое раздражение.

– Ты не в духе, – огорченно произнесла Ребекка, не замечая напряженности в его тоне. Затем переключила свое внимание на Шайну: – Ты же знаешь Джустину Саутворд, не так ли? Я собираюсь пригласить ее родителей к нам на бал. Их фамилия Уордс, ну, помнишь, – из Уордс-Крик на Джеймс-ривер.

Шайна безразлично пожала плечами и покачала головой. За последнее время ее познакомили со столькими соседями, что у нее не было никакой возможности запомнить их всех. Уордс? Вполне возможно, что она их знает. Не до этого ей было – все мысли ее занимал лишь один человек: Габриель Форчун, волшебным образом превратившийся в Габриеля Сент-Джона.

Ребекка продолжала что-то говорить, но Шайна не слушала ее. Она сокрушенно думала о том, как тщетны бывают попытки людей строить далеко идущие планы. Вот и Ребекка сейчас полностью поглощена своей предстоящей свадьбой, но не знает, что ее планам суждено рухнуть, потому что этой свадьбе не бывать.

Не вступала Шайна и в разговор с Йеном, несмотря на его попытки расшевелить ее. Она молча, рассеянно смотрела в окно, с нетерпением ожидая конца путешествия. «В конце концов, – размышляла Шайна, – чем скорее мы приедем, тем скорее начнется бал, а чем он скорее начнется, тем скорее и закончится».

Длинная, выдержанная в зеленых и золотых тонах гостиная в Брамблвуде была залита огнем свечей. Они горели – сотнями – в начищенных, сияющих бронзой и хрусталем канделябрах. С пола убрали тонкие французские ковры, и обнажилось матово блестящее полированное дерево паркета. Все было готово для танцев.

Пламя свечей играло на драгоценностях, щедро украшавших собравшихся дам, и на золотом шитье сюртуков, ладно сидевших на плечах их кавалеров. Здесь собралось лучшее общество: богатейшие плантаторы этого уголка бескрайней Америки. Весь высший свет Виргинии.

Камерон и Джустина Саутворд, поженившиеся всего три месяца назад, все время держались вместе. Вскоре к Джустине присоединилась Ребекка, и подруги стали вполголоса обсуждать состоявшееся счастье первой и предстоящее счастье второй. Шайна с глубокой неприязнью наблюдала за этой картиной.

Оглянувшись, она нашла глазами Габриеля. Он стоял в углу комнаты и весело смеялся в компании двух смутно знакомых Шайне мужчин. Кажется, они были тогда на балу в Монткалме. Оба они были, как припомнила Шайна, из Вильямсбурга и оба были близкими приятелями губернатора – непримиримого борца против пиратов.

«А он смелый!» – подумала Шайна о Габриеле со смешанным чувством восхищения и досады.

Она подумала, что губернатору Виргинии и в голову не может прийти, что прямо у него под носом живет один из самых известных пиратов побережья – Габриель Форчун. И что он живет открыто, не прячась, а самые богатые семейства штата наперебой зовут его в свои дома, поят лучшим французским шампанским, а пират знай себе посмеивается над ними.

– Шампанского?

Шайна только теперь увидела рядом с собой Йена. Она не слышала, как он подошел. Ему пришлось повысить голос, чтобы отвлечь Шайну от мыслей о стоящем у противоположной стены человеке с густой гривой угольно-черных волос.

– Благодарю, – она с улыбкой взяла бокал из руки Йена.

– Вам нравится здесь? – спросил Лейтон, проследив глазами за направлением ее взгляда и увидев Габриеля. – Не хотите ли потанцевать?

Шайна пригубила свой бокал.

– Нет, спасибо, – рассеянно сказала она. – Что-то нет настроения танцевать.

В этот миг она встретилась взглядом с Габриелем. Тот приподнял свой бокал и с улыбкой подмигнул ей. Шайна покраснела и смутилась.

Йен все увидел, все заметил. И тоже посмотрел в лицо черноволосому красавцу, улыбавшемуся от противоположной стены. Уже не в первый раз Йен подумал о том, что же связывает Шайну с будущим зятем. Девушка часто огрызалась на Габриеля, а тот принимал это с ироничной улыбкой. На первый взгляд не было ничего, чтобы связывало эту пару. И все же…

Конечно, Йен понимал, что бесполезно задавать вопросы любому из них. Шайна уклонится от ответа, а Сент-Джон и вовсе нагрубит, скажет, чтобы Йен не лез не в свое дело. И все же, поскольку между Шайной и Габриелем что-то было – Йен это знал, чувствовал! – нужно попытаться разузнать об этом поподробнее. И чем скорее, тем лучше. Если уж он соберется сделать Шайне предложение, то должен быть уверен, что у нее нет другого мужчины.

Йен еще раз внимательно взглянул на Габриеля и нахмурился. Конечно, это был серьезный соперник. Наверное, нельзя было найти хоть одну девушку, которая осталась бы равнодушной к человеку с такой внешностью, с такими связями, с таким богатством и перспективами! Очень, очень опасный, даже страшный противник! Но только при одном условии – если он всерьез увлекся кузиной своей невесты и положил на нее глаз.

Нет, не может этого быть! Нельзя подозревать человека в таких безнравственных намерениях. Да и Ребекка Клермонт – несмотря на наивность и небольшой жизненный опыт – не слепа и не глуха. Да и характером ее господь не обидел. У нее хватит сил, чтобы справиться с любыми трудностями на пути к заветной цели – стать полноправной хозяйкой Фокс-Медоу.

Йен вздохнул. Да, вполне возможно, что все это ему просто показалось. Хотя удивляться тут нечему – Шайна удивительно красива, и в любой компании к ней прикованы десятки любопытных, восхищенных мужских глаз. Вот и Сент-Джон: конечно, он помолвлен, но он же мужчина – нормальный здоровый мужчина, – и что удивительного в том, что он, как и многие, любуется Шайной. Просто как красивой женщиной. Или как произведением искусства.

На большее фантазии Йена не хватило. Впрочем, его вполне устраивала эта мысль. Он принял ее и отбросил прочь все сомнения и опасения, связанные с Габриелем. Пусть любуется Шайной.

Решив для себя сложную задачу, Йен повеселел. Он улыбнулся, увидев, что стоявшая рядом с ним Шайна осушила свой бокал, и предложил:

– Не будете возражать, если я принесу вам другой?

Он взял из рук девушки пустой бокал и удалился.

Шайна проводила его слабой, безжизненной улыбкой, чувствуя себя опустошенной – точь-в-точь как тот бокал, что только что взял Йен. Ей было безразлично – принесет он ей новый, полный бокал или нет. И сам Йен был ей безразличен. Шайну радовало только одно: пока Йен удалился, поглощенный своим поручением, она избавлена от необходимости говорить с ним.

Но не успела она так подумать, как обнаружила, что Йен все еще рядом – за ее спиной. Она обернулась и увидела – но не Йена. Габриеля. Тот покинул своих собеседников и пробрался сквозь толпу, чтобы присоединиться к Шайне. Занятая своими мыслями, она и не заметила его перемещений.

– Оставьте меня в покое! – потребовала она, когда Габриель приблизился к ней вплотную.

Затем, словно боясь прикоснуться к нему, она взмахнула рукой. Сверкнул в воздухе шелк ее платья.

– Ступайте, потанцуйте с вашей невестой!

– Мне нужно поговорить с тобой, Шайна, – негромко сказал Габриель, посылая беззаботную улыбку Ребекке, которая в эту минуту проносилась мимо них в танце с Камероном Саутвордом – счастливая, сияющая.

– А я не желаю больше слышать вашу ложь и оправдания, – ответила Шайна. – Я уже все слышала и знаю цену и вашим словам, и вашим обещаниям. Они и гроша ломаного не стоят!

– Я все объясню, – запротестовал Габриель. – Я знаю, ты сердишься из-за Ребекки…

– Габриель, – повышая голос, сказала Шайна, не заботясь о том, что ее могут услышать окружающие. – Как я могу не сердиться из-за Ребекки? И как я могу верить твоим обещаниям, когда все в них – ложь. Ложь от начала и до конца! Я не сомневаюсь – ты думаешь сейчас о том, что должен извиниться. Но на самом-то деле…

– Прошу тебя, – прервал он. – Выйдем в сад. Я хочу…

– Что? – громко воскликнула Шайна.

Несколько пар удивленных глаз обернулись в ее сторону. Она вспыхнула, потупила глаза и прикрылась своим лиловым кружевным веером.

– Я знаю, для чего ты хочешь вытащить меня в сад, – прошипела она. – Ты хотел от меня того же на борту «Золотой Фортуны», и в моей комнате, и в библиотеке в Монткалме, и в…

– Хватит! Замолчи! – взорвался Габриель. – Я не шучу, дьявол меня раздери! Если тебе интересно, почему я затягиваю с разрывом и продолжаю играть в помолвку, – выйди со мной в сад. Если тебя не будет там через десять минут, я буду считать, что тебя этот вопрос не волнует.

– Но я… – начала Шайна, но было поздно. Габриель уже отошел, оставив Шайну наедине с ее колебаниями.

Когда спустя немного времени Йен вернулся в гостиную из маленькой кладовой, где на льду, принесенном из погреба, лежали запотевшие бутылки французского шампанского, Шайны на прежнем месте не было. Он внимательно осмотрел весь зал – может быть, кто-нибудь воспользовался его отсутствием и пригласил ее на танец?

Но нет. Среди танцующих Шайны не было. Не было ее и среди наблюдающих за танцами. Исчезла? Но куда?

Йен нахмурился, увидев наконец знакомое лиловое платье.

Шайна появилась на мгновение перед глазами Йена, мелькнула возле двери в дальнем углу гостиной и вновь исчезла.

Йен отдал мешавшие ему, занимавшие руки бокалы с шампанским проходившему мимо слуге. Затем еще раз внимательно осмотрел гостиную – на этот раз в поисках Габриеля Сент-Джона. И не слишком-то удивился, обнаружив, что и тот отсутствует в гостиной. Не раздумывая больше ни секунды, Йен бросился к двери, за которой скрылась Шайна.

– Здесь не проходила молодая девушка? – спросил он у седовласого слуги, стоявшего неподалеку от той двери. – Блондинка с серебряным отливом, в лиловом шелковом платье, расшитом орхидеями. Не заметили?

Слуга важно кивнул головой.

– Видел. Она проходила здесь совсем недавно.

Дверь, на которую указал слуга, вывела Йена в пустынный, залитый лунным светом сад. Было темно. Вечернее небо затянули тяжелые дождевые тучи – возможно, поэтому и не зажигали китайские фонарики в аллеях сада: из опасения, что начавшийся дождь зальет их.

Йен прошел немного вперед по темной аллее, стараясь ступать легко и бесшумно. Затем остановился и прислушался, в надежде услышать голоса. Он начал было думать, что занимается какой-то чепухой и напрасно изображает из себя сыщика, как до его ушей донесся негромкий голос Шайны. Звук шел откуда-то слева.

Стараясь не шуметь, он подкрался поближе и, пригнувшись под ветвями высокой изгороди, собрался послушать, что же говорит Шайна. И кому.

– Ты лжешь мне с самого начала, – разобрал Йен слова Шайны. – Обещаешь порвать с моей кузиной и каждый раз обманываешь. Лжец!

В своем укрытии Йен удивленно поднял брови. Вот это да! Он давно подозревал, что между Шайной и Габриелем Сент-Джоном что-то происходит, но такое! Сент-Джон обещал покинуть невесту? Значит ли это, что Шайна и Габриель крутят роман прямо под носом у Ребекки? Прямо под крышей лорда Клермонта? Тогда понятно, почему Шайна так холодна к его ухаживаниям!

– Как ты можешь так поступать с ней? – продолжала тем временем Шайна. – Есть в тебе хоть капля порядочности? Или ты растерял даже последние остатки…

– Я не лгу, – прервал ее Габриель. – Все происходит только от того, что я не знаю, как ей это сказать. Очень не хочется делать ей больно.

– Ты боишься сделать ей больно! – сверкнула глазами Шайна. – А тебе не приходит в голову, что, оттягивая объяснение, ты сделаешь ее боль еще сильнее? Нет, так больше не может продолжаться, Габриель, иначе ты просто убьешь ее!

Габриель молча уставился на нее. Как сказать Шайне о том, что он на самом деле чувствует? Как объяснить, что он ищет разрыва с Ребеккой прежде всего для того, чтобы стать свободным для нее? Ведь боль Ребекки станет вовсе невыносимой, когда она поймет, что он порывает с нею для того, чтобы переключиться на ее более красивую кузину! О том, что последует дальше, страшно было даже подумать.

Габриель никак не мог признаться Шайне, что полюбил ее с того самого дня, когда забрал девушку у Ле Корбье. Он уже тогда поклялся, что она всегда будет принадлежать ему. Но язык его немел каждый раз, когда он видел неприязнь в ее глазах. И он не решался, не смел заговорить с нею из страха быть осмеянным, отвергнутым ею. Вот почему Габриель предпочитал молчать, скрывая свои чувства.

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Он, Габриель Форчун, пират и разбойник, бесстрашный в бою, пасует перед взглядом девушки – тоненькой и слабой, едва достающей головой до его плеча! Перед девушкой, которую он мог бы без труда победить одной рукой!

А может быть, пора признаться ей? Признание поможет Шайне понять его чувства. И тогда, возможно, она станет его союзником и поможет найти подходящий способ – как расстаться с Ребеккой без лишнего шума?

– Шайна, – торжественно начал он. – Ты должна выслушать меня. Я хочу сказать, что я…

– Хватит с меня лжи! – резко оборвала его Шайна, не обратив внимания на его тон, не пожелав выслушать то, что он хотел сказать ей. – Мне и так все понятно. Ты хочешь жениться на Ребекке ради ее положения в свете, ради поддержки ее отца. Ты хочешь потянуть время и жениться на ней, и плевать тебе на мои возражения!

– Нет, Шайна, нет! – начал Габриель.

– Довольно лжи! – в бешенстве закричала она. – Как ты думаешь, что почувствует Ребекка, когда обнаружит, что ее муженек, благородный мистер Габриель Сент-Джон, уважаемый плантатор, есть не кто иной, как Габриель Форчун, а она, выходит, жена пирата? И что ты ей скажешь, когда придет время выходить в море на твой грязный промысел?

Шайна сменила тон и сказала, подражая мягкому бархатному голосу Габриеля:

– Прости, дорогая, но наши капиталы пришли в расстройство. Я должен покинуть тебя ненадолго, чтобы поживиться кое-чем в открытом море. Но не волнуйся, я не буду насиловать девушек – если в том, конечно, не будет необходимости!

Над цветочными клумбами прокатился низкий смех Габриеля. За ним немедленно последовал глухой удар – это Шайна изо всех сил ударила его кулаком в грудь.

– Будь ты проклят! – зарычала она. – И прекрати смеяться надо мной! Ты, негодяй! Знай же, что если ты сам не можешь сказать Ребекке правду, так я сама ей все скажу! Я расскажу ей все: и как ты выиграл меня в карты у Ле Корбье, и как лишил меня девственности… изнасиловал меня! И как заточил в Фокс-Медоу, желая сделать своей наложницей! Я все, все ей расскажу! Знай, я не буду стоять в стороне и наблюдать, как моя кузина станет женой пирата по имени Габриель Форчун! – Глаза ее метали молнии. – Запомни! Заруби на своем носу все, что я сейчас сказала! Я предупредила тебя, и будь ты проклят!

В тишине притихшего перед бурей сада звонко простучали по каменным плитам дорожки ее каблучки.

Йен застыл в своем укрытии – ошеломленный, потрясенный всем, что ему открылось. Он подождал, пока уйдет Габриель, и только тогда вернулся через темный сад к дому. В шумную атмосферу продолжающегося бала.

Габриель, Шайна, Ребекка и Йен возвращались в Монткалм в той же карете, что привезла их на бал в Брамблвуд. Они ехали в полном молчании. Ребекка дремала, доверчиво положив головку на плечо Габриеля, пребывая в блаженном неведении. Дремала и не могла видеть ненавидящих, испепеляющих взглядов, которыми обменивались в тишине Шайна и Габриель.

Что касается Йена, то он всю дорогу не отрывал глаз от тьмы, стоявшей за окном кареты. Со стороны можно было подумать, что он силится что-то рассмотреть там, в кромешном мраке. Но ничего он там не высматривал, не рассматривал. Просто так ему было удобнее размышлять. А подумать было о чем.

Мозг Йена снова и снова прокручивал, осмысливал события сегодняшнего вечера. Мало-помалу у него в голове начал складываться план дальнейших действий.

То, что Шайна была пленницей Габриеля, которую он силой затащил в свою постель, не меняло отношения Йена к этой девушке. Мысль о том, что эта упрямая, надменная, гордая и красивая девушка уступила однажды силе и воле пиратского капитана, только еще больше разжигала его аппетит.

Все прояснилось в голове Йена, все встало на места. Ему стало понятно поведение Шайны. А возбужденный, пораженный мозг продолжал работать, подбрасывая Йену все новые и новые мысли, заставляя его в сотый раз повторять, разбирать по косточкам каждое слово Шайны, каждую интонацию ее голоса во время подслушанного им объяснения в саду. Он искал и находил то, что могло, должно было ускользнуть от внимания Габриеля. То, что не могло бы не обрадовать пирата, если бы он сумел это заметить.

Неистовый гнев Шайны, ее пылкая забота о кузине, ее обвинения и угрозы свидетельствовали вовсе не о ненависти к Габриелю. Совсем наоборот. Йен достаточно хорошо знал женщин, чтобы понять: она влюблена, по уши влюблена в своего похитителя, пирата, насильника.

О, это была не просто информация – это была информация особой, чрезвычайной важности, и Йен собирался выжать из нее максимум выгод. Для себя, разумеется.

Габриель был твердо настроен по возвращении в Монткалм поговорить с Шайной, не откладывая, стереть из ее памяти сегодняшнюю неприятную сцену в саду. Но не успела карета остановиться у крыльца, как Шайна взлетела по лестнице в свою спальню и закрылась в ней. Китти помогла ей раздеться, расчесала волосы гребнем из слоновой кости, подала ночную рубашку. Затем Шайна отпустила служанку и осталась одна.

Она присела к зеркалу, перебирая пальцами свои шелковистые локоны, каскадом спадавшие на обнаженные плечи. Гнала прочь, но не могла отогнать мысли о Габриеле – его лицо неотступно стояло у нее перед глазами. Снова и снова она вспоминала его слова о том, что он не хочет сделать больно Ребекке.

Против своей воли она никак не могла отделаться от угрызений совести и зависти, поселившихся в ее сердце. Как он заботится о Ребекке, как боится ранить ее чувства! И совсем не щадит при этом чувства Шайны. Ему и невдомек подумать о том, что ощущает она, видя его рядом с Ребеккой, слыша, как они строят планы своей совместной счастливой жизни.

– Ему совершенно нет дела до тебя, – сказала она своему отражению, смотревшему на нее из глубины зеркала. – Совершенно нет никакого дела. Ты – просто добыча, захваченная им на море. Все, что его заботит, так это твой побег из Фокс-Медоу. Да и то лишь потому, что этим ты задела его гордость. А когда он целует тебя, говорит с тобой, пытается забраться в твою постель – так это всего лишь его похоть, моя милая, всего лишь похоть! И нет у него никаких иных чувств к тебе – увы!

Шайна прикрыла глаза. От навернувшихся на них слез свет свечей в канделябре расплылся, рассыпался на сотни маленьких осколков хрусталя. Шайна безуспешно попыталась проглотить подкативший к горлу комок. Так, теребя в руках ненужный уже гребень, она сидела, уронив голову перед зеркалом, жалея себя, разрываясь между двумя противоположными чувствами: ненавистью к Габриелю и страстной любовью к нему.

Тихий щелчок дверной ручки вернул ее к действительности. Сердце бешено забилось в груди. Конечно же, это Габриель – кто же еще? Явился еще раз испытать свою силу над ней, явился, чтобы доказать самому себе свою неотразимость, свою власть над ее телом, над ее чувствами. Явился, чтобы еще раз убедиться в том, что она подвластна его воле!

Ну уж нет!

Шайна собралась в тугую пружину. На этот раз у него ничего не выйдет!

Она вскочила, опрокинув скамеечку, на которой сидела, и высоко вскинула подбородок.

– Черт побери, Габриель, – начала она, поворачивая голову. – Как ты только посмел, мерзавец, явиться сюда после того…

В дверях стоял Йен.

В халате из тонкого шелка с восточными узорами, с волосами, забранными в косичку на затылке. Он стоял, держась за ручку раскрытой двери.

– Что вы здесь делаете? – требовательно спросила Шайна.

Она была в полном замешательстве. Йен не мог не понять, что она ожидала увидеть в своей комнате Габриеля – вот еще незадача!

Йен загадочно улыбнулся и прикрыл за собой дверь. Его темные глаза жадно ощупывали Шайну. Свет свечи, горевшей за спиной девушки, четко обрисовывал очертания ее фигуры сквозь тонкую ткань ночной рубашки.

– Я пришел поговорить с вами, Шайна, – негромко сказал он, проходя в комнату.

– Но мы можем поговорить и завтра, – возразила она, чувствуя непонятную тяжесть в груди. – Я уверена в том, что разговор может подождать до утра…

Йен прервал ее.

– Это не может ждать, – сказал он. – Ни минуты.

11

Удивленная, сконфуженная, Шайна сжала рукой ворот своей рубашки. Снова присев на поднятую с пола скамеечку, она холодно и неприязненно уставилась на Йена.

– Хорошо, сэр, – ледяным тоном сказала она. – Я слушаю вас.

Чувствуя себя хозяином положения, Йен сложил руки за спиной и не спеша подошел к окну. Долго молчал, вглядываясь в темноту ночи за стеклом. Его молчание все больше и больше начинало раздражать Шайну. Наконец он воздел вверх руку, отчего сразу стал похож на римского оратора.

– Все, в общем-то, просто, – начал он наконец, повернувшись от окна. – Вы не можете не догадываться, не знать о тех чувствах, которые я питаю к вам. С самого первого дня нашего знакомства я испытал к вам то, чего никогда еще не испытывал ни к одной женщине.

– Вы льстите мне, сэр, – протестующе перебила его Шайна.

– Нет, нисколько, – возразил Йен, жестом призывая ее замолчать. – Я не решался заговорить с вами о своих чувствах, поскольку не был осведомлен о ваших чувствах ко мне. Но теперь я убежден, что вы не безразличны ко мне, и надеюсь, что не ошибаюсь в своих предположениях.

Шайна нервно сжалась в комочек на своей скамейке. Она подумала, что причиной всему – тот поцелуй в лесу. Но как объяснить, что она просто испытывала тогда саму себя? Только искала ответа на вопрос: может ли Йен стать буфером между ней и Габриелем! Вот уж не думала она, что тот мимолетный поцелуй будет так много значить для Йена!

– Сэр, – пустилась она в рискованное плавание. – Вы действительно нравитесь мне, но я думаю, что этого далеко недостаточно, чтобы…

– Это только начало, – продолжал настаивать Йен. – Основа, фундамент, на котором мы можем построить…

– Прошу вас, – сделала Шайна еще одну попытку. Она еще надеялась, что он все поймет и покинет Монткалм по своей доброй воле. Но, похоже, дело зашло так далеко, что придется ей не пощадить чувств Йена и отвергнуть его холодно и окончательно.

– Вы должны выслушать меня, Йен, – просительным тоном сказала она. – Не нужно продолжать эту историю. Поверьте, я не принесу вам счастья. Напротив, со мною вы станете несчастнейшим человеком на земле…

– Позвольте не согласиться, – вновь прервал он, повергая Шайну в отчаяние. Нет, положительно, он и слова ей не давал сказать!

– В вашей власти сделать меня счастливейшим из людей. Я спросил свое сердце, и оно мне сказало, что я никогда не буду счастлив, пока вы не станете моею, дорогая Шайна!

Сердце готово было выскочить из груди Шайны, дыхание ее перехватило. Вот это да! Ей вдруг захотелось – яростно, до боли, чтобы сейчас в комнату вошел Габриель со своим очередным полуночным визитом. Но нет, это невозможно! И ни одного козыря у нее на руках! Что делать, как выпутываться из ситуации, которую она сама себе создала?

Шайна поднялась со скамейки и направилась к двери. Если ей удастся сейчас вывести его из равновесия, заставить уйти, она выиграет эту партию. Но внутренний голос твердил, чтобы она держалась поосторожнее с этим человеком.

– Доктор Лейтон, – негромко сказала она.

– Йен, – поправил он ее.

Глаза Шайны вспыхнули холодным огнем. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

– Йен, – с преувеличенной теплотой сказала она. – Простите, но я не думаю, что у нас с вами есть общее будущее. Я ввела вас в заблуждение – простите меня. Конечно, я по-прежнему глубоко признательна вам за то, что вы спасли меня от рук Габ… – Шайна запнулась и тут же поправила себя. – От моего похитителя. Но это только благодарность, и ничего более, поверьте мне. Я думаю, что мы могли бы с вами навсегда остаться добрыми друзьями – но только друзьями, и ничего иного. Нет, другая близость кажется мне просто невозможной. Сладкая улыбка сошла с лица Йена. Вместо нее неожиданно появилось самодовольное выражение.

– Значит, у вас и в мыслях нет выйти замуж? – холодно, с издевкой спросил он.

Шайна удивленно уставилась на него. И это – Йен? Всегда такой тихий, вежливый, галантный? Сейчас он раскрывался ей с другой стороны, и Шайна подумала о том, что лучше бы ей не знать его. Каким непредсказуемым бывает человек! Даже когда тебе кажется, что ты знаешь его как облупленного! Но она и сама не из пугливых! Выпрямившись, Шайна надменно взглянула на Йена.

– Не желаю оскорбить вас, сэр, – сказала она, – но мои планы вас не касаются. Что же до моего замужества, то поверьте, на вас свет клином не сошелся!

– Что вы говорите? – спросил Йен. – Вы меня удивили.

Шайна сделала усилие, чтобы сдержаться и не ответить дерзостью.

– Знаете что, доктор Лейтон, давайте-ка не будем ссориться и закончим на этом. – Шайна подошла к двери вплотную и положила руку на кнопку замка. – А теперь, я надеюсь, вы будете столь любезны оставить меня одну.

Никак не отреагировав на слова Шайны, Йен опустился в кресло возле окна.

– Действительно, на удивление красивая и желанная женщина, – задумчиво произнес он, не делая ни малейшей попытки покинуть ее спальню. – И к тому же – положение в свете! И близкое родство с лордом и леди Клермонт. Да, вы, безусловно, желанный приз, лакомый кусочек для любого молодого человека в Виргинии! Но и на вас есть пятнышко!

– Какое же? – вскинулась Шайна, скрестив руки на груди и с ненавистью глядя на ночного визитера.

– Здесь, в Виргинии, весьма неодобрительно относятся к пиратам. Так что найдется не так уж много смельчаков, которые рискнут принять у себя в доме женщину, которая побывала в руках не одного, а сразу двух пиратов! Я боюсь, что будут сделаны определенного рода предположения, а из них будет сделан и вывод. Вывод о том, что такая красивая молодая женщина, как вы, не может быть не скомпрометирована такой близостью, даже несмотря на то, что вам удалось в конце концов вырваться из их когтей!

Кровь прилила к щекам Шайны. Как он узнал, что она побывала пленницей не только Габриеля Форчуна, но и Ле Корбье? Неужели ее тайна вышла наружу?

Шайна решила, что самым правильным будет отрицать все.

Да, но этим она ничего не добьется. Нет, нужно блефовать!

– За пределами Монткалма ни одна живая душа не знает об этом, – сказала она. – А вы собираетесь раззвонить об этом по всему свету? Вы на это делаете ставку, сэр? На то, чтобы обратить мое же несчастье против меня?

– Да нет же, успокойтесь, – ответил Йен. – Я вовсе не хочу, чтобы о моей жене судачили по всему побережью кому только не лень!

– О вашей жене? – Глаза Шайны даже округлились от негодования. – Я никогда не буду вашей женой! В этом вы можете быть вполне уверены!

– Ошибаетесь, – мягко возразил он.

– Нет, сэр, это вы ошибаетесь, если думаете, что я выйду за вас, чтобы спасти свою репутацию!

– Нет, нет, – тряхнул головой Йен. – Речь идет не о спасении вашей репутации!

– Тогда о чем же? – неприязненно спросила она. – О чести семьи? О нашем добром имени?

Медленная улыбка – лукавая и самодовольная – появилась на лице Йена.

– О вашем возлюбленном, – тихо сказал он, наслаждаясь изумлением, отразившемся на лице Шайны. – О Габриеле Сент-Джоне. Или, правильнее сказать, о Габриеле Форчуне.

Пол дрогнул под ногами Шайны, комната поплыла у нее перед глазами, все предметы стали неясными, расплывчатыми.

Удар, что и говорить, был силен. В самое сердце.

Йен спокойно наблюдал за Шайной. Затем встал с кресла и вежливо предложил:

– Присядьте, моя дорогая. Нам необходимо обсудить еще массу деталей!

Едва держась на ногах, Шайна медленно пересекла комнату и безвольно опустилась на стул.

На следующий день Йен и Шайна вышли из библиотеки, где объявили лорду и леди Клермонт о своей помолвке.

Как только Йен сообщил, что намеревается немедленно покинуть Виргинию и вернуться в Англию, в Лондон, лорд Клермонт пообещал как можно скорее оформить все бумаги, касающиеся наследства Шайны. Сама же свадьба могла состояться в любое время, хоть завтра.

Шайна чувствовала себя в ловушке, в зубах волка, долго рядившегося в овечью шкуру. Еще вчера ночью, сидя в своей комнате и слушая Йена, она поняла, что у нее нет никаких надежд на спасение. Если бы она отказала Лейтону, это означало бы, что Габриелю подписан приговор. Страшный, беспощадный. Его ждал в этом случае арест, суд и казнь, а ее, Шайну, вынудили бы при этом давать показания против него.

Не спасло бы Габриеля и бегство в Фокс-Медоу: губернатор Виргинии нашел бы его и там. Шайна знала это. Никакие убежища, никакие границы не были преградой для губернатора, когда он шел по следу, чтобы расправиться с очередным своим врагом. А пиратам была объявлена беспощадная война.

Той ночью, сидя в своей комнате, Шайна подумала, что не может поступить так, как требует того закон. Не может, да и не хочет. Она удивилась самой себе. Разве она не клялась отомстить, растоптать, уничтожить Габриеля Форчуна? Разве она не желала любыми путями расстроить его помолвку с Ребеккой? А ведь его арест немедленно поставит крест на этом фарсе.

И все же она не могла. Ей была непереносима даже мысль о том, что по ее вине Габриеля арестуют. Закуют в кандалы, посадят за решетку, будут судить, а под конец затянут петлю на его шее. И все это – из-за нее?

Шайна согласилась стать женой Йена, чтобы спасти человека, которого сама же поклялась ненавидеть. Она и ненавидела его – до той минуты, когда поняла, как короток путь от ненависти до любви. До той минуты, когда призналась самой себе, что безумно любит его – Габриеля Сент-Джона. Любит так, что согласится стать женой презираемого человека, лишь бы спасти ему жизнь.

И вот сейчас Шайна стояла под лучами яркого утреннего солнца и, прищурясь от света, смотрела, как навстречу ей спешит Ребекка. С поздравлениями, конечно. Радостная, сияющая, со счастливой улыбкой на лице. Шайна постаралась сдержать навернувшиеся на глаза слезы.

– Я так рада за тебя! – закричала Ребекка, подбегая. – Мама рассказала мне о вашей свадьбе!

Она схватила за руку Йена.

– О, как это замечательно! – Ребекка широко улыбнулась. – Но я слышала, что вы хотите сразу после свадьбы уехать в Англию. Это так? Вы не останетесь здесь до моей свадьбы?

– Йен говорит, что нам нужно ехать немедленно после венчания, – слабым голосом ответила Шайна.

– Очень жаль, – протянула Ребекка. – Но, может быть, тогда мы с Габриелем сможем навестить вас во время нашего свадебного путешествия. Напишите нам сразу же, как только прибудете в Англию. Сообщите свой адрес, и мы непременно приедем к вам.

– Напишем. Обязательно, – тихо пообещала Шайна, оглядываясь по сторонам. – А где Габриель?

– Он должен был срочно уехать.

– Уехать?

Шайна подумала, что Габриель, возможно, о чем-то догадался. Что-то насторожило или напугало его, и он срочно покинул Монткалм с тем, чтобы никогда больше сюда не возвращаться. Приедет в Фокс-Медоу, взойдет на борт «Золотой Фортуны» и поднимет паруса. А в море – попробуй найди его! Там он будет в безопасности, и никакой губернатор его не…

– К вечеру Габриель обещал вернуться, – продолжила Ребекка. – Он только в Вильямсбург и обратно. Ему нужно срочно повидаться с кем-то – он еще в Брамблвуде договорился об этой встрече. Дела, я полагаю!

Надежды Шайны рухнули.

– Понятно, – прошептала она, освобождая руку из руки Ребекки. – Голова что-то кружится. – Шайна отступила немного назад. – Прости, но я покину тебя. Хочется пойти прилечь ненадолго.

– Надеюсь, с тобой ничего серьезного? – вступил в разговор Йен. – Но если хочешь, я дам что-нибудь. У меня есть, к примеру…

– Да нет, все в порядке! – огрызнулась было Шайна, но, встретив предупреждающий взгляд Йена, сменила тон. – Все в порядке, – повторила она негромко. – Ничего серьезного!

– Тогда я зайду попозже. Нам еще нужно многое обсудить, моя дорогая!

– Как хочешь, – вяло ответила Шайна и пошла прочь. Уходя, она чувствовала спиной их взгляды.

Йен терпеливо дождался, пока Шайна скроется из глаз. Затем с улыбкой обернулся к Ребекке, стоявшей рядом.

– Ну что, дорогая будущая родственница, – ласково сказал он. – Как насчет небольшой прогулки по саду? Смотрите, какой чудесный день!

Ребекка улыбнулась ему в ответ. Денек-то, по правде, был так себе – прохладный, облачный, серенький. Но Ребекка подумала, что для такого счастливого человека, как Йен, любой день кажется прекрасным. Она взяла его под руку, они вышли в сад.

Для Йена все шло по плану. Эта прогулка была новым звеном в той цепочке, которую он наметил сплести. На этой прогулке Ребекка Клермонт должна узнать всю правду о своем замечательном женихе. А заодно – и об истинных чувствах, которые питает ее любимая кузина к этому человеку.

В тот вечер Шайна рано поднялась к себе: она чувствовала себя разбитой и усталой. Рано ушла в свою комнату и Ребекка – бледная, подавленная. Леди Клермонт подумала даже, что девушки чем-то отравились за ужином. Но напрасно она грешила в душе на своего повара – он здесь был абсолютно ни при чем. Шайна чувствовала себя опустошенной – не физически, духовно. Была и еще одна причина, по которой девушка поспешила укрыться в своей спальне: ей очень не хотелось сейчас встречаться с Габриелем. Да, она знала, что встречи ей не избежать, но отсрочить, отложить как можно дальше неизбежный разговор очень хотелось.

Шайна погасила свечу и в полной темноте откинулась на подушки. Габриель еще не вернулся из Вильямсбурга. Голова Шайны раскалывалась от мыслей – сложных, противоречивых. Она боялась за Габриеля – ведь, поехав в Вильямсбург, он подвергал себя опасности. Там его в любой момент могли узнать, схватить, заковать в кандалы. А может, он почувствовал опасность и бежал в Фокс-Медоу? Но тогда она никогда больше не увидит его. Эта мысль страшила Шайну еще больше, чем предстоящий разговор, когда он узнает о ее помолвке с Йеном.

Обуреваемая тяжелыми мыслями, Шайна беспокойно ворочалась в своей постели. Сон никак не шел к ней.

Задремала она неожиданно, измученная беспокойными мыслями. Задремала, но вскоре вынырнула из забытья – ее обожгла мысль о том, что она помолвлена с Йеном. Совсем недавно это не могло присниться ей даже в страшном сне. И как все совпадало с теми планами, которые вынашивала ее тетушка!

Шайна открыла глаза и тревожно осмотрелась. В комнате было темно. Во всем доме стояла ночная тишина. Судя по всему, час был уже поздний. Но что же насторожило ее, что так резко вырвало из дремы? Вокруг не было ни шороха, ни огонька.

Сев в постели, Шайна провела рукой по глазам, отгоняя последние остатки сна. Мысли ее немедленно вернулись к Габриелю. Вернулся ли он? Если да, то успел ли уже узнать последние новости? Если он встретил тетушку Франческу, то можно не сомневаться – ему уже все известно. Кто-кто, а тетушка не станет ни секунды медлить с такой новостью! Но, может, он так и не вернулся? Шайна вздохнула. А может, и вернулся, и узнал, но не хочет встречаться с нею?

Как славно было бы, если бы все обстояло именно так! Все равно уже ничего нельзя исправить! Ведь Шайна не может рассказать ему о том, как Йен шантажировал ее. Нет, не может: это же была сделка, где на кону стояла жизнь Габриеля. Если только он останется в стороне, подальше от Шайны до того момента, когда они с Йеном уедут…

Она вздрогнула, услышав щелчок замка на входной двери. Чего она испугалась? Она и сама этого не знала. Но если бы ее спросили, чего она сейчас боится больше – прихода Габриеля и предстоящего трудного разговора с ним или прихода Йена, который предъявит на нее свои права будущего супруга, – Шайна затруднилась бы ответить.

В дверном проеме появилась мужская фигура, и даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это – Габриель. Шайна ощутила холодок под сердцем. Он все-таки решил не избегать ее и не откладывать надолго неприятное, трудное объяснение. Ну что ж! Чему быть – того не миновать!

– Шайна? – едва слышно позвал он, нарушив тяжелую, гнетущую тишину, окутавшую спальню.

– Я не сплю, – откликнулась она.

Габриель приблизился, уверенно двигаясь в темноте легкими, неслышными шагами, и присел на краешек постели.

– Что это за ерунда насчет тебя и Лейтона? – безо всяких предисловий поинтересовался он.

– Это не ерунда, – ответила Шайна. – Вчера ночью Йен сделал мне предложение, и я приняла его.

– Сделал предложение? Да когда же он успел? Ты же вчера ушла в спальню сразу по возвращении из Брамблвуда!

Щеки Шайны вспыхнули.

– Он приходил сюда. Поздно ночью.

– И давно у него появилась эта привычка – являться в твою спальню среди ночи? – напряженно спросил Габриель.

– Габриель, прошу тебя, – прошептала Шайна. – Я выхожу за него замуж. Это решено. И оставь меня в покое.

Упруго, по-кошачьи, Габриель вскочил на ноги.

– И давно это у вас? – злобно спросил он. – Или ты крутишь с этим ублюдком с самого начала?

Спазм сжал горло Шайны. Она почувствовала, как что-то кружится, звенит у нее в голове.

– Я люблю его, – солгала Шайна, благодаря бога за то, что в комнате царит мрак и Габриель не может увидеть ее лица.

– Дьявол тебя раздери! – прорычал Габриель.

– Послушай… – дрожащим голосом прошептала Шайна.

– Тебе известно, где я сегодня был? – оборвал он ее.

– Ребекка сказала, что ты уехал в Вильямсбург.

– Точно так. Я ездил в Братонскую церковь. Ну, ты знаешь – леди Клермонт выбрала именно эту церковь для венчания. Так вот, я ездил для того, чтобы предупредить священника: свадьбы не будет!

– Ты сказал ему… – Шайна похолодела.

– Да, да, – подтвердил Габриель. – И хотел сказать об этом и Ребекке – сегодня же! – но она ушла к себе раньше, чем я вернулся. А не успел я перешагнуть порог, как леди Клермонт ошарашила меня новостями о тебе и Лейтоне.

– Ну а теперь ваша свадьба с Ребеккой все-таки состоится? – не удержалась Шайна.

– Как ты можешь так обо мне думать? – возразил он. – Я не люблю Ребекку. Ты же знаешь. И никогда не любил. Просто я видел, что нравлюсь ей. Знал, что она будет заботиться обо мне. Станет мне хорошей женой, доброй матерью для наших будущих детей. А любить – нет… Я всегда думал, что не способен кого-нибудь полюбить. По-настоящему. – Он взглянул в полумраке на Шайну. – Пока не встретил тебя.

– Не продолжай, – попросила Шайна, сглатывая подступившие слезы.

– Не выходи замуж за Лейтона, – просто сказал Габриель. – Не делай ошибки.

– Я выйду за него, – возразила Шайна, страдая от того, что лишена возможности рассказать Габриелю всю правду.

Ах, если бы она могла объяснить ему, что выходит замуж за шантажиста, чтобы спасти жизнь любимого! Но нет, не могла, не имела она права сказать это!

– Мы поженимся через два дня, – продолжила она, – и немедленно уплывем в Англию. Сразу после свадьбы. И не вмешивайся в это дело, Габриель. Я очень тебя прошу – не вмешивайся и постарайся поскорее все забыть. И простить.

– Это что, угроза? – с вызовом спросил он.

– Это мое желание, – солгала она еще раз. – Я хочу выйти замуж за Йена. Если ты попытаешься мне помешать, тебя повесят за разбой как презренного пирата.

Глаза Габриеля злобно сверкнули. Все тело его задрожало от ярости и гнева.

– Будь ты проклята, гадючка! – закричал он. – Ну давай! Давай! Выходи за своего ненаглядного Лейтона и провались с ним вместе в преисподнюю! Будь проклята ты и весь род Клермонтов!

Словно ураган, Габриель рванулся к двери, не заботясь больше о тишине, сбивая, опрокидывая по дороге стулья. Ему было наплевать, что шум разбудит кого-нибудь в этом треклятом доме.

Обессиленная, сломленная, Шайна безвольно откинулась на подушки. Она плакала – громко, безудержно, и горячие слезы капали на подушки, расплываясь большими темными пятнами. Она плакала о себе и о Габриеле, о том, что могло быть между ними и чего никогда уже не будет. Она плакала и о Ребекке, чьим мечтам было суждено рассыпаться в прах. Она оплакивала свое будущее, которое так жестоко и безжалостно злой рок связал с человеком, которого она не любила, но должна была стать его женой.

Поглощенная своим несчастьем, Шайна не слышала всхлипываний, вторивших ее рыданиям. Это была Ребекка, укрывшаяся за изголовьем кровати Шайны.

Во время прогулки по саду Йен рассказал ей все – и о Габриеле, и о Шайне. Он раскрыл пораженной девушке все секреты Габриеля, всю его подноготную. И о том, как Габриель выиграл Шайну в карты у ее первого похитителя – пирата по имени Ле Корбье. И о том, как он изнасиловал ее, а затем отвез в Фокс-Медоу. И о том, что роман Шайны с ее соблазнителем получил развитие здесь, в Монткалме, после того, как пират под чужим именем объявился в доме Клермонтов. А в конце он предложил Ребекке спрятаться в комнате Шайны и самой убедиться в правоте его слов. Самой услышать все из уст Габриеля.

Ребекка не хотела верить Йену. И все же не удержалась – прокралась в спальню Шайны и спряталась за плотными занавесками возле изголовья ее кровати. Сначала она боялась, что ее в любой момент могут обнаружить. Сейчас она не боялась – хотела этого.

Габриель… Ребекка стиснула пальцы, с ужасом вспоминая его признания.

Он не любил ее. Никогда, никогда не любил! Будь он проклят! Будь он трижды проклят! Даже если Шайна выйдет за Йена, ей, Ребекке, не быть замужем за Габриелем. Не быть хозяйкой Фокс-Медоу. Не быть миссис Сент-Джон.

«Ну что ж! – подумала она, неприязненно ожидая, пока рыдания Шайны не перейдут в забытье, которое позволит отвергнутой невесте покинуть спальню счастливой соперницы. – Если мне не дано выйти замуж за человека, которого я люблю, остается одно – месть! И я сумею отомстить мистеру Габриелю Форчуну – пирату, разбойнику, негодяю, разбившему мое сердце!»

12

Легкий ночной ветер охлаждал горящее лицо Шайны, ворошил ее серебристые локоны, рассыпавшиеся по плечам. Девушка сидела возле раскрытого окна и отрешенно, бездумно смотрела на залитый лунным светом сад. Ночь была теплая, ясная. Полная луна заливала своим мерцающим призрачным светом чернеющие неподвижные ветви деревьев. В высоком небе серебряными гвоздиками сияли далекие, равнодушные звезды.

Шайна зябко повела плечами и накинула поверх тонкой шелковой ночной рубашки кружевную шаль.

Это была ее последняя ночь в Виргинии. Утром они с Йеном должны ехать в Йорк, где в скромной церкви в присутствии лорда и леди Клермонт и Ребекки она станет его женой. А потом не будет ни торжественного приема, ни праздничного ужина, ни бала. Прямо из церкви они с Йеном отправятся в гавань и поднимутся на борт «Приключения», судна, которое доставит их в Англию. Прощай, Монткалм, прощай, Виргиния, Америка – прощай!

Шайна нахмурилась и сжала губы. Ей была неприятна мысль о браке с Йеном, об их поспешном отъезде, который больше смахивал на бегство, о будущей жизни с этим ненавистным человеком. До чего же странная это штука – жизнь! Шайна вспомнила, с каким страхом покидала она Англию. Как же не хочется ей возвращаться сейчас в родные края, но что поделаешь, раз обстоятельства так сложились?

Приготовления к свадьбе происходили с невероятной поспешностью. Утром они с Йеном объявили о своей помолвке, а уже днем были в Йорке – она, Йен, лорд и леди Клермонт. Договорились с настоятелем церкви и назначили время венчания. Забронировали для молодоженов каюту на борту «Приключения». И никаких задержек нигде не произошло – а Шайна так на них надеялась! Но – нет, все устроилось моментально. И с венчанием, и с каютой. Словно какая-то недобрая сила играла на стороне Йена Лейтона, помогала ему.

Шайна ждала, что Ребекка предложит себя в качестве свидетельницы на свадьбе, но та за весь день не обмолвилась ни словом со своей кузиной. И сейчас, поразмыслив, Шайна нашла поведение Ребекки загадочным и необъяснимым.

Вместе с тем Шайна готова была присягнуть, что видела Ребекку в Йорке. Когда они выходили из церкви, мимо них промчалась карета, и Шайна рассмотрела в ней Ребекку. Вернувшись из Йорка, они застали Ребекку дома. А когда Шайна спросила кузину, не была ли она в городе, та стала отрицать это с излишней горячностью.

– И все же это была она, – задумчиво прошептала Шайна, глядя в раскрытое окно. – Я уверена в этом! Но почему она отрицает это, зачем…

Какая-то тревожная мысль ускользнула от Шайны. Она чувствовала себя совершенно сломленной. Завтрашний день настанет и пройдет, а уже послезавтра Ребекка станет для Шайны просто воспоминанием – таким же, как память о Виргинии, о Монткалме… О Габриеле…

«Габриель!» – мысленно вздохнула Шайна.

Он куда-то снова исчез, но похоже, что его отсутствие ничуть не волновало ни лорда, ни леди Клермонт, и Шайна подумала, что лучше всего ей будет справиться у Ребекки. А впрочем, это даже хорошо, что его нет. Было бы слишком тяжело еще раз увидеть его перед тем, как навек стать женой другого человека.

Шайна зябко повела плечами. До чего же не хочется думать о будущем. О таком будущем.

Это последняя ее ночь на свободе. Еще несколько коротких часов – и все. Как же быстро они летят – последние мгновения!

Шайна поднялась со стула, вышла из комнаты и тихо прошла по спящему дому в сад. Как приятно было оказаться сейчас здесь – на залитых лунным светом дорожках, под легким, ласковым ветерком, едва слышно шелестящим в вершинах деревьев!

Она неторопливо брела по мощеной дорожке, любуясь сверкающей, словно серебряная лента, гладью реки, плавно текущей вдали, наслаждаясь тишиной и покоем ночного сада. Здесь, в безмолвном слиянии земли и неба, так легко было поверить в то, что завтрашний день никогда не наступит. И не будет венчания, не будут сказаны ужасные, тяжелые, словно камни, слова, которые навсегда отдадут ее в руки Йена, сделают ее его собственностью.

Ветерок набежал, прижал к ногам легкую ткань ночной рубашки. Шайна поежилась. Какое необычное, приятное ощущение! Одновременно легкое и возбуждающее!

Она поплотнее закуталась в накинутую на плечи шаль и медленно пошла дальше сквозь теплую летнюю ночь. Шайна свернула на узкую боковую дорожку, ведущую вниз, к реке. Деревья здесь росли реже, и серебряный свет луны ложился на ровные, подстриженные лужайки, делая их похожими на огромные матовые зеркала. Она шла медленно, осторожно, стараясь не наступать на острые камешки, которыми была усыпана дорожка. Шайна внимательно смотрела под ноги и не заметила высокую мужскую фигуру в конце дорожки, пока не подошла вплотную.

Когда же увидела, из ее груди вырвался удивленный вздох. Она сразу поняла, кто стоит перед ней в ночной тишине.

– Габриель… – прошептала она, не в силах справиться со своим изумлением.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

Его голос – мягкий, низкий, чувственный – сливался с шорохом ветерка, шелестящего в кронах деревьев.

– Брожу, – ответила она. – Думаю… Или, скорее, стараюсь не думать о…

– О завтрашнем дне, – закончил он за нее.

Шайна подняла на Габриеля глаза, чувствуя, как все ее тело наливается напряженным ожиданием. Так же молча он взял ее за руку, и они пошли вместе, тесно прижавшись друг к другу, по упругой, мягкой, сверкающей под лунным светом траве.

Габриель потянул кончик ленты на вороте ее рубашки. Так же осторожно Шайна принялась расстегивать пуговицы на его сюртуке, рубашке…

Она задрожала от возбуждения, когда Габриель опустился на траву и потянул ее вслед за собой. Она опустилась над Габриелем, сладко замирая от прикосновения его рук, ласкающих ее тело, чувствуя под собою его твердую горячую плоть. И не было больше никаких мыслей, кроме одной – как же она истосковалась по нему!

Все произошло в тишине. Габриель вел ее, помогал ей овладеть его телом, сам овладевал ею. Положив руки на бедра Шайны, он помог ей справиться со смущением, помог ей найти нужный ритм движений.

И, охваченная неведомыми прежде ощущениями, Шайна взлетала, парила над Габриелем, целиком отдавшись счастью, имя которому – любовь. Губы ее приоткрылись, голова запрокинулась назад, она глубоко и часто дышала. Только сейчас она поняла, какое это счастье – близость с любимым мужчиной. Опаляющий жар рос в ней, рвался наружу, сжигал все ее существо. И она продолжала, продолжала и продолжала свой путь к вершине блаженства, пока не упала с легким стоном на его широкую грудь – обессиленная, бездыханная, счастливая.

Габриель, не достигший еще своей вершины, повернул девушку на спину, лег сверху и принялся неистово ласкать ее грудь, а затем сильно и нежно вновь вошел в нее. Новая горячая волна охватила Шайну, и она устремилась вместе с Габриелем к новой вершине блаженства. Их стоны сливались в единый стон так же, как были слиты воедино их тела.

А из бездонных небесных глубин на них смотрели вечные мудрые звезды.

Когда оба они пришли в себя, Габриель помог Шайне встать и накинул ей на плечи свой сюртук, желая уберечь любимую от дуновения ночного ветерка. Нежно, ласково он поправил ее растрепавшиеся волосы.

– Шайна, – тихо прошептал он, – бежим, пока не поздно, в Фокс-Медоу. Прямо сейчас. Когда они хватятся, мы будем уже далеко – за много миль отсюда!

– Не могу, – с болью ответила Шайна.

Она прекрасно знала, что Йен не колеблясь приведет в исполнение свою угрозу, если она убежит сейчас с Габриелем. И тогда… Тогда начнется охота, и для беглецов не останется уголка, где можно было бы скрыться, забиться, спрятаться от жаждущих крови преследователей.

– Но почему? Шайна, почему?

Отстранившись от Габриеля, Шайна поправила смятую ночную рубашку, поплотнее запахнула шаль.

– Прошу тебя, Габриель, – в голосе ее слышались слезы. – Я не могу иначе. Поверь мне, я должна стать женой Йена. У меня нет выбора, понимаешь? Нет! Настанет день, и я все объясню тебе, и ты поймешь, что это на самом деле так.

Габриель потянулся к Шайне, но она мягко, но решительно отвела прочь его руки. Затем беззвучно шепнула: «Прощай!» – и быстро зашагала по лунной дорожке к темнеющему вдали дому.

– Да перестанешь ты суетиться, наконец? – прикрикнула Шайна на свою верную Китти, хлопотавшую перед зеркалом, вплетая цветы и нитки жемчуга в волосы хозяйки.

Та обменялась взглядом со стоявшей рядом горничной, державшей наготове подвенечное платье. Шайна заметила в зеркале этот обмен взглядами и презрительно вздернула верхнюю губу. Она знала, что они думают. Дескать, нервничает наша невеста! Да и где найдешь девушку, чтобы не нервничала в такой день! Эх, знали бы они всю правду – не так бы еще удивились! Ах, как ужасно, как ужасно – идти под венец с человеком, которого не любишь, который заставил тебя играть роль в придуманном им фарсе. Идти под венец и думать о другом, любимом, недоступном! Обмениваться кольцами и вспоминать при этом о счастливой ночи, которую подарила ей судьба вчера в залитом лунным светом саду!

Шайна поднялась из-за туалетного столика и стала одеваться. Широкие кольца кринолина, на котором держалось ее платье, колыхались при каждом движении. Платье было роскошным – замечательным подвенечным нарядом. Ткань покрывал вышитый вручную узор из цветов, и в центре каждого цветка матово сияла жемчужина. Шелковое, нежно-розовое, платье искрилось и переливалось в лучах солнца, падавших в раскрытое окно комнаты.

В дверь постучали, и вошла леди Клермонт – оживленная, в пылающем на солнце алом парчовом платье.

– О, замечательно, – одобрила она, подходя к Шайне и поправляя выбившийся из прически локон. – Я вижу, ты уже почти готова. Артур и Йен ждут нас внизу.

– Я надеялась, что Ребекка будет моей свидетельницей, – сказала Шайна, – но у меня не было случая поговорить с нею об этом.

Леди Клермонт поскучнела и поджала губы:

– Боюсь, моя дорогая, что Ребекки вообще не будет на свадьбе. Ей нездоровится, и сегодня она еще не вставала.

– Что-то серьезное? – встревожилась Шайна.

– Не знаю, право, что с ней… – неуверенно сказала леди Клермонт. Затем она взмахом руки заставила горничных выйти из комнаты и продолжила, таинственно понизив голос: – Габриель покинул Монткалм, – тихо сказала она, пряча глаза. – И взял назад свое предложение. Боюсь, что не смогу ничего больше добавить. Это все, что мне поведала Ребекка. Но думаю, и этого достаточно, чтобы понять – она просто не смогла бы сейчас, в таком состоянии, быть на чьей-либо свадьбе. Я думаю, ты понимаешь…

– Разумеется, – прошептала Шайна, отворачиваясь. Конечно, она понимала, что сердце бедной Ребекки разбито.

А еще, как никто другой, она понимала, что значит любить Габриеля Сент-Джона и потерять его.

Леди Клермонт тяжело вздохнула:

– Боюсь, что она еще долго будет переживать случившееся. Остается лишь надеяться, что вскоре в ее жизни появится другой мужчина, который поможет ей забыть Габриеля. Хорошо бы ей встретить такого человека, как твой Йен!

У Шайны округлились глаза.

Вот уж в чем этот мир нуждался менее всего, так это во втором Йене Лейтоне. Но если Ребекке так уж нужен человек, подобный Йену, – что ж, она, Шайна, с радостью готова уступить своей кузине оригинал.

Шайна вздохнула. Ах, если бы женить Йена на Ребекке! Или на ком-нибудь другом… на любой девушке. Но увы, это невозможно.

Невозможно и откладывать больше ужасную минуту.

Стоя неподвижно, чтобы дать тетушке возможность расправить кружевную фату поверх свадебного платья, Шайна мысленно собиралась с силами. Она готовилась к тому, чтобы спуститься вниз, где ее ожидают дядя и жених.

Жених… О господи!

Сквозь высокие окна церкви пробился солнечный луч и ярко сверкнул на золотом обручальном кольце, которое в этот момент Йен надевал на палец Шайны. У алтаря они стояли вчетвером: невеста, жених и свидетели. Лорд Клермонт со стороны Йена, леди Клермонт – со стороны Шайны. Еще минута – и священник объявил Шайну и Йена мужем и женой. Свершилось!

– Лорд Йен и леди Шайна Лейтон! – торжественно провозгласил священник.

Шайна уловила выражение гордости и уважения на лице тетушки. До чего же много значили для нее титулы и звания!

Сам Йен обычно называл себя просто «Доктор Лейтон», хотя и был сыном графа Деннистона. Но он был младшим сыном, и по закону отцовский титул должен был унаследовать его старший брат. Впрочем, тетушка Шайны не вникала в такие подробности. Громкого титула – леди Шайна Лейтон – было для нее более чем достаточно.

С вымученной улыбкой на губах Шайна выслушала поздравления священника. Затем к поздравлениям присоединились ее дядя и тетушка. Возле алтаря образовался маленький тесный кружок, в котором раздавались поцелуи и обычные напутствия новобрачным.

Шайна вежливо, но прохладно поцеловала своего мужа, после чего вся их немногочисленная процессия двинулась от алтаря к выходу из церкви.

– А жаль все-таки, что вы не можете задержаться еще хоть ненадолго! Мы устроили бы в Монткалме такой бал! – вздохнула тетушка. – Я уверена – это был бы замечательный бал! Правда…

Шайна рассеянно слушала тетушку. Она-то уж прекрасно знала, что собой представляют здешние балы. Ну съедется местная провинциальная знать, зажгут свечи, пригласят оркестр… Леди Клермонт, сияя от распирающей ее гордости, будет представлять всем свою племянницу – отныне леди Шайну Лейтон. Впрочем, будет ли тетушка сиять на этом балу от радости? Вряд ли. Ведь ей, помимо всего прочего, придется объявить там и о том, что ее собственная дочь не будет хозяйкой Фокс-Медоу!

Представив себе эту ситуацию, Шайна поблагодарила бога за то, что он избавляет ее от свадебного бала в Монткалме. Нет, нет, на самом деле, самое лучшее, самое правильное – уехать отсюда немедленно, сразу после венчания. Хватит с нее и этого непродолжительного фарса, совершенного в церкви.

Званый вечер в Монткалме? Нет уж, увольте!

Шайна позволила Йену помочь ей подняться в поджидавшую их карету. Пора! Пора! Торговое судно «Приключение» готово к отплытию и ждет только их, чтобы сняться с якоря.

– Прощай, моя дорогая, – грустно сказал Артур Клермонт, пожимая руку Шайны, протянутую из открытого окна кареты. Его темные глаза были полны слез. Сдерживая их, он попытался улыбнуться. – Напиши нам сразу, как только приедешь в Англию!

– Обязательно, – пообещала Шайна. – Прощайте, и спасибо вам за все!

Леди Клермонт всхлипнула, прижимая к глазам платочек. Кони тронулись и покатили карету прочь. Шайна взмахнула на прощание рукой, и на глазах ее блеснули слезы – правда, вовсе не по той причине, которую можно было подозревать.

Она откинулась на мягких подушках, старательно пряча лицо от… от… Господи, как тяжело и страшно называть вещи своими именами! Тяжело, но нужно…

Итак, она сидела, старательно пряча лицо от сидевшего напротив мужа. Своего законного супруга.

– Ты замечательно держалась, – похвалил ее Йен, – хотя я видел, как тебе тяжело. Признаюсь, был момент, когда я подумал, что ты возьмешь и сбежишь – прямо с церемонии!

– Я и сбежала бы, да что толку? – неприязненно сказала Шайна, по-прежнему отвернувшись к окну.

– Я не стал бы возвращать тебя силой, – ответил Йен. – Просто пошел бы к властям…

– И Габриель заплатил бы жизнью за мою свободу, – шепотом закончила она.

– Само собой. А кроме того, всеобщим достоянием стала бы вчерашняя ночная сценка в саду.

Шайна испуганно и изумленно уставилась на него.

– Вы не мо… Вы… Вы… Нет! – выдохнула она.

О господи. Этого еще недоставало! Оказывается, сидящий перед нею негодяй был свидетелем самых интимных моментов между нею и Габриелем!

– Я видел, как ты выходила из дома, – пояснил Йен. – А затем видел, как вернулась – в шали, накинутой поверх порванной, смятой ночной рубашки. Домыслить все остальное было вовсе нетрудно.

Шайна густо покраснела.

– И что мне за это теперь будет? – спросила Шайна, понимая, что, будучи мужем, Йен волен отныне быть в полном смысле хозяином ее жизни.

– Не бойся, я не злопамятен, – успокоил он. – Я не завидую и не ревную к пирату за прошлую ночь. Самое главное – я знаю, что ты его больше не увидишь. Никогда!

Шайна ничего не ответила. Да и не смогла бы, даже если бы захотела: к горлу ее подкатил комок, глаза наполнились слезами.

Так, в молчании, они доехали до пристани. Йен помог Шайне выйти из кареты и подняться на борт судна.

Капитан показал новобрачным их каюту и отправился отдавать последние распоряжения перед отплытием. Шайна же устроилась возле иллюминатора и стала пристально смотреть полными боли и тоски глазами на берег. Она знала, что где-то там стоит – не может не стоять! – Габриель.

Он не мог не быть рядом с Шайной в этот момент.

Хотя бы мысленно. Хотя бы на расстоянии.

Но напрасно искали глаза Шайны Габриеля на берегу! Не был он там. Не мог быть.

В ту минуту, когда якорь «Приключения» был поднят со дна гавани Йорка и свежий ветер наполнил паруса на всех трех мачтах, вынося судно в Чесапикский залив, Габриель пришел в сознание. Он лежал в темной, без окон, тесной каменной норе на охапке жесткой, старой соломы. Кроме этой подстилки, в тюремной камере не было ничего, за исключением помятого, грязного ведра, служившего ночным горшком.

Он застонал и осторожно ощупал ссадины и шишки на своей голове. Последним, что помнил Габриель, была комната, которую он снял в «Лебеде» – портовой таверне. Открыв дверь, он обнаружил в комнате троих незнакомцев.

– Габриель Сент-Джон? – спросил его коротенький, одетый опрятнее остальных человечек.

– Да, – ответил Габриель. – Но что вы, черт побери, здесь де…

На этом его воспоминания обрывались.

Габриель пошевелился, и тут же его голову пронзила ужасная боль. Такая же боль полыхнула в его мозгу тогда, когда пол в гостиничной комнате поплыл у него под ногами и он провалился в кромешную тьму.

Урок пошел на пользу. Когда сознание вновь вернулось, Габриель уже не стал поворачивать голову. Медленно, осторожно он поднял вверх руки, и они показались ему налитыми свинцом. Негромко звякнуло на запястьях железо, и Габриель понял, что скован кандалами.

Он застонал, и его услышали – там, за окованной дверью. В ней открылось маленькое окошечко, и грубый голос спросил:

– Ну, че надо?

Габриель зажмурился – таким нестерпимо ярким показался ему пробившийся в оконце свет после кромешной темноты, царившей в камере.

– Где я? – спросил он, с трудом разлепляя спекшиеся губы.

– В Вильямсбурге. В городской тюрьме, – лаконично ответил все тот же грубый, равнодушный голос.

– За что?

За дверью презрительно хмыкнули. Заслонка на двери захлопнулась. Послышались тяжелые, удаляющиеся шаги.

Спустя некоторое время они послышались вновь. На этот раз в сопровождении еще одной пары ног. Оконце на двери снова распахнулось, и в нем Габриель рассмотрел лицо человека – одного из тех, что были тогда в «Лебеде».

– Почему я здесь? – повторил свой вопрос Габриель, прикрывая глаза от света, который казался ему нестерпимо ярким – таким ярким, что, проникая сквозь глаза в мозг, вызывал невыносимую боль.

– Я думал, вы сами догадались, мистер Сент-Джон, или, если вам угодно, мистер Форчун. Вас посадили сюда по обвинению в пиратстве. По приказу губернатора на вашу плантацию посланы люди – они арестуют вашу команду. Как только их доставят сюда, вас всех будут судить. И я полагаю, что вам не избежать петли. Так что, пока есть время, приготовьте вашу душу – примиритесь с богом и своими врагами. Времени у вас осталось немного.

– Постойте! – крикнул Габриель, увидев, что оконце начинает закрываться. – А кто выдвинул обвинение против меня?

– Молодая женщина, – прозвучало в ответ. – Леди, которую вы похитили и оскорбили. Она явилась в йорктаунский магистрат и дала показания против вас.

– Как ее зовут? – спросил Габриель, желая и боясь услышать имя. Неужели его худшим подозрениям суждено сбыться?

Тюремщик высоко поднял бровь, словно удивляясь тому, что Габриель сам не может вспомнить имя своей жертвы.

– Ее имя… – Он уставился на лист бумаги, зажатый в поднятой руке…

Заключенный затаил дыхание. Ну же! Неужели сейчас рухнет последняя надежда?

– Хм… Ее зовут мисс Шайна Клермонт. Очень красивая молодая леди, должен вам заметить. Она сделала письменное заявление, поскольку не сможет быть на суде лично. Сегодня она отбыла в Англию со своим мужем, лордом Йеном Лейтоном.

Боль от того, что Шайна, именно Шайна выдвинула обвинение, была сильнее, чем боль в разбитой при задержании голове. Впрочем, так и должно быть: сердечная боль – самая сильная боль на свете.

Габриель снова застонал и вытянулся на холодном каменном полу. Сознание в очередной раз оставило его.

13

Свой приговор Габриель знал заранее. Да и на что ему было надеяться, ведь губернатор Виргинии по всему побережью слыл яростным противником негодяев, промышляющих пиратским промыслом. Так что теперь и Габриель, и его люди ответят сполна и за все.

В длинном, обшитом деревянными панелями зале суда было душно – не спасали и раскрытые настежь окна. На скамьях, стоявших вдоль стен, теснились любопытные – всем было интересно своими глазами посмотреть на знаменитого пирата, капитана Габриеля Форчуна. Почтенного вида джентльмены поглядывали на него с плохо скрываемым торжеством, гордые тем, что их замечательный губернатор сумел обезвредить и предать справедливому суду еще одного выродка рода человеческого. На их лицах читалась жажда мести, жажда крови.

Чувства, отражавшиеся на лицах сидевших рядом с ними леди, были не столь однозначны. Что греха таить, не одно женское сердце сжалось от того, что ужасным, страшным пиратом оказался этот сидящий на позорной скамье красавец. И не в одной прелестной головке мелькнула шальная мысль о том, как сладко было бы стать похищенной этим лихим разбойником.

Обвинения против Габриеля были оглашены вслух. Правда, имя обвинительницы не называлось, вместо него звучала официальная формула: «молодая леди из знатной семьи». А все остальное было оглашено – и то, что она была похищена одним пиратом, у которого Габриель выиграл ее в карты, и то, что он «совершил над нею насилие» на борту своего судна.

Ах, какой ужас! Какая удивительная, волнующая история! Ах, как бьются, замирают и сладко трепещут женские сердечки от этих страшных и соблазнительных слов!

Сам же Габриель был далек мыслями отсюда. Не было ему дела ни до праздных зевак, ни до их похотливых спутниц. И до судей, мрачно хмурившихся под напудренными завитыми париками, разбирая пиратские деяния Габриеля, ему не было дела.

Другие мысли, другие воспоминания грызли его сердце, томили душу. Снова и снова он слышал голос Шайны – то обещающий ему возмездие, то сообщающий о том, что вскоре она станет женой Йена Лейтона. Но сильнее – гораздо сильнее, чем горькие слова, – его мучили воспоминания о нежной коже и тонком аромате духов Шайны. Этот запах он чувствовал в ту ночь, когда в последний раз держал ее в своих объятиях. Этот запах он будет помнить до последней своей минуты.

Впрочем, ждать ему этой минуты осталось не так уж и долго – Габриель прекрасно все понимал и не отвлекался мыслями на неизбежное. Зачем?

И еще одна мысль не давала Габриелю покоя. Он не мог понять, он не мог поверить в вероломство Шайны. Как могла она лежать в его объятиях, отдаваться ему в залитом лунным светом саду – и в то же время знать, что участь Габриеля решена – ею! – и уже приготовлены цепи, в которые его закуют. Как могли одни и те же губы шептать слова любви – и слова обвинения, которое, безо всякого сомнения, могло означать для него только одно: смерть? Как могла одна и та же рука нежно ласкать его – и подписать эту ужасную, сулящую ему петлю бумагу.

«Обман… измена… предательство…» – медленно кружилось в мозгу Габриеля. Он оцепенело сидел на скамье подсудимых. Суд, доносы, допросы, приговор… Казалось, не было ему дела до всего этого. Шел спектакль, и Габриель был одним из актеров в этом спектакле. Актером, оказавшимся на сцене не по своей воле. И где-то впереди уже маячила последняя сцена. Декорации для нее были просты и хорошо известны: помост и виселица во дворе вильямсбургской городской тюрьмы.

Лицо Шайны вновь промелькнуло в памяти Габриеля. Сейчас ее прекрасные, блестящие голубые глаза почему-то смотрели на происходящее с Габриелем с плохо скрываемым удовлетворением. А губы – ее мягкие, сладкие губы – криво, мстительно ухмылялись.

Габриель крепко зажмурил глаза, но лицо ее не пропадало: оно продолжало стоять перед ним – насмехаясь, дразнясь, издеваясь.

Тонкое, изящное, красивое лицо.

Любимое.

Ненавистное.

Габриель подумал, что если бы непредсказуемая судьба дала ему свободу – бывают же чудеса на свете! – он непременно нашел бы Шайну. Где угодно, на любом конце земли. Потратил бы годы, но нашел, и – отплатил бы ей за предательство. Смотрел бы, как стекленеют ее глаза, слушал бы, как лепечут нелепые слова оправдания непослушные, онемевшие губы.

Она будет молить о пощаде, но не получит ее.

Сердце Габриеля будет глухо к ее мольбам. Оно превратилось в кусочек льда, и в нем нет места ни жалости, ни сочувствию – только холод, только безразличие и презрение. Презрение к женщине, обманувшей, предавшей, усыпившей его своею ложью…

Габриель вздрогнул, услышав свое имя. С трудом оторвавшись от своих мыслей, он понял, что к нему обращается один из судей.

– Вы признаны виновным в совершении тех преступлений, в которых вам предъявлено обвинение, – торжественно и медленно прозвучали слова судьи. Пышный завитый белый парик качнулся у него на голове. – Желаете ли добавить что-нибудь, прежде чем будет оглашен приговор?

– Мне нечего сказать вам, – заявил Габриель.

И не солгал.

Все, что он хотел бы сказать, предназначалось не для суда, не для любопытной публики, а для прекрасной юной женщины с голубыми, словно сапфиры, глазами. Но между Габриелем и этой женщиной пролегла вода.

Много воды. Целый океан.

Судья внимательно взглянул на зажатый в его руке лист бумаги и высоким, звенящим в тишине притихшего зала голосом начал читать приговор Габриелю и его команде – экипажу «Золотой Фортуны»: «Вы будете доставлены к месту казни непосредственно из городской тюрьмы. На месте казни вы будете повешены и будете оставаться на виселице, пока не умрете.

Да помилует господь ваши грешные души!»

В зале раздался шум. Кто-то из зрителей-мужчин начал выкрикивать оскорбления в адрес приговоренных, кто-то принялся аплодировать, приветствуя приговор. А женщины… Ну что ж, скажем честно: не одно сердечко болезненно сжалось при мысли о том, что скоро, очень скоро этого высокого статного красавца, с отрешенным видом сидящего на скамье подсудимых, не станет.

В шуме и суматохе, воцарившихся в зале суда, никто не обратил внимания на странную, закутанную в черное фигуру, сидящую в укромном месте. Когда приговор был оглашен, фигура поднялась и неторопливо пошла к ближайшим дверям. На закутанного человека никто не обратил внимания: ни сидевшие рядом зеваки, ни судьи, ни подсудимые. И слава богу. Если бы присутствующим открылось, кто находится под плотной черной тканью, неизбежно разразился бы скандал.

Отойдя немного от здания суда, загадочная личность откинула за спину тяжелый, жаркий капюшон. Под капюшоном показалось лицо – красивое, женское. Сверкнули на солнце серебряные пряди волос, влажно блеснули наполненные слезами глаза – голубые, но не совсем того оттенка, что виделся то ли во сне, то ли наяву сидевшему на скамье подсудимых капитану пиратов.

Ребекка – а это была именно она – остановилась, ухватившись за ствол росшего возле обочины дерева. Она вдруг почувствовала страшную слабость. Ей, конечно, не стоило появляться в суде. Слишком многие в Вильямсбурге знали о ее помолвке с Габриелем. Можно было без труда представить, какой гул раздался бы, если бы она появилась в зале суда. Ребекка знала все это, но ничего не могла поделать с собой. И тогда она решила прибегнуть к помощи черного плаща с капюшоном.

Ребекка смахнула со щеки слезинку.

Когда она под видом Шайны явилась несколько дней назад к властям и дала свои обвинительные показания, ею двигали понятные чувства – горечь, злоба и ненависть к Шайне и Габриелю. И желание у нее было естественное: сделать так, чтобы ее враги никогда не смогли бы быть вместе. Уж если она, Ребекка, не может стать женой Габриеля, пусть тогда и он лишится своей драгоценной Шайны.

Но сегодня она пришла в ужас от того, что наделала, когда увидела Габриеля на скамье подсудимых: бледного, закованного в кандалы, ожидающего известного заранее приговора вместе со своей верной командой. Только в суде она поняла, что не просто разлучила навеки Габриеля и Шайну, но и приговорила к смерти – небрежно, походя, одним росчерком пера – еще, как минимум, дюжину человек – весь экипаж «Золотой Фортуны».

«Нет! – тут же одернула себя Ребекка. – Все обстоит иначе, и нет на мне никакой вины».

Что, разве Габриель – не пират?

Пират. А значит – для общего блага его просто необходимо было поймать, осудить и приговорить к смерти. Иной судьбы у него не могло быть в любом случае – он сам определил ее, выбрав свой промысел. Так что он сам, сам – первая и главная причина своих несчастий. А Ребекка… Ну, что – Ребекка? Да, она подтолкнула события, навела власти на след. А что, нужно было поступить по-другому? Простить этому двуличному негодяю его обман, посмотреть сквозь пальцы на роман, который он крутил с ее собственной кузиной? Спокойно позволить грязному пирату удалиться на купленную за кровавые деньги плантацию и жить там в свое удовольствие? Где же правосудие? Где законное и неотвратимое возмездие?

Нет, нет, ее вины ни в чем нет!

Окончательно успокоилась Ребекка уже в зале суда, когда услышала крики собравшихся. Чего только не выкрикивали они, каких только наказаний не призывали на головы пиратов! А с их капитаном толпа требовала поступить особенно сурово. Чем Габриель Форчун лучше печально знаменитого капитана Кидда? А того, как известно, не просто казнили, но обмазали уже мертвое тело грязью и оставили висеть на цепях в назидание и устрашение всем. Так почему бы не устроить такую же показательную казнь и над капитаном Форчуном? Хорошо бы, говорили они, повесить его труп в устье реки на всеобщее обозрение, и пусть себе болтается там, покуда не останется один скелет.

Эти слова заставили Ребекку вздрогнуть. Но вскоре ей удалось вновь обрести подобие душевного покоя. Габриель – пират, такой же, как и весь его экипаж. А значит, они заслуживают кары за свои злодеяния.

Что же до самой Ребекки… Разве она не поступила так, как и должна была на ее месте поступить любая добропорядочная уроженка Виргинии? Ей не в чем винить себя. Напротив, если бы сидящие в зале люди знали о ее роли в этом процессе, они, без сомнения, устроили бы ей овацию.

Оставалась еще одна вещь, которую ей необходимо было сделать. И она тоже касалась Габриеля. Шайна непременно должна узнать о том, какая участь постигла ее любовника, этого разбойника, которого она увела, украла у своей кузины.

Переходя улицу и направляясь к дому, где жил старинный друг их семьи, Ребекка поклялась сама себе, что прежде, чем ночь упадет на землю, маленький белый бумажный конверт начнет свой далекий путь – за океан, в Лондон.

К Шайне.

Стук колес растаял в тишине сырой туманной ночи за окном, и Шайна невольно вздохнула. Она стояла в гостиной дома на Джермин-стрит. Этот дом снял Йен Лейтон к их приезду в Лондон.

Позади остался тягостный, бесконечный месяц, ничем не напоминающий медовый месяц молодоженов. Каждый день превращался для Шайны в борьбу с отчаянием, и всякий раз она проигрывала эту битву. Ее брак с Йеном был фарсом, ложью. С самого первого дня – с того дня, когда за бортом «Приключения» растаял вдали берег, – она жила в постоянном, непрекращающемся кошмаре.

Вскоре она убедилась, что Йен не стремился к тому, чтобы они с Шайной стали мужем и женой на деле, а не на словах. И это при том, что он так упорно добивался ее руки! Близости между ними не было не по вине Шайны. Йен был рассеянным, мысли его постоянно блуждали где-то далеко, и он не обращал никакого внимания на свою молодую жену. Возникало ощущение, что он медленно, но верно сходит с ума. Позади осталась Америка, впереди их ждала Англия, безбрежный океан расстилался вокруг, но взгляд Йена оставался равнодушным и рассеянным.

Он был занят другим делом – он пил.

Пил, убеждая себя, что алкоголь – это сильный афродизиак, то есть средство, повышающее мужскую силу, влечение, желание.

Он пил еще больше, но ничего не менялось.

И он снова пил, надеясь, что наступит день, когда к нему вернется нормальная жизнь. Надежда на возвращение к нормальной жизни и прежде жила в нем.

А затем он встретил Шайну – и все полетело кувырком.

Та ночь, когда он встретил ее в лесу возле Фокс-Медоу, всколыхнула его душу, пробудила прежние надежды и мечты. Случилось то, чего, по его мнению, уже не могло с ним случиться.

И сейчас, став мужем Шайны, он не делал никаких шагов к физической близости с нею – только ждал. Ждал, когда в них обоих произойдут желанные перемены: к нему вернется его мужская сила, а в ней пробудится любовь к своему мужу.

Мысль об обладании этой женщиной сводила Йена с ума. Все свои надежды, все свое будущее он связывал с нею – и только с нею. Она будет с ним, она будет принадлежать ему – он поклялся себе в этом и сдержит клятву, чего бы это ему ни стоило. Во имя своей цели он лгал, обманывал, прибегал к шантажу. Он сокрушил своего самого опасного врага – Габриеля Сент-Джона. Он все это сделал.

И что в итоге?

Шайна презрительно усмехнулась, вспомнив свои брачные ночи на борту «Приключения». Йен делал отчаянные попытки закрепить их брак физической близостью. Ей неприятно и грустно было наблюдать за его усилиями. Она терпеливо лежала рядом с Йеном, и он пожирал ее глазами, обнимал, ласкал, целовал…

Но как только дело доходило до главного, силы изменяли Йену, и он ничего не мог поделать – ни с ней, ни с собой.

Ночь сменялась следующей ночью, Йен снова ласкал Шайну, шептал страстные слова, а затем вновь и вновь оказывался несостоятельным. А Шайна все чаще задумывалась о том, какую же цену ей пришлось заплатить за свободу Габриеля. За его жизнь.

Нет, она не стремилась к нормальной супружеской жизни с Йеном, напротив, с самого начала ей было понятно, что их брак раньше или позже станет фиктивным. Но он стал таким с самого начала – и это ее настораживало. Кроме того, она видела, что при каждой новой неудаче взгляд Йена становится все более хмурым и безумным – и это уже пугало. Постельные поражения били не только по самолюбию Йена, но и по его психике: слишком много надежд у него было связано с Шайной. И вот мало-помалу он стал считать ее причиной и источником своих неудач.

Шайна все видела и все понимала. И теперь, когда ужасный мучительный медовый месяц на борту «Приключения» остался позади, она всерьез опасалась той ненависти, что накопилась за это время в душе ее мужа.

После приезда в Лондон Шайна все чаще и чаще стала оставаться в доме одна: Йен с головой погрузился в собственную жизнь. Теперь он все чаще проводил ночи напролет в странном, призрачном мире, скрытом от любопытных глаз, – в тайных, спрятанных в укромных местах Лондона игорных домах и притонах, где широкоплечие владельцы этих заведений равнодушно и свысока посматривали на суетящихся, нервных, с бегающими глазами клиентов.

Йен уходил из дома все раньше и возвращался все позже – только под утро, а то и к обеду. Все глубже он погружался во мрак и уныние. Солнечный свет стал ненавистен ему: увидев его поутру, Йен с нетерпением ждал минуты, когда безжалостное светило начнет клониться к западу и можно будет наконец уйти, убежать из ставшего постылым дома.

О женщине, которую он оставляет в этом доме, о женщине, одиноко лежащей в необъятной супружеской постели в их спальне на втором этаже, он не думал. Или старался не думать.

Шайна покинула гостиную и спустилась вниз, на первый этаж, по полутемной лестнице. В нижних комнатах было сумрачно, лишь кое-где светились зажженные свечи. Да и к чему их жечь? Все равно никто не появится, не зайдет на огонек.

Не придет? Но откуда же у нее такое странное ощущение, предчувствие? Почему она словно ждет кого-то?

Шайна подумала о том, что об их с Йеном приезде в Лондон было напечатано во всех газетах. Каким бы ни было положение Йена в обществе, каким бы ни был круг его друзей, оставались еще друзья ее покойных родителей, которые помнили, не могли не помнить их. Почему бы им не прийти и не поздравить ее с законным браком. Ведь ее муж тоже принадлежит к обществу – он сын графа Деннистона, пускай и младший, но сын. Шайна не была знакома с графом, своим свекром. Он не входил в число друзей ее отца, не бывал у них в доме. Все, что она знала о нем, так это то, что он богат – очень богат! – и безвыездно живет в своем загородном имении. Вот и все. Ничего больше добавить она не могла.

Очень странно, что до сих пор никто не пришел поздравить ее, узнать о ее жизни, повидаться. Может быть, еще появятся – чуть позже? Может быть. А пока Шайна будет ждать гостей и размышлять о превратностях судьбы, превратившей ее в ненавидящую жену при одержимом болезненной любовью к ней, но несостоятельном муже.

За окном вновь послышался стук колес и негромкое цоканье подков по мокрой мостовой. Экипаж подъехал к крыльцу, и по звуку Шайна догадалась, что он останавливается.

Йен? Нет, вряд ли. Ночь только начинается, и у него наверняка еще масса дел в потайном, страшном городе. И масса неотложных свиданий с милыми его сердцу повесами и плутами.

Шайна вышла в холл и увидела дворецкого по имени Йетс, который направлялся ко входной двери, в которую уже постучали.

– Если это его светлость, – предупредила Шайна слугу, – скажите ему, что я уже легла и просила не беспокоить.

– Слушаюсь, миледи, – бесстрастно ответил Йетс, и никакие чувства не отразились на его неподвижном лице.

Что и говорить, выдержка и невозмутимость английских слуг давно стали легендарными. Только между собой, оставшись в своей комнате, слуги позволяли себе обсуждать брак хозяев и особенности их жизни. И обсудить было что.

Шайна быстро поднялась наверх, в свою спальню, и заперла за собой дверь – на тот случай, если Йен опять напился и захочет еще раз попытаться сделать Шайну своей фактической женой. Ее передернуло от этой мысли. Такое с Йеном случалось время от времени. Нагрузившись ликером или какой-нибудь травяной настойкой, полученной от очередного шарлатана – «О, поверьте, лучшего средства для разжигания любовного огня не было и нет!» – Йен возвращался домой, чтобы сделать очередную попытку. И потерпеть очередную неудачу. Когда же он успокоится, смирится с судьбой и перестанет мучить ее? Когда же наконец их жизнь приобретет хоть какое-то подобие семейной?

Шайна вздрогнула, услышав стук в дверь, но тут же успокоилась, узнав голос Йетса.

– Миледи? – спросил он сквозь дверь. – Это не милорд. Это леди. Она называет себя вашей подругой.

– Подругой? – Шайна стремительно распахнула дверь. – А имя, ее имя? – нетерпеливо воскликнула она.

– Леди Саттон, – ответил Йетс. – Она говорит, что вы были подругами – тогда, прежде…

– Леди Саттон! – Шайна вспомнила это имя. Вспомнила и его обладательницу – молоденькую приятельницу ее матери, рыжеволосую веселую вдовушку. А сколько сплетен ходило по поводу любовников леди Саттон – бесчисленных и непременно слегка чокнутых!

– Проводите ее в салон, Йетс! Подайте вина!

Видя, как оживилась его хозяйка, Йетс с трудом сдержал улыбку и низко поклонился. Шайна посмотрела ему вслед, поправила волосы и поспешила к лестнице, ведущей вниз.

Сара Саттон ожидала Шайну внизу, в слабо освещенном холле, зябко кутаясь в коричневый плащ. Она неторопливо осматривала своими большими блестящими глазами окружавшую обстановку и не могла сказать, что ей здесь нравится. Сара Саттон любила яркий свет, шум и веселье. Этот дом был погружен в полумрак, обставлен скромно и неярко – конечно, чего можно ожидать от жилища, сдаваемого внаем! И все же она ожидала встретить новоиспеченную леди Шайну Лейтон несколько в другой обстановке.

Появилась Шайна – возбужденная, с румянцем на щеках, и бросилась навстречу гостье. Сердце ее радостно забилось, когда она увидела знакомую волну пылающих рыжих волос на голове Сары. «Она все так же хороша!» – успела подумать Шайна.

Сара происходила из простой семьи – ее отец был простым деревенским священником. Волею случая ее увидел, заметил и оценил лорд Саттон – будущий муж. Увидел – и был покорен этой буйной, пышной красотой. А познакомившись с девушкой поближе, понял, какое благородное и тонкое сердце бьется в этой прекрасной груди. Сара, в свою очередь, нашла лорда Саттона добрым и привлекательным и без долгого раздумья согласилась стать его женой. И была верной и заботливой спутницей до последнего дня его жизни. После смерти лорда Саттона она осталась по-прежнему молодой и красивой женщиной, но теперь у нее в руках был титул и было богатство. А еще была свобода, которой она стала распоряжаться по своему усмотрению.

После смерти мужа жизнь Сары заполнилась весельем и любовью. Правы были кумушки – любовникам Сары не было числа, но нужно отдать ей должное – она всегда проявляла осторожность в сердечных делах. Когда же случилась трагедия, унесшая жизни родителей Шайны, Сары не было в Англии – очередной любовник, эрцгерцог, увез ее в Вену, где они провели вдвоем целый год – весело и беззаботно.

Она протянула руки навстречу Шайне, и та нырнула в теплые, пахнущие тонкими духами объятия.

– Дорогая! – воскликнула леди Саттон, прижимая Шайну к груди. – Как я рада видеть тебя! Я давно хотела навестить вас, с тех пор, как узнала о вашем приезде, но…

Шайна высвободилась из объятий, отступила на шаг и нахмурила брови.

– Меня еще никто не навестил, – пожаловалась она лучшей подруге своей покойной матери. – Никто. Ни единого письма, ни единого приглашения, ни единого гостя. Почему? Я ума не приложу!

Зашуршав изумрудного цвета платьем, леди Саттон уселась на обитый шелком стул, стоящий возле дивана.

– Это все из-за Йена, моя дорогая, – пояснила она. – Ты же понимаешь, что никто не может пригласить тебя одну, без мужа, тем более что вы только что поженились. А Йен… Ну, как бы тебе сказать… Его никто не хочет ни приглашать, ни видеть в своем доме…

– Не понимаю, о чем идет речь, – удивленно посмотрела на нее Шайна.

– Так он не сказал тебе о… – Глаза леди Саттон потемнели. – Так он не сказал тебе? – выдохнула она.

– Не сказал – о чем? – упавшим голосом спросила Шайна.

– О своей семье. О том, что случилось?

Шайна пожала плечами и отрицательно качнула головой.

– Я почти ничего не знаю о его семье. Знаю только, что мать его умерла. Знаю, что у него есть старший брат – виконт Лейтон. Знаю, что его отец – граф Деннистон – постоянно живет в провинции. Ну и все, пожалуй…

Шайна снова пожала плечами.

– Несколько странно, – добавила она, – что за все это время мы не имели никаких известий ни от лорда Деннистона, ни от виконта.

– И не только вы, – многозначительно сказала Сара.

Она помолчала немного, словно раздумывая, стоит ли ей продолжать разговор, а затем добавила:

– Не знаю, право, должна ли я тебе об этом говорить… Впрочем, если бы твоя мать была жива… Да, я думаю, она захотела бы, чтобы ты узнала все…

– Узнала – что? – напряженно спросила Шайна. – Пожалуйста, не надо ничего скрывать от меня! Я хочу знать все!

– Ну хорошо, – согласилась леди Саттон. – Йен ничего не унаследует, Шайна. Он обесчестил себя. Он сам себя поставил вне общества, и никто не захочет подать ему руки. И я боюсь, что, выйдя замуж за него, ты тоже оказываешься вне приличного общества.

– Но как? Почему? – недоуменно воскликнула Шайна.

– Это случилось несколько лет тому назад. Йену тогда только-только исполнилось двадцать. Он был дикий, неуправляемый, как и многие молодые люди в его возрасте. Ну так вот. По Лондону разнеслась молва, что он соблазнил и обесчестил молодую девушку – из хорошей, но не знатной семьи. Она забеременела. Пошла к Йену и рассказала ему об этом в надежде, что он женится на ней. Он над ней посмеялся и прогнал прочь. Несчастная пошла к реке, протекающей через поместье графа Деннистона, и утопилась.

– Бедняжка, – на глазах Шайны появились слезы. – Теперь понятно, почему лорд Деннистон не хочет видеть Йена.

– И не только поэтому, – сокрушенно добавила леди Саттон. – Отец девушки поклялся отомстить за нее. Вместе со своим братом он подстерег Йена однажды ночью, когда тот возвращался в имение из Лондона. Они жестоко избили его и поклялись, что этот мерзавец никогда больше не сможет ни одну девушку сделать несчастной. Они попытались… – леди Саттон деликатно кашлянула. – Попытались кастрировать его. Ты понимаешь?

Щеки Шайны вспыхнули. «Они достигли своей цели», – подумала она.

Леди Саттон тем временем продолжала:

– Йен подал в суд на отца погубленной им девушки и на его брата. Он сделал это вопреки воле лорда Деннистона. Их судили и приговорили к повешению. У Йена была возможность спасти им жизнь. Он мог посчитаться с их горем и просить суд смягчить наказание, тем более что сам был всему виной. Но он не сделал этого. Их казнили, а лорд Деннистон отрекся от Йена.

Шайна в ужасе оцепенела, не в силах воспринять все услышанное. Словно сквозь туман до нее доносился дальнейший рассказ леди Саттон:

– Йена выгнали из семьи. Все, что он получил, это скромное наследство, полученное им от бабушки по материнской линии. Чтобы сводить концы с концами, он пошел учиться на врача…

Шайна кивнула с отсутствующим видом. Она знала, что Йен учился на врача. Не знала она только того, что предметом его медицинских исследований был поиск лекарства от импотенции. Да, Йен не захотел спасти жизнь своим обидчикам, но они все-таки добились своего, заставив Йена провести остаток жизни в аду.

– Отец так и не простил его? – спросила Шайна. – Так и не хочет ничего знать и слышать о нем?

Леди Саттон отрицательно покачала головой.

– Нет. Ни отец, ни брат. Никто не собирается его прощать. И никто не хочет его видеть у себя – никто во всем Лондоне.

– Я тоже не хочу видеть его, – прошептала Шайна, с ужасом вглядываясь в свое беспросветное будущее. Впереди – только мрак. Мрак и одиночество.

Леди Саттон наклонилась и взяла Шайну за руку.

– В Лондоне многие, очень многие хорошо помнят твоих родителей, дорогая. И многие хотели бы видеть тебя. Но они не могут приглашать тебя одну, без мужа, и не могут прийти сюда. – Она неожиданно улыбнулась. – А я решила, что могу. И ты – приходи ко мне, а я постараюсь в этот день собрать у себя твоих прежних друзей.

– Но я не хочу, чтобы вы рисковали из-за меня своей репутацией, – возразила Шайна.

– О моей репутации не беспокойся, – ответила леди Саттон, вставая со стула. Она еще раз улыбнулась, накидывая на плечи плащ. – Ну, мне пора идти.

Шайна проводила гостью до двери, и леди Саттон на прощание нежно прижала ладонь к щеке Шайны.

– Мы вскоре увидимся.

Она поцеловала Шайну, взметнула буйной гривой огненных волос и исчезла за дверью, в туманной и слякотной лондонской ночи.

Застучали, удаляясь, колеса экипажа. Послушав немного их исчезающий, тающий звук, Шайна вернулась в дом. Прошла в гостиную и присела на стул – тот самый, на котором сидела леди Саттон.

Еще недавно она думала, что попала в ситуацию, хуже которой не бывает. Как бы не так! Еще как бывает! Йен оказался изгоем, паршивой овцой, и, выйдя за него замуж, она и сама стала такой же: неприкасаемой.

– Миледи? – Перед нею возник Йетс с серебряным подносом в руке. – На ваше имя пришло письмо.

– Благодарю вас, – ответила Шайна, протягивая руку к конверту. – Если еще кто-нибудь придет, – она имела в виду мужа, – скажите, что я уже легла.

Йетс молча поклонился.

Шайна поднялась наверх, в свою спальню, где неяркое пламя камина безуспешно боролось с темнотой и сыростью ночи, плотным плащом окутавшей Лондон.

По надписи на конверте Шайна поняла, что письмо – от Ребекки. Она вздохнула и сломала сургучную печать. Сердце ее бешено забилось, как только она развернула лист бумаги: первым словом, которое выхватили ее глаза, было «Габриель».

Шайна тут же, не читая, сложила исписанный лист. Ей не хотелось ничего знать о Габриеле. Ей не хотелось читать жалобы и извинения Ребекки. Ребекка лишилась своего жениха. Ничего! Бог даст, найдет другого! Что она может знать об истинном несчастье? Что она понимает в рухнувших надеждах? Помолвка расстроилась – тоже мне трагедия! А что бы сказала ее кузина по поводу брака с человеком, которого не любишь? С человеком, которого, как выясняется, ни один порядочный горожанин и на порог к себе не пустит? И что бы сказала Ребекка по поводу одиночества, когда ты чувствуешь себя узницей в собственном доме и знаешь, что никто не придет, не позвонит в дверной колокольчик? И только слуги – твои собеседники и слушатели, потому что тебя угораздило стать женой человека, повинного во многих смертях: в смерти юной девушки… ее нерожденного ребенка… ее отца… ее дяди…

Шайна выдвинула ящик туалетного столика и бросила в него письмо. Может быть, она и прочитает его, но после… после…

А может быть, не станет его читать никогда.

Ребекка, Габриель, Виргиния – все это осталось далеко позади, в прошлом. Зачем вспоминать его, зачем ворошить, зачем бередить старые раны?

И свежих хватает.

В висках запульсировала, забилась боль.

Она росла, ширилась, разливалась по всему телу.

Шайна позвонила горничной, разделась с ее помощью и забралась в огромную, холодную, пустую постель.

14

Три недели миновало с той ночи, когда леди Саттон навестила Шайну и открыла ей ужасную, горькую правду. Она приглашала навестить ее, повидаться со старыми друзьями, но Шайне нелегко было пойти на этот шаг. Да, они не стали бы обсуждать с нею поведение Йена, не стали бы ни в чем упрекать ее, но Шайна прекрасно понимала, в каком затруднении они оказались бы. Ведь как бы то ни было, никто из них не смог бы пригласить Шайну к себе в дом без мужа. И навестить ее в доме на Джермин-стрит тоже не смог бы…

Поначалу она сильно переживала из-за этого, постоянно думала об этом. В глазах света Йен был навсегда опозорен и имя его было проклято. Бесчестный, безжалостный убийца.

И лишь немногие могли догадаться, чем на деле обернулась для Йена месть родственников погибшей девушки.

Шайна вздохнула. Выйдя замуж за Йена, она приняла на себя его бесчестие. Стала, как и он, презираемой обществом, отвергнутой.

Шайна была очень признательна леди Саттон за попытку вернуть ее в привычный круг знакомств, но – увы! – это было так трудно, почти невозможно. Спасибо леди Саттон за ее добрые намерения – но не всегда такие намерения увенчиваются успехом, и ничего с этим не поделаешь!

И не только это беспокоило Шайну. Ее мучила невозможность поделиться с кем-нибудь своими тайнами. Все приходилось переживать внутри себя, и от этого она чувствовала себя совершенно опустошенной.

Днем Шайна пыталась отбросить свои тревоги и переживания, забыть о них. Но наступала ночь, и они набрасывались на нее с новой силой. День сменялся днем, и тревога все сильнее мучила Шайну. Наконец она стала опасаться за свой рассудок. Нет, так больше продолжаться не может. Она должна для начала поговорить с Йеном – пусть он знает, что ей все известно. А откуда известно – это она ему не скажет.

Не успела Шайна прийти к этому решению, как на пороге ее комнаты, словно по мановению волшебной палочки, возник Йен. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить, как он сдал, постарел. Словно не два месяца прошло со дня их свадьбы, а несколько лет. Глубокие складки залегли у него на щеках. Глаза – припухшие, воспаленные – были прикрыты. В волосах, прежде таких темных, появилась седина, отчего они стали серыми, тусклыми. Волосы старика, а не молодого мужчины, которому нет еще и тридцати.

При появлении Йена Шайна встревожилась. Что привело мужа в ее спальню? Надо думать, что не желание еще раз попробовать себя на супружеском ложе – эти попытки, слава богу, с некоторого времени прекратились. Но тогда – что? Шайне хотелось надеяться, что Йен наконец смирился с судьбой, но она посмотрела в его глаза – напряженные, неестественно блестящие – и с неприязнью подумала, что он наглотался очередного зелья и станет сейчас испытывать его силу.

– Добрый вечер, мадам, – пробормотал он, снимая свой элегантный легкий плащ и пристраивая его на стуле так, чтобы не помять висевших на нем юбок Шайны.

– Милорд, – вежливо ответила она. – Вы ужинаете сегодня дома?

– Да, – к удивлению Шайны, ответил он.

Странно. Обычно ее супруг отправлялся в свой потайной Лондон задолго до ужина.

– Рада слышать это, – негромко сказала Шайна и поняла, что нельзя больше откладывать их объяснение. – Я хочу вам кое-что сказать.

– Что-нибудь действительно важное? – равнодушно спросил он, полагая, что речь пойдет о каких-нибудь домашних делах.

– Очень, – подтвердила Шайна.

Йен протянул руку и стал небрежно перебирать пальцами кружева юбки, висевшей на стуле рядом с ним. За последние недели в нем прорезались повадки денди. Шайна заметила перемены в муже, но не задавала ему вопросов. Его поведение мало волновало ее.

– Боюсь, что нам придется отложить разговор до более подходящего времени, дорогая, – сказал он. – Нам нужно подготовиться: к ужину у нас будет гость.

– Гость? – изумилась Шайна. – И кто же это?

– Француз, – небрежно ответил Йен. – Его зовут Демьен Дюбессон. Герцог де Фонвилль.

Он оглядел Шайну – скромное платье с вышивкой, волосы уложены в простой пучок.

– Я надеюсь, вы приведете себя в порядок к приходу герцога, – сказал Йен. – Он приедет в восемь. Повар, я надеюсь, не подведет?

Шайна бросила быстрый взгляд на часы, стоявшие возле стены на маленьком столике. Около шести.

– Я дам распоряжения повару, – успокоила она. – Надеюсь, что все будет в порядке и вы не ударите в грязь лицом перед своим другом, сэр.

Йен поднялся и окинул Шайну долгим взглядом. Что бы он ни думал о ней – хорошее ли, плохое ли, – он всегда умел тщательно скрывать свои чувства. Слегка поклонившись, он вышел из комнаты – заниматься собственными приготовлениями к приезду гостя.

– Йен! – окликнула Шайна мужа, но было поздно. Дверь уже закрылась за ним. Он ушел. Ему было не важно, что хотела сказать ему Шайна. Не к спеху. Подождет до лучших времен.

Ну что ж! Шайна вздохнула и направилась вниз, давать распоряжения на кухне. Как бы то ни было, она должна исполнять свою роль – роль хозяйки дома. По крайней мере, перед гостем.

Герцог де Фонвилль не понравился Шайне с первого взгляда. Нет, нет, он не был человеком неприятным, напротив – милый, изящный, с тонкими манерами, герцог много шутил и смеялся, не уставал нахваливать и дом, и обед, и очаровательную хозяйку… Но чувствовалось в нем нечто настораживающее, отталкивающее Шайну. И спрятано это нечто было очень глубоко.

Выглядел герцог элегантно – в простом, но дорогом наряде, с пышной копной золотисто-каштановых волос, с глазами цвета старого янтаря, которыми он неотступно следил за Шайной. Он рассматривал ее внимательно и заинтересованно, словно перед ним была не женщина из плоти и крови, а произведение искусства. Одет он был дорого, стильно, но неброско. На нем были и драгоценности: бриллиантовые перстни на пальцах; золотые, тонкой работы, пуговицы и застежки – но они не бросались в глаза. Герцог явно носил их в силу привычки, а не для того, чтобы кичиться ими.

Итак, на первый взгляд де Фонвилль выглядел безупречно.

Но с первого же взгляда он внушил Шайне опасение и тревогу. Пока – неясную, инстинктивную, необъяснимую.

– Что вам еще предложить, мой дорогой Демьен? – спросил гостя Йен, когда они втроем перешли после обеда в гостиную. В ней горели свечи и уютно трещал камин, разгоняя холод и тьму, глядевшую в комнату сквозь черные ночные окна. – Может быть, вина? Или ликера?

– Пожалуй, немного абсента, – ответил Демьен с сильным французским акцентом.

– С удовольствием. – Йен разлил изумрудную жидкость в маленькие хрустальные рюмки. Поднес одну из них гостю, сам взял другую.

– А вы не присоединитесь к нам, мадам? – спросил герцог. Серебряные нити шитья на его тонком шелковом сюртуке сверкнули в лучах свечи.

– Нет, я еще не допила шампанское, – ответила Шайна, поднимая в руке недопитый бокал.

– Не любите абсент?

Шайна отвела глаза от Йена. Она прекрасно знала, что это любимый напиток ее мужа и ему было бы приятно, если бы она присоединилась к ним. Но она не хотела. Не могла – даже ради их гостя.

– Нет, – ответила она. – Не люблю. К тому же я слышала… Мне говорили, что он… очень вреден для мозга…

– Кто? Кто это говорит? – недовольно поморщился Йен.

Демьен тут же включился в разговор, спеша сгладить возникшую размолвку.

– Ну, мадам, вы еще и не такую ложь услышите. Мало ли на свете противников этого прекрасного напитка? – Он поднял рюмку и улыбнулся Шайне. – Есть люди, миледи, которые поносят алкоголь, считают его сильным наркотиком. И осуждают всех, кто его употребляет. Но на самом деле абсент безопасен – такой же напиток, как и многие другие. Правда, за ним укрепилась слава как за сильным афродизиаком…

Шайна покраснела, а Демьен негромко рассмеялся, блеснув глазами.

– Но лично я считаю, что самый сильный на свете афродизиак – это красивая женщина!

Шайна внимательно посмотрела на герцога. Она уловила какую-то фальшь в этом бархатном голосе и затаенную опасность в глубине его потемневших глаз. Демьен не отвел взгляда. Он продолжал смотреть на Шайну, и в глазах его было искреннее восхищение… И что-то еще… Желание?

Шайна отвела взгляд первой и отпила немного шампанского. Кого это привел Йен в их дом? Где он откопал этого дружка, который готов увести жену прямо из-под носа у мужа?

А Йен тем временем молчал. Ему вовсе не хотелось продолжать обсуждение возбуждающих желание и плотское влечение свойств алкоголя. Не хотелось ему и смотреть на то, как герцог пожирает, раздевает глазами и мысленно укладывает в постель его жену. Демьен произвел на него впечатление человека сильного, умеющего добиться всего, чего он хочет. И способного помочь другу добиться того, чего тот хочет, но не может добиться сам.

В голове Йена сложился план, но ему одному было не под силу справиться с тем, что он задумал. Тогда-то он и решил привлечь на помощь Демьена. Это и была та истинная и единственная причина, по которой он позвал на ужин этого французика. Нужно было пустить ему пыль в глаза. Пусть увидит, в каком дорогом и престижном доме живет Йен, пусть увидит, какая здесь обстановка, пусть оценит сервировку стола и вышколенность слуг. Пусть, наконец, увидит, какая красавица жена Йена. Пусть он все это увидит, а затем уже не составит большого труда привлечь его к тому, что задумал Йен. Будет странно, если на Демьена не произведет должного впечатления сегодняшний вечер в доме на Джермин-стрит.

Осторожно, издалека, он начал разговор об Америке, о своей недавней поездке в эту удивительную далекую страну. Когда же Йен рассказал гостю о Виргинии и о том, как встретил там Шайну, в глазах герцога появился неподдельный интерес.

– Так вы из Виргинии, мадам? – спросил он.

– Нет, что вы, – отвечала она. – Родилась я в Дербишире. Просто мне пришлось перебраться в Виргинию к моим родственникам после смерти родителей.

– И вы нашли там своего будущего мужа. – Демьен наградил Йена короткой улыбочкой. – Что ж, остается только позавидовать ему: разыскать такое сокровище в далекой дикой стране!

– Виргиния вовсе не дикая страна, – возразила Шайна. – Это весьма развитый край, сэр, и там живут достойные уважения люди.

– И все равно ей далеко до Европы, – стоял на своем Демьен.

Он скрестил ноги, допил абсент и поставил опустевшую рюмку на стол. После этого неторопливо продолжил:

– Недавно я прочитал в журнале большую статью о Виргинии. Так вот, там описываются страшные, дикие вещи. Скажем, совсем недавно губернатор штата распорядился арестовать шайку пиратов, которые безнаказанно жили под самым его носом!

– Пиратов? – Шайна первым делом подумала о Габриеле. Впрочем, что он, был единственным пиратом на побережье, что ли? И все же…

– Как, вы сказали, называется статья, о которой шла речь?

– Не помню, право. Не обратил внимания, – ответил Демьен. – Помню только, что там писалось о том, что главаря пиратов арестовали в Виргинии. А затем и других – они были членами его экипажа. Их всех приговорили к повешению. Впрочем, уже повесили, должно быть. Ведь, сами знаете, пока новость докатится сюда через океан – столько времени пройдет…

Йен заметил, как отхлынула кровь от щек Шайны, и понял, о чем – точнее, о ком – она сейчас думает. Не желая, чтобы Демьен что-либо заметил и заподозрил, он поспешил вступить в разговор:

– Жена говорила мне, что получила недавно письмо из Америки. Там наверняка есть что-нибудь интересное. Ты не поделишься с нами этими известиями, дорогая?

Шайна изумленно уставилась на мужа. Затем с усилием взяла себя в руки. Покачала головой.

– Я думаю, сейчас не время, Йен. Вряд ли герцога могут заинтересовать наши домашние дела и сплетни о соседях.

– Напротив, – настойчиво продолжал Йен. – Я уверен, что в письме есть по-настоящему важные для вас новости, моя дорогая! А то, что важно для вас, вдвойне важно для меня!

Шайна стиснула зубы. Треклятый Йен! Будь они одни, она бы не постеснялась сказать ему это вслух. Но сейчас, в присутствии этого французского гостя…

– Идите же, дорогая, – мягко, но настойчиво повторил Йен. – Мы с нетерпением ожидаем ваших известий!

Шайна пристально всмотрелась в лицо мужа, пытаясь угадать, что он задумал. «Очевидно, он видел, с какой страстью смотрел на меня герцог, и теперь хочет ему отомстить, а для этого пытается меня выставить в глазах гостя последней идиоткой. Ну что ж! Понять его можно!» – подумала Шайна. А что еще прикажете думать? Ведь не принимать же всерьез слова Йена о важных известиях, содержащихся в брошенном в ящик стола непрочитанном письме. Что важного можно узнать из письма, пришедшего из далекой страны, – разве что новый рецепт яблочного рулета!

Шайна улыбнулась, но при этом бросила на мужа испепеляющий взгляд. Ну ладно! Если ему так хочется узнать последние новости – что ж, за этим дело не станет.

– Если вы так жаждете новостей, – негромко сказала Шайна, взглянув на Демьена и возвращаясь глазами к лицу мужа, – то я могу кое-чем поделиться с вами, не выходя из комнаты. Я жду ребенка. Как вам такая новость?

Улыбка застыла на губах Йена.

Это был хороший удар. Что называется, в самое яблочко. Демьен рассыпался в поздравлениях, но Йен не слышал его – он словно окаменел.

– Вы уверены? – спросил наконец «счастливый» муж одеревенелым, непослушным языком.

– На сто процентов, – последовал ответ.

Герцог де Фонвилль встал и торжественно провозгласил тост в честь Шайны и ее будущего ребенка. Ребенка, которого она носит под сердцем. Сразу же после тоста гость стал раскланиваться – ему было пора.

Йен пошел провожать герцога до кареты, а Шайна тем временем поднялась к себе и кликнула горничную. Освобождаясь с ее помощью от тесного голубого платья, вышитого серебряной нитью, она продолжала размышлять о том впечатлении, которое произвел на нее сегодняшний гость. Переодевшись в ночную рубашку, Шайна присела перед зеркалом к маленькому туалетному столику.

Она не солгала. Она на самом деле носила под сердцем ребенка – ребенка Габриеля. Первые признаки беременности Шайна почувствовала уже давно, но какое-то время сомневалась, полагая, что ее организм просто пришел в расстройство из-за нескладывающейся супружеской жизни и нервных переживаний. Но теперь сомнений не оставалось. Тогда, лунной ночью в благоухающем цветами саду, в ней зародилась новая жизнь – результат ее любовного свидания с Габриелем.

Она прижала ладонь к своему животу. Там, внутри ее, уже был, уже рос ребенок – частичка ее самой и частичка Габриеля. Новая душа.

Ей припомнились слова Демьена о пиратах, схваченных и осужденных в Виргинии, которых должны были повесить.

Шайна прикрыла глаза.

На свете еще полным-полно пиратов. Может быть, это вовсе и не…

Она вспомнила о письме, которое пришло в тот вечер, когда ее посетила леди Саттон. Первым и единственным словом, которое выхватили в письме глаза, было имя Габриеля. Может быть, в письме есть нечто, что успокоит ее? Ведь если Габриель смог тогда добраться до Фокс-Медоу, то теперь он должен быть далеко в море… В безопасности… И тогда она может не волноваться за его судьбу.

Покопавшись в ящике стола, Шайна нашла непрочитанное письмо. Развернула его дрожащими пальцами и, волнуясь, пробежала строки. Лучше бы она никогда не читала, не получала этого письма!

Ребекка подробно написала об аресте Габриеля, о суде и приговоре. Конечно же, возмущалась и поражалась тому, что ее бывший жених оказался Габриелем Форчуном, известным пиратом. И уж, разумеется, умолчала о том, каким именно образом людям губернатора удалось выйти на след и арестовать Габриеля. Она подробно изложила приговор, но ни словом не обмолвилась о показаниях некоей «Шайны Клермонт», которые в конечном итоге и определили судьбу пирата и его экипажа. Только написала, что доказательства вины были «убийственными». В конце она сообщила, что Габриель вместе с большей частью своих людей должен быть повешен двенадцатого октября 1717 года от рождества Христова.

Шайна почувствовала, как сознание покидает ее. Сердце заледенело и сжалось в груди. Комната, ставшая вдруг неестественно длинной, медленно закружилась у нее перед глазами, пол поплыл под ногами, и Шайна обессиленно опустилась на стул возле туалетного столика.

Письмо выпало из ее онемевших пальцев. Шайна уставилась перед собою ничего не видящими, остановившимися глазами. Она не могла поверить, не могла смириться с тем, что человек, которого она так любила, ради спасения которого пошла на унизительный брак с презренным шантажистом, человек, чьего ребенка она носит под сердцем, – схвачен, осужден и приговорен к смерти.

Дверь в спальню отворилась, и вошел Йен. Проводив Демьена, он явился, чтобы убедиться в том, что его жена сказала правду – там, внизу, в гостиной.

– Так это правда? – без предисловий начал он. – Или ты просто решила выставить меня дураком перед Демьеном?

– Какое сегодня число? – беззвучно прошептала Шайна, пытаясь остановить вращающуюся комнату. Весь мир по-прежнему расплывался у нее перед глазами.

– Что? – опешил Йен. Затем он увидел отсутствующий, отрешенный взгляд Шайны, заметил, как она бледна, как тело ее сотрясает мелкая дрожь. – Что случилось?

Шайна не ответила. Йен увидел лежащее на полу письмо, поднял его, пробежал глазами. Перечитал. Торжествующий огонек появился в его взгляде, которым он окинул Шайну.

Она никак не отреагировала на этот взгляд. Вместо этого вновь тихо спросила:

– Какое сегодня число?

Йен задумался на короткий миг.

– Тринадцатое, – ответил он. – Сегодня – тринадцатое октября.

– Тринадцатое… – безо всякой интонации прошептала Шайна. – Значит, он уже мертв. Габриель уже мертв.

Йен не собирался скрывать от жены своего ликования.

Он мертв, мертв, мертв! Он подох, этот ублюдок! Прикидывался Габриелем Сент-Джоном – лордом, хозяином большой плантации! Думал, что имеет право вести себя так, как ему захочется, делать все, что ему угодно! И подох! Подох как собака – в петле! И горит уже в аду!

Йен снова взглянул на Шайну. Она выглядела такой жалкой, хрупкой, несчастной. Что ж, ее можно понять. Ведь она любила этого мерзавца и теперь оплакивает свою навек потерянную любовь! Нужно быть с нею поласковей, особенно теперь, зная, что ее любовничек канул в вечность – туда ему и дорога!

Йен позвал горничную и с ее помощью уложил Шайну в постель. Конечно, ему очень хотелось знать правду – беременна она или просто разыграла его перед герцогом. Но это может и подождать. Все теперь может подождать. Время у него не ограничено больше ничем: Габриель жарится в аду, а Шайна отныне принадлежит только ему – ему одному.

Когда Йен возвращался к себе в спальню, ему в голову пришла новая мысль, от которой сердце его взволнованно забилось: ведь если Шайна на самом деле беременна, как она утверждает, то он, Йен, для всех будет законным отцом ребенка. А как иначе? И Демьен тоже поверит в это. Ведь здесь, в Англии, ни одной живой душе неизвестно о той истории, которая случилась с Шайной до того, как Йен подобрал ее возле Фокс-Медоу, чтобы доставить в Монткалм, к ее дяде. Теперь, когда этот негодяй Сент-Джон подох, об их романе и вовсе никто и никогда не узнает. Будучи официальным мужем Шайны, он, естественно, становится и отцом ее ребенка. Их ребенка! И поди-ка докажи, что это не так! А значит – конец всем злобным слухам и сплетням вокруг Йена!

Он представил, как появится в обществе со своей беременной женой и сразу заставит замолчать всех тех злопыхателей, кто сомневается в его мужских способностях. Ликующая улыбка появилась на лице Йена, и он еще раз, от всей души пожелал Габриелю Сент-Джону приятного времяпрепровождения в аду.

Затем разделся, лег и провалился в глубокий сон.

Сны ему в эту ночь не снились.

В ту минуту, когда счастливый своим будущим отцовством Йен Лейтон отходил ко сну в своей спальне на Джермин-стрит, в устье Темзы появился корабль. Он медленно разворачивался, готовясь бросить якорь. Измученные океанским плаванием, стосковавшиеся по твердой земле под ногами пассажиры запрудили палубу, жадно вглядываясь в далекие огни ночного Лондона. В стороне от шумной толпы стоял высокий мужчина, закутанный в черный плащ. Он тоже смотрел на огни города, но во взгляде его прищуренных, почти скрытых низко надвинутой шляпой глаз не было ни оживления, ни радости. Высоко поднятый воротник плаща не мог скрыть густую, колючую трехнедельную щетину на его впалых щеках. Но даже она не могла скрыть алый шрам, протянувшийся к виску от левой скулы.

Для спутников, совершивших вместе с этим человеком переход через Атлантику, он так и остался загадкой. Весь рейс странный пассажир провел в одиночестве, не вступая ни с кем в разговор, не отвечая на вопросы, не проявляя интереса ни к кому и ни к чему.

Целыми днями напролет он стоял на носу корабля, всматриваясь в безбрежную водную гладь. Иногда мужчина поднимал глаза к небу, словно упрашивая ветер сильнее надувать паруса, быстрее нести судно к далекой заветной цели. Среди пассажиров поговаривали, что это – муж, которого бросила жена, сбежавшая с любовником. Но скорее всего все эти сплетни были лишь выдумкой скучающих в долгом морском плавании леди. Высокий, загадочный, этот человек невольно притягивал к себе всеобщее внимание. К тому же в его фигуре и вправду было что-то трагическое. Одним словом, всего этого было более чем достаточно, чтобы дать толчок женской фантазии.

Ну а куда может завести женская фантазия, да еще во время долгого плавания на судне, где круг общения узок и ограничен, нетрудно догадаться.

В короткое время загадочный незнакомец сделался объектом самого пристального внимания. Десятки пар любопытных женских глаз неотрывно следили за ним, куда бы он ни направился. Невольный вздох вырывался из груди романтично настроенных пассажирок, когда им случалось встретиться с загадочным джентльменом на палубе. Ни одна из них так и не решилась заговорить с этим человеком за все время плавания. Но в разговорах, которые велись в кают-компании для леди, все дамы сходились в одном: ни одной из них не хотелось бы оказаться на месте той ветреной красотки, которой предстоит – а никто и не сомневался в том, что предстоит, – встреча с этим угрюмым замкнутым красавцем.

15

Демьен, герцог де Фонвилль, стал частым гостем в доме на Джермин-стрит. Йен был этим страшно доволен, Шайна – огорчена. Йену, давно отлученному от приличного общества и больше известному в совсем других его слоях, льстило внимание герцога. Тем более что в разговорах де Фонвилля частенько проскакивали намеки, по которым можно было догадаться, что он тесно связан с самыми высшими аристократическими кругами. И даже если большинство из его друзей были повесами, распутниками, плутами – всех их надежно защищал высокий титул и деньги.

Для Шайны неожиданно завязавшееся знакомство с Демьеном было одновременно и благословением и проклятием. Благословением – потому, что постоянно и надолго отвлекало Йена в самый нужный для Шайны момент, когда ей просто необходимо было побыть одной, чтобы в тишине и одиночестве окончательно смириться, свыкнуться с мыслью о смерти Габриеля. Кроме того, ей пора было позаботиться и о ребенке. Габриель умер, но его дитя жило, росло в теле Шайны.

Проклятием божьим казались Шайне визиты Демьена на Джермин-стрит потому, что целью его было завоевать расположение Шайны, добиться ее дружбы, ввести ее в круг своих друзей. Демьен всегда являлся в дом с подарками для Шайны. Поначалу это были скромные знаки внимания: букет цветов, флакон духов, коробка конфет. Но вскоре подарки стали весьма дорогими – Демьен начал приносить для Шайны то украшенный мелкими бриллиантами веер, то золотую, с эмалью, шкатулочку, то пару изящных серег. Шайна пыталась вернуть эти подарки – они казались ей поднесенными пылким поклонником, а не другом дома. Но Йен всегда настаивал на том, чтобы подарки были с благодарностью приняты. Во-первых, он боялся обидеть Демьена, а во-вторых, искренне уверял Шайну, что цена подарков не имеет никакого значения для такого богатого человека, как герцог.

Вещи, которые дарил Шайне Демьен, были на самом деле очень красивые, поэтому она не колеблясь надела одну из них – браслет в виде цветочной гирлянды с бриллиантами, когда собралась наконец нанести ответный визит леди Саттон и отправилась в Саттон-хауз на Сент-Мартин-стрит, неподалеку с домом, где проживал всемирно известный ученый – сэр Исаак Ньютон.

Сара, леди Саттон, радостно встретила Шайну и тут же повела в гостиную. За окном уже стояла тьма, час был поздний, но Шайна никуда не торопилась: Йен уехал вместе с Демьеном за город, и они собирались провести ночь в имении герцога.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказала Сара, внимательно оглядев гостью.

Она и сама была по-прежнему очень хороша, в пышном расцвете своей красоты, по-прежнему живая, все с той же копной огненно-рыжих волос на голове.

– Просто расцвела! Лондон явно пошел тебе на пользу! Или дело вовсе не в Лондоне, а в твоем замужестве, и это оно так пошло тебе на пользу, а, моя дорогая?

Шайна улыбнулась в ответ. Она и сама знала, что выглядит прекрасно – лучше, чем когда-либо. Леди Саттон не покривила душой и не польстила ей.

Да, известие о смерти Габриеля было тяжелым ударом, но ребенок, которого Шайна носила под сердцем, помог ей перенести этот удар. Крошечное существо, жившее внутри Шайны, наполняло ее небывалой силой и свежестью, помогало ее красоте расцвести ярко, как никогда. Сейчас Шайна казалась не земной женщиной из плоти и крови, а ожившей статуэткой из тонкого прозрачного фарфора и невесомого шелка. Удивительно мягкой и нежной, похожей на лепестки цветов, стала ее кожа, а волосы – пышные, роскошные – сверкали словно волна живого серебра.

– Ни то ни другое, – ответила Шайна хозяйке дома. – Просто… – она смутилась и потупила глаза, – просто я жду ребенка…

Сара Саттон не могла скрыть своего удивления. Она хорошо знала слухи по поводу Йена – да, впрочем, весь Лондон их знал. Что ж, скоро наступит конец всем слухам по поводу мужской несостоятельности Йена Лейтона. Надо думать, он очень горд, имея такое доказательство своей силы.

– Поздравляю, – мягко сказала она. – Думаю, что Йен очень рад.

Шайна прикусила губу. Она подумала, что отдать Йену право быть отцом ребенка Габриеля – слишком большая честь для ее муженька. Это была ложь и насмешка над памятью о Габриеле. Но стоит пуститься в объяснения – и запутаешься, ибо тогда нужно будет открывать и те вещи, о которых нельзя, невозможно говорить. Нет, как это ни печально, она не может пока что ни единым словом обмолвиться о Габриеле с кем бы то ни было, даже с Сарой – хотя та, без сомнения, поняла бы и разделила ее чувства к нему.

– Он очень счастлив, – негромко согласилась она.

Тон Шайны насторожил Сару. Она тут же догадалась, что не все так гладко и безоблачно в жизни ее подруги. Что-то там есть, но это что-то Шайна не хочет обсуждать. Пока, во всяком случае, не хочет. А раз так, то лучше поменять тему.

И Сара заговорила о другом, переключив внимание на прекрасный браслет, украшавший запястье Шайны.

– Какой красивый, – она легонько коснулась камней, сверкавших на массивном золоте. – Подарок по поводу рождения ребенка? Я имею в виду – предстоящего рождения.

Шайна покачала головой.

– Подарок – да, – согласилась она. – Но не от Йена. От… От нашего общего друга… Он просто осыпает меня подобными подарками, словно золотым дождем.

Сара рассмеялась.

– Эх, мне бы пару таких друзей! Но скажи, пожалуйста, как зовут вашего друга? Я постараюсь свести с ним знакомство!

– Он француз. Герцог де Фонвилль.

На лице Сары появилось нескрываемое отвращение. Шайна заметила его и встревоженно спросила:

– В чем дело? Вы знаете его?

Сара опустилась на стул, сочувственно посмотрела на Шайну своими большими, опушенными густыми ресницами глазами.

– Все в Лондоне знают его, – негромко сказала она. – Точнее сказать – знают о нем.

– Похоже, что Йен считает его замечательным человеком, – слегка растерянно сказала Шайна. – И этот герцог такой внимательный…

Сара вздохнула и отвела глаза.

– Я боялась чего-нибудь подобного. Йен попал в самую неподходящую компанию, какую только можно отыскать в Лондоне, моя дорогая. Где появляется герцог де Фонвилль, там непременно разражается громкий скандал. Репутация его дома немногим лучше репутации портового борделя. Это не дом, а осколок ада, принесенный на землю. Но еще хуже, как рассказывают, его загородное имение. Жуткое местечко! Там постоянно происходят оргии и какие-то загадочные ритуалы… – Она наморщила лоб, припоминая слухи. – Поговаривают, что он в свое время едва успел покинуть Францию, спасаясь от разъяренной толпы, желавшей разорвать его на клочки. Утверждают, что он занимался колдовством, служил черные мессы. Помимо всего прочего, его обвиняли в исчезновении неподалеку от его дома нескольких молодых девушек и ребенка.

– Ребенка? – переспросила Шайна, чувствуя неприятный холодок, пробежавший у нее по животу. – Но почему…

– Говорят, что в некоторых сатанинских ритуалах… – Сара проклинала себя за то, что начала этот разговор. – Ну, говорят, что в этих… хм-м… черных мессах используется человеческая кровь и…

Шайна побелела. Она вскочила со стула и нервно заходила по комнате, пытаясь успокоиться.

Демьен! Такой обаятельный, такой воспитанный, такой деликатный… И – эти черные мессы, обряды, в которых используется человеческая кровь…

– Да нет, полно вам, не надо! Не настолько он безнравственный человек, чтобы оказаться таким чудовищем. Это просто сплетни, очередные слухи, без которых Лондон и дня не может прожить…

Да, но почему внутри себя Шайна слышит тревожный колокольчик каждый раз, когда герцог внимательно смотрит на нее, улыбается, подносит очередной подарок, говорит комплименты…

Шайна взволнованно подошла к окну и уставилась в непроглядную ночь. Наверху, в небе, стояла угольно-черная тьма, а внизу ее слегка рассеивал неяркий свет, падавший на мокрую мостовую из освещенных окон.

Шайна вздрогнула. В густом мраке ночи она различила мужскую фигуру на противоположной стороне улицы. Высокий человек притаился там под невысоким деревом, укрываясь в низко свесившихся ветвях. Воротник его плаща был высоко поднят, чтобы хоть немного защититься от холодной ночной сырости. Потрепанная шляпа низко надвинута на лоб – так что на лицо мужчины падала густая тень. Он стоял неподвижно и не сводил глаз с Саттон-хауза.

Шайна отшатнулась от окна. Она инстинктивно почувствовала, что именно ее высматривает в ночи этот незнакомец.

А еще была уверена в том, что рассмотрела выражение его глаз – холодных и ненавидящих.

– Сара! – позвала она к окну хозяйку дома. – Посмотрите-ка. Вы знаете этого человека?

Сара подошла и встала рядом с Шайной возле окна. Внимательно вгляделась в ночную тьму и покачала головой.

– Какого человека?

– На той стороне улицы, под деревом, – нетерпеливо сказала Шайна. – Прямо под…

Она запнулась и замолчала. Улица была пуста. Шайна взглянула налево, направо, всмотрелась в темноту сквера напротив – напрасно. Нигде не было видно ни одной живой души.

– Но он был здесь, – продолжала настаивать Шайна, отходя от окна. – Я уверена, я видела кого-то. Высокий мужчина, в темном…

Внезапная слабость навалилась на нее. Шайна прикрыла глаза и негромко попросила:

– Вы не могли бы вызвать мой экипаж, Сара? Боюсь, что мне пора…

Возвращаясь домой, Шайна не удержалась и заглянула в карете и под сиденья, и под подушки, хотя понимала, что это глупо. Ее воображение разыгралось после разговоров о колдовстве и сатанинских обрядах. Да еще этот незнакомец – там, под деревом… Откуда он взялся? Куда исчез? И вообще – что значило его появление в этой непроглядной ночи? И зачем только Сара рассказала ей о Демьене все, о чем судачила людская молва? Из-за ее рассказов Шайне теперь будут на каждом шагу мерещиться ужасы…

Карета остановилась возле дома на Джермин-стрит, и слуга распахнул дверцу, чтобы помочь Шайне выбраться из экипажа. Спустившись на землю, она внимательно всмотрелась в дом. Тем временем карета, на которой приехала Шайна, откатила прочь, и за нею обозначилась другая, незаметная раньше, прижавшаяся к противоположной стороне улицы.

Черная, пугающая, загадочная…

На облучке ее не было кучера, а из окна кареты, словно из рамы, на Шайну смотрел одетый в темное мужчина.

Тот самый, которого видела Шайна из окна гостиной леди Саттон.

Увидев и узнав сидящего в карете человека, Шайна похолодела от ужаса. Она не могла рассмотреть лица мужчины, но все равно чувствовала его тяжелый взгляд, физически ощущала волны ненависти, исходившие от этого человека.

Дрожа всем телом, Шайна взлетела вверх по ступеням, вбежала внутрь и захлопнула за собой входную дверь.

– Миледи?

Шайна негромко вскрикнула, услышав за спиной незнакомый голос. Дрожа от страха, она обернулась и увидела перед собою незнакомца в лакейской ливрее, с серебряным подносом в руках.

– Кто вы?

– Питер, миледи, – последовал ответ.

Человек был рыжим, с лицом, усыпанным веснушками.

– Я никогда вас прежде не видела, – с тревогой сказала Шайна.

– Совершенно верно, миледи. Меня наняли только сегодня утром.

– Ах так… Это для меня? – Она взяла с подноса письмо.

– Оно пришло в ваше отсутствие.

– Благодарю вас, Питер. Можете идти.

Слуга поклонился и исчез. Шайна посмотрела на конверт, зажатый в руке. Он не был надписан. Сломала сургучную печать, развернула лист плотной хрустящей бумаги. Сердце ее упало, когда она прочитала короткие строчки:

«Убийца!

Ты заплатишь за все, что сделала!»

Шайна задохнулась от гнева и изумления. Что это значит? Почему – убийца? Она еще раз внимательно осмотрела письмо. Ничего, что указывало бы на личность отправителя. Ничего, что могло бы объяснить – в чем же именно ее обвиняют.

Неожиданная мысль обожгла ее. Тот человек под деревом! И в карете! Может быть, это письмо – от него?

Шайна подбежала к окну, прижалась к холодному стеклу и всмотрелась в ночной мрак. Улица была пустынна. Карета исчезла, бесследно растаяв в темноте. Точно так же – бесследно и загадочно – исчез тогда и тот человек, что стоял на мокрой мостовой напротив дома Сары Саттон.

Шайна отошла от окна и обессиленно рухнула на стул. Плотный лист бумаги дрожал в ее пальцах.

Кто он? Что ему нужно от нее? Он ли написал это письмо? И куда он исчез – так быстро и бесследно?

А черная карета, в которой сидел незнакомец, так сильно смутивший душевный покой Шайны, катила тем временем по пустынным улицам ночного Лондона. Да, в ней сидел тот самый высокий мужчина со шрамом, сошедший вечером с борта корабля, прибывшего из Америки, наводивший справки о леди Лейтон, а позже – следовавший за нею до особняка леди Саттон. Теперь он держал путь в один из самых богатых и аристократических районов Лондона – в Гросвенор-сквер. Здесь карета свернула, и, миновав кованые железные ворота, подкатила к крыльцу, украшенному элегантным каменным портиком.

Выскочил слуга, одетый в черную, с серебряным шитьем ливрею, поспешил к карете, но не успел. Дверца распахнулась, и из экипажа вылез человек, плотно укутанный в черный плащ. Быстрыми уверенными шагами он прошел в дом, оставив за спиной суетливо семенящего слугу.

Освободившись от плаща и шляпы, приехавший прошел в уютный, обитый алым шелком салон. Здесь сидела женщина – пожилая, но хранящая остатки былой красоты. Высокое происхождение, порода, как еще говорят, читалось на ее чеканном лице. Было в этой женщине нечто властное, царственное, приводящее в трепет. Даже кресло, в котором она сидела, казалось не креслом, а скорее троном.

– Ну? – требовательно спросила она, внимательно следя своими молодыми, ярко-зелеными глазами за вошедшим.

Мужчина уже успел подойти к камину и согревал руки, протянув их к огню.

– Ты видел ее?

Человек повернулся и утвердительно кивнул. Отошел от огня, приблизился к креслу, в котором восседала пожилая леди, и опустился на скамеечку возле ее ног. Глаза их встретились. Две пары одинаковых изумрудных глаз. Мужчина немного помолчал, затем заговорил.

– Да, я видел ее, – подтвердил он. Голос у него был низким, негромким – почти шепот, но шепот глубокий, похожий на раскаты далекого грома. – Она ездила в дом леди Саттон. Это на Сент-Мартин-стрит, возле Лейчестер-сквер.

– Сара Саттон, – наклонила голову женщина, и матовые огоньки жемчужин сверкнули в складках ее черного шелкового платья, отражая лучи горящих свечей. – Головокружительная красавица. И, как мне известно, близкая подруга леди Клермонт, матери леди Лейтон.

Габриель – а это был, конечно же, он – вновь заглянул в изумрудную зелень глаз говорившей. Словно в зеркало. Да, он знал, насколько проницательна сидевшая перед ним женщина. Настолько проницательна, что способна дать ответ на еще незаданный вопрос. Габриель не сомневался, что она умеет читать мысли – даже те, которые он прячет как можно дальше. Он слабо улыбнулся, и от улыбки по его щеке зазмеился алый рубец шрама.

– Есть ли на свете хоть что-нибудь, чего вы не знаете? – с нежностью спросил он.

Пожилая леди, Анна Сент-Джон, маркиза Уэзерфорд, наклонилась и нежно притронулась к полузажившей ране.

– Когда ты собираешься побриться наконец? – вопросом на вопрос ответила она. – Не забывай, ты больше не пират!

– Не хочу, чтобы она узнала меня, если вдруг случайно увидит, – ответил Габриель.

Маркиза вздохнула.

– Она все так же красива? – спросила она.

Габриель прикрыл глаза. Воспоминания причиняли невыносимую боль.

– Еще красивее, чем я помню, – тяжело вздохнул он. – Но как такое могло случиться? Как могут в одном человеке так тесно уживаться доброта и предательство? Как может один и тот же человек, одна и та же женщина быть одновременно такой красивой – и такой бессердечной?

Сердце леди Уэзерфорд защемило от боли.

– А почему ты не хочешь просто встретиться с нею? Поговорить, объясниться…

– Объясниться? – Габриель вскочил и принялся нервно кружить по комнате. – О чем мне говорить с нею? О чем? Ведь она клялась, что любит меня… и доказала свою любовь… Хорошенькое доказательство – пойти и заявить на меня… И тут же они схватили – и меня, и всех моих людей… Она прекрасно знала, что на следующий день отплывает из Америки, а значит, ничем не рискует. Когда я узнаю всю правду о ней, она будет уже далеко, в безопасности. – Он прижал ладони к вискам, пытаясь унять пульсирующую боль. – Она стала причиной смерти для десятерых человек. Из всего экипажа сумели спастись лишь мы двое – я и один из матросов!

Габриель остановился и снова заглянул в глаза маркизы.

– Она заплатит за все, что она сделала. Заплатит сполна. Клянусь вам – ей не будет пощады!

Маркиза сильно сжала в руках массивную палку, на которую обычно опиралась во время ходьбы. Костяшки пальцев побелели.

– Не поступай опрометчиво, не торопись. Тебе нужно увидеться с нею, выслушать ее объяснения…

– Ее объяснения? – Габриель громко, зло рассмеялся. – Объяснения чему? Этому? – Он распахнул высокий ворот рубашки, обнажая воспаленную, красную кожу, хранящую глубокий след от грубой пеньковой веревки. – Или этому? – он указал на щеку, где пылал незаживший след от ножа, полоснувшего плоть вместе с перерезаемой веревкой. – Нет, мадам, то, что она сделала, не нуждается в объяснениях. Ее дела достаточно красноречиво говорят сами за себя!

– Проклятие! – Палка маркизы тяжело ударила об пол. Затрещал полированный паркет. – Как можно быть таким тупоголовым? До чего же ты похож сейчас на своего отца, упокой, господи, его грешную душу! Упрямец! И почему только ты не пошел в свою мать?

– Моя мать была бесхарактерной шлюхой, – огрызнулся Габриель.

– Она была любовницей твоего отца, – жестко поправила его маркиза. – Доброй, мягкой, преданной. Она очень любила моего сына.

– Ну да, – согласился Габриель. – Любила его до смерти. И умерла, рожая прижитого вне брака ублюдка в этот проклятый мир.

Зеленые глаза маркизы гневно сверкнули.

– Она не виновата, что плата за любовь оказалась такой непомерно высокой. И ты не смеешь ни в чем упрекать ее.

Габриель понурил голову. Он знал, что маркиза права. Его отец на самом деле очень любил женщину, которая родила ему сына. И дал своему ребенку все, что только мог – свое имя, свой дом… Единственное, чего он не мог ему дать, не в силах был дать – это титул, который не мог наследовать незаконнорожденный. Габриель рос и воспитывался как сын лорда – пусть и незаконный. А затем отец умер – примерно через год после того, как Габриель ушел в море, чтобы утвердить себя перед самим собой и перед этим миром, который отвергал, не желал признать его.

– Простите меня, – тихо сказал он. – Но позвольте мне поступить с Шайной так, как я сам считаю необходимым. Ну вы позволите мне это, а, бабушка?

Маркиза помолчала, пожевала губами.

– Я подумаю, – сказала она. – Теперь подойди, поцелуй меня, а затем позови мою горничную. Уже поздно, и мои старые кости просят покоя.

Габриель подошел и нежно поцеловал мягкую напудренную щеку. Он любил эту женщину, и она любила его – единственного ребенка своего покойного сына. Как печально было думать, что Габриель не может, не имеет права наследовать титул своего отца в силу незаконного происхождения! Но что поделаешь! После смерти отца Габриеля все его достояние вместе с титулом отошло к двоюродной сестре, которая имела на него право только и исключительно в силу своего законного происхождения! Так для Габриеля остался лишь один дом, где его всегда ждали и любили, – дом бабушки, которая души не чаяла в своем внуке.

Она беспокоилась о нем. Ей было страшно подумать о том, что Габриель останется совсем один на целом свете, когда она умрет. Ей ужасно не хотелось оставлять его в этом мире без ласки, без любви, без заботы. Самым сильным желанием маркизы было увидеть рядом с Габриелем женщину, на которую она сможет с легким сердцем оставить внука, уходя в мир иной. А что получилось на деле? Единственная женщина, сумевшая тронуть, растопить лед в сердце Габриеля, оказалась предательницей. Лишь чудом она не оказалась убийцей ее внука. По его словам, в этой женщине причудливо сплелись любовь и вероломство, нежность и ложь, верность и измена.

Заботливые сильные руки подняли маркизу, помогли ей подняться с кресла. Уходя, она еще раз посмотрела на внука. Он сидел возле огня – одинокий, грустный, потерянный. Нет, не только в предательстве тут дело, не только! Есть во всей этой истории какая-то тайна. Вот только где найти к ней ключик?

И хотя Габриель попросил свою любимую бабушку не вмешиваться в его дела, она не могла не думать о них. Вот и теперь, медленно поднимаясь в свою спальню по широкой лестнице, маркиза решила, что прежде всего постарается узнать как можно больше о леди Шайне Лейтон – женщине, так сильно сумевшей поразить закрытое для всех и вся сердце Габриеля.

16

Габриель был удивлен и раздосадован, когда узнал о том, что его бабушка начала свое собственное расследование по поводу Шайны. Возможности у нее для этого были. Хотя сама маркиза давным-давно не выезжала из дома, у нее сохранились старые и весьма обширные связи и знакомства во всех кругах лондонского света. Несмотря на свое затворничество, маркиза продолжала живо интересоваться всем происходящим, и мало что из случившегося в Лондоне проходило мимо ее внимания.

Сам же Габриель знал буквально о каждом шаге Шайны. Он точно знал – когда и куда она отправилась, когда вернулась к себе на Джермин-стрит. Не остались незамеченными похождения Йена, его частые ночные отлучки. Габриель следил за посещениями Демьена де Фонвилля, знал, сколько времени он проводит в доме Шайны.

Не знал Габриель только одного: что ему самому делать дальше.

Много раз он обещал себе не торопиться и действовать осмотрительно, с холодной головой, но каждый раз при виде Шайны и ее мужа в его сердце с новой силой вспыхивала жажда мести.

– Не могу видеть тебя таким грустным, – заметила однажды утром леди Уэзерфорд, глядя на Габриеля, с отсутствующим видом намазывающего джемом ломтик поджаренного хлеба. – И мне думается, что на самом деле ты вовсе не хочешь причинить вреда этой женщине.

Габриель не знал, что ответить. В душе он корил себя за нерешительность и слабость. Для него было очевидно, что следующим шагом должно стать объяснение с Шайной. А для этого ее нужно каким-то образом выманить в такое место, где он сможет спокойно насладиться своей местью. И в то же время он не мог представить, что сможет вот так, своими руками, свести с нею счеты. Нет, его гнев, возмущение всем, что сделала эта женщина, его ненависть и желание посчитаться за предательство не стали меньше. В его памяти по-прежнему горел огонь воспоминаний – о вильямсбургской тюрьме, куда по навету Шайны его бросили вместе с матросами «Золотой Фортуны», о суровом приговоре, о веревочной петле на шее и о спасении – неожиданном, в последнюю минуту, когда чудесным образом была сохранена жизнь ему и еще одному члену экипажа. Эти воспоминания приводили его в бешенство. И все же…

Нет, никак не вписывалась Шайна в его закон чести, требовавший расплаты, мести, крови.

Око за око… Жизнь за жизнь…

– Когда придет время, – убежденно сказал он скорее для себя, чем для бабушки, – я сделаю все, что должен сделать. Смерть моих людей не останется неотомщенной.

Маркиза глотнула из фарфоровой чашечки дымящегося, янтарного, пахнущего медом чая, тяжело вздохнула. Нет, спорить с ним совершенно бесполезно. И не так уж он не прав. Если Шайна действительно повинна во всем, что случилось с Габриелем и его командой, она должна понести наказание. Но только трудно поверить, что Габриель – такой осторожный, такой чуткий – оказался настолько слеп, что не рассмотрел в полюбившейся ему девушке все темные стороны ее натуры, не увидел лживого, фальшивого характера.

Габриель заметил задумчивый взгляд маркизы. Он хорошо знал это выражение на лице своей бабушки.

– Вы хотите дать мне совет? – спросил он.

Маркиза пожала плечами.

– А он нужен тебе? – сдержанно ответила она.

– Я готов выслушать его, – заметил Габриель. – Хотя не могу обещать, что ему последую.

Леди Уэзерфорд наклонилась вперед. Что ж, для ее внука, с его закрытым для всех сердцем, и это была немалая уступка.

– Я посоветовала бы тебе оставить на время это дело. Если она на самом деле, как ты говоришь, повинна в том, что случилось, она должна быть наказана, и возмездие ей не избежать. Но прежде, чем звать ее к ответу, убедись в том, что она виновата. Нет ничего страшнее, чем наказать невиновного.

– Не понимаю, о чем вы, – откликнулся Габриель. – Что значит наказать невиновного? Вы допускаете, что она может быть невиновна?

Маркиза устало прикрыла глаза. Она знала, что сказанные ею слова не минуют души и сознания Габриеля, заставят его еще и еще раз задуматься обо всем. Что ж, пусть хорошенько подумает, прежде чем принять окончательное решение.

– Я слышала, – продолжила маркиза, – что юная леди Шайна Лейтон ждет ребенка.

Габриель изумленно уставился на нее. Густая краска залила его щеки. Как холодно и пусто сразу стало у него на сердце!

Шайна ждет ребенка от Йена Лейтона!

– Что бы ни сотворила мать, – продолжила маркиза, – ребенок не виноват.

Габриель застыл, неподвижно уставясь куда-то поверх ее головы.

– Она ждет ребенка от Йена Лейтона… – негромко повторил он.

Сердце маркизы сжалось при виде страдания, отразившегося на лице Габриеля. И чем дольше она смотрела на побледневшее от сердечной боли лицо внука, тем меньше ей хотелось еще хоть когда-нибудь слышать о женщине по имени Шайна Лейтон.

– Так говорят… Но… – начала маркиза и запнулась.

– Что – но? Что еще говорят? – неприязненно спросил Габриель.

– Ходит слух… Так, сплетня… Одним словом, многие думают, что отец ребенка – настоящий отец – не Йен Лейтон.

Лучик надежды блеснул в глазах Габриеля, когда он вскочил с места и возбужденно заметался по комнате. Затем разом обмяк, вновь опустился на стул и негромко спросил, уставясь в пустоту:

– И для этого есть основания?

Коротко, даже сухо, маркиза рассказала внуку все, что ей удалось узнать о прошлом Йена – включая и тот случай, после которого, как все полагали, он перестал быть мужчиной. Ну, в том самом смысле.

Габриель слушал рассказ маркизы с бешено бьющимся сердцем. Ведь если все это правда – а это весьма похоже на правду, – то, значит, брак этого докторишки с Шайной не более чем фикция, обман? Но если так, то ребенок у Шайны может быть только от…

– Ну хорошо, – охрипшим от волнения голосом сказал Габриель. – Если Лейтон не может быть отцом ее ребенка, то кого же называет молва?

Маркиза заколебалась. Очень не хочется полоскать чужое белье, но придется. Все равно придется, поэтому уж лучше – сразу.

– Демьена де Фонвилля, – буркнула она.

Габриель осел на своем стуле. Он пытался вздохнуть, но воздух не шел, не хотел идти в его перехваченное нервной судорогой горло. Он прикинул в уме: сколько раз появлялся за эти дни французик на Джермин-стрит? Да, довольно часто. У Габриеля в мозгу мгновенно возникли вопросы, которые он очень хотел бы задать герцогу. И не откладывая.

Где он может встретиться с ним? Ага! Габриель вспомнил, как несколько раз сталкивался с де Фонвиллем в каких-то подозрительных «клубах», по которым, надо полагать, его светлость обожал шататься по ночам. Однажды их познакомили, и Габриель назвался Эдвардом О'Марой – в честь своего славного помощника, повешенного во дворе городской тюрьмы в Вильямсбурге.

Герцог производил впечатление человека учтивого, мягкого, светского. Такие обычно очень нравятся женщинам. И Шайне он тоже сумел понравиться? Настолько понравиться? И она не устояла перед его чарами – несчастная слабая женщина?

Неужели и этому французику она шептала те же слова, что и тогда, в залитом лунным светом цветущем саду в далекой сказочной Виргинии?

Он решительно встал и отбросил со лба упавшую прядь волос. Ни слова не говоря, направился к двери, провожаемый сочувственным взглядом маркизы. Какая мука, какая боль и тоска наполняли его! Что может сравниться с этим – какое чувство? Пожалуй, только лишь одно – любовь.

Выйдя из гостиной, Габриель подозвал своего слугу. Когда юноша вытянулся перед ним, Габриель коротко распорядился:

– Я получил приглашение в Олдвич-Эбби к герцогу де Фонвиллю. Сегодня ночью там будет маскарад. Мне нужен костюм. Подайте перо, чернильницу и бумагу – я напишу, что именно мне нужно. Затем найдете швею, которая к вечеру успеет сделать все, что необходимо.

Слуга поспешно удалился. Габриель задумчиво смотрел ему вслед. Демьен на самом деле приглашал его навестить при случае Олдвич-Эбби и обещал познакомить со своими друзьями. Ну что ж, будем надеяться, что среди друзей герцога окажутся и лорд Йен с леди Шайной Лейтон.

В то время, когда Габриель занимался своим маскарадным костюмом, Йен и Демьен сидели в причудливо украшенной гостиной в доме герцога в Олдвич-Эбби. Йен наклонился ближе к приятелю – озабоченный, раскрасневшийся.

– Так вы поможете мне? – спросил он, тревожно озираясь вокруг, словно ища кого-то, спрятавшегося в складках плотных портьер, укрывшегося в полумраке в углу комнаты.

Демьен лениво откинулся на спинку своего кресла. Удивленно поднял тонкую бровь.

– То, о чем вы просите, – очень серьезно, мой друг. Вы требуете жизни двух человек. Это очень, очень серьезная просьба.

– Знаю, – согласился Йен. – Но если мне удастся получить наследство, я стану богат. Очень богат. И тогда вы можете просить все, чего захотите. Все.

Демьен улыбнулся, но улыбка его не была дружеской. В ней сквозило презрение.

– За деньги вы меня не купите, – спокойно заметил он. – Их у меня и так достаточно.

Йен судорожно вздохнул, сжал горячие, влажные ладони.

– Я не пытаюсь купить вас, – ответил он. – Я говорю о том, что вы можете в случае успеха требовать от меня всего, что я только буду в состоянии дать вам. Скажите, что вам нужно, и я клянусь – это будет вашим.

– Шайна, – негромко сказал Демьен.

Йен похолодел.

– Не понимаю, – прошептал он.

– Я коллекционирую произведения искусства. – Демьен покрутил на пальце перстень с крупным бриллиантом. – Красивые дома, старинную мебель, картины, драгоценности… – он жестко взглянул на Йена. – И красивых женщин. А ваша жена – очень красивая женщина…

Йен онемел. Да, Шайна была красивой женщиной – он и сам знал это, сам не мог смотреть на нее без восхищения и благоговения. Быть рядом с нею каждый день, день за днем, и не обладать ею было мукой для Йена. И вот сначала Габриель, а теперь де Фонвилль желают ее, хотят обладать ею… От этого можно сойти с ума. Но с другой стороны… Без помощи Демьена ему никогда не унаследовать ни титула, ни богатства, пока живы старый граф Деннистон и старший брат Йена.

Да, похоже, у него нет выбора… Надо уступать.

Сломленный, он низко склонил голову.

– Хорошо, – прошептал он. – Я согласен.

На губах Демьена появилась торжествующая улыбка.

– Отлично, – негромко сказал он. – Вы привезете Шайну сюда, в Олдвич-Эбби, в конце недели. У меня назначен бал-маскарад. Я хочу узнать ее поближе, прежде чем мы приступим к нашему… э-э… проекту.

Последние силы покинули Йена. Он знал, что Шайна неплохо относится к Демьену, но не настолько, чтобы уступить его любви. Она инстинктивно чувствовала, что в отношениях Йена и его дружка есть что-то неестественное, нездоровое. И уж, конечно, Шайна не будет в восторге от предстоящего бала-маскарада, на котором хозяин дома будет устраивать ритуальные действа – те самые, за которые его выгнали с таким шумом из Франции.

Но выбора нет: он привезет сюда свою жену. Надо думать, что уговорить ее на эту поездку ему удастся. А как там сложится дальше – это уже проблемы Демьена, а не его.

– Я привезу ее, – пообещал Йен. – Просто в гости она не поедет, а на бал-маскарад… Да, можете считать, что мы договорились.

– Прелестно, – улыбнулся Демьен. – И я надеюсь, мой друг, что вы не забудете, о чем мы договорились, и не подведете своего старого друга.

Замок Олдвич-Эбби был старым, построенным в готическом стиле. Его выщербленные временем серые каменные стены густо оплетали вьющиеся лозы дикого винограда. Дальнее крыло здания было разрушено, плиты серого камня причудливо раскатились по траве. При виде этого мрачного здания в памяти невольно возникали истории, связанные с привидениями, ведьмами и упырями. Думается, всей этой нечисти было бы весьма вольготно и уютно здесь, под взметнувшейся в низкое серое небо серой, стреловидной крышей бывшего аббатства.

Шайна невольно поежилась, когда карета прокатила по широкой дуге подъездной аллеи и остановилась возле крыльца, на котором трещали и коптили два факела, зажженных в железных подставках. Узкие, высокие окна, освещенные изнутри янтарным светом свечей, словно щели прорезали фасад здания.

Когда лакей отворил входную дверь, из глубины дома до Шайны донеслись негромкие звуки музыки и смех собравшихся на бал гостей.

Шайна нерешительно шагнула через порог. Видит бог, как ей не хотелось ехать сюда! Кроме того, что она не любила Демьена де Фонвилля, не доверяла ему, Шайна была встревожена еще одним обстоятельством, не имевшим, правда, прямого отношения к герцогу, но сильно повлиявшим на настроение леди Лейтон.

Дело в том, что перед самым отъездом она опять получила письмо. Как и предыдущее, оно было доставлено неизвестным, скрывшимся сразу же после того, как конверт был вручен привратнику. Как и предыдущее, оно не было надписано. И печать на сургуче была та же самая. Не сильно отличалось от первого письма и содержание. Вот что прочла Шайна, сломав сургуч и развернув плотный лист:

«Кровь на твоих руках. Кровь…

Ты заплатишь за все, что ты сделала».

Шайна немедленно порвала письмо на клочки и бросила их в горящий камин. Только потом она подумала, что, может быть, правильнее было бы сохранить письмо и показать его Йену.

Она по-прежнему не знала, не догадывалась, кто мог бы быть автором этих писем. И не понимала, что все это значит. Кому и когда она сделала что-либо плохое? Странная, загадочная и неприятная история! Шайна решила, что непременно займется и этими письмами, и тем человеком, который, как она подозревала, проявляет какое-то странное, болезненное внимание ко всему, что она делает. Ничего, она еще разберется с этим ночным призраком.

Под руку с Йеном Шайна вошла в огромный высокий холл, удивительно похожий на монастырский храм. Она искоса взглянула на мужа и усмехнулась. Для маскарада он выбрал костюм пирата и вышагивал сейчас рядом с нею в алом платке, повязанном на голове, в кушаке, перетянутом на талии, с ремнями пистолетов, крест-накрест перехлестнувшими грудь.

Да, пиратом он вышел смешным и жалким. Особенно нелепо смотрелась невероятно длинная сабля, подвешенная к его поясу. При каждом шаге она задевала пол и издавала отвратительный скрежет.

Шайна же была одета монахиней – вся в черном и белом, – никаких полутонов, все скромно и строго. Волосы уложены, спрятаны под высоким крахмальным белоснежным чепцом.

Оба они были в масках.

Следуя за слугой, супруги Лейтон миновали длинный полутемный холл, где в каждом углу притаились тени. Здесь не горели свечи – только призрачный лунный свет освещал огромное пространство холла, проникая сквозь узкие, прорубленные под самым потолком окна.

Шайна шла медленно, осторожно, стараясь не споткнуться на неровных каменных плитах пола. Они прошли уже почти половину неблизкого пути, как случилось нечто, заставившее Шайну испуганно вскрикнуть и плотнее прижаться к Йену.

От противоположной стены навстречу им двигался монах. В полном безмолвии, он плавно плыл в своих черных одеждах, и казалось, что подол его рясы не касается пола. Руки монаха были глубоко спрятаны в складках одежды, а лицо скрывал низко надвинутый клобук.

– Йен, – дрожащим шепотом сказала Шайна, нервно сжимая руку мужа.

Видение приближалось к ним – все ближе и ближе. Когда их разделяло лишь несколько шагов, монах остановился и резким движением откинул клобук. Раздался довольный смех, и из-под клобука показалось улыбающееся лицо Демьена де Фонвилля.

– Добро пожаловать! – он с удовольствием посмотрел на побледневшие от страха лица гостей. – Говорят, что замок Олдвич-Эбби любит посещать призрак монаха. Надеюсь, вы были рады познакомиться с ним!

Йен засмеялся. Смех его был странным, нервным. Что касается Шайны, то ей и вовсе было не до смеха. Она даже не улыбнулась, когда Демьен учтиво прижался губами к ее руке.

– Я очень рад, что вы приехали, – сказал он интимно, так интимно, словно рядом с Шайной не стоял ее муж. – Еще раз – добро пожаловать! Все уже собрались в большом зале.

Ловко подхватив Шайну под локоть, он непринужденно вписался между мужем и женой и повел их в огромный зал с высоким сводчатым потолком. Зал освещали факелы, неярко горевшие в мраморных стенных нишах. Запах нагретой смолы смешивался с ароматом каких-то экзотических цветов – сильным, сладким, пряным.

Как только Шайна перешагнула порог зала, ею овладела единственная мысль: бежать отсюда. Бежать, и чем скорее, тем лучше.

Зал был заполнен гостями – мужчинами и женщинами. Все как один в масках, они сидели, развалясь, на низких диванах, расставленных повсюду. Лакеи бесшумно сновали по залу, разнося на серебряных подносах бокалы с вином. Шум голосов и смех, отраженные и усиленные высоким потолком, утопающим где-то вверху, во мраке, звучали как-то странно.

Шайна заметила, что гости в большинстве своем были уже навеселе. Женщины – почти все такие же подвыпившие, как и их кавалеры, – были одеты вызывающе. Их маскарадные костюмы не столько скрывали, сколько выставляли напоказ все женские прелести.

Демьен заметил замешательство Шайны. Проводил тяжелым взглядом Йена, который оставил их и направился прямиком к столу, уставленному бутылками и закусками.

– Вы удивлены? – спросил Демьен.

Шайна ответила не сразу. Ее щеки все сильнее заливались краской, пока она осматривала зал, с каждой секундой находя новые и новые поводы для смущения.

– Мне не нужно было сюда приезжать, – прошептала она наконец. – Не понимаю, почему Йен так на этом настаивал.

Она поискала глазами своего мужа и обнаружила его оживленно беседующим с женщиной, чье прозрачное одеяние, накинутое на обнаженное тело, не скрывало ровным счетом ничего.

– Это я просил его привезти вас, – пояснил Демьен. – Более того, я настаивал на этом.

Шайна оторвала взгляд от собеседницы мужа и перевела его на Демьена.

– Но зачем? – спросила она, глядя прямо в желтые, тигриные глаза Демьена. – Я не понимаю. Мне известно, что вы с Йеном – друзья, но…

Не отводя взгляда, она протянула руку, чтобы взять у подошедшего лакея бокал вина с серебряного подноса.

– Я хотел бы стать также и вашим другом, – заметил Демьен, наблюдая за Шайной, пробующей вино. – Вашим заботливым и любящим другом.

Шайна вспыхнула и слегка отодвинулась от Демьена. Но он продолжал крепко прижимать к себе ее руку, поэтому отодвинуться достаточно далеко ей не удалось.

– Прошу вас, – мягко сказала она. – Вы не должны…

Она не договорила. От удивления у Шайны перехватило дыхание, кровь прилила к лицу.

У противоположной стены, возле камина, она увидела мужчину, плотно закутанного в черное. Его волосы и лицо были надежно спрятаны под низко надвинутым на лоб капюшоном. На мужчине все было черным – и бриджи, и рубашка… Черным и кожаным. Эффект получался совершенно фантастический. Этот человек казался ожившей средневековой гравюрой. Именно так на них изображали инквизиторов – беспощадных охотников за ведьмами и колдунами.

В другое время и в другом месте такая фигура могла бы вызвать интерес или, на худой конец, тревогу. Здесь же, в этом готическом зале, она вызывала смертельный страх, ужас. И еще в черной мужской фигуре Шайне почудилось что-то неуловимо знакомое. Знакомый рост, осанка, поворот головы, размах плеч…

– Что случилось? – поинтересовался Демьен.

– Этот мужчина, – прошептала Шайна, незаметным кивком головы указывая на камин. – Кто он?

– Какой мужчина? – Демьен неторопливо осмотрел зал. – Ах этот! Его зовут О'Мара. Эдвард О'Мара. Вы не знакомы с ним?

– Э-э… Нет, – протянула Шайна, с трудом переводя дыхание.

Ей вдруг показалось, что весь воздух куда-то исчез, и она никак не могла вздохнуть. Закружилась голова, краски стали расплываться в одно радужное пятно. Она почувствовала себя такой слабой… И такой безразличной ко всему…

Колени ее подогнулись, и Шайна обернулась, ища руки Демьена, чтобы опереться на нее. Он обхватил молодую женщину за талию и увлек ее за собой к маленькой дверце в стене зала – незаметной для глаза, скрытой за яркой расписной ширмой.

Продолжая придерживать Шайну одной рукой, он взял другой, свободной, почти опустевший бокал из безвольных пальцев своей спутницы и отдал его проходившему мимо лакею.

Вино было не простым – в бокал Шайны подмешали сильный наркотик, привезенный герцогу издалека, с опийных плантаций Востока. Справедливости ради нужно заметить, что и другим гостям добавляли наркотик в сладкое вино, но на тех, привыкших к этому зелью, он производил не очень сильное воздействие. Но Шайну, совершенно незнакомую с такими вещами, первая же доза буквально свалила с ног.

Габриель, он же Эдвард О'Мара, новый друг Демьена, наблюдал, как герцог уводит Шайну из зала. Рука его по-хозяйски лежит на ее талии, покрытая золотисто-каштановыми курчавыми волосами голова француза склонилась к голове Шайны. Со стороны они были очень похожи на парочку любовников, решивших ненадолго покинуть гостей, чтобы на скорую руку заняться любовью в одной из пустующих комнат.

Габриель нашел глазами Йена. Тот удобно развалился на диване между молодым виконтом, о котором весь Лондон говорил как о человеке, безнадежно утонувшем в трясине разврата и страстей, и увядающей роковой красавицей, недавно проводившей в могилу своего третьего мужа. Вся троица оживленно и весело болтала.

Брови Габриеля гневно нахмурились. Этот мерзавец еще глупее, чем показался с первого взгляда. Женился на Шайне, зная, что не может быть для нее нормальным мужем, а теперь вот сидит себе и хохочет, пока его жену ведет в постель этот француз!

Габриель перевел взгляд на маленькую, тщательно скрытую в стене дверцу. Она манила его и отталкивала. Войти? Зачем? Чтобы убедиться, что Шайна занимается с герцогом любовью. Или убедиться в том, что он напрасно подозревает Шайну… Может быть, они вовсе и не любовники… Но что они в таком случае делают там?.. И все-таки нужно пойти. Даже если то, что он там обнаружит, убедит его в том, каким дураком он был, позволив себе влюбиться в такую девушку, как Шайна.

Какая-то молодая, совершенно пьяная, со спутанными волосами женщина бросилась ему на грудь, предложила заплетающимся языком пойти поискать свободный диван. Габриель брезгливо оттолкнул ее, быстро пересек зал и проскользнул в спрятанную за расписной ширмой дверцу.

Он очутился в длинном пустом коридоре, уходившем в темноту. Стоявший здесь полумрак казался еще более густым из-за бледного света горевших редко, кое-где, свечей. В коридоре было тихо, и в этой мертвой тишине на Габриеля смотрели двери – дюжины дверей, одинаковых, как одна – обшитых деревянными панелями, подвешенных на массивных железных петлях. Габриель понял, что прежде, когда Олдвич-Эбби был еще монастырем, здесь располагались монашеские кельи. Но только богу известно, что теперь скрывается за этими тяжелыми, одинаковыми дверями.

Размышляя о том, как ему разыскать Шайну, Габриель осторожно, крадучись двинулся по темному коридору.

Он и не заметил, что прошел мимо двери, за которой были Шайна и Демьен: слабый свет, горевший в комнате, не просочился наружу сквозь плотно прикрытую дверь. Да, двери здесь были сделаны на совесть – без зазоров и щелей.

Голосов Габриель тоже не расслышал, да и не мог расслышать, ибо все происходившее в комнате совершалось почти беззвучно.

А происходило в бывшей келье вот что.

Демьен привел Шайну в комнату, закрыл за собой дверь и заботливо уложил молодую женщину на невысокую постель.

– У меня так кружится голова, – едва слышно прошептала она, прикладывая ко лбу ладонь. – Не понимаю, что со мной.

– Ничего страшного, – успокаивающе сказал Демьен. – Просто вино так подействовало. Вот и все. Скоро это пройдет.

– Но я выпила-то всего один бокал, – возразила Шайна.

– Дело не в количестве, – успокоил ее герцог. – Это было не чистое вино, а смесь, коктейль.

– Смесь… – Шайна удивленно и непонимающе посмотрела на Демьена. – И что же было смешано с вином?

– Ничего опасного или вредного, – успокоил он, стаскивая с головы Шайны чепец и любуясь рассыпавшимися по плечам серебристыми локонами. – Так, капелька успокоительного…

Он нежно коснулся ладонью ее щек, шеи, потянулся к верхней пуговке скромного, закрытого платья. Шайна промолчала, и он удовлетворенно улыбнулся. Она выглядела удивленной, озадаченной, но не сопротивлялась – даже когда первая пуговка выскользнула из удерживающей ее петли.

Взгляд его хищных глаз завораживал, околдовывал. В первую минуту Шайна даже не поняла, не догадалась, не могла поверить, что Демьен намерен соблазнить ее… Что специально напоил ее опийным вином… Все рассчитал, чтобы усыпить ее бдительность, сломить ее волю и добиться… Добиться своего.

Только когда он прижался нетерпеливыми губами к ее шее, только когда его дрожащая от желания рука нырнула в складки платья и принялась ласкать грудь, Шайна сделала первую попытку оттолкнуть пылкого француза.

– Вы с ума сошли! Безумец! – бешено прошипела она, пытаясь освободиться от его объятий и подняться с постели. – Пустите меня!

К ее великому удивлению, Демьен услышал ее. Более того – отпустил. С усмешкой он наблюдал, как Шайна поправляет платье, спешит к двери…

– Вы все равно будете моей, – негромко пообещал он ей вслед. – Ваш муж подарил вас мне…

Испуганная, взбешенная, Шайна рывком распахнула дверь. Коридор – безмолвный, пустынный – тянулся в обе стороны, теряясь во мраке. Шайна замерла в нерешительности, не зная, в какой стороне находится большой зал, где были остальные гости.

Ее охватила паника. Необходимо было бежать, поскорее бежать – прочь от Демьена, прочь из этого проклятого замка. Да, но куда бежать?

Шайна толкнула одну дверь, вторую… Бесполезно, ни одна из них не поддалась. Коридор показался ей бесконечным. Снова закружилась голова. Там, впереди, мрак сгущался, становился непроницаемым, словно сам ад смотрел в лицо Шайне из глубины пустого пространства. Было страшно, но Шайна решительно сделала первый шаг: ведь то, что она оставляла у себя за спиной, наверняка было ужаснее того, что могло ожидать ее в этой черной пустоте.

И тут…

Словно возникнув из окружающей тьмы, словно вынырнув из вязкой черноты кошмара, перед нею возникла мужская фигура, затянутая в черную кожу. Мокрым антрацитом блеснула в рассеянном свете далекой свечи черная накидка с низко надвинутым на небритое лицо капюшоном.

Шайна взвизгнула от ужаса. Рванулась. Запуталась в своей длинной юбке и вытянула руку, чтобы опереться на стену, не упасть.

Рука провалилась в пустоту.

Габриель рванулся к ней в стремлении удержать, уберечь.

Но он не успел.

– Шайна! – отчаянно крикнул он.

В слабом призрачном свете, который не мог разогнать мрака, царящего в коридоре, в последний раз мелькнуло ее искаженное страхом лицо.

Шайна испуганно вскрикнула и покатилась вниз по крутым каменным ступеням.

17

Обессиленная, опустошенная, Шайна лежала, уставившись невидящим взором в потолок своей спальни на Джермин-стрит. Все тело ее разламывалось от ноющей, нестерпимой боли, но что значила эта боль по сравнению с той, что терзала сердце Шайны! Ведь она потеряла своего ребенка! Потеряла последнюю надежду! Оборвалась тоненькая ниточка, которая связывала ее с Габриелем, с Виргинией, со всем ее прошлым…

Она плохо помнила ту ночь в замке Олдвич-Эбби. Смутно припоминались, неясными облаками проплывали то неразборчивые слова Демьена, то его взгляд – гипнотизирующий, страшный, лишающий воли. Шайна с усилием восстанавливала события той ночи – свое освобождение из жадных рук Демьена, пугающий пустынный мрак коридора… Дрожа от пережитого ужаса, она вспомнила появившегося из этого мрака человека в черной кожаной одежде инквизитора.

А затем было бесконечное падение в темноту и боль, боль, боль…

Шайна нахмурилась. Нет. Было еще что-то. Только вот что? Она напрягла память.

Черный человек… Мужчина… Инквизитор…

Когда сознание покидало ее, он был рядом, руки их встретились, и он пытался задержать ее падение. И еще – он назвал ее по имени! Он знал ее имя!

Да, и еще что-то… Еще что-то…

Его глаза!

Она успела увидеть, запомнить его глаза.

Зеленые, словно молодая листва, словно весенняя трава… Подобные удивительные глаза она видела только у одного человека, и это был…

Шайна вздрогнула. Ну нельзя же быть такой дурой, такой психопаткой! Хватит придумывать глупости. Ей просто почудилось. Демьен намешал в вино своего дьявольского зелья, и все остальное ей только почудилось. Вот и все.

Поморщившись от боли, Шайна повернулась, удобнее устраиваясь на кровати. Ее не оставляли мысли о Демьене и о бале в Олдвич-Эбби – странном, пугающем, тревожной занозой сидящем в памяти, – и о событиях той роковой ночи. И о потерянном после той ночи ребенке – последней памяти о Габриеле.

Проклятый Йен, чтоб ему сгореть в аду! Если бы он не настоял тогда на том, чтобы она ехала с ним, если бы у нее хватило тогда сил не уступить мужу…

Как получилось, что Йен оказался в злой власти Демьена де Фонвилля? И что сказал ей в ту ночь сам Демьен? Шайна снова заставила свою память напрячься.

«Ваш муж подарил вас мне!»

– Подарил меня ему? – шепотом повторила Шайна.

Но как он смел? И что он о себе воображает? Подарил!

И все же она вынуждена была признать: Йен имел несомненную власть над нею. Вся ее жизнь с этим человеком была пропитана опасностью и страхом. И останется такой, пока будет находиться рядом с Йеном.

А сам Йен – живущий за гранью реальности, безраздельно подчиненный власти Демьена…

Алкоголь и наркотики окончательно поймали его в свою сеть. А Демьен поддерживает в Йене эту страсть, толкает его все дальше и дальше по скользкой тропе, и одному богу известно, какими сатанинскими зельями он пичкает ее мужа!

Слеза скатилась из глаза Шайны, скользнула по щеке, упала на подушку и расплылась на ней темным пятном. А сама она разве не попала в ловушку, став женою Йена?

Ну да, она сделала это, чтобы спасти жизнь Габриеля. И что в итоге? Габриель мертв, а сама она не только несчастна в браке, но и потеряла по милости адского дружка мужа свою последнюю радость – неродившегося ребенка. Прощальный дар Габриеля.

Глаза Шайны высохли. Неожиданная мысль поразила ее. Ведь она вышла замуж за Йена с единственной целью: сохранить жизнь Габриеля. Это, и только это было причиной ее согласия! Но Габриель покинул этот мир, и теперь он недоступен мести Йена. А значит, у Йена не осталось на руках ни одного козыря, ни одного довода, чтобы держать ее по-прежнему рядом с собой, заставляя жить в его мрачном, отвергнутом нормальным обществом мире. Так почему же, черт побери, она должна продолжать эту комедию! Послать Йена ко всем чертям и бежать! Уехать из Англии, вернуться в Виргинию…

Слабая улыбка появилась на губах Шайны. Во тьме туннеля для нее забрезжил свет. Появилась надежда – пусть еще слабая, но это лучше, чем полное отчаяние. Теперь главное – побыстрее оправиться и прийти в себя. А как только она окрепнет настолько, чтобы покинуть опостылевший дом на Джермин-стрит, она покинет его, и Йена покинет, и Англию… О, с каким наслаждением она отряхнет английскую пыль со своих дорожных туфель!

– Но ты же обещал! – протестующе закричал Йен.

Взъерошенный, похожий на обиженного ребенка, он стоял в гостиной дома, который снимал в Лондоне его приятель – герцог де Фонвилль. Демьен спокойно наблюдал за ним, сидя на стуле, покачивая ногой.

– Ты сказал, что поможешь! И я сделал все, о чем мы уговаривались! Тебе нужна была Шайна – я согласился. И моей вины нет в том, что она убежала! И вины в том, что с нею дальше случилось, тоже нет! Это не моя…

– Хватит, – оборвал его Демьен. – Довольно перечислять, в чем нет твоей вины. Остановись. Присядь.

Йен испуганно замолчал и опустился на диван. Он смотрел на Демьена, словно маленький нашаливший мальчишка на своего строгого наставника. Герцог внушал ему страх и благоговение. Йен трепетал перед Демьеном, перед той силой, которой владел этот загадочный человек, перед той магической властью над стихиями, которой тот обладал. Он знал, какая участь ожидает любого, кто посмеет перейти дорогу герцогу де Фонвиллю – волшебнику, магу, колдуну.

Демьен нарочно затягивал паузу. Он прекрасно знал силу молчания. В тишине раздавалось только тиканье стоявших на столе часов, и с каждым щелчком секундной стрелки душа Йена все глубже и глубже погружалась в пучину страха и безысходности.

Поначалу Демьен полагал, что Йен будет полезен ему. Позже он надеялся насладиться красотой его жены – не без помощи безвольного мужа. Но настало время – и Демьена стала тяготить рабская привязанность к нему Йена, его вечное нытье… В конце концов он добьется Шайны и без помощи ее мужа. Пожалуй, он достигнет своей цели быстрее и надежнее, если Йен вовсе выйдет из игры.

Он окинул приятеля холодным, безразличным взглядом.

– Как твоя жена? – спросил он. – Уже поправилась?

Йен утвердительно кивнул.

– Доктор, которого ты рекомендовал, осмотрел ее. Здоровье Шайны вне опасности. Но ребенка она потеряла.

– Я знаю. – Демьен знал, что больно ударил по самолюбию Йена, когда не доверился его собственному врачебному опыту и послал на помощь Шайне своего врача.

Уголки его рта тронула тонкая, змеиная улыбка.

– У нее будет другой ребенок.

Губы Йена нервно дрогнули, и Демьен понял, что стрела попала точно в цель. Да, у Шайны будет ребенок. На этот раз – от герцога де Фонвилля.

Дьявольский огонек вспыхнул в глазах Йена, но тут же угас. Он слишком сильно зависел от Демьена и не решался ему возражать. Если француз намерен стать любовником Шайны, он все равно добьется своего. Но и Йен должен получить за это свою плату.

– Ты обещал помочь мне, – еще раз напомнил Йен, но на сей раз – плачущим, просительным тоном.

– Обещал, – согласился Демьен, – но теперь сомневаюсь, разумно ли будет помогать тебе.

Он помолчал, полюбовался игрой света на крупном бриллианте, украшавшем его палец. Потом холодно обратился к собеседнику:

– Я слышал, что ты уже намекал кое-кому о том, что твои обстоятельства вскоре должны измениться к лучшему. Что ты станешь очень богат и займешь видное место в обществе. Это так?

Йен обмяк на диване. Да, это была правда – он не смог удержаться от того, чтобы не разболтать о том, что в нынешнем положении ему осталось пребывать недолго. Но при этом он не заявлял прямо, что вскоре станет графом Деннистоном. Так, намекнул кое-кому из знакомых, что скоро и у него будет титул и приличное состояние.

– Не думаю, что эти разговоры кто-нибудь мог принять всерьез, – возразил он. – Тебе беспокоиться не о чем, ведь твое имя я никогда и никому не упоминал. – Но наши имена тесно связаны, – разбил его доводы Демьен. – Если твоего отца и старшего брата постигнет неожиданная смерть и исчезнут два человека, стоящие между тобой и богатством, – как ты думаешь, что начнут говорить на каждом углу? С чем – точнее, с кем – свяжут твою неожиданную удачу? И тогда молва припомнит все – каждое твое слово! Или ты надеешься, что все будет списано на простое стечение обстоятельств?

– Но может… – запинаясь, начал Йен.

– Что – может? – перебил его Демьен. – Ты дурак, Лейтон, а я не желаю иметь дело с дураком. Не хватало еще быть высланным из Англии из-за такого, как ты!

– Я никогда не предполагал… – залепетал Йен. – Прости меня.

– Ну довольно, я полагаю! – Демьен встал и направился к двери.

Он опасался, что молва назовет его алхимиком, колдуном, насылающим болезни, способным разрушить чью-то жизнь или привести к смерти своего заклятого врага. Разумеется, все это чушь, ерунда. На самом деле он способен причинить настоящее зло лишь тем, кто искренне верит в его силу. Эти, можно сказать, сами себя наказывают, но такова уж сила внушения. Вот прикажи он сейчас этому несчастному идиоту, сидящему напротив, умереть, и тот беспрекословно выполнит его волю. Сам себя заставит умереть – от страха, от веры в неизбежное…

У Демьена никогда и в мыслях не было самому причинить какой-либо вред графу Деннистону или виконту Лейтону. Но он знал, что может воздействовать на Йена, держать его под контролем, стоит только зародить в нем надежду. И использовать его для своих целей – ведь богатство и отцовский титул настолько помрачили ум Йена, что для достижения своей мечты он готов принести в жертву что угодно. И кого угодно. Даже Шайну, свое единственное сокровище.

Почувствовав однажды эту женщину в своих объятиях, Демьен твердо решил избавиться от Йена Лейтона. Да, это будет самым правильным и мудрым – избавиться от Йена, который становится опасным, а затем добиться обладания прекрасной леди Шайной Лейтон. Для начала нужно услать Йена куда-нибудь подальше. А к тому времени, когда он вернется, Демьен придумает, как окончательно избавиться от этого болтуна.

Ну что ж, тогда пора приступать к первой части плана.

Демьен изобразил вежливую улыбку на губах и обернулся к своему гостю.

– Да, это было неразумно, друг мой. В высшей степени неразумно, – мягко сказал он. – Ну да что ж! Все мы совершаем ошибки, ничего не поделаешь! А сейчас я хочу, чтобы ты отправился домой, к своей жене. Успокой ее, ободри. Когда настанет время, я приведу в действие свой план.

Окрыленный, Йен вскочил на ноги.

– А ты скажешь мне, когда оно придет – это время? – взволнованно спросил он.

– Тебе – первому, – усмехнулся Демьен.

Сияющий, довольный, Йен поспешил домой, на Джермин-стрит. Уже много недель он не был в таком приподнятом расположении духа, как сейчас.

Дома Йена ждал сюрприз – его жена тоже оказалась в прекрасном настроении.

Как только Шайна почувствовала себя достаточно окрепшей, она поспешила навестить леди Саттон на Сент-Мартин-стрит.

Цветущая, благоухающая дорогими духами леди Саттон пригласила Шайну в свой будуар, где никто не мог помешать их интимному разговору. Горничная принесла чай, и подруги остались вдвоем.

– Должна сказать тебе, – леди Саттон поднесла ко рту чашечку с дымящимся ароматным чаем, – что Лондон полон слухов. О тебе, о Йене, о Демьене и о том, что произошло в Олдвич-Эбби.

Шайна пожала плечами. Румянец появился на ее бледных щеках.

– Я почувствовала себя дурно и упала со ступенек лестницы. И в результате потеряла ребенка, – негромко и грустно сказала Шайна.

– Но говорят, что… – Леди Саттон запнулась, не закончив фразу.

– Так что говорят? – настойчиво спросила Шайна.

Леди Саттон вздохнула.

– Говорят, что ребенок, которого ты потеряла, был вовсе не ребенком от Йена.

– И правильно говорят, – призналась Шайна, немало удивив своим признанием подругу.

– Так, значит… – Сара Саттон выглядела ошеломленной. – Так, значит, это на самом деле правда? Ты – любовница Демьена де Фонвилля?

– Демьена? – Теперь уже Шайна была ошеломлена. – О нет! Конечно же, нет! Мой несчастный ребенок не был ребенком Йена, но и де Фонвилль здесь ни при чем!

– Так от кого же у тебя должен был быть ребенок? – озадаченно спросила леди Саттон, даже не подумав, насколько нескромен ее вопрос.

Шайна с печальной улыбкой посмотрела на сидящую в растерянности подругу.

– Был один человек, – негромко сказала она. – В Виргинии. Ребенок – от него.

– Но почему в таком случае ты вышла за Йена?

Шайна какое-то время молча рассматривала изящные фарфоровые статуэтки, расставленные на столике.

– На то были свои причины, – мрачно заметила она. – Только не стоит говорить об этом. Теперь это не важно.

Она тряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания о Габриеле и о той лунной ночи в цветущем саду. Все, довольно. То время ушло, и ушло безвозвратно. Ни к чему снова и снова бередить в памяти старые раны. У нее достаточно новых проблем.

Шайна улыбнулась, пытаясь разрядить тяжелое молчание, повисшее в комнате.

– Давайте лучше поговорим о другом. Я решила расстаться с Йеном. Наш брак – сплошной обман, фикция. Я не могу больше оставаться с этим безумцем. И еще – я очень боюсь Демьена де Фонвилля. Уверена – он убедил Йена в том, что имеет власть над тайными силами и готов использовать их в интересах Йена. А за свою помощь он заставил Йена отдать меня ему. И Йен согласился, представляете? Нет, я не могу больше оставаться с этим безумцем! Но мне нужно укрытие, место, где я могла бы укрыться. И я подумала, что, может быть, вы… Может быть, у вас найдется свободное место, и я…

– Свободное место! – с энтузиазмом воскликнула леди Саттон. – Когда ты переезжаешь? Может, останешься сейчас? Пошлем слуг, чтобы привезли твои вещи, и делу конец!

Шайна рассмеялась, видя, с каким пылом взялась подруга устраивать ее дела. Как быстро и просто все разрешилось!

– Нет, – покачала головой она, – мне нужно вернуться. Но я буду у вас – и очень скоро. Поверьте, с меня уже достаточно. И Йена, и Демьена де Фонвилля. Этого, второго, с меня уже более чем достаточно!

На том они и расстались, договорившись, что в самые ближайшие дни Шайна переберется к леди Саттон. Затем Шайна поехала на Джермин-стрит, успокоенная и полная надежд на лучшее будущее.

Дома ее встретила странная тишина. Молчаливые слуги сновали мимо с озабоченными, напряженными лицами. Они прятали от Шайны глаза и исчезали прежде, чем она успевала заговорить с ними.

Наконец ей удалось найти дворецкого, который сидел в библиотеке. Йетс, как и все остальные слуги, выглядел обеспокоенным, но в то же время обрадованным, что она вернулась домой.

– Что происходит? – спросила Шайна. – Что случилось? Все какие-то перепуганные.

– Что-то странное происходит с хозяином, миледи. Он получил письмо – я не знаю, от кого. Прочитал, сжег его в камине, а затем заперся в вашей спальне.

– Боже мой! – Шайна была поражена. Йен уже давно ни под каким предлогом не заходил в ее спальню. – И он до сих пор там?

– Да, миледи. Дверь заперта изнутри на ключ. И из комнаты не доносится ни звука.

Тревога охватила Шайну. В последнее время Йен был тихим, погруженным в себя, озабоченным. Почти не выходил из дома, и никто, даже Демьен, не посещал его. Было ощущение, что он напряженно ждет чего-то, но чего – об этом Шайна не спрашивала. Йен с его проблемами был теперь далек от нее, чужд, неинтересен.

Но теперь ей захотелось понять, что же так беспокоит, так мучает его. Она была уверена, что дело тут не обошлось без Демьена – герцог очень глубоко запустил свои когти в жизнь Йена. Что-то француз устроил на сей раз? Что задумал? Во что втянул ее бесхарактерного мужа? Надо думать, что-то связанное с ней, с Шайной, иначе к чему бы Йену запираться в ее спальне? Итак, он ждет ее там?

Шайна посмотрела на молчаливого, ждущего ее приказаний Йетса.

– Я полагаю, что лучше всего просто пойти и взглянуть, что там происходит, – пожала плечами она.

Оставив Йетса в библиотеке, Шайна поднялась по ступеням и подошла к двери своей спальни. Нажала на ручку, но та не поддалась: замок был заперт. Тогда Шайна принялась стучать в дверь и громко звать Йена.

Ни звука в ответ. За дверью царило гробовое молчание.

В коридоре появился Йетс и с ним один из слуг. Шайна отступила от двери на шаг и коротко приказала им:

– Ломайте!

Слуги навалились на дверь, но та была сделана на совесть и не желала сдаваться. Грохот заполнил весь дом, гулко отдаваясь в пустынных коридорах. Дверь все еще держалась. Еще попытка, еще одна, еще…

С пушечным громом дверь сорвалась с петель и грохнулась в спальню, сбив придвинутый к ней с внутренней стороны небольшой столик. Он разлетелся вдребезги – только брызнули дождем лакированные щепки.

Слуги вошли в спальню первыми. Остановились, нерешительно обернулись к Шайне. Поколебавшись мгновение, она перешагнула порог.

Шайна уже знала, что ждет ее внутри.

Йен лежал навзничь на постели, уставившись в пространство невидящим взглядом. Рот его был приоткрыт, рука безвольно откинута в сторону. На полу рядом с кроватью валялся пустой хрустальный флакон. Золотая крышечка, навинчивающаяся на его горлышко, блестела в складках смятого покрывала.

Шайна вздохнула и отвела глаза. Что заставило Йена совершить этот чудовищный поступок? Что привело его к той черте, за которой жизнь теряет всякий смысл?

– Взгляните! – прервал молчание Йетс.

Шайна обернулась и увидела у него в руках белый лист бумаги. Йетс бросил на записку короткий взгляд и без слов протянул ее Шайне.

Она взяла листок, на котором было несколько неровных торопливых строк, написанных дрожащей рукой.

«Я знаю, что ты хочешь уйти от меня к Демьену де Фонвиллю.

Я не могу жить без тебя».

И все. Ни имени адресата, ни подписи.

Шайна заметила многозначительные взгляды, которыми обменялись слуги. Несомненно, они поверили в то, о чем написал Йен.

«Почему письмо не запечатано и даже не сложено?» – мелькнула мысль в голове Шайны. Выходит, Йен хотел, чтобы его предсмертную записку увидел каждый, вошедший в спальню? Непонятно. И при чем тут Демьен? Она никак не собиралась уходить от Йена к этому французу. И сам Йен прекрасно знал это. Ему было легче умереть, чем пережить ее уход к герцогу? Да, но разве он не был готов уступить Шайну Демьену в обмен на его магические услуги? Тоже непонятно.

Похоже, что Йен хотел после своей смерти устроить грандиозный скандал, уничтожить Шайну своим посмертным посланием, посеять слух, который навсегда отлучит ее от приличного общества, сделает Шайну таким же изгоем, каким сам Йен был всю жизнь.

– Йетс! – подозвала она дворецкого. – Необходимо заняться приготовлениями к похоронам милорда!

– Но это самоубийство, миледи… – осмелился произнести дворецкий.

Он, как и Шайна, прекрасно знал, что по правилам самоубийц хоронят вне церковной ограды, на специально отведенном клочке земли на краю кладбища и не огораживают их могил, чтобы любой прохожий мог попирать прах безумца ногами. И об отпевании самоубийцы не могло даже быть и речи. Уходя самовольно из жизни, эти люди добровольно отрекаются от бога и предают свою душу дьяволу. Вечные адские муки – вот печальный удел этих несчастных.

– Нужно немедленно сообщить графу Деннистону, – распорядилась она. – Если его нет в Лондоне – виконту Лейтону. Расскажите им, что произошло. Спросите у них совета – что нам предпринять.

Йетс поклонился и отправился выполнять поручение. Шайна распорядилась перенести тело Йена в его комнату, а ее вещи – в свободную спальню, предназначенную для гостей. Она не смогла бы заставить себя лечь в постель, на которой покончил с собой ее муж.

Габриель стоял в укромном уголке возле дома Лейтонов на Джермин-стрит. Новость о самоубийстве Йена уже успела разлететься по Лондону. Его предсмертная записка была известна всем – ее обсуждали на каждом углу, в каждой гостиной, в театре, в тавернах…

По распоряжению графа Деннистона тело Йена было перевезено в загородное имение Лейтонов, где его должны были предать земле. Шайну на похороны не пригласили, да она не очень-то и стремилась на них. Та часть ее жизни, что была связана с Йеном, осталась позади – бесповоротно, навсегда.

Итак, Габриель дежурил возле дома Шайны, ожидая – как, впрочем, и все лондонское общество, – что же она предпримет дальше. Он все откладывал и откладывал встречу с нею, хотя накопившиеся вопросы рвались наружу, требовали ответа. Он не верил, не мог поверить, что она была способна довести своего мужа до самоубийства. Хотя разве в свое время она не отправила – бездушно, хладнокровно – самого Габриеля и его людей на суд, на пытки, на казнь? Так что для нее тогда жизнь или смерть еще одного человека?

Габриель насторожился. Из дома вышли слуги с большими дорожными сундуками и принялись грузить их в подъехавшую повозку. Похоже, что Шайна готовится к отъезду. Интересно – куда?

Вот с багажом было покончено. Сопровождающий повозку слуга захлопнул дверцу и уселся на облучке рядом с кучером. Они обменялись несколькими фразами, и Габриель сумел узнать этих людей. Они не были слугами Шайны. Это были лакеи герцога де Фонвилля.

Габриель не поверил своим глазам, когда из дома вышла Шайна и уселась на мягкие подушки кареты. В ту же минуту кучер тронул лошадей и экипаж двинулся с места. Как только он свернул за угол, проезжая мимо того места, где прятался Габриель, внутри него обнаружился еще один пассажир. Это был герцог де Фонвилль собственной персоной, учтиво наклонившийся к Шайне, сидевшей напротив.

– О господи! – выдохнул Габриель, провожая карету взглядом. – Он-таки сделал это! И она – она тоже хороша! Не успел Лейтон остыть в своей могиле, а она уже уезжает с этим проклятым французом!

Последние надежды, последние остатки его доброго отношения к Шайне рухнули. Сука бесстыдная! Дрянь, которой ничего не стоит послать на виселицу дюжину парней! Боже, какая же тварь!

Сгорая от ненависти, Габриель вскочил на своего коня, который был привязан неподалеку, и пришпорил его.

Он поскакал к дому своей бабушки на Гросвенор-сквер. А эта дрянь пусть пока позабавится со своим французиком.

Пусть пока наслаждается жизнью! Вскоре ей придется ответить за все.

18

Шайна догадалась обо всем, лишь когда карета тронулась с места. Йетс сообщил, что экипаж подан к крыльцу, и она быстро покинула дом и заняла место внутри кареты, не обращая внимания ни на сам экипаж, ни на кучера. Она и не заметила подмены.

Она поняла все лишь тогда, когда увидела напротив себя насмешливые желтые глаза Демьена де Фонвилля.

– Что вы здесь…

Шайна замолчала и огляделась. Теперь до нее дошло, что это чужая карета. Ее была обита внутри голубым шелком, а эта – темно-зеленым. Выглянув в окно, Шайна убедилась, что едет совсем не в сторону Сент-Мартин-стрит, где ее ожидает леди Саттон.

– Куда вы везете меня? – холодно спросила она.

– В Олдвич-Эбби, – последовал короткий ответ.

– О нет! – закричала она. – Нет! Немедленно остановите карету!

Она постучала в переднюю стенку, желая дать сигнал кучеру. Но Демьен тут же распахнул крошечное окошечко, сквозь которое можно было говорить с возницей.

– Поезжай! – приказал он. – Ни на что не обращай внимания и не останавливайся до самого замка!

Кучер прикрикнул на лошадей, и карета покатила еще быстрее. Вот уже и окраины Лондона остались позади, и за окном кареты потянулись маленькие, тихие пригородные деревушки. Первым порывом Шайны было распахнуть дверь и бежать, любым способом бежать! Но лошади мчали все быстрее, а камни, мелькавшие на обочинах, были такими острыми… Нет, выпрыгнуть на полном ходу было бы настоящим самоубийством!

Шайна поймала ехидный, ядовитый взгляд Демьена.

– Зачем вы сделали это? – гневно спросила она. – Вы же прекрасно знаете, как я вас ненавижу!

– Да, для меня это не секрет, – спокойно протянул Демьен. – Но со временем…

Он пожал плечами.

– Вечности не хватит, чтобы изменить мое отношение к вам, – пообещала Шайна. – Я знаю, что вы за человек. Это вы довели до смерти Йена. Не знаю как, но уверена, что без вашей грязной руки здесь не обошлось. Дворецкий сказал, что перед смертью мой муж получил письмо. Что вы ему написали? Какую гадость?

– Какое это сейчас имеет значение? – жестко усмехнулся Демьен. – И прошу вас, дорогая, не нужно разыгрывать из себя убитую горем вдову. Мне кажется, вы не такая лицемерка.

– Не могу сказать, что я любила Йена, – согласилась Шайна, – и действительно, его смерть была для меня не таким уж сильным ударом. Но я знаю, что вы сумели обернуть против Йена все его слабости. Это вы разбудили дремавших в нем демонов. Не понимаю только, чего вы этим добивались!

– Не понимаете? – усмехнулся Демьен. – А я думал, что понимаете. Прекрасно понимаете.

Шайна молча уставилась в окно.

– Меня? – негромко спросила она. – И что же вы пообещали Йену в обмен на его жену?

– Титул графа Деннистона, – резко ответил Демьен и с интересом стал наблюдать за выражением лица Шайны. – Да, да, именно так, – продолжал он. – Йен хотел, чтобы я помог ему убрать с дороги его отца и брата, чтобы он мог получить титул графа и наследство.

Шайну передернуло от отвращения.

– Но вы же не можете на самом деле убить человека своими заговорами и заклинаниями, – сказала она и добавила: – Или все-таки можете?

Демьен хитро усмехнулся.

– Все зависит от конкретного человека, моя дорогая. Есть такие – и их немало, – что верят, будто это возможно. Этих людей очень просто довести до смерти – нужно лишь убедить их, что они непременно должны умереть. И тогда они быстро сходят с ума, начинают чахнуть и умирают – я полагаю, от страха.

– Так, значит… – Шайну внезапно охватил ужас. – Так вот о чем вы написали в том письме: о том, что заколдовали Йена, приговорили его к смерти! И так напугали его этим, что он сам покончил с собой!

Ничто не дрогнуло в лице Демьена.

– М-да, Йен очень сильно верил в заклинания, – равнодушно заметил он.

– И вы сделали его своей жертвой, – обвиняющим тоном продолжила Шайна. – Да вы просто дьявол!

– Дьявол? – похоже, что Демьен был слегка удивлен. – Да нет, куда уж мне. Скажите лучше, понравилось бы вам, если бы план Йена осуществился? Как бы вы чувствовали себя, став графиней Деннистон?

«Нет уж, если выбирать, то я предпочла бы быть миссис Габриель Сент-Джон, – мрачно подумала Шайна. – И могла бы быть ею, но не стала, пытаясь спасти Габриелю жизнь. А что получила в итоге?»

Демьен внимательно смотрел на нее, ожидая ответа.

– Мне не понравилось бы быть графиней Деннистон, – наконец сказала она.

– Нет? – герцог изобразил удивление. – А как насчет того, чтобы стать герцогиней де Фонвилль?

Шайна испуганно взглянула на него.

– И думать об этом не смейте!

– А мне кажется, вам стоит принять предложение, – серьезно сказал Демьен. – Право, вам к лицу будет титул герцогини. Ну же, соглашайтесь!

Шайна метнула на него испепеляющий взгляд.

– Выйти замуж за вас? – прошипела она. – Да скорее я соглашусь стать женой самого дьявола!

Демьен небрежно откинулся на подушки. Безмятежно, лукаво улыбнулся.

– Полагаю, что это тоже можно будет устроить, – заметил он и погрузился в молчание, которое не прерывалось больше до самого конца поездки.

Впрочем, ехать им оставалось недолго – за окном кареты уже замелькали далекие шпили Олдвич-Эбби.

– Я не верю этому, – решительно заявила леди Анна Уэзерфорд своему внуку. – Не могу поверить, что она, не успев похоронить мужа, собирает вещи и уезжает с этим ужасным французом.

– Но это так, – настойчиво повторил Габриель, стоя у окна, выходившего на Гросвенор-сквер. – Ее вещи погрузили в карету. Затем вышла она, уселась в нее, и слуга захлопнул за нею дверцу. А позже, когда карета поворачивала за угол, я рассмотрел в ней Демьена де Фонвилля. Я не мог обознаться!

– Милый мой! – Леди Уэзерфорд с усилием поднялась с кресла и подошла к внуку. – Скажи-ка мне лучше о другом.

– О чем?

– Что ты нашел в этой женщине? Чем она приворожила тебя?

Габриель горько рассмеялся.

– Кто знает? – задумчиво спросил он. – Здравый смысл, людская молва, житейская мудрость – все это становится не важно, если ты полюбил.

Сердце леди Уэзерфорд сжалось от боли. Сколько грусти было в его голосе, в его глазах… Старая леди подумала, что если бы в эту минуту перед нею появилась Шайна Лейтон, она не задумываясь задушила бы ее своими собственными руками – за всю боль, что эта женщина причинила ее внуку.

– И что ты намерен делать дальше? – спросила она, надеясь в глубине души, что теперь-то он наконец оставит эту женщину – пусть себе развлекается с французиком! – и займется своей собственной жизнью.

– Разыщу ее у де Фонвилля, – просто сказал он.

– И месть возместит тебе всю боль, что эта женщина причинила тебе? – участливо спросила пожилая маркиза.

– Моя боль – ерунда, – серьезно ответил он. – Ерунда. В конце концов, я жив. Мне повезло куда больше, чем моим матросам.

Леди Уэзерфорд печально вздохнула.

– И все же я уверена – она вовсе не такая бесстыдная, как о ней говорят. Думаю, что есть какое-то объяснение и тому, что произошло тогда в Виргинии. И тому, что случилось с ее мужем, – тоже.

Она помолчала, нахмурила брови и спросила:

– Как ты думаешь, уже поздно посылать гонца на Сент-Мартин-стрит?

– Сент-Мартин-стрит? – повторил Габриель.

– Я жду леди Саттон на чашку чая, а она почему-то запаздывает, – старая леди неодобрительно покачала головой. – Я знаю, что они близкие подруги с Шайной, и надеюсь, что леди Саттон сможет многое нам объяснить.

– Когда она должна была приехать? – спросил Габриель, бросив быстрый взгляд на напольные часы в углу комнаты.

В эту минуту с улицы донесся стук экипажа, подъезжающего к дому. Из окна они увидели черную с желтым карету, которая остановилась возле их особняка.

– Если не ошибаюсь, – сказала леди Уэзерфорд, – это леди Саттон. Ты присоединишься к нам?

Габриель хмуро посмотрел на красивую рыжеволосую женщину в красно-сером плаще, вышедшую из экипажа.

– Пожалуй, я действительно останусь, – сказал он. – Только не говорите ей, что я собираюсь разыскать Шайну. Не хочу, чтобы она предупредила ее о моих поисках.

Леди Уэзерфорд согласно кивнула и, опираясь на крепкую руку внука, пошла встречать свою гостью.

Сара Саттон с трудом могла скрыть то впечатление, которое произвел на нее Габриель Сент-Джон. Разумеется, она слышала о незаконном сыне лорда Сент-Джона, но, как и большинство людей лондонского света, никогда не видела его. Об этом человеке ходили слухи – и не слишком лестные. Поговаривали, что в далеких колониях он ведет жизнь, совершенно не подобающую джентльмену.

Но вот сейчас она воочию увидела этого молодого человека, и взгляд его пронзительных зеленых глаз проник в сердце леди Саттон, словно удар кинжала. От Габриеля исходило ощущение силы и опасности – оно еще больше усиливалось шрамом, пересекавшим его худую, небритую щеку.

Сара никак не могла понять, почему ее пригласили в дом к старой женщине, известной своим замкнутым образом жизни. Много лет леди Уэзерфорд жила уединенно, и круг ее общения давно был ограничен немногими избранными друзьями из самых высших слоев света. Большинство из них были людьми немолодыми, знавшими старую леди не один десяток лет. Что же касается молодежи, то она едва удостаивалась внимания леди Уэзерфорд.

– Вы знакомы с моим внуком, дорогая? – спросила леди Уэзерфорд, когда они втроем вошли в гостиную, где уже был сервирован чай.

– Нет, я никогда прежде не видела его, – ответила леди Саттон, смущаясь, словно девочка, под тяжелым взглядом Габриеля.

– Я тоже впервые вижу вас. Уж будьте уверены: если бы я хоть однажды увидел такую красивую женщину, то запомнил бы ее навсегда, – сказал Габриель, с трудом складывая в любезную улыбку непослушные губы. – Леди Саттон, позвольте представиться. Меня зовут Габриель Сент-Джон.

– Мистер Сент-Джон, – проворковала Сара, с облегчением усаживаясь в кресло: сидя, она сможет скрыть дрожь, неожиданно охватившую тело.

– Полагаю, что вас немало удивило мое приглашение на чашку чая – ведь мы почти незнакомы, – сразу, безо всяких предисловий начала леди Уэзерфорд.

– Действительно, я была весьма удивлена, – согласилась Сара.

– Я знаю, что вы были подругами с покойной леди Клермонт. Полагаю, что вы дружны также и с ее дочерью – леди Шайной Лейтон.

– Да, это так, – удивленно и озадаченно согласилась Сара.

Леди Уэзерфорд помолчала, давая время слугам, подававшим чай, покинуть гостиную. Когда в комнате они остались только втроем, она продолжила:

– Мой внук, – последовал кивок в сторону Габриеля, – тоже знаком с леди Шайной. Помимо всего прочего, он был обручен с ее кузиной, дочерью нынешнего лорда Клермонта.

Габриель удивленно взглянул на бабушку. Его неприятно задело такое начало разговора. Но затем он оценил мудрый ход старой леди. Действительно, если Габриелю нужно скрыть от леди Саттон свой истинный интерес к Шайне, но при этом получить от нее необходимую информацию, то лучшей исходной позиции просто не найти. Он – несостоявшийся жених близкой родственницы ее подруги – замечательно!

– О-о? – Леди Саттон заинтересованно посмотрела на Габриеля.

– Помолвка расстроилась, – коротко объяснил Габриель, надеясь, что гостья не станет интересоваться этим делом более подробно.

– Но как бы то ни было, – вновь вступила в разговор леди Уэзерфорд, – мы, разумеется, проявляем интерес к леди Шайне. И нас очень удивил ее поспешный отъезд сразу же после смерти ее мужа. Габриель хорошо знает характер Шайны – еще по Виргинии – и считает, что это совершенно не похоже на нее: вот так быстро и неожиданно уехать вместе с герцогом де Фонвиллем…

– С герцогом де Фонвиллем? – Сара побледнела. – Но это невозможно! Она не могла уехать с ним!

– Но она уехала, – повторил Габриель. – Я сам, своими собственными глазами видел, как она покинула дом на Джермин-стрит в компании герцога.

Сара откинулась в своем кресле.

– Я ничего не понимаю.

– Я слышала странные слухи, – продолжила леди Уэзерфорд. – Поговаривают, что ее муж покончил с собой именно из-за того, что она хотела оставить его и уйти к герцогу де Фонвиллю.

– Это неправда, – покачала головой Сара. – Она действительно собиралась уйти от Йена, но из-за герцога, а не к герцогу.

– Что вы имеете в виду? – заинтересованно наклонился вперед Габриель. – Она боялась де Фонвилля. В тот день, когда умер Йен, она была у меня. Спрашивала, можно ли ей переехать и пожить какое-то время в моем доме. Она не хотела дольше оставаться с мужем – из-за того, что он полностью попал под влияние Демьена де Фонвилля. Она сказала… – Сара заколебалась, прикидывая, может ли она раскрывать тайны своей подруги, затем решилась: – Она сказала, что Йен «подарил» ее герцогу.

Лицо Габриеля вспыхнуло от негодования.

– Полагаю, герцог был очень огорчен, когда Шайна потеряла ребенка.

– Это не был ребенок Лейтона, – ответила на его прозрачный намек Сара.

– Но я думала… – вступила леди Уэзерфорд, бросив в сторону Габриеля недоумевающий взгляд. – Я слышала, что Йен Лейтон… Как бы сказать… Ну, что он не был способен…

– Не был, – согласилась Сара. – Шайна рассказывала мне, что настоящим отцом ребенка был один человек, которого она знала в Виргинии.

Габриель застыл в кресле, вцепившись руками в подлокотники так, что побелели костяшки пальцев. Ребенок был его! Его! Что бы он ни думал насчет характера Шайны, поступков, – но ее поведение… Нет, у нее не было, не могло быть в Виргинии никого, кроме Габриеля. И если Лейтон на самом деле был импотентом, то ребенок у Шайны мог быть только от Габриеля.

Сердце Габриеля болезненно сжалось: он вспомнил ту ночь в Олдвич-Эбби, когда упала Шайна. Она испугалась тогда. Испугалась его – Габриеля! Если бы он не попался ей тогда на глаза, если бы успел удержать падавшую Шайну – их ребенок остался бы жив. Их ребенок!

Но тут же ему в голову пришла новая, отрезвляющая мысль: как же могла тогда Шайна столь спокойно и хладнокровно отдать в руки палачей отца своего ребенка? И если бы этот несчастный малыш остался жив – какой матерью его наградила бы тогда судьба?

Габриель поднялся.

– Очень мило, что вы смогли навестить нас, – сказал он леди Саттон. – И спасибо вам за все, что вы поведали о Шайне. А теперь прошу вас простить меня, мадам, – кивок в сторону Сары. – И вас, бабушка, – кивок в сторону леди Уэзерфорд, – но я должен вас покинуть.

Он вышел, и леди Уэзерфорд с трудом поспешила вслед за ним на больных ногах. Догнала и остановила внука у лестницы.

– Ты едешь за ней? – спросила она.

– Да, – ответил Габриель. – Очевидно, де Фонвилль повез ее в Олдвич. Туда я первым делом и отправлюсь.

– Но ты не причинишь ей вреда? Не горячись, мой мальчик.

– Я пока и сам не знаю, что буду делать, – покачал головой Габриель. – Сначала я должен найти ее и увезти от де Фонвилля. А уж тогда и буду думать, как с нею поступить дальше.

Он сделал было шаг вниз, на следующую ступеньку, но бабушка ухватила его за рукав и заставила задержаться еще ненадолго.

– Габриель, – тихо спросила она. – Ребенок, которого она потеряла, был твоим?

– Да, – коротко ответил он.

Затем грустно улыбнулся, наклонился, поцеловал морщинистую щеку и стал спускаться вниз.

Вечерние сумерки опустились над Олдвич-Эбби. Демьен сидел возле камина, скрестив ноги, протянутые к огню. Тени жались по углам огромного пустого зала.

– Итак, он мертв, – с довольным выражением проговорил он. – Маркиз де Мишле умер. Наконец-то!

Молодой, но уже прославившийся своей развратностью виконт Лангон смотрел на Демьена с дивана, на котором сидел развалясь, с бокалом вина в дрожащей руке.

– Кто это – маркиз де… де… – Он запнулся, не в силах вспомнить имя, произнесенное Демьеном.

– Де Мишле, – подсказал лорд Роберт Уэстон.

Тридцатилетний младший сын лорда Уэстона, он не питал никаких надежд на титул, и всю свою жизнь посвятил наслаждению и разврату – с того дня, как вышел из стен школы. Познакомившись с Демьеном, он, как и виконт Лангон, стал его верным и преданным учеником.

Демьен окинул их обоих презрительным взглядом. Проку от этой парочки не было никакого, но он держал их рядом для тех случаев, когда ему были необходимы ассистенты для тех страшных и таинственных обрядов, которые происходили в заброшенном бывшем аббатстве Олдвич.

– Из-за маркиза де Мишле и герцога д'Агесси, – холодно сообщил он своим мальчикам для поручений, – я был вынужден покинуть Францию. Они на пару распускали обо мне всевозможные слухи, создавали определенное мнение в свете, делали все, чтобы уничтожить меня. У них были связи при дворе, и они воспользовались ими против меня. Подсылали ко мне своих шпионов. Из-за чего? Ревность, обида, подозрительность… Они постоянно твердили, что их страшит то, чем я занимаюсь. Ха-ха! Но при этом они сами занимались черной магией. Именно герцог д'Агесси и научил меня в свое время всему, что знал о колдовстве.

– И вот теперь один из них мертв, – напомнил ему виконт.

Демьен улыбнулся и кивнул головой.

– Да. А второго я теперь надеюсь заставить замолчать и не противиться больше моему возвращению во Францию.

– Но как? – спросил лорд Роберт.

– Он знает меня, верит в мои силы. И верит в силы зла. Как вы думаете, друзья мои, что он станет делать, когда узнает, что я решил с помощью магии убить его? И почувствует на себе силу моего колдовства? А потом я предложу ему снять заклятие. Но за это потребую его невмешательства, когда я вернусь во Францию.

– Все так. Но как вы докажете ему силу своего заклятия? – спросил виконт. – Какой знак подадите ему?

– Есть одно неопровержимое доказательство, и он его получит, – торжественно ответил Демьен. – Сердце. Человеческое сердце.

Виконт и лорд Роберт обменялись недоумевающими взглядами.

– Чье сердце? – в замешательстве спросили они в один голос.

– Сердце красивой женщины, – ответил им Демьен, а сам при этом подумал: «Если прекрасная леди Шайна не желает поделиться своей красотой со мною – что ж, пусть не принадлежит никому и своей жизнью оплатит мое возвращение во Францию».

Еще раньше, начиная готовиться к страшному ритуалу, он послал слугу отнести обед Шайне, запертой в одной из пустых келий. Та поначалу намеревалась объявить голодовку, но Демьен через слугу попросил ее не делать этого, не наносить ущерба своей безупречной красоте.

Комплименты и голод сделали свое дело. Демьен с жестокой улыбкой выслушал донесение: пленница съела обед и выпила пару бокалов присланного к обеду прекрасного французского вина. Только сам Демьен и его слуга знали о том, что в вино был подмешан сильнейший наркотик. Он должен был усыпить Шайну, подавить ее волю, сделать молодую женщину послушной исполнительницей той роли, которую отвел ей Демьен в предстоящем черном ритуале.

К тому времени, когда Габриель прискакал в Олдвич-Эбби, Демьен, виконт и лорд Роберт уже приготовились к началу магического ритуала. Все трое надели обычную в таких случаях одежду: длинные черные балахоны с капюшонами, закрывающими лица. Восьмиугольная комната в дальнем крыле замка была подготовлена к предстоящему обряду: каменный стол в центре комнаты тщательно вымыт, и на нем лежала Шайна – бездыханная, обнаженная, с распущенными белокурыми волосами, свисавшими со стола до самого пола.

Из своей богатой коллекции Демьен выбрал для предстоящей операции старинный кинжал с украшенной бриллиантами ручкой и отточенным до бритвенной остроты лезвием. Герцог уже занял свое место возле стола, окруженный по сторонам своими ассистентами, как из-за двери послышался голос слуги:

– Прошу прощения, ваша светлость, но только что прибыл мистер О'Мара!

– О'Мара? – откликнулся Демьен.

Он припомнил этого человека, бывшего на балу-маскараде в Олдвич-Эбби в костюме инквизитора. Демьен говорил тогда с ним, понял, что О'Мара – начинающий маг, живо интересующийся колдовством и желающий узнать как можно больше о тайнах черной магии. И, что очень важно, он не произвел на Демьена впечатления человека глупого – не в пример этим двум помощничкам, что в нерешительности топчутся возле стола.

– Хорошо! – крикнул Демьен. – Дайте ему накидку и приведите сюда!

Спустя короткое время в восьмиугольную комнату вошел Габриель – в черной накидке, с капюшоном, надвинутым на лицо. Войдя, он тут же заметил лежащую на столе Шайну – бледную, холодную, бездыханную.

– Она… – прошептал Габриель.

– Мертва? – закончил за него Демьен. – Нет. Еще нет. Но скоро умрет. Умрет, как только мы принесем ее в жертву силам тьмы.

Он сладострастно улыбнулся.

– Красивая женщина, не правда ли?

Герцог провел рукой по бедру Шайны, наслаждаясь прикосновением к ее шелковистой коже.

– Подойдите, – обратился он к Габриелю. – Станьте здесь, рядом со мной. Когда настанет время, будете держать вот этот кубок.

– Зачем? – спросил Габриель.

– Мы положим в него ее сердце, – спокойно объяснил ему Демьен. – Оно необходимо мне для колдовства, и я собираюсь вынуть его у нее из груди.

– Вы просто дьявол! – прорычал Габриель.

Демьен удивленно повернулся к Габриелю и был застигнут врасплох его молниеносным броском. Габриель вырвал из руки черного мага острый кинжал и с силой вонзил его в грудь негодяя. Герцог беззвучно свалился на пол – с раскрытым ртом, с бессмысленно выпученными, ничего уже не видящими глазами.

Виконт Лангон завизжал от страха, увидев кровь, хлынувшую на пол из груди герцога. Габриель повернулся к нему, и виконт в ужасе перебежал к противоположному краю стола, где стоял лорд Роберт – такой же испуганный, как и Лангон.

Несостоявшиеся ассистенты черного мага де Фонвилля вцепились друг в друга – дрожащие и испуганные, словно дети.

– А ну вы, двое! – приказал им Габриель и махнул рукой в сторону маленькой комнатки без окон. Этой парочке придется какое-то время посидеть в темноте. – Марш туда!

Запихнув дрожащих подручных черного мага в темную комнатку, Габриель закрыл за ними дверь и запер ее на массивный железный штырь, который просунул в дверные петли. Даже когда они осмелеют настолько, что начнут звать на помощь, – их не скоро услышат.

Теперь надо было заняться Шайной. Габриель скинул с себя черную накидку и завернул в нее холодное, безжизненное тело. Взял на руки и поспешно понес к выходу, возле которого оставил легкую коляску, на которой прискакал сюда из Лондона.

Покидая восьмиугольную комнату, он даже не взглянул на распростертого на полу де Фонвилля. Ему было безразлично, жив этот человек или мертв. Для самого Габриеля он уже перестал существовать – словно и не было его на свете.

Шайна – вот что сейчас было единственно важным для Габриеля. Погоняя лошадей, стремительно мчась сквозь ночной мрак, он подумал об иронии судьбы: ведь он сейчас спасает жизнь женщины, которую поклялся убить!

19

Шайна очнулась и осмотрелась по сторонам. Комната, в которой она лежала, была ей незнакома. Тяжелые занавеси на окнах приглушали льющийся снаружи свет, и было непонятно, идет ли солнце к зениту или уже клонится к вечеру.

Она попыталась подняться, но нахлынувшая слабость заставила ее вновь откинуться на подушки. Шайна нахмурилась и еще раз, уже внимательнее, осмотрела комнату. Заметила на себе незнакомую, тонкого полотна кремовую ночную рубашку. Впрочем, это была не просто незнакомая ей рубашка. Она явно была мужская.

Итак, на ней мужская рубашка. Но чья? Демьена? Вряд ли. Она находится не в Олдвич-Эбби – в этом Шайна была уверена. Когда она уехала оттуда? И каким образом ей это удалось? Шайна прижала руку ко лбу, пытаясь припомнить. Но все воспоминания обрывались с того момента, когда ей подали ужин. Его она помнила хорошо, во всех подробностях: жареный цыпленок, бокал вина… А затем все расплывалось.

Проклятый Демьен! Снова он что-то подмешал ей в вино или в угощение! Ему нужно было усыпить ее, сделать бесчувственной и безвольной. Но зачем? Какой еще дьявольский план созрел в его черной душе?

Сквозь туман, неясно, призрачно всплыло в памяти еще одно воспоминание. В полузабытьи она лежала на сиденье бешено мчащейся куда-то коляски. И рядом был какой-то человек. Мужчина. Но не Демьен. Шайна помнила, что на ней была одна из черных монашеских накидок Демьена – он любил рядиться в них, – а под накидкой на ней не было ничего. Совершенно ничего. Она попыталась тогда сосредоточиться, понять, что же такое происходит, но не смогла и вновь провалилась в черную пустоту небытия.

А мужчина там был – это точно. Он сидел напротив нее и смотрел – внимательно, молча. Если бы только ей удалось вспомнить его лицо! Но оно упорно ускользало из памяти. Во-первых, было темно, а во-вторых, Шайна тогда никак не могла удержать свой одурманенный взгляд и могла видеть окружающее только сквозь радужный туман. И все же надо постараться вспомнить… Надо попробовать восстановить все по порядку. Ведь что-то должно было остаться в памяти.

Ну, скажем, рост.

Да, сидевший напротив мужчина был высок. Уже кое-что. Ну еще, еще… Одет в темное. Глаза спрятаны под полями шляпы, а нижняя часть лица тоже была чем-то скрыта… Чем же? Ах да – бородой.

Бородой?!

Шайна ахнула. Бородатый мужчина в черном! Это он! Тот, кто прятался напротив особняка леди Саттон и напротив дома на Джермин-стрит! Тот, что был в Олдвич-Эбби в ту злополучную ночь! Инквизитор! Тот, кто так напугал ее, вынырнув из темноты в коридоре, перед тем как она скатилась с лестницы!

Но откуда он взялся? Куда вез ее и зачем? И как Демьен позволил ему забрать, увезти ее?

Тысячи вопросов закружились в мозгу Шайны. Она откинула одеяло и спустила на пол ноги, нащупывая туфли. Длинные рукава рубашки – единственного ее туалета – упали вниз, прикрыв пальцы. Шайна поддернула рукава и потуже завязала тесемки на манжетах.

Изучающим взглядом обвела обстановку.

Комната была обставлена со вкусом: стенные панели из старого, золотисто-коричневого дерева. Старинная же, массивная мебель в стиле прошлого века – похоже, еще времен Реставрации. Окна за задернутыми занавесками заперты снаружи специальными крючками, не позволяющими раскрыть створки изнутри. Рамы крепкие, стекла очень толстые – не разбить.

Приподняв занавеску, Шайна осмотрела окрестности: обычный сельский пейзаж с темнеющими на горизонте небольшими рощицами, с зарослями виноградника на переднем плане. Виноградные листья были еще зелеными, свежими, но сквозь них уже просматривались наливающиеся, золотисто-зеленые гроздья. Вездесущий темный плющ полз по стене, поднимаясь до самого окна, возле которого стояла Шайна.

Не увидев ничего интересного, она опустила занавеску и направилась к двери. И почти не удивилась, найдя ее запертой. К этому она была готова. Кулаком Шайна застучала в дверь что было силы. И на сей раз удивилась, услышав приближающиеся шаги. Снаружи в замке повернулся ключ.

Не зная, кто сейчас находится по ту сторону двери, Шайна на всякий случай отступила назад. Скрипнула дверь, и Шайна оказалась лицом к лицу с коренастой, краснощекой горничной, на голове у которой кокетливо сидела маленькая белоснежная наколка. В руке у нее была зажженная свеча.

Горничная тщательно заперла за собою дверь и стала обходить комнату, зажигая от своей свечи в канделябрах, укрепленных на стенах. Молча обойдя всю спальню, она обернулась к Шайне – все так же молча, но с улыбкой. Было впечатление, что девушка ждет распоряжений Шайны.

– Кто вы? – спросила Шайна.

– Меня зовут Луиза, миледи, – ответила девушка, слегка присев в поклоне.

– Вам известно, кто я?

Горничная отрицательно покачала головой.

– Нет, миледи. Я просто получила распоряжение своего хозяина прислуживать вам.

– А кто ваш хозяин?

Горничная опустила к полу глаза.

– Мне запрещено говорить это вам, миледи.

Шайна не удивилась. Что ж, именно такого ответа она и ожидала.

– Ну а где я? – спросила она, слабо рассчитывая на ответ. – Что это за место?

Как и ожидалось, девушка вновь отрицательно покачала головой.

– Этого я тоже не могу вам сказать, миледи.

– Ну что ж, – сказала Шайна, понимая, что от расспросов толку не будет. – В таком случае, может быть, принесете мне воды, чтобы умыться?

– Сию минуту, миледи, – ответила горничная, явно обрадованная тем, что расспросы кончились. – И завтрак, если пожелаете!

Желудок Шайны свело от воспоминания о ее последней трапезе в Олдвич-Эбби.

– О нет! – быстро отказалась она. – Никакой еды! Только воды, пожалуйста!

Недоумевающей девушке осталось только выполнить странное приказание. Она выскочила из комнаты и через несколько минут вернулась с кувшином теплой воды, полотенцем и куском грубого, домашней варки мыла.

Оставшись опять в одиночестве, Шайна сбросила рубашку, встала на колени возле таза и принялась тереть свое тело куском шершавого, плохо пахнущего мыла. Покончив с мытьем, она вновь облачилась в мужскую рубашку с длинными, не по росту, рукавами и решила попробовать догадаться о хозяевах дома по каким-нибудь мелочам, деталям обстановки.

Увы, ничего особенного ей обнаружить не удалось. Ровным счетом – ничего. Книги на полках были не подписаны. Ничего, указывающего на имя владельца, не нашлось и на письменном столе. Даже ярлычок на воротнике рубашки, в которую она по-прежнему была одета, аккуратно спорот.

Ладно!

Шайна уселась в кресло-качалку возле камина, в котором неярко горел огонь, прогоняя прохладу сгустившейся за окном августовской ночи.

Вопросы, вопросы, вопросы… Как много их накопилось!

Может быть, Демьен просто решил перевезти ее на новое место, и тот, бородатый, был просто одним из его подручных? А может быть, все не так, и Демьен в свою очередь «подарил» ее одному из своих дружков – с той же легкостью и бесцеремонностью, с какой сам получил ее «в подарок» от покойного Йена не так давно? Если так, то она стала чем-то вроде разменной монеты в сделках этого негодяя с другими, может быть, еще большими мошенниками. Чего же тогда ей ожидать от своего нового «владельца»? Каких новых гадостей? Что он с ней сделает? Изнасилует? Изобьет? Убьет?

Рыдания подступили к горлу Шайны. Как ей надоело жить в страхе, в неизвестности! И как давно она не чувствовала себя спокойной. Счастливой. Любящей. Любимой!

Глубокий вздох вырвался из ее груди. «Чего бы только я не отдала, – подумала Шайна, задумчиво глядя на огоньки пламени, пляшущие в камине, – чтобы вновь очутиться в Виргинии, в Монткалме. Вновь вдохнуть аромат той летней ночи и замереть в объятиях Габриеля!» Почему она тогда не осталась с ним? Почему не убежала, как он предлагал? Они вдвоем добрались бы до Фокс-Медоу. И теперь могли бы быть там – обвенчанные, любящие, ждущие появления на свет их ребенка…

Слезинка покатилась по щеке Шайны. Она не стала смахивать ее. Даже на это у нее не осталось сил.

Габриель, Йен, ее ребенок… Все, все они мертвы! А ради чего? Господи, ради чего все эти жертвы…

Шайна вздрогнула и насторожилась. Внутренним чутьем она поняла, что в комнате кто-то появился. Как он сумел так незаметно прокрасться сюда?

«А может быть, это снова горничная?» – попыталась успокоить себя Шайна.

– Луиза? – негромко окликнула она. Голос предательски дрогнул.

– Оставайтесь там, где сидите, – раздался в ответ низкий мужской баритон.

Шайна похолодела. Откинулась, нервно сцепив руки, на спинку кресла. Какой маленькой и слабой казалась она сама себе в эту минуту!

Шайна бросила взгляд на полированную серебряную стенку кувшина, отражавшую ту часть комнаты, что находилась за ее спиной. Сердце у нее упало, когда она различила очертания высокой мужской фигуры. Свет в спальне был приглушен, да и выпуклая поверхность кувшина искажала перспективу, так что лица стоящего Шайна не могла рассмотреть, как ни старалась.

– Кто вы? – испуганным шепотом спросила она.

Помолчав немного, мужчина ответил: – Призрак. Только лишь призрак.

Шайна уловила в голосе печальные нотки. Это было удивительно. Удивительно и непонятно.

– Где мы находимся? – задала она мучивший ее вопрос. Шайна все еще не осмеливалась обернуться, чтобы оказаться с незнакомцем лицом к лицу, но в то же время не упускала из вида его отражение в кувшине.

– В Сассексе, – неопределенно ответил гость.

– А Демьен тоже здесь?

– Нет, – в голосе говорившего появилось раздражение и неприязнь. – Вы больше никогда не увидите герцога де Фонвилля.

Шайна крепко сжала подлокотники кресла. Что бы ни сулило ей новое заключение, она была безмерно благодарна своему новому тюремщику за избавление от Демьена.

– Слава богу! – облегченно выдохнула Шайна, но так тихо, что этого не услышал стоящий у нее за спиной Габриель. И жаль, что не услышал, – ему, без сомнения, были бы приятны эти слова.

– Теперь я ваша пленница?

– Да, – коротко подтвердил он.

– А вы – тот самый человек, что следил за мной и на Джермин-стрит, и возле дома леди Саттон на Сент-Мартин-стрит?

– Да, – также лаконично согласился бородатый. – Я был там.

– И это вы посылали мне записки? Те самые, в которых обвиняли меня в убийстве? – спросила Шайна с замирающим от ужаса сердцем.

– Я.

– Но почему? Я ничего не понимаю! В чем моя вина? Что и кому я сделала?

– Убийство… Предательство… Измена… – тяжело упали в тишину комнаты суровые слова, и каждое из них, учитывая разговорчивость обвинителя, было буквально на вес золота. Или жизни.

– Но я не понимаю, о чем вы говорите! – сорвалась на крик Шайна. – Прошу вас, скажите – кто вы? Когда и как я предала вас? Причиной чьей смерти стала? Чью кровь вы видите на моих руках?

Так и не дождавшись ответа, Шайна бурно разрыдалась. Слезы хлынули у нее из глаз, заволокли весь мир перед нею влажным туманом, потекли по щекам. Она была подавлена, смущена, озадачена – не знающая имени обвинителя, не понимающая сути его обвинений.

– Ответьте же, – всхлипнула она. – Ради всего святого, не мучайте меня! Ответьте!

Но в ответ не раздалось ни звука. Послышались тяжелые шаги, и в замке с щелчком повернулся ключ.

– Нет! – отчаянно закричала Шайна. – Не надо! Не уходите! Ну скажите же, в чем…

Она вскочила на ноги и обернулась.

Комната была пуста.

Дрожа и всхлипывая, Шайна опустилась назад в кресло. Слезы с новой силой хлынули из ее глаз, и она громко, безутешно разрыдалась.

А по ту сторону запертой двери стоял и вслушивался в ее рыдания бородатый тюремщик.

Габриель обессиленно прижался головой к тонкой деревянной двери, отделявшей его от рыдающей Шайны. Ее плач заставил сердце Габриеля болезненно сжаться. Он закрыл глаза и вздохнул. Она выглядела на самом деле такой искренней, расстроенной. Казалось, что она действительно не понимает, в чем ее обвиняют.

И все же она была виновата. Не могла не быть виноватой!

Не желая больше слышать ее плач, Габриель пересек широкими шагами комнату и закрылся в своей спальне, в противоположном крыле коттеджа. Заперев за собою дверь, он рухнул на колени возле кровати, тяжело уронив на нее голову.

Этот коттедж – одно из загородных владений маркиза Уэзерфорда – принадлежал его бабушке. Несмотря на то что после смерти маркиза все его имущество отошло к законному наследнику, согласно завещанию это поместье пожизненно оставалось за леди Уэзерфорд. Вот почему бабушка смогла предоставить внуку укромное убежище, куда он мог привезти Шайну после того, как вырвал ее из лап Демьена де Фонвилля.

Габриель не задумывался о том, была ли нанесенная им рана смертельной для Демьена. Его это совершенно не волновало. Кроме того, он был уверен, что ни английские, ни французские власти не станут так уж серьезно заниматься смертью этого мерзавца.

Нет, другая проблема беспокоила его. Настало время во всем разобраться с Шайной. Ведь он поклялся отомстить за гибель своих людей, за предательство, за измену, ценой которых были жизни его товарищей. Да и сам он побывал на волоске от смерти. Теперь ему предстояло приступить к мести с тем же хладнокровием, с которым эта женщина предала его.

Но, удивляясь самому себе, Габриель чувствовал, что не может довести свою месть до конца. Мысль о том, что вот сейчас он войдет в комнату и убьет эту женщину, вдруг показалась ему нелепой.

Нет, не мог он ей отомстить. Во всяком случае, собственными руками.

Оглянувшись, Габриель увидел свое отражение в висевшем на противоположной стене комнаты зеркале. Взглянувшее из его глубины лицо было худым, бледным, изрезанным глубокими морщинами. Как этот бородач был непохож на бравого, уверенного в себе и в своей удаче капитана Габриеля Форчуна – грозы морей и океанов, властелина судеб и короля кладов! Все, все, все, включая собственное лицо, он потерял из-за любви. Влюбленный пират – надо ж такому случиться!

Еще совсем недавно Габриелю казалось, что нет на свете боли сильнее, чем боль от пули или сабельного удара. Как наивен он был, глупец! Теперь-то он знает, какова она на вкус – самая сильная, самая страшная на свете боль – боль в разбитом сердце!

Как часто посещают память воспоминания об ушедших, кажущихся такими счастливыми, днях. До чего же славно было бы вернуться в маленький домик, спрятанный в лесной глуши, и жить – тихо, спокойно, бездумно, безмятежно!

Увы! Не вернуть уже тех дней. И не стать Габриелю опять капитаном Форчуном, не поднять ему паруса, не выйти на морской простор с непокрытой, непокорной головой!

Шайна… Она появилась в его жизни, и все переменилось. Навек.

И останется таким, пока эта женщина не исчезнет из его жизни.

Что ж, он должен попытаться. Попытаться наперекор всему. Он вернет то, чего никому еще не удавалось вернуть – ушедшее время. А это просто. Нужно только убить Шайну и вернуться на бескрайние просторы морей. Вдохнуть полной, освободившейся от непосильного груза грудью соленый ветер.

Да будет так!

Габриель поднялся с колен, позвал Луизу и велел ей принести горячей воды. Для начала он должен сбрить бороду. Ему не нужно больше прятать свое лицо.

20

Габриелю пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться в комнату Шайны. Ее слезы, ее искреннее отчаяние не выходили у него из головы, глубоко запали в сердце. Ему было трудно избавиться от чувств, до сих пор прочно гнездившихся в глубине души. Он пытался справиться с ними, выбросить их из сердца, как садовник вырывает с корнем, выбрасывает прочь сорняки, проросшие на цветочной клумбе.

Да, так больше продолжаться не может. Всему есть предел. Габриель пытался настроить себя на решительный лад, поверить в то, что все слезы Шайны – не более чем попытка разжалобить его. Нужно быть сильным, нельзя расслабляться, нельзя забывать о том, что предательство этой женщины стоило жизни его товарищам, людям, которые шли за ним и верили в него. И вот из-за измены Шайны настал тот черный день в Вильямсбурге, когда их отправили на виселицу. Она, и только она повинна в этом.

Он вспомнил тот день, свой ужас и смертную тоску, когда на шею легла грубая пеньковая веревка и палач ждал сигнала, чтобы выбить из-под его ног скамейку. Ненависть с новой силой вспыхнула в сердце Габриеля, и он подумал, что теперь в нем достаточно ярости, чтобы отомстить. Да, сейчас он готов остаться с нею лицом к лицу.

Габриель подошел к комнате Шайны и твердой рукой открыл дверь.

Она лежала на постели, закрыв ладонями глаза, и рыдала – безутешно, горько, отрешенно.

Габриель тихо подошел и встал рядом. Он стоял и молча смотрел на Шайну, и с каждой минутой уменьшалась его решимость, утихал гнев, а на смену им возвращалось прежнее восхищение красотой женщины, лежавшей перед ним. И ему уже совсем не хотелось убивать. Нет, с непреодолимой силой в нем вспыхнуло желание обнять Шайну, прикоснуться к ее шелковистой матовой коже, провести рукой по этим чудесным, похожим на серебряные нити волосам.

Нет, не убивать – любить эту женщину хотелось ему.

– Шайна, – негромко окликнул он, отступая на шаг от кровати. – Шайна!

Она замерла. По-прежнему не убирая ладоней от глаз, Шайна напряглась, вспоминая звук этого голоса. Он вернул из глубин памяти цветущий летний сад, и полную золотую луну на черном ночном небе, и…

Не открывая заплаканных глаз, она опустила руки и впилась пальцами в покрывало. Губы Шайны дрогнули, и раздался негромкий шепот:

– Габриель?

И еще раз, словно шелест ветерка в листве:

– Габриель?

Шепот Шайны проник в самое сердце Габриеля, заставил его похолодеть. Чувствуя, что еще немного – и он сойдет с ума, решил положить всему конец – резко, сразу.

– Шайна! Поднимайся же, дьявол тебя побери! – рявкнул он.

С трудом возвращаясь к реальности из глубин воспоминаний, Шайна разлепила покрасневшие, опухшие веки. И увидела его – наяву, совсем рядом. Или сон все еще продолжается? Разве может Габриель стоять здесь? Ведь он умер в далекой Виргинии! Но нет, это он – живой, близкий, и свет горящих свечей отражается от его блестящих, словно смоль, волос, играет на золотых пуговицах его сюртука…

– Габриель, – еще раз прошептала Шайна, все еще не веря, боясь поверить собственным глазам. – Но это невоз…

Она вскочила с кровати и двинулась навстречу Габриелю – медленно, осторожно, словно боясь спугнуть его. С замирающим сердцем Шайна подошла вплотную.

– Ты жив? – выдохнула она, все еще не решаясь прикоснуться к нему. – Ты жив!

– Да, – холодно ответил он. – Вынужден огорчить вас, мадам, но это так. Я действительно жив.

– Огорчить? – Шайна непонимающе нахмурила брови. – Что значит – огорчить? Но ведь Ребекка писала мне, что тебя вместе со всем экипажем арестовали люди Спотсвуда. И вас судили, и всех приговорили к повешению…

– Все это так, – подтвердил Габриель. – И как раз тогда, когда ты со своим мужем плыла в Англию, я направлялся к виселице во дворе вильямсбургской тюрьмы.

– Но что произошло, Габриель? Мы были вместе в Монткалме… Все было хорошо. Что же случилось в промежутке между твоим отъездом и…

– Довольно лжи! – резко оборвал ее Габриель. – С меня довольно этого дешевого театра!

Шайна растерянно отступила на шаг назад.

– Что все это значит? Я не пони…

– Когда я покинул Монткалм, то вернулся в таверну «Лебедь». Там меня ждали люди – сыщики из Вильямсбурга. Им уже было известно, что я – Габриель Форчун. Они арестовали меня. Или пытались арестовать… Одним словом, на следующий день я очнулся в тюремной камере в Вильямсбурге.

– Но как они узнали? Ведь о том, кто ты на самом деле, не знал никто, кроме…

– Хватит притворяться! – Голос Габриеля громким эхом отразился от стен. – Меня арестовали по доносу, Шайна, понятно тебе? А Спотсвуд послал своих людей в Фокс-Медоу, чтобы арестовать мой экипаж!

– Только не надо на меня кричать! – воскликнула Шайна. – Я-то здесь при чем? Я вообще ничего об этом не знала!

– А затем был суд, – продолжал Габриель, не обращая внимания на слова Шайны. – И нас приговорили к смерти. Я сам, своими глазами видел, как умирают на виселице мои матросы. Мой экипаж! Мои люди – понятно это тебе? Я никогда не забуду этого жуткого зрелища… – Он перевел дыхание. – Затем настала моя очередь – я был последним…

Голос его стал хриплым.

– Я поднялся на эшафот. Меня поставили на скамейку и накинули на шею веревку…

Шайна негромко вскрикнула, но Габриель ничего не слышал и не видел – он даже не заметил, как побелело от ужаса ее лицо. Она шагнула к нему, желая обнять его, успокоить, пожалеть.

Он не дал ей прикоснуться к себе.

– Представь себе это. – Глаза Габриеля сверкнули. – Я почувствовал, как натягивается веревка. Ты можешь себе это представить, Шайна? Грубая веревка. Она обдирает, обжигает кожу, впивается, душит… Это больно, Шайна! Если бы ты только знала – как это больно!

Габриель распахнул высокий ворот своего сюртука и показал алый след от веревки, глубоко отпечатавшийся у него на шее.

Помолчал, охваченный нахлынувшими воспоминаниями.

Когда он вновь заговорил, голос его заметно дрожал.

– Спотсвуду не удалось захватить всех моих людей. Когда случилась облава, некоторых из них не было в Фокс-Медоу. И они не оставили меня, пришли в день казни в Вильямсбург и смешались с толпой зевак, пришедших посмотреть на то, как будут вешать пиратов. Они задумали устроить мне побег и в ту минуту, когда меня вешали, начали свалку возле эшафота. В общей суматохе им удалось буквально в последний момент снять меня с виселицы. Перерезали веревку, на которой я был повешен. Нож соскочил, и…

Габриель указал на шрам, пересекающий его щеку.

– Ты уцелел, – выдохнула Шайна. – Спасся. Но остальные…

– Еще одному удалось спастись, – ответил он. – Молодому помощнику канонира. Нас обоих сумели вывезти из Вильямсбурга. Ле Корбье подвел свою «Черную Жемчужину» прямо к мысу Джеймса. Там нас взяли на борт. Судно тут же взяло курс на Нью-Провиденс. Там я немного оправился и купил билет от Чарлстона до Лондона. Я решил разыскать тебя во что бы то ни стало.

– И убить?

– Да, убить, – мрачно подтвердил он. – Я пришел рассчитаться с тобой за гибель моих людей.

Шайна отошла к камину и опустилась в стоящее перед ним кресло. Комната кружилась у нее перед глазами, ноги не держали ее. Итак, Габриель преследовал ее, искал ее, чтобы убить.

Шайна невидящим взором уткнулась в горевшее в камине неяркое пламя.

– Но я не предавала тебя, – глухо сказала она наконец. – И я не повинна в гибели твоих людей.

– Не верю, – безразличным голосом ответил Габриель.

– Знаю, – устало откликнулась Шайна, – но это так.

Она с трудом поднялась, подошла вплотную к Габриелю, заглянула ему в лицо.

– Ты рассказал о пережитом тобой ужасе. Позволь теперь мне рассказать тебе – о своем. А потом делай что хочешь… Мне все равно…

Она сложила ладони, прижала их ко рту. Глубоко вздохнула, возвращаясь мыслями в прошлое, и начала:

– Йену Лейтону было известно твое настоящее имя. Не понимаю откуда, но он все знал. Во всяком случае, не от меня – я ему ничего не говорила. Он пришел ночью в мою спальню. Это было в тот день, когда мы ездили на бал в Брамблвуд – ты помнишь?

Шайна пристально посмотрела на Габриеля, но не дождалась ответа и продолжала:

– Он заявил мне, что ему известно, что ты – Габриель Форчун. И что мы с тобой любовники – это тоже ему известно. Затем он сказал, что хочет, чтобы я вышла за него замуж. Я отказала. Тогда он пригрозил, что если я не выйду за него и не уеду с ним в Англию, он выдаст тебя властям. И тебя будут судить, а потом повесят. Я ему поверила… и согласилась стать его женой.

Габриель скептически посмотрел на Шайну.

– А почему ты не обратилась ко мне? – спросил он. – Я бы смог позаботиться о Йене Лейтоне.

– Я боялась, – призналась Шайна. – Ведь для него ничего не стоило пойти к Спотсвуду и выдать тебя. – Она вздохнула и опустила глаза. – И он все-таки сделал это, даже несмотря на то, что я вышла за него!

– Он не делал этого! – огрызнулся Габриель. – Черт побери, Шайна, выслушаешь ты меня, наконец, или нет? Обвинение было предъявлено женщиной по имени Шайна Клермонт. На суде мне описали внешность этой женщины. Это была ты!

– Нет, неправда! – закричала Шайна. – Почему ты не хочешь выслушать меня? Почему ты не веришь мне, что это был Йен?

– Очень удобно все свалить на Йена, – ехидно заметил Габриель. – Тем более теперь, когда он мертв и не встанет из могилы, чтобы изобличить тебя во лжи.

Шайну охватило отчаяние. Ну что еще она может сделать? Как еще ей пробиться сквозь броню неверия Габриеля? Он похож на тот трибунал в Вильямсбурге – все понятно изначально, вина неоспорима, приговор известен наперед, и у нее не остается ни малейшего шанса оправдаться, защитить себя.

– Обвинение предъявлено тобой, – повторил Габриель, не обращая ни малейшего внимания на состояние Шайны.

– Оно могло быть подделкой, – ухватилась она за еще одну соломинку. – О господи, Габриель, неужели ты и впрямь считаешь, что я была способна встретиться с тобой ночью в саду, отдаваться тебе, клясться в любви, а затем пойти и предать? Неужели ты и впрямь думаешь, что это я напустила на тебя людей Спотсвуда и могла спокойно смотреть тебе в лицо, зная, что они уже поджидают тебя в «Лебеде»?

Габриель ничего не ответил, только посмотрел на Шайну ледяным взглядом.

Она глубоко, тяжело вздохнула.

– Так ты веришь, что я могла?.. О господи!

– Давай по порядку, – сказал наконец Габриель. – Итак, мы встретились. Приехали в Фокс-Медоу. Ты бежала. Лейтон спас тебя. Кто мог знать обо всем этом? Кому ты рассказывала всю свою историю? Вспоминай!

– Нечего вспоминать, – ответила Шайна. – Никому я не рассказывала. И все же кому-то все это стало известно.

– Но как это могло случиться?

Шайна запрокинула голову.

– Да не знаю я, не знаю! Ну что мне нужно сделать, чтобы ты наконец поверил мне?

Она всмотрелась в лицо Габриеля. Ничего. Ни капельки тепла. Как он считал ее повинной в смерти своих людей и в том, что сам стоял на краю гибели, так и считает. И что он думал о ней, поднимаясь на борт судна, чтобы плыть в Англию, то же думает и сейчас. Безнадежно. Бесполезно. Замкнутый круг.

Медленно, спотыкаясь, Шайна добрела до кресла и упала в него. «Все напрасно, – устало подумала она. – И ничего уже не изменить. Габриель презирает меня, и в своем сердце он давно уже вынес свой приговор. И любовь его ко мне давно сгорела, превратилась в серый пепел. Где те времена, когда он так страстно желал меня, готов был драться за меня с целым миром? Ушли, канули в вечность! Не любовь, а ненависть горит теперь в его сердце. Ненависть и желание отомстить!»

Что ж, пожалуй, у нее не осталось больше никаких надежд на будущее, никакой цели в жизни. Она безвозвратно потеряла Габриеля – так же, как раньше потеряла своего ребенка от него. Вот ведь как бывает в жизни! Она считала, что Габриель умер – но он вернулся. Он вернулся, но это не принесло Шайне ни радости, ни счастья. Она любила одного человека – вернулся другой: оскорбленный, озлобленный, презирающий ее.

Шайна с трудом поднялась и медленно направилась мимо Габриеля к двери. Открыла ее и вышла к коридор. Габриель молча последовал за нею. Остановился в дверном проеме, равнодушно наблюдая, как Шайна нерешительно переминается в коридоре, озираясь по сторонам.

– Где твоя комната? – спросила она, не поворачивая головы.

– Зачем тебе знать? – коротко спросил он.

Шайна оглянулась через плечо и настойчиво повторила:

– Которая?

– Эта, – указал он на дверь в противоположной стене холла.

Шайна подошла к двери, открыла ее и заставила себя шагнуть через порог. Она торопливо перебирала вещи Габриеля и вскоре нашла то, что искала.

Габриель недоумевающе следил за ней. Когда она выпрямилась, он увидел в ее руках пистолет. Встревожившись, Габриель шагнул вперед.

– Шайна! Зачем ты взяла его? – воскликнул он.

С каменным лицом Шайна подошла к нему, сунула в руки тяжелую рукоять пистолета.

– Возьми, – тихо сказала она. Габриель не шелохнулся, и тогда она повторила чуть громче: – Ну же! Возьми!

Он осторожно взял у нее из рук пистолет.

– Что все это значит? – спросил он неподвижно застывшую перед ним Шайну.

– Ты приехал в Англию, чтобы разыскать меня, – безразличным тоном сказала она. – Приехал, чтобы убить меня, не так ли?

Габриель отвел глаза в сторону. Немного помолчал, затем коротко бросил:

– Так.

– Тогда действуй!

– Шайна…

– Нет, нет, – прервала она его. – Ты уже осудил меня в своем сердце и вынес приговор. Я говорила, что не предавала тебя. Клялась, что неповинна в гибели твоих людей. Ты мне не поверил. Что ж, если ты по-прежнему уверен в моей вине, – давай, приступай. Отомсти мне!

Габриель посмотрел на пистолет, лежащий у него на ладони. Красивая и опасная вещь из металла и красного дерева.

Он поднял глаза на Шайну. Сколько безнадежности в ее взгляде! Сколько обреченности и готовности принести себя в жертву в ее застывших голубых льдинках глаз!

Ему невыносимо было видеть ее такой жалкой. Невыносимо.

Габриель отвернулся и осторожно положил пистолет на стол.

– Возвращайся в постель, Шайна, – вяло сказал он. – А завтра мы уедем отсюда.

– И куда же? – безразлично спросила она.

– Домой.

Какая же она хрупкая, беззащитная, юная в его просторной рубашке.

– Завтра мы сядем на судно, отплывающее в Северную Каролину. Поедем в Фокс-Медоу. – Габриель заметил, как напряглась Шайна, и поспешил успокоить ее: – Там мы будем в безопасности. После моего освобождения люди Спотсвуда рыщут по соседним штатам в поисках остатков моего экипажа. А дома никто нас искать и не подумает.

– Зачем ты хочешь отвезти меня туда? – спросила она. – Почему не хочешь закончить все здесь? Отомстил бы сразу! Разве не этого ты хочешь?

Габриель медленно покачал головой. Как случилось, что треснул, растаял лед в его душе? А ведь он был так уверен в том, что она предала его. Лгала, шепча слова любви. С холодным сердцем отправила на смерть его лучших людей. Как он мечтал о том дне, когда сможет отомстить ей за все, как ждал он этой минуты! И вот она пришла, но…

Габриель был уверен, что не дрогнет и совершит то, что поклялся совершить, как только Шайна попадет к нему в руки. Выслеживал ее, продумывал планы мести, а теперь…

– Иди ложись, Шайна, – повторил он. – Я всегда делаю то, что обещаю. И живу по собственным законам. Но я никогда, никогда не подниму руку на невиновного. Ты утверждаешь, что невиновна в гибели моих людей…

– Но ты не веришь этому, – вставила она.

– Не важно, верю я тебе или нет. Я отвезу тебя в Фокс-Медоу. Дам тебе шанс доказать, что ты невиновна. Но будь уверена, если тебе не удастся это сделать, ты пожалеешь о том, что совершила.

Шайна молча кивнула и вернулась в свою спальню. И там, лежа в полутьме, освещаемой лишь слабым пламенем огня в камине, она подумала, что в окружавшем ее непроницаемом мраке наконец-то забрезжил свет. Хотя Габриель и не поверил пока в ее невиновность, что-то все же переменилось в нем. Ей остается надеяться, что где-то в глубине его души еще остается вера в то, что она, Шайна, не солгала и не предала. Этой верой теперь будет жить и она. Шаг за шагом, она сумеет выбраться из этой бездонной пропасти отчаяния.

И только теперь, оставшись одна, Шайна до конца осознала – как близко к краю она стояла сегодня. Ведь достаточно было Габриелю нажать курок, и…

Да, можно считать, что сегодня она второй раз родилась на свет. Так пусть же этот свет не гаснет, пусть ведет ее сквозь мрак и отчаяние.

А по другую сторону большого пустынного холла, в кресле, сгорбившись, сидел Габриель. Свечи в его комнате давно догорели, и тьма беспросветной ночи обступила со всех сторон. Ладонь Габриеля гладила полированное дерево рукоятки пистолета, лежавшего рядом с ним на столе.

Готовность Шайны принять смерть от его руки потрясла Габриеля. Полмира проехал, проплыл, проскакал он, чтобы отомстить этой женщине, – и не смог. Он поймал себя на том, что в глубине души ему хочется поверить в невиновность Шайны. А он-то надеялся, что его сердце навсегда закрылось для любви, что ему уже никогда не грозит этот сладкий плен. Но огонь любви, как оказалось, никогда не угасал в его сердце, продолжал жить словно маленький светлячок.

Габриель прикрыл глаза, пытаясь вызвать в себе прежнюю ненависть к Шайне – холодную и непреклонную. Раньше она приходила в его сердце легко и быстро, и никакие сомнения не терзали его душу.

Теперь что-то изменилось. Желание мстить отошло на задний план, больше всего ему захотелось убедиться в невиновности Шайны.

Да, убедиться в том, что она не совершала предательства, что сама стала, как и он, жертвой чьего-то злого умысла. И тогда он снова обретет ее, и любовь еще вернется к ним.

Габриель очень хотел этого, но отгонял от себя подобные мысли.

21

На следующее утро Габриель и Шайна в платье, взятом у горничной и наспех подшитом по фигуре, покинули загородный дом и отправились в Лондон, в дом Уэзерфордов.

– Уэзерфорд? – переспросила Шайна, когда Габриель сообщил ей о цели их путешествия. – В дом маркиза Уэзерфорда на Гревилль-стрит?

– Нет, к старой маркизе – его матери – на Гросвенор-сквер. Ты знаешь ее?

Шайна пожала плечами.

– Слышала о ней. Мои родители не входили в круг ее друзей. А каким образом ты связан с нею?

Габриель, не отрываясь, смотрел на мирный сельский пейзаж, проплывающий за окном кареты.

– Это моя бабушка.

– Не может быть! – воскликнула Шайна.

До самого Лондона Габриель рассказывал Шайне историю своей жизни – историю, которой за всю жизнь поделился лишь с немногими знавшими его людьми. Рассказал обо всем – и о роковой, страстной любви отца, и о том, что родился незаконным сыном любовницы маркиза, и о смерти матери.

Когда он закончил свой рассказ, Шайна взглянула на него влажными глазами, тепло и сочувственно.

– Должно быть, тебе было тяжело видеть, как титул отца и его богатство уплывают в чужие руки.

Габриель усмехнулся.

– Я никогда не страдал от того, что меня не называют милордом и не кланяются мне до земли. Я сам всего добился в этой жизни. Сам взял от нее все, чего хотел.

– А как обстоят дела с Фокс-Медоу? – спросила Шайна, опасаясь, что место, куда везет ее Габриель, может оказаться небезопасным: ведь Габриель так и остается в глазах закона пиратом, приговоренным к смерти.

– Чарльз Иден, губернатор Северной Каролины, – мой друг, и он гарантирует мне безопасность. Так что пока о моем возвращении никто не будет знать. Нам ничего не грозит. Дом почти достроен, там вполне можно жить.

Затем они погрузились в молчание – Габриель замкнулся в себе, на него снова нахлынули воспоминания о суде и казни, и подозрительность снова овладела им. Никто из них не произнес ни слова, пока карета не остановилась возле особняка маркизы Уэзерфорд.

Габриель зашел внутрь, а Шайна, по его просьбе, осталась ожидать его в карете. Вскоре он вернулся, и они отправились на Сент-Мартин-стрит – туда, куда собиралась направиться Шайна в тот злополучный вечер, когда Демьен де Фонвилль обманом увез ее в свой мрачный замок.

Леди Саттон отвела Шайну в сторонку, желая поговорить с ней без свидетелей, в то время как вещи Шайны грузили в карету, где уже стояли сундуки Габриеля.

– Что все это значит? – удивленно спросила она. – Меня неожиданно приглашают в дом маркизы Уэзерфорд, и старая леди начинает расспрашивать меня о тебе, о Демьене и Йене. А теперь ты появляешься с Габриелем Сент-Джоном! Как я понимаю, вы собираетесь вернуться вместе в Америку? Ничего не понимаю…

– У меня нет времени, чтобы все объяснить, нам надо ехать, – ответила Шайна. – Скажу только: Габриель – тот самый человек, которого я любила, когда жила в Виргинии. И он был отцом ребенка, которого я потеряла.

– Но вышла-то ты за Йена, – напомнила Сара Саттон.

Шайна улыбнулась, видя замешательство подруги.

– Говорю же, что не все могу объяснить. Это слишком длинная история.

– Что ж, когда-нибудь ты мне все расскажешь. – Сара потянулась, чтобы поправить ленты на шелковом вишневом платье, в которое Шайна переоделась сразу же после приезда в дом леди Саттон. – В конце концов, не в этом дело. Вы вместе, и это главное. Я знаю, как ты любишь его, надеюсь, что и он отвечает тебе тем же. Да и как он может не любить тебя, если проделал такой путь, лишь бы найти!

– Он искал меня, чтобы… – Шайна запнулась, не желая говорить лишнего. – Сказать по правде, Сара, я сама не знаю, как он на самом деле ко мне относится. Надеюсь, что любит, но между нами стоит столько обид, столько недоверия. Не хочу даже загадывать, чем все у нас закончится!

– Не переживай! – успокоила ее Сара. – Время рассудит. Я желаю тебе счастья, желаю от всей души…

– Спасибо, – шепнула Шайна, обнимая подругу.

– Шайна? – окликнул ее Габриель. – Нам пора.

– Иду, – кротко ответила она, заговорщицки улыбнувшись на прощание леди Саттон. – Я напишу тебе, как только мы доберемся до Америки.

Шайна повернулась и молча пошла к выходу. Габриель ждал ее возле кареты и помог забраться внутрь. Лошади тронулись.

Окидывая прощальным взглядом Сент-Мартин-стрит, Шайна невольно подумала – увидит ли она еще когда-нибудь свою рыжеволосую красавицу-подругу. Может быть, и увидит, если только с ней ничего не случится.

Шайна постаралась забыть о своих грустных мыслях хотя бы на время – пока они с Габриелем ехали вдоль причалов, разыскивая «Кастл», отплывавший в Чарлстон, поднимались на борт…

– Кстати, а почему мы плывем именно в Чарлстон? – поинтересовалась Шайна, подходя вместе с Габриелем к каюте, на которой красовалась табличка: «Мистер и миссис Эдвард О'Мара».

– Это был ближайший рейс в Америку, – пояснил Габриель. – Правда, есть еще судно до Йорка, но не забывай – мне пока рискованно появляться в Виргинии.

Шайна принялась распаковывать дорожный сундук, внесенный слугами в каюту. В ней «супругам О'Мара» предстояло ютиться до самой Америки. Остальной багаж был снесен вниз и погружен в трюм.

Каюта была крошечной. Узкая койка в углу, маленький стол, над которым висела на цепи медная лампа, да плетеное кресло – вот и все ее убранство. Да, еще был закуток напротив двери, в котором стоял кувшин, таз для умывания и ночной горшок. Впрочем, и эти немногочисленные предметы обстановки почти не оставляли в каюте свободного места.

– А ты не мог оплатить две каюты? – тоскливо спросила Шайна, в очередной раз больно ударившись бедром об угол стола при попытке разминуться с Габриелем на пятачке между дверью и койкой. – Или жаждущих поскорее попасть в Чарлстон так много, что все остальные места заняты?

– Я должен быть постоянно рядом с тобой, – откровенно пояснил Габриель. – Хочу, чтобы ты все время находилась у меня на глазах.

– Неужели боишься, что я сбегу? – ехидно поддела она. – Вот так разбегусь, прыгну за борт и поплыву назад, в Англию!

Габриель изучающе посмотрел на нее и молча вышел на палубу. По этому взгляду Шайна догадалась, что ничто еще не забыто и ничто еще не прощено. Впрочем, и с ее стороны еще ровным счетом ничего не доказано. Ну что ж, значит, пока Габриель не убедится в правдивости ее слов, он не спустит с нее глаз. Ладно, это его право!

Шайна выглянула в иллюминатор и тяжело вздохнула.

Путешествие предстояло долгое.

Завернувшись в тонкое шерстяное одеяло, Габриель ворочался с боку на бок в неудобном плетеном кресле, безуспешно пытаясь заснуть. Совершенно некуда было девать ноги. Хотя он и упирался ими в край койки, на которой спала Шайна, все равно они затекли, оставаясь согнутыми в коленях.

Шел десятый день путешествия. И каждый новый день казался мучительнее и дольше предыдущего.

Габриель всмотрелся в лицо Шайны. Она спала и выглядела такой юной и беззащитной в мягком серебряном свете луны, падавшем в каюту из иллюминатора. Сон разгладил, смягчил ее черты. В лунном свете лицо спящей казалось бледным, без оттенков и полутонов. Нежные губы были приоткрыты и иногда шевелились, словно шептали что-то.

У Габриеля заныло сердце, а пальцы свело от желания прикоснуться к этой нежной шее, атласной коже, ощутить, как струится в ладони пышная волна чудесных серебряных волос.

Шайна свернулась калачиком на узкой, тесной корабельной койке. Когда-то эта прекрасная молодая женщина лежала в объятиях Габриеля, отвечала на его ласки, обнимала, принимала его. И тогда он ощущал каждый изгиб чудесного тела Шайны, улавливал каждый ее вздох, слышал биение ее сердца.

Когда-то, где-то, в такой же бархатной тьме…

Негромко застонав от желания, молнией пронзившего его, Габриель тихонько встал со своего пыточного кресла и, стараясь не шуметь, вышел на палубу, чтобы прохладный океанский ветер освежил охваченное огнем страсти тело.

Спустя некоторое время проснулась и Шайна. Лунный свет освещал пустующее кресло.

Темнота в каюте начала быстро сгущаться. Шайна выглянула в иллюминатор и увидела, как тяжелые штормовые облака затягивают небосвод. Ветер усилился, засвистел в вантах, захлопал парусами. Заскрипели, запели снасти. Еще несколько минут, и шторм разыгрался не на шутку, вспенил волны, загудел и принялся швырять судно словно ореховую скорлупку. Волны с глухим шумом и шипением стали биться в борта, захлестывать палубу.

Шайна посидела еще немного на койке, прислушиваясь к реву ветра, привыкая к качке.

Судно сильно накренилось, и Шайне пришлось ухватиться за край койки, чтобы не упасть.

– Габриель? – тревожно крикнула она в темноту. – Габриель!

В ответ – молчание.

Встревоженная, Шайна решила выйти на палубу. Может быть, Габриель решил предложить свою помощь экипажу? Отбросив одеяло, она спустила ноги на пол. «А ведь я должна бы радоваться тому, что он ушел», – мрачно подумала она.

Вся последняя неделя была для нее сплошным кошмаром. Они целыми днями сидели вдвоем в этой тесной, душной каютке, и замкнутое пространство давило их невидимым прессом. Каждый раз, когда один из них ненадолго выходил на палубу, оставшийся чувствовал облегчение. Эти короткие передышки давали разрядку, отдых напряженным, натянутым словно струны нервам. Но вот теперь Шайна осталась одна, и ей стало не по себе.

При каждом ударе волн судно резко ложилось на борт. Маленькое круглое оконце иллюминатора покрылось алмазной водяной пылью, но были ли это капли дождя или брызги волн – этого Шайна не знала. Она понимала только, что их судно находится в самом центре шторма и что Габриеля нет с нею рядом – в этой опостылевшей, тесной, но такой безопасной каюте.

Пошарив ногами в темноте, Шайна нащупала пару ночных туфель. Тонкие, атласные, они, конечно, погибнут от воды, но сейчас было не до этого. Медленно, держась за переборки, она подошла к двери. Нащупала на гвозде бархатный плащ и накинула его поверх ночной рубашки. Подняла капюшон и отважно шагнула из каюты в бушующую ночь – искать Габриеля.

Палуба ходила ходуном под ногами Шайны. Судно снова накренилось, и она судорожно вцепилась в ванты, чтобы устоять. Черные, с пенной шапкой волны тяжело обрушивались на палубу, разлетаясь тысячами соленых капель. Брызги смешивались со струями дождя, плотной пеленой обволакивали все вокруг, заливая, слепя глаза. Шайна сумела рассмотреть фигуры матросов. В промокших насквозь, блестящих от воды штормовках они отчаянно сражались со стихией, крепя снасти, карабкаясь по вантам, чтобы подобрать марсели на мачтах.

Осторожно передвигая ноги, не выпуская из рук промокший канат, протянутый вдоль борта, Шайна упорно продвигалась вперед. Накидка моментально промокла, отяжелела, стала давить на плечи. Атласные туфельки – окончательно испорченные – тут же пропитались водой и солью, предательски заскользили по мокрому настилу палубы.

И тут на другом конце судна Шайна увидела Габриеля. Он вместе с двумя матросами крепил нижний парус на фок-мачте.

– Габриель! – закричала Шайна, но ветер сорвал ее крик и унес в обезумевший, бушующий океан.

Тогда она двинулась вперед – медленно, дюйм за дюймом, и каждый шаг казался ей целой милей. Сквозь пелену дождя Шайна старалась не упустить из вида высокую фигуру Габриеля – там, впереди, в конце растянувшейся в бесконечность палубы. Она звала его снова и снова, но ветер уносил ее слова, заглушал их своим ревом.

Габриель не слышал ее.

В какой-то момент он оторвался от снастей и бросил взгляд в сторону Шайны. Поначалу его взгляд скользнул мимо, затем вернулся. Похоже было, что Габриель не может поверить тому, что увидели его глаза сквозь плотную пелену дождя.

Затем он бросился к Шайне. Она увидела, призывающе подняла вверх руку. И осталась на какое-то мгновение без опоры.

Этого мига хватило набежавшей волне, чтобы сбить Шайну с ног, опрокинуть на мокрую палубу. Судно резко накренилось, и Шайна заскользила к противоположному борту.

Руки ее беспомощно хватались за воздух, тяжелая накидка сковала движения. Шайна отчаянно вскрикнула и перевесилась через борт. Судно накренилось еще глубже, и Шайна увидела перед собой стремительно приближающуюся темную, с белой шапкой пены воду. Она похолодела от ужаса.

Сильные руки обхватили Шайну, оттащили от поручней. Она обернулась и увидела перед собой лицо Габриеля. Струи воды стекали с полей его промокшей шляпы прямо за воротник плаща.

Шайна крепко вцепилась в него, все еще дрожа от пережитого ужаса. Он обнял ее за плечи и повел по пляшущей под ногами палубе назад, в безопасную душную темноту их каюты.

Шайна с трудом передвигала непослушные ноги. Габриель помог ей дойти до койки.

– Какого дьявола тебе было там нужно? – резко спросил он, скрывая под грубостью свою радость от того, что видит Шайну в безопасности.

В ответ она потупилась, словно нашаливший ребенок. Габриель не стал больше тратить слов и начал стаскивать с Шайны промокшую накидку. Она стояла спокойно, покорно.

– Я вышла искать тебя, – просто сказала она и опустилась назад, на койку.

Габриель принялся снимать с нее промокшие, погибшие туфельки.

– Ты чудом не погибла! – ответил Габриель, снимая с себя шляпу, плащ и бросая их на пол рядом с мокрой накидкой Шайны.

– Мне стало страшно за тебя! – Шайна закрыла лицо ладонями. – Я проснулась, а тебя нет!

– Я плаваю по морям уже много лет, – заметил Габриель, – и знаю, как нужно ходить по палубе в шторм. Тебе не стоило тревожиться обо мне.

– Ну что ж, извини! – сорвалась на крик Шайна. – В следующий раз я и с места не двинусь, черт с тобой!

Плечи ее затряслись от рыданий, а гнев Габриеля тут же улетучился куда-то сам собой.

– Ты не должна была рисковать своей жизнью, Шайна, – мягко сказал он. – Ведь ты могла погибнуть…

– Ну и зачем тебе нужно было спасать меня? – вдруг спросила она с вызовом. – Почему ты не дал мне свалиться за борт? Почему ты не…

– Шайна, прошу тебя, не надо, – тихо сказал Габриель.

– Почему не надо? Ты же считаешь меня подлой, ужасной женщиной. Ненавидишь меня. Так ненавидишь, что…

– Нет, не ненавижу, – возразил он, садясь рядом с Шайной и обнимая ее за плечи.

– Нет? – недоверчиво переспросила она.

Только сейчас Габриель заметил, что рубашка Шайны тоже промокла насквозь. Тонкий шелк плотно облепил ее тело, стал прозрачным от воды, и Шайна сидела перед ним словно обнаженная. Она продолжала всхлипывать, и при каждом вздохе вздрагивали и соблазнительно покачивались ее груди. Полные, высокие, упругие, с дерзко торчащими розовыми сосками.

Габриель медленно опустил голову на колени Шайны. Он страстно хотел ее, и желание его по силе не уступало бушевавшему за иллюминатором шторму. Оно было таким же вечным и неудержимым, как ветер. Опаляющим, как огонь. Бездонным, как океан.

Шайна нерешительно положила ладонь на его голову, провела ею по мокрым блестящим завиткам волос. Она не была уверена, что правильно поняла его желание. Габриель весь дрожал, как от холода, но кожа его под рукой была горячей!

– Габриель… – Рука Шайны скользнула ему под щеку, поворачивая, поднимая голову – лицом к лицу, глаза в глаза. – Габриель, – еще раз едва слышно прошептала она.

Их глаза встретились. На губах Шайны все еще блестели капельки соленой океанской воды.

Габриель медленно поднялся, нежно скользнул руками по плечам Шайны, наклонил лицо, и Шайна раскрыла навстречу ему свои влажные, стосковавшиеся губы.

Они легли на узкую койку, дрожащими пальцами помогли друг другу освободиться от последней преграды, разделявшей их, – промокшего полотна и шелка. Шайна глубоко вздохнула, когда ее обнаженная кожа соприкоснулась с горячим телом Габриеля. Молча, медленно, они все сильнее прижимались друг к другу – двое в одном, двое как один…

Наконец Шайна не выдержала, распахнула объятия, раскрылась навстречу Габриелю. Тело ее выгнулось, напряглось – торопя, призывая к действию.

Не нужно было им ни долгих ласк, ни нежных слов, ни легких, возбуждающих поцелуев. Голос крови, голос страсти гремел в них, заглушая ревущий над морем шторм, сливая тела, сплетая их воедино.

Шайна откинулась, расслабилась, радостно принимая Габриеля, а тот осыпал горячими поцелуями ее шею, плечи, грудь, оглаживал дрожащими руками ее тело – вспоминая, ликуя, возвращаясь.

– Габриель, – прошептала она, всхлипывая от нестерпимого желания.

Он прижался к ней, восхищенными глазами глядя в ее лицо, и вошел – медленно… медленно… медленно погружаясь в зовущую, распахнутую ему навстречу вечную тайну любви.

Шайна обняла его, обвилась вокруг него всем телом, и не было в мире силы, способной сейчас оторвать их друг от друга.

Шторм продолжал бушевать снаружи, ворочая тяжелые волны, бросая с ладони на ладонь их корабль, сгибая скрипящие мачты. Но что был этот шторм по сравнению с тем ураганом страсти, что ликующе гремел сейчас в душах слившихся воедино, обретших наконец вновь друг друга любовников!

Так, ничто. Легкий бриз.

Утром, когда Шайна открыла глаза, вокруг царила тишина, словно и не было никогда никакого шторма. Яркое солнце весело светило в круглое стекло иллюминатора. В каюте она была одна.

Вытянувшись на узкой койке, Шайна вспомнила вчерашнюю ночь. Вспомнила все – начиная с того момента, когда Габриель спас ее на самом краю бушующей пучины, и до того, как…

Шайна прикрыла глаза и еще раз пережила в памяти ту, вторую часть ночи. Порыв, ураган страсти – неудержимый, сметающий все на пути, – а затем упоительный, счастливый миг покоя, когда все тело, все чувства насыщены любовью до предела и сил остается лишь на то, чтобы погрузиться в легкий прозрачный сон – вместе, рядом, не размыкая объятий.

Однако Шайна не хотела попасть в плен своих иллюзий. Она знала, что подозрения Габриеля не рассеялись и по-прежнему продолжают стоять между ними. И прошедшая ночь ничего в этом смысле не изменила.

Или почти ничего.

Во всяком случае, Шайна знала теперь, что, несмотря на все свои подозрения, Габриель по-прежнему хочет ее, любит, боится потерять.

Так вдвойне спасибо вчерашней ночи! Она зажгла в сердце Шайны не только огонь любви, но и огонек надежды.

Спасибо тебе, шторм! Спасибо тебе, ночь!

22

Когда карета, увозившая их из Чарлстона, сделала плавный поворот, выезжая на дорогу, ведущую к почти достроенному дому в Фокс-Медоу, Шайна увидела гостиницу – ту самую, куда собиралась добраться в далекую штормовую ночь – ночь ее побега от ужасного пирата Габриеля Форчуна. Интересно, как сложилась бы ее судьба, достигни она тогда этой гостиницы, вместо того чтобы повстречать на своем пути Йена Лейтона?

Йен… Еще с раннего детства, от своей матери Шайна усвоила правило: о мертвых либо хорошо, либо никак. М-да. По-хорошему о Йене думать ей никак не удавалось.

А теперь она возвращается в Фокс-Медоу по своей доброй воле. И если судьбе будет угодно примирить их с Габриелем, она назовет свое возвращение не только добровольным, но и счастливым.

Шайна пристально взглянула на Габриеля, который жадно всматривался в приближающийся Фокс-Медоу – ведь он столько времени не был дома!

После той незабываемой штормовой ночи на борту «Кастла» подозрения вновь поселились в душе Габриеля, победив проснувшуюся было страсть. Во всяком случае, после той ночи близости между ним и Шайной больше не было. Габриель опять замкнулся, отстранился, и, пожалуй, стал присматривать за Шайной еще усерднее, чем прежде. И все же не раз ей удавалось подметить восхищение в брошенном исподтишка взгляде его зеленых глаз. И Шайна понимала, что внутри Габриеля идет борьба между недоверием и любовью, между желанием отомстить и вожделением, между холодом и огнем. Она замечала следы этой борьбы, и в ней вспыхивала надежда. И еще в одном Шайна была уверена: как только ей удастся найти доказательства своей невиновности, они с Габриелем навсегда соединят свои судьбы, и тогда уже ничто не сможет помешать их любви.

Карета выехала на открытое пространство, и Шайна привстала, чтобы увидеть дом. Вот он – почти достроенный, двухэтажный, просторный, с высокой крышей, прорезанной слуховыми окнами. Широкая веранда тянется вдоль всего фасада, а перед нею – клумбы с алыми, желтыми, белыми цветущими розами. В глубине, за домом, угадываются постройки – очевидно, конюшня, прачечная, амбар…

– Ну вот и приехали, – сказала Шайна и удивленно добавила, вспомнив, каким видела этот дом в последний раз: – Да он совсем достроен!

– Почти, – согласился Габриель. – Правда, еще остались кое-какие внутренние работы, покраска. Мебель привезли еще не всю… Но жить можно!

Карета остановилась. Шайна вышла и вслед за Габриелем поднялась на веранду. Оттуда они прошли в дом. Холл оказался выкрашенным в бледно-голубой цвет. Вдоль стены, противоположной входу, поднималась лестница, ведущая на второй этаж. Слева была раскрыта дверь в гостиную, выдержанную в серо-зеленых тонах. Направо находилась столовая – палевые стенные панели с золотым узором, высокие арки потолка. Шайна успела рассмотреть длинный, матово блестящий стол с расставленными на нем хрустальными подсвечниками. Вокруг стола – стулья. Удобные даже на вид, с высокими спинками, обитые золотистым шелком в тон занавесей на окнах.

– Великолепно! – восхищенно сказала Шайна, проходя вслед за Габриелем через другие комнаты. Действительно, некоторые из них еще не были окончательно отделаны, во многих не хватало мебели.

Габриель рассеянно кивнул. Глаза его смотрели куда-то вдаль – задумчиво и отрешенно. Шайна почувствовала укол ревности – ей показалось, что Габриель думает сейчас о своем несостоявшемся браке с Ребеккой, об их неродившихся детях, которые могли бы жить в этом доме, носиться с радостными визгами по этим комнатам, устраивать засады в розовых клумбах…

Шайна заставила себя отогнать эти мысли прочь. Незачем переживать из-за того, что уже нельзя ни изменить, ни исправить. И не стоит ни о чем спрашивать Габриеля. Между ними по-прежнему пропасть, которую она не в силах пока переступить.

Как только был выгружен их багаж, Габриель распорядился разнести его по спальням – часть в свою, часть – в комнату Шайны. Шайна отвернулась, чтобы скрыть свое разочарование. После той бурной ночи на корабле она надеялась, что здесь, в Фокс-Медоу, они заживут как муж и жена, но Габриель явно сторонился ее.

– Я ненадолго уйду, – сказал Габриель. – Если тебе что-то понадобится, только скажи. Слуг у меня, правда, немного, но горничная для тебя всегда найдется.

Шайна молча кивнула. Она дождалась, пока он уйдет, а затем попросила горничную проводить ее в свою комнату, где ей можно будет наконец остаться одной – наедине со своими огорчениями.

Спустились сумерки, но Габриель все еще не вернулся. Горничная принесла Шайне ужин в ее спальню, там же поставила возле горящего камина кувшин с горячей водой и все необходимое для мытья. Спустя некоторое время Бэб – так звали горничную – вернулась, унесла пустые тарелки, помогла Шайне снять платье и переодеться в ночную рубашку.

– Габриель не вернулся? – спросила у нее Шайна.

– Как же, – ответила Бэб, немало удивив своим ответом Шайну. – Хозяин вернулся еще несколько часов назад. Он у себя в кабинете. Хотите, чтобы я позвала его?

«Ну зачем же его звать, если он сам не захотел прийти?» – подумала Шайна. Она отрицательно покачала головой и отпустила Бэб.

Оставшись одна, Шайна устроилась поближе к камину, подложила новое полено в огонь. Ночь выдалась прохладная, и Шайну немного знобило. Впрочем, знобило ее не только от свежего воздуха – холод шел изнутри, из сердца. Она представила, как много грустных воспоминаний нахлынуло на Габриеля здесь, в Фокс-Медоу, – грустных, черных воспоминаний о верных друзьях, избороздивших вместе с ним не один десяток морей и нашедших свою безвременную смерть на виселице во дворе вильямсбургской тюрьмы. Эти воспоминания неизбежно настроят Габриеля против Шайны с новой силой.

Спальня, которую отвел ей Габриель, была выкрашена в бледно-голубой цвет. Подоконники и спинки большой квадратной кровати покрывала искусная резьба: цветы, листья, виноградные лозы. Из окна виднелась широкая лужайка, плавно спускавшаяся к реке. Там, внизу, располагалась пристань, но она была пуста – ни единого судна, ни единого паруса. Шайна отметила про себя эту странность, но ей представлялось совершенно невозможным, нетактичным спрашивать Габриеля о судьбе «Золотой Фортуны». Может быть, губернатор Спотсвуд конфисковал судно во время налета на Фокс-Медоу? Кто знает. Но если это так, то своими расспросами она возбудит в сердце Габриеля новую волну гнева против себя. Нет, уж лучше не спрашивать.

Тьма сгустилась, делая предметы за окном невидимыми, и Шайна решила, что ей ничего не остается, как лечь спать. Спать и видеть себя во сне счастливой – рядом с Габриелем. Вместе с ним.

Она задремала, потом внезапно проснулась. Огонь в камине почти погас, в комнате было темно. Только бледный свет луны пробивался в окно с затянутого легкими облаками ночного неба. Шайна проснулась окончательно, и ей вдруг захотелось плакать. Как ей не хватало сейчас Габриеля, его крепких надежных рук. Какая это страшная вещь – одиночество! Ночь – и ты один на один с тишиной, темнотой, неизвестностью!

Шайна откинула одеяло, выскользнула из постели и накинула легкую шаль поверх тонкой шелковой ночной рубашки. Она тихо вышла из спальни, остановилась на лестничной площадке, где стоял стол с подсвечником, свечи в котором почти догорели.

Шайна нерешительно взглянула на дверь в спальню Габриеля. Интересно, откроет ли он, если она постучится? А если откроет – будет ли холоден и безразличен с нею? Сможет ли понять чувства, заставляющие Шайну искать встречи с ним?

Она подошла и тихонько постучала.

Ни звука в ответ.

Может быть, в отличие от Шайны он спит – крепко и спокойно? Тогда, пожалуй, рассердится еще, что она его разбудила.

Затаив дыхание, Шайна нажала на ручку и отворила дверь.

– Габриель? – тихонько позвала она. – Прости, если разбудила тебя, но…

Она замолчала. Комната освещалась только пламенем камина, но в полумраке можно было разобрать, что постель пуста.

Шайна, нахмурившись, вышла из спальни. Бэб говорила, что Габриель у себя в кабинете. Вряд ли он находится там до сих пор. Ведь прошло столько времени!

Она спустилась вниз по лестнице. Кабинет находился здесь, в задней части дома. Дверь в него была открыта, но в кабинете царила темнота.

Шайна озадаченно посмотрела по сторонам, прикидывая, где же может быть Габриель. Его нет в спальне, нет и в кабинете. В глаза ей бросилась свеча, горевшая возле входной двери. Наверное, ему не спится и он вышел на воздух.

Габриель возник неожиданно, появившись в проеме распахнувшейся входной двери. Это было похоже на загадочную картину: ночной сад, обрамленный, словно багетом, дверным косяком, и высокая темная фигура, слабо освещенная трепещущим пламенем свечи – словно рожденная полуночным мраком. Голова Габриеля поникла, он выглядел так, будто на его плечах лежали сейчас все беды и заботы Земли.

Шайна неслышно отступила назад, в тень, сгустившуюся под лестницей. Она чувствовала себя не вправе прерывать сейчас одиночество Габриеля, его тяжелое раздумье. Не заметив ее, он прошел мимо, поднялся наверх. Эхо его тяжелых шагов разнеслось в пустом холле.

Поднявшись наверх, Габриель бросил взгляд на дверь, ведущую в спальню Шайны. Первым его порывом было пойти к ней. Пойти и утонуть в ее любви, уснуть убаюканным темнотой и теплом ее тела.

Нет. Нельзя. Сначала он обязан узнать всю правду.

А пока он не имеет права любить Шайну, открывать ей свое сердце, верить ей. Пока – нет.

Нельзя забывать о том, что женщина с ее именем стала причиной гибели его экипажа, привела его самого на край могилы. Было бы катастрофой открыть ей душу, а затем убедиться, что она отвечает на его доверие изменой.

Габриель проследовал в свою спальню. Здесь он останется один на один с бесконечной ночью, лежа без сна в холодной постели.

Шайна услышала, как закрылась за Габриелем дверь его спальни. Теперь она уж никак не могла себе позволить пойти к нему. Она прекрасно понимала, какие мысли мучают Габриеля. Ее присутствие не избавит его от них, не принесет ему облегчения. Остается только ждать.

И все же, пока он позволяет ей оставаться здесь, в Фокс-Медоу, у нее есть надежда.

С этими мыслями Шайна тихо поднялась по лестнице и прошла к себе в спальню.

Следующая неделя, проведенная в Фокс-Медоу, не принесла никаких перемен в их отношениях. Габриель был все так же вежлив, сдержан, предупредителен – и отстранен. Он никак не мог отказаться от своих подозрений – уж слишком многое указывало на вину Шайны, – но и не мог заставить себя заняться расследованием. Он медлил. Медлил потому, что смертельно боялся получить неопровержимые доказательства вины Шайны.

По утрам Шайна вставала поздно, дожидалась, пока Габриель позавтракает в одиночестве и покинет дом по своим делам, и лишь тогда покидала свою спальню. Чем сильнее она любила Габриеля, тем невозможнее, мучительнее для нее становилось встречаться с ним, видеть его отрешенный, замкнутый взгляд. И она решила для себя, что будет правильнее держаться от него подальше и ждать, ждать, ждать, пока не рухнут разделяющие их преграды. Преграды между их сердцами, душами. Телами.

– Хозяин уже ушел? – спросила как обычно Шайна у Бэб, явившейся, чтобы забрать влажные после утреннего умывания полотенца и помочь гостье одеться. И, к своему удивлению, услышала:

– Нет, миледи, – именно так велел Габриель слугам называть Шайну. – Он внизу, в гостиной, с человеком с корабля.

– С корабля? – переспросила Шайна, заканчивая застегивать пуговки на лифе вишневого платья и беря в руки гребень. – С какого корабля? – поинтересовалась она, водя гребнем по влажным, блестящим волосам.

– Понятное дело, из гавани, миледи. Они бросили якорь сегодня на рассвете.

Отложив в сторону гребень, Шайна подошла к окну. Действительно, над кронами деревьев виднелись мачты стоявшего в бухте корабля.

– А чей корабль, ты не знаешь? – спросила Шайна горничную.

– Не знаю, миледи, – ответила девушка.

Шайна отошла от окна и присела к туалетному столику. Бэб принялась ловко расчесывать локоны Шайны и вплетать в них вишневые ленты. Совсем немного времени, и прическа была готова. В душе Шайны шевельнулась надежда: быть может, этот корабль прибыл с добрыми вестями для Габриеля. Может быть, именно сейчас выяснится правда, и скоро станет понятно, что Шайна никогда не была причиной смерти людей Габриеля и что от ее имени, под ее именем ту страшную бумагу написала какая-то другая женщина.

Шайне приходила в голову подобная мысль, но она не могла представить, кому нужна была смерть Габриеля.

Шайна прикрыла глаза, молясь богу, чтобы правда открылась и все стало на свои места. Она любит Габриеля. И всем сердцем чувствует, что и он любит ее. Только бы рассеялось это темное облачко между ними – и жизнь сразу станет такой радостной и счастливой!

Шайна вышла из спальни и направилась к лестнице. Отсюда, сверху, ей была видна дверь в гостиную. Она прислушалась. Из комнаты доносился низкий, взволнованный мужской голос, но слов разобрать было совершенно невозможно.

Шайна замерла на ступеньке, положив руку на перила. Нет сомнений, что Габриель тут же пошлет за Шайной, если новости, которые привез ему гость, касаются ее. Она сгорала от нетерпения, ей казалось, что сердце ее может разорваться от волнения!

Шайна глубоко вздохнула, спустилась вниз и направилась к двери гостиной.

Габриель сидел наискосок от двери. В кожаных сапогах, темно-коричневых бриджах и сюртуке, в застегнутой на все пуговицы рубашке с отложным кружевным воротником, он был сейчас очень похож на самого себя – каким был в тот день, когда Шайна впервые увидела его в каюте Ле Корбье. Утреннее солнце щедро заливало комнату, бросало отблески на угольно-черные, блестящие волосы Габриеля, собранные в косичку на затылке и перехваченные коричневой ленточкой.

Поначалу он не заметил появления Шайны. Все его внимание было приковано к человеку, стоявшему перед ним.

Шайна всмотрелась в гостя, стоявшего спиной к ней. Он был значительно ниже Габриеля. Темноволосый, подвижный, он оживленно жестикулировал во время разговора, и от движения его рук по комнате темной птицей металась тень. Одет он был ярко, но безвкусно. Сюртук гостя украшали бесчисленные золотые пуговки, перехваченные золотой массивной цепью. Бриджи из кричаще-зеленого бархата были отделаны кружевами. Рубашка, открывавшаяся глазам Шайны при каждом энергичном взмахе руки, была и вовсе из алого, сверкающего на солнце шелка.

Человек показался Шайне знакомым. Она уже видела где-то эту фигуру, эти жесты…

В этот момент Габриель заметил ее присутствие. Его лицо напряглось и окаменело. Заметив это, гость перестал жестикулировать и замолчал. Затем он обернулся к двери.

И Шайна увидела перед собою своего первого похитителя – Ле Корбье.

Пират смерил Шайну с ног до головы потемневшим, презрительным взглядом.

– Надеюсь, вы простите мне, мадам, если я скажу, что вовсе не рад вновь увидеть вас!

Он снова повернулся к Габриелю.

– Вы огорчаете меня, мой друг. Когда вы уезжали из Нью-Провиденса в Лондон, вы обещали свести счеты с этой женщиной. Что, неужели забыли ту веревку, что украшала вашу шею? Забыли предсмертные хрипы своих парней? Их души взывают к мести, а что делаете вы? Привозите эту… м-м… женщину в свой дом! А?

– Она утверждает, что не виновата, – возразил Габриель. – Клянется, что не предавала меня.

– И вы ей поверили! – саркастически рассмеялся Ле Корбье. – Мой бог! Или похоть так ослепила вас, что вы принимаете ее ложь за правду? Ну-ну, а каких слов еще вы ждете от нее?

– Я ничего ей не сделаю, пока не буду убежден в ее виновности, – твердо и мрачно заявил Габриель.

– Убежден! – Смуглый пират даже задохнулся от негодования, с трудом сдержав проклятия, готовые сорваться с языка. – А в зеркало вы давно не смотрелись, сэр? А вы посмотрите, посмотрите! Полюбуйтесь на свой очаровательный шрам – вон там, где нож соскользнул, перерезая натянутую на шее веревку! Что? Не хотите смотреть в зеркало? Тогда прогуляйтесь и посмотрите на безымянные могилки на вильямсбургском кладбище! В них лежат парни – и какие парни! Лежат холодные, и на их шеях по-прежнему красуются обрывки этой проклятой пеньки! Ну! Это не убедит вас, милейший?

– Это ложь! – закричала Шайна, быстро подходя вплотную к Ле Корбье. – Я не знаю, кто выдал властям Габриеля, но клянусь, что это была не я!

– Интересно, а кто же тогда? – вызывающе спросил пират.

– Не знаю! Я не знаю! – с отчаянием воскликнула Шайна.

Ну как, как ей убедить в своей правоте Габриеля?

– Я не знаю, – уже тихо повторила она.

Ле Корбье молча посмотрел на нее, перевел взгляд на Габриеля. На Шайну – с нескрываемым презрением, как на предательницу. На Габриеля – с отвращением, как на слабака, отступившего от своей клятвы. Была бы его воля, он прямо сейчас вынул бы саблю и снес одним ударом эту проклятую белокурую головку, и покатилась бы она как кочан капусты! Но, к сожалению, это не его дело – мстить за гибель экипажа «Золотой Фортуны». Люди-то были не его, а Габриеля. И это не он, а Габриель торжественно клялся отомстить за них.

Клялся, да забыл о клятве, увидев эту голубоглазую куколку.

Ну, бог ему судья!

– Я привез все, о чем мы договаривались, – сказал он ровным, холодным тоном после долгого молчания. – Я ходил и во Францию, и на Мартинику. Трюмы «Золотой Фортуны» ломятся от мебели, ковров, украшений, тканей… Я привез все, что нужно для того, чтобы обставить дом.

– «Золотая Фортуна»? – Шайна вопросительно посмотрела на Габриеля.

Тот кивнул.

– «Черная Жемчужина» Ле Корбье пошла на дно после схватки с британским фрегатом, – пояснил он. – И я продал ему «Золотую Фортуну». С моим прежним промыслом покончено. Это входило в условия моего соглашения с Чарльзом Иденом.

Габриель перевел взгляд на Ле Корбье.

– Как скоро может быть закончена разгрузка?

– Я прикажу своим ребятам начать прямо сейчас, – ответил смуглый пират. – Но только лучше ее спрятать с их глаз подальше. – Он коротко кивнул на Шайну. – Среди экипажа могут оказаться парни, бывшие когда-то твоими матросами, да и среди моих парней немало таких, что водили дружбу с твоими – упокой, господи, их души грешные! – людьми. Если они прознают, что эта… леди здесь, могут быть неприятности – для всех нас.

Не сказав Шайне ни слова, не повернув даже головы в ее сторону, Ле Корбье покинул дом и направился на берег – отдать распоряжения о разгрузке.

23

Остаток дня Шайна провела в своей комнате. Из окна она видела нескончаемый поток людей и повозок, сновавших, словно муравьи, между бухтой и амбарами на заднем дворе дома. Туда перетаскивался груз из трюмов «Золотой Фортуны», который будет лежать там до того дня, когда дом окончательно достроят.

Среди калейдоскопа лиц Шайна увидела одного или двух матросов с «Черной Жемчужины» и еще нескольких, бывших на борту «Золотой Фортуны» во время памятного рейса из Нью-Провиденса в Северную Каролину, когда судьба впервые свела ее с Габриелем.

Увидев, узнав эти лица, Шайна поежилась. Ей сразу припомнились слова Ле Корбье, сказанные им в гостиной – о том, что может произойти, если экипаж узнает, что в доме находится женщина, которую они давно разыскивают. Предательница. Убийца. Ее вина была для них очевидна и неоспорима: она, именно она подвела под петлю своего любовника, их капитана. Из-за нее, и только из-за нее были преданы позорной смерти на виселице их товарищи. Безусловно, она заслуживает только одного – смерти.

Вот почему Шайна была вынуждена скрываться в своей комнате от случайного взгляда, боясь попасться на глаза кому-нибудь из них!

Весь день прошел для нее в напряженном ожидании. Она пыталась отвлечь себя чтением, но глаза бездумно скользили по строчкам. Взор Шайны вновь и вновь возвращался к окну, украдкой наблюдая из-за занавески за происходящим во дворе. Когда появилась Бэб, неся ленч, Шайна спросила, не знает ли та, где Габриель. Увы, девушка не знала, где ее хозяин.

Так прошло несколько бесконечных часов. Ближе к вечеру в спальне вновь появилась Бэб – на сей раз с ужином. За окном смеркалось, и девушка зажгла в комнате свечи. Шайна еще раз поинтересовалась у нее:

– Ты по-прежнему не знаешь, где твой хозяин?

– Отчего же, миледи, – ответила Бэб, поправляя занавески. – Он в коттедже. Ужинает.

– В коттедже? – Шайна вспомнила маленький домик на опушке леса – тот самый, куда поместил ее Габриель, когда впервые привез из Нью-Провиденса. – Но почему он ужинает в коттедже?

– С ним его приятель. Смуглый такой. Ле… Ле… Ле Ку… Ле Ко… Не могу припомнить его имени.

– Ле Корбье, – подсказала Шайна. Она нахмурилась. Нет сомнения – речь у них идет о ней, и Ле Корбье скорее всего требует выдать ему предательницу.

Бэб негромко кашлянула, напоминая о своем присутствии. Шайна поняла, что девушка ждет дальнейших приказаний, и отпустила ее, сказав, что позовет, когда ей потребуется переодеться ко сну.

Не притронувшись к ужину, Шайна подошла к камину. Ее знобило, но не от того, что осенние ночи становились все холоднее. Нет. Ненависть и презрение, которые она прочитала в глазах Ле Корбье, – вот что бросало ее в дрожь. Он не сомневался в ее предательстве и готов был убить ее. Если Ле Корбье и жалеет о чем-то, то лишь о том, что не имеет права сам решить судьбу Шайны. Судить ее должен Габриель – таков негласный закон пиратской мести.

Да, но уступят ли это право своему бывшему капитану и товарищу другие – те, кто чудом спасся во время облавы Спотсвуда на Фокс-Медоу, и те, что плавают сейчас на борту «Золотой Фортуны» под командованием Ле Корбье? Думается, что эти горячие парни предпочли бы сами разобраться с ненавистной им предательницей.

Шайна нервно стиснула пальцы. Как пусто, как тихо в доме! И какая это пугающая, опасная тишина! Словно затишье перед бурей. Хоть бы Габриель поскорее вернулся из коттеджа! Она будет чувствовать себя безопаснее, если он будет где-то рядом.

Она подсела к столику, на котором стоял ужин, принесенный Бэб, заставила себя немного поесть, но кусок не шел в горло – все казалось невкусным, пресным. Она встала из-за стола, взялась за книгу, но строчки расплывались, слова не задерживались в ее сознании – Шайна не могла даже понять, о чем идет речь в романе.

– О господи! – вздохнула она, откладывая книгу и глядя отрешенным взглядом на пляшущее в камине пламя. – Господи, сделай так, чтобы Габриель поскорее вернулся! Я так боюсь оставаться одна, пока вокруг дома рыщут люди, ищущие моей смерти!

Стукнула входная дверь. Звук был негромким, но Шайна вздрогнула, как от выстрела. Она поднялась с кресла, в котором сидела, и поспешно вышла из спальни.

– Габриель? – негромко спросила она, держась рукой за перила. – О Габриель, я так ждала, когда ты придешь…

Она испуганно замолчала. Внизу, в холле, стоял не Габриель. Это был пират – один из экипажа «Золотой Фортуны». Он стоял и пристально смотрел на нее.

Рот пирата приоткрылся от удивления – словно при виде призрака.

– Она! – хрипло выдохнул матрос, сощурив глаза. – Тысяча чертей, это она!

Сердце Шайны упало. Онемевшими, негнущимися пальцами она подхватила свои юбки и бросилась обратно в спальню. Влетела в комнату, захлопнула за собой дверь и быстро повернула в замке ключ.

Обессиленно привалившись к дверному косяку, Шайна с трудом перевела дыхание. Прислушалась – не раздастся ли в тишине топот ног, обутых в тяжелые матросские сапоги. Она замерла в ожидании, решив, что как только дверь затрещит под ударами матроса, она выскочит в окно и бросится к лесу. Секунды ожидания складывались в вечность. Стояла напряженная тишина, в которой негромкое тиканье каминных часов казалось громом – словно сотни кованых сапог мерно чеканят шаг по брусчатке. Шайна прижала к двери ухо, напряженно прислушалась.

Тишина. Выглянуть? А вдруг он притаился там, в темноте, и ждет, чтобы броситься на нее, вцепиться, вонзить ей в горло кинжал…

Дрожа от ужаса, Шайна опустилась на пол, привалилась спиной к двери. Господи, кончится ли когда-нибудь этот кошмар? Настанет ли тот светлый день, когда она наконец почувствует себя в безопасности?

– Габриель… – беззвучно прошептала она, обхватив голову руками. – Габриель, прошу тебя, возвращайся!

Габриель вернулся через два бесконечно долгих часа. Вернулся смертельно уставшим от гневных, осуждающих Шайну речей, которыми измучил его Ле Корбье. Напрасно Габриель пытался защищать Шайну, напрасно искал доводы в ее пользу. Все было бесполезно. Ничто не могло поколебать смуглого пирата с Мартиники. Вина Шайны неоспорима – так считал Ле Корбье, а если Габриель не может набраться сил и мужества, чтобы рассчитаться с предательницей, – что ж, тем хуже для Габриеля. Когда об этом узнают товарищи, его авторитет среди них упадет до нуля. Таких слабостей пиратское братство не прощает.

Габриель устало вошел в холл, сбросил плащ и треуголку. В доме стояла тишина. Шайна, должно быть, уже давно находилась в постели.

Подходя к лестнице, он заметил на новом ковре отпечатки грязных сапог.

Габриель присмотрелся к ним повнимательнее. Нет, эти отпечатки не мог оставить кто-то из слуг – они не носили в доме такую грубую обувь. Человек, оставивший следы на ковре, был обут в матросские сапоги. Холодок пробежал по спине Габриеля. Вне всякого сомнения, в доме побывал кто-то из экипажа «Золотой Фортуны». Хотя матросам был отдан четкий приказ – не совать носа дальше амбаров, – нашелся некто, этот приказ нарушивший.

«Шайна!» – обожгла Габриеля страшная догадка, и тишина тут же стала казаться ему зловещей. Неужели кому-то из матросов удалось обнаружить, что она здесь? Тогда ее жизни угрожает опасность.

Габриель словно молния метнулся вверх по ступеням.

– Шайна! – закричал он. – Шайна! Где ты?

Сидя в своей комнате, Шайна слышала, как открылась входная дверь, как простучали быстрые шаги на лестнице. Она сидела затаив дыхание, слыша в звенящей тишине гулкие удары своего сердца. Она решила, что пришел конец.

И тут, словно ответ судьбы, прозвучал голос Габриеля, звавший ее. С трудом поднявшись с пола, покачиваясь на дрожащих ногах, Шайна повернула ключ и выглянула в коридор.

Габриель стоял перед дверью – встревоженный, побледневший. Он широко раскинул руки, и Шайна бросилась в его спасительные объятия.

– Габриель! О боже, Габриель! – Долго сдерживаемые слезы прорвались наконец у нее из глаз и градом хлынули по щекам. – Я так испугалась! Я так тебя ждала!

Габриель крепко прижал Шайну к своей груди, и она услышала, как бешено стучит его сердце. Мысль о том, что Шайна жива и здорова, вытеснила из головы Габриеля все остальное. Только сейчас он понял, как дорога ему эта женщина и как он боится ее потерять.

– Я увидел отпечатки сапог там, внизу, – пояснил он, зарываясь лицом в волосы Шайны. – И подумал… Я боялся…

Габриель глубоко, протяжно вздохнул.

– Слава богу, с тобой все в порядке. – Он слегка отстранился, сочувственно посмотрел на нее. – С тобой все в порядке?

Шайна кивнула.

– Все в порядке. Я просто перепугалась. Когда хлопнула входная дверь, я решила, что это вернулся ты. Подошла к перилам… – Она вздрогнула и снова прижалась к груди Габриеля. – Там, внизу, стоял человек. Я узнала его – он из экипажа «Золотой Фортуны». Только имени его не помню, – Шайна перевела дыхание. – О Габриель! Он смотрел на меня с такой ненавистью! Я кинулась в свою комнату и заперлась на ключ. Я очень боялась, что он взломает дверь и убьет меня. Господи! До чего же мне было страшно!

– Но он не попытался напасть на тебя? – спросил Габриель.

Она покачала головой.

– Нет, он ушел. – Плечи Шайны дрогнули. – Я так молилась, чтобы ты поскорее вернулся! Мне было так одиноко, так страшно без тебя!

Габриель прижал ее к себе еще крепче, ласково коснулся волос губами.

– Прости, что я так задержался, – тихо сказал он. – Ле Корбье отплывает утром.

– Он требует, чтобы ты убил меня, так? – едва слышно прошептала Шайна

Габриель помолчал. Отвечать ему явно не хотелось. Однако будет лучше сказать ей все как есть.

– Да, – наконец сказал он. – Он уверен в том, что это ты выдала меня Спотсвуду. И подписала ту бумагу, по которой нас осудили в Вильямсбурге.

У Шайны перехватило дыхание. Ей казалось, что время остановило свой бег, и она едва слышно спросила:

– Ты по-прежнему веришь в это?

Руки, сжимавшие Шайну, дрогнули. Габриель нежно провел пальцами по шелку на ее спине.

– Я хочу верить в твою невиновность, Шайна. Ты даже представить себе не можешь, как я хочу в нее поверить!

Это было правдой – Шайна знала, какая мука разрывает его сердце, как мечется оно между недоверием и желанием. Габриель был человеком слова, и, если он поклялся отомстить за смерть своих людей – он исполнит свою клятву. Но он не мог все еще поверить, что именно Шайна повинна в гибели его товарищей.

Шайна обвила руками шею Габриеля. Так они и застыли – молча, в тишине спящего дома, освещенные лишь слабым светом свечи, падавшим из открытой двери спальни. В объятиях Габриеля Шайна чувствовала себя уютно и безопасно – наверное, так чувствует себя корабль, добравшийся до родной гавани после страшного шторма.

Увы, их покой продолжался недолго. В ночной тишине с улицы послышались громкие крики. Габриель прислушался, а затем сказал:

– Стой здесь! – Он выпустил Шайну из своих объятий, быстро прошел в свою спальню и тут же вернулся, держа в руках длинный, остро отточенный кинжал – тот самый, что был у него на боку, когда он еще командовал «Золотой Фортуной».

Шайна тем временем заперла дверь спальни, в которой провела сегодняшний бесконечный день, затем подобрала юбки и поспешила вслед за Габриелем – по коридору и дальше вниз по лестнице.

Испуганный крик вырвался у нее из груди, когда Габриель, сжимая в одной руке кинжал, распахнул входную дверь.

Весь экипаж «Золотой Фортуны» – почти сотня крепких, разгневанных мужчин – заполнил лужайку перед домом. У некоторых в руках горели смоляные коптящие факелы. Многие были вооружены – кто саблей, кто кинжалом, кто мушкетом, а кто и абордажным топором – основным орудием своего ремесла.

– Что вам нужно? – закричал Габриель. – Возвращайтесь на судно!

– Ты знаешь, чего мы хотим! – выступил вперед одноногий пират с топором в руке. – Нам нужна эта женщина! Пусть ответит за смерть парней, погибших по ее вине!

– Отдай ее нам! – потребовал второй. – Пусть попробует, какова на вкус пеньковая веревка!

– Я поклялся отомстить за смерть моих людей, – ответил им Габриель. – И сам сделаю это!

– Когда же? – ехидно выкрикнул молодой светловолосый канонир. – Когда надоест развлекаться с ней?

Толпа дружно загоготала, но веселье продолжалось недолго. Вскоре гогот пиратов сменился ворчанием, ворчание – проклятиями. В выражениях здесь не стеснялись, и вскоре щеки Шайны запылали, а в ушах зазвенело от криков, издаваемых сотней луженых, привыкших к морскому ветру и простору глоток.

– Отдай ее нам! – повторил одноногий. – Мы сами сделаем все как надо, если у тебя кишка тонка! Давай ее сюда! Уж мы-то знаем, как с ней поговорить!

– Но прежде, чем мы закончим, она не раз хорошенько попросит, чтобы ее поскорее убили, – зловеще хихикнул черноволосый матрос.

Габриель шагнул вперед.

– Эй вы, заткнитесь и запомните: в этот дом можно войти только через мой труп – понятно это вам, жратва акулья? Все вы знаете меня. Или слыхали обо мне. А теперь, если есть желающие со мной сразиться – выходи!

В толпе прокатился невнятный ропот голосов. Желающих испытать на себе боевое искусство Габриеля не нашлось. Пираты бросали на Габриеля косые взгляды, вполголоса произносили проклятия, но ни один не принял его вызов.

– Возвращайтесь на судно, – скомандовал тогда Габриель. – Утром вы отплываете. Обещаю вам: я дознаюсь, что на самом деле случилось тогда в Вильямсбурге. И как только узнаю всю правду – убью предателя или предательницу своими собственными руками, не важно кто это будет.

Новая волна ропота прокатилась в толпе, но спустя несколько минут пираты успокоились и мало-помалу потянулись прочь, к гавани. Габриель наблюдал за их исходом с веранды, по-прежнему не выпуская из руки кинжал.

Наконец свет последнего факела растворился в ночи. Только тогда Габриель вернулся в дом и тщательно запер за собой дверь.

Шайна ждала его, сидя в холле, едва живая от страха. Глаза ее были прикрыты. Габриель неслышно подошел, тронул ее за плечо, и Шайна вскрикнула от страха.

– Все закончилось, – сказал Габриель. – Они ушли.

Шайна зарыдала, уткнулась головой в грудь Габриеля.

– Я больше не могу так, – горестно прошептала она. – Ненависть, подозрения… Я больше не могу, Габриель!

– Утром они отплывают, – напомнил он. – А теперь иди к себе. Я пришлю Бэб, чтоб помогла тебе переодеться.

– Нет, – Шайна сильнее сжала руки на шее Габриеля. – Нет! Я не хочу, не могу оставаться одна…

– Но я же буду рядом. Ну иди же!

Шайна послушно побрела в свою спальню. Отпуская Бэб, она приказала ей оставить на столе горящую свечу – пусть хоть она разгоняет мрак царящей вокруг ночи – и долго смотрела на пламя, пока не провалилась в тревожный сон.

Под утро Шайна проснулась от собственного крика. В кошмарном сне ей привиделись руки – десятки рук – грубых, заскорузлых, жадных. Они тянулись к ней, хватали, валили на землю, били. Затем куда-то поволокли, и она увидела себя стоящей под деревом. Шершавая веревка упала ей на шею, натянулась, вздергивая, душа, сдирая кожу. Шайна почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног и она задыхается, задыхается… Огонь обжигает легкие, и они готовы разорваться…

Она очнулась на смятых простынях. Ее шелковая ночная рубашка задралась, запуталась вокруг шеи.

Не успел крик Шайны затихнуть, как дверь спальни распахнулась и на пороге появился встревоженный Габриель с кинжалом в руке. Он спал в коридоре, в кресле, придвинутом к двери Шайны. Габриель устроился здесь потому, что не доверял матросам с «Золотой Фортуны«. В конце концов, он не был больше их капитаном, и ничто не мешало им ослушаться его.

Он с облегчением увидел, что в комнате никого нет, кроме Шайны – испуганной, вцепившейся в смятые простыни.

Отложив кинжал, Габриель подошел поближе, позвал ее, желая успокоить, помочь ей прийти в себя.

Шайна очнулась, но ужас не покидал ее. Она испуганно посмотрела на Габриеля. Слезы катились по ее щекам, она дрожала, когда Габриель обнял ее за плечи.

– Ну, ну, успокойся! Это был только сон, – успокаивающе сказал он. – Только сон. Ты в безопасности, Шайна. Слышишь? Все в порядке!

Шайна посмотрела на него бессмысленным взором, затем наконец кивнула.

– Сон, – пробормотала она, – но такой яркий. Они схватили меня, эти люди. Они рвали на мне платье, били меня, а затем… – Она подняла на Габриеля полные слез глаза. – Они повесили меня! О Габриель, я чувствовала, как затягивается на моей шее веревка. Я задыхалась… Я умирала…

Габриель сочувственно слушал ее. Он-то прекрасно помнил эти ощущения!

– Все это было во сне, – прошептал он. – Все кончилось, постарайся забыть…

Шайна кивнула. Только сейчас она заметила, что Габриель так и не раздевался.

– Ты еще не ложился, – удивленно сказала она.

– Я принес кресло из холла, – ответил он, – и устроился возле твоей двери. На всякий случай.

Теперь Шайна заметила и кинжал, блестевший на ковре рядом с кроватью.

– Я и не знала. Спасибо.

– Не стоит благодарности, – Габриель осторожно уложил Шайну назад на подушки. – Попробуй еще поспать.

Он повернулся, собираясь уйти, но Шайна схватила его за рукав.

– Не уходи, – попросила она. – Останься со мной. Ну пожалуйста, Габриель, не бросай меня одну!

Он обернулся. Какая она бледная, испуганная! И какая же красивая!

Габриель молча кивнул, вернулся к двери, запер ее на ключ. Положил кинжал, чтобы его можно было легко достать, лежа на постели. Затем он все так же молча разделся и лег рядом с Шайной.

Теперь, когда они лежали рядом и их руки сплелись, в Габриеле вспыхнуло сильное, нестерпимое желание. Он осторожно провел ладонью по шелковистому бедру Шайны, затем подхватил под колено и притянул к животу ее ногу. Повернул Шайну к себе, плавным движением вошел в нее.

Медленно, ритмично он двигался внутри Шайны, не переставая целовать ее, гладить, шептать нежные слова, от которых сердцу стало горячо и тесно в ее груди.

Временами Габриель замирал, потом снова начинал двигаться, и Шайна постепенно включилась в эту волшебную игру. Пламя желания вспыхнуло в ней. Все страхи и опасения покинули ее, осталось только все нарастающее, усиливающееся, ускоряющееся движение вперед – на вершину наслаждения, за грань сознания.

24

«Золотая Фортуна» снялась с якоря рано утром. Шайна вышла на веранду и долго стояла, глядя, как исчезают вдали окрашенные восходящим солнцем в розовый цвет ее паруса. Бригантина двинулась в направлении Памлико-Саунд.

– Успокоилась? – спросил Габриель, подходя к Шайне и обнимая ее за талию.

Шайна повернулась к нему.

– Вполне, – со вздохом облегчения сказала она. – Надеюсь, что к тому времени, когда они вернутся…

Она замолчала.

– Ты имеешь в виду нас с тобой? – уточнил Габриель.

Шайна кивнула.

– Должны же отыскаться доказательства моей невиновности. Не знаю где, не знаю как, но должны. И спасибо тебе за вчерашнюю ночь, за защиту…

Она вздрогнула, вспомнив зловещие факелы в ночи, хриплые крики и проклятия разъяренных пиратов.

– Как я хочу, чтобы ты всем сердцем поверил, что я не предательница, что я ни разу не солгала тебе. Не обнимала тебя той же рукой, что подписала смертный приговор тебе и твоим людям.

Габриель отступил на шаг назад. Он тоже страстно желал бы сказать ей, что все его сомнения рассеялись и он уверен в ее невиновности. Но пока у него не было для этого оснований.

Резко сменив тему, он сказал:

– Пока Ле Корбье будет в море, я намерен съездить в Бат, повидаться с Чарльзом Иденом.

– Ты должен ехать прямо сейчас? – огорченно спросила Шайна. – Твою поездку нельзя отложить хоть ненадолго?

Габриель улыбнулся, сверкнул своими зелеными глазами.

– Пожалуй, это может и подождать, – согласился он. – Но чем скорее я попрошу у него поддержки, тем скорее перестану волноваться, что Спотсвуд узнает о моем возвращении и пошлет за мной своих людей. А он может это сделать, ты же знаешь. Пока я не получил прощения, я могу чувствовать себя в безопасности, только если не ступаю на землю Виргинии.

– Я понимаю, – согласилась Шайна. – Если нужно – езжай. Только постарайся не задерживаться.

На следующее утро Габриель уехал – просить прощения и поддержки у Чарльза Идена. Шайна долго махала рукой ему вослед, а затем осталась одна.

Прошло несколько часов после его отъезда, а Шайна уже почувствовала себя несчастной и одинокой. Она бесцельно слонялась по комнатам и пыталась успокоить себя, повторяя, что каждый час, проведенный в разлуке, приближает возвращение Габриеля. Ей совсем не хотелось думать о том, что вскоре на землю упадет ночь и она останется одна, без Габриеля, в большом пустом доме.

Перед ужином Шайна решила погулять и позвала Бэб, чтобы та помогла ей переодеться. Девушка подала Шайне черный бархатный плащ и спросила:

– Что-нибудь еще, миледи?

Шайна покачала головой.

– Ничего. Пойду пройдусь.

– Могу я пойти с вами?

– Нет, не нужно, Бэб. Мне хочется побыть одной.

Горничная посмотрела на нее в замешательстве. Уезжая, хозяин строго-настрого приказал не отпускать Шайну одну – особенно в лес. Но что она, Бэб, может поделать, если миледи желает гулять одна? Да и что ей может грозить? За последние годы набеги индейцев стали редкими и повстречать краснокожего в лесу еще труднее, чем медведя.

И Бэб ограничилась тем, что попросила Шайну не уходить далеко от дома и не углубляться в лес.

Шайна брела по лесной дороге, между глубокими колеями, накатанными проезжавшими здесь экипажами. На влажной земле она ясно различала отпечатки копыт жеребца, на котором ускакал утром Габриель. Они были все еще свежими, и Шайне стало совсем грустно.

Дом скрылся за деревьями, и она осталась наедине с лесной тишиной. Пройдя еще немного, Шайна решила уже повернуть назад, но в эту минуту заметила за деревьями небольшой коттедж.

Спрятавшийся в густой зелени приземистый дом пробудил в душе Шайны столько воспоминаний! Ей живо припомнилась та ночь, когда Габриель впервые привез ее в Фокс-Медоу, и ночная буря, и побег, и встреча с Йеном Лейтоном…

Погрузившись в прошлое, она не заметила стоявшей возле коттеджа черной кареты, запряженной лошадьми, готовой рвануться с места в любую минуту. Шайна увидела экипаж только тогда, когда вплотную подошла к коттеджу.

Она остановилась, прислушалась, задумалась. Габриель уехал верхом. Эту карету она никогда не видела прежде в Фокс-Медоу. Лошади тоже незнакомые, чужие. Кто-то посторонний пробрался в коттедж? Но кто? Зачем?..

Шайна почувствовала присутствие чужака прежде, чем увидела его. Резко обернулась и оказалась лицом к лицу с одноногим пиратом – тем самым, что громче всех требовал ее смерти вчера ночью.

– Ах ты умница, пташечка, сама пришла, избавила нас от лишних хлопот! – ухмыльнулся одноногий, скаля гнилые зубы.

Шайна застыла словно громом пораженная. От ужаса она не могла не только бежать – даже двинуться с места!

– С кем это ты там, Силас? – послышался грубый голос. – Ба, да это же капитанская шлюшка! Ей-богу, она, лопни мои глаза!

– Угу, – подтвердил первый пират. – Сама притащилась!

Шайна повернулась ко второму незнакомцу. Им оказался молодой блондин-артиллерист, тоже из вчерашних крикунов.

Он злобно усмехнулся, одарив Шайну таким взглядом, что по телу у нее побежали мурашки.

– Оч-чень мило, – сквозь зубы процедил он. Затем подошел вплотную, тронул грязным пальцем серебристый локон Шайны. – Оч-чень, оч-чень мило!

Сверкнув глазами, Шайна с негодованием сбросила с плеча его грязную тяжелую лапу.

– Не трогай меня, ты, сукин сын! – огрызнулась она.

– Полегче, полегче, милашка! – осклабился пират. – Не думай, что только хозяин здешних мест, мистер Форчун, может играть с тобой в поваляшки!

Он схватил Шайну за локоть и грубо рванул ее к себе.

– Прежде чем прикончить, мы пропустим тебя через весь экипаж!

Пират запустил руку в волосы Шайны и грубо запрокинул ее голову. Затем наклонился, пытаясь поцеловать в плотно сжатые губы.

Шайна рванулась, почувствовала подкативший к горлу комок. Но пират держал ее крепко и не выпускал.

Внезапно что-то изменилось. Лицо белокурого пирата перекосилось, он разжал руки и с воем покатился по траве.

– Я же говорил, что запрещаю трогать ее, – раздался рык Ле Корбье. – Говорил или нет, ты, тухлая селедка!

– Для себя ее приберег? – заскулил белокурый. – Для себя, да? Жалко поделиться с товарищами? Ты такой же, как этот Форчун! На словах обещал отплатить ей за все, что она сделала, а на деле хочешь только одного – поваляться с ней, и…

В кронах деревьев гулко раскатилось эхо пистолетного выстрела. Лошади, запряженные в карету, вздрогнули и заржали. Тело белокурого канонира дернулось и застыло, а на груди сквозь грязное полотно рубашки расплылось кровавое пятно.

– О боже! – закричала Шайна и отшатнулась.

Ле Корбье засунул за пояс дымящийся пистолет.

– Вечно он всех баламутил, – равнодушно заметил смуглый пират. – С того самого дня, как появился на борту. А я терпеть не могу смутьянов на своем судне.

Затем сказал, обращаясь к полудюжине матросов, стоящих в молчании возле застреленного товарища:

– Оттащите его поглубже в лес и бросьте там. Да пошевеливайтесь поживее, вы, кашалоты! Как знать, может, кто-нибудь услышал выстрел. Нужно поторапливаться!

Трое пиратов подхватили своего мертвого приятеля и поволокли в кусты. Шайна наблюдала за происходящим, онемев от ужаса. Затем повернулась к Ле Корбье.

– И они его не похоронят? – спросила она.

– Некогда, – небрежно бросил он в ответ, – да и незачем. В лесу есть кому о нем позаботиться – лисы, медведи… – и пират коротко хохотнул.

Шайна была потрясена тем, как просто и быстро была на ее глазах оборвана человеческая жизнь. О том, что ждет ее саму, она не хотела даже думать.

– А что вы здесь делаете? – спросила она.

Ле Корбье неприязненно усмехнулся.

– Послушай, ласточка, я знаю, что ты лживая дрянь, но ведь не дурочка, правда? За тобой мы пришли, за тобой! Я отогнал «Фортуну» за мыс, откуда нас не стало видно, и стал на якорь. А потом все просто: на шлюпке на берег – и по твою душу. Если Габриель Форчун такой слабак, что не может сдержать слово, – что ж, мы сами исполним его клятву!

– Я не виновата! Слышите вы? Не виновата! – отчаянно закричала Шайна. – Почему вы мне не верите?

– Увы, все свидетельствует об обратном. Но не волнуйся. Мы не варвары какие-нибудь, а пираты. Мы будем тебя судить.

– Судить? Пираты будут судить меня? И что же это будет за суд?

Ле Корбье надменно сверкнул своими глазками.

– Такой же суд, что и тот, в Вильямсбурге, где судили Габриеля и его команду. Такой же, как и трибунал Спотсвуда. Ничуть не хуже.

Шайна молча смотрела на него – секунду, другую. Затем внезапно резко рванулась в сторону и, мелькнув своим черным плащом, сверкнув белой нижней юбкой, бросилась бежать. К дому, который, казалось, был невообразимо далеко – в сотнях миль отсюда.

Она знала, что это безрассудство – бежать. Знала еще до того, как сделала первый шаг. Знала, но не могла не попытаться. У нее был единственный, крошечный шанс спастись, последняя призрачная надежда, что кто-нибудь услышал выстрел и сейчас спешит сюда. Ах, если бы услышала Бэб! Услышала и послала сюда кого-нибудь!

Увы, ей не повезло. Она не отбежала и на пятьдесят шагов, как маленький, юркий Ле Корбье догнал ее, толчком в спину свалил на землю. Шайна покатилась по траве, и над нею черно-белым фонтаном взметнулись бархат, полотно, кружева…

Пара пыльных тяжелых сапог приблизилась к самому лицу лежащей Шайны. Она перевела дух и подняла глаза. Ле Корбье смотрел на нее сверху вниз с удивлением и, как показалось Шайне, даже с уважением.

– Я понимаю, почему Габриель так прилепился к тебе, дорогуша. Ты так же смела, как и красива. Габриелю придется долго приходить в себя после такой утраты. Впрочем, пусть тебя это не слишком волнует – ведь тебя ждет суд. Тот самый суд, от которого ты только что пыталась бежать. Суд, на котором ты ответишь за все – за все свои черные дела.

– Повторяю, – зашипела на него Шайна. – Я не предавала Габриеля и его…

– Да я сейчас не об этом, – оборвал ее пират. – Тебе придется держать ответ и за твои проделки в Англии. За своего мужа и за герцога де Фонвилля.

Шайна побледнела как мел.

– Как вы узнали… – выдохнула она.

– Был в Париже, – отвечал тот. – Говорил там кое с кем. Мне рассказали, что герцога де Фонвилля убили в Лондоне. Из-за какой-то женщины. По слухам, он довел ее мужа до самоубийства, чтобы самому обладать этой красоткой. А когда заполучил, его в свою очередь пришил какой-то сумасшедший. Забрал женщину и уплыл с нею в Новый Свет.

Ле Корбье зловеще хмыкнул и продолжал:

– Мне сказали, что имя женщины – леди Шайна Лейтон, дочь покойного барона Клермонта. Должен сказать, я не особенно удивился, когда узнал, что это ты и есть. Я надолго запомнил, какая ты красивая – Меган Гордон!

Шайна закрыла глаза. Только сейчас она узнала, что Демьен мертв. Может быть, у нее жестокое сердце, но этого человека ей нисколько не жаль.

– Отпустите меня, – умоляюще посмотрела на пирата Шайна. – Пожалуйста. Хватит горя.

Смуглый пират удивленно присвистнул.

– Отпустить тебя? Если я сделаю это, то твои неприятности, может, и кончатся, но мои только начнутся – это уж точно. Как минимум мятеж на борту мне обеспечен.

Он покачал и добавил:

– Нет, дорогуша, ты пойдешь с нами. Это твоя судьба. И моя тоже.

Шайна медленно поднялась на ноги, отряхнула одежду. Делать еще одну попытку бежать она уже не собиралась. Ни к чему озлоблять пиратов. И без того они жаждут ее крови.

Да еще этот плащ и длинные юбки – в них ей и десяти шагов не пробежать, как ее снова поймают. Да даже если каким-то чудом удастся добежать до дома – сумеет ли она заставить немногочисленных слуг выступить против хорошо вооруженных, привыкших драться пиратов? Нет, и от слуг помощи ждать не приходится! Остается лишь подчиниться воле пиратов и надеяться на чудо.

И Шайна покорно позволила Ле Корбье взять себя за руку, отвести к карете и усадить внутрь. Двое матросов сели по бокам Шайны, остальные быстро разместились снаружи, сама же она крепко стиснула зубы, пытаясь сдержать слезы, предательски подступившие к глазам. Нельзя показать пиратам, как она боится. Даже если ее приговорят к смерти – она и тогда не склонит перед ними головы.

Кучер натянул вожжи, лошади всхрапнули и рванули карету вперед. Она развернулась и покатила по лесной дороге – все дальше и дальше от дома. Сидя внутри, зажатая между двумя пиратами, Шайна сглотнула, пытаясь прогнать воспоминания о вчерашнем ночном кошмаре. Кошмаре, который неожиданно стал явью.

Одушевленный, полный радостных надежд, Габриель, прильнув к холке вороного жеребца, мчался верхом по ночной чаще. Ветер свистел в ушах, листья низко склонившихся к лесной дороге деревьев задевали голову. Чарльз Иден сдержал свое слово и выдал Габриелю акт об амнистии. Теперь бывший пират мог считать себя свободным человеком – правда, пока лишь на территории Северной Каролины. И хотя ему по-прежнему нельзя было показываться в Виргинии, где губернатор Спотсвуд все еще разыскивал Габриеля, чтобы вздернуть на виселицу, на сердце бывшего капитана Форчуна было легко. Он чувствовал себя словно рожденным заново.

Габриель нетерпеливо пришпоривал коня – ему не терпелось поскорее поделиться с Шайной своей радостью. Кроме того, ему хотелось приятно удивить ее, вернувшись из Бата буквально на следующий день после отъезда.

Наконец он достиг своего дома, торопливо привязал коня к врытому в землю столбу и взбежал по ступенькам веранды.

– Шайна! – громко закричал он, распахивая входную дверь и вбегая в холл. – Шайна!

Никакого ответа. Эхо затихло в глубине молчащего дома, отразившись от высокого потолка. Странно. Даже никто из слуг не откликнулся, не вышел его встречать. Неприятный холодок пробежал по спине Габриеля.

– Бэб! – крикнул он, раздражаясь. – Бэб! Куда вы все к черту подевались?

На верхней площадке лестницы появилась Бэб. Она низко опустила голову и стояла, теребя пальцами складки своего льняного платьица. Девушка прятала от Габриеля красные, заплаканные глаза.

– Где твоя хозяйка? – резко спросил Габриель. – И вообще, где все?

– Спрятались, сэр, – чуть слышно ответила девушка.

– Кто, хозяйка? – уточнил Габриель.

– Нет, сэр. Все остальные попрятались. А миледи… – Она прикусила губу, продолжая терзать свое платье. – Миледи…

– Ну же, – раздраженно прикрикнул на нее Габриель. – Что – миледи?

– Пропала, сэр.

– Что? – рявкнул Габриель так, что служанка в ужасе отпрянула. – Что, дьявол тебя побери, ты имеешь в виду? Как это – пропала?

– Она вышла из дома вчера вечером, – дрожащим голосом пояснила Бэб. – Приказала подать платье, плащ и вышла. Я хотела идти с ней, но она не разрешила. Правда, я хотела… – испуганно заверила его Бэб, – но она сказала – не нужно. Вот. А потом вышла – и не вернулась.

– Вы догадались пойти поискать ее? – спросил Габриель, чувствуя растущую в сердце тревогу.

– Д-да, да, – заверила его девушка. – Когда хозяйка не вернулась к ужину, мужчины вышли искать ее. Они подумали, что, может, медведь ей в лесу встретился или что еще…

– И что им удалось найти? – поторопил ее Габриель.

– Отпечатки колес, – ответила Бэб. – Возле маленького коттеджа – там, в лесу. Отпечатки кареты и лошадиных подков.

Габриель был потрясен. Следы от кареты… Шайну похитили – это понятно. Непонятно только – кто. И зачем. И вообще, кто мог знать, что она здесь?

Он снова поднял глаза на Бэб.

– А следы борьбы там были?

Бэб неопределенно пожала плечами.

– Вроде нет, сэр. Ничего такого… Похоже, она сама села в карету и уехала.

– Ты не можешь знать этого, – зашипел на нее Габриель. Затем, остывая, устало махнул ей рукой. – Ладно, Бэб, это все. Ступай.

Бэб тут же исчезла подальше с его глаз, и Габриель остался один в гулкой тишине холла.

Он опустился на диван – опустошенный, недоумевающий. Шайна исчезла. Как? Почему? Куда? С кем? Голова готова была лопнуть от вопросов, на которые не находилось ответа.

Скорее всего ее похитили. Силой. Скорее всего. Но, может быть, все обстоит иначе. Зачем она пошла в лес одна? Забыла об опасности? Но ведь ее предупреждали – строго и не раз. Она должна была помнить, что здесь, в лесной глуши, встречаются разные люди – и хорошие, и плохие, и честные, и, прямо скажем, не очень. Немало здесь бродит и таких, что не удержатся, встретив в лесу молодую красивую женщину. Да при этом – гуляющую в одиночестве!

И тут новая, неприятная мысль змеей скользнула в его сердце. Вспомнилось, как вскоре после приезда в Фокс-Медоу Шайна написала письмо. Сказала, что оно – подруге, леди Саттон, в Лондон. Отправила письмо с посыльным. А может, вовсе и не в Лондон было то письмо? А, скажем, дядюшке, в Виргинию? И тогда в письме вполне могла содержаться просьба приехать, забрать ее отсюда назад, в Монткалм.

– Бэб! – крикнул он.

Служанка явилась на зов в ту же секунду.

– Бэб, кто отвозил письмо миледи в Бат?

– Сирил, сэр, – ответила ему Бэб. – Конюший.

– Разыщи его и пришли сюда. Срочно, – приказал Габриель.

Спустя пару минут перед ним появился высокий худощавый конюший. Он заметно нервничал: сглатывал слюну и переминался с ноги на ногу, искоса поглядывая на свои грязные сапоги, грозившие безнадежно испачкать новый ковер на полу холла.

– Ты отвозил письмо в Бат несколько дней тому назад? – спросил его Габриель.

Парень молча кивнул, отводя глаза в сторону, затем добавил коротко:

– Я.

– Кому оно было адресовано?

Парень покачал буйно заросшей, лохматой головой.

– Не знаю, сэр. Служащий на почте сказал, что отправит письмо с кораблем.

– Да успокойся ты! – прикрикнул на него Габриель. – Чего ты боишься? Ты же наверняка видел адрес на конверте. На чье имя было письмо?

– Не знаю, – повторил конюший. Поднял на хозяина честные, наивные глаза. – Я не умею читать.

Габриель скрипнул зубами от досады.

– Ну ладно. Попробуем с другой стороны. Судно, на котором было отправлено письмо. Куда оно направлялось?

Сирил наморщил лоб, напряженно вспоминая.

– Служащий сказал, – неторопливо произнес он, – сказал, что судно направляется… в Лондон. Да, точно, в Лондон!

Габриель облегченно вздохнул, но, как оказалось, рановато.

– Да, судно направлялось в Лондон, – радостно продолжил конюший, припомнив все до конца. – С остановкой в Йорктауне!

Габриель замер. Коротко приказал конюшему идти прочь, расседлать и напоить уставшего жеребца.

Йорктаун? Проклятие!

Так и есть, эта лживая дрянь снова бросила его и вернулась в Монткалм!

Все забытые, было утихшие подозрения снова вспыхнули в нем, обожгли, словно расплавленный свинец. Гнев требовал выхода.

Габриель схватил изящную фарфоровую статуэтку, стоявшую на подставке, и что есть силы запустил ею в стену.

Брызнул фонтан осколков, но разве могло это остудить Габриеля?

Тонкие фарфоровые черепки с тихим звоном рассыпались по паркету, словно осколки разбитых надежд.

25

Габриель знал, что смертельно рискует, пересекая границу штата Виргиния. Если его поймают здесь, во владениях Александра Спотсвуда, петля ему обеспечена. Та самая петля, что однажды уже затягивалась на его шее во дворе вильямсбургской тюрьмы.

Но сейчас он совсем не думал о собственной безопасности. Жажда мести двигала им. Он вновь поверил, что Шайна лгала ему – лгала все время, играя на слабых струнах его души. О, эта бестия все прекрасно рассчитала! Тонко использовала чувства Габриеля, обратила их против него самого – удержав от мести, заставив нарушить клятву. Убрала руками обманутого любовника со своего пути Демьена де Фонвилля, позволила ему привезти себя в Америку и теперь при первом же удобном случае бросила его. Бросила, чтобы вернуться к дядюшке и беззаботно зажить на его уютной плантации!

Габриель крепче стиснул зубы – ему стыдно было вспоминать о том, как он защищал эту предательницу от справедливого гнева своих товарищей пиратов в ту ночь в Фокс-Медоу. Каким кретином он был тогда! Спал, словно верный пес, у нее под дверью! Готов был убить каждого, кто посмеет приблизиться к этой лгунье!

Идиот! Безмозглый дурак! Леди, наверное, смеялась над ним в душе, зная, что он станет защищать ее до последней капли крови! Смеялась и ждала случая бежать из-под его защиты в еще более безопасное местечко – на дядину плантацию!

Въехав на территорию Виргинии и держа курс на Йорк, чтобы добраться до Монткалма, Габриель окончательно уверил себя, что побег Шайны – лучшее доказательство ее вины. Этот побег все расставил по местам. Ну что же, теперь, когда все прояснилось, осталась самая малость – воздать предательнице по заслугам за все, что она сделала.

Ночь была холодной – ощущалось приближение зимы. Но Габриель в легком плаще не чувствовал холода. Разгоряченный ненавистью, поглощенный своими мыслями, он даже не заметил, что под утро на ветви кустов и деревьев, стоящих вдоль дороги, выпал первый легкий снежок. Нет, он не видел его: Габриеля одолевала лишь одна страсть – побыстрее достичь Монткалма и заглянуть в лицо Шайны, увидеть ее лживые глаза. Жажда мести сжигала его, и это пламя заслоняло все перед ним – и ночь, и снег, и смертельную опасность.

Подъезжая к Йорку, Габриель решил обогнуть город стороной, чтобы не попасться на глаза случайному зеваке, который мог помнить его и узнать. Хотя со времени суда прошло несколько месяцев, Габриель не сомневался, что тот процесс, и особенно события, произошедшие во время казни, надолго останутся в памяти горожан. Он свернул на узкую лесную дорогу, чтобы окольными путями выбраться к Монткалму.

Габриель спешился и дал передохнуть своему скакуну лишь тогда, когда впереди показались пустые, голые, занесенные первым снегом сады Монткалма. Привязав коня к дереву, он побрел по заснеженной лужайке, оставляя за собой цепочку следов.

Ранние зимние сумерки опускались на землю. Скоро настанет ночь, и под ее покровом он сумеет проникнуть в дом и встретиться лицом к лицу с женщиной, которую он ненавидел сейчас так же сильно, как прежде – любил.

Укрывшись за изгородью, согреваясь бренди из прихваченной в дорогу фляжки, Габриель затаился, выжидая и наблюдая. Ночь быстро вступала в свои права, черным крылом окутывая такой памятный ему дом.

Вот и свечи зажглись, осветив изнутри окна своим золотистым светом. Габриель отыскал глазами окно знакомой спальни. Оно оставалось темным, но это еще ни о чем не говорило. В конце концов Шайна после возвращения могла разместиться и в другой комнате. Ведь Монткалм – большой дом, и свободных комнат в нем предостаточно.

И тут Габриель столкнулся с новой проблемой. Ему предстоит быть очень осторожным, если удастся попасть внутрь дома. Он точно знал, где находится спальня лорда Клермонта и его супруги Франчески. Туда-то он не сунется. Но как распознать, за каким окном скрывается та, из-за которой он приехал сюда?

Когда совсем стемнело, Габриель, продрогший до костей, начал потихоньку пробираться через пустой сад к дому. Вот и маленькая задняя дверь, которая, как он помнил, редко бывала запертой. Открыта она и сегодня. Путь свободен.

Габриель, стараясь не шуметь, вошел в пустой холл, взял со стола оставленную на нем зажженную свечу. Риск? Конечно! Но это неизбежный риск.

Он должен первым увидеть Шайну – прежде, чем они окажутся лицом к лицу. Прежде, чем он отомстит ей.

Габриель неслышно поднялся вверх по лестнице, покрытой толстым ковром. Тихо прошел по коридору, замедляя шаги возле дверей, за которыми спали супруги Клермонт и Ребекка. В другие комнаты он осторожно заглянул – там никого не было. Никакого признака чьего-либо присутствия, все спальни пусты и чисто убраны в ожидании гостей. И необитаемы.

Удивленный, Габриель направился назад, вниз, в холл. Неужели Шайны нет в Монткалме? Неужели он ошибся? Но если она бежала не сюда, то куда же делась из Фокс-Медоу?

В полном недоумении Габриель поставил горящую свечу обратно на стол и направился к задней двери, вышел из нее в ночной сад.

И услышал совсем рядом хруст снега под чьими-то шагами.

Габриель молнией рванулся в сторону, сжался под изгородью, слился с нею. Из-за угла появились две тени. Они приближались, то сливаясь друг с другом, то разъединяясь вновь. Мужчина и женщина.

У задней стены дома пара остановилась. Мужчина снял с головы богато расшитую золотом треуголку, и женщина потянулась к нему, призывно приоткрыв жаждущие поцелуя губы. Мужчина наклонился ближе, обнял женщину за талию. Та откинулась назад, опираясь на подставленную руку, и в слабом свете свечи, падавшем из освещенного окна, Габриель рассмотрел сверкнувшую серебром пышную волну волос.

Кровь закипела в его жилах. Какая дрянь! Дешевая, лживая тварь! Она не только предала его, не только лгала ему, она еще и использовала его как мальчишку! Обвела вокруг пальца, имела дружка, который поджидал здесь, в Виргинии, ее счастливого возвращения! Нет сомнения, она уже давно снюхалась с этим хахалем! Вполне возможно, что с ним, или по его совету, она и бросилась тогда к полицейским ищейкам с доносом на Габриеля!

Новая мысль пронзила разгоряченный мозг Габриеля. Ведь, помимо всего прочего, этот мерзавец вполне мог быть и отцом ребенка, которого потеряла Шайна тогда в Англии. Как там говорила леди Саттон? Отцом ребенка был человек, которого Шайна любила в Виргинии! Боже правый! Каким же глупцом, слепцом и идиотом был он все это время!

Стиснув зубы, Габриель мрачно наблюдал, как пара страстно поцеловалась. Еще раз. И еще. Наконец они оторвались друг от друга, и женщина постояла, провожая взглядом мужчину, пока он не скрылся за углом.

Только тогда женщина с явной неохотой повернула к дому.

Именно в этот момент Габриель метнулся вперед.

Она не успела не только крикнуть – даже разглядеть толком ничего не смогла. Габриель крепко прижал руки женщины к ее телу, замотал их широким плащом, бывшим на ней. Закрыл ей рот плотным, заснеженным рукавом, поднял на руки и понес через сад, туда, где томился в темноте его привязанный к дереву вороной.

Обхватив тело женщины одной рукой, он сумел другой, свободной, отвязать промерзшие, оледеневшие вожжи от дерева. Вскочил вместе со своею ношей в седло. С места бросил жеребца в галоп, стараясь как можно быстрее отъехать от Монткалма настолько, чтобы крики женщины – если ей вдруг задумается позвать на помощь – не смогли долететь до ушей оставшихся в доме. Спустя некоторое время Габриель придержал коня, привстал на стременах и спрыгнул на землю, держа в руках безвольно обмякшую жертву. Они находились на вершине высокого холма на берегу реки. Одной рукой Габриель набросил вожжи на ветку росшего на вершине дерева и все внимание перенес на лежащую в его руках пленницу. Та, похоже, немного пришла в себя и начала извиваться, словно огромная гусеница.

– Если даже надумаешь кричать, – угрожающе сказал Габриель, – тебя все равно никто не услышит. Если надумаешь бежать – я пристрелю тебя как куропатку, не задумываясь, без предупреждений и сожалений. Все понятно?

Женщина кивнула закутанной в плащ головой. Только тогда Габриель разжал тиски своих объятий.

Пленница отступила на шаг, пытаясь распутать складки облепившего ее плаща. Затем послышался ее голос:

– Кто вы такой, черт вас побери! – из-под откинутого капюшона на Габриеля взглянуло рассерженное лицо Ребекки Клермонт.

– Ребекка! – ошеломленно воскликнул Габриель.

Она отступила еще на шаг назад. В лунном свете ее лицо казалось мертвенно-бледным, взгляд Ребекки стал испуганным, диким, словно она увидела перед собой призрак.

– Габриель? – выдохнула она. – Не верю своим глазам. Но ты… Но тебя…

– Разве ты не слышала, что я сбежал? – удивился Габриель. – Я-то думал, что об этом известно всему штату.

– Слух-то был, – согласилась Ребекка, – но только слух, а наверняка никто ничего сказать не мог. Одни говорили, что ты уцелел тогда в свалке. Другие утверждали, что твоим людям удалось похитить лишь мертвое тело, чтобы похоронить тебя как подобает христианину…

– Я уцелел, – грустные воспоминания всколыхнулись в его памяти. – Спасся чудом…

– И решил вернуться ко мне, – промурлыкала Ребекка, успокаиваясь и придвигаясь поближе к Габриелю.

Он удержал ее руку, потянувшуюся к его щеке.

– А что скажет об этом твой дружок? – мрачно спросил он.

– Мой… – Ребекка запнулась и покраснела. – А, тот человек в саду! Это был Джошуа Сойер из Силвер-Крик. Мой друг – не более того.

– Друг? – скептически вскинул бровь Габриель. – Но целовал он тебя не совсем по-дружески, а?

Ребекка попыталась снять напряженность.

– У-у, какой ты ревнивый, Габриель, – жеманно надула она губки.

– Я не ревнив, – спокойно ответил он. – И вернулся в Виргинию вовсе не за тобой.

Улыбка слетела с лица Ребекки – словно ее сдуло ветром.

– В таком случае, что делал в нашем доме? – спросила она. – Кто тебе понадобился? Ты же знаешь, что будет, если тебя обнаружат в Виргинии?

– Знаю, но решил, что в данном случае игра стоит свеч, – блеснул он глазами из-под полей низко надвинутой шляпы. – Где она? – неожиданно спросил Габриель.

– Кто? – в замешательстве нахмурилась Ребекка.

– Шайна, – резко бросил он. – И не нужно юлить. У меня нет настроения играть в игрушки. Просто скажи мне, где она?

– Шайна? – Ребекка посмотрела на него как на сумасшедшего. – В Англии, разумеется, со своим мужем. Ты же должен знать. Она и Йен Лейтон…

– Лейтон мертв, – бросил Габриель. – Я привез Шайну из Англии сюда. Еще раз повторяю: где она?

– Да откуда я знаю? – в раздражении бросила Ребекка, лихорадочно соображая, чем чревато для нее возвращение Шайны в Америку. Приятная новость, ничего не скажешь… – Ведь это ты привез ее с собой, – ядовито заметила Ребекка. – Так, наверное, тебе лучше знать, где она!

– Ребекка, лучше скажи, что тебе известно… – грозно рявкнул Габриель. Нервы у него окончательно сдали.

– Я даже не знала, что Шайна вернулась из Англии, – заверила Ребекка и снова придвинулась поближе. – А что случилось с Йеном?

Габриель не слышал ее. Все в голове у него окончательно перепуталось. Да, похоже, что Ребекка на самом деле только сейчас узнала о возвращении Шайны. Но если это так, если Шайна не бежала в Монткалм… Ребекка, кажется, что-то говорит, о чем-то спрашивает его?

– Что?

– Я спрашиваю, что случилось с Йеном Лейтоном, – громко и раздельно повторила Ребекка.

– А-а… Покончил с собой, – равнодушно ответил Габриель. – Один француз – герцог де Фонвилль – довел его до этого. Хотел увести у него Шайну.

– А почему она не осталась с этим… ну, с французом, – заинтересовалась Ребекка.

– Да потому, что я убил его, – все тем же рассеянным тоном пояснил Габриель.

Ребекка выглядела озадаченной.

– А зачем ты убил его?

– Потому что он был сукин сын, – простодушно пояснил Габриель, – а мне нужна была Шайна.

– Шайна! – вскинулась Ребекка. – Ох уж эта Шайна! Ну все, просто все желают Шайну!

Габриель не расслышал яда в ее голосе – он был по-прежнему поглощен своими мыслями. Собственно говоря, одной только мыслью. Одной, зато чрезвычайно важной: куда исчезла Шайна?.. И почему? Если она не направилась в Монткалм, то куда она вообще могла направиться? Родственников в Америке, кроме дядюшкиного семейства, у нее нет. Да и просто знакомых – тоже…

А тем временем Ребекка все еще продолжала что-то возбужденно говорить, и неожиданно ее слова привлекли внимание Габриеля.

– Если Шайна решила вернуться в Англию, ей следует быть поосторожнее, – разворачивала клубок своих рассуждений Ребекка. – Ведь на судно опять могут напасть пираты, и она снова окажется в их лапах, и все для нее начнется сначала…

Глаза Габриеля вспыхнули. Страшные подозрения заставили его похолодеть.

– Повтори-ка, что ты сказала?

Ребекка тряхнула головой.

– А, не имеет значения. Ты настолько потерял рассудок из-за этой…

– Повтори, что ты сказала? – взревел Габриель.

– Я сказала, – ехидно повторила Ребекка, – что если пираты снова захватят Шайну в плен, для нее все начнется сначала. По второму кругу.

– Пираты… Да, да, да, пираты… – Вот теперь вся картина сложилась у него в мозгу. Каждый фрагмент мозаики нашел свое место.

Габриель вспомнил пиратов с «Золотой Фортуны», заполнивших лужайку перед домом. Вспомнил то презрение, с которым Ле Корбье упрекал его, Габриеля, в слабости и в глупости за то, что он до сих пор не расправился с Шайной. Вспомнил и разговор с Чарльзом Иденом в Бате.

Только сейчас Габриель понял, что сказал ему тогда губернатор. Ведь он упомянул в разговоре, что «Золотую Фортуну» видели в Памлико-Саунд, и она плыла к устью Нью-ривер. Но ведь Ле Корбье совершенно нечего было делать там, в устье, если он, по его словам, направлялся на встречу с новым некоронованным королем пиратов Восточного побережья Эдвардом Тичем, больше известным как Черная Борода.

– Ле Корбье! – простонал Габриель. – Чтоб гореть тебе в адском огне, пес паршивый!

– Зачем ты ругаешься? – укоризненно сказала Ребекка. Она вспомнила имя Ле Корбье – это был первый похититель Шайны. – Что он такого сделал?

– Он похитил ее, понимаешь? Сначала обвинил меня в том, что я до сих пор не казнил ее за то, что она выдала меня и моих людей Спотсвуду. Затем его экипаж взбунтовался и потребовал выдать Шайну им, чтобы они могли сами расправиться с ней. И этот мерзавец пошел у них на поводу и похитил Шайну.

Габриель прикрыл глаза и на короткую минуту представил себе Шайну в лапах разъяренных молодчиков с «Золотой Фортуны».

– Святой боже! – выдохнул он.

– Так ее опять схватили пираты? – пробормотала Ребекка. – Ну и как ты думаешь – что они с ней сделают на этот раз?

– Убьют, – коротко отрезал он. – Но сначала…

Комок подкатил к горлу Габриеля.

– Но сначала… разумеется, будут мучить.

Он посмотрел на Ребекку, заметил, как осунулось, погасло ее лицо.

– Пойдем, Ребекка. Я отвезу тебя домой.

– Как, ты уже хочешь уйти? Так быстро? – удивилась она. – Но я тебя так давно не видела…

– Мне нужно спешить, – ответил Габриель и снова передернулся от ужасных картин, нарисованных его воображением. Картин, на которых Шайну окружали дикие, зверские физиономии с налитыми кровью глазами.

– Габриель, – Ребекка нежно коснулась ладонью его шеи. – Забудь Шайну. Останься со мной. Нам будет так…

– Я должен идти, – повторил Габриель, легонько отстраняясь от Ребекки. – Пойдем. Я отвезу тебя домой.

– Габриель…

– Ну же! – прикрикнул он. – Или я оставлю тебя прямо здесь!

Не испугавшись его грозного вида, Ребекка обратилась к нему:

– Зачем тебе спасать ее? В конце концов, она предала тебя, и это стоило жизни твоим людям… И ты едва не погиб…

Габриель смотрел на Ребекку невидящим взглядом и молчал. Затем вскочил в седло, протянул девушке руку. В его зеленых глазах появилось знакомое Ребекке упрямое выражение, и она поняла, что Габриель принял решение, и этого решения не отменить и не поколебать ни словами, ни слезами. Ничем.

Идти домой в одиночестве? Далеко, холодно, тоскливо.

Ребекка протянула Габриелю руку, и он легко поднял ее в седло.

Они ехали молча. Ребекка впереди, ближе к холке, Габриель позади. Жеребец стучал копытами по промерзшей земле, всхрапывал, выбрасывая из ноздрей в морозный ночной воздух струи пара. Ребекка смотрела на ночной лес, мелькавший по сторонам, и в сердце ее рос, тяжелел камень застарелой ненависти к Шайне.

Снявшись с якоря в Окракоук, «Золотая Фортуна» легко бежала по глади спокойного изумрудно-зеленого моря. Было тепло и безветренно. Окна капитанской каюты, распахнутые настежь, блестели в лучах заходящего солнца, словно огромные сигнальные огни.

А внутри просторной каюты стояла Шайна – со связанными пеньковой веревкой руками. За столом, перед которым она стояла, сидел важный, торжествующий Ле Корбье, а по бокам – четверо матросов из прежнего экипажа «Золотой Фортуны», плававших еще под началом Габриеля.

Шайна посмотрела на своих судей с напускным спокойствием. На самом деле она умирала от страха. Да и как иначе, когда в их глазах столько ненависти! На что ей можно надеяться, если приговор заранее читается на их угрюмых лицах с хищными, горящими глазами!

Какими страшными бывают капризы судьбы! Смертный приговор Шайна услышит в той самой каюте, где она впервые принадлежала Габриелю. Здесь она стала женщиной, здесь испытала боль и наслаждение, здесь сделала тот шаг, что отделяет в сердце человека ненависть от любви. Вот и последний в ее жизни шаг ей предстоит сделать в этих стенах.

Она старалась заставить себя забыть о Габриеле. Мысли о нем немедленно пробивали брешь в той броне, которую она надела на себя. Нельзя, чтобы эти самозваные «судьи» увидели ее слабость.

Шайна справилась с собою вовремя и твердо взглянула на сидящих за столом в ту минуту, когда Ле Корбье медленно начал:

– Вы обвиняетесь в предательстве Габриеля Форчуна и членов его экипажа. Вы обвиняетесь в том, что стали причиной их смерти. Таких поступков не прощают. Свидетельские показания…

– Показания! – огрызнулась Шайна. – Какие еще показания? Какие, к черту, свидетельства? Дурацкий клочок бумаги! А покажите-ка мне хоть одного человека, который подтвердит, что видел, как я писала эту проклятую бумажонку! Покажите хоть кого-нибудь, кто слышал, как я говорила что-нибудь кому-нибудь о Габриеле и его людях!

– Довольно! – оборвал ее смуглый хозяин каюты. – Мы уже слышали все это много раз. Пора принимать решение. Что скажете вы? – обернулся он к сидящим по левую руку от себя.

Неуклюжий, лохматый пират бросил со своего конца стола пристальный взгляд на Шайну.

– Виновна! – пророкотал он.

– Виновна! – согласился с ним сидевший рядом.

Затем и с другого конца стола словно многоголосое эхо прозвучали те же слова.

Ле Корбье окинул Шайну долгим взглядом и подытожил:

– Виновна!

Он снова оглянулся на сидевших слева и справа от него матросов.

– Наказание? – коротко спросил он, и весь трибунал в один голос выдохнул:

– Смерть!

Шайна прикрыла глаза и слегка покачнулась на ослабевших ногах. Приговор не был для нее неожиданностью. Собственно, ничего другого она не ждала, да и ждать не могла. Но даже ожидаемый, предопределенный приговор поверг ее в состояние шока.

«Судьи» сблизили головы, понизили голоса и стали негромко что-то обсуждать. Активнее всех вел себя Ле Корбье. Он энергично жестикулировал руками, попеременно обращаясь к каждому из членов трибунала.

Шайна наблюдала за ними со странным отрешенным спокойствием. Несомненно, пираты выбирают сейчас для нее вид казни, и Ле Корбье, похоже, не нравится тот способ, на котором настаивают остальные. Но те, как видно, уступать ему не собираются.

Наконец Ле Корбье смирился с общим мнением, обернулся к Шайне. Всматриваясь в глубину потемневших глазок смуглого пирата, она приготовилась услышать худшее.

– Вас высадят на острове, – с явной неохотой объявил Ле Корбье. – И оставят там одну – без воды, без пищи и без оружия.

– Проклятие! – выдохнула Шайна.

Умереть медленной и мучительной смертью от голода и жажды на безымянном клочке земли, затерянном среди океана, – это была самая жестокая казнь, какую только можно было придумать!

Только теперь силы оставили ее, и Шайна осела на пол в глубоком обмороке.

26

Остановившись на ступеньках родного дома, Ребекка окликнула:

– Габриель!

Он нехотя обернулся. Ему было жаль бесполезно потраченного – да еще с риском для жизни! – времени на вылазку в Виргинию. Габриель чувствовал себя опустошенным, уставшим, озабоченным. Сейчас он хотел только одного – найти спокойное местечко, где можно отдохнуть пару часов, а затем – снова вперед, на сей раз на поиски Ле Корбье, в руках которого – Габриель теперь совершенно не сомневался в этом – находилась Шайна.

– В чем дело? – коротко откликнулся он. – Мне нужно спешить, ты же знаешь, Ребекка.

– Зачем? – спросила она, возвращаясь и берясь за стремя. – Пусть пираты сделают с Шайной то, что задумали.

Габриель пристально взглянул на нее.

– Ты сама не понимаешь, что ты говоришь!

– Ну пожалуйста, Габриель, – продолжала настаивать Ребекка. – Я люблю тебя! И всегда любила – всегда, всегда! И вечно буду любить! А Шайна… Ну что Шайна? Ведь она не стоит тебя! Забудь ее! Не рискуй из-за нее еще раз жизнью. Хватит!

– Я должен, – убежденно ответил Габриель. – Я ничего не могу с собой поделать. Я люблю ее.

– Нет! – задыхаясь, закричала Ребекка. – Нет! Не верю!

– Но это так, – заверил он. – Все, прощай, Ребекка!

Габриель тронул поводья и услышал за спиной яростный шепот:

– Будь ты проклят! Катись в ад, скатертью дорога! Ведь ты обещал жениться на мне! На мне! Ты же обещал! Ты мой!

Габриель придержал жеребца, обернулся.

– Ребекка, – успокаивающе сказал он. – Еще раз повторяю: я ничего не могу с собой поделать. И поверь – у меня никогда и в мыслях не было сделать тебя несчастной!

– Неужели ты так и не сможешь понять? – горько воскликнула она. – Ты не должен, не смеешь оставлять меня! Я не могу без тебя жить! Не хочу! Не хочу! И знай, если ты все-таки оставишь меня, то Шайны тебе все равно не видать как собственных ушей!

– Ну а ты-то что можешь сделать? – ответил ей Габриель. – Ничего. Ровным счетом – ничего!

– Ты так думаешь? – усмехнулась Ребекка. – Ты дурак, Габриель Сент-Джон! А теперь давай, катись, ищи свою Шайну! Люби ее – пока не поздно! Не долго тебе осталось! На сей раз ты не скроешься! Запомни это хорошенько!

Усталый мозг Габриеля пропустил мимо это любопытное признание, эту многозначительную оговорку. Пришпоренный конь рванул с места в галоп и резво помчал своего всадника к лесу. Там Габриель направил вороного к маленькому полуразрушенному домику, затерявшемуся среди чащи. Габриель знал о его существовании и собирался отдохнуть там несколько часов перед тем, как продолжить поиски Шайны.

Проснулся он ближе к полудню. Последними словами обругал себя за то, что так долго проспал. Сон ничуть не освежил Габриеля – устало ныли все кости, туман стоял в голове, но о том, чтобы задержаться здесь еще хоть ненадолго, не могло быть и речи. От него сейчас зависела жизнь Шайны, и он спешил сделать все, что в человеческих силах, чтобы спасти ее.

Вороной негромко заржал, когда Габриель взнуздал его и уселся в седло. Животы у всадника и у коня подвело от голода, но Габриель решил нигде не останавливаться даже для того, чтобы слегка перекусить, пока не покинет смертельно опасную Виргинию и не пересечет границу Северной Каролины, где ничто не будет ему угрожать.

Так же, как и накануне, Габриель поскакал по окраине плантаций Монткалма. Все было как вчера, когда он похитил Ребекку, приняв ее за Шайну, – то же ровное, белое поле…

Стоп! Сквозь крупные медленные хлопья снега взгляд Габриеля выхватил стоящую возле дерева пару. Рыжий конь привязан к стволу. Мужчина и женщина стоят рядом и о чем-то доверительно беседуют.

В первый момент Габриель почувствовал укол в сердце – ему показалось, что в стоящей женщине он узнал Шайну. Но спустя секунду он понял свою ошибку. Под деревом была Ребекка.

Придержав поводья, Габриель внимательно изучал открывшуюся его глазам картину. Что-то в ней ему не понравилось, насторожило… Схожесть Ребекки с Шайной? То, как она разговаривает с мужчиной? Или сам мужчина?

Тихонько приблизившись, Габриель смог наконец рассмотреть лицо незнакомца. Присмотрелся и вздрогнул.

Незнакомец ему был хорошо знаком. Точнее, памятен. Это был один из тех людей, что поджидали тогда в «Лебеде» возвращения Габриеля. Ждали его, чтобы арестовать. Да, сомнений не оставалось – это был сыщик из Вильямсбурга. Габриель припомнил, что именно этот человек и предъявил тогда ордер на арест, в котором губернатор обвинял его в пиратстве.

В этот момент Габриель вдруг осознал всю правду. Все стало на свои места, словно кончился длинный темный тоннель и мысли Габриеля вырвались наконец на свет божий.

Конечно же, это была Ребекка! Ребекка! Это она дала показания против него! Выдала себя за Шайну, прекрасно зная, что та уплывает в Англию. И подпись под документом – «Шайна Клермонт» – сделана ее рукой! А значит, в гибели его экипажа повинна она, а не Шайна!

Ужас и отвращение охватили Габриеля. Он столько времени преследовал любимую, чтобы убить за преступление, которого она не совершала! Она сотню раз твердила ему о своей невиновности, но он не захотел, не сумел понять и услышать ее. Считал все ее слова пустыми отговорками, бесполезным сотрясением воздуха. А теперь… Он застонал и прикрыл глаза. А теперь она в лапах Ле Корбье и его молодчиков – пышущих ненавистью, жаждущих ее крови… О боже, почему все стало понятно ему лишь сейчас, когда может быть уже поздно! Безвозвратно поздно!

Габриель очнулся от оцепенения, когда услышал истошный крик Ребекки:

– Вот он! Вот он! Это он, он! Габриель Форчун!

– Эй вы! – подхватил мужчина. – Форчун! Стойте! Немедленно!

Круто разворачивая вороного, Габриель краем глаза успел заметить, что спутник Ребекки лихорадочно отвязывает своего коня. Привстав на стременах, Габриель пустил коня в галоп и стрелой полетел прочь. Ему хотелось быть подальше от губернаторских агентов – ведь за встречей с ними неизбежно следует встреча с губернаторской веревкой!

Преследователь оказался настырным. Он погонял своего рыжего жеребца и размахивал зажатым в руке тяжелым пистолетом.

– Стой! – кричал он. – Стой! Приказываю именем короля – стой!

Габриель молча погонял коня. Мелькнула мысль о том, что он легко мог бы избавиться от преследователя – заряженный пистолет торчал у Габриеля за поясом, а стрелком он был изрядным… Но нельзя на радость Спотсвуду отягощать свою вину еще и убийством. Во всяком случае, до того момента, пока это не станет вопросом жизни и смерти для Габриеля или его преследователя.

Лошади вынесли седоков на речной обрыв. Прибрежная полоса внизу была неширокой, но каменистой. Габриель мгновенно принял решение и приготовился к рискованному прыжку.

Но в тот момент, когда копыта жеребца оторвались от земли, за спиной Габриеля грянул выстрел. Он почувствовал обжигающий удар – пуля пробила плащ и слегка задела поднятую вверх руку.

Сзади послышался крик, но не торжествующий, а испуганный. Габриель обернулся и увидел, как тяжело, медленно заваливается на бок рыжий и падает, падает вниз вместе со своим седоком – прямо на торчащие из песка острые глыбы. Не задерживаясь, не задумываясь о раненой руке, о крови, теплой струйкой текущей вдоль разодранного рукава, Габриель выбрался на дорогу и помчал прочь.

Габриель поклялся в душе, что придет день, и он еще встретится с Ребеккой и спросит с нее и за смерть своих людей, а теперь, возможно, и за мученическую гибель Шайны. О, как слеп он был, как слеп! Одна теперь надежда – на судьбу и удачу. Если они не покинут Габриеля, ему, возможно, еще удастся разыскать Шайну и спасти ей жизнь.

А пока Габриель торопился, безжалостно погоняя своего вороного, забыв про сон и еду, Шайна томилась в одиночестве, запертая на ключ в капитанской каюте «Золотой Фортуны».

На борту продолжалось обсуждение деталей предстоящей казни. Пираты часами спорили, склонившись над картой, выбирая островок, наиболее подходящий для наказания предательницы.

Ле Корбье не раз пытался уговорить товарищей изменить приговор, не теряя надежды, что со временем их жестокие сердца смягчатся. Но тщетны, тщетны были его надежды. Приговор остался в силе – смерть от голода и жажды на пустынном острове. Наконец Ле Корбье отступился от них и смирился – дальнейшие попытки уговорить экипаж могли окончиться бунтом. А мало что может сравниться с кровавым бунтом на борту пиратской бригантины. Капитану приходилось выбирать – либо Шайна потеряет жизнь, либо он сам потеряет судно, а возможно, и собственную жизнь в придачу. А жизнью своей Ле Корбье дорожил.

Наконец островок для высадки Шайны был выбран – крохотная каменистая скала, торчащая из моря посреди кораллового рифа, в трех днях пути от Нью-Провиденса. Забытый богом, затерянный в просторах Атлантики клочок выжженной бесплодной земли. Ни кустика, ни ручейка. Идеальная могила.

В глубокой задумчивости Ле Корбье стоял на мостике, провожая взглядом тающий за кормой силуэт островов Нью-Провиденс. Он знал, что после казни экипаж нацелен продолжить свой разбойный промысел на просторах океана. Экипаж – да, но вот сам он…

Больше всего Ле Корбье хотелось бросить все и вернуться домой, на Мартинику, где его все еще ждет жена, где живут старые друзья. Неожиданно он подумал, что события последних дней что-то коренным образом поломали в нем. Исчезло нечто неуловимое, необъяснимое словами, что делало его настоящим капитаном, уважаемым членом пиратского братства. Странно, но сейчас Ле Корбье чувствовал необъяснимое отвращение к некогда любимому промыслу и к своим товарищам. Неужели это все от того, что они оказались такими безжалостными, вынося свой приговор женщине, предавшей их друзей?

«Ох господи, господи, – подумал он, покидая мостик и направляясь на нос бригантины, к бушприту. – Все проходит. Пройдет и это. Забудется и сегодняшний день, и лицо прекрасной женщины, которую я обрек на страшную смерть своими руками».

Он вернулся на мостик, взял из рук помощника рулевое колесо и сам провел «Золотую Фортуну» через мелководье кораллового рифа, окружавшего приготовленную самой природой могилу для красивой женщины с серебряными волосами.

Послышалась команда, затем звон цепи. Судно стало на якорь.

Шайну вывели на палубу, и она стояла теперь рядом с Ле Корбье, глядя на узкую полоску прибоя, отделявшую бригантину от крошечного клочка суши.

С борта на воду спустили шлюпку. Сопровождаемый угрюмыми взглядами столпившихся на палубе матросов, Ле Корбье повел Шайну к веревочной лестнице, сошел вместе с нею в шлюпку. Двое гребцов налегли на весла, и она стремительно заскользила к берегу. Выйдя вместе с Шайной на каменистую землю, Ле Корбье заговорил:

– Я ничего не мог сделать, чтобы спасти вас.

– А я и не нуждаюсь в вашей помощи, – холодно ответила Шайна.

– Но я помог бы вам, если бы только мог, поверьте! – Он обвел взглядом пустынный, лишенный признаков жизни островок. – Такой смерти никому не пожелаешь. Особенно женщине.

– И все же вы приговорили меня к смерти.

– К смерти – да, – кивнул Ле Корбье, – но не к такой. Смерти вы достойны: я уверен в том, что вы повинны в гибели людей. Нет, нет, смерть вы свою заслужили. Но… – Он еще раз оглянулся по сторонам. – Если бы это зависело от меня, я выбрал бы для вас более быстрый и легкий конец.

– Как вы великодушны, – с издевкой заметила Шайна.

Он сочувственно посмотрел ей в глаза. Право слово, жаль, что такой красавице выпало погибать так ужасно – от голода и жажды на пустынном клочке камня, сжигаемого солнцем. Ле Корбье осуждал Шайну. Чего, спрашивается, она хорохорится? Откуда в ней столько гордости… и силы? Ведь любой здоровенный мужик на ее месте валялся бы сейчас в ногах, умоляя прикончить его на месте, а не обрекать на долгие муки. Но не эта женщина, нет! От этой мольбы о пощаде не дождешься! Ну что ж, тогда он сам проявит к ней снисхождение и милость – насколько это возможно в такой немилосердной ситуации.

Ле Корбье вытащил из-за пояса длинный нож. Рукоятка его потемнела от времени, но лезвие – остро отточенное, с желобками для стока крови – ярко сверкнуло в лучах солнца.

– Возьмите это, – сказал Ле Корбье.

Шайна нервно засмеялась.

– Защищаться? – с издевкой спросила она. – Или охотиться?

Она огляделась. Островок был таким маленьким, что море синело со всех четырех сторон – его не могли скрыть невысокие валуны, торчащие из выжженной сухой земли.

– Вы понимаете, что вас ждет? Голод, жажда, палящее солнце – и ни единого клочка тени вокруг. – Ле Корбье печально покачал головой. – Возьмите нож, не упрямьтесь!

– Чтобы зарезаться? – недоверчиво спросила Шайна. – Вы это имели в виду? О боже!

– Возьмите, – настойчиво повторил он. – Воспользуетесь вы им или нет – ваше дело. Но по крайней мере будете знать, что когда пытка голодом и жаждой станет нестерпимой – у вас есть выход. Быстрый.

Впервые за все дни Ле Корбье заметил на глазах Шайны слезы. Шайна взяла нож дрожащей рукой.

– Спасибо, – прошептала она и спрятала нож в складки платья, чтобы его не заметили наблюдающие за ними из шлюпки матросы.

С борта «Золотой Фортуны» послышались крики – это экипаж торопил своего капитана. Матросам не терпелось поскорее поднять паруса – и вперед, к желанным берегам Нью-Провиденса, где их ждут карты, вино и веселые податливые женщины.

Ле Корбье оглянулся на стоящее в бухте судно, снова перевел взгляд на Шайну.

– Пора, – коротко сказал он. – Прощайте.

Ле Корбье пристально вгляделся в лицо Шайны, словно надеясь навсегда сохранить его в памяти, затем добавил:

– Если станет совсем невыносимо…

Шайна кивнула.

– Знаю. У меня есть нож.

Капитан повернулся и, не оборачиваясь, пошел к поджидавшей его возле берега шлюпке.

Отгремела прощальным звоном якорная цепь, прошелестели на ветру белые паруса бригантины, и Шайна осталась на острове одна. Совершенно одна. Ни птичьего крика, ни человеческого голоса. Только шум волн и стук рвущегося из груди сердца.

Интересно, сколько она сможет продержаться? Как скоро придет тот день, когда она с благодарностью возьмется за нож – последний подарок, который она получила в жизни? Сколько ночей пройдет, пока на смену надежде придет смертная мука?

«Золотая Фортуна» – маленькая, похожая на детскую игрушку, быстро удалялась. Еще немного, и ее паруса исчезли за горизонтом.

Шайна оторвала от моря уставшие от напряжения глаза и осмотрелась. В горле пересохло, кожа покраснела на солнце, а желудок все сильнее начинал требовать пищи.

Да-а… А что будет через час? Через день? Через два?

Лучше об этом не думать. Хотя бы пока.

Шайна присела на разогретый солнцем обломок камня. Вот и все. Говорить не с кем, идти некуда, делать нечего. Только ждать. Ждать, когда придет смерть. Ждать, пока отчаяние не заставит ее вскрыть вены прощальным подарком Ле Корбье и оросить сухую каменистую землю своей густой горячей кровью.

27

– Чертовски глупо было тебе соваться в Виргинию, – заметил Габриелю Тобиас Найт, наливая ему новую порцию ямайского рома.

– Игра стоила свеч, – ответил Габриель. – По крайней мере теперь я точно знаю, что и как случилось тогда со мной и моими людьми. Я ошибся. Считал предательницей не ту женщину.

На лицо Габриеля набежала тень, и он тихо добавил:

– И это может стоить ей жизни.

– Ты сам едва не погиб в своей погоне за правдой, – напомнил ему собеседник.

Габриель покачал головой.

– Это? – спросил он, указывая на свою забинтованную руку, продетую в перекинутый через шею платок. – Это ерунда, царапина. Пуля прошла вскользь и рана пустяковая.

Тобиас Найт, таможенный начальник при губернаторе Идене, сделал хороший глоток эля из своего стакана.

Про Найта ходили упорные слухи, что он, как и сам губернатор, нашел «взаимопонимание» с пиратами американского побережья. Говорили даже, что он водит тесную дружбу с Эдвардом Тичем и знает не только всех подчиненных тому капитанов, но и график прихода и отплытия всех пиратских кораблей. Еще утверждали, что Тобиас Найт гарантирует пиратам неприкосновенность и защиту самого губернатора.

Ну не бескорыстную, конечно, а за солидный пай в добыче морских разбойников.

Уникальные познания Тобиаса Найта и привели к нему Габриеля. Ведь если кто и знает наверняка, где сейчас находится «Золотая Фортуна», то это только Найт.

– Ле Корбье отплыл три дня назад, – сообщил Габриелю главный таможенник Северной Каролины.

– А куда? – нетерпеливо воскликнул Габриель.

– Понятия не имею, – покачал тот головой.

Габриель продолжал пристально, не отрываясь, смотреть на него.

– Клянусь, Форчун, не знаю. Слышал только, что он должен сделать остановку в Нью-Провиденсе на обратном пути.

– Значит, он может появиться там сегодня, – предположил Габриель. – Или через неделю, или через месяц…

– Или никогда, – закончил за него Тобиас.

– Или никогда, – согласился Габриель. – И все же, наверное, самое лучшее, что я могу сделать, – это отправиться на Нью-Провиденс и ждать его там.

– Если я что-то услышу или узнаю… – начал таможенник.

– Я знаю. Спасибо, Тобиас, – сказал Габриель, вставая из-за стола. Дружески хлопнул собеседника по плечу и пошел искать судно, отплывающее на Нью-Провиденс.

На каменистом островке появилась тень. Шайна сделала ее сама, распоров с помощью ножа Ле Корбье свою нижнюю юбку и натянув полосы ткани на камнях, торчащих из земли, словно чудовищные пальцы. Теперь хотя бы солнце не так нещадно опаляло кожу.

Шайна опустила в тщательно укрытую под самодельным тентом лужицу пальцы и смочила ими пересохшие губы. Какое блаженство – пресная вода! Но как осторожно и бережно нужно обращаться с этим сокровищем!

На вторую ночь ее заточения на островке разразился редкий в этих широтах дождь. С каким наслаждением Шайна кружилась в его струях, глотая животворные струйки, стекающие по запрокинутому к небу лицу! Затем она счастливо смекнула, что может попробовать набрать дождевой воды впрок. И сделала это, наскоро выкопав углубление в жесткой неподатливой земле. Ну вот, теперь она отвоевала у жажды хотя бы несколько дней.

Конечно, лужица не вечна и скоро высохнет. Но лучше не думать об этом. Пока-то она есть – чудесная, чудесная лужица с пресной водой! А значит – можно сделать маленький глоточек, можно смочить запекшиеся губы и даже протереть горящее, опаленное солнцем лицо. А затем лежать в тени и смотреть, смотреть на бесконечную игру воды и света в бездонном, неоглядном просторе океана. Смотреть и ждать – не появится ли на горизонте облачко, не пошлет ли небо еще один подарок в виде освежающего, несущего жизнь дождя…

Боже, какая же она идиотка! Ведь дождь только продлит ее муки, отсрочит примиряющую со всем и со всеми смерть. Ну пошлет ей небо еще несколько ложек воды, а что потом? Вода не сохранится, и не насытит, и не спасет – только отсрочит конец. Она испарится, и опять наступит адская мука на раскаленной каменной сковородке островка. Пустынного. Крошечного. Безымянного.

Ее безымянная могила.

Наверное, лучше набраться мужества и протянуть руку за ножом – вот он лежит, поблескивает совсем рядом! Одно решительное движение – и конец мукам, конец боли, конец всему!

Мысли Шайны начали путаться, и она впала в странное состояние, похожее на дрему. Затем заснула по-настоящему и очнулась уже под вечер, когда солнце громадным оранжевым шаром начинало опускаться к горизонту. Шайна не пошевелилась, не перевернулась на своем жестком каменном ложе – как лежала, так и продолжала лежать, отрешенно глядя на закат. Мысли ее текли медленно и вращались вокруг простых житейских дел.

«Скоро наступит ночь, – лениво подумала она. – А ночь – это прохлада. Наконец-то охладится сожженная за день солнцем кожа… А затем…»

Шайна вскочила, словно подброшенная пружиной. На горизонте, на фоне пылающего солнечного диска она увидела силуэт корабля. Нет, нет, это не мираж! Вот он плывет – красавец с белоснежными, наполненными ветром парусами. Плывет прямо сюда, к ее островку, за ней…

Судно прошло мимо.

Шайна проводила его взглядом, пока последний парус не исчез за горизонтом. Может, ей все это только привиделось?

Море по-прежнему было пустынным – только запах соли и шелест лижущих каменную кромку берега волн.

Шайна обреченно стала устраиваться на ночь, подложив под щеку вместо подушки свернутый комок кружев, оторванных от нижней юбки. Она не плакала – слезы давно кончились. Высохли навсегда.

Навсегда, навсегда. Даже это страшное слово больше не беспокоило ее – настолько притупились все чувства.

Она закрыла глаза, погружаясь в сон, спеша уйти в него, пока вокруг стоит свежая прохладная ночь и у нее есть несколько часов до возвращения беспощадного, палящего солнца.

В полусне она увидела Монткалм, его сады, благоухающие в летней ночи. Затем сразу, без перехода, она очутилась в Фокс-Медоу. С Габриелем.

Габриель… Стройный, высокий, пылающий страстью – и сжигаемый подозрениями. О, эти подозрения! Они-то и привели ее к этому печальному концу! Не стоит думать об этом. Лучше вспомнить объятия Габриеля, его глаза, губы… Как они любили друг друга! Как счастливы они были!

Шайна погружалась в сон, но он становился все тяжелее, все неприятнее. Вынырнуло откуда-то лицо Демьена де Фонвилля, и Йен Лейтон тут же оказался рядом. Отталкивая друг друга, они старались вырвать Шайну из объятий Габриеля. А в сторонке стоял Ле Корбье, и в глазах пирата было столько сочувствия, но за спиной у него бесновалась толпа, и оттуда летели выкрики, угрозы, брань…

С глухим стоном Шайна проснулась. Огляделась, дрожа всем телом.

Разумеется, никого.

Ни пиратов, ни призраков, ни Габриеля.

– Габриель, – прошептала Шайна, с трудом разлепляя распухшие, потрескавшиеся губы. – О Габриель, где ты? Ради бога, приди! Приди и спаси меня…

Она шептала эти слова словно заклинание, но при этом прекрасно знала, как бесполезны они. Нет, никогда ей больше не увидеть любимых зеленых глаз! Она одна, и до самого конца останется одна – на этом адском островке, ставшем ее безымянной могилой.

Габриель стоял на носу «Королевской Удачи», входившей в гавань Нью-Провиденса. Жадными глазами он обшаривал якорную стоянку, надеясь увидеть знакомый силуэт «Золотой Фортуны».

– Ты видишь ее, Форчун? – спросил капитан «Королевской Удачи» Эдвард Тич по кличке Черная Борода – гроза американского побережья.

Габриель покачал головой.

– Пока нет. О господи! Если ее нет здесь…

Тич любовно разгладил свою бороду – длинную, густую, иссиня-черную, спадающую на грудь, – от которой, собственно, и пошло его прозвище.

– И столько шума из-за одной женщины? – удивленно спросил он. – Может, сойдешь на берег? Знаешь, сколько здесь женщин – на любой вкус…

– Моя – особенная. Не сравнивай ее с этими шлюхами, – сказал Габриель. – Боюсь, ты просто не понимаешь, Тич, что это значит – любить женщину!

Тич хмыкнул в свою роскошную бороду.

– Что за чушь ты порешь, парень! – громыхнул он своей луженной ветрами и ромом глоткой. – Да я любил их сотнями! И скажу тебе, Форчун, что все они – хоть снаружи, хоть изнутри на один фасон.

– Я хочу жениться на ней, – грустно сказал Габриель и подумал, что, должно быть, безнадежно опоздал со своей мечтой.

– Ах, жениться? – торжественно пробасил Тич. – Ну это, само собой, совсем другое дело! Только я тебе так скажу, парень: хуже жены один только сатана! Поверь, я-то знаю! Как-никак, четырнадцать лет был женат!

Он закатился хохотом, который разнесся по всей гавани, и добавил, просмеявшись:

– А уж любил я их всех, голубушек моих, ну уж так любил! Зато, бывало, как разлюблю, так не мучаюсь: отдам очередную зазнобу в трюм, своим ребятам на забаву, – и дело с концом!

Габриель был готов вступить с Черной Бородой в глубоко философскую беседу о проблемах любви и брака, но в эту минуту увидел то, что так долго искал.

– Вот она! – закричал он с облегчением. – «Золотая Фортуна»!

– Ну да, вижу, – спокойно согласился Тич, посмотрев в ту сторону гавани, куда указывал Габриель. – Можешь считать, что тебе повезло, приятель. Наверное, ты сумел пронять судьбу до самых пяток своими причитаниями… Ну пошли, я сейчас прикажу кому-нибудь из своих дохлых кашалотов отвезти тебя на борт «Фортуны». Такого перца насыплю под хвост паршивым бездельникам, что доставят тебя – глазом не успеешь моргнуть!

«Глазом не успеешь моргнуть» несколько затянулось, и на борт «Золотой Фортуны» Габриель попал почти через час. Он немедленно прошел в капитанскую каюту и безо всяких предисловий резко спросил:

– Где она?

Ле Корбье виновато отвел глаза.

– Забудь о ней, приятель. Присядь, выпьем.

– Отвечай, – настойчиво повторил Габриель. – Ты же похитил ее, не станешь отрицать, а? Похитил из Фокс-Медоу, как только я уехал в Бат.

– Ну положим, – неохотно согласился Ле Корбье. – Так потребовал экипаж, и я вынужден был согласиться. Иначе был бы бунт на борту. Что мне оставалось делать? У меня не было выбора!

– Что же ты так распустил своих людей, Ле Корбье? – гневно спросил Габриель. – И почему ты идешь на поводу у матросов? Да вообще, черт побери, кто, в конце концов, капитан на этой старой калоше?

– Полегче, полегче, дружок, – предупреждающе заворчал Ле Корбье, бесстрашно подходя вплотную к собеседнику, которому едва доставал до плеча. – «Золотая Фортуна» теперь моя. Не забывай, что ты здесь в гостях, а не дома!

Ле Корбье отошел, сел в кресло. Присел напротив и Габриель. Помолчал, сверля коротышку пристальным взглядом.

– Что вы с ней сделали? – задал он вопрос, страшась последующего ответа.

Ле Корбье вздохнул:

– Для начала матросы предъявили ей свои обвинения. Ну, ты и сам знаешь, как это делается.

– А ты? Ты-то был в составе суда?

– Разумеется. Сидел между моим первым помощником и одним из старшин. Естественно, ее признали виновной.

– Естественно, – саркастически протянул Габриель. – Ну а дальше-то что?

Черноволосый коротышка задумчиво почесал переносицу.

– Мой бог, Форчун! Прошу тебя – забудь про нее! Я ничего не мог поделать. Они сами выбрали способ казни. Я пытался их отговорить, но они и слушать меня не захотели. – Он тяжело вздохнул. – Должно быть, она уже умерла, – мягко закончил Ле Корбье.

– Уже? – вскинул брови Габриель. – Дьявол тебя побери, что значит «уже»? И что вы с ней…

И тут до Габриеля дошла ужасная правда.

– Нет, – хрипло выдохнул он. – Нет. Вы не могли…

Выражение лица Ле Корбье подтвердило худшие опасения Габриеля.

– Высадили! – прошептал он. – Вы высадили ее на остров, ублюдки! Так?

Ле Корбье смущенно кивнул.

– Скотина! – рванулся к нему Габриель. – Слизняк безмозглый! Чтоб ты сдох, урод!

Он схватил тщедушного пирата и выдернул его из кресла. Швырнул на пол и принялся крушить все, что попадало под руку, – столы, кресла, бутылки, стаканы…

Покрасневший как рак Ле Корбье задыхался, извиваясь в руках Габриеля, стиснувших ему горло.

– Я пытался их отговорить… – хрипел он. – Я правда пытался!

– Ты соображаешь, что наделал? – прорычал Габриель, не отпуская своей хватки. – Ты бросил ее там умирать – медленно и страшно! От голода! От жажды!

– Но за дело же! – жалобно прохрипел Ле Корбье. – За все, что она сделала с тобой. И твоими…

В дверь каюты ввалилось с полдюжины пиратов, привлеченных шумом драки. Не без труда им удалось разнять сцепившихся, словно два бульдога, капитанов. Ле Корбье с трудом перевел дух, массируя пальцами красную, распухшую шею.

– За то, что она сотворила тогда в Виргинии, – упрямо закончил он фразу после того, как прокашлялся. – Она должна была заплатить за эту виселицу в Вильямсбурге!

Габриель тоже притих и как-то сразу успокоился.

– А ведь она не делала этого, – медленно и внятно сказал он пиратам. – Она не лгала, когда уверяла, что ни в чем не виновата.

Ле Корбье поднялся с пола, подошел к Габриелю и положил ему на плечо руку.

– Я знаю, как ты любил ее, дружок. Знаю, как не хотел верить, что она могла предать твою любовь, но все же…

– Проклятие! – заорал Габриель, сбрасывая с плеча руку Ле Корбье. – Будете вы меня слушать или нет, в конце-то концов? Еще раз повторяю вам: она ни в чем не виновата! Теперь я это точно знаю! Точно знаю, понимаете, знаю! Я видел правду своими глазами и слышал ее своими ушами! Дошло до вас или нет?

– Как тебя понять, кэп? – спросил один из матросов, прежде плававший в команде Габриеля.

Габриель тяжело вздохнул.

– Я только что был в Виргинии…

Набившиеся в капитанскую каюту матросы притихли.

– Ездил на табачные плантации, где Шайна жила прежде – у своих родственников. Там была ее кузина. Я знал ее еще до того, как повстречался с Шайной, и собирался на ней жениться. – Габриель обвел глазами внимательные, напряженные лица. – Ну а потом появилась Шайна. После этого Ребекка перестала для меня существовать. Когда я порвал с ней, она бросилась к властям, выдала себя за Шайну и подписала то обвинение. И это ее вина легла на Шайну.

Он еще раз посмотрел на лица матросов. Кто-то из них выглядел потрясенным, кто-то просто глупо моргал, кто-то скептически ухмылялся.

– Отвезите меня к ней, – обратился Габриель к Ле Корбье. – Даже если мы опоздаем – что ж, хоть похороним ее по-человечески.

Глазки смуглого пирата погрустнели.

– Я дал ей нож, – сказал он Габриелю. – На случай, если муки станут совсем уж нестерпимыми. Я решил, что…

Ле Корбье скорбно замолчал, не закончив фразы.

Габриель прикрыл глаза. Ему представилась Шайна – умирающая, убившая себя, и сердце его словно обхватил щупальцами спрут.

– Отвезите меня к ней, – повторил он.

– Погоди-ка, кэп, – выступил вперед неуклюжий высокий матрос, известный бунтовщик и подстрекатель. – Не то чтобы я не верю, но… Мы же знаем, как глубоко запустила в тебя свои коготки та… ну, которую мы… это… Одним словом, предательница. А никакой другой мы не знаем. Ничего о ней и не слышали… Без обиды, кэп! Для начала я хотел бы увидеть ту, другую… Ну, про которую ты сейчас говоришь, что это она – предательница!

Пираты одобрительно загудели. Габриель последними словами мысленно проклял этого верзилу, сумевшего несколькими словами похоронить остатки призрачной надежды на то, что Шайна еще жива, несмотря на голод, жажду и тропическое солнце.

Он поднял ненавидящие глаза и резко бросил высокому:

– Правды захотел? Ну что ж, будет тебе правда. А ну, дуйте бегом к бушприту, тащите якорь! Все наверх – ставить паруса! Курс на Виргинию! Будет, будет вам правда!

Матросы кинулись выполнять приказ, но Габриель задержал их.

– А тебе, Мэрфи, я кое-что скажу прямо сейчас. Мы пойдем в Виргинию. Я приведу вас к Ребекке и докажу свою правоту. Но если эта задержка будет стоить Шайне жизни, то, клянусь богом, ты за это заплатишь. Слышишь?

Мэрфи поднял на своего бывшего капитана темные глаза. Выдержал его взгляд, кивнул головой.

– Да, кэп, – проворчал он. – Слышу.

– Тогда вперед! – рявкнул Габриель. – И шевелитесь, вы, дохлые селедки!

Матросы дружно кинулись исполнять приказ Габриеля. Оставшись вдвоем, Ле Корбье удивленно и уважительно взглянул на Габриеля.

– Я знаю, как ты любишь ее, дружище, – тихо сказал он. – И молю небо, чтобы мы успели вернуться вовремя.

– Спасибо, – ответил Габриель.

Он знал, что смуглый пират говорил от чистого сердца.

Над гаванью зазвенела якорная цепь, загрохотали по палубе тяжелые кованые сапоги. Судно вздрогнуло, заскрипело пиллерсами, словно просыпаясь, и медленно двинулось к выходу из гавани.

– Один вопрос, если позволишь, – сказал Ле Корбье, направляясь вместе с Габриелем к выходу из каюты.

– Давай, – согласился Габриель.

– Почему эти крысы никогда не спешат так выполнять мои команды?

Габриель только пожал плечами и пошел вместе со смуглым пиратом на квартердек – верхнюю палубу.

Остановившись возле огромного ходового фонаря, Габриель задумчиво смотрел, как исчезает Нью-Провиденс за кормой корабля. Его корабля. Ведь он по-прежнему любил «Золотую Фортуну».

Сколько морей он избороздил до того дня, как встретил Шайну! Сколько повидал штормов и штилей! В каких только гаванях не бросал якорь! И чего стоило ему отказаться от вольной жизни морского волка ради женщины, которую он полюбил и которая полюбила его!

Но сейчас это не казалось ему жертвой. Слишком многое изменилось в нем. И слишком многое висело сейчас на волоске.

Только бы Шайна была жива! Только бы им успеть! Ну, продержись еще немного, дождись! Доживи!

Если только все закончится счастливо, они уедут в Фокс-Медоу, и он постарается, чтобы жизнь Шайны никогда больше ничем не омрачалась.

Боже, сколько же горя он принес этой женщине, сам того не желая!

Набежавшая волна ударила в борт «Золотой Фортуны», окатила Габриеля мелкими солеными брызгами. Он поднял голову. Паруса натянулись, наполнились свежим ветром. Слава богу! Ведь чем скорее они закончат дела в Виргинии, тем скорее смогут отправиться за Шайной.

28

«Золотая Фортуна» вошла в Чесапикский залив и бросила якорь в маленькой, известной только пиратам бухте, спрятанной в глубине прибрежных скал. На берег они высадились втроем: Габриель, Ле Корбье и Мэрфи. В ближайшей гостинице они наняли лошадей и поспешили на север, к Йорку.

– Нам нельзя ехать прямо в Монткалм, – объяснил своим спутникам Габриель. – Ребекка оповестила о моем появлении власти, и за плантациями теперь наверняка наблюдают.

– А как же мы тогда прихватим ее? – озадаченно взглянул на него Ле Корбье.

– Выманим, – мрачно усмехнулся Габриель. – И я знаю – как.

Он привез товарищей на заброшенную после пожара ферму. Домик был крошечный – ну просто морская раковина. Из сгоревших, разрушенных стен печально смотрели в низкое зимнее небо закопченные стрелы каминных труб.

Путешественники забились в уцелевший сарай. Здесь они расположились возле треснувшего бочонка, на котором Габриель разложил нехитрую снедь – хлеб и сыр, купленные в той же гостинице. Все дружно принялись за еду, и Габриель промычал с набитым ртом:

– Я послал из гостиницы нарочного в Монткалм. От имени некоего Джошуа Сойера.

– А это еще кто такой? – поинтересовался Мэрфи, дожевывая кусок сыра.

– Здесь, неподалеку, находится Силвер-Крик – плантация его отца. А сам он – дружок Ребекки. Я приказал нарочному передать, что Джошуа хочет встретиться с нею здесь.

– А если она не придет? – засомневался Мэрфи.

– Придет, – недобро хохотнул Габриель. – Насколько мне известно, Ребекка спит и видит, как бы сбежать с ним.

Габриель усмехнулся, вспомнив, как когда-то мечтал обрести покой и счастье с этой женщиной.

Прошел час, и два, и три. День начал уже клониться к вечеру, и Габриель стал сомневаться – сработает ли его уловка. Мышка что-то не торопилась в мышеловку. Жаль. Ведь чем скорее все закончится, тем скорее можно будет броситься на поиски Шайны.

– Да не придет она, – мрачно буркнул Мэрфи, глядя в низкий потолок. – Нет, нужно ехать на плантацию и…

– И оказаться в тюрьме, где нам накинут веревку на шею? – осадил его Габриель. – Знаешь, Мэрфи, меня уже однажды вешали. Сказать по правде, мне того раза хватило.

– Если даже, – продолжал пират. – Если даже мы…

Габриель вскинул руку, призывая его замолчать. Снаружи послышался приближающийся стук копыт. Выглянув в щель между досками, Габриель увидел Ребекку. Она ехала верхом в женском седле, боком сидя на спине каурой кобылки.

– Она? – спросил Корбье.

– Да, – подтвердил Габриель, оборачиваясь. – Значит, так. Сейчас я выйду к ней и заставлю во всем признаться. А затем, дьявол вас всех побери, мы отправляемся за Шайной. Договорились?

– Слово чести, – заверил Ле Корбье.

– Идет, кэп, – присоединился Мэрфи.

Габриель кивнул и снова приник к щели. Ребекка уже спешилась и сейчас пыталась покрепче привязать поводья к дереву. Оглянулась в поисках дружка.

– Джошуа! – позвала она. – Выходи!

Нахмурившись, она подошла вплотную к сараю.

– Ну хватит дурачиться! Выходи! Что ты прячешься?

Распахнулась дверь сарая, и перед Ребеккой возник Габриель. Ребекка в ужасе отшатнулась, но он успел схватить ее за руку. Каждое их слово должны были отчетливо слышать двое мужчин, оставшихся в сарае.

– Габриель? – выдохнула Ребекка. – Что ты тут делаешь? Это ты посылал того человека в Монткалм?

– Я, – кивнул Габриель. – Извини, но я подумал, что ты не придешь, если приглашение последует от моего имени. – И правильно подумал, – огрызнулась она. – Ни за что бы не пришла!

– Зато мог бы прийти твой приятель из Вильямсбурга, а? Как в прошлый раз.

– Он сломал себе ногу, свалившись вместе с лошадью… Да, впрочем, ты и сам знаешь.

Габриель поднял бровь.

– Ах, какая жалость! Это, наверное, очень больно – сломать ногу! Почти так же больно, как получить пистолетную пулю в спину!

– Что тебе нужно? Зачем ты вызвал меня сюда?

– Чтобы узнать правду, – повысил голос Габриель. – Узнать всю правду из твоих собственных уст.

– Какую еще правду? – с вызовом спросила она.

– Правду о том, как ты выдала меня Спотсвуду. О том, как ты предала моих матросов. Где они теперь? Где сейчас их несчастные грешные души? Наконец, я хочу услышать правду о том, как ты выдала себя за Шайну и ее именем подписала обвинительные показания.

– Не понимаю, о чем ты толкуешь, – презрительно заявила Ребекка.

Глаза Габриеля грозно сверкнули. Ведь жизнь Шайны – если, конечно, она еще жива – зависит от того, удастся ли ему заставить признаться эту гадину.

– Ты напрасно упираешься, – продолжал давить на нее Габриель. – Я знаю, что это была ты. Ты, и только ты – причина всех бед и смертей! И все это случилось из-за твоей ревности! Из-за тебя ни в чем неповинная женщина…

– Ни в чем не повинная? Это Шайна-то? – взорвалась Ребекка. – Да она воровка! Она украла у меня жениха! Она все, все разрушила! Из-за нее ты разлюбил меня!

– Интересно, как она могла разрушить то, чего не было? – спросил Габриель. – Ведь я никогда по-настоящему не любил тебя.

– Будь ты проклят! – Ребекка вскинула скрюченные пальцы, словно желая в бессильной злобе разодрать лицо Габриеля. – Будь ты проклят! Ненавижу! Ненавижу! Лучше бы ты сдох тогда на виселице!

Габриель крепко, как тисками, схватил запястья Ребекки и на всякий случай отодвинул эту разъяренную фурию подальше от своего лица. Удерживая красивую взбесившуюся ведьму на расстоянии вытянутой руки, он торопливо продолжил:

– Признайся, – потребовал он, надеясь вырвать правду, пока Ребеккой руководит гнев и разум ее помрачен, – ведь это ты выдала тогда себя за Шайну! И подписала ее именем обвинительные показания!

– Да! Да! Да! – злобно закричала Ребекка. – Это сделала я! Доволен?

Она запнулась и сникла. Гнев ее моментально сменился ужасом. Ребекка поняла, в чем она только что призналась. Совсем иным тоном – испуганно и тихо – она спросила:

– Что ты теперь со мной сделаешь? Убьешь?

– Нет, – с него было достаточно крови. – Я и не собирался убивать тебя. Просто мне нужно было узнать правду.

– А где… Шайна? – Ребекке непросто было выговорить имя своей кузины. – Она здесь с тобой?

Габриель молча покачал головой, подумав про себя, как дорого для Шайны может обойтись каждая лишняя минута задержки.

– Я не знаю, где Шайна, – честно признался он. – И не знаю, увижу ли ее еще когда-нибудь.

Ребекка взглянула ему в лицо с нескрываемым торжеством.

– Она с другим? – с издевкой спросила Ребекка. – Бедненький Габриель!

Габриель стиснул зубы и сделал вид, что не услышал ее последние слова.

– Почему ты сделала это, Ребекка? Ревность – недостойное чувство!

– Здесь была не только ревность, – призналась Ребекка, – но и ненависть. Когда я узнала о вашей любви с Шайной, когда я узнала о том, что ты никогда не любил меня и делал свое предложение только для того, чтобы обзавестись хозяйкой в доме, которая родит и воспитает твоих детей, мной овладела ненависть. Холодная, тяжелая, горькая ненависть. И я решила, что если ты не будешь моим, то и с Шайной тебе не быть. Ты любишь ее? – я растопчу твою любовь. Ты веришь ей? – я заставлю тебя поверить в ее предательство. И тогда твоя любовь умрет, а на смену ей придет ненависть. И тогда ты возненавидишь Шайну так же сильно, как я ненавижу тебя… Вас обоих…

Габриель потупился, вспоминая, с какой ненавистью он преследовал Шайну, когда был уверен в ее предательстве. Как же легко оказалось убедить его в том, что это Шайна выдала тогда его людей и его самого сыщикам Спотсвуда!

– И тогда ты пошла к людям Спотсвуда и дала им показания?

– Да, – подтвердила Ребекка. – Шайна собиралась выйти замуж и вернуться в Англию. Я знала, что она уедет раньше, чем начнется суд, и она не сможет там появиться и изобличить меня.

Поверх ее головы Габриель бросил беглый взгляд на развалины фермы.

– Ума не приложу, – задумчиво сказал он. – И как только я мог подумать, что такая дрянь, как ты, может стать моей женой? Слава богу, что я встретил Шайну до того, как…

– Шайна! Опять эта Шайна! – Глаза Ребекки снова наполнились злобой. – Я перестала для тебя существовать, как только на твоем горизонте появилась эта стерва! А я… Ведь я могла бы стать такой хорошей женой для тебя. Я так любила тебя. Но ты видел только Шайну, только эту мерзавку! Я ненавижу тебя, Габриель! И тебя, и твою Шайну! Провалитесь вы оба в преисподню!

– Поверь, – ответил Габриель. – Того же я от всей души желаю и тебе.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Затем Ребекка прервала молчание и сказала:

– Хочешь спросить еще о чем-нибудь? Я сказала матери, что отправляюсь в Йорк за покупками. Она будет беспокоиться, если я не вернусь до вечера.

Габриель не сомневался, что Мэрфи и Ле Корбье слышали из своего укрытия каждое слово Ребекки. И представлял, как чешутся сейчас у них руки от желания придушить на месте эту красивую ведьму. Но они дали слово, что не задержатся ни на минуту – ведь даже минута могла сыграть решающую роль в жизни ни в чем неповинной женщины, приговоренной ими к мучительной смерти. Они, конечно, отомстят. Придет время, и они отомстят. И Габриель не станет удерживать их. Но это будет позже. Немного позже.

– Ну? – неприязненно спросила Ребекка. Она вызывающе вздернула подбородок, отчаянно стараясь скрыть гнездящийся у нее внутри страх. Больше всего на свете ей хотелось сейчас оказаться подальше от этого укромного и опасного места. И от грозного красавца со шрамом на щеке – пока он не передумал и не придушил ее.

– Я могу идти?

Габриель молча отпустил Ребекку и посторонился, давая ей дорогу.

– Убирайся! Надеюсь, наши с тобой дорожки никогда больше не пересекутся!

– Ты даже представить не можешь, насколько это совпадает с моими заветными желаниями! – любезностью на любезность ответила ему Ребекка.

Она отвязала от дерева свою кобылу, вспрыгнула в седло, взмахнув голубой бархатной юбкой, вдела в стремена носки ботинок. Оглянулась – но Габриель смотрел в другую сторону. Резко натянув поводья, Ребекка с места пустила свою лошадь в галоп.

Габриель вернулся в сарай лишь после того, как всадница скрылась в лесу. Мэрфи и Ле Корбье поджидали его, стоя возле двери.

– Вы все слышали? – спросил их Габриель.

Мэрфи молча кивнул. Затем сплюнул на пол и сказал:

– Сумасшедшая ведьма! Как я хотел всадить ей пулю промеж глаз – все руки исчесались! Жаль, что кэп не позволил!

Габриель ничего не ответил. Они отвязали своих коней, вскочили в седла и поспешили назад, к ожидавшему их кораблю.

Весь обратный путь до «Золотой Фортуны» Ле Корбье проскакал бок о бок с Габриелем.

– Сегодня я удержал Мэрфи, – обронил он по дороге. – Но ты же знаешь, как только остальные узнают, они все равно убьют ее.

Габриель понимающе кивнул.

– Само собой, – согласился он. – И я прекрасно их понимаю. Я же помню, как жаждал крови Шайны, когда думал, что это по ее вине оказался в вильямсбургской тюрьме! Что же касается Ребекки, то предоставляю решить ее судьбу тебе, дружище. Разумеется, если матросы захотят расправиться с ней, ты их не удержишь. Да и не стоит. Уж мы-то с тобой хорошо знаем кодекс пиратской чести, не так ли? И как надлежит поступать с предателями тоже знаем, верно?

– Черная Борода посадит ее на кол, – подал голос молчавший до этого Мэрфи.

– Это уж самое малое, – согласился Габриель. Откашлялся и продолжил: – Когда мы прибудем в это чертово место, где вы бросили Шайну, я заберу ее – сделай, господи, чтобы она была еще жива! – и уеду с ней в Фокс-Медоу. И навсегда завяжу с морем и пиратством. С меня довольно. Все, чего я хочу, это зажить спокойно в Фокс-Медоу… – «С Шайной», – добавил он про себя, но не стал произносить ее имя вслух, чтобы не спугнуть удачу. – А что вы сделаете с Ребеккой, меня не интересует. Это ваше дело.

Наконец они поднялись на борт бригантины. «Золотая Фортуна» подняла якорь и на всех парусах поспешила через Чесапикский залив, чтобы выйти в открытое море и взять курс на Багамы.

Всю дорогу Габриель простоял возле бушприта, на носу бригантины. Свежий ветер трепал ему волосы, набежавшая волна то и дело обдавала солеными брызгами. Но он не уходил со своего поста и не сводил напряженных, полных надежды глаз с далекого горизонта.

А тем временем для Шайны, медленно умирающей на выжженном солнцем клочке земли, наступил тот момент, когда стремление умереть пересиливает желание выжить. Какого огромного труда стало стоить Шайне каждое движение! От истощения она едва могла пошевелить рукой. Но ужаснее голода была жажда. Те несколько коротких штормовых дождей, что пронеслись над островком, лишь продлили мучения Шайны, отодвинули на несколько дней ее смерть – неизбежную и страшную. Сейчас эти дожди казались Шайне дьявольской усмешкой судьбы, решившей под конец поиздеваться над обреченной пленницей океана.

Итак, Шайна лежала на лохмотьях грязного шелка, которые когда-то, в иной, нереальной теперь жизни, были ее платьем. Ее била лихорадка, сознание мутилось, и крошечный мирок, окружавший ее, виделся Шайне нечетко и размыто. Ей уже давно было нечем прикрыть тело, и оно пылало жаром, обожженное беспощадным тропическим солнцем.

В те редкие минуты, когда к Шайне возвращалась способность трезво мыслить, она невольно тянулась к ножу, оставленному ей милосердным Ле Корбье. Одно, только одно движение сверкающей стали – и она освободится от нескончаемой муки.

Но она никак не могла заставить себя сделать это решительное, роковое движение. Где-то в глубине подсознания у нее оставалась надежда на спасение, на чудо.

Воистину, надежда умирает последней!

Счет дням Шайна потеряла уже давно. Они тянулись однообразной чередой – палящие долгие дни и освежающие, но такие короткие ночи. То раскаленный шар, обжигающий глаза даже сквозь прикрытые веки, то черная бездна над головой, усыпанная серебряными гвоздиками бесконечно далеких равнодушных звезд.

Жаркий день – десятый? сотый? – близился к вечеру. Ненавистное багровое солнце медленно опускалось к горизонту, окрашивая океан в кроваво-красный цвет. Скоро настанет ночь, и можно будет хоть ненадолго забыть про дневного убийцу.

Шайна с трудом приподняла голову, чтобы окинуть взглядом бесконечную пустыню океана. Все как всегда… Изумрудная зелень волн, дрожащее в воздухе прозрачное марево. Пустота…

Воспаленные глаза Шайны выхватили на горизонте темную точку. Что это? Корабль?

Да, вон как четко обрисовался силуэт мачт на багровом фоне заходящего солнца!

Корабль…

Шайна застонала и равнодушно отвела взгляд.

Корабль!

Она прекрасно понимала, что это очередной мираж – и не более того. Сколько она уже перевидала миражей за последние дни!

То ей мерещился корабль, то Фокс-Медоу, то Габриель… Поначалу миражи доводили ее до сумасшествия, заставляли рыдать, чувствовать себя беспомощной и обманутой.

Но потом она привыкла к этому и стала относиться равнодушно.

Вот почему Шайна так мало уделила внимания появившемуся на горизонте силуэту судна. Миражом больше, миражом меньше… Лучше вообще не смотреть в ту сторону, чтобы не расстраиваться лишний раз.

А Габриель, не отрываясь, всматривался в приближающийся клочок суши сквозь подзорную трубу, которой любезно снабдил его Ле Корбье.

– Ничего, – сказал Габриель стоявшему рядом с ним смуглому пирату. – Ничего…

И тут в быстро сгущающихся сумерках ему удалось рассмотреть белое пятнышко – самодельный тент, который Шайна соорудила из разорванной на полосы нижней юбки.

– Постой! – воскликнул Габриель. – Есть! Готовьте шлюпку – как только мы подойдем поближе, я сразу отправлюсь на берег!

Ле Корбье поспешил исполнять приказ Габриеля. Он боялся даже подумать о том, что именно может увидеть Габриель на острове. Два чувства переполняли душу Ле Корбье: надежда и вина.

Шайна слышала шелест ветра в парусах, всплеск спущенной на воду шлюпки, далекие крики, которыми пираты помогали Габриелю отыскать самый короткий и безопасный путь к берегу среди подводных камней, окружавших остров.

Шайна решила не оборачиваться. То, что слуховые галлюцинации добавились к зрительным, ее не удивляло и не пугало. Еще одна гримаса судьбы на прощание!

– Налегай! – бешено рычал на гребцов в шлюпке Габриель. – Налегай! Шевелись, черти!

Он соскочил на берег раньше, чем нос шлюпки ткнулся в прибрежные камни. В руке его была зажата фляжка с водой, и он размахивал ею на бегу, словно знаменем надежды.

Габриель подбежал к лежащей на камнях Шайне, успев на бегу с одного взгляда увидеть и заметить почти все – и крошечную ямку для сбора воды – пустую, высохшую, и тент из лохмотьев некогда белого шелка.

Шайна безучастно лежала на горячих камнях – обожженная до черноты солнцем, исхудавшая настолько, что сквозь красно-коричневую кожу проступала каждая косточка. Она не шевелилась, казалось даже – не дышала.

Габриель на секунду замешкался, боясь наклониться и почувствовать под ладонью мертвую остывшую плоть. Он боялся перевернуть тело Шайны и увидеть на ее лице застывшую навеки маску предсмертной муки.

Затем он набрался мужества, наклонился и перевернул ее лицом вверх.

Она была жива. Еще жива – слабый хрип вырвался из ее горла. Чуть заметно дрогнули воспаленные веки.

– Габриель… – чуть слышно шепнули запекшиеся губы. Слабо шевельнулась рука, но тут же бессильно упала на землю.

На глазах Габриеля показались слезы – впервые за много, много лет.

– Я пришел за тобой, – прошептал он. – Я боялся… Я так боялся… что опоздаю. Я увезу тебя домой, Шайна. Домой. И все снова будет хорошо, и мы…

– Нет… – веки Шайны плотно сомкнулись. – Все… Хватит…

Она какое-то время молчала, едва слышно вдыхая горячий воздух. Затем зашептала снова:

– Хватит… У меня нет больше сил убеждать тебя. Лучше умереть… – Она шевельнула рукой в направлении ножа. – Пора. Помоги мне, Габриель. Такая боль… Я не могу больше…

Габриель поднял нож и зашвырнул далеко в море. Сверкнула сталь, послышался негромкий всплеск, и страшный подарок Ле Корбье нашел вечный покой на песчаном дне.

– Ты не можешь, ты не должна умереть! – взмолился Габриель. – Черт побери, Шайна, ты не смеешь!

Он сорвал крышку с фляги с водой и поднес ее к губам Шайны. Приподнял, придержал ей голову. Она сделала несколько глотков и приоткрыла глаза.

– Я должен поднять тебя, Шайна, – сказал Габриель и, зная, как мучительно больно будет это для нее, добавил: – Прости меня.

Затем подумал, что еще больнее сделал ей своими подозрениями, незаслуженными упреками… Ожоги заживут, но заживут ли когда-нибудь сердечные раны?

Он вздохнул и повторил:

– Прости меня.

Свежий вечерний ветерок налетел, коснулся опаленной кожи. Шайна невольно вздрогнула.

– Габриель, – чуть слышно прошептала она и обхватила его шею слабыми, тонкими руками.

Только теперь она поверила в то, что перед нею не мираж. Поняла, что Габриель знает всю правду о том, что случилось. Почувствовала, как навсегда уходят из сердца все старые обиды и печали. Жизнь начинается с новой страницы, и первую строчку на ней они напишут вместе с Габриелем.

– Габриель, – повторила она. – Отвези меня домой…

Он бережно подхватил ее невесомое тело и понес к берегу, к ожидавшей их шлюпке. Даже отсюда было видно, как приветственно машут матросы на палубе «Золотой Фортуны».

Свежий ветерок наполнял паруса бригантины. Еще немного, и они уплывут домой, в Фокс-Медоу – вместе и навсегда.

Эпилог

Фокс-Медоу, пять лет спустя

Шайна Сент-Джон, хозяйка Фокс-Медоу, сидела на широкой веранде своего дома. Дела на их плантациях шли превосходно – Габриель оказался толковым хозяином, что было неожиданностью для него самого.

Улыбнувшись, Шайна склонилась над своей крошечной дочкой, Брайной. Девочке только что исполнился месяц. Она унаследовала от отца густые черные волосы и голубые глаза от матери. Нет сомнений – эта кроха вырастет и станет такой же красивой, как ее мать. Шайна легонько вздохнула и поправила на спящей дочери одеяльце. Сколько мира, покоя и смысла появилось в жизни с рождением детей! И как изменилась жизнь в окружающем мире!

Ликвидировано пиратство. Последнюю точку поставила решительная схватка между губернатором Спотсвудом и Черной Бородой. Эдвард Тич проиграл ее, был схвачен и казнен. После этого разбою в американских водах пришел конец – полный и беспощадный. Канул в Лету ужасный промысел, легендой стали державшие в страхе все побережье морские волки и их капитаны.

Ле Корбье уцелел, вернулся домой, на Мартинику, и время от времени присылал письма, в которых описывал свою жизнь на плантации, хозяином которой стал. О прошлом он не писал никогда.

С пиратов мысли Шайны перекинулись к Ребекке. Она тоже выжила, избежав заслуженного наказания. От расправы ее спасла война, начатая губернатором Спотсвудом против пиратов. И все же жизнь Ребекки была пропитана страхом – до самой смерти ее будет преследовать мысль о том, что однажды в дверь постучатся непрошеные гости. В остальном жизнь Ребекки устроилась не так уж и плохо – вскоре после того, как Габриель заново обрел Шайну, она обрела мужа, того самого Джошуа Сойера из Силвер-Крика.

Темный силуэт мелькнул на опушке леса, и Шайна увидела Габриеля. Он погонял лошадь, спеша к дому. Впереди него на седле гордо восседал в объятиях отца их сын, Раф, – так они сократили его полное имя – Рафаэль.

Осенью Рафу исполнится четыре.

Мальчик издали увидел мать и радостно закричал, поднятый высоко в воздух сильными отцовскими руками. Габриель тоже улыбался, и от его улыбки по сердцу Шайны расплылось приятное тепло. Она любила своего мужа, и любовь эта становилась с каждым годом все сильней.

Подбежал грум, подхватил под уздцы коня, и Габриель, прижимая к груди сына, взбежал по ступенькам на веранду, где сидела Шайна.

Она знала, что муж ее счастлив. С улыбкой смотрела Шайна, как он спешит ей навстречу, и неожиданно поймала себя на том, что сквозь черты преуспевающего землевладельца, счастливого мужа и отца проступает его прежний облик – бесстрашного моряка, отчаянного пирата, грозного капитана Форчуна, прошедшего огонь и воды, неудержимого и неуловимого.

Таким она знала его. Помнила. Любила.

Габриель поднял на Шайну свои бездонные зеленые глаза, и она поняла, что эта память живет и в нем – в каждом его вздохе, в каждом взгляде, в каждом биении сердца.

Content

Сандра Дюбэй
Неукроимый

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Эпилог