Филип Киндред Дик

Кукла по имени «Жизнь»

Глава 1

В начале семидесятых мы попытались усовершенствовать свое искусство торговать. Для начала в отделе мелких объявлений местной газеты появилась рекламка:

«Спинеты, а также электроорганы, бывшие, правда, в употреблении, но в прекрасном состоянии, ПРОДАЕМ СЕБЕ В УБЫТОК. Оплата наличными. Готовы рискнуть продать в кредит. Оплату предпочитаем получать по почте — это лучше, чем отвозить инструмент обратно в Орегон. Обращаться в «Компанию Фрауенциммера», Онтарио, штат Орегон, мистеру Року, кредит-менеджеру».

В течение нескольких лет мы помещали в газетах подобные объявления, охватив за это время все западные штаты, умудрились проникнуть даже в такую глубинку, как Колорадо.

Подход у нас был если и не сугубо научный, то где-то рядом. Мы разворачивали карты, ползали по ним вдоль и поперек, чтоб ни один городишко не остался без внимания. У нас четыре трейлера с турбоприводом, к ним по одному человеку обслуги. Машины постоянно в разъездах.

Работу нашу вряд ли кто-нибудь признает образцом крутого маркетинга, но, как говорится, чем богаты… Мы, к примеру, помещали объявление в каком-нибудь «Сан-Рафаэльском независимом журнале», и вскоре в наш офис сползалась корреспонденция. Мой партнер, Мори Рок, занимался всей этой кухней: сортировал письма, составлял списки клиентов, а когда у него набиралось приличное количество заявок из какого-нибудь определенного места, скажем, из округа того же Сан-Рафаэля, он отправлял телеграмму водителю одного из трейлеров. Предположим, шофера зовут Фред и он в данный момент крутится где-то возле Мэрии Каунти. Получив депешу, Фред открывает карту, намечает для себя список заказчиков, потом подруливает к телефону и звонит первому потенциальному клиенту.

Между тем Мори высылает авиапочтой ответы каждому, кто откликнулся на нашу рекламку:

«Уважаемый мистер такой-то! Мы счастливы получить Ваш отклик на сообщение в журнале. Сотрудника, занимающегося данным вопросом, несколько дней не будет в офисе, поэтому мы решили сообщить ему Ваши координаты с просьбой связаться с Вами и ознакомить Вас со всеми подробностями».

Письмо, конечно, могло и не принести желаемых результатов, хотя, при благоприятствии к нам фортуны, способно было загрузить компанию работой. Но за последнее время продажа электроорганов сошла на нет. К примеру, в окрестностях Валлехо мы не так давно продали сорок спинетов — и ни одного органа. Это прискорбное обстоятельство обострило наши отношения с Мори. Ситуация не из приятных, прямо скажем…

В тот день я вернулся в город поздно. Пришлось смотаться в глубинку, в район Санта-Моники, и довольно крепко потрепать себе нервы с парочкой «доброжелателей». Эти деятели наняли судебных исполнителей и попытались засунуть свои не в меру длинные носы в наши дела. Ни черта у них не получилось, поскольку работаем мы легально и без всякой уголовщины.

Надо заметить, что Онтарио — городишко для меня абсолютно чужой. Родом я из Уичито-Фоле, штат Канзас. Еще подростком я перебрался в Денвер, потом судьба занесла меня в Буаз. Что же касается Онтарио, то это обычный городок на границе Айдахо. Стоит вам пересечь длинный железный мост — и вы уже на равнине, среди квадратов перепаханных полей. Матушка провинция! Самое крупное предприятие — фабрика картофельных пирожков, в особенности ее отдел электроники. Зато здесь полным-полно фермеров-япошек, депортированных сюда еще во время Второй мировой. Они потихоньку ковыряются на своих фермах, выращивают лук и прочую овощную дребедень. Однако воздух в Онтарио сухой, прожить можно дешево, а если возникает нужда прикупить что-нибудь эдакое навороченное — отправляйся обратно в Буаз. Я лично стараюсь туда не ездить. Делать там нечего, даже перекусить толком нельзя.

Офис наш расположен в центре, в кирпичном доме, напротив скобяной лавки. Вокруг буйно разрослись ирисы — мы когда-то раздобыли несколько хороших клубней. Яркие цветы особенно радуют глаз, когда подъезжаешь к конторе уставший от однообразия пустынной дороги.

Итак, я припарковал свой пыльный «шевроле» и пересек тротуар, направляясь в офис. Конечно же, первым делом на глаза попалась вывеска: «АССОЦИАЦИЯ САСА».

САСА — сокращенно «Сложные акустические системы америки». Это торговая марка нашей фирмы. Случилось так, что фамильным бизнесом нашей семьи стало производство электроорганов. Мы даже умудрились построить небольшой заводик. И когда судьба свела меня с Мори, тот сразу выдвинул встречное предложение: устроить разъездную торговлю, назвав компанию как-нибудь позаковыристее, вроде — «Лучшие инструменты Фрауенциммера». Фрауенциммер — так по-настоящему величают Мори. Его предки давным-давно прибыли в Америку и крепко пустили здесь корни. Рок — это он сам придумал, для легкости произношения. Лично меня мое имя вполне устраивает: Льюис Роузен, коротко и доходчиво. А Мори решил выпендриться. Как-то я спросил у него, что означает слово «Фрауенциммер». Он немного помялся, а потом объяснил, что это переводится как «женский пол». Тогда мне стало интересно, как он додумался взять себе фамилию Рок.

— Ничего особенного я не выдумывал. Закрыл глаза и наугад ткнул пальцем в словарь. Там было написано: «РОК — судьба…»

— Вот и попал пальцем в небо. Надо было прочитать дальше. Получилось бы — Мори Булыжник.

Дверь в наш офис давно уже пора бы заменить. Но денег вечно не хватает, вот и болтается на петлях старое страшилище, благо что еще сама не падает, держится. Я с отвращением толкнул это убожество и прошел в лифт — допотопную полумеханическую бандуру. Спустя минуту я уже расхаживал по конторе. Народ галдел и выпивал.

— Мы безнадежно отстали, — тут же наехал на меня Мори. — Наша аппаратура страшно устарела.

— Ты не прав, — устало отмахнулся я. — Наоборот, сейчас должна пойти мода на органолы. Интерес к электронике возрастает. Сам понимаешь, без нее Америке ни шагу. Тем более в космических проектах. Не пройдет и десятка лет, как наши спинеты будут гнить на складе. Эта штука покажется всем по-страшнее динозавра.

— Льюис, — проворчал Мори, — ты хоть глянул бы, что делают наши конкуренты. Электроника, конечно, шагает вперед да только без нас. Возьми, к примеру, тональный орган Хаммерштейна. Посмотри на «Эйфорию» Вальтейфеля. А теперь скажи, с какой стати кому-то довольствоваться, подобно тебе, простым наяриванием дешевой музычки?

Мори — с виду здоровяк, однако парень впечатлительный и нервный, типичный гипертироид,[1] руки у него всегда немного трясутся, пищу он глотает быстро, почти не пережевывая, переваривает ее так же молниеносно, и это здорово сказывается на его туловище. Врачи, помнится, назначили ему какие-то пилюли, но особых результатов до сих пор не видно. Волосы у Мори длинные, когда-то были черными и густыми, однако время берет свое, и роскошная шевелюра выглядит теперь более чем скромно. Большие глаза всегда широко распахнуты, а взгляд их такой убитый, будто дела идут из рук вон плохо, с какой стороны ни подступись…

— Ни один хороший инструмент не может устареть, — горячился я.

Но куда там! У Мори была своя навязчивая идея. Что нас погубило — так это всякие ультрасовременные исследования в области психиатрии. Яйцеголовые из разных университетов усердно принялись рассовывать кому ни попадя свои методики и разработки. Взять хотя бы Пенфилда, Джекобсона и Олдса, в особенности их открытия, относящиеся к среднему мозгу: мол, гипоталамус — вместилище эмоций. Нам было глубоко наплевать на все эти изыски. Подумаешь, гипо…по…таламус. Его-то мы как раз и не приняли в расчет, производя и продавая электроорганы. Наша фабрика — фабрика Роузена никогда не использовала для передачи избирательной частоты ток короткого диапазона, стимулирующий очень специфичные клетки среднего мозга, и мы, нет сомнения, провалились с самого начала, не заметив, как просто и как существенно было встроить переключатели контуров в пульт управления восьмьюдесятью восьмью черными и белыми клавишами.

Как и большинство любителей, я нескладно барабанил по клавиатуре тонального органа Хаммерштейна, и даже получал от этого занятия удовольствие. Хотя называть это творчеством было бы глупо. Можно, конечно, преуспеть в новых формах стимуляции мозга и сформировать в своей голове совершенно новые эмоции. Эмоции, которые там иным путем никогда бы не возникли. Теоретически вы можете даже преуспеть, придумав комбинацию, погружающую вас в состояние нирваны, как преуспели на этом поприще обе корпорации — Хаммерштейна и Вальтейфеля! Но это уже не музыка, а, скорее, новая разновидность наркоты, дарующая уход от действительности. Кому это нужно?!

— Да мне это нужно! — Мори прокричал эти слова, окончательно утратив всякую надежду, пошел и нанял инженера-электронщика, уволенного из Федерального космического агентства. Мори, видимо, расчитывал что тот наскоро соорудит для нас новую версию органолы.

Конечно, Боб Банди, может, и гений по части электроники, но опыта по конструированию органол у него не было никакого. На прежнем месте он разрабатывал по заказу правительства контуры для симулакров. Симулакры — синтетические человекоподобные существа, я всю жизнь считал их роботами: время от времени их запускают в космос с мыса Доброй Надежды, используют для освоения Луны.

Причины, по которым Банди выперли из Космического агентства — тайна, покрытая мраком. Правда, он любит пропустить рюмашку, но это не отражается на его работе. Еще он шляется по бабам — так кто из нас без греха? Вероятнее всего, его выкинули за неблагонадежность: нет, он не фашист и не коммуняка. Банди никогда в жизни даже и не догадывался о существовании каких-то там политических идей. Неблагонадежность его заключалась в психических отклонениях: с первого взгляда было понятно, что перед вами — явный шизоид. Он мог, к примеру, исчезнуть вдруг без всякого предупреждения, чтобы маленько побродяжить. Одет он всегда в какое-то грязное тряпье, немыт, нечесан, небрит — в общем, не на что глаз положить. По его физиономии вечно блуждала глупая, бессмысленная ухмьыка. Одним словом, таких, как он, спецы из Бюро психического контроля называют «больными в стадии распада личности». Говорит он невнятно, на вопросы отвечает не сразу или вообще игнорирует их. Но зато Боб на все руки мастер и в работе равных себе не имеет. Вот почему закон Макхестона не коснулся его.

Как бы то ни было, Банди работал на нас уже в течение многих месяцев, однако особых результатов что-то не замечалось. Правда, в основном с ним занимался Мори, пока я колесил по стране.

— Ты цепляешься за бандуры с клавиатурой, — поддел меня Мори, — только потому, что их мастерят твои папаша и брат. Именно поэтому ты не хочешь взглянуть правде в лицо.

— Ты используешь аргументы ad hominum.[2]

Да брось ты свои талмудизмы, — парировал Мори. Видно было, что ребята и правда здорово врезали: пока я мотался по дорогам, крутил баранку тяжеленного трейлера, они тут лакали выдержанный бурбон.

— Ты что же, в кусты отползаешь? Тебя не устраивает наше партнерство? — спросил я. В тот момент оно меня тоже не устраивало, из-за пьяного наезда Мори на мою семью и нашу фабрику.

— Подожди, не кипятись. Я хочу, чтобы до тебя дошло: новости из Валлехо означают одно — наше главное изделие с треском накрылось, — ответил Мори. — Даже несмотря на свои шестьсот тысяч возможных тональностей, пусть их никогда и не слышало человеческое ухо. Ваше семейство просто помешано на убойных шумовых эффектах, которые издает твоя электронная куча дерьма! И у тебя еще хватает наглости называть это музыкальным инструментом! Вы, Роузены, начисто лишены слуха! Даже если ты мне подаришь ваш электронный орган стоимостью в шестнадцать тонн баксов, я и то не поставлю его у себя дома. Лучше уж парочку отбойных молотков туда приволоку!

— Ладно, — взорвался я, — ты, долбаный меломан! У моего органа, кстати, тональностей не шестьсот, а семьсот тысяч!

— Твои усиленные контуры все равно ничего кроме безумного воя не издают. Как бы ты его ни улучшал, там не мелодия, а зоопарк сплошной какой-то!

— Кое-кто все же умудряется сочинять на нем музыку, — возразил я.

— Сочинять?! Это все равно что варить на этой фигне микстуру от плоскостопия! Говорю тебе, Льюис, лучше спали к чертям собачьим ту часть вашей фабрики, где делают эти штуки, или, черт тебя дери, измени ее профиль. Пусть выпускает что-нибудь новенькое, полезное, на что человечество могло бы положиться на протяжении своего мучительного восхождения к вершинам будущего. Ты понял? — Он нетвердо качнулся, тыча в меня длинным пальцем. — Мы уже на небе. Вовсю шпарим к звездам. Нет больше пределов для человека, слышишь?

— Слышу, — отозвался я. — Только позволь тебе напомнить: предполагалось, что именно ты и Боб Банди родите что-нибудь новенькое. Вроде бы девять месяцев прошло, а младенца я что-то не вижу!

— Отчего же, мы тут кое-что сделали, — возразил Мори. — И когда ты ЭТО увидишь, то согласишься, что ОНО смотрит в будущее!

— Ну так давай показывай, что там у тебя за ЭТО!

— Идет. Мы съездим на фабрику — твой папа и брат Честер наверняка там. Иначе будет нечестно: ведь именно им придется ЭТО выпускать.

Боб Банди стоял рядом со стаканом в руке и скалил зубы в своей подлой манере. Наши постоянные склоки наверняка действовали ему на нервы.

Я обратился почему-то к нему:

— Мужики, у меня такое ощущение, что вы собираетесь нас разорить.

— Мы разоримся в любом случае, — проворчал Мори, — если будем возиться с твоей органолой или еще какой-нибудь хреновиной, которую наслесарит твой братец Честер.

Мне нечего было возразить, и с мрачным видом я плеснул себе выпивки.

Глава 2

«Ягуар» — старинное громоздкое авто, коллекционный экземпляр: противотуманные фары, решетка как у «роллс-ройса», кожаные сиденья цвета орехового дерева, масса внутренних светильников. Эта игрушка досталась Мори в отличном состоянии, хотя была выпущена Бог знает когда. Мори обхаживал ее, как ребенка, но тем не менее мы не смогли выжать из этого драндулета больше чем 90 миль в час. И зачем тогда выезжать на скоростную магистраль, соединяющую Онтарио с Буаз? Такой занудный темп передвижения выводил меня из себя.

— Послушай-ка, Мори, — потребовал я, — хотелось бы все-таки услышать объяснения по поводу того, что вы задумали.

Расположившись за рулем, Мори затянулся сигарой «Корина Ларкс», откинулся на спинку сиденья и спросил:

— Как ты думаешь, что занимает умы Америки в наши дни?

— Секс, — предположил я.

— Мимо.

— Ну, тогда преимущество перед Россией на внутренних планетах Солнечной системы.

— Нет.

— Ладно, говори.

— Гражданская война.

— Боже милосердный! — только и смог выдавить я.

— Это правда, приятель. Нация одержима войной между Северными и Южными штатами. И я скажу тебе почему: это была первая и единственная национальная эпопея, в которой мы, американцы, участвовали. — Он выдохнул дым прямо мне в лицо. — Война привела нас, американцев, к зрелости.

— Это мне не по душе, — буркнул я.

— Могу остановиться на любом людном перекрестке любого города Штатов, схватить за шиворот с десяток горожан, и шестеро из них на вопрос о том, что занимает их мысли, ответят: «Гражданская война!» Как только я в это врубился, а случилось это месяцев шесть назад, сделал выводы и приступил к работе над практической стороной вопроса. Для «Ассоциации САСА» это имеет колоссальное значение, если, конечно, мы собираемся держать руку на пульсе. Известно ли тебе, когда отмечали сотую годовщину Гражданской войны? Ты помнишь?

— Да, — согласился я, — помню.

— И празднество обернулось провалом: выползла сотня дураков и попыталась изобразить парочку сражений. Но все это жалкая пародия. А теперь глянь-ка на заднее сиденье.

Я включил свет в салоне, обернулся назад и увидел длинную картонную коробку, обернутую газетами. По форме она напоминала манекен из витрины. Так как в области грудной клетки выпуклость отсутствовала, я заключил, что ОНО не женского пола.

— Ну и..? — спросил я.

— Вот над чем мы работали.

— Пока я искал новые рынки сбыта?!

— Точно, — кивнул Мори. — И ЭТО со временем переживет твою торговлю всякими там спинетами и органолами, да так, что у тебя башка пойдет кругом!

Он выразительно качнул головой.

— Скоро мы доберемся до Буаз, а пока что слушай: мне бы не хотелось, чтоб твои папаша и братец показали нам пятую ногу у коровы. Поэтому необходимо просветить тебя прямо сейчас. Вон та хреновина сзади — она принесет прибыль в биллион баксов нам или любому, кому посчастливится на ЭТО наткнуться. Давай-ка съедем с дороги, остановимся у какой-нибудь забегаловки, и я продемонстрирую ЭТО тебе. Для наших целей сгодится и бензоколонка — лишь бы освещение там было. — Мори выглядел чрезвычайно возбужденно, руки у него дрожали сильней, чем обычно.

— А ты уверен, — спросил я, — что у тебя не манекен Льюиса Роузена и что ты не собираешься меня пристукнуть, чтоб кукла заняла мое место?

Мори дико взглянул на меня:

— Ну у тебя и мысли! Однако по чистой случайности ты оказался близок к истине, дружище. Приятно ощущать, что наше былое единство умов все еще существует. Помнишь, совсем как в старое доброе время, когда мы были молоды и зелены и никакой поддержки, кроме разве что твоего папаши и младшего братца, который всех от всего предостерегал… Просто поразительно, отчего он не стал ветеринаром, лечил бы своих любимых лошадей да коров… Зато окружающие бы дольше прожили. Нет, ведь надо такому случиться: вместо того чтобы стать Айболитом, он управляет фабрикой музыкальных инструментов… Идиотизм! — Мори повертел головой.

— Зато твое семейство даже этого не совершило! Они ничего не создали и не построили. Они — всего лишь мелкие галантерейщики. Ты понял, на что я намекаю? Они палец о палец не ударили, чтобы помочь нам начать свое дело. В отличие от папы и Честера! Что у тебя там за кукла на заднем сиденье?! Только никаких остановок! Есть у меня дурное предчувствие, определенно есть — ты на самом деле решил расправиться со мной или что-нибудь в этом роде. Поэтому поехали-ка дальше.

— Я не смогу описать тебе ЭТО словами.

— Уверен, что сможешь. Ты первоклассный брехун.

— Ну ладно. Я тебе объясню, по какой причине празднование сотой годовщины Гражданской войны обернулось неудачей. Потому, что никого из настоящих ее участников, добровольцев, сложивших головы за Унию или Конфедерацию, уже давным-давно нет в живых. Если даже кто-то из них и дотянул до сотого дня рождения, то прикинь, на что они пригодны: сражаться не смогут, да куда там сражаться — винтовку в руках не смогут удержать! Или я не прав?

— Ты хочешь сказать, что там, сзади, у тебя мумия или монстр из ужастика? Их еще называют «живыми мертвецами»?

— Я пытаюсь объяснить тебе, что за товар у меня там. В газеты завернут Эдвин М. Стентон.

— Это еще кто такой?

— Военный министр в правительстве Линкольна.

— Хватит врать!

— Да нет же, правда!

— А когда он умер?

— Давным-давно.

— Я так и думал.

— Слушай, — вздохнул Мори, — там, на заднем сиденье, электронный симулакр. Я создал ЕГО, вернее, мы заставили Банди создать ЕГО. Это обошлось в шесть тонн баксов, но ОНО того стоит. Давай-ка притормозим возле той бензоколонки у дороги, видишь, там и кафе есть. Я разверну ЭТУ ШТУКУ и продемонстрирую тебе — иного способа не вижу. У меня по телу поползли мурашки величиной с кулак.

— Ты на самом деле сделаешь это?

— А ты думал, это шуточки, приятель, а?

— Да нет, вроде бы ты абсолютно серьезен.

— Вот именно, — ухмыльнулся Мори, притормозил и включил сигнал поворота. — Я остановлюсь вон там, у вывески. «Прекрасные итальянские обеды «У Томми» и «Чудесное пиво «Люгер».

— И что же потом? Как ты собираешься показывать товар лицом?

— Мы развернем ЭТО, и ОНО пойдет с нами, закажет пиццу с ветчиной и курицей — вот это я имел в виду.

Мори припарковал «ягуар» и не спеша обошел машину. Открыв заднюю дверцу, принялся срывать с человекоподобного свертка газеты, и вскоре мы воочию увидели почтенного седобородого джентльмена. Глаза закрыты, руки — сложены на груди. Одет сей почтенный старец в платье старинного покроя.

— Увидишь, какое сходство с человеком, когда ОН закажет себе пиццу, — заметил Мори и стал возиться с выключателем на спине ЭТОЙ ШТУКИ.

Внезапно ЕЕ физиономия приобрела сердитое, высокомерное выражение и ОНА проворчала:

— Друг мой, уберите подальше свои пальцы, будьте так любезны! — ШТУКА отпихнула от себя руки Мори, а тот радостно осклабился, глядя на меня, и спросил:

— Вот видишь?

Симулакр медленно сел и теперь был занят тем, что очень методично стряхивал с себя пыль. Наверное, ЕМУ казалось, что пострадал ОН по нашей вине. Вид у НЕГО был строгий и злорадный: кто знает, может, мы ЕГО специально обесточили, а потом начистили морду… Мне уже было ясно — продавец в кафе «У Томми» будет одурачен. Мори достиг желаемого эффекта: если б я собственными глазами не видел, как симулакр пробуждается к жизни, я бы, лопух лопухом, спокойно созерцал всего лишь почтенного джентльмена с раздвоенной седой бородой, одетого несколько старомодно, отряхивающего одежду с видом оскорбленного достоинства.

— Вижу, конечно, — проговорил я.

Мори придержал открытой заднюю дверцу «ягуара», и Стентон, электронный симулакр, выскользнул из машины и выпрямился во весь рост с непередаваемым чувством собственного достоинства.

— У НЕГО есть деньги? — спросил я.

— Ну а как же, — ответил Мори, — не задавай пустячных вопросов, это — самое серьезное дело из всех, с которыми тебе приходилось сталкиваться.

Наша троица, хрустя гравием, направилась к ресторанчику. Мори вещал:

— Будущее наше с экономической точки зрения, как, впрочем, и будущее всей Америки, полностью зависит от симулакров. Через десяток лет мы с тобой станем богачами, именно благодаря вот ЭТОЙ ШТУКЕ.

Все мы дружно заказали в забегаловке пиццу. Она оказалась слегка пригоревшей по краям. Надо было видеть, какую шумную сцену закатил Стентон, как он размахивал кулаками перед носом хозяина заведения! Наконец мы расплатились и ушли.

На целый час мы отклонились от расписания, и мне уже стало глубоко наплевать, доберемся мы в конце концов до фабрики Роузена или нет. Поэтому, не успели мы забраться в «ягуар», я насел на Мори, чтобы он поторопился.

— Эта машина делает двести в час, — хвастливо заявил Мори, трогаясь с места, — если, конечно, заправить ее сухим реактивным топливом.

— Не рискуйте без нужды, — зловеще предупредил Стентон, когда автомобиль, взревев, помчался по дороге. — Ничто того не стоит…

— Не твое дело! — огрызнулся Мори.

Нельзя сказать, что фабрика спинетов и электроорганов Роузена слишком уж привлекает к себе внимание. Так, обычное одноэтажное здание, напоминающее однослойный пирог: стоянка машин — сзади, спереди же — вывеска, слепленная из тяжелых пластиковых букв. А что? Смотрится очень даже современно, да еще красная подсветка сзади. Единственные окна — в офисе.

В столь позднее время фабрика заперта, там не было ни души. Поэтому мы подрулили прямиком к жилой секции.

— Что ты думаешь о таком соседстве? — спросил Мори у Стентона.

Восседающая на заднем сиденье «ягуара» ШТУКА проворчал а:

— Отвратительно и недостойно, я бы так выразился.

— Послушай-ка, — сразу же вспылил я, — Роузены поселились здесь, близ промышленного района Буаз, чтобы ближе было к фабрике. — Меня всегда приводили в бешенство высосанные из пальца придирки в адрес честнейших в мире людей, особенно такого прекрасного человека, как мой папа. Что же касается брата, то очень и очень немногие из радиационных мутантов когда-либо добились успеха в индустрии музыкальных инструментов, если, конечно, не считать Честера Роузена. ОСОБО РОЖДЕННЫЕ ЛИЧНОСТИ — так их называют. Почти во всех областях жизни их удел — сплетни и безмозглое суеверие обывателей. К большинству престижных профессий доступ для них закрыт…

Источником переживаний в семье Роузенов всегда был тот факт, что глаза Честера расположены под носом, а губы — там, где должны находиться глаза. Но виноваты в этом не мы, а испытания водородной бомбы. Они искалечили парня, и множество подобных ему хороших ребят. Помню, как в детстве прочесал массу медицинской литературы по врожденным аномалиям — естественно, тема представлялась самой горячей пару десятилетий назад. Так вот — в сравнении с этими иллюстрациями книг наш Честер смотрелся-таки просто кинозвездой. К примеру, на одной из картинок, всегда повергавшей меня ъ полнейший отрубон, как минимум, на неделю, был изображен человеческий эмбрион, разложившийся в матке и родившийся по кускам: челюсть, плечо, пригоршня зубов, все пальцы по отдельности… Совсем как пластмассовые детальки, из которых мальчишки собирают модели самолетов. Вот только кусочки человеческой плоти в единое целое не соединить. Не найдется в мире такого клея. Не придумали…

А еще там были эмбрионы, все заросшие волосами, словно меховые тапочки. А один настолько высох, что кожа на нем потрескалась: выглядел он так, будто дозревал где-то на солнцепеке. Поэтому давайте-ка оставим в покое Честера!

«Ягуар» ткнулся у обочины напротив моего родного дома: наконец-то мы добрались! Я заметил свет в гостиной. Значит, семейка смотрит телевизор.

— Давай пошлем Стентона одного, — предложил Мори. — Пусть постучит в дверь, а мы посидим в машине, посмотрим.

— Папа сразу учует, что это фальшивка, за целую милю! — возразил я. Так и будет. Скорее всего, он спустит симулакра с лестницы — и тогда плакали шесть тонн, вложенные в монстра. Как бы там ни было, ведь именно Мори потратил денежки и, без сомнения, будет претендовать на имущество «Ассоциации САСА».

— Готов рискнуть, — проговорил Мори, держа заднюю дверцу машины открытой, таким образом, чтоб его «новинка» могла сесть обратно, и дал команду: — Поднимись и позвони в дверь, а когда к ней подойдет человек, скажи: «Теперь он принадлежит вечности», — после чего просто стой там.

— Что это значит? — спросил я, — что это за слова такие?

— Это — знаменитая фраза Стентона, вошедшая в историю, — пояснил Мори. — Он произнес ее, когда умер Линкольн.

— Теперь он принадлежит вечности, — репетировал Стентон, пересекая тротуар и взбираясь по лестнице.

— Будет время, я объясню, как сконструирован Стентон, — пообещал Мори, — как мы собирали данные, дошедшие до наших дней, переводили их в матсистему, питающую монаду управления — она у симулакра вместо мозга.

— Ты представляешь, что творишь?! — возмутился я. — Ты разрушаешь САСА, все это — мыльный пузырь! Бездарная болтовня и вздор недоумка! Меня в это дело не втравливай!

— Тихо, — шикнул Мори, как только Стентон позвонил.

Дверь распахнулась, и я увидел отца: он стоял в брюках, тапочках и новом халате — это мой рождественский подарок. Папа был импозантным мужчиной, и Стентон, начавший было свою маленькую речь, запнулся и несколько замешкался.

— Сэр, — проговорил ОН наконец, — я имею честь быть знакомым с вашим сыном Льюисом.

— О да, — ответил отец, — он сейчас в Санта-Монике. Похоже, что Стентон понятия не имеет, что такое Санта-Моника, и стоит теперь перед папой дурак дураком. В «ягуаре», рядом со мной, Мори ругался самым скверным образом, доводя себя прямо-таки до белого каления. Но мне стало смешно: этот симулакр застыл ну совсем как нерасторопный продавец-новичок, у которого язык к небу присох и ни единой мысли в голове…

С другой стороны, зрелище впечатляло: два почтенных джентльмена, лицом к лицу — Стентон с раздвоенной седой бородой, в старинных одеждах, и мой отец, который вряд ли выглядел более модерново.

«Встреча патриархов, — подумал я. — Словно в синагоге…»

Наконец мой папа сказал:

— Почему бы вам не войти в дом? — Он держал дверь открытой, и ШТУКА проследовала вовнутрь, исчезнув из поля зрения. Дверь захлопнулась, освещенное крыльцо опустело.

— Ну и что ты скажешь? — обратился я к Мори. После чего мы последовали вослед, благо дверь оказалась незапертой.

В гостиной на софе восседал Стентон, держа руки на коленях, и беседовал с папой, в то время как Честер и мама продолжали смотреть телевизор.

— Папа, — проговорил я, — ты зря тратишь время на разговоры со ШТУКОЙ. Ты знаешь, что ЭТО такое? Просто-напросто машина, вроде кофемолки. Мори собрал ее наспех, и обошлась она ему в шесть тонн баксов.

Отец со Стентоном замолчали и уставились на меня.

— Этот очаровательный пожилой джентльмен?! — произнес мой отец, разражаясь праведным гневом. Нахмурив брови, он громко отчеканил: — Запомни, Льюис, этот человек — хрупкий тростник, самая малая и ничтожная вещь в природе, но, черт возьми, mein Sohn, это — мыслящий тростник! Вселенной нет смысла ополчаться на него: достаточно капли воды, чтобы убить его. — Раздраженно тыча в меня пальцем, папа проревел: — Но если даже вся Вселенная замыслит сокрушить его, то знаешь, что тогда будет? Слушай, и я скажу тебе: все равно человек будет величествен и прекрасен! — Он в сердцах стукнул по подлокотнику кресла. — А знаешь почему, mein Kind? — Потому, что он сознает свою бренность, и вот что я скажу тебе еще: у него есть преимущество перед проклятой Вселенной — она-то ни капельки не соображает. И, — немного успокоившись, завершил папа, — в этом состоит все наше величие. Я имею в виду то, что человек мал и слаб, он не может наполнить собой время и пространство, но он наверняка может найти применение своему разуму, данному Богом.

Так же, как это может сделать вот эта, как ты назвал ее, ШТУКА. Это — не ШТУКА. Это — ein Mensch, человек. Я должен рассказать тебе одну смешную вещь. — После этого он разразился шуткой, наполовину на идише, наполовину по-английски.

После окончания мы все рассмеялись, несмотря на то, что, как мне показалось, улыбка Стентона несколько принужденная, если не сказать — вымученная.

Пытаясь воскресить в памяти все, что читал о Стентоне, я вспомнил, как на протяжении Гражданской войны и во времена реконструкции Юга его считали крепким орешком. Особенно когда он сцепился с Эндрю Джонсоном, пытаясь предъявить ему обвинение в преступлении против государства. Папина шутка была очень человеколюбивой — вероятно, он не оценил ее, ведь так же имел обыкновение вести себя Линкольн. Но папу прорвало: его собственный отец был широко известным специалистом по Спинозе, настоящим ученым, а папа мой, хоть и окончил семь классов, прочел все книги и документы, какие только есть на свете, и вел переписку с литераторами всего земного шара.

— Простите, Джером, — после некоторой заминки обратился к папе Мори, — но вам сказали чистую правду. — Он подошел к Стентону, протянул руку и что-то там переключил у него за ухом.

— Глоп! — выдавил Стентон и сразу стал неподвижным и безжизненным, как утюг. В глазах померк свет, упали и застыли неподвижно руки. В общем, зрелище прямо-таки картинное. С мелкой дрожью в коленях, я уставился на папу. Мне хотелось видеть, как он это воспримет. Честер же и мама лишь на миг оторвали взгляды от телеэкрана. Наступила пауза, полная якобы задумчивости. И даже если б в этот вечер атмосфера не была столь насыщена выспренней болтовней, то именно сейчас наступил момент, который мог положить начало такому состоянию: мы все вдруг резко сделались серьезными.

Папа даже встал и отправился изучать ШТУКУ собственноручно.

— Ой, гевалт! — покачал он головой.

— Я могу снова ЕГО включить, — предложил Мори.

— Nein, das gent mir nicht. — Папа вновь устроился в своем уютном кресле, после чего спросил спокойно, однако в голосе его явственно сквозило отчаяние: — Итак, как идут торговые дела в Валлехо, мальчики? — Пока мы готовились к ответу, он взял сигару «Антоний и Клеопатра», развернул и закурил. Это гаванская сигара превосходного качества, и комната сразу наполнилась душистым ароматом. — Ну так что — хорошо продаются органы и спинеты «Амадей Глюк»? — довольно хохотнул отец.

— Джером, — сказал Мори, — спинеты еще как-то продаются, но не ушел ни один орган…

Отец насупился. Мори продолжил:

— У нас произошел на эту тему честный, откровенный дружеский разговор, в котором выяснился целый ряд фактов. Дело в том, что электроорган Роузена…

— Подожди, — прервал его папа, — не торопись, Морис. — По эту сторону железного занавеса орган Роузена не имеет себе равных. — Он взял с журнального столика один из тех мейсонитовых щитков, на которых мы монтировали схемы для дисплея. — Вот тебе наглядная демонстрация действия истинного электрооргана Роузена, — начал папа. — Вот это — замедляющий контур, и…

— Джером, мне прекрасно известно, как работает инструмент. Позволь закончить.

— Продолжай. — Отец отложил щиток, но прежде, чем Мори открыл рот, добавил: — Если ты рассчитываешь, что мы откажемся от нашего главного источника средств к существованию только лишь по причине того, что искусство продавать товар и находить покупателей — обрати внимание: я говорю это намеренно, у меня есть личный опыт в этом деле… так вот, повторяю: лишь потому, Что это искусство вырождается и нет желания заниматься торговлей…

— Джером, да послушай же меня! — вскипел Мори. — Я-то ведь предлагаю тебе перейти в наступление! — Папина бровь поехала вверх, а Мори продолжил: — Теперь вы, Роузены, можете и дальше производить всякие электронные хреновины, какие только душа пожелает, но я знаю прекрасно, что цены на них продолжают падать, и это — факт! Нам ведь что нужно? Просто-напросто взбодрить рынок, подсунуть что-нибудь новенькое. Ведь тот же Хаммерштейн не дремлет. Он шлепает свои тональные органы. Вот их-то народ и хватает, весь рынок забит ими до отказа. Эта фирма полностью контролирует его, и нам туда не протиснуться! А теперь послушай, что я хочу предложить.

Подняв руки вверх, папа включил свой слуховой аппарат.

— Спасибо, Джером, — сказал Мори. — Вот это — электронный симулакр Эдвина Стентона. Он настолько хорош, что кажется, будто живой Стентон пришел к нам на чашечку кофе поболтать о всяких разностях. У меня грандиозная идея: вы только представьте себе, как их станут раскупать для учебных целей. Школы, например! Но это еще цветочки. Сначала я только это предполагал, но настоящая-то торговля вот на чем будет стоять. Слушайте! Мы предлагаем президенту Мендосе в Капитолии упразднить статью расходов на вооружение. Взамен ее на протяжении десяти лет будет отмечаться юбилей Гражданской войны, а наша задача будет вот какой: фабрика Роузена поставляет всех участников сражений — это будут симулакры. Слово-то само латинское. Вы уловили? ВСЕХ, слышите? ВСЕХ! Линкольна, Стентона, Джефа Дэвса, Роберта Ли, Лонгстрита, а также около трех миллионов простых солдат. Вот вам и настоящая война — сделанные на заказ симулакры, рвущиеся в клочья на минах и снарядах. Вместо киношек невысокого пошиба, где ставят Шекспира на уровне любительского шалмана. Вы меня поняли? Чувствуете, какой размах?

Мы все дружно молчали. «Это точно, — думал я, — что-что, а размах присутствует…»

— Мы сможем разрастись до масштабов «Дженерал электрик» за какие-нибудь пять лет! — вопил Мори.

Папа смотрел на него пристально, попыхивая сигарой:

— Не знаю, Морис, не знаю… — качал он головой.

— Почему нет? Джером, ну, скажите мне, чем это вас не ус траивает?!

— Быть может, это времена довели тебя до крайности, — тихо, утомленно проговорил мой отец, — а может, я просто старею…

— Да, вы стареете! — покраснев, заметил Мори.

— Может быть, это и так, Морис, — папа немного помолчал, а потом поднялся и произнес: — Нет, в твоей идее слишком много… тщеславия, Морис. Мы не гиганты, и нам не следует возноситься слишком высоко, ведь оттуда можно и упасть, nicht wahr?

— Только не надо говорить со мной на этом идиотском языке! — буркнул Мори. — Если вы не одобрите… я уже слишком далеко зашел. Вы уж простите, но я продолжу. В прошлом у меня была масса прекрасных идей, которые мы использовали, и это — пока что лучшая из них. Время настало, Джером. Нам надо ПОШЕВЕЛИВАТЬСЯ.

— Тем хуже для него, — сделал вывод мой папа, покуривая сигару.

Глава 3

Все еще надеясь склонить моего отца на свою сторону, Мори оставил симулакр Стентона, так сказать, на хранение, и мы двинулись обратно в Онтарио. Было уже около полуночи. Мозги у нас расползлись в разные стороны от сегодняшней нервотрепки и напряга. Особенно расклеился Мори. Он ведь желал видеть, что его новую «игрушку» встретят с энтузиазмом первых полярников. Всю обратную дорогу мы молчали. Наконец Мори предложил мне переночевать у него. Я с удовольствием согласился. Честно, не хотелось оставаться сейчас одному.

Дома у Мори нас поджидала его дочка Прис: я думал, что она все еще томится в клинике им. Кэзэнина, что в Канзас-Сити. Ее отправили туда по распоряжению Бюро психического контроля. Мори говорил мне, что Прис находится под опекой правительства с третьего класса средней школы. Тесты, проводимые обычно в госшколах, выявили у нее, как сейчас называют это психиатры, «динамизм характеропатии» — проще говоря, шизофрению.

— Она встряхнет тебя, — убеждал меня Мори, когда я стал упираться. — Нам с тобой именно это и нужно. С тех пор, как ты видел ее в последний раз, она круто изменилась. Это уже не ребенок. Пошли! — И он затащил меня в дом.

Прис сидела на полу гостиной, на ней были надеты розовые штанишки для езды на велосипеде. Волосы коротко острижены. Она сильно похудела с последней нашей встречи. Кругом был разбросан цветной кафель, она колола его на куски неправильной формы громадными щипцами.

— Пойдемте, посмотрим в ванной, — с ходу предложила она, вскочив на ноги. Я с опаской последовал за ней.

На стенах ванной комнаты Прис сделала наброски всевозможных морских чудищ и рыб, имелась даже русалка. Кое-что Прис уже выложила кусочками кафеля разных оттенков. К примеру, соски у русалки — из красного кафеля, по одному яркому осколку на каждой груди.

Все это художество произвело на меня двойственное впечатление: оно ошарашило, но в то же время и заинтересовало.

— Почему бы не прикрепить в качестве сосков маленькие лампочки? — спросил я. — Когда кому-нибудь приспичит по нужде, он повернется на свет, соски загорятся и укажут путь.

Несомненно, кафельная оргия была прямым следствием долгих лет трудотерапии в клинике: психиатры прямо-таки помешаны на всевозможном творчестве. У правительства масса клиник по всей стране, а в них — десятки тысяч пациентов. И все они заняты кто плетением, кто живописью или танцами, кто делает ювелирные украшения или переплетает книги, а кто костюмы для спектаклей шьет. И все они засунуты туда по воле закона. Подобно Прис, многих ущучили в период полойого созревания — ведь именно тогда, как правило, и проклевывается психоз.

Может быть, у Прис крыша и встала на место, иначе ее никогда бы не выпустили за стены клиники. Но, с моей точки зрения, ей еще явно далеко до нормального состояния. Возвращаясь с ней в гостиную, я рассмотрел ее поближе: жесткое, маленькое, сердцевидное личико, увенчанное траурной вуалью черных волос. Эксцентричный грим — глаза обведены черным, помада кричащая, кроваво-красного тона. Лицо напоминало маску арлекина и от этого казалось застывше-ирреальным. Прис словно бы спрятала свою истинную внешность за маской, которую создала на собственном лице. Худоба тела усиливала впечатление: танец смерти, да и только. Мертвец оживлен каким-то сверхъестественным образом, правда, не похоже, что путем обычного приема пищи… возможно, она жевала исключительно скорлупу грецких орехов. Но, как бы то ни было, с определенной точки зрения смотрелась девчонка неплохо, как бы странно это ни звучало. Однако, по-моему, даже у Стентона вид куда более бодрящий, чем у нее.

— Золотце, — обратился к ней Мори, — мы пока оставили Стентона в доме папы Льюиса.

Бросив на него быстрый взгляд, Прис спросила:

— Оно выключено? — Ее глаза полыхнули диким пламенем, испугавшим и поразившим меня.

— Прис, — проговорил я, — ребята из Бюро психического контроля протерли, наверное, себе ладони до дыр, когда доводили тебя до ума.

Надо же, какой ты стала красоткой, да к тому ж еще и выздоровела.

— Спасибо, — вяло отреагировала она. Надо заметить, что и в прежние времена голос ее не отличался жизненным буйством, что бы она ни говорила, даже если ситуация была критической. Таким он и остался.

— Разбери постель, — попросил я Мори, — чтобы я смог в нее плюхнуться.

Мы вместе расправили кровать в комнате для гостей, набросав простыней, одеял и подушек. Девчонка даже не шелохнулась, чтобы помочь. Она осталась в гостиной, раскалывая кафель.

— Долго она уже трудится над этой фреской в ванной? — спросил я.

— С тех пор, как вернулась из клиники. Пару недель сразу по приезде ей надо было появляться в психиатрической службе у нас в округе. Сейчас она пока еще на испытательном сроке и лечится амбулаторно. Можно сказать, что ее дали нам взаймы.

— Ей лучше или хуже?

— Намного хуже. Никогда я не говорил тебе, насколько плоха она была в школе, еще до того, как они засекли это с помощью своего теста. Можешь мне поверить, я благодарен Богу, что существует закон Макхестона. Если б они вовремя ее не прихватили, и болезнь продолжала развиваться, то сегодня она бы уже стала стопроцентным шизоидом. Естественно, под замком в бараке для безнадежных.

— Она так странно выглядит… — заметил я.

— А что ты думаешь о ее кафельной мозаике?

— Дом твой она точно не украсит.

— А я считаю иначе, — ощетинился Мори.

В дверях гостиной возникла Прис и каркнула:

— Я ведь, кажется, спросила: ОНО ВЫКЛЮЧЕНО? — Девчонка сердито смотрела на нас, будто догадываясь, что мы только что обсуждали ее.

— Да, — ответил Мори. — Если Джером снова не включит ЕГО, чтоб потолковать о Спинозе.

— Неужели ОНО и Спинозу знает? — спросил я. — В НЕГО что, заложена куча лишних, никому не нужных фактов? Если нет, то интереса у моего папы к ШТУКЕ ненадолго хватит.

— ОНО знает все, что знал подлинный Стентон. Мы тщательно поковырялись в его жизни…

Я не выдержал и выгнал их обоих из спальни. Разделся и улегся в постель. Вскоре я услышал, как Мори пожелал дочке спокойной ночи и ушел к себе. А потом единственным звуком, царящим в темном доме, был, как я и предполагал, треск разбиваемого кафеля.

Битый час я вертелся, пытаясь уснуть. Порой забывался неглубоким сном, из объятий которого меня безжалостно возвращал к действительности несмолкаемый треск. Наконец я встал, включил свет, опять оделся, пригладил волосы, проскреб слипающиеся глаза и вышел из спальни. Прис сидела в той же позе, в какой я впервые в этот вечер увидел ее. Словно йог. Вокруг нее возвышалась здоровенная куча колотого кафеля.

— Этот грохот мешает мне уснуть, — хмуро сообщил я.

— Очень плохо. — Она даже не взглянула на меня.

— Я гость.

— Идите куда-нибудь в другое место.

— Нетрудно понять значение этих щипцов: ты символически кастрируешь самцов, тысячи и тысячи, одного за другим, — заметил я. — Ты что, только ради этого и покинула клинику? Ради того, чтоб сидеть здесь всю ночь и орудовать щипцами?

— Отнюдь. Я ищу работу.

— Чем же ты собираешься заняться? Рынок труда насыщен до отказа.

— У меня на этот счет особых опасений нет. Таких, как я, в целом мире считанные единицы. Я уже получила предложение от компании, занимающейся проблемами эмиграции. Там огромное количество сложнейшей статистической работы.

— Значит, кто-нибудь вроде тебя, — спросил я, — решает, кто из нас может покинуть Землю?

— Я отказалась. Хороша перспективка — стать еще одним бюрократом. Кстати, вы когда-нибудь слышали о Сэме Берроузе?

— Никогда, — ответил я, однако это имя показалось мне до боли знакомым.

— В журнале «Лайф» о нем статья. Когда ему было двадцать, он вставал в пять утра, съедал чашку моченого чернослива, пробегал две мили по улицам Сиэтла, потом возвращался к себе побриться и принять холодный душ. После чего уходил из дому, чтобы штудировать юридические книги.

— Ах, он юрист… — Я подпустил в голос изрядную порцию сарказма.

— Не только, — пояснила Прис — Поищите-ка в книжном шкафу, там где-то должен быть экземпляр журнала.

— Зачем мне это? — возразил я, однако направился к шкафу за журналом.

И правда, на цветной обложке изображен человек. Надпись гласила:

СЭМ К. БЕРРОУЗ,

САМЫЙ ПРЕДПРИИМЧИВЫЙ МУЛЬТИМИЛЛИОНЕР АМЕРИКИ.

Журнал сравнительно свежий. И, конечно же, вон он, Сэм, собственной персоной, бежит трусцой по одной из улиц деловой части Сиэтла. В шортах цвета хаки и сером спортивном свитере. Похоже, был как раз тот самый хваленый рассвет нового дня, парень с блестящей, гладко выбритой головой, глаза — крохотные, лишенные выражения, как угольки на физиономии снежной бабы. Взгляд абсолютно бесчувственный и тупой. Лишь на нижней половине лица, кажется, ухмылка.

— Вы видели его по телевидению? — спросила Прис.

— Да, — ответил я, — видел. Сейчас вспомнил. Тогда этот молодчик произвел на меня неприятное впечатление. У него какой-то бесцветный, механический голос… Он стоял вплотную к репортеру, склонившись над ним, и что-то очень быстро бормотал. — Я помедлил немного, а потом спросил: — Тебе взбрело в голову работать у него?

— Сэм Берроуз, — ответила Прис, — величайший из существующих в природе торговцев территориями, пригодными для заселения. Подумайте сами.

— Вероятно, поэтому мы так стремительно нищаем, — заметил я. — Все агенты по продаже недвижимости разоряются, так как им нечем торговать. Всюду одни только люди — и некуда их деть.

И тут я вспомнил.

Берроуз решил проблему торговли недвижимостью. Путем хитроумных юридических ходов он умудрился склонить правительство Штатов разрешить частную торговлю землей на других планетах. Сэм Берроуз один, без посторонней помощи дал зеленую улицу мелким акционерам на Луну, Марс или Венеру. Его имя теперь навечно занесено в анналы истории.

— Значит, вот он, человек, на которого ты хочешь работать, — проворчал я. — Человек, протянувший лапы к чистым незагаженным мирам. Его подручные, не вынимая своих задниц из конторских кресел, распродали красочно разрекламированные участки на Луне.

— «Лапы. Незагаженные миры», — передразнила меня Прис. — Прямо-таки манифесты составляй с твоих слов. Для собраний домохозяек.

— Однако это правда, — заметил я. — Послушай, как ты думаешь использовать землю, если уже приобрела ее? Как ты на ней собираешься жить? Ни воды, ни воздуха, ни тепла, ни…

— Их обеспечат, — заявила Прис.

— Каким образом?

— Именно это и делает Берроуза великим человеком, — торжественно проговорила Прис. — Его мечта. «Берроуз энтерпрайзис» работает круглые сутки.

Повисла напряженная тишина.

— Ты когда-нибудь лично говорила с Берроузом? — спросил я. — Ведь одно дело иметь кумира: ты молоденькая девушка и, естественно, тащишься от парня, что глядит королем с обложек и экранов. К тому же он богат и без посторонней помощи открыл Луну для ростовщиков и спекулянтов. Но ты ведь о работе говорила.

Прис ответила:

— Я обратилась в одну из его компаний. И сказала им, что хочу видеть Берроуза лично.

— Они небось вдоволь посмеялись.

— Нет, почему же. Направили в его офис, он там был и уделил мне целую минуту своего времени. Потом, разумеется, вернулся к неотложным делам. А меня отослали в офис начальника отдела кадров.

— И что ты успела наплести ему в течение отпущенной минуты?

— Я смотрела на него, а он — на меня. Вы никогда не видели, каков он на самом деле. Он невероятно хорош собой.

— Судя по телевизионной передаче, он похож на жабу, — усмехнулся я.

Прис пропустила комментарий мимо ушей и продолжала:

— Я предложила ему отсеить бездельников. Ни один пожиратель чужого времени не смог бы пройти мимо меня, если б я служила его секретаршей. Я умею быть жесткой, когда надо. Но кого-нибудь с дельным предложением не выставлю за дверь. Видите, я всяко могу. Вы понимаете?

— А письма ты умеешь вскрывать? — спросил я.

— У них для этого есть машины.

— Вот твой отец умеет. В этом заключается его работа у нас.

— Именно поэтому у вас я никогда не буду работать, — огрызнулась Прис. — Потому что вы ничтожно мелки. Вы существуете где-то по ту сторону нуля. Нет, я не умею вскрывать письма. Меня не устраивает глупая, рутинная работа. Я скажу вам, что могу делать. Симулакр Стентона — моя идея.

Я почувствовал себя так, будто у меня прямо посреди улицы свалились штаны.

— Мори до этого никогда не додуматься, — продолжила Прис. — Вот Банди — гений. У него наитие свыше. Но это — гениальность идиота. От его талантливой думалки остались одни руины. Я задумала «Стентона», а он создал его, и это — успех. Вы сами видели ЭТО. Мне все равно, поверят мне или нет. Я получила огромное удовольствие. Это была игра. Нечто, как сейчас… — Она сделала неопределенный жест, имея в виду, наверное, свою возню с кафелем. — Творческий акт, — добавила она.

— А что же делал Мори? Завязывал шнурки для ботинок?

— Мори был организатором. Он нас снабжал.

В меня закралось отвратительное чувство, что все ее слова чистейшая правда. Естественно, я мог спросить и у Мори. И еще — непохоже, что эта девчонка умеет лгать. Она практически полная противоположность отца. Быть может, унаследовала это от матери, которую я, к сожалению, никогда не видел. Они с Мори разошлись задолго до того, как мы с ним встретились и стали партнерами.

— Как продвигается твое амбулаторное лечение? — решил я сменить тему.

— Хорошо. А как ваше?

— Мне оно не нужно, — оторопел я.

— А вот здесь вы не правы. Вы серьезно больны, совсем как я. — Она улыбнулась. — Факты налицо.

—. Слушай, перестань греметь! Я тогда спокойно отправлюсь спать.

— Нет, — ответила она. — Хочу закончить спрута сегодня ночью.

— Если я не усну, то свалюсь замертво.

— Ну и что?

— Ну, пожалуйста, — взмолился я.

— Еще два часа, — бесстрастно ответила Прис.

— Они что, все такие же, как ты? — спросил я. — Люди, что выходят из федеральных клиник? Юнцы, возвращающиеся на стезю свою? Неудивительно, что у нас сложности с продажей органов.

— Каких еще органов? — спросила Прис. — Лично я получила все органы, какие хотела иметь.

— Наши-электронные…

— А мои — нет. Мои — из плоти и крови.

— Ну и что! — разозлился я. — Лучше б они были электронными и ты залезла бы в постель, и дала гостю нормально выспаться.

— Вы не мой гость. Точнее, вы — гость моего отца. И не говорите со мной о постели, а не то я устрою вам головную боль. Скажу отцу, что вы приставали ко мне. И это будет концом «Ассоциации САСА». Тогда вы возжаждете, чтоб вам никогда больше не довелось лицезреть орган любой разновидности, электронный он или нет. Значит так: вали-ка ты в кроватку, приятель, и скажи спасибо, что главная твоя неприятность пока — бессонница. — И она снова защелкала щипцами.

На мгновение я застыл, соображая, что делать. Потом повернулся и потащился в комнату, не найдя подходящих слов для маленькой мерзавки.

«Боже мой, — думал я, — рядом с ней железяка-Стентон — само дружелюбие и сердечность».

И все же, невзирая на колючую холодность слов и отчужденный взгляд, Прис вряд ли меня ненавидела. Скорее всего, она сама не поняла, что наговорила гадостей — просто-напросто выпалила первое, пришедшее на ум, и снова занялась своим делом. С ее точки зрения ничего не случилось. Если б Прис действительно невзлюбила меня… Но могла ли она? Была ли на это способна? Ха! Способна! Думаю, такое словечко к ней вообще вряд ли применимо. Будет лучше, если я запру дверь спальни. Какой-нибудь святоша по глупости душевной, может, и решил бы: «Прис меня невзлюбила». Но только не я! Быть прирезанным в кровати просто потому, что я неинтересен, потому, что чокнутой девке надо закончить работу? Нет уж. Не желаю быть разновидностью неудобства, раздражающей помехой для припадочной.

Я прикидывал так и эдак и решил, что Прис, должно быть, видит лишь внешнюю сущность людей, небогатую содержанием. Наверное, она судит о них лишь с точки зрения пациентки психбольницы. Способ рассуждения прост, как грабли: «Станут меня принуждать или не. станут». Погруженный в невеселые раздумья, я лежал, одно ухо прижимая к подушке, а другое — прикрыв рукой, одуревая от несмолкающей какофонии звуков колющегося кафеля, уходящей в бесконечность.

Теперь понятно, почему они с Сэмом Берроузом так быстро снюхались. Одного поля ягоды, или, вернее, одного болота жабы. Я видел его в телешоу, а теперь вновь лицезрел на обложке журнала… У меня родился фантазм, замысловатый глюк: мозг Берроуза, бритый свод его черепа отсечен, а затем искусно заменен некой сервосистемой или контуром с обратной связью. И все это — с дистанционным управлением. Или же оно управлялось КЕМ-ТО, сидящим наверху, у контрольного пульта, конвульсивно щелкающим выключателями…

Кстати, об электронике. Просто удивительно, как могла придурковатая девчушка создать чуть ли не самое привлекательное электронное устройство? А вдруг где-нибудь на уровне подсознания она полностью ощущает свою ущербность, понимает, что внутри нее существует крупный недостаток — мертвая точка пустоты. И пытается его компенсировать…

На следующее утро мы с Мори завтракали в маленьком кафе недалеко от здания САСА. Только мы уселись друг против друга поперек этой забегаловки, я решил утрясти ряд вопросов:

— Скажи-ка мне, приятель, насколько больна твоя дочь в данный момент? Если Прис все еще под опекой психслужбы, то она должна быть…

— Такое состояние, как у нее, — неизлечимо, — ответствовал Мори, потягивая апельсиновый сок. — Это тянется всю жизнь. Болезнь может регрессировать, но может и усиливаться, переходя в более сложные стадии.

— А что, если они прогонят ее по тесту Бенджамена? Она попадет под закон Макхестона?

Мори покачал головой:

— Теперь они используют прибамбасы русских — тест Выгодского — Лурье с цветными кубиками. Ты даже не представляешь себе, как рано у девочки всплыла эта гадость. Можно сказать, что, покинув материнское лоно, она покинула и «норму».

— В школе я тоже проходил тест Бенджамена, — заметил я. — Тогда всех скопом загоняли тестироваться. Без обследования — никуда.

— Все правильно, — продолжил Мори, — если сделать вывод из того, что мне наговорили в клинике, то получается, будто сейчас ее нельзя считать шизофреничкой. Дурь крутилась у нее в голове где-то на протяжении трех лет. Им удалось привести ее в состояние, какое было у Прис примерно в двенадцать лет. А это уже не шиза. Значит, она не попадает под закон Макхестона — следовательно, может преспокойно разгуливать на свободе.

— Выходит, у нее невроз.

— Нет, они назвали это нетипичным или же латентным развитием. В сущности, пограничное психозу состояние. Оно может поплыть или в сторону невроза с навязчивой идеей, или же расцвести пышным цветом глубокого маразма, что и случилось с Прис на третий год в школе.

За завтраком Мори прочитал мне обширную лекцию по теории и практике треснутых мозгов, прямо как яйцеголовый из психушки. Сначала, мол, Прис росла замкнутой, ни черта из нее было не вытащить — специалисты называют таких детей «закапсулированными» или интровертными. У Прис сплошь и рядом были одни секреты и тайны — личный дневник, личные укромные местечки в саду. В девять лет у нее появились ночные страхи. К десяти годам они превратились в настоящие фобии, и девочка большую часть ночи бродила по дому. В одиннадцать Прис увлеклась наукой: приобрела химический набор и после уроков только им и играла. У нее совсем не было друзей, да и не похоже, что она в них нуждалась.

Подлинный кошмар начался в школе. Прис боялась входить в большие общественные помещения. Например, классные комнаты. Даже автобус внушал ей ужас. Когда со скрежетом закрывались дверцы, ей начинало казаться, что она задыхается. А еще Прис не могла есть на людях. Даже если один-единственный человек смотрел на нее, этого было достаточно. Она пряталась где-нибудь в укромном месте, как дикое животное, и там съедала свой обед. В то же время она стала преувеличенно аккуратной: каждая вещь должна была находиться в строго отведенном месте. Целыми днями девчонка без устали буквально вылизывала дом и мыла руки по десять раз на дню.

— Помню, — рассказывал Мори, — как ужасно она растолстела. Когда ты впервые увидел ее, Прис увлеклась всякими диетами, морила себя голодом, чтоб только сбросить вес. И отчаянно худела. Она даже сейчас никогда не ест больше одного блюда.

— Ты все ведешь к тому, что, если б ни тест Бенджамена, ты так и не въехал бы, больна девчонка или нет?! — спросил я. — После всего, что ты мне тут накрутил?

Он пожал плечами:

— Мы лгали сами себе. Мы хотели верить, что у нее всего лишь невроз. Страхи, невротические ритуалы и все такое прочее… И верили, черт возьми!

Больше всего Мори беспокоило то, что у дочери как-то незаметно пропало чувство юмора. Когда-то она была смешливой доброй глупышкой, а сейчас превратилась в ходячее подобие счетной машины. Когда-то она любила животных и возилась с ними, а после лечения в Канзас-Сити резко невзлюбила кошек и собак. Единственное, что осталось без видимых изменений — ее увлечение химией. Мори был доволен. Ведь Прис хоть как-то сумела приобрести профессию.

— Ну а что же амбулаторная терапия? Она ей помогает сейчас?

— Она не позволяет Прис скатиться обратно. Однако есть вещи уже необратимые. Прис все время балансирует на грани полного депресняка. И слишком часто моет руки. Девочка продолжает оставаться сверхточной и замкнутой. Могу сказать тебе, как они это называют: шизоидный тип личности. Я видел результаты теста, который проводил доктор Хорстовски. — Тут Мори немного помолчал, потом продолжил: — У него она проходит амбулаторный курс лечения. Кажется, он неплохой врач, имеет частную практику, поэтому нам это влетает в копеечку.

— Множество народа тратится теперь на лекарей, — заметил я. — Если верить телевидению, ты не один такой. Просто наваждение какое-то! Получается, каждый четвертый человек отмотал срок в дурке?!

— Подожди ты со статистикой! Я имею в виду не федеральное лечение, ведь оно бесплатное. Речь идет про амбулаторное наблюдение. Это ведь идея Прис, не моя — вернуться домой из клиники. Я полагал, что девочка погостит дома и вернется, однако она с ходу впряглась в работу по моделированию Стентона. А вечерами шурует с мозаикой в ванной. Девчонка постоянно в действии. Откуда только силы берутся…

Я вздохнул:

— Как вспомнишь, сколько знакомых уже угодили в психушку, волосы на голове начинают шевелиться. Моя тетя Гретхен лежит сейчас в «Гарри Стек Салливан клиник», в Сан-Диего. Мой кузен Лео Роггис тоже залетел. Учитель английского в средней школе, старина Хаскинс — оставил мозги в пиццерии. Бедолага-итальянец, живший на нашей улице, Джордж Оливьери — он ведь даже пенсию не успел себе пробить. Помню своего армейского дружка, Арта Боулза — крыша у него съехала капитально, и его отправили в клинику Фромма — Райхманна в Рочестере, штат Нью-Йорк. Потом, Элис Джонсон. Однокурсница из колледжа. Торчит сейчас в клинике имени Сэмюэля Андерсона, в Третьей зоне, в Батон-Руж. Парень, с которым я начинал работать, Эд Йетс — теперь законченный параноик. А Уолдо Денджерфилд, еще один мой приятель? Глория Мильштейн, давняя подружка, с такими сиськами, что любой мужик из штанов выпрыгнет?.. Бог знает, где она сейчас. Ее повязали, когда она хотела устроиться машинисткой и проходила психотест для персонала. Налетела федеральная служба, прихватила — и пиши пропало. А ведь она была клевой телкой… И Мардж Моррисон, еще одна моя знакомая: у нее гебефрения. Правда, она-то, по-моему, сумела выкарабкаться. Даже открытку мне, помнится, прислала. А Боб Экере, товарищ по общаге? А Эдди Вейсс? Проклятье, всех и не перечислишь… Мори тяжело поднялся на ноги.

— Давай лучше пойдем.

Мы вместе вышли из кафе. Я спросил:

— Ты знаком с Сэмом Берроузом?

— Лично — нет. Но наслышан изрядно. Вот уж кто точно долбанутый! Ему глубоко плевать на всех. Если одна из его дамочек, — а это вообще отдельная история, — так вот, если одна из его дамочек сиганет из окна отеля, он будет биться об заклад, каким концом она хрястнется на асфальт: головой или задницей. Берроуз своего рода новая инкарнация одного из финансовых заправил былых времен. Для такого парня, как он, жизнь — азартная игра. Можно даже сказать, что я от него в восторге.

— Прис тоже.

— Да, она обожает его. Представляешь, она с ним встречалась! Они пытались заставить друг друга опустить глаза — это было круто! Он прямо-таки околдовал ее. Она потом недели две с трудом могла разговаривать.

— Это случилось тогда, когда она искала работу? Мори кивнул.

— Работу не получила, но зато побывала в святая святых. Льюис, этот парень способен раскопать лазейки к таким неограниченным возможностям, какие другой не сыщет и за миллион лет. Ты можешь как-нибудь заглянуть в «Фортуну»: месяцев десять назад они дали о нем большой материал.

— Судя- по тому, что она мне рассказала, Прис устроила ему в тот день цирк по полной программе.

— Она наплела ему, что представляет собой невероятную ценность, этакий непонятый гений. И Сэм Берроуз просто обязан, наконец, раскрыть ее талант. Девчонка нарисовала захватывающую картину своей карьеры у Сэма: головокружительный взлет и популярность чуть ли не на всю Вселенную. Короче говоря, она была в своем репертуаре. Прис сообщила ему, что она тоже человек азартный. И хотела бы рискнуть всем, чтобы попасть к Сэму. Что ты на это скажешь?

— Ничего, — ответил я. Этого она мне не рассказывала. Немного помолчав, Мори проговорил:

— Между прочим, симулакр — ее идея.

Значит, это правда! Веселенькое известие заставило мой желудок исполнить что-то типа фокстрота. Гнусное, скажу вам, состояние…

— А скопировать именно Стентона предложила она?

— Нет. Тут уж я постарался. Ей хотелось, чтобы ОН был похож на Сэма Берроуза, Однако мы не располагали достаточным количеством данных, чтобы ввести их в управляющую монадную систему. Поэтому нам пришлось поштудировать справочники исторического плана. Я всегда интересовался Гражданской войной. Поэтому вопрос решился именно таким образом.

— Понятно, — буркнул я.

— У девчонки один Берроуз на уме. Ее психоаналитик называет такие вещи навязчивыми идеями.

Мы отправились к офису «Ассоциации САСА».

Глава 4

Когда мы вошли, как раз звонил мой брат Честер, чтобы напомнить, что мы оставили Стентона в гостиной, и просил забрать ЕГО оттуда.

— Ладно, мы попытаемся выбраться к вам завтра, — пообещал я.

Честер бубнил сердито:

— ОНО сидит там же, где вы ЕГО оставили. Утром папа включил ЕГО на пару минут, чтобы послушать новости.

— Какие еще новости?

— Утренние известия, краткий обзор, как у Дэвида Бринкли. Вот оно, значит, как: пораскинув мозгами, мое семейство все-таки решило, что я прав и что, в конце концов, ЭТО — не личность, а машина.

— Ну и что? — спросил я.

— А ничего, — ответил Честер, — ОНО что-то там болтало о сверхъестественной дерзости командиров в походе.

Когда я повесил трубку, Мори предложил:

— Может, Прис заберет ЕГО оттуда?

— А у нее есть машина?

— Она может взять «ягуар». Кстати, тебе лучше поехать с ней — а вдруг твой папаша все-таки заинтересуется?

Чуть попозже, днем, в конторе появилась Прис, и вскоре мы уже катили в Буаз.

Сначала мы молчали. Прис вела машину. И вдруг говорит:

— Нет ли у вас знакомых, кого бы заинтересовал Стентон?

Спросила, а сама так и буравит меня взглядом.

— Странный вопрос — конечно же нет.

— Скажите правду: зачем вы поехали со мной? Впрочем, я и так знаю, у вас это на лбу написано! Если б от меня зависело, я не подпустила бы вас к Стентону ближе чем на сто ярдов! — Так как она продолжала пялиться на меня, я понял, что продолжение вивисекции следует.

— Почему вы не женаты? — зашла с другого боку Прис.

— Не знаю…

— Вы что, гомик?

— Черт возьми, нет!

— Значит, девушка, за которой вы ухаживали, сочла вас уродом?

Я лишь тяжело вздохнул.

— Сколько вам лет?

Этого было более чем достаточно, а учитывая ее генеральную линию поведения, мне приходилось быть настороже. Я промурлыкал:

— Мммм…

— Сорок?

— Нет. Тридцать три.

— Однако волосы у вас на висках седеют, и еще такие смешные редкие зубы. Торчат в разные стороны!

Мне хотелось умереть.

— Какова ваша первая реакция на Стентона?

— Я подумал: до чего приятный пожилой джентльмен, — ответил я.

— Вы лжете, не так ли?

— Да!

— О чем вы думали тогда?

— Я думал: какой приятный пожилой джентльмен завернут в газеты!.

Прис глубокомысленно заявила:

— Вероятно, вы помешаны на пожилых мужчинах. Вот почему вашему мнению грош цена!

— Послушай-ка, Прис, кое-кто соберется когда-нибудь с силами и вмажет тебе хорошенько по соплям! Поняла?

— Все, что вы можете — это кое-как держать в узде свою агрессию, не так ли? Не потому ли, что вы считаете себя неудачником? Возможно, вы слишком строги к себе. Расскажите мне лучше о своих детских фантазиях. О чем мечтали, чего хотели добиться. И я скажу вам…

— Никогда. Даже за миллион долларов!

— Они постыдны, да? — Прис продолжала настойчиво изучать меня. Я тихо закипал. — Занимались ли вы всякими гадкими сексуальными штучками, как это описывают книги по психиатрии?

Я почувствовал, что готов бежать без оглядки на край света.

— Очевидно, я коснулась болезненной темы, — со спокойствием палача продолжала Прис. — Ну что вы, не стесняйтесь! Вы ведь больше так не делаете, правда? Хотя мне кажется, что вы все еще можете… Вы ведь не женаты, нормальные сексуальные отдушины для вас недоступны… — Она решила обдумать это, потом сказала: — Хотела бы я знать, чем в сексуальном плане занимается Сэм?

— Сэм Фогель? Наш водитель? Он сейчас в Рино, штат Невада…

— Нет. Сэм Берроуз.

— Ты одержима, — вздохнул я. — Твои мысли, речи, возня с мозаикой, суета вокруг Стентона…

— Симулакр прекрасен.

— Что скажет о НЕМ твой психоаналитик?

— Хорстовски? Он давно уже знает. И мнение свое высказал.

— Интересно, что именно, — хмыкнул я. — Неужели он не отметил, что это попахивает самой настоящей манией?

— Нет, он согласился, что я должна заниматься каким-нибудь творчеством. Когда я рассказала ему о Стентоне, он поздравил меня и выразил надежду, что ЭТО сработает.

— Ты, наверное, наговорила ему там с три короба?

— Нет, только правду.

— О том, чтобы ПРОКРУТИТЬ ГРАЖДАНСКУЮ ВОЙНУ С ПОМОЩЬЮ РОБОТОВ?!

— Да. Он похвалил оригинальность идеи.

— Господи Иисусе! — воскликнул я. — Они все помешанные!

— Все, — подтвердила Прис, неожиданно протянув руку и взъерошив мне волосы, — кроме тебя, дружочек. Верно?

У меня на некоторое время отнялся язык.

— Ты все так серьезно воспринимаешь, — нараспев произнесла Прис. — Расслабься и радуйся жизни. Ты относишься к так называемому «анальному типу». Главное для тебя — чувство долга. На этот раз ты должен позволить этим старым сфинктерам работать… посмотришь, как это ощущается. Тебе хочется быть плохим. Тайное желание всех людей анального типа. Они чувствуют, что должны выполнить свой долг. Именно поэтому они столь педантичны и постоянно подвержены сомнениям. Если у тебя возникли сомнения насчет…

— Нет у меня никаких сомнений, одно лишь ощущение абсолютного ужаса.

Прис рассмеялась.

— Да, смешно, — пробормотал я. — всепоглощающий ужас.

— И вовсе ты не ужас ощущаешь, — возразила Прис, — а всего лишь, самую малость естественной телесной похоти — чуть-чуть ко мне, чуть-чуть — к добыче, чуть-чуть — к могуществу и славе. — И она показала эту «малость» своими пальчиками, большим и указательным. — Примерно вот столечко — вот они какие, твои грандиозные, всепоглощающие эмоции. — И весьма довольная собой, Прис лениво взглянула на меня.

Машина неслась дальше.

В Буаз мы забрали симулакра, снова завернули его в газеты и погрузили в машину. Потом вернулись в Онтарио. Прис оставила меня в офисе. На обратном пути мы говорили очень мало: она замкнулась в себе, а я смотрел на нее с затаенной опаской и негодованием. Ее, похоже, забавляло мое смятение. Наученный горьким опытом, я был достаточно хитер, чтоб держать рот на замке.

Войдя в офис, я обнаружил там низенькую, пухлую темноволосую женщину в теплом жакете, ожидавшую меня.

— Мистер Роузен?

— Совершенно верно, — ответил я, больше всего на свете желая знать — не судебный ли она исполнитель…

— Меня зовут Колин Нилд, я работаю в конторе мистера Берроуза. Мистер Берроуз попросил меня заглянуть сюда и побеседовать с вами, если у вас найдется свободная минутка. — Голос у нее был низкий, говорила она нерешительно и вообще выглядела этакой бедной родственницей.

— Что угодно мистеру Берроузу? — осторожно осведомился я, указав ей на стул и усаживаясь напротив.

— Мистер Берроуз поручил мне сделать копию письма, подготовленного им для мисс Фрауенциммер и вручить ее вам. — Она протянула мне тоненькие, словно луковая чешуя, странички. Предо мной предстала не очень отчетливая копия чрезвычайно грамотно напечатанного письма. — Вы — семья Роузенов из Буаз, не так ли? Те самые, которые предлагают наладить производство симулакров?

Пробегая письмо взглядом, я заметил слово «Стентон», оно подозрительно часто повторялось. Берроуз отвечал на письмо Прис только потому, что ему надо было вообще хоть как-то среагировать. Однако я никак не мог ухватить главную мысль — если там и присутствовали какие-то выводы, то в сильно разбавленном состоянии.

В конце концов мне удалось уловить направление.

Берроуз изначально неправильно понял Прис: он считал, что идея «прокрутить» Гражданскую войну с использованием симулакров, выпущенных нашей фабрикой в Буаз, всего лишь некое общественное мероприятие, благотворительный порыв идиотов по части усовершенствования системы школьного образования, а также попутного освоения пустующих земель. В общем, наша идея не показалась ему деловым предложением.

«Вот достойный ответ киношного кумира, — со злорадством думал я. — Выходит, как в воду глядел. Достойный отклик, ничего не скажешь: «Сэм Берроуз благодарит Прис за интересную идею и за то, что она нашла время и желание обратиться в организацию…» И далее сказано, что с подобными просьбами Берроузу надоедают ежедневно, а он уже по уши занят благотворительностью. Например, очень много времени он потратил на борьбу против сноса жилых застроек времен войны где-то в Орегоне… здесь письмо стало настолько смутным, что я совершенно потерял нить.

— Могу ли я оставить его себе? — спросил я у мисс Нилд.

— Конечно, пожалуйста. И, если у вас возникнет желание сделать комментарий — уверена, мистеру Берроузу будет интересно любое ваше мнение.

Я спросил:

— Давно вы работаете у Берроуза?

— Восемь лет, мистер Роузен, — произнесла она голосом, полным счастья.

— Он и в самом деле миллионер, как пишут в газетах?

— Я полагаю, что да, мистер Роузен. — Ее карие глаза, увеличенные линзами очков, сияли.

— Он хорошо обращается со своими сотрудниками? Ничего не ответив, она просто улыбнулась.

— А что это за проект жилой застройки, ну, знаете, его все называют «Хохма для простаков», о котором Берроуз говорит в письме?

— На самом деле это называется «Холмы доброй надежды»: один из гигантских проектов многоэтажной застройки на северо-западном побережье Тихого океана. Кстати, мистер Берроуз всегда называет его так, как только что назвали вы. Хотя первоначально это была оскорбительная кличка, придуманная людьми, жаждущими снести этот жилой район. И вот в итоге мистер Берроуз позаимствовал это смешное название. Для того чтобы защитить живущих там людей, чтоб они не чувствовали себя так, словно всем плевать на них. И они это ценят очень высоко. Прислали петицию, в которой благодарят его за блокирование процедуры сноса. Под ней подписались почти две тысячи человек.

— Значит, люди не хотят, чтоб их дома сносили?

— О да! Они истово преданы родному району. Группа благотворителей давно крутится там, лишь бы найти предлог и сунуть нос не в свое дело. В основном — глупые бездельники и истеричные домохозяйки. Да парочка проходимцев, которым не терпится нагреть на этом руки. Они бы с удовольствием использовали территорию под загородный клуб или еще что-нибудь в таком же духе. Их группа называется «Лучший дом Северо-Запада». Возглавляет его миссис Деворак.

Я вспомнил, что читал о ней в орегонских газетах. Миссис Деворак — не в меру озабоченная дамочка — принадлежала к верхушке шикарного общества, ее фотографии регулярно появлялись на первой странице раздела светской хроники.

— Почему Берроуз хочет спасти эту полосу застройки? — поинтересовался я.

— Он приходит в ярость от одной мысли, что граждане Америки ущемляются в своих правах. Большинство из них — беднейшие люди. Им некуда деться. Мистер Берроуз прекрасно понимает, каково им, — он сам долгие годы жил в меблирашках… Вы знаете, ведь у его семьи денег не больше, чем у любого другого небогатого человека. Он заработал свой капитал самостоятельно, тяжкими усилиями и изнурительной работой добился положения в обществе.

— Да, мы наслышаны об этом, — ответил я. Кажется, она ждала продолжения, поэтому добавил: — Как мило с его стороны — все еще отождествлять себя с рабочим классом, несмотря на миллионы…

— Большая часть состояния мистера Берроуза сделана на недвижимости, поэтому он прекрасно осознает, проблемы, с которыми сталкиваются люди в борьбе за приличное жилье. Для светской дамы, такой как Сильвия Деворак, «Хохма для простаков» — всего лишь скопище уродливых развалюх. Никто из них, «благодетелей», никогда не переступал порог подобного дома — им никогда не придет в голову сделать это.

— Знаете, — изрек я, — услышав такое о мистере Берроузе, я надолго проникся ощущением, что нашей цивилизации упадок не грозит.

Она улыбнулась — тепло и дружески.

— А что вам известно о симулакре Стентона? — задал я ей вопрос.

— Знаю, что один у вас уже готов. Мисс Фрауенциммер упоминала об этом мистеру Берроузу — письменно и по телефону. Помнится, мисс Фрауенциммер хотела также посадить симулакра в скоростной междугородный автобус «Грэйхаунд» и отправить его одного в Сиэтл, где в настоящее время находится мистер Берроуз. Это наглядно бы продемонстрировало ЕГО возможность сливаться с толпой, оставаясь незамеченным.

— Если не обращать внимания на смешную раздвоенную бороду и старомодную одежду.

— Я об этом не знала.

— Возможно, симулакр мог бы поскандалить с водителем насчет кратчайшего пути до конторы мистера Берроуза, — предположил я, — это стало бы дополнительным доказательством его человекоподобности.

Колин Нилд согласно кивнула:

— Я сообщу об этом мистеру Берроузу.

— Вам известен электронный орган Роузена, а может, приходилось видеть наши спинеты?

— Не уверена…

— Фабрика Роузенов выпускает лучшие из существующих в настоящее время электронные органы. Они несравнимо совершеннее тонального органа Хаммерштейна, звучание которого — только рев, напоминающий настоящую органную музыку не более, чем сливаемая в унитазе вода.

— Об этом я тоже ничего не знала, — заметила мисс Нилд, — я сообщу об этом мистеру Берроузу. Он всегда любил музыку.

Я продолжал вчитываться в письмо Берроуза, когда вернулся из кафе мой партнер. Я показал письмо.

— Берроуз откликнулся, — проговорил он, усаживаясь поудобнее, чтоб углубиться в изучение клочка бумаги. — Может статься, мы попали в яблочко, Льюис. Надеюсь, это не очередной фортель глупышки Прис. Черт, за этим парнем трудно угнаться. Что он говорит, есть у него интерес к Стентону или нет?

— По-моему, Берроуз сейчас весь в хлопотах насчет своего излюбленного проекта. Полоса жилой застройки, ну, знаешь, ее еще называют «Хохмой для наивных».

— Я там жил, — сообщил Мори. — Лет пятнадцать назад, если не больше…

— Ну и как?

— Сущий ад! Эту мусорную кучу надо спалить до основания. Ничего, кроме горящей спички, ей уже не поможет.

— Есть добрые люди, вполне с тобой согласные. Мори тихо произнес:

— Если им нужен человек, чтоб пустить хорошего петуха, то пожалуйста, я готов оказать им такую услугу лично. Ты можешь ссылаться на меня. Кстати, владеет этим местом твой любимый Сэм Берроуз.

— А…аа, — протянул я.

— Он стрижет капусту на арендной плате за дома. Сдача внаем трущоб — сегодня один из крутых источников дохода. Ты получаешь просто бешеную прибыль. Ладно, оставим это… Как бы то ни было, Берроуз остается серьезным бизнесменом и лучшей кандидатурой для поддержки производства симулакров, даже если он и богатый мошенник. Но ты, кажется, сказал, что он отклонил наше предложение?

— Можешь позвонить ему и убедиться. Кажется, Прис уже ему звонила.

Мори поднял трубку и принялся набирать номер.

— Подожди-ка, — попросил я. Он свирепо взглянул на меня.

— У меня дурное предчувствие, — пояснил я. Мори произнес в трубку:

— Мистер Берроуз!

Я отобрал у него телефон и положил трубку на место.

— Ты! — Его прямо-таки заколотило, так он разозлился. — Ты! Трус! — Мой партнер опять стал набирать номер. — Алло, девушка, меня прервали. — Потом оглянулся вокруг в поисках письма, там был указан номер телефона Сэма.

Я выхватил листок у него из-под носа, скатал в шарик и швырнул через всю комнату.

Выругавшись в мой адрес, Мори бросил трубку. Тяжело дыша, мы уставились друг на друга.

— Что с тобой происходит?! — поинтересовался Мори.

— Я считаю, что мы не должны связываться с таким человеком!

— С КАКИМ ЕЩЕ ТАКИМ?

— Когда Бог хочет кого-то покарать, он лишает его разума, — парировал я.

Эта стрела достигла цели: Мори был потрясен. Как-то по-птичьи вертя головой и глядя на меня, он промямлил:

— Что ты имеешь в виду? Думаешь, что я ненормальный, да? И место мое в дурдоме? Может, ты и прав. Но с Берроузом я все равно свяжусь! — Прошмыгнув мимо меня, он вцепился в бумажный шарик, расправил его, разглядел телефон Сэма и, вернувшись к аппарату, снова заказал разговор.

— Вот нам и конец пришел, — вздохнул я. Прошло несколько минут.

— Алло, — внезапно произнес Мори, — мне мистера Берроуза пожалуйста. Говорит Мори Рок из Онтарио. — Снова пауза. — Мистер Берроуз! Это Мори Рок. — На лице моего компаньона застыла идиотская ухмылка, он изогнулся, уперев локоть в бедро. — У меня здесь ваше письмо, сэр, вы написали его моей дочери, Прис Фрауенциммер… касательно нашего избретения. Я имею в виду электронный симулакр. Очаровательное воплощение военного министра Линкольна, Эдвина Стентона. — Пауза, в течение которой Мори тупо пялился на меня. — Вы заинтересованы, сэр? — Снова пауза, на этот раз подлиннее.

«У тебя ничего не выйдет, Мори», — подумал я.

— Мистер Берроуз! — горланил Мори. — Да, понимаю… Это правда, сэр. Однако лучше увидеть своими глазами, чем обсуждать… Конечно! Если вы что-то упустили из виду…

Разговор продолжался, казалось, бесконечность. Наконец Мори поблагодарил Берроуза, попрощался и повесил трубку.

— Не срослось? — предположил я. Он глянул на меня сердито и устало:

— Угу.

— Что он сказал?

— То же, что и в письме. Он в упор не видит коммерческой выгоды. Думает, что мы — какая-то благотворительная фирма. — Мори прищурился, удрученно поводя головой: — «Не срослось», как ты изволил выразиться…

— Очень плохо.

— Может, это и к лучшему, — выдавил из себя Мори, только с такой безнадегой в голосе, словно бы и сам не верил в то, что говорит. Надо знать Мори! Чем больше в нем отчаяния, тем ближе он к безумным поступкам. Наверняка и теперь Мори выкинет какой-нибудь номер.

Я расстался с ним, снедаемый самыми гнусными предчувствиями.

Глава 5

В течение следующих двух недель мрачные предсказания Мори насчет краха электронного органа Роузена, кажется, подтвердились. Все наши люди, занимавшиеся доставкой товара, докладывали, что инструменты практически не продаются. К тому же всплыл веселенький фактик, что ребята Хаммерштейна предлагают теперь один из своих тональных органов дешевле тысячи долларов за штуку. Естественно, в эту цену не входила ни стоимость перевозки, ни цена банкетки. Что и говорить, новости просто праздничные!

Тем временем присутствие Стентона в нашей конторе почти не ощущалось, хоть он и торчал там безвылазно. У Мори возникла идея сварганить что-то типа демонстрационного зала для уличной торговли и заставить Стентона рекламировать спинеты. Я разрешил ему пригласить подрядчика, чтоб переделать первый этаж фабрики. Работа началась, а Стентон бесцельно бродил наверху, помогая Мори разбирать почту и выслушивая его бесконечные тирады о том, как надо улучшать производство. Мори предложил симулакру сбрить бороду, и они немного повздорили. В результате мой партнер отказался от своей идеи, а Стентон продолжал, как и раньше, разгуливать с длинными седыми бакенбардами.

— Чуть погодя, — объяснял мне Мори, заведя в укромный уголок, подальше от ушей Стентона, — я собираюсь заставить ЕГО демонстрировать самого себя. Как раз сейчас заканчиваю инструкции для этого дела. — И он пояснил, что собирается ввести инструкции в управляющий контур Стентона. Таким образом, последний просто не сможет возражать, как это произошло в случае с бакенбардами.

Кроме конторской суеты и склок, Мори стряпал нового симулакра, приспособив под мастерскую гараж. И как-то раз, по-моему в четверг, мне было позволено впервые лицезреть детище праведных трудов.

— Кем это будет? — поинтересовался я, уныло обозревая ШТУКУ. ОНО состояло пока лишь из сплошной мешанины схем, переключателей и проводов. Все это хозяйство собрано на здоровенной монтажной панели. Банди был занят проверкой центрального узла-«думалки». Он всадил щуп вольтметра в самую гущу проводки, изучая показания шкалы.

— Это Авраам Линкольн.

— Ты рехнулся, парень!

— Отнюдь. Мне надо сделать нечто воистину грандиозное, чтобы потом взять с собой к Берроузу. Хочу навестить Сэма в следующем месяце.

— А, понятно, — промямлил я. — Ты мне об этом не говорил.

— Что ж, думаешь, я собираюсь втихую свинтить от тебя?

— Да нет, — отмахнулся я, — ты работу не бросишь. В конце концов, не законченная же ты сволочь…

— А мне вот кажется, что ты меня держишь за отпетого подлеца! — огрызнулся Мори.

На следующий день, после долгих угрюмых размышлений, я отыскал в справочнике телефон доктора Хорстовски. Кабинет психиатра, амбулаторно пользующего Прис, находился в одном из самых престижных районов Буаз. Я набрал номер и попросил встретиться со мной как можно скорее.

— Можно ли узнать ваши рекомендации? — осведомилась медсестра.

— Мисс Присцилла Фрауенциммер, — с отвращением выдавил я.

— Хорошо, мистер Роузен, доктор Хорстовски сможет принять вас завтра в тринадцать тридцать.

По идее, надо было сейчас мотаться, выпятив язык, в поисках новых заказчиков. Разработка маршрутов, равно как и помещение объявлений в прессе — мои прямые обязанности. Однако с тех пор, как Мори позвонил Сэму Берроузу, что-то со мной случилось…

Наверное, меня беспокоило состояние отца. С тех пор, как он увидел Стентона и обнаружил, что ЭТО — человекообразная машина, он заметно стал сдавать. Вместо того чтоб каждое утро ходить на фабрику, папа частенько оставался дома, в основном сидел, сгорбившись, в кресле перед телевизором. Когда мы с ним виделись последний раз, по лицу его блуждало странное выражение, похоже даже, он слегка повредился умом. Я сообщил об этом Мори.

— Несчастный старик! — посочувствовал тот. — Льюис, мне. просто страшно говорить тебе об этом, но Джером сильно сдает.

— Я понимаю.

— Он больше не может участвовать в игре.

— Что же мне делать?

— Держи его подальше от конторских разборок. Посоветуйся с матерью и братом, вспомните, о каком хобби Джером всегда мечтал. Может, ему хотелось строить летающие модели аэропланов времен Первой мировой войны… Ради старика ты обязан подсуетиться, Льюис. Я прав, дружище?

Я кивнул.

— Здесь ведь есть и твоя доля вины, — заметил Мори. — Ты не заботился о нем должным образом. Человек с возрастом нуждается в поддержке — да, черт возьми, не о финансах речь, а именно о ДУХОВНОСТИ!

На следующий день я отправился в Буаз и в 13.20 остановил машину перед роскошным, модерновым зданием, в котором находился офис доктора Хорстовски.

Доктор встретил меня в холле. Я оказался лицом к лицу с человеком, чье телосложение весьма напоминало яйцо: круглое тело, такая же голова… Даже крохотные очки тоже оказались круглыми. Во всем его облике не было ни единой прямой линии, ни единого излома. Да и ходил он — словно бы перекатывался с места на место. Голос его был тоже каким-то округлым, плавным и мягким. Когда же мы добрались до кабинета и я уселся напротив, разглядывая доктора, то совершенно неожиданно оказалось, что его круглая физиономия украшена крепким, грубым носом. Наглым, словно клюв попугая. А в голосе мелькало тщательно замаскированное жало безграничной жестокости.

Хорстовски уселся, приготовив стопку разлинованной бумаги и ручку, скрестил ноги и начал задавать мне скучные рутинные вопросы:

— Чего вы ожидаете от нашей встречи? — спросил он чуть слышно, но вполне отчетливо.

— Моя проблема вот какого плана. Я — один из партнеров в фирме «Ассоциация САСА». Я чувствую, что мой партнер и его дочь настроены против меня и что-то замышляют за моей спиной. В особенности сильно я ощущаю, что они задались целью разрушить мою семью, особенно это касается моего пожилого отца, Джерома. Он уже недостаточно силен и здоров, чтобы вынести такое.

— Что вы имеете в виду?

— Преднамеренное и безжалостное разрушение фабрики Роузенов. Всю систему нашей розничной торговли в угоду безумной затее то ли во имя спасения человечества, то ли победы над русскими или чего-то в этом духе. Если честно, я даже не могу точно определить, что это такое…

— А почему не можете? — Его ручка так и поскрипывала.

— Потому что это меняется с каждым днем. — Я сделал паузу, ручка — тоже. — Похоже, они задумали довести меня до состояния полной беспомощности. А в результате Мори подомнет дело под себя. Возможно, он слопает даже фабрику. А еще они связались с невероятно богатым и влиятельным, но зловещим типом, Сэмом Берроузом из Сиэтла, чью фотографию вам, возможно, доводилось видеть на обложке журнала «Лайф». — Я замолчал.

— ПРО-ДОЛ-ЖАЙ-ТЕ, — произнес он раздельно и внятно, словно репетитор, вдалбливающий нерадивому ученику правила произношения.

— Так вот, вдобавок я ощущаю, что дочь моего партнера, вдохновительница всего этого безобразия, а вдобавок еще и опасная экс-психотичка, — тверда как сталь и начисто лишена каких-либо признаков совести. Я бы так сказал… — Тут я выжидательно посмотрел на доктора, но он молчал и вообще никак не реагировал, и тогда я добавил: — Это Прис Фрауен-циммер.

Он кивнул.

— Что вы на это скажете? — спросил я.

Доктор Хорстовски от усердия даже высунул язык, как змея над птичьим гнездом, потом спрятал его, и все это — уткнувшись в свои записи. Затем произнес:

— Прис — динамичная личность.

Я ждал продолжения, но это было все.

— Вы думаете, мои опасения беспочвенны? — спросил я.

— Как вы считаете, есть ли у них МОТИВ всех этих поступков? — ответил он вопросом на вопрос и застал меня врасплох:

— Не знаю. Разве мое дело — раздумывать о мотивах? Черт, они хотят запродать симулакра Берроузу и огрести кучу денег. Что же еще-то?! Ну, наверное, добиться престижа и могущества. Даже мечты у них какие-то маниакальные.

— И вы встали им поперек дороги?

— Вы абсолютно правы, — ответил я.

— А у вас нет таких мечтаний?

— Я реалист. По крайней мере, стараюсь им быть. Пока же меня волнует Стентон. Кстати, вы ЕГО видели?

— Однажды Прис приходила сюда с ним. Пока она была у меня, ШТУКА сидела в приемной.

— А что ОН делал?

— Читал «Лайф».

— У вас от НЕГО кровь в жилах не стыла?

— Нет.

— Разве вас не испугала мысль, что развеселая парочка — Мори и Прис — смогла придумать что-то настолько противоестественное и опасное, как ЭТО?

Доктор Хорстовски пожал плечами.

— Господи Иисусе! — с горечью произнес я. — Вам ведь наплевать! Здесь, в уютном кабинете вы в безопасности. Вас вообще хоть что-нибудь из происходящего в мире волнует?

На физиономии доктора расцвело нечто, что выглядело с моей точки зрения как мимолетная, но самодовольная улыбка. Это меня взбесило.

— Доктор, — заявил я, — открою вам правду. Прис играет с вами в жестокую игру. Это она прислала меня сюда. На самом деле я — симулакр, как Стентон. Не предполагалось, что я разболтаю секрет, но я не могу больше! Я — всего-навсего машина, электронная железяка. Видите, насколько это все серьезно? Она даже нас попыталась надуть. Что вы на это скажете?

Прекратив писать, доктор Хорстовски спросил:

— Вы, кажется, говорили мне, что женаты? Если да, то скажите, как зовут вашу жену, сколько ей лет и кто она по профессии? А также — где она родилась?

— Я холост. У меня была подруга, итальяночка. Пела в ночном клубе. Высокая и темноволосая… Звали ее Лукреция, но она просила называть ее Мими… Умерла от туберкулеза уже после того, как мы с ней расстались. Мы с ней дрались…

Доктор старательно все запоминал.

— Вы не собираетесь отвечать на мой вопрос? — напомнил я.

Это было бесполезно. Доктор, даже если он и среагировал на симулакра, рассевшегося в его приемной с журналом «Лайф», совсем не собирался обсуждать свои впечатления. А может статься, он вообще не прореагировал. Скорей всего, ему просто начхать, кто сидит перед ним или полистывает журнал — вероятно, он давным-давно привык одобрительно относиться к любой чертовщине, которую обнаружит в приемной…

В конце концов, я попытался выжать из него хоть какое-нибудь мнение о Прис. Ведь девчонка, на мой взгляд, гораздо большее зло, чем симулакр.

— У меня имеется «сервис» сорок пятого калибра и патроны к нему, — сообщил я. — Это все, что мне нужно. Остальное — вопрос благоприятного случая. Только надо успеть прежде, чем маленькая мерзавка попытается сыграть такую же шутку с кем-нибудь еще. Видит Бог, я говорю чистую правду. Мой священный долг — устранить девчонку.

Разглядывая меня, Хорстовски заметил:

— Вы правильно сформулировали суть вашей проблемы. Я верю в то, что вы говорите. Так вот, ваше истинное затруднение — агрессия. Глухая, ставящая вас в тупик враждебность, ищущая выход, по отношению к вашему партнеру и восемнадцатилетней девочке, у которой и своих сложностей хватает — она пытается их решить изо всех сил.

Такое толкование лишало опасения основательности. Это не враги изводили меня, а мои собственные эмоции. НИКАКИХ ВРАГОВ НЕТ — есть лишь подавление и отрицание своей эмоциональности.

— Итак, чем же вы можете мне помочь?

— Вряд ли мне под силу изменить действительность, сделать приятной ситуацию, в которой вы оказались. Я лишь могу помочь вам разобраться в происходящем. — Он выдвинул ящик стола, и я увидел коробочки, пузырьки, этикетки, в общем, настоящее крысиное гнездо, наполненное образчиками медицины, нагроможденными в беспорядочную кучу. Хорстовски немного порылся в ней и предстал передо мной, держа маленький пузырек. — Могу прописать вам вот это. Принимайте по таблетке утром и вечером. Это «Хубризин». — И он протянул пузырек мне.

Я сунул бутылочку в карман и спросил:

— А как оно действует?

— Надеюсь, вы поймете, так как по роду своей деятельности хорошо знакомы с принципом действия тонального органа. «Хубризин» стимулирует переднюю долю головного мозга. Стимуляция этой области дает ощущение бодрости, оживленности и веры в то, что любое событие пройдет успешно само по себе. Это сопоставимо с музицированием на тональном органе Хаммерштейна. — Он протянул мне сложенный кусочек глянцевой бумаги. Там было расписано действие клавишей и педалей органа Хаммерштейна. — Однако, как вам известно, амплитуда давления на эмоции органа Хаммерштейна строго регламентируется законом, а это лекарство действует сильнее.

Я придирчиво прочел бумажку. О Господи, если переложить это на ноты, то получится нечто весьма напоминающее Шестнадцатый квартет Бетховена! Даже от простого разглядывания номеров клавишей я почувствовал себя лучше.

— Это лекарство можно запросто сцеть, — обрадовался я. — Попробовать, что ли?

— Нет, благодарю вас. — Доктор сделал предупредительный жест. — В случае неудачи медикаментозной терапии, мы можем проверить ваш мозг по срезам в районе височных долей. Естественно, после обширной топографии распределения биопотенциалов, которую можно провести в госпитале высшего разряда в Сан-Франциско или Маунт-Зайене. У нас здесь нет соответствующей аппаратуры. Лично я стараюсь избегать такой методики, так как нередко выясняется, что невозможно сохранить область, включающую в себя височные доли. Правительство в своих клиниках отказалось, знаете ли, от этого.

— Тогда лучше ну его, этот срез, — согласился я. — У меня были друзья, которым делали… но лично меня в дрожь бросает от одной мысли. Позвольте задать вопрос: а нет ли у вас случайно лекарства, чье действие, пользуясь музыкальной терминологией, аналогично девятой симфонии Бетховена. Знаете, в том месте, где вступает хор?

— Я туда никогда не заглядывал, — признался доктор.

— Я прямо-таки впадаю в экстаз, когда исполняю на тональном органе ту часть, где хор поет: «Mus'ein Lieber Vater wohnen», и потом, очень высоко, как ангелы, скрипки и сопрано выводят ответ: «Ubrem Sternenzelt».

— К сожалению, я не в такой степени знаком с этим произведением, — ответил Хорстовски.

— Они спрашивают, существует ли Отец Небесный, а потом, в очень высокой тональности, им отвечают: — «Да, над звездной сферой». Именно эта часть, если вы сможете найти ей фармакологический эквивалент, могла бы очень помочь мне.

Доктор достал толстую пачку листов и стал в ней рыться:

— Боюсь, что не смогу подобрать таблетки, которые соответствовали бы этой музыке. Почему бы вам не проконсультироваться с инженерами Хаммерштейна.

— Неплохая идея, — удивился я подобному предложению.

— А сейчас — о ваших отношениях с Прис. Думаю, вы слегка преувеличили насчет опасности. В конце концов, вы вольны ВООБЩЕ с ней не общаться, не так ли? — И он бросил на меня хитрый взгляд.

— Наверное.

— Прис бросила вызов. Она — провоцирующая личность… Большинство ее знакомых, могу себе представить, ощущают то же, что и вы. Это — способ Прис возбуждать их, заставлять реагировать. Вероятно, это связано с ее склонностями… Некая форма любопытства. Она хочет видеть, что именно заставляет людей дергаться. — Хорстовски улыбнулся.

— Да, и именно по этой причине она, пытаясь исследовать подопытный экземпляр, доводит его до полусмерти…

— Простите? — Он навострил уши. — Ах да. Именно. Подопытный экземпляр. Иногда она воспринимает других людей в таком аспекте. Однако нет смысла лишь из-за этого ненавидеть ее. Мы живем в обществе, где беспристрастие — почти необходимое качество, — говорил он, строча что-то в своем журнале назначений, а немного погодя пробормотал: — Что вам приходит на ум, когда вы думаете о Прис?

— Молоко, — ответил я.

— Молоко! — Он широко раскрыл глаза. — Интересно. Молоко…

— Все, хватит! Это мой последний визит сюда, — заявил я. — Не надо никаких карточек. Кстати, на сегодня наше время истекло, не так ли?

— К сожалению, — промямлил Хорстовски.

— Я вам не врал, говоря, будто я — один из симулакров Прис. Жил да был Льюис Роузен, вот и все… Сейчас это действительно я. А если со мной что-нибудь случится, Прис и Мори сварганят матрицу другого. А тело она склеит из кафеля для облицовки ванных. Очаровательно, не правда ли? На дешевку купятся все: и вы, и мой брат Честер, а может, даже и папа. Знаете, душевная тоска — это предчувствие необратимых событий… — С этими словами я кивнул доктору на прощание и ушел восвояси.

«Но тебе, доктор Хорстовски, ни о чем не догадаться, даже спустя миллион лет! Ты точно такой же идиот, как и все остальные!»

Усевшись в машину, я не спеша поехал домой.

Глава 6

После того как я в присутствии доктора Хорстовски назвал себя симулакром, мысль эта стала неотступно преследовать меня. Жил да был настоящий Льюис Роузен, но однажды вдруг исчез. А я занял его место, обманув всех, в том числе и самого себя.

Дурацкая идея крутилась у меня в башке неотвязно всю следующую неделю, с каждым днем теряя остроту, однако полностью не исчезая.

Прямым следствием бредовой идеи было возникшее у меня желание взглянуть на симулакр Стентона. Вернувшись в офис после приема у врача, я спросил Мори, где мне найти ЕГО.

— Банди готовит новую запись для Стентона, — пояснил Мори. — Прис прошлась по ЕГО биографии, и появились кое-какие дополнения. — И он снова ткнул нос в письма.

Я обнаружил Банди вместе с симулакром в мастерской. Наш инженер уже закончил работу и теперь заново собирал ШТУКУ. Сейчас Банди задавал ЕМУ вопросы.

— Эндрю Джонсон предал Унию, так как оказался неспособен понять мятежные штаты как… — Увидев меня, Банди выключил Стентона. — Привет, Роузен.

— Мне хотелось бы поговорить с НИМ, ладно?

И Банди удалился, оставив нас наедине. Стентон сидел в коричневом зачехленном кресле с открытой книгой на коленях и сурово взирал на меня.

— Сэр, — обратился я к нему, — вы помните меня?

— Да, сэр, помню. Вы — мистер Льюис Роузен из Буаз, штат Айдахо. Я вспоминаю, как приятно мы провели время с вашим отцом. Надеюсь, у него все в порядке?

— Не так, как хотелось бы.

— Сожалею.

— Сэр, мне не терпится задать вам вопрос: не кажется ли вам странным, что вы родились в начале девятнадцатого века, но до сих пор еще живы? И не кажется ли вам необычным, что вас в любую минуту могут выключить? А как насчет того, что вы состоите из реле и транзисторов? Ведь в девятнадцатом веке их в помине не было! — Я выжидательно замолчал.

— Дааа, — протянул Стентон. — Это странные вещи. Вот здесь у меня книга, она толкует о современной науке кибернетике и проливает свет на кое-какие темные места, вызывающие недоумение.

Это меня заинтриговало:

— Вы сказали — недоумение?!

— Совершенно верно, сэр. Когда я имел удовольствие общаться с вашим отцом, именно такие ставящие в тупик вопросы мы и обсуждали. Когда я думаю о кратком миге своей жизни, поглощенной вечностью, а также о ничтожном пространстве, которое я занимаю или просто вижу, мне становится страшно!

— Надо думать! — откликнулся я.

— Мне страшно, сэр, и я удивлен, видя себя здесь, а не там. Сейчас, а не тогда.

— И к какому же выводу вы пришли?

Стентон прокашлялся, достал аккуратно сложенный полосатый носовой платок и тщательно высморкался.

— Мне кажется, что время, должно быть, движется странными прыжками, пропуская стоящие на пути эпохи. Но почему или хотя бы как это происходит, я не знаю… Есть такие вопросы, где разум бессилен.

— Хотите услышать мою теорию?

— Да, сэр.

— Я берусь утверждать, что ни Эдвина Стентона, ни Льюиса Роузена более не существует. Это было когда-то, но они уже умерли. Мы же с вами — машины.

Стентон смотрел на меня, его круглое морщинистое лицо исказилось.

— В этом, возможно, есть доля истины, — проговорил он.

— Мори Рок с Прис Фрауенциммер придумали нас, а Боб Банди — Построил. А сейчас они работают над симулакром Эйва Линкольна.

Лицо симулакра омрачилось.

— Мистер Линкольн умер.

— Знаю.

— Вы хотите сказать, что они собираются вернуть его обратно?

— Вот именно, — ответил я.

— Но ЗАЧЕМ?

— Чтобы произвести впечатление на мистера Берроуза.

— А кто это такой? — спросил он скрипучим голосом.

— Мультимиллионер, живет в Сиэтле, штат Вашингтон. Бла годаря его влиянию мелкие акционеры закрутили свои делиш ки на Луне.

— Сэр, слыхали ли вы когда-нибудь об Артемьюзе Уорде?

— Нет, что-то не приходилось.

— Если мистер Линкольн вновь оживет, вы будете просто в восторге от бесконечных, полных юмора цитат из сочинений мистера У орда! — Стентон, нахмурясь, взял книгу и вернулся к чтению. Лицо его покраснело, руки дрожали.

Очевидно, я ляпнул что-то не то.

В действительности я недостаточно много знал о Стентоне. Так как сегодня все относятся к Аврааму Линкольну с уважением, мне и в голову не пришло, что у Стентона совершенно другие ощущения… Да… Век живи — век учись. В конце концов, его отношение к покойному президенту сформировалось более столетия назад. Попробуй-ка, измени столь устоявшиеся взгляды!

Я извинился. Стентон лишь глянул на меня и кивнул, а я вышел и отправился вдоль по улице в библиотеку. Через пятнадцать минут мне выдали Британскую энциклопедию. Там всего полно: и про Линкольна, и про Стентона, и про Гражданскую войну.

Статья о Стентоне короткая, но интересная. Он тихо ненавидел Линкольна. Старик был демократом и терпеть не мог новой Республиканской партии. В энциклопедии Стентон характеризовался как грубый, суровый человек — это я уже и сам успел заметить. Там также говорилось о многочисленных ссорах из-за пустяков с генералами, а особенно с Шерманом. Однако авторы отмечали, что старик хорошо послужил Линкольну: выгнал мошенников-подрядчиков, и войска, благодаря его стараниям, были обеспечены прекрасно. А в конце военных действий он смог демобилизовать 800 тысяч работяг — совсем неплохо после кровавой Гражданской…

Неприятности начались, когда скончался Линкольн. Между Стентоном и президентом Джонсоном разгорелись подлинные страсти. Все выглядело так, будто Конгресс собирался принять у него отставку и превратиться в единственный правящий орган. По мере чтения статьи у меня возникла неплохая идея насчет старика. Это ведь, оказывается, настоящий тигр, он обладал неистовым нравом и беспощадной волей. Он едва не устранил Джонсона и не стал военным диктатором!

Однако в энциклопедии также сказано, что Стентон абсолютно честный человек и искренний патриот.

В статье о Джонсоне прямо написано, что Стентон был нелоялен по отношению к своему шефу и состоял в союзе с его врагами. Стентон там назван одиозной личностью. Джонсон чудом избавился от старика…

Вернув энциклопедию на полку, я с облегчением вздохнул. Даже в небольших статейках можно уловить, каким ядом была пропитана атмосфера тех дней: сплошные интриги и ненависть, словно в средневековье. Или это больше напоминало интриги и беспредел в эпоху Сталина.

Не торопясь я брел обратно в офис и думал: «Приятный старый джентльмен, черт подери! Синдикат Рок — Фрауенцим-мер в своей алчности возродил к жизни больше, чем просто человека. Они вдохнули новую жизнь в нечто, что являлось внушающей страх и благоговение силой в истории страны. Уж лучше бы им было состряпать симулакр Закари Тейлора. Без сомнения, это Прис с ее извращенным нигилистическим менталитетом задумала вытащить из колоды козырь, сделала выбор из тысяч и даже миллионов иных возможностей. Почему не Сократ? Или не Ганди?»

А сейчас они преспокойненько хотят оживить второго симулакра: личность, по отношению к которой у Стентона накопилось достаточное количество неприязни. Идиоты!

Я вновь заглянул в мастерскую и нашел Стентона читающим, как прежде. Можно смеяться, но старый пень практически осилил всю книгу по кибернетике.

В опасной близости от Стентона, на широком верстаке лежала полуукомплектованная груда деталей, которые в один прекрасный день станут Авраамом Линкольном. Не сломал ли его Стентон? Связал ли он этот электронный бардак с тем, что я ему сообщил? Я украдкой взглянул на новый симулакр. Непохоже, чтобы кто-то в нем незаметно для других покопался… Была видна лишь добросовестная работа Банди и ничего более. Уверен: если б Стентон решил расправиться с ЭТИМ в мое отсутствие, то там было бы несколько разбитых или сожженных частей… Ничего похожего я не увидел.

Интересно, а где сейчас шляется Прис? Наверное, торчит дома, раскрашивая впалые щеки Эйва Линкольна, доводит до ума оболочку, которая станет вместилищем всех этих деталей. Это занятие поглощало массу времени. Нужно было сделать бороду, большие руки, тощие ноги, грустные глаза. Вот где простор-то для творческих наклонностей ее богемной души — всем остается только прибежать и громко взвыть! Она носа не высунет из дома, пока не сделает первоклассную работу.

Спускаясь вниз, я столкнулся с Мори.

— Послушай-ка, друг мой, этот симулакр Стентон собирается встать и дать Честному Эйву по башке. Ты, наверное, не утруждал себя чтением исторических книг? — внезапно меня осенила догадка. — Нет! Ты просто ОБЯЗАН был читать труды историков. Без них не составить программу симулакра. Выходит, ты лучше меня знаешь, как Стентон относится к Линкольну! И в курсе, что ОН способен в любой момент угробить Президента!

— Не надо ворошить прошлое. Все, что ты тут наболтал — дела дней минувших. — Мори отложил на миг свои письма, наблюдая за мной. — Сначала тебе не нравилась моя дочь, сейчас — Стентон. Повсюду тебе чудятся коварный обман и мрачные тайны! У тебя воображение, как у старой девы. Заткнись и дай мне поработать!

Я снова вернулся в мастерскую. Стентон сидел на прежнем месте, правда, книгу уже отложил и пребывал в глубоком раздумье.

— Молодой человек, — обратился он ко мне, — расскажите побольше об этом Берроузе. Вы, кажется, упомянули, что он живет в столице?

— Нет, сэр, я имел в виду штат Вашингтон. — Пришлось объяснять старику, где это находится.

— А правда ли, что Берроуз, благодаря своему огромному влиянию, подготовил Всемирную ярмарку? Так говорил мне мистер Рок.

— Да, что-то в этом роде я слыхал. Естественно, когда человек настолько богат и полон амбиций, о нем ходят всякие россказни.

— Ярмарку все еще устраивают?

— Раньше устраивали, а сейчас забросили.

— Жаль, — пробормотал Стентон, — мне бы хотелось там побывать.

Его слова тронули меня за живое. Боже, спаси нас и помилуй! Это СУЩЕСТВО во многом гораздо душевнее, чем все мы, вместе взятые. Наверное, только мой отец держал собственное достоинство достаточно высоко, может, даже повыше Стентона. На память пришел доктор Хорстовски. Аса, вот еще один получеловек, оказавшийся карликом по сравнению с электронным симулакром… «Интересно, а как насчет Берроуза? Что запоет птичка, оказавшись лицом к лицу со Стентоном? — Потом я подумал: — А Линкольн? Интересно было бы хоть глазком заглянуть в будущее. Нас, скорее всего, поджидает масса сюрпризов. И вряд ли приятных…»

Все это пронеслось у меня в голове за долю секунды. Никаких особых выводов не проклюнулось. Зато с языка сорвался абсолютно идиотский вопрос:

— Хотелось бы узнать ваше мнение о мисс Фрауенциммер, сэр. Если, конечно, у вас найдется немного свободного времени.

— К вашим услугам, мистер Роузен.

Симулакр откинулся на спинку удобного коричневого кресла. Мне же пришлось примоститься рядом на шину от грузовика.

— Я уже успел познакомиться с мисс Фрауенциммер. Не уверен, что общение наше было достаточно длительным, но все мои впечатления сложились в относительно ясную картину. Кстати напомню, что я фактически живу у нее в доме. Это позволяет моим суждениям быть весьма объективными. Так вот… Она недавно покинула психиатрическую клинику им. Кэзэнина и вернулась сюда. В моей памяти она предстает не иначе как девица весьма красивой внешности. Ее семья — одна из наиболее уважаемых, несмотря на то, что они — эмигранты. Это семейство пропитано чисто американским мировосприятием. Оно заключается в убеждении, будто личность ограничена только своими способностями и может подняться на любую ступень общественной лестницы, наиболее соответствующую этим способностям. Из чего совершенно не следует, что все люди возвысятся в равной степени. Сам я весьма далек от подобных утверждений. Однако мисс Фрауенциммер совершенно права, отвергая любые правила игры, ущемляющие возможность воплотить идеи в жизнь. Любое нарушение таких возможностей зажигает в ее глазах пламень праведного гнева.

Я заметил:

— Звучит так, словно вы долго и тщательно разрабатывали свою точку зрения.

— Сэр, этот вопрос заслуживает некоторых размышлений. Вам ведь не терпится проникнуть в самую суть, не так ли? — Взгляд симулакра стал более жестким. — Мисс Фрауенциммер в глубине души — человек хороший. Правда, она немного нетерпелива и у нее трудный характер. Однако, сэр, характер — наковальня справедливости, на которой куются суровые факты действительности. Люди, лишенные характера, подобны животным на скотобойне. Это искра, превращающая глыбу шерсти, мяса, костей и жира в дышащее жизнью проявление Творца.

Нужно сознаться, что горячая речь Стентона произвела на меня впечатление.

— Если я чем-то и обеспокоен в связи с Присциллой, — продолжил Стентон, — так это совсем не огнем ее души. Доверяясь своему сердцу, она поступает правильно. Однако в своих действиях она не всегда руководствуется его подсказкой. Обидно говорить, сэр, но она зачастую прислушивается к диктату своего разума. И тогда возникают сложности.

— Угу, — поддакнул я.

— Все потому, что женская логика — это не логика мыслителя. Фактически это — испорченная, бледная тень мудрости сердца, легко вводящая в заблуждения. Когда Присцилла руководствуется разумом, холод исходит от нее.

— О! — возбужденно вставил я.

— Именно так. — Стентон кивнул и поводил у меня перед носом длинным сухим пальцем. — Вы, мистер Роузен, тоже отметили эту тень, эту особую холодность, исходящую от мисс Фрауенциммер. Я вижу также, что это заставляет вашу душу страдать, подобно моей. Как девушка справится с этим в будущем? Не знаю… Ей надо что-то незамедлительно предпринять, чтобы положить конец внутреннему разладу. А сейчас в ней отсутствуют качества, позволяющие терпимо отнестись к холодной, нетерпимой, излишне рассудительной и даже, увы, РАСЧЕТЛИВОЙ стороне ее характера. Ибо в ней присутствует то, что отыщется и у многих из нас: склонность привносить бесплодную и недальновидную философию в повседневные дела, в отношения с ближними. Нет ничего опаснее, чем руководствоваться общественным мнением, шаблонами поведения и расхожими предубеждениями. Все это освобождает слепой рационализм, формирующий стерильную ограниченность поступков. Если б Присцилла могла только склонить голову и слушать, она услышала бы неповторимый и благотворный язык своего собственного сердца, своего собственного бытия.

Стентон умолк, закончив импровизированное выступление. Откуда только взялся такой пафос?! Неужели чертова железяка сама все выдумала? Или Мори умудрился засунуть в симулакра программу с образцами ораторского искусства? Нет, кишка у него тонка! Значит, Прис накрутила… В этом была некая горькая ирония — вложить в уста механической штуковины углубленный анализ личности мисс Фрауенциммер… НЕТ СОМНЕНИЙ — ЕЕ РАБОТА! ЗНАЧИТ, ШИЗА У ПРИС НЕ ЗАТИХЛА, СКОРЕЕ НАОБОРОТ, РАСПУСКАЕТСЯ ПЫШНЫМ ЦВЕТОМ!

Исподволь закралось странное сравнение с теми лицемерными вопросами, которые задавал мне доктор Хорстовски.

— Спасибо, — сказал я Стентону, — ваши доверительные замечания произвели на меня сильное впечатление.

— Доверительные, — словно эхо, повторил он.

— Вы их, конечно же, заранее не готовили…

— Нет, сэр, подготовка была, и серьезная. Меня крайне волнует поведение мисс Фрауенциммер.

— Меня тоже, — буркнул я.

— А сейчас, сэр, буду вам признателен, если вы расскажете о мистере Берроузе. По-моему, он проявил ко мне интерес.

— Могу дать вам статью в «Лук». Видеться мне с Берроузом пока не доводилось. Беседовал, правда, на днях с его секретаршей… Она вручила мне его письмо.

— Могу ли я увидеть это письмо?

— Завтра принесу.

— Как вам показалось, он действительно мной заинтересовался? — Стентон пристально посмотрел на меня.

— Полагаю, что… да.

— Похоже, вы колеблетесь?

— Вам надо самому поговорить с Сэмом.

— Возможно, я так и сделаю. — Стентон углубился в раздумья, непроизвольно потирая переносицу. — Я попрошу мистера Рока или мисс Фрауенциммер доставить меня туда и поприсутствовать на нашей беседе.

Последнюю фразу симулакр произнес тихо и невнятно, явно принимая в эту минуту какое-то важное решение.

Глава 7

Все! Теперь только держись и кричи «Караул»! Если уж проклятой кукле взбрело в голову навестить Берроуза, значит, так оно и будет. Никакие уговоры не помогут. Злополучная встреча — вопрос лишь времени.

И, как назло, именно в эти дни работа над симулакром Авраама Линкольна вошла в завершающую фазу. Мори решил в следующий уик-энд провести первое испытание. Все железяки уже будут смонтированы внутри корпуса и готовы к работе.

Когда я впервые увидел готовую оболочку Президента, то чуть не проглотил язык от изумления. Даже в инертном состоянии он был так похож на живого человека, что казалось, вот-вот поднимется и начнет отдавать распоряжения. Прис и Мори, с помощью Боба Банди, потащили эту штуковину вниз, в мастерскую. Я плелся за ними и наблюдал, как они укладывают Линкольна на рабочий стол.

Подойдя поближе к Прис я не удержался и съязвил:

— Преклоняюсь пред величием вашего гения!

Держа руки в карманах плаща, девчонка угрюмо взирала на происходящее. Бледная, растрепанная, ненакрашенная. Ее темные глаза, казалось, совсем запали. Видно, провела много бессонных ночей, торопясь закончить работу. Вон как похудела, совсем тощенькой стала… Кроме плаща, Прис натянула на себя узкую длинную футболку (Чертовка! Лифчик ей, само собой, без надобности!) и синие джинсы. Ноги сунуты в домашние кожаные тапочки на низком каблуке, а волосы кое-как стянуты на затылке резинкой.

— Привет, — пробормотала Прис. Она, раскачиваясь взад-вперед на пятках и закусив губу, наблюдала, как Банди и Мори пристраивают Линкольна на столе.

— Отлично сработано, — сменил я тон.

— Льюис, — устало вздохнула Прис, — забери меня отсюда. Угости чашкой кофе. Или давай погуляем просто так. — И она двинулась к двери. Оправившись от столь неожиданных откровений, я затрусил вслед за ней.

Мы брели вдоль тротуара. Прис пристально глядела под ноги и пинала перед собой камешек. Потом вдруг сказала:

— По сравнению с Линкольном первый симулакр — детская забава… Думаю, для нас и Стентона хватило бы с лихвой. У меня дома валяется здоровенный том материалов по Линкольну. Он там выписан во всех ракурсах. Я мусолила книгу до тех пор, пока не узнала его лицо лучше, чем свое собственное. — Она пнула камешек в канаву. — Просто потрясающе, каких вершин достигли фотографы тех лет. Они пользовались стеклянными пластинами, и объект съемки должен был сидеть совершенно неподвижно. Для этого у фотографов имелись кресла специальной конструкции, фиксирующие неподвижно голову клиента, чтоб тот не дергался. — У обочины она остановилась. — Льюис, неужели он и вправду оживет?

— Не знаю, Прис.

— Все это — самообман. Нам действительно не дано вдохнуть жизнь в то, что уже давно мертво.

— Не похоже, чтоб ты так на самом деле думала. Все твои поступки говорят скорее о противоположном. Впрочем, я с тобой согласен. Ты, наверное, слишком глубоко погрузилась в НЕГО эмоционально. Лучше брось все к чертям и займись насущными проблемами!

— Ты хочешь сказать, что мы слепили всего-навсего куклу. Она движется и говорит как настоящая, но души у нее нет. Одна лишь оболочка…

— Вот именно, — согласился я.

— Ты когда-нибудь ходил к католической мессе, Льюис?

— Не-а.

— Они верят, что вино и хлеб претворяются в кровь и плоть Это чудо. Если нам удастся составить первоклассные програм мы, и голос, и внешний вид, то…

— Прис, — прервал я ее, — вот уж никогда не надеялся, что увижу твой испуг.

— Я не испугалась. Устала только сильно и издергалась. Помнится, когда я училась в младших классах, Линкольн был моим кумиром. В восьмом классе я делала о нем доклад. Знаешь, как бывает в детстве: все прочитанное в книгах кажется правдой. Для меня Линкольн был реальной личностью. На самом-то деле я все это выдумала, это был всего лишь плод моего воображения. Я долго избавлялась от своих грез о кавалерийских атаках и битвах, об Улиссе Гранте…

— Ага.

— Как ты думаешь, сделают ли когда-нибудь наши с тобой симулакры?

— Тьфу, гадость! Вот уж действительно бредовая идея!

— Ты только представь: мы лежим мертвые, в беспамятстве… и вдруг ощущаем какое-то шевеление, может быть, мелькнет проблеск света… А потом в нас потоком хлынет реальность… Мы не в силах противостоять захлестнувшей нас волне, мы обязаны будем воскреснуть! — Прис содрогнулась.

— Выбрось всю эту пакость из головы! Зачем ассоциировать настоящего Линкольна с его симулакром? Железка — она и есть железка. Ничего больше…

— Настоящий Линкольн существует в моих мыслях, — сказала Прис.

Я был поражен.

— Ты же сама в это не веришь! Ты хочешь убедить меня, будто в твоем воображении существует МЫСЛЬ о Линкольне?

Она склонила голову к плечу, разглядывая меня.

— Да нет же, Льюис, у меня в голове действительно существует настоящий, живой Линкольн! Я день и ночь работаю, чтобы перенести его оттуда обратно во внешний мир.

Я расхохотался.

— Этот мир слишком ужасен для него! — воскликнула Прис. — Послушай-ка, я знаю, как избавиться от этих жутких шершней, которые всех жалят. Ты ничем не рискуешь и это ничего не будет стоить. Все, что тебе нужно — ведро песку.

— Годится.

— Надо дождаться ночи, когда они уснут в гнезде. Потом найти дырку — вход в гнездо, и высыпать сверху ведро песку. Образуется холмик. Ты, наверное, думаешь, что песок задушит шершней? Но это совсем не так. Произойдет вот что: на следующее утро они проснутся и обнаружат, что выход засыпан. Шершни начнут рыть песок. Деть им его будет некуда — придется таскать прямо в гнездо. Они остервенело носят песчинку за песчинкой, но песок сыплется и сыплется сверху. И места в норе все меньше и меньше. Вот так!

— Понятно.

— Разве это не ужасно?

— Пожалуй, — согласился я.

— Собственноручно заполнять песком гнездо, чтобы потом задохнуться. Чем больше вкалываешь, тем быстрее развязка. Пытка чисто в восточном стиле. Когда я впервые услышала об этом, мне захотелось повеситься. Я не хочу жить в мире, где происходят такие вещи!

— Когда ж ты узнала об этом фокусе?

— Давно. Мне тогда было лет семь. Я часто представляла себе, что творится там, под землей. Я сплю… — Шагая рядом, она внезапно взяла меня под руку и крепко зажмурила глаза. — Полная темнота… Вокруг меня — такие же, как я. Вдруг — бамс! Какой-то шум снаружи. Кто-то высыпает песок. Но это ничего не значит — мы продолжаем спать. — Она предоставила вести себя вдоль по тротуару, тесно прижавшись ко мне. — Итак, мы дремлем, дремлем весь остаток ночи, нам холодно… потом восходит солнце и земля прогревается, но почему-то все еще темно… Мы просыпаемся: почему нет света? Направляемся к входу: он забит песком. Мы напуганы: что происходит? И тогда мы все энергично беремся за дело, стараясь не впадать в панику. Дышим неглубоко, чтобы сэкономить кислород, и начинаем переносить песок. Работаем молча и слаженно.

Я перевел Прис через дорогу. Глаза у девчонки все еще были закрыты. Ощущение такое, словно помогаешь инвалиду…

— Нам никогда больше не увидеть дневного света, Льюис. Не важно, сколько мы вытащим песчинок. Мы работаем и ждем, но свобода не придет никогда! Никогда… — Подавленным, полным отчаяния голосом она произнесла: — Мы умираем, Льюис, там, внизу…

Я сжал ее пальцы.

— Как насчет чашечки кофе?

— Нет, — вздохнула она, — я просто хочу погулять. — И мы пошли дальше.

— Льюис, — продолжила раскручивать телегу Прис, — эти насекомые, шершни, муравьи… они без устали трудятся в своих норах…

— Да. И пауки тоже.

— А хотя бы и пауки! Например, чердачный паук. Хотелось бы мне знать, что ощущает паук, если кто-нибудь разорвет его паутину.

— Вероятно, он говорит: «Чтоб тебе провалиться!» — предположил я.

— Нет, — мрачно возразила Прис. — Сначала он бесится, потом — теряет надежду. Если он сумеет до тебя добраться, то ужалит как следует. А потом постепенное, страшное, слепое отчаяние одолевает его. Он знает, что, даже если восстановит паутину, настанет день, когда все повторится.

— Однако паутину-то он все-таки чинит.

— Что поделать — природный инстинкт. Именно поэтому их жизнь хуже, чем наша. Они не могут бросить все и умереть, они обязаны продолжать…

— Тебе надо хоть разок увидеть жизнь с хорошей стороны! Ты ведь натура творческая. Взять хотя бы твою кафельную мозаику или работу над симулакрами. Разве ты не ощущаешь вдохновения, видя плоды своего труда?

— Нет, — ответила Прис. — Этого недостаточно!

— Чего ж тебе не хватает?

Прис задумалась. Она открыла глаза и совершенно неожиданно убрала свои пальцы из моей ладони. Похоже, это было сделано механически, бессознательно. «Рефлекс, — подумал я, — совсем как у пауков».

Наконец Прис проговорила:

— Не знаю. Как бы долго и тяжело я ни работала, что бы ни делала, ЭТОГО ВСЕ РАВНО БУДЕТ МАЛО.

— Кто так считает?

— Я сама.

— А когда оживет Линкольн, что ты будешь чувствовать? Наверное, запрыгаешь от радости…

— Нет. Только еще большее отчаяние, чем прежде.

Я искоса глянул на нее. В чем тут заковыка, хотел бы я знать… Отчаяние от успеха… Бессмыслица. Что ж тогда последует за неудачей? Приподнятое настроение?

— Хочешь, я расскажу тебе нечто совершенно невероятное, — предложил я. — Увидим, что ты на это скажешь.

— Давай! — Она была вся внимание.

— Однажды я отправился на почту в одном городке Южной Калифорнии. Высоко, на карнизе здания, прилепилось птичье гнездо. На тротуаре сидел птенец — то ли он выпал, то ли вылетел, — не знаю. А его родители беспокойно кружились рядом. Я подошел, собираясь положить птенца обратно в гнездо, если только смогу добраться. — Тут я сделал паузу, затем продолжил: — И знаешь, что он сделал, когда я подошел к нему поближе?

— Что?

— Разинул просительно клюв. Прис размышляла, нахмурив брови.

— Видишь ли, — пояснил я, — это говорит о том, что малышу встречались только те, кто кормил его и защищал. Увидев меня, он, наверное, здорово перепугался. Еще бы — двуногое страшилище! Но потом все-таки решил, что даже такой монстр его накормит.

— Что же это значит?

— Это — доказательство того, что в природе существует и доброта, и взаимная любовь, и самоотверженная помощь. Они существуют в ней наравне со всякими ужасами.

Прис возразила:

— Нет, Льюис. Птенец совершил безрассудную глупость. Ты ведь не собирался его кормить.

— Я честно хотел ему помочь, так что, оказав мне доверие, он поступил правильно.

— Может, и правда стоит разглядеть хорошую сторону жизни? Так же, как ты, Льюис. Но для меня это все равно лишь глупость.

— Наивность, — поправил я.

— Какая разница! Наивность — незнание действительности. Здорово, если б ты смог сохранить ее. Мне хотелось бы сохранить ее тоже. Но ты подрастерял ее в повседневной суете, так как жить — значит приобретать опыт, а это ведет к…

— Ты цинична, — оборвал я ее словесный поток.

— Нет, Льюис, я просто давно уже сняла розовые очки.

— Да, дело безнадежное, — проворчал я. — Никому не дано тебя переубедить. И знаешь почему? Ты сама желаешь быть именно такой, какая ты сейчас. Так проще — в конце концов, это самый легкий путь. Ты кошмарная лентяйка и останешься ею, пока не тряхнет хорошенько. По своей же воле не изменишься никогда. Скорее нооборот, станешь сползать все дальше и дальше во мрак.

Прис расхохоталась, резко и холодно. Потом повернулась и пошла обратно. Больше мы друг с другом не разговаривали.

Вернувшись в мастерскую, мы обнаружили там милую картинку: Стентон наблюдал, как Боб Банди колдует над Линкольном.

Прис обратилась к Стентону:

— Перед вами тот самый человек, имевший обыкновение писать письма о помиловании солдат.

Стентон не ответил. Он пристально, не отрываясь, вглядывался в распростертую фигуру. Лицо его застыло в каком-то надменном равнодушии.

— Да, я понимаю, — наконец проговорил он, после чего шумно прокашлялся и внезапно переменил позу: покачивался взад-вперед, заложив руки за спину и переплетя пальцы. При этом выражение его физиономии оставалось прежним, словно всем своим видом он хотел подчеркнуть: «Это мое дело! Не советую лезть и мешать!»

«Старик сейчас встал в позу, — решил я, — какую, наверное, частенько принимал в своей прежней жизни». Плохо это или хорошо, черт его знает! Фигура, конечно, колоритная. Такого на тележке не объедешь… Старому хрычу, наверное, глубоко наплевать, как люди относятся к нему, — ненавидят, боятся или уважают. Главное, что проигнорировать или забыть его невозможно.

— Мори, — окликнула Прис отца, — по-моему, ЭТОТ разработан лучше, чем Стентон. Смотри-ка, он шевелится.

И правда, симулакр на рабочем столе зашевелился.

— Эх, сюда бы сейчас Берроуза! — Прис чуть не подпрыгнула от возбуждения. — Если б он увидел ЭТО, наверняка бы обалдел. Даже он!

Несомненно, зрелище впечатляло. Может, поэтому у Мори слегка поехала крыша и он полез ко мне с невразумительными речами:

— Помнишь, Льюис, наш самый первый инструмент? Мы все тогда день-деньской наяривали на нем…

— Помню.

— Мы насиловали бандуру как только могли. Даже Джером и твой долбанутый братец с лицом вверх тормашками. Мы вышибали из органа любые звуки, — клавикорда, гавайской гитары и паровой молотилки. Вот безумие-то! Досталось по первое число Баху и Гершвину. Потом, вспомни-ка, состряпали пойло из охлажденного рома со всякими добавками. А уж когда налакались, начали вообще Бог весть что вытворять! Сочиняли какие-то собственные композиции в невероятных тональностях. Изобретали звучание новых, несуществующих инструментов. И вдобавок записали все это на магнитофон. Да, парень, это было нечто!

— Заповедные времена, что и говорить…

— Я под конец пьянки свалился на пол и давил на педали низких тонов. Остановился на басовом «соль», насколько помню, да так его и заклинил. Когда я приполз на следующее утро, проклятое нижнее «соль» все еще ревело, как противотуманная сирена. Вот так… Как думаешь, где он теперь, наш первый орган?

— Где ж ему еще быть? Стоит, наверное, в чьей-нибудь гостиной. Они ведь никогда не изнашиваются и не нуждаются в настройке. Какой-нибудь болван в эту минуту бацает на нем песенку.

— Бьюсь об заклад — ты прав. И тут Прис рявкнула:

— Помогите же ЕМУ!

Симулакр молотил ручищами, делая отчаянные попытки сесть. ОН мигал глазами и гримасничал. Мы с Мори вскочили и помогли ЕМУ подняться. Боже, ОН оказался таким тяжелым, будто его набили свинцовыми чушками! Однако мы ухитрились привести его в сидячее положение и прислонили к стене, так что теперь-то уж ему не свалиться!

Симулакр тяжело, со стоном, вздохнул. Что-то заставило меня затрепетать от этого звука. Повернувшись к Бобу Банди, я спросил:

— Как ты считаешь — с НИМ все в порядке?

— Не знаю. — Банди снова и снова нервозно запускал пальцы в свою шевелюру. Я заметил, что руки у него дрожат. — Я могу ЕГО проверить — это болевые контуры.

— Болевые контуры?!

— Ага. Без них он набредет на стенку или еще какую-нибудь хреновину и изуродует себя. — Банди судорожно ткнул большим пальцем в сторону молчаливо наблюдающего Стентона, — у ЭТОГО они тоже есть. Что же еще, Господи помилуй?!

То, что сейчас происходило в мастерской, можно было с уверенностью назвать чудом. Рождалось живое существо. Ребята, с нервишками послабже, могли бы выскочить от страха из штанов. Черные, как смоль, глаза симулакра двигались из стороны в сторону, разглядывая нас. В темных зрачках не отражалось абсолютно никаких чувств. Можно подумать, что симулакр осторожничает, напуская на себя вид полной отрешенности. Такой фокус явно превышал человеческие возможности. Коварство родом из потустороннего мира. Объект, заброшенный в наше время и пространство, одновременно все видел, все воспринимал, но разумом не мог постичь ни единой вещи. Казалось, что он все еще находится в подвешенном состоянии, на границе между явью и небытием. В этом зачарованном ожидании сквозил всепоглощающий ужас, ужас настолько чудовищный, что его уже нельзя было назвать ощущением. Симулакр должен был отделиться, вырваться из некоей расплавленной массы. Может быть, некогда все мы тихонько лежали в этом расплаве. Для нас прорыв стал далеким прошлым, для Линкольна же все происходило прямо сейчас.

В самом факте рождения чувствовалась некая глубокая значительность. Не Прис сотворила эту глубину? Сомневаюсь… Мори? Тут вообще даже говорить не о чем. Ни один из нашей шайки, включая Боба Банди, не имел подобного таланта. А Боб, мудила, тоже хорош — по его вине мы пустились во все тяжкие!

Жизнь — форма, которую принимает материя… Я решил это, глядя как Линкольн пытается постигнуть окружающий мир и самого себя. Жизнь — это свершение материи… Самая удивительная — и единственно удивительная — форма во вселенной. Единственное, чего никогда невозможно ни предсказать, ни даже представить. Не будь ее — не было бы ни самих ПРЕДСКАЗАНИЙ и ПРЕДСТАВЛЕНИЙ.

Рождение, решил я, неприятная штука. Оно хуже смерти. Вы можете философствовать на тему смерти — и вы, вероятно, будете этим заниматься. Но рождение! Какое уж тут, к едрене фене, философствование! И прогноз ужасен. Вы обречены на то, что все ваши мысли и поступки будут лишь глубже и глубже затягивать вас в трясину бытия.

Линкольн вновь застонал, потом с его уст сорвалось хриплое бормотание.

— Что? — подскочил Мори, — что ОН сказал? Банди захихикал.

— А, черт, запись голоса пошла наоборот!

Первые слова Линкольн произнес шиворот-навыворот из-за ошибки в схеме…

Глава 8

Переделка схемы заняла несколько дней. За это время я смотался из Онтарио на запад, через Орегонскую Сьерру, минуя городок лесорубов с трогательным названием Иванов День. Это мой любимый городок на западе Штатов. Тем не менее я там не тормознулся, у меня не хватило терпения. Я держал на запад, пока не достиг хайвея «Север — Юг». Этот старый 99-й маршрут идет прямиком по хвойным лесам на протяжении сотен миль.

В воздухе носились, кувыркаясь и играя, два крохотных желтых зяблика. Они пронеслись навстречу прямо над капотом и вдруг замолчали и исчезли. Я понял, что птички попали в решетку радиатора. «Изжарились заживо», — подумал я, притормаживая. Естественно, на следующей станции техобслуживания их обнаружил мастер. Я завернул птичек в салфетку, отнес на обочину и бросил в мусорную кучу, где валялись пластиковые пакеты, пивные банки и всякий бумажный хлам.

Впереди лежала Маунт-Шеста и пограничная станция Калифорнии. Ночь я провел в мотеле, в Кламат-Фолс, а на следующее утро отправился обратно, спускаясь с гор.

Было еще только 7.30 утра, и машин на дороге попадалось совсем немного. И тут я заметил наверху нечто, заставившее меня остановиться на обочине. Мне уже доводилось наблюдать подобные зрелища, и они всегда приводили меня в состояние глубокого унижения. Но одновременно вселяли бодрость. Гигантский корабль, возвращаясь с Луны или какой-то другой планеты, медленно проплывал мимо. Его сопровождало несколько военных самолетов, казавшихся рядом с этой махиной черными жучками.

Машины, находившиеся в это время на дороге, тоже остановились, чтобы пассажиры могли всласть налюбоваться. Люди выскакивали наружу, а один мужчина щелкал фотоаппаратом. Какая-то женщина с малышом размахивали восторженно руками. Величественный космический корабль проплывал, сотрясая землю грохотом громадных хвостовых дюз. Я заметил, что его корпус весь в ямках, царапинах и нагаре от повторного прохождения слоев атмосферы.

«Вот она плывет, наша надежда», — сообщил я себе, прикрывая глаза ладонью от солнца, чтобы проследить курс корабля. Что он обрел там, вдали? Образцы почвы? Или первую внеземную форму жизни? Черепки горшков, обнаруженные в пепле потухшего вулкана — свидетельство существования какой-нибудь древней цивилизации? Инопланетной расы?

Наиболее вероятно, что там — просто-напросто толпа бюрократов: федеральные служащие, конгрессмены, технари, военные наблюдатели. Возвращаются назад. Да еще, может, несколько репортеров из «Лайф» и «Лук», да парочка фоторепортеров, и, пожалуй, банда телевизионщиков из Эн-би-си и Си-би-эс. И все-таки это впечатляет… Я тоже помахал рукой, совсем как мальчишка.

Вернувшись в машину, я подумал: «Когда-нибудь там, на Луне, будут стоять рядами маленькие чистенькие домики. Телевизионные антенны, может быть — спинеты Роузена в гостиных…»

Возможно, я стану помещать свои объявления в газетах иных миров в будущем десятилетии…

Разве нет в этом героики? Разве это не свяжет наш бизнес со звездами?

Но ведь у нас более прямая связь с иными мирами. Да, я заметил страсть, овладевшую Прис, ее одержимость Берроузом. А ведь именно он стал связующим звеном между нами, простыми смертными, и Вселенной. Он соединил оба мира: одной ногой — на Луне, другой — в зеркальном холле какого-нибудь банка. Морально, психически и духовно он связывал нас со звездами. Не будь Берроуза, все это осталось бы только дурной фантазией. Он придал мифу реальное воплощение. За это приходится уважать его как личность. Мысль о заселении Луны не бросала его в трепет. Для него это просто-напросто еще один грандиозный финансовый проект, возможность получить огромные прибыли от инвестиций. В любом случае больше, чем от арендной платы за трущобы.

«Итак, назад, в Онтарио!» — приказал я себе. К симулакру. К нашему новому изделию. Оно задумано, чтобы приманить Берроуза. Чтобы сделать нас частью нового мира. Чтобы вдохнуть в нас ЖИЗНЬ.

Прикатив в Онтарио, я направился прямо в САСА. Высматривая место для парковки, я увидел, что перед нашей конторой собралась толпа. Люди заглядывали в наш новый демонстративный зал, оборудованный Мори. «Вот оно, значит, как…» — на меня накатила волна глубокой обреченности.

Пристроив машину, я помчался к толпе.

Там, в демонстрационном зале, сидела, сгорбившись, высокая, бородатая сумрачная личность. Авраам Линкольн. Сидел он за старинным ореховым бюро с крышкой на роликах. Бюро, кстати, фамильное и принадлежит моему отцу. Значит, олухи притащили его сюда из Буаз…

Это меня разозлило. Хотя нельзя не признать, что бюро смотрелось весьма кстати. Симулакр, одетый точно так же, как и Стентон, скрипел гусиным пером. Я поразился полной реальности симулакра. Если бы я не знал правды, то предпочел бы сделать вывод, что это действительно Линкольн, оживленный каким-то чудодейственным способом. В конце концов, приду-рочная Прис могла оказаться права!

Только сейчас я заметил рекламное объявление в витрине.

ЭТО ПОДЛИННАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ АВРААМА ЛИНКОЛЬНА, ШЕСТНАДЦАТОГО ПРЕЗИДЕНТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ. ОНА ИЗГОТОВЛЕНА ФИРМОЙ «АССОЦИАЦИЯ САСА» В СОТРУДНИЧЕСТВЕ С ФАБРИКОЙ ЭЛЕКТРОННЫХ ИНСТРУМЕНТОВ РОУЗЕНА В БУАЗ, ШТАТ АЙДАХО. ЭТО ПЕРВАЯ РАБОТА ТАКОГО РОДА. ПОЛНАЯ ПАМЯТЬ И НЕРВНАЯ СИСТЕМА НАШЕГО ВЕЛИКОГО ПРЕЗИДЕНТА ВРЕМЕН ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ ВОСПРОИЗВЕДЕНЫ В МОНАДНОИ СТРУКТУРЕ МАШИНЫ. РЕКОНСТРУКЦИЯ СПОСОБНА ПРОИЗВОДИТЬ В СОВЕРШЕНСТВЕ ВСЕ ДЕЙСТВИЯ, РЕЧЬ И РЕШЕНИЯ ШЕСТНАДЦАТОГО ПРЕЗИДЕНТА. ЗАЯВКИ И ВОПРОСЫ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ.

Корявый стиль выдавал с головой авторство Мори. Взбешенный, я пробился сквозь толпу и ткнулся в дверь демонстрационного зала. Она была заперта, но я воспользовался своим ключом и вошел.

Там в углу, на свежеприобретенной кушетке, сидели Мори, Боб Банди и мой отец. Все молча глядели на Линкольна.

— Привет, дружище, — сказал мне Мори.

— Ну как, ты уже вернул свои затраты?

— Нет. Мы ничего ни с кого не берем. Просто демонстрируем.

— Ты так мечтал о неком шестизначном числе, а? Я знаю, что мечтал! На какую такую лотошную торговлю ты рассчитывал, когда рожал это объявление?! Что же ты не заставил ЕГО продавать банки с автомобильным воском или средством для мытья посуды? Что же он только сидит да знай себе пишет? Или он вступил в борьбу за манную кашу?

Мори ответил:

— Он занимается своей постоянной перепиской.

Ни Мори, ни Банди, ни, наконец, мой папа, кажется, не пили — выглядели они трезвыми, по крайней мере…

— Где твоя дочь?

— Она скоро придет. Папу я спросил:

— Это твоя идея, чтобы ОН пользовался твоим бюро?

— Нет, mein Kind, — ответил он. — Иди, поговори с НИМ. Во время перерывов ОН хранит молчание, которое удивляет меня. Я имел возможность хорошо изучить это.

Никогда еще мне не приходилось видеть своего отца таким сдержанным.

— Ладно, — согласился я, и направился в сторону фигуры, склонившейся над бюро. Снаружи толпа таращилась в окно.

— Мистер Президент, — пробормотал я. В горле у меня пересохло. — Сэр, мне ненавистно ощущение, что причиняю вам беспокойство… — Я занервничал, хотя все это время прекрасно знал, что лицезрею машину. Но то, как я подошел и заговорил с НИМ, погрузило меня в фикцию, в спектакль, словно бы мы с НИМ были актерами. Никто не скармливал мне ленту с инструкциями, у них не было в этом необходимости. Я играл свою роль с безумием добровольца, однако ничего не мог поделать. Ну почему бы не обратиться к нему «мистер Симулакр»?! В конце концов, ведь это была правда!

Правда! Что это такое? Как малыш, входящий в универмаг «Санта». Для него тоже знать правду значило бы упасть замертво. Хотел ли я этого? В такой ситуации, как эта, встреча лицом к лицу с правдой означала бы конец всему, и прежде всего — мне. Симулакру нельзя страдать. Мори, Бобу Банди и папе нельзя ничего заметить. Поэтому я и пошел к НЕМУ — это себя я защищал, и мне это было известно лучше, чем кому бы то ни было в этой комнате, включая толпу за окном.

Мельком взглянув на меня, Линкольн отложил гусиное перо и произнес высоким, приятным голосом:

— Добрый день. Полагаю, что вы — мистер Льюис Роузен.

— Да, сэр, — ответил я.

А потом комната полетела мне в лицо. Бюро рассыпалось на миллион кусков. Они стали падать на меня, медленно паря. Я закрыл глаза и упал вперед, распростершись на полу, даже не успев протянуть руки. Я ощутил, как пол ударил меня. Я раскололся об него на части, и темнота окутала меня.

Я потерял сознание. Это было для меня слишком. Я упал замертво и похолодел.

Первое, что я осознал — это то, что нахожусь наверху, в офисе, Прислоненный к стенке в углу. Рядом сидел Мори Рок, дымя сигаретой «Корина Ларкс», пристально глядя на меня, и держал под моим носом пузырек с нашатырным спиртом.

— Господи Иисусе! — воскликнул он, поняв, что я очнулся, — у тебя шишка на лбу и губа разбита.

Подняв руку, я ощупал шишку. Она показалась мне огромной, как лимон. Языком я мог ощутить клочья расквашенной губы.

— Я вырубился, — сказал я.

— Ну да.

Сейчас я увидел папу, ожидающего поблизости, и — вот напасть-то! — Прис Фрауенциммер в своем длинном сером плаще вышагивала взад-вперед и смотрела на меня с раздражением и слабым намеком на высокомерное веселье.

— Одно ЕГО слово, — заявила она, — и ты улетел! Велика беда!

— Ну и что, — умудрился пролепетать я. Мори, ухмыляясь, сказал своей дочке:

— А не говорил я тебе? ОН производит впечатление!

— Что… что сделал Линкольн, — поинтересовался я, — когда я вырубился?

— ОН встал, поднял тебя и принес сюда, — ответил Мори.

— Иисусе! — пробормотал я.

— Почему ты упал в обморок? — спросила Прис, нагнувшись, чтобы внимательно разглядеть меня. — Какая шишка. Ты идиот. Но как бы то ни было, ОН собрал толпу. Ты не мог их не слышать. Я была там, снаружи, среди них, пытаясь пробиться сюда. Можно подумать, что мы сделали Бога или что-то в этом роде. Они сейчас прямо-таки ломились сюда, а парочка старушек только успевала креститься. А некоторые из них, если ты сможешь поверить в это…

— Ладно, — прервал ее я.

— Дай мне договорить.

— Нет, — возразил я. — Заткнись, ладно?

Мы пристально глядели друг на друга, потом Прис поднялась на ноги.

— Разве ты не чувствуешь? У тебя глубокая рана на губе? Тебе бы не мешало парочку швов на нее наложить.

Дотронувшись до губы пальцами, я обнаружил, что она все еще кровоточит. Возможно. Прис была права…

— Я отвезу тебя к доктору, — предложила Прис, потом подошла к двери и остановилась в ожидании: — Пойдем, Льюис.

— Да не нужны мне никакие швы! — заявил я, однако встал и не слишком твердой походкой последовал за ней.

Пока мы ждали лифт в холле, Прис спросила:

— Ты не слишком-то храбр, не так ли? Я не ответил.

— Ты среагировал хуже, чем я. Хуже, чем любой из нас. Я удивлена. В тебе, должно быть, глубоко заложена склонность к малодушию, о которой никто из нас не знал. Держу пари, наступает момент, когда под влиянием стресса оно проявляется. Когда-нибудь у тебя обнаружатся тяжелые психологические проблемы.

Дверь лифта открылась, мы вошли вовнутрь. Дверь закрылась.

— А что, реагировать таким образом — очень плохо? — спросил я.

— В Канзас-Сити я научилась, как не следует реагировать, если это невыгодно мне. Именно это и выручило меня оттуда и спасло от болезни. Вот что они для меня сделали. Такая реакция, как у тебя — всегда плохой признак, так как указывает на дефект приспособляемости. Там, в Канзас-Сити они называют это паратаксисом. Тип эмоциональности, вступающей в межличностные отношения и усложняющей их. Не имеет значения, что это будет: ненависть, зависть или, как в твоем случае, — страх. Все равно это — паратаксис. А когда эти чувства приобретут достаточную силу — считай, что у тебя душевная болезнь. А когда они возьмут над тобой власть — у тебя «шиза», так случилось со мной. Хуже ничего быть не может.

Я приложил к губе носовой платок, промокая рану, но этим лишь разбередил ее. Я не мог объяснить Прис свою реакцию, да и не пытался.

— Можно, я поцелую бобо? — спросила Прис. — И до свадьбы заживет?

Я очень пристально посмотрел на нее, но ничего, кроме выражения нерешительности и участия, не увидел.

— Черт, — взволнованно ругнулся я, — она заживет… — Я был смущен и избегал смотреть на Прис, так как снова почувствовал себя маленьким мальчиком… — Взрослые так не разговаривают друг с другом, — пробормотал я. — Всякие там поцелуи и «бобо» — что это еще за глупый лепет?!

— Я только хочу помочь тебе… — Ее губы задрожали. — О, Льюис, — все кончено!

— Что еще кончено?!

— ОН жив. Я никогда больше не смогу к НЕМУ прикоснуться. Что же мне делать сейчас? У меня нет больше цели в жизни.

— Господи Иисусе! — вздохнул я.

— Моя жизнь пуста — я как будто бы мертва. Все, что я делала и о чем думала — был Линкольн. — Дверь лифта открылась, и Прис направилась в фойе. Я шел следом. — Тебе все равно, к какому доктору идти? Думаю, нам с тобой достаточно проехать чуть дальше по нашей же улице, — сказала Прис.

Мы сели в белый «ягуар», и она снова начала:

— Скажи мне, что делать, Льюис?! Я должна немедленно что-то предпринять!

Ответить на такой вопрос нелегко, и я просто сказал:

— Ты выкарабкаешься из этой депрессии…

— Я никогда еще не чувствовала себя ТАК.

— Я думаю. Может быть, ты сможешь добраться до Папы Римского. — Это было первое, что ни с того, ни с сего пришло мне в голову. Бессмыслица какая-то.

— Хотела бы я превратиться в мужчину. Женщины слишком зажаты со всех сторон. Тебе, Льюис, все пути открыты. А кем может стать женщина? Домохозяйкой или служащей, машинисткой или учительницей…

— Стань доктором, — предложил я, — зашивай разорванные губы.

— Я не переношу больных, убогих или дефектных. Ты это знаешь, Льюис. Именно поэтому я везу тебя к доктору. Я вынуждена отводить свой взгляд от такого покалеченного.

— Я не покалечен! У меня всего лишь рассечена губа! Прис выжала педаль стартера, и мы выехали на дорогу.

— Я собираюсь забыть Линкольна. До конца своих дней я не вспомню о НЕМ. С этой минуты для меня это всего лишь объект, товар на продажу.

Я кивнул.

— Меня это волнует, так как Сэм Берроуз покупает ЕГО. У меня нет в жизни иной задачи, кроме этой. С сегодняшнего дня и на все остальное время мои мысли и поступки будут вертеться вокруг Сэма Берроуза.

Если даже мне и хотелось расхохотаться над тем, что она говорит, достаточно было лишь взглянуть ей в лицо. Выражение было таким унылым, таким несчастным и безрадостным, без малейшего проблеска хорошего настроения, что мне оставалось лишь кивать головой. Отвозя меня к врачу зашить губу, Прис не могла обойтись без торжественного повествования о том, чему именно она посвятит свою жизнь, будущее и все, что в этом будущем произойдет… Это вроде разновидности маниакальной прихоти. Понятно, что этот поток вырвался наружу оттого, что Прис вне себя от отчаянья. Прис казалось невыносимым провести хотя бы миг без какого-нибудь занятия. Ей необходима цель. Путь насилия над Вселенной, только тогда жизнь приобретала смысл.

— Прис, — сказал я, — твоя проблема в том, что ты рассудительна.

— Ты не прав. Все говорят, что в своих поступках я руководствуюсь эмоциями.

— Ты руководствуешься железной логикой. Это ужасно. Тебе необходимо от этого избавиться. Скажи об этом Хорстовски, попроси его освободить тебя от логики. Ты живешь так, словно руль жизни изогнут в точности по какой-нибудь геометрической теореме. Смягчись, Прис! Будь беззаботной, сумасбродной и глупой. Соверши что-нибудь бесцельное и непреднамеренное. Ладно? Ну хотя бы, например, не тащи меня к врачу. Вместо этого выкинь-ка около чистильщика. И мои ботинки засияют!

— Они и так всегда сияют.

— Вот видишь? Видишь, как ты не можешь не быть логичной все время?! Останови-ка машину на следующем перекрестке, и мы с тобой выйдем и оставим ее на произвол судьбы или сходим в цветочный магазин, накупим цветов и забросаем ими других водителей!

— А кто заплатит за цветы?

— А мы их украдем. Не заплатим и убежим!

— Дай-ка мне это обдумать, — сказала Прис.

— Да хватит тебе думать-то! Ты что, никогда в детстве ничего не стащила?! И ни разу ничего не разбила. Ну, хотя бы уличный фонарь или другую общественную собственность, черт тебя дери?!

— Однажды я стащила леденцовую палочку в аптеке.

— Вот мы сейчас именно это и сделаем, — сказал я. — Найдем аптеку и снова станем детьми. Слямзим дешевый леденец, а потом усядемся где-нибудь в тенечке, например на газоне, и съедим его.

— Ты не сможешь есть, у тебя губа разбита… Я произнес, настойчиво и рассудительно:

— Ладно. Допустим. Но ты-то сможешь! Или как? Соглашайся. Ты можешь пойти в аптеку прямо сейчас и сделать это. Даже без меня.

— Ты пойдешь со мной так или иначе?

— Если тебе хочется. Или же могу остановиться у обочины, не заглушив двигатель, и увезти тебя в ту же секунду, как только ты появишься. А потом ты уйдешь.

— Нет, — возразила Прис, — я хочу, чтобы ты зашел в аптеку вместе со мной. Ты можешь показать мне, какой леденец брать. Мне нужна твоя помощь.

— Хорошо, так и сделаю.

— Каково наказание за подобный проступок?

— Вечная жизнь, — ответил я.

— Ты меня дурачишь.

— Нет, — возразил я. — Я так считаю. — Действительно, я был глубоко серьезен.

— Ты что, хиханьки со мной устраиваешь?! Я вижу. Зачем ты это делаешь? Разве я смешна?

— О Боже, да нет же!

Но она уже составила себе мнение.

— Ты же знаешь, что я всему поверю. В школе меня постоянно дурачили из-за моей доверчивости. Они звали меня «ходячей наивностью».

Я предложил:

— Пошли в аптеку, Прис, и я покажу тебе. Позволь мне доказать тебе. Во имя твоего же спасения.

— Спасения? От чего?

— От уверенности твоего разума.

Прис колебалась. Я видел, что она приняла мои слова на веру, и сейчас боролась сама с собой, пытаясь понять, что же ей делать и как быть. Если она совершит ошибку… Потом девушка повернулась ко мне и сказала честно:

— Льюис, я верю тебе насчет аптеки. Я знаю, что ты не станешь дурачить меня и потешаться. Ты можешь ненавидеть меня, да так оно во многих отношениях и есть. Однако ты не из той породы людей, которым доставляет удовольствие издеваться над слабыми.

— Ты не слабая.

— Да, я такая. Просто у тебя отсутствует инстинкт, позволяющий это ощутить. Это хорошо, Льюис. А у меня наоборот: есть-то он есть, но мне от этого не легче.

— Легче — не легче, — громко передразнил я. — Прекрати, Прис. Ты подавлена, потому что, закончив творить Линкольна, временно осталась не у дел, и совершенно так же, как многие творческие натуры, испытываешь сейчас разочарование между одной и…

— Мы уже приехали, — сообщила Прис, замедляя ход машины.

После того как доктор осмотрел меня и отпустил, не видя никакой необходимости в наложении швов, мне удалось убедить Прис остановиться у бара, так как чувствовал — надо немедленно выпить. Я объяснил ей, что так принято отмечать завершение какого-нибудь дела. Это именно то, что от нас требовалось. Мы видели пробуждение Линкольна к жизни — знаменательный момент, возможно, самый знаменательный в жизни каждого из нас. И все-таки, несмотря на всю его знаменательность, было в нем нечто зловещее и печальное, нечто подавившее всех, с чем не смог справиться ни один из нас.

— Мне только кружку пива, — сказала Прис, пока мы пересекали тротуар.

В баре я заказал ей пиво, а себе — ирландский кофе.[3]

— Чувствуется, что в подобных местах ты чувствуешь себя как дома, — заметила Прис. — Ты много времени провел, околачиваясь по кабакам, не правда ли?

Я ответил:

— Есть у меня кое-какие соображения насчет тебя, и я должен поделиться ими с тобой. Неужели ты веришь своим обрывочным наблюдениям за другими людьми? Или высказывания такого плана у тебя всегда наготове, чтобы окружающим было неприятно? Если это так…

— А сам ты как считаешь? — спросила Прис голосом, совершенно лишенным выражения.

— Не знаю, что и думать.

— А тебе какое дело?

— Ты представляешь для меня огромный интерес, вплоть до Мельчайших подробностей, и к тому же в любом аспекте.

— Но почему?

— История твоей жизни захватывающе увлекательна: шизоид — в десять лет; невроз навязчивых состояний — в тринадцать, законченная шизофреничка и подопечная Федерального правительства — в семнадцать. Сейчас ты наполовину излечена и снова живешь среди людей, но все еще… — Я замолчал. Совсем не ее трагическая история была причиной моего интере са. — Я скажу тебе правду. Я люблю тебя.

— Врешь.

Исправив неудачную формулировку, я сказал:

— Я МОГ БЫ полюбить тебя.

— Если что? — похоже, Прис страшно разнервничалась, голос ее дрожал.

— Не знаю, что-то удерживает меня.

— Страх.

— Возможно. Может быть, просто откровенный страх.

— Ты меня дурачишь, Льюис, когда говоришь так? Зачем ты это сказал? Я имею в виду — про любовь?

— Нет, не дурачу.

Она нервно рассмеялась.

— Ты мог бы покорить женщину, если бы смог преодолеть свой страх. Не меня, а какую-нибудь женщину. Я не могу свыкнуться с мыслью, что ты сказал мне это. Льюис, ты и я — противоположности, ты знал об этом? У тебя все чувства наружу, я же свои всегда скрываю. Я глубже. Если бы у нас появился ребенок — на что это будет похоже? Я не могу понять женщин, которые постоянно рожают, совсем как суки… в год по младенцу. Вероятно, это очень мило — быть такой земной, такой самкой. — Она взглянула на меня краем глаза. — Для меня это — закрытая книга. Такие реализуют себя посредством своей про-креативной системы, разве не так? Ей-же-ей, я знала таких женщин, но я-то никогда такой не стану. Я не могу чувствовать себя счастливой, если не тружусь. Хотела бы я знать почему?

— Бог знает…

— Должно же быть какое-то объяснение! Все ведь имеет причину. Льюис, я не помню точно, но не думаю, чтобы кто-то из парней говорил мне когда-нибудь, что любит меня.

— Да ты что, так не бывает. Должны же хотя бы мальчишки в школе…

— Нет, ты — первый. Я с трудом соображаю, что мне делать… Я даже не уверена, что мне это по душе. Какое странное чувство…

— Прими его, — подсказал я.

— Любовь и творчество, — сказала Прис больше себе, чем мне. — То, что мы сделали со Стентоном и Линкольном — роды. Любовь — и роды: двое соединяются, не так ли? Ты любишь то, чему дал жизнь. А если ты любишь меня, Льюис, то должен желать слиться со мной, дабы призвать к жизни нечто новое, не так ли?

— Думаю, что да.

— Мы подобны богам, — продолжала Прис, — в нашем творчестве, в нашем гигантском труде. Стентон и Линкольн — новая раса… и все-таки, даря им жизнь, мы опустошаем себя. Разве ты сейчас не ощущаешь пустоту?

— Нет, черт возьми!

— Значит, ты очень сильно отличаешься от меня. Для тебя в этой задаче не было подлинного смысла. Прийти сюда, в этот бар… сиюминутный импульс, которому ты поддался. Мори и Боб, и твой папа, и Стентон — все они остались там, в САСА с Линкольном, а тебе до этого и дела нет. Потому что тебе ЗАХОТЕЛОСЬ посидеть в баре и пропустить рюмашку. — Ее усмешка была исполнена добродушия и терпимости.

— Похоже на правду, — согласился я.

— Я тебя пилю, а? Ведь на самом деле я не представляю для тебя никакого интереса. Ты заботишься исключительно о себе.

— Так оно и есть. Я понимаю, что ты права.

— Зачем ты сказал, что хочешь все обо мне знать? И зачем тебе было говорить, что ты чуть ли не влюблен в меня, если бы не страх удерживал тебя?

— Не знаю.

— Ты что, никогда не пытался посмотреть самому себе в лицо и понять мотивы собственных поступков? Я свои взгляды анализирую.

— Прис, поразмысли здраво! Ты — всего лишь одна из многих, не лучше и не хуже остальных. Тысячи американцев попадают в психиатрические клиники или уже в них пребывают, заболев шизофренией. Тысячи их попали под действие закона Макхестона. Допустим, ты привлекательна, но в той же Швеции или Италии кинозвездочек, которые гораздо привлекательнее тебя — как собак нерезаных. Твой интеллект…

— Это ты пытаешься сам себя убедить.

— Пардон? — ошеломленно спросил я.

— Ведь ты меня боготворишь и сопротивляешься против признания того, о чем только что рассуждал, — сказала Прис спокойно.

Я оттолкнул свою рюмку.

— Пошли-ка обратно в САСА. — Моя разбитая губа горела от спиртного.

— Я что-то не то сказала? — На минуту Прис пришла в замешательство. Она вновь продумывала все, что было ею сказано, мысленно исправляя и совершенствуя свои слова. — Я имею в виду — о том, что ты — моя противоположность…

Я приобнял ее за плечи.

— Допивай свое пиво и пошли. Когда мы вышли из бара, Прис сказала:

— Опять ты на меня обиделся.

— Нет.

— Я стараюсь быть с тобой любезной. Но я всегда неправильно веду себя с людьми, когда изо всех сил стараюсь быть с ними вежливой и говорить то, что вынуждена говорить… Это плохо для меня — притворяться. Я же тебе говорила, что не смогу усвоить систему правил поведения, неестественных для меня. Это никогда не срабатывает! — Она обвиняла, словно я все это пытался ей внушить.

— Слушай, — сказал я, когда мы вернулись в машину и включились в поток уличного движения. — Мы вернемся и продолжим выполнение задачи, которой посвятили свои силы. Сделаем Сэма Берроуза средоточием всего, что мы производим, ладно?

— Нет, — сказала Прис. — Это могу сделать только я, тебе это не под силу.

Я потрепал ее по спине.

— Знаешь, ты стала мне сейчас гораздо симпатичнее. Думаю, мы начинаем строить очень хорошие, здоровые, стабильные отношения друг с другом.

— Может быть, и так, — согласилась Прис, без малейшего подозрения, что в моих словах мог присутствовать хотя бы грамм сарказма. Она улыбнулась.

— Я надеюсь на это, Льюис. Люди должны понимать друг друга.

В САСА Мори возбужденно приветствовал нас: — Где вы были так долго?! — вопил он, размахивая листком бумаги. — Я отправил телеграмму Сэму Берроузу — вот она, читайте! — и сунул мне бумажку в руки. Ощутив в душе укол тревоги, я развернул ее и прочел писанину Мори:

СОВЕТУЮ ВАМ ПРИЛЕТЕТЬ СЮДА НЕМЕДЛЕННО. СИМУЛАКР ЛИНКОЛЬНА. НЕВЕРОЯТНЫЙ УСПЕХ. ПРОСИМ ВАШЕГО РЕШЕНИЯ. ХРАНИМ ПРЕДМЕТ ДЛЯ ВАШЕГО ПЕРВОГО ОСМОТРА, КАК ГОВОРИЛОСЬ ПОСРЕДСТВОМ ТЕЛЕФОННОГО ЗВОНКА. ПРЕВОСХОДИТ БЕЗУМНЕЙШИЕ ОЖИДАНИЯ. НАДЕЖДА УСЛЫШАТЬ ОТ ВАС В ПРЕДЕЛАХ ДНЯ.

МОРИ РОК,

«АССОЦИАЦИЯ САСА»

— Он уже дал ответ? — спросил я.

— Нет еще, но телеграмму по телефону мы отправили только что.

Это было потрясение, и тут еще Боб Банди предстал передо мной.

— Мистер Линкольн просил передать, что он сожалеет и хочет узнать, как вы себя чувствуете. — Сам Боб выглядел крайне сомнительно.

— Передай ему, что прекрасно, — ответил я. И добавил: — И поблагодари его.

— Хорошо. — Банди ушел, дверь офиса закрылась за ним. Я обратился к Мори:

— Я должен с этим согласиться, Рок. Ты докопался до истины. Я был не прав.

— Спасибо за то, что ты согласился со мной. Прис вмешалась:

— Напрасно тратишь на него свою благодарность! Возбужденно попыхивая своей «Кориной», Мори продолжил:

— У нас впереди куча работы. Я знаю, что сейчас Берроуз заинтересуется нами. Однако чего нам надо опасаться, — он понизил голос, — так это того, что такой человек может оставить нас, как щепку, за бортом. Я прав, дружище?

— Прав, — согласился я. У меня тоже возникали подобные мысли.

— Кстати, он, вероятно, поступал так уже миллионы раз с мелкими дельцами. Мы должны сплотиться, все мы, все пятеро, если считать Боба Банди. Правильно? — Он посмотрел вокруг, окинув взглядом Прис и нас с папой.

Папа сказал:

— Мори, а может быть, предложить это Федеральному правительству? — Он робко взглянул на меня: — Hab' Ich nicht Recht, mein Sohn?.[4]

— Он уже связался с Берроузом, — сказал я. — Насколько нам известно, Берроуз уже направляется сюда.

— Мы можем отказать ему, — предложил Мори, — даже если он сюда заявится. Если у нас появится ощущение, что это необходимо направить в Вашингтон, федеральный округ Колумбия, вместо того чтобы вести переговоры с Берроузом.

— Спроси Линкольна, — посоветовал я.

— Что?! — резко выпалила Прис. — Вот еще, Господи помилуй!

— Я считаю, — продолжил я, — что надо обратиться к нему за советом.

— Что может неотесанный провинциальный политикан прошлого века знать о Сэме К. Берроузе?! — сардонически спросила Прис.

Настолько спокойно, насколько это только возможно, я произнес:

— Полегче, Прис!

Мори торопливо вмешался:

— Давайте не будем ссориться. Все мы имеем право высказывать свое мнение. Думаю, мы продолжим начатое дело и покажем Линкольна Берроузу, а если по какой-нибудь дурацкой причине… — он внезапно оборвал. В офисе звонил телефон. Пара огромных шагов — и вот уже Мори поднимает трубку:

— «Ассоциация САСА». Мори Рок у телефона. Молчание.

Повернувшись в нашу сторону, Мори беззвучно, одними губами произнес: БЕРРОУЗ.

«Вот оно, — сказал я себе. — Кости брошены».

— Да, сэр, — произнес Мори в трубку. — Мы вас встретим в аэропорту Буаз. Да, мы вас там увидим. — Лицо его пылало. Он подмигнул мне.

Я спросил у папы:

— Где Стентон?

— Что, mein Sohn?

— Симулакр Стентона — я его нигде не вижу. — Вспомнив о его враждебном отношении к Линкольну, я встал и подошел к Прис, пытаясь услышать завершение телефонного разговора Мори с Берроузом.

— Где Стентон? — громко спросил я у Прис.

— Не знаю. Банди куда-то ЕГО засунул. Вероятно, ОН в мастерской.

— Минуточку, — Мори оторвался от телефона и, обращаясь ко мне со странным выражением лица, сказал: — Стентон в Сиэтле. С Берроузом.

Я услышал, как Прис воскликнула:

— О нет! Мори сказал:

— Вчера вечером ОН сел в скоростной автобус «Грэйхаунд», а сегодня утром приехал туда и сразу же встретился с Сэмом. Берроуз говорит, что они долго говорили друг с другом и поговорили хорошо. — Мори прикрыл рукой микрофон: — Берроуз еще не получал нашу телеграмму. Это именно Стентон пробудил в нем интерес. Сказать ему о Линкольне?

— Отчего бы и нет? — сказал я. — Он все равно получит телеграмму.

— Мистер Берроуз, — произнес Мори в трубку, — мы только что отправили вам телеграмму. Да, у нас есть действующий симулакр Линкольна, и это — небывалый успех, несравнимый даже со Стентоном. — Взглянув на меня с непередаваемой гримасой, он сказал: — Сэр, в полете вас будет сопровождать Стентон, не так ли? Мы горим желанием получить его обратно. — Молчание, после чего Мори снова прикрыл микрофон: — Берроуз говорит, что Стентон выразил желание остаться в Сиэтле на денек-другой, осмотреть достопримечательности. ОН собирался подстричься и побывать в библиотеке, а если город ЕМУ понравится, ОН, возможно, даже подумает об открытии юридической конторы и поселится там.

— Боже милосердный! — воскликнула Прис, сжав кулаки. — Скажи Берроузу, чтобы он убедил ЕГО вернуться сюда!

Мори произнес в трубку:

— Можете ли вы убедить его лететь с вами, мистер Берроуз? — Снова пауза. — ОН уже ушел, — сказал наконец Мори, на этот раз не прикрывая микрофон. — Попрощался с Берроузом и исчез. — Мори насупился и вид у него был глубоко несчастный.

Я подсказал:

— Как бы то ни было, закончи разговор о прилете Берроуза.

— Хорошо. — Мори собрался с мыслями и снова проговорил в трубку: — Уверен, что с проклятой ВЕЩЬЮ ничего не случится, у НЕЕ есть деньги, не так ли? — Пауза. — И вы еще дали ЕМУ двадцать долларов? Хорошо. Мы ведь с вами в любом случае увидимся. Линкольн даже еще лучше. Да, сэр. Спасибо, до свидания. — Он повесил трубку, и теперь сидел, очумело уставившись в пол и кривя губы: — Я даже не заметил, что ОН ушел. Думаешь, ОН в обиде на Линкольна? Может быть, и так. Ведь у НЕГО адский характерец!

— Снявши голову, по волосам не плачут, — заявил я.

— Твоя правда, — пробормотал Мори, кусая губы. — И батарея у НЕГО заряжена на шесть месяцев! Мы сможем лицезреть ЕГО не раньше будущего года. Боже мой, мы вложили в него тысячи долларов… А что, если Берроуз водит нас за нос? Может, он запер ЭТУ ШТУКУ где-нибудь в подвале?!

— Если бы он так поступил, — сказала Прис, — он бы сюда не приехал. На деле же, может, это все и к лучшему. Может, Берроуз не приехал бы сюда вообще, если бы не Стентон со своими действиями и не их разговор. ОН-то с Сэмом увиделся, а телеграмму тот вообще мог бы не получить! А если бы Стентон не сбежал, оставив Сэма с носом, может быть, тогда-то Берроуз и поймал бы ЕГО в ловушку, а с носом остались бы мы с вами, верно?

— Ага, — мрачно согласился Мори, а папу вдруг потянуло на расспросы.

— Мистер Берроуз — человек авторитетный, да? Человек с такой заботой об обществе, какую он проявляет — я имею в виду то письмо, которое мой сын мне показывал. Там говорилось о строительстве домов для бедных, за которым он надзирает…

Мори, не меняя угрюмого выражения лица, снова согласно кивнул головой.

Гладя моего отца по руке, Прис ответила:

— Да, Джером, у этого парня развито чувство долга. Ты на него похож.

Папа просиял, посмотрел на нее, потом — на меня:

— Похоже, что все будет хорошо, nicht Wahr?[5]

И тут все мы закивали головами, со смесью страха и уныния в душе.

Дверь открылась, и появился Боб Банди, сжимая сложенный лист бумаги. Он подошел ко мне и сказал:

— Это записка от Линкольна.

Я развернул ее — это было краткое письменное выражение симпатии:

«Мистеру Льюису Роузену

Дорогой сударь! Хочу справиться о Вашем состоянии с надеждой, что вы несколько поправились.

Искренне Ваш

А. Линкольн».

— Пойду поблагодарю его, — сказал я Мори.

— Конечно, сделай это, — ответил он.

Глава 9

У входа в главный вестибюль аэровокзала, пока мы ожидали на холодном ветру приземления рейса из Сиэтла, я сказал себе: «Чем он будет отличаться от остальных людей?»

Приземлился «Боинг-900», пробежал вдоль стартовой дорожки. Выдвинулись трапы, открылись двери, стюардессы помогали людям выйти, а у подножия каждого трапа служащие авиакомпании страховали народ от приземления задницей об асфальт. Тем временем тележки для перевозки багажа сновали вокруг, словно большие жуки, а справа, в стороне был припаркован грузовик компании «Стандарт стэйшнз» с включенными красными огнями.

Начали появляться самые разнообразные пассажиры, выходящие из обеих дверей самолета толпой и стремглав сбегающие вниз по трапам. Вокруг нас друзья и родственники пассажиров проталкивались вперед и наружу, на летное поле, как только им разрешили. Рядом со мной нетерпеливо суетился Мори.

— Давай выйдем туда и поприветствуем его! — Они с Прис пошли, и мне ничего не оставалось делать, как присоединиться. Нас остановил служащий авиакомпании в голубой униформе, который махал нам, чтоб мы вернулись. Однако Мори и Прис проигнорировали его, впрочем, так же, как я. Мы добрались до подножия трапа первого класса, где и остановились в ожидании. Пассажиры спускались вниз друг за другом, кое-кто из них улыбался, а вот бизнесменов — тех сразу же можно было узнать по полнейшему отсутствию какого бы то ни было выражения на лицах. У некоторых из них был усталый вид.

— Вон он, — сказал Мори.

По трапу первого класса спускался стройный мужчина, одетый в серое, и слегка улыбался, держа на согнутой руке плащ. Когда он приблизился к нам, мне показалось, что одежда сидела на нем лучше, более естественно, чем на остальных. Пошита, несомненно, по заказу, вероятно, в Англии или Гонконге. Да и выглядел он более расслабленным. На нем были зеленоватые темные очки без оправы, а волосы, совсем как на фотографиях, подстрижены очень коротко, почти как в армии стригут. За Сэмом следовала приятного вида женщина, с которой мы были уже знакомы, — Колин Нилд, с блокнотом и бумагами под мышкой.

— Их трое в одной компании, — наблюдала Прис.

Был с ними еще мужчина, дородный коротышка, одетый в плохо сидящий коричневый костюм — брюки и рукава слишком длинные. Краснорожий тип с носом, как у доктора Айболита, и длинными, редеющими прямыми черными волосами, зачесанными вокруг куполообразного черепа. В галстуке у него торчала булавка. То, как он размашисто вышагивал за Берроузом, убедило меня в том, что это — атторней.[6]

Это именно та манера, какую опытные юристы приобретают в судебной практике, как менеджер бейсбольного клуба, широко и независимо вышагивающий на поле, чтобы опротестовать решение судьи. «Жесты протеста — решил я, — одинаковы у представителей любой профессии. Ты все правильно понимаешь и идешь себе, болтая и размахивая руками».

Атторней изо всех сил изображал из себя этакого сияющего, активного, всегда готового услужить малого. Он заболтался с Колин Нилд, треща с огромной скоростью. Мне он показался приятным — есть такие люди, из которых энергия так и прет — именно такого атторнея я и ожидал увидеть вассалом Берроуза. Колин, как и прежде, надела сине-черный клетчатый плащ из тяжелой материи, который висел на ней, словно свинцовый. Только на этот раз прибавились перчатки, шляпа и сумка в виде мешка. Колин прислушивалась к болтовне атторнея. Продолжая говорить, он жестикулировал во всех направлениях, словно маляр или прораб на стройке. Было в нем нечто такое, что возбудило во мне дружеское чувство, и сейчас я немного расслабился. Я решил, что атторней, похоже, большой шутник. И почувствовал, что понимаю его.

Но вот уже Берроуз достиг основания трапа: глаза скрыты за стеклами темных очков, голова опущена, словно он глаз не спускает со своих ног, опасаясь, как бы они чего-нибудь не выкинули… Он тоже слушал болтовню атторнея. Как только Берроуз ступил на летное поле, Мори припустил вперед:

— Мистер Берроуз!

Тот повернулся, остановился, отодвинулся, чтобы дать сойти с трапа сзади идущим, одним движением тела слегка изогнулся и пожал Мори руку:

— Мистер Рок?

— Да, сэр, — сказал Мори, тряся его ладонь. Колин Нилд с атторнеем и мы с Прис окружили их, а Мори говорил: — Это — Прис Фрауенциммер, а это — мой партнер, Льюис Роузен.

— Счастлив, мистер Роузен. — Берроуз обменялся со мной рукопожатием. — А это миссис Нилд, моя секретарша. Этот джентльмен — мистер Бланк, мой атторней. — Тут снова начались взаимные рукопожатия. — Холодно здесь, на поле, не правда ли? — Берроуз направился ко входу в здание. Он передвигался столь стремительно, что нам всем приходилось мчаться вслед галопом, словно стаду крупных, неуклюжих животных. Коротенькие ножки мистера Бланка наяривали, как в старом синематографе, где все происходит в ускоренном темпе. Однако не было никаких признаков того, чтобы это его волновало, — как бы там ни было, он продолжал излучать бодрость.

— Буаз, — заявил атторней, осматриваясь цепко вокруг. — Буаз, Айдахо. Что они еще придумают?!

Колин Нилд, нечаянно наткнувшись на меня, сказала:

— Приятно вновь увидеть вас, мистер Роузен. Нам очень понравилось ваше творение — симулакр Стентона.

— Сказочное создание! — проорал Бланк, оборачиваясь к нам — мы немного отстали. — Мы подумали, что ОН — из Налогового управления! — и мистер Бланк одарил меня персональной сердечной улыбкой.

Далеко впереди шли Берроуз и Мори. Прис частила за ними, так как дверь аэровокзала оказалась слишком узкой для троих. Берроуз с Мори вошли в здание, следом — Прис, потом — мистер Бланк, после чего — мы с Колин Нилд, так сказать, прикрывая тылы. Пока мы пересекали зал, а затем — тротуар рядом со стоянкой такси, Берроуз с Мори уже обнаружили лимузин. Шофер в униформе придерживал открытой одну из задних дверей, и наша парочка заползла вовнутрь.

— А багаж? — спросил я у миссис Нилд.

— Ровным счетом никакого. Слишком долго ждешь его выдачи. Мы собираемся здесь провести всего несколько часов и сразу же улетим обратно. Вероятно, одним из поздних ночных рейсов. Если придется задержаться, купим все, что нужно.

— Угу, — потрясенно промямлил я…

Вся наша компания тоже разместилась в лимузине — шофер скакал вокруг, помогая сесть в машину, и вскоре мы уже мчались по направлению к собственно Буаз.

— Не представляю, каким образом Стентон сможет открыть в Сиэтле юридическую контору! — сказал Мори. — У НЕГО нет лицензии на юридические услуги в штате Вашингтон.

— Да, думаю, вы увидите его снова через несколько дней, — Берроуз угостил сначала Мори, потом меня сигаретой из своего портсигара.

Подводя итоги, я пришел к выводу, что Берроуз отличается от нас тем, что выглядит так, будто бы его серый костюм из английской шерсти растет на нем, как мех на животном. Просто-напросто одежда составляла часть самого Сэма, так же, как ногти или зубы. Он совершенно не обращал на нее внимания, так же, впрочем, как и на свой галстук, ботинки, портсигар — он был равнодушен ко всему, что относилось к его внешнему виду.

Так вот что это такое — быть мультимиллионером… — решил я. Совершивший длинный прыжок с самого дна жизни, вечно чем-то озабоченный, я волновался, не расстегнулось ли у меня что-нибудь… Все мы такие, подонки общества, украдкой бросающие вниз мимолетные взгляды. Сэм К. Берроуз никогда в жизни не удостоил взглядом свою ширинку. Если бы она расстегнулась, он просто-напросто застегнул бы ее. «Хотел бы я быть богатым!» — сказал я себе…

Настроение мое сделалось подавленным. Мое состояние было безнадежно. И даже не мое поприще — заботиться о том, как завязан узел моего галстука. И похоже навсегда.

Да еще вдобавок Берроуз оказался на самом деле парнем с приятной внешностью — знаете, что-то в стиле Роберта Монтгомери. Не такой, конечно, красавчик, как тот. Сейчас Берроуз снял темные очки, и я заметил, что у него мешки и морщины под глазами. Однако он был крепко сбит, с фигурой тяжеловеса, приобретенной, вероятно, за игрой в гандбол на частном корте стоимостью в 5000 долларов. И, конечно же, у него первоклассный врач, запрещающий Сэму лакать дешевое спиртное или какое-нибудь пиво. Он никогда не питается в придорожных забегаловках… вероятно, никогда не ест ни кусочка свинины, а только лишь всякие там отбивные из ягнятины или говяжьи бифштексы да жаркое…

Естественно, у него ни унции лишнего дряблого тела, при такой-то диете! Это еще сильнее угнетало меня.

Сейчас я имел возможность убедиться, каким образом сказались на нем эти чашки моченого чернослива по утрам в пять часов и ежедневные четырехмильные пробежки по городским улицам в шесть утра. Эксцентричный юный миллионер, чей портрет поместил «Лук», не собирался откидывать копыта в сорок от сердечного приступа. Он собирался жить и наслаждаться своим богатством. И ни одна вдова не унаследует капитал, вопреки нашему национальному стилю.

Эксцентрично, черт!

ЗДОРОВО.

Был восьмой час вечера, когда наш лимузин въехал в Буаз, а мистер Берроуз и двое его работников сообщили, что еще не обедали. Знаем ли мы хороший ресторан в Буаз? В Буаз нет хороших ресторанов.

— Нам нужно всего лишь место, где мы сможем получить жареных креветок, — сказал Берроуз. — Легкий ужин такого плана. В самолете мы немного выпили, однако никто из нас не поел. Мы были слишком заняты болтовней.

Мы отыскали более-менее сносный ресторан. Старший официант провел нас в подковообразный, обитый кожей кабинет на задах заведения. Мы разделись и сели за стол.

Заказали аперитив.

— Вы правда нажили свое первоначальное состояние, играя в покер в армии? — задал я Берроузу вопрос.

— Нет, это был крэп.[7]

Шестимесячная игра в крэп во время плаванья. Покер требует умения — у меня было лишь везение. Прис сказала:

— Но не везение же подарило вам недвижимость.

— Нет, так получилось оттого, что моя мать сдавала внаем комнаты в нашей прежней квартире, в Лос-Анджелесе, — пояснил Берроуз и посмотрел на Прис.

— И это, — сказала Прис так же возбужденно, — отнюдь не везение сделало вас Дон-Кихотом, успешно привлекшим Верховный суд Соединенных Штатов к борьбе за принятие решения против Космического агентства и его прожорливости в полной монополизации лун и планет.

Берроуз согласно кивнул ей.

— Вы щедры в вашем описании. Я владел тем, что, как я полагал, являлось имеющим силу документом, утверждающим право собственности на участки грунта на Луне. Мне захотелось проверить действенность этих документов таким путем, чтобы они никогда не могли быть снова оспорены. Скажите, ведь мы с вами уже встречались?

— Да, — ответила Прис, сияя глазами.

— Тем не менее никак не могу вспомнить, при каких обстоятельствах?

— Это было совсем недолго. В вашем офисе. Я не упрекаю вас, что вы забыли. Во всяком случае, я-то вас запомнила. — Она не сводила с парня глаз.

— Вы — дочь Рока?

— Да, мистер Берроуз.

В этот вечер она выглядела несравненно лучше. С прической, с другим, скрывающим ее бледность, гримом, который не был таким ярким и не делал ее лицо похожим на маску, как она привыкла краситься в последнее время. Сейчас, когда Прис сняла плащ, я увидел, что она нарядилась в красивую-пушистую шерстяную кофточку с коротким рукавом, украшенную золотой брошкой в виде змейки на правой груди. И ей-богу, вроде бы была сегодня в лифчике — знаете, есть такие, создающие видимость присутствия бюста при его полном отсутствии. Ради такого случая Прис раздобыла себе грудь! А когда она поднялась, чтобы повесить плащ, я заметил, что ее высокие тоненькие каблучки продолжались парой премиленьких ножек. Значит, когда того требовали обстоятельства, Прис могла держаться даже более чем корректно…

— Позвольте мне помочь, — сказал Бланк, выхватив у нее плащ и подпрыгивая, чтобы достать до вешалки и повесить его на крючок. После чего он вернулся, поклонился, весело улыбнулся и уселся на свое место. — Вы уверены, — прогремел атторней, — что этот грязный старикашка, — он указал на Мори, — на самом деле ваш отец? Или вы случайно согрешили, похитив статую, сэр? — Он нацелил палец в Мори в притворно патетической манере. — Позор вам, о сэр! — И улыбнулся нам.

— Вы любите ее эгоистической любовью, — сказал Берроуз, оторвав у креветки кончик хвоста и положив его рядом. — Откуда вы знаете, что она — не один из этих симулакров, как Стентон?

— Я беру дюжину гросов![8] — воскликнул Бланк, блестя глазами.

Мори сказал:

— Она действительно моя дочь. Долгое время отсутствовала — училась. — Видно было, что ему не по себе.

— И возвратилась. — Бланк понизил голос. Подчеркнуто хриплым шепотом он подал Мори реплику: — В ИНТЕРЕСНОМ ПОЛОЖЕНИИ, не правда ли?

Мори через силу ухмыльнулся. Чтобы сменить тему, я подал голос.

— Приятно снова с вами встретиться, миссис Нилд.

— Спасибо.

— Мы прямо-таки обалдели от этого робота Стентона, — обратился к нам с Мори Берроуз. Он держал локти на столе, скрестив руки на груди, доев свои креветки, и вид у него был сытый и этакий лоснящийся. Для человека, начинающего день с моченых слив, он выглядел полностью довольным. Лично я должен был признать: для меня это выглядело обнадеживающе.

— Люди, вас есть с чем поздравить! — сказал Бланк. — Вы создали монстра! — Довольный собой, он громко захохотал. — А я говорю вам — убейте ЕГО! Соберите толпу с факелами! — Вперед!

Мы все были вынуждены смеяться над этим…

— Каким образом в конце концов погибло чудовище Франкенштейна? — спросила Колин.

— Это был лед, — сказал Мори. — Замок горел, и они стали поливать его из брандспойтов, а вода превратилась в лед.

— Но монстра нашли застывшим во льду в следующем фильме, — вмешался я, — и оживили его.

— Он скрылся в преисподней с бурлящей лавой, — сказал Бланк. — Я там был и сохранил пуговицу с его плаща. — С этими словами он извлек из кармана и продемонстрировал каждому из нас пуговицу: — От всемирно известного монстра Франкенштейна.

— Она от твоего пиджака, Дэвид! — сказала Колин.

— Как?! — Бланк, нахмурясь, бросил быстрый взгляд вниз. — И правда! Это же моя собственная пуговица! — И снова расхохотался.

Берроуз, исследуя свои зубы краем ногтя большого пальца, обратился к нам с Мори:

— Во сколько вам обошлась сборка робота Стентона?

— Около пяти тысяч, — ответил Мори.

— А каковы будут затраты на единицу, если их производить в большом количестве? Скажем, если собрать их несколько сот тысяч?

— Черт, — не растерялся Мори, — я бы сказал, что где-то около шестисот долларов. Разумеется, они должны быть одинаковыми, иметь такие же управляющие монады и идентичные ленты с записями.

— Так это что, — спросил его Берроуз, — версия говорящих кукол в натуральную величину, которые пользовались таким успехом в прошлом, точнее…

— Нет, — возразил Мори, — не совсем так.

— Ладно, ЭТО болтает и двигается. ОНО добралось на автобусе до Сиэтла. Разве это не чуточку усовершенствованный принцип автомата? — И прежде, чем Мори смог ответить, Берроуз продолжил: — То, что я здесь нахожу, — на самом деле не представляет из себя ничего НОВОГО, или я не прав?

Молчание…

— Безусловно, — сказал Мори, и вид у него сейчас был ох какой невеселый… А еще я заметил, что хорошее настроение Прис вдруг тоже куда-то пропало.

— Хорошо, разжуйте мне тогда суть проблемы, будьте так любезны, — сказал Берроуз, все так же вежливо и непринужденно. Подняв фужер сухого венгерского вина, он отхлебнул глоток: — Ну же, Рок, вперед!

— Это совсем не автомат, — сказал Мори. — Вы знакомы с работой англичанина Грэя Уолтера — черепахами? Это то, что называется гомеостатической системой. Она отрезана от окружающей среды и производит собственные реакции. Она — как полностью автоматизированная фабрика, сама себя ремонтирующая. Знаете ли вы, к чему относится понятие «обратная связь»? Там в электрических системах…

Дэйв Бланк положил Мори руку на плечо:

— То, что хотелось бы знать мистеру Берроузу — так это как он должен улаживать дела с патентованием, если мне будет позволено применить столь неуклюжее выражение, ваших роботов Стентона и Линкольна?

Прис проговорила тихо и сдержанно:

— Мы полностью защищены в бюро патентов. Наша заявка прошла. Она полностью легальна.

— Приятно слышать, — сказал Берроуз и улыбнулся ей, ковыряя в зубах. — Так как иначе здесь нечего было бы покупать.

— Многие принципы усложнены, — пояснил Мори. — Электронный симулакр Стентона — завершение направления работ, которое в течение ряда лет развивалось многочисленными научно-изыскательскими коллективами. Как самостоятельными, так и работавшими под эгидой правительства. И, если мне будет позволено так выразиться, все мы чрезвычайно довольны и даже поражены великолепными результатами… Вы сами увидели их, когда Стентон в Сиэтле вышел из автобуса «Грэйхаунд» и взял такси до вашего офиса.

— Он пришел, — сказал Берроуз.

— Простите?

— Я говорю — он пришел в мой офис с автовокзала компании «Грэйхаунд».

— В любом случае, — продолжил Мори, — то, чего мы здесь достигли, не имеет прецедентов в электронике.

Пообедав, мы поехали в Онтарио и добрались до своего офиса только в десять.

— Забавный городок, — заметил Дэйв Бланк, обозревая опустевшие улицы. — Все уже спят.

— Подождите-ка, вот увидите Линкольна! — сказал Мори, когда мы вышли из машины.

Они остановились перед витриной демонстрационного зала и стали читать объявление насчет Линкольна.

— Сукой буду! — воскликнул Берроуз, прижав лицо к витрине, вглядываясь в сумрак за стеклом. — Никаких признаков жизни! Что ОНО делает ночью — спит? Или вы каждый вечер укокошиваете его из-за угла — часиков этак в пять, когда возле вашей лавочки больше всего народу гуляет?

Мори сказал:

— Вероятно, Линкольн внизу, в мастерской. Сейчас мы туда спустимся. — Он открыл дверь ключом и отодвинулся, чтобы пропустить нас.

Сейчас мы стояли у входа в темную ремонтную мастерскую, пока Мори нащупывал выключатель, наконец он его нашел… Линкольн был там — он сидел, задумавшись, в темноте. Берроуз сразу же сказал:

— Мистер президент!

Я заметил, как он слегка подтолкнул локтем Колин Нилд. Бланк, как всегда, был переполнен энтузиазмом и скалился с жадной, безоблачной сердечностью голодного, но самоуверенного кота. Несомненно, он получал от происходящего колоссальное удовольствие. Миссис Нилд была близка к обмороку. Она вытянула шею, раскрыв рот от изумления, чувствовалось, что она по-настоящему потрясена. Берроуз, конечно же, вошел в мастерскую без малейших колебаний, точно зная, что ему делать. Он не протянул Линкольну руку, а остановился в нескольких шагах от него, всем своим видом изображая почтение.

Поворачивая голову, Линкольн наблюдал за ним с меланхолическим выражением. Мне никогда еще не приходилось видеть такого отчаяния, какое было написано у НЕГО на лице, и я невольно отпрянул. Так же среагировал Мори. Прис вообще никак не прореагировала. Она просто осталась стоять в дверях. Линкольн, поколебавшись, поднялся на ноги, потом постепенно выражение боли стало исчезать с ЕГО лица, и ОН произнес прерывистым пронзительным голосом, составляющим разящий контраст с ЕГО высоким остовом:

— Да, сэр. — Симулакр изучал Берроуза с высоты своего роста с доброжелательным интересом. Глаза ЕГО немного блестели.

— Мое имя Сэм Берроуз, — представился тот. — Огромная честь встретиться с вами, мистер президент.

— Благодарю вас, мистер Берроуз, — ответил Линкольн. — Не будете ли вы так любезны войти и расположиться?

Обращаясь ко мне, Дэйв Бланк издал шепотом свист изумления и благоговения, широко раскрыв глаза и хлопнув меня по спине.

— Фиии, — тихонечко произнес он.

— Вы помните меня, господин президент? — спросил я симулакра.

— Да, мистер Роузен.

— А как насчет меня? — безразлично спросила Прис. Симулакр неуклюже еле заметно поклонился, дабы соблюсти приличия.

— Мисс Фрауенциммер. И вы, мистер Рок… личность, на которой держится это сооружение, не так ли? — Симулакр дернул головой: — А также владелец или совладелец, если я не ошибаюсь?

— Чем вы занимались? — спросил Мори.

— Размышлял о ремарке Лаймана Трамбулля. Как вы знаете, Джадж встретился с Бьюкененом и они беседовали о Лекомптонской конституции и Канзасе. Джадж Дуглас позже проявил себя. Он сражался с Бьюкененом, несмотря на угрозу принятия правительственных мер. Я не поддержал Джаджа Дугласа, как это сделали многие близкие мне люди из числа членов моей собственной партии, как не поддержал и республиканцев и их дело. Однако в Блумингтоне, где я находился в конце 1857, мне не приходилось видеть республиканцев, переходящих на сторону Дугласа, как увидел некто в Нью-Йоркской «Три-бюн». Я попросил Лаймана Трамбулля написать мне из Спрингфилда — мне хотелось, чтобы он рассказал мне, как…

Берроуз оборвал Линкольна на этом месте:

— Сэр, если вы позволите… У нас здесь дела, их надо закончить, а затем мы вот с этим джентльменом, мистером Бланком, и присутствующей здесь миссис Нилд должны лететь обратно в Сиэтл.

Линкольн поклонился.

— Миссис Нилд, — он протянул руку, и та, фыркнув словно школьница, вышла вперед, чтобы пожать ее. — Мистер Бланк, — они обменялись степенным рукопожатием с пухлым коротышкой. — Не состоите ли вы в родстве с Натаном Бланком из Кливленда, сэр?

— Нет, не состою, — ответил Бланк, энергично пожимая ладонь симулакра. — Одно время вы были атторнеем, не правда ли, мистер Линкольн?

— Да, сэр, — ответил тот.

— Это и моя профессия.

— Понимаю, — с улыбкой сказал Линкольн. — У вас сейчас превосходная возможность поспорить о всяких пустяках.

Бланк разразился искренним смехом.

Возникнув рядом с Бланком, Берроуз обратился к симулакру:

— Мы прилетели сюда из Сиэтла, чтобы обсудить с господами Роузеном и Роком финансовую сделку, касающуюся субсидирования компанией «Берроуз энтерпрайзис» фирмы «Ассоциация САСА». Прежде чем перейти к завершению, мы хотели встретиться и побеседовать с вами. На днях мы встречались со Стентоном. Он приехал на автобусе, чтобы посетить нас. Мы приобретаем, вас и Стентона в качестве имущественных вкладов «Ассоциации САСА», так же, как и основные патенты. Как бывший атторней, вы, вероятно, достаточно хорошо знакомы со сделками такого типа. Мне было бы любопытно спросить вас кое о чем. Как вы ощущаете современный мир? Известно ли вам, какой сейчас год? — говоря это, Сэм проницательно разглядывал симулакр.

Линкольн ответил не сразу. Пока он собирался с мыслями, Мори жестами отозвал Берроуза в сторону. Я присоединился к ним.

— Все это не в тему, — сказал Мори. — Вы прекрасно знаете, что ОН не был создан для того, чтобы иметь дело с такими вопросами.

— Ваша правда, — согласился Бероуз, — но мне любопытно.

— Не любопытствуйте. Вы забавно себя почувствуете, если по вашей милости перегорит один из ЕГО главных контуров.

— ОН что, такой нежный?

— Нет, — ответил Мори, — но вы раздражаете ЕГО.

— Отнюдь. Он так похож на живого, что мне хотелось бы знать, насколько ОН отдает себе отчет в своем новом существовании.

— Оставьте ЕГО в покое, — сказал Мори. Берроуз сделал резкий жест:

— Непременно. — Потом поманил рукой Колин Нилд и своего атторнея: — Закругляем наше дело и отправляемся в Сиэтл. Дэвид, ты доволен тем, что здесь видишь?

— Нет, — ответил Бланк, как только подошел к нам. Колин осталась с Прис и симулакром. Женщины задавали ЕМУ какие-то вопросы о полемике со Стивеном Дугласом. — По-моему, — продолжил Бланк, — ЭТА ШТУКА ни в какое сравнение не идет со Стентоном. Она и работает-то намного хуже!

— А в чем дело-то? — спросил Мори.

— ЭТОТ… запинается.

— ОН только что появился на свет! — возразил я.

— Нет, это не так, — попытался внести ясность Мори. — Просто это — совершенно другая личность. Стентон более непреклонен, категоричен. — А мне Мори сказал: — Я знаю чертовски много об этих двоих. И Линкольн был именно таким. Я сделал записи. У него были периоды погруженности в тяжкие раздумья. Именно в таком состоянии ОН пребывал сегодня, когда мы вошли сюда. В другое время ОН бывает несколько подобрее. — Бланку Мори сказал: — Такой у НЕГО характер. Если вы останетесь некоторое время поблизости, вам удастся увидеть ЕГО в ином расположении духа. ОН легко поддается переменам настроения — вот он каков. Линкольн не такой самоуверенный, как Стентон. Я хочу сказать, что это совсем не из-за какого-нибудь дефекта электросхемы. Так и было задумано.

— Понимаю, — сказал Бланк, но прозвучало это неубедительно.

— Я знаю, чего вы добиваетесь, — заявил Берроуз. — Похоже, что отсрочки.

— Правильно, — обрадовался Бланк. — Похоже, они не так уж первоклассно сделали ЕГО. В этой железке может быть масса скрытых дефектов.

— А ты заметил, какую линию они гнут под шумок? — заявил Берроуз, — насчет того, чтобы мы не задавали ЕМУ вопросов о современности. Ты уловил?

— Ну а как же, — ответил Бланк.

— Сэм, — обратился я к Берроузу, бросаясь вперед, — вы совсем не заметили ЕГО достоинств. Возможно, в этом виновата ваша усталость после перелета из Сиэтла, да еще вон сколько вам пришлось трястись в машине, пока Добрались из Буаз сюда. Честно говоря, я считаю, что вы быстро усвоили принцип действия симулакров, так давайте же позволим теме продвигаться вперед, ради наших с вами хороших отношений. Идет? — И я улыбнулся.

Берроуз молча созерцал меня, так же как и Бланк. В дальнем углу Мори, взгромоздившись на рабочий табурет, пускал своей сигарой одинокие клубы голубоватого дыма.

— Мне понятно, что вы разочаровались в Линкольне, — продолжал я, — и я с вами согласен. Честно говоря, Стентона мы специально натаскали.

— А! — У Бланка заблестели глазки.

— Идея принадлежала не мне. Присутствующий здесь мой партнер нервничал и захотел заварить всю эту кашу. — Я качнул головой в сторону Мори. — Это был не самый правильный поступок в его жизни, но, как бы то ни было, он ведь уже совершен! Он хотел решить дело с симулакром Линкольна, так как это — основа сделанного «Ассоциацией САСА» истинного открытия. Так давайте же вернемся и продолжим задавать ему вопросы.

Втроем мы подошли туда, где стояли миссис Нилд и Прис, внимая высокому, сутулому, бородатому симулакру.

— …приводит цитаты из моих речей, из содержания которых следует, что негр был включен в ту статью Декларации независимости, где говорится о том, что все люди созданы равными.

Джадж Дуглас говорит, что я сказал это в Чикаго. А потом продолжает, что в Чарльстоне я говорил, что негр принадлежал к подчиненной расе. И это, я так полагаю, не было предметом спора морального свойства, а вопросом общественного положения. В Гейлсбурге я возвратился к этой проблеме и еще раз сказал, что это был моральный вопрос. — Симулакр одарил нас мягкой, скорбной улыбкой. — Вслед затем некоторые люди из публики стали выкрикивать: «Он прав!» Я был доволен, что кто-то признал мою правоту, так как мне казалось, что Джадж Дуглас поцеловал меня в фалды фрака.

Прис и миссис Нилд понимающе засмеялись. Остальные стояли молча.

— Пожалуй, самое горячее одобрение Джадж Дуглас получил, когда сказал, что вся Республиканская партия северной части страны стойко придерживается доктрины, гласящей о том, чтобы не было больше рабовладельческих штатов, и что та же самая доктрина отвергается республиканцами остальной части нашего государства… и Джадж поинтересовался, не является ли мистер Линкольн и его партия примером того самого случая, который мистер Линкольн цитировал из Писания — о доме, который был сам с собой не в ладу, разделил себя на части и рухнул. — Голос симулакра приобрел шутливый оттенок. — Джадж поинтересовался, совпадают ли мои принципы с принципами Республиканской партии. Конечно, я не получил возможности ответить Джаджу вплоть до октября, в Квинси. Однако я сказал ему там, мол, он сколько угодно может доказывать, что конский каштан — то же самое, что каштановый конь. Несомненно, у меня не было ни малейшего намерения выносить на рассмотрение вопрос политического и социального равенства между черной и белой расами. Между ними существует физическое различие, которое, на мой взгляд, всегда будет препятствовать их совместному проживанию на принципах идеального равенства. Однако же я считаю, что негр имеет такое же право на жизнь, свободу и поиски счастья, как и любой белый человек. Он не ровня мне во многих отношениях: несомненно — по цвету кожи, возможно — по интеллектуальным способностям и моральным качествам. Но вправе есть хлеб, заработанный собственным трудом, без чьего бы то ни было разрешения. Он ровня мне, и ровня Джаджу Дугласу, и ровня — любому человеку. — Симулакр сделал паузу, потом продолжил: — После этих слов я получил несколько хороших одобрительных возгласов.

Сэм Берроуз обратился ко мне:

— Вы просто поставили ЕМУ вовнутрь катушку ленты, которая сматывается и разматывается, разве не так?

— ОН свободен говорить все, что пожелает, — сказал я.

— Все?! ВЫ ЧТО, ХОТИТЕ СКАЗАТЬ, ЧТО ОН ЖЕЛАЕТ ПРОИЗНОСИТЬ РЕЧИ? — Берроуз мне явно не поверил. — Я не вижу, чтобы ЭТО чем-то отличалось от обычного механического устройства в виде человека, переодетого в исторические одеяния. Такая же вещь демонстрировалась в 1939 году на Всемирной ярмарке в Сан-Франциско. Это был Педро Водор.

Обмен репликами между мною и Берроузом не ускользнул от внимания симулакра Линкольна. На самом деле — и он, и Прис, и миссис Нилд смотрели сейчас в нашу сторону и прислушивались к разговору.

Линкольн обратился к мистеру Берроузу:

— Скажите, вероятно, я плохо расслышал не столь давно произнесенное вами. Кажется, вы изволили высказать намерение «приобрести» меня в качестве какого-то имущества? Верно ли я припоминаю? Если это так, то я желал бы знать, каким образом вы сможете приобрести меня или кого-либо другого, в то время как мисс Фрауенциммер говорит мне, что сейчас между расами существует даже большая справедливость, чем когда-либо ранее. Я немного сбит всем этим с толку. Однако верю, что сегодня не может быть и речи о «приобретении» любого человека на Земле, даже в России, где это практикуется повсеместно…

Берроуз ответил:

— Это не распространяется на механических людей.

— Вы меня имеете в виду? — спросил симулакр. Берроуз выдавил сквозь смех:

— Ну, конечно, да, имею!

Глубокомысленно теребя подбородок и переводя при этом взгляд с Берроуза на симулакра и обратно, коротышка атторней Дэвид Бланк стоял рядом с хозяином.

— Можете ли вы сказать мне, сэр, — спросил симулакр у Сэма, — что такое человек?

— Да, могу, — ответил тот, поймав взгляд Бланка: ему все это явно нравилось. — Человек — разветвленная редиска. — Потом добавил: — Это определение привычно для вас, мистер Линкольн?

— Да, сэр, конечно же, — ответил симулакр. — Шекспир вложил его в уста своего Фальстафа, не так ли?

— Правильно, — сказал Берроуз. — А я бы к этому добавил: человека можно определить как животное, носящее в кармане носовой платок. Как насчет такого подхода? Мистер Шекспир этого не говорил.

— Нет, сэр, — согласился симулакр, — не говорил. — И он от всей души рассмеялся. — Я ценю ваш юмор, мистер Берроуз. Могу ли я использовать это замечание в одной из своих речей?

Берроуз кивнул головой.

— Благодарю вас, — сказал симулакр. — Только что вы определили человека как животное, пользующееся носовым платком. Однако что же такое — животное?

— Могу вам сказать, что вы — не оно, — пояснил Берроуз, держа руки в карманах. Вид у него был абсолютно уверенный. — Животное обладает биологической наследственностью и строением, которые у вас отсутствуют. Вы получили электронные лампы, катушки и выключатели. Вы — машина. Совсем как… — Сэм задумался, подыскивая сравнение, — как прядильный станок. Как паровоз. — Он подмигнул Бланку: — Может ли паровоз полагать, что имеет право на защиту согласно статье Конституции, на которую ссылался мистер Линкольн? Приобретает ли он право съедать заработанный хлеб, подобно белому человеку?

Симулакр спросил:

— Может ли машина говорить?

— Безусловно. Радиоприемники, фонографы, магнитофоны, телефоны — все они только и делают, что верещат как ненормальные.

Симулакр обдумывал услышанное. ОН не знал, что это за штуки такие, но мог строить умные догадки. У НЕГО было достаточно времени, чтобы поупражняться в мыслительном процессе. Все мы могли это оценить.

— Тогда что же такое машина, сэр? — снова обратился к Берроузу симулакр.

— Вы — одна из них. Эти люди сделали вас. Вы принадлежите им.

Продолговатое, обрамленное темной бородой морщинистое лицо искривилось веселой, нетерпеливой гримасой, когда симулакр пристально смотрел на Берроуза.

— Значит, вы, сэр, — машина. Потому, что у вас тоже есть Создатель. И так же, как «эти люди», Он сотворил вас по Своему образу и подобию. Я доверяю Спинозе, великому еврейскому ученому, который придерживался следующего мнения относительно животных. Он считал, что животные — это умные машины. Мне кажется, что решающим понятием является душа. Машина может делать все, что может делать человек — вы с этим согласитесь. Но у нее нет души.

— Души нет, — возразил Берроуз. — Все это чушь.

— Значит, — сказал симулакр, — машина — то же, что и животное. — ОН продолжил в своей сухой, настойчивой манере: — И животное — то же самое, что и человек. Разве это неверно?

— Животное сделано из плоти и крови, а машина — из электросхем и электронных ламп, как вы. В чем же суть всего этого? Вы чертовски прекрасно знаете, что вы — машина. Когда мы сюда вошли, вы здесь сидели себе в темноте и одиночестве, размышляя об этом. Ну и что же? Я знаю, что вы — машина, но мне наплевать. Единственное, на что мне не наплевать — работаете вы или нет. Что касается меня, то вы работаете недостаточно хорошо, чтобы интересовать меня. Может быть, когда-нибудь попозже, если в вас поменьше дефектов будет. Все, что вы можете — это разглагольствовать о Джидже Дугласе, и еще у вас наготове лишь куча пустой болтовни о политике и социальных вопросах, которая и на хрен никому не нужна.

Его атторней, Дэйв Бланк, обернулся, чтобы глубокомысленно взглянуть на него, все еще теребя подбородок.

— Думаю, мы тронемся обратно в Сиэтл, — сказал ему Берроуз, после чего обратился к нам с Мори: — Вот мое решение: мы войдем в дело. Однако, поскольку наши капиталовложения будут большими, мы должны контролировать прибыль и получать ее большую часть, а значит, и курс будем определять мы. Например, эта идея с Гражданской войной — чистейший абсурд. Вот так-то.

Он застал меня совершенно врасплох, я, заикаясь, только и смог выдавить:

— Чччттто?

— Схема Гражданской войны может принести ощутимый доход единственным путем — вам и за миллион лет такого не придумать! Переиграть Гражданскую войну с помощью роботов — да! Но прибыль получают тогда, когда все для этого тщательно подготовлено. Следовательно, надо дать людям возможность заключать пари насчет ее исхода.

— Какого исхода? — спросил я.

— А такого! Они должны заключать пари, какая сторона победит — «синие» или «серые»![9] — заявил Берроуз.

— Как в чемпионате США по бейсболу, — подсказал Дэйв Бланк, глубокомысленно насупясь.

— Именно, — закивал головой Берроуз.

— Юг не мог победить, — сказал Мори, — там не было промышленности!

— Значит, надо создать систему, уравнивающую шансы воюющих, — подсказал Берроуз.

У нас с Мори языки поотнимались. Наконец я смог выдавить:

— Вы, наверное, шутите!

— Я говорю всерьез.

— Национальная эпопея превращена в лошадиные бега? В собачьи гонки? В лотерею?

Берроуз пожал плечами.

— Я вам подарил идею на миллион долларов. Вы вольны отбросить ее — это ваше право. Могу вам сказать, что это — единственный путь использования ваших кукол в Гражданской войне, который позволит оправдать затраты и получить кой-какую прибыль. Лично мне они нужны совершенно для других целей. Я знаю, откуда пришел к вам ваш инженер, Роберт Банди. Мне известно, что раньше он работал в Федеральном космическом агентстве над разработкой контуров для симулакров, которых они выпускают. В конце концов, для меня крайне важно знать все, что только возможно о всяких там железках, имеющих отношение к завоеванию Космоса. Я отдаю себе отчет, что ваши Стентон с Линкольном — всего лишь несовершенные модификации систем, создаваемых в лабораториях правительства.

— Более совершенные, — прохрипел Мори. — Симулакры правительства — всего лишь движущиеся машины, ползающие в безвоздушном пространстве, где не может существовать человек.

Берроуз спросил:

— Знаете что? Давайте-ка рассмотрим вот какой вопрос: можете ли вы производить симулакров, способных испытывать друг к другу что-то вроде дружбы?

— Что? — в унисон переспросили мы с Мори.

— Я мог бы использовать множество симулакров, задуманных таким образом, чтобы смотреться как любая семья, живущая по соседству. Дружелюбная, всегда готовая прийти на помощь, работящая семья, которую любой мог бы пожелать себе в соседи. Люди, рядом с которыми вам хотелось бы жить, люди, которых вы помните по своему детству, проведенному где-нибудь в глубинке — в Омахе, в Небраске…

Спустя некоторое время Мори сказал:

— Он имеет в виду, что собирается продать целую кучу таких. И они могут сроить.

— Не продать, — возразил Берроуз. — ПОДАРИТЬ. Колонизация должна начаться. Слишком долго уже она откладывается в долгий ящик. Луна бесплодна и необитаема. Люди заранее обрекают себя там на одиночество. Как мы обнаружили, очень сложно кому-то отправиться туда первому. Они купят участок, но не поселятся на нем. Мы хотим, чтобы там появились города. Чтобы сделать это возможным, мы и устраиваем всю эту катавасию. Я спросил:

— А будут ли знать настоящие поселенцы, что их соседи — всего-навсего симулакры?

— Само собой, — спокойно ответил Берроуз.

— И вы не попытаетесь ввести их в заблуждение?

— Черт возьми, отнюдь! — вмешался Дэйв Бланк. — Это было бы мошенничество!

Мы с Мори посмотрели друг на друга…

— Вы дадите им имена, — сказал я Берроузу. — Добрые старые уютные американские фамилии: Семья Эдвардсов. Билл и Мэри Эдвардсы со своим семилетним сынишкой Тимом. Они отправляются на Луну. Они не страшатся холода, отсутствия воздуха и бесплодных пустынь.

Берроуз глядел на меня.

— А когда на крючок станет попадаться все больше и больше народа, — продолжил я, — вы сможете тихонечко освободить Луну от симулакров. Эдвардсы, Джонсы и все остальные — они продадут свои дома и уедут. Пока наконец ваши подразделения, ваши серийные дома не будут заселены настоящими людьми. И никто никогда не узнает…

. — Я бы не очень-то надеялся, что это сработает, — сказал Мори. — Какой-нибудь настоящий поселенец может попытаться оттрахать миссис Эдвардс и сделает некое открытие. Сами знаете, какова жизнь в таких районах.

Дэйв Бланк радостно и пронзительно заржал:

— Вот это да!

Берроуз безмятежно сказал:

— Я считаю, что это сработает.

— А что вам еще остается? — парировал Мори. — Вы прибрали к рукам все участки там, высоко в небе. А люди не очень-то рвутся эмигрировать… Я думал, что не обошлось без постоянных шумных разборок и все, что сдерживало их — это суровые правила.

— Правила суровы, — сказал Берроуз, — однако будем смотреть на вещи реально. Там, наверху, такая окружающая среда, что стоит лишь однажды увидеть ее… а, ладно, оставим ее в покое. Примерно минут десяти достаточно для большинства людей. Я там был. И не собираюсь больше.

Я сказал:

— Спасибо вам, Берроуз, за то, что вы настолько с нами откровенны.

Он ответил:

— Мне известно, что симулакры, производимые для правительства, прекрасно функционировали на поверхности Луны. Мне известно также, чем вы располагаете: неплохой модификацией таких симулакров. Я знаю, каким образом вы приобрели эту модификацию. Сейчас мне для собственной задумки нужна эта модификация, еще раз модифицированная. О любом ином соглашении нечего даже и говорить. Кроме как для целей планетарных исследований, ваши симулакры не имеют никакой реальной рыночной стоимости. А этот фокус с Гражданской войной — просто-напросто бред сивой кобылы. Я не буду иметь с вами никаких дел, выходящих за рамки, очерченные мной. И хочу получить все это в письменном виде. — Он повернулся к Бланку, который спокойно кивнул головой.

Я пялился на Берроуза, не зная, можно ли ему верить. Было ли все это сказано всерьез? Симулакры, притворяющиеся колонистами-людьми, проживающие на Луне с целью создать иллюзию процветания? Мужчина, женщина и ребенок — симулакры. В маленьких гостиных, поглощающие фальшивые обеды, направляющиеся в фальшивые ванные… — это какой-то кошмар. Способ вытащить вот этого человека из неприятностей, в которые он вляпался — только вот было ли у нас желание ставить на столь ненадежную карту свои состояния и жизни?

Мори сидел с несчастным видом, попыхивая сигарой. Без сомнения, он сейчас размышлял примерно о том же, о чем и я.

И тем не менее я мог понять позицию Берроуза. Он должен был убедить толпу, что эмиграция на Луну — то, что доктор прописал. Вокруг этого вертелись его экономические интересы. И, возможно, цель оправдывает средства. Род людской должен был преодолеть свой страх, свою привередливость и войти в чуждое окружение впервые за всю свою историю. Это могло помочь соблазнить род людской: сплоченность приободрит людей. Будут построены купола с обогревом и воздухом, защищающие большие поселения… жизнь станет совсем недурственной с физиологической точки зрения. Только аура лунной среды воистину ужасна. Действительность психологического плана… Ничто не живет, ничто не растет… навеки застывшее в своей неизменности окружения. Ярко освещенный дом по соседству, а в нем — семья. Они едят свой завтрак за столом, болтают непринужденно, и им хорошо вместе.

Берроуз мог обеспечить поселенцев веселыми соседями — так же, как обеспечит воздухом, теплом, домами и водой…

Я должен был признать превосходство этого человека. С моей точки зрения, это было неплохо, за исключением одной-единственной хитрой штуковины. Разумеется, для того, чтобы сохранить всю аферу в секрете, будут прилагаться всяческие усилия. Однако если усилия окажутся напрасными, если окажется, что шила в мешке не утаить и начнут распространяться слухи, Берроуз, вероятно, будет разорен, а возможно, даже попадет под суд и его посадят. И мы окажемся в тюрьме вместе с ним.

Сколько же еще афер в империи Берроуза было состряпано таким вот образом? Видимость благополучия, построенная на мошенничестве…

Я решил свернуть вопрос об их обратном путешествии в Сиэтл этой ночью, убедив Берроуза позвонить в ближайший мотель — заказать комнаты. Он со своей командой останутся до завтра, а потом вернутся.

Такой перерыв дал мне возможность сделать некоторые звонки. Удалившись туда, где никто не мог меня подслушать, я позвонил папе в Буаз.

— Он втягивает нас в слишком глубокую яму, — сообщил я папе. — Мы выбиты из колеи, и никто из нас не знает, что же делать. С этим парнем нам не справиться.

Естественно, папа уже отправился на боковую. Он невнятно, со сна, спросил:

— А этот Берроуз — он сейчас здесь?

— Да. И у него блестящий интеллект. Он даже провел тут дискуссию с Линкольном и считает, что победил… Может, так оно и есть. Он цитировал Спинозу, о том, что животные — умные машины, а не живые. Не Берроуз — Линкольн. Что? Спиноза на самом деле сказал это?

— К сожалению, я должен признать это.

— Когда ты сможешь приехать сюда?

— Только не сейчас, — ответил папа.

— Значит, завтра. Они остаются. Завтра мы закончим все дела и подведем итоги. Нам нужен твой великодушный гуманизм, поэтому, черт возьми, будь непременно любезен появиться!

Я повесил трубку и вернулся к остальным. Их было пятеро, а считая симулакра — шестеро. Они собрались в главном офисе, непринужденно болтая.

— Мы собираемся прошвырнуться и чего-нибудь выпить, прежде чем отправиться баиньки, — сообщил мне Берроуз. — Вы с нами, разумеется и… — он указал головой на симулакра, — мне бы хотелось, чтобы он сопровождал нас.

Я внутренне застонал, но согласился.

Вскоре мы уже сидели в баре, а бармен принимал от нас заказы на выпивку.

Пока мы заказывали, Линкольн хранил молчание. Однако Берроуз заказал ЕМУ «Тома Коллинза».[10]

Сейчас Берроуз вручал ЕМУ стакан.

— Ваше здоровье! — сказал симулакру Дэйв Бланк, поднимая свой «виски сауэр».[11]

— Хоть я и не аскет, — произнес симулакр своим странным высоким голосом, — я редко пью, — после чего подозрительно изучил свою выпивку и прихлебнул из стакана.

— Вам, ребята, надо обрести под ногами твердую почву, — сказал Берроуз, — если бы вы разработали немного попозже последовательность своего подхода… Однако сейчас слишком поздно все это заканчивать. Я говорю, что какую бы там ценность ни имела ваша кукла в полный рост в качестве идеи, которую можно продать, идея использования ее в завоевании космоса, в конце концов, имеет такую же, если не большую ценность. Итак, две идеи взаимоисключают друг друга. Вы с этим согласны? — Он оглянулся вокруг, обводя нас вопрошающим взглядом.

— Идея покорения Космоса, — возразил я, — принадлежала Федеральному правительству.

— Значит, будем говорить о моей модификации этой идеи, — парировал Берроуз. — С моей точки зрения, это — равноценная сделка.

— Мне непонятно, что вы имеете в виду, мистер Берроуз, — переспросила Прис. — О ЧЕМ вы говорите?

— О вашей идее. Симулакр, настолько похожий на человека, что не отличишь… и о нашей идее — отправить ИХ на Луну поселить там в современном домике в стиле калифорнийскогс ранчо, с двумя спальнями, и назвать семейством Эдвардсов.

— Эта идея принадлежит Льюису! — отчаянно воскликнул Мори. — Насчет семьи Эдвардсов! — Он дико огляделся вокруг и уставился на меня: — Разве не так, Льюис?

— Да, — сказал я.

«В конце концов, — подумал я, — так оно и было. Надо нам линять отсюда. Нас все больше и больше припирают к стенке…»

Что касается Линкольна, то он потягивал свой «Том Коллинз».

— Как вам нравится этот напиток? — спросил ЕГО Берроуз.

— Очень пикантный. Однако затемняет сознание и притупляет чувства. — Как бы там ни было, ОН продолжал прихлебывать из бокала.

«Вот именно, — подумал я, — вот то, что нам было нужно — ЗАТЕМНЕННОЕ СОЗНАНИЕ И ПРИТУПЛЁННЫЕ ЧУВСТВА!»

Глава 10

На этом мы решили поставить точку и прерваться до утра.

— Приятно было встретиться с вами, мистер Берроуз, — произнес я, протягивая ему руку.

— Взаимно, — он пожал руку мне. Потом поручкался с Мори и Прис. Линкольн стоял немного в стороне, глядя на нас в своей обычной печальной манере… Берроуз не протянул ему руки, точно так же, как не попрощался с ним.

Короче, четверо из нас возвращались по темной улице в «Ассоциацию САСА», глубоко вдыхая чистый, прохладный ночной воздух. Воздух пах хорошо и прояснил наши мозги.

Как только мы очутились снова в своем офисе, без Берроузовской шайки где-нибудь поблизости, мы достали «Старого ворона»[12] и, пользуясь отнюдь не хрусталями и фарфорами, а тем, что было под рукой, плеснули себе бурбона с водичкой.

— Вот влипли-то… — протянул Мори. Остальные согласно закивали.

— А что вы скажете? — обратился Мори к симулакру, — каково ваше мнение о Берроузе?

Линкольн ответил:

— Он напоминает краба, который боком продвигается вперед.

— Смысл? — спросила Прис.

— Я знаю, что он имеет в виду, — пояснил Мори, — этот парень давит на нас, пока мы не знаем, что делаем. Мы — простаки. Простаки! И ты, и я, — он сделал жест в мою сторону. — Мы себя называем купцами. Да ведь нас просто-напросто грабят! Если мы не закроем вопрос, он прямо сейчас и на… сядет, и рыбку съест, и косточкой не подавится! А нас оставит с носом.

— Мой папа… — начал было я.

— Твой папа! — с горечью произнес сорвавшийся с цепи Мори. — Он еще тупее, чем мы. Хотел бы я, чтобы мы никогда не влезали в дела с этим Берроузом! Теперь нам никогда от него не избавиться — пока он не получит все, что хочет!

— Мы не должны иметь с ним дела, — сказала Прис, а я добавил:

— И можем сказать, чтобы он отправлялся обратно в свой Сиэтл.

— Хватит меня дурачить-то! Ничего мы ему не можем сказать! Он постучит в дверь на рассвете, как обещал. Он нас замучает, затравит! — Мори вытаращился на меня.

— Не позволяйте ему беспокоить вас, — сказала Прис.

— Думаю, что Берроуз — мужик отчаянный, — заметил я. — Ты что, не понимаешь, что ли, что его огромная финансовая авантюра — колонизация Луны — лопается с треском? Он совсем не тот могущественный, благополучный человек, которого мы лицезреем. Это человек, который вложил все свои капиталы в покупку недвижимости на Луне. Потом разделил ее на участки и потратился на строительство куполов, сохраняющих тепло и воздух, строительство установок для перегонки льда в воду — а теперь он не может найти желающих переселиться туда… Мне жаль его.

Все пристально глядели на меня.

— Берроуз решил взяться за эту аферу с заселением поселков симулакрами, создающими видимость настоящих переселенцев, потому, что у него нет иного выхода. Это его последний шанс, и он будет биться до потери пульса, — продолжил я. — Эта схема продиктована отчаянием. Когда я впервые услышал об этом, то подумал, что, возможно, слышу об еще одной дерзкой мечте. Из тех, какие выдвигаются людьми вроде Берроуза и каких не может возникнуть у нас, простых смертных. Но сейчас я уже ни в чем не уверен. Я считаю, что он впадает в панику настолько, что теряет чувство реальности. Потому что эта идея бессмысленна. Он не должен рассчитывать на то, что удастся кого-либо надуть. Федеральное правительство сразу же сообразит в чем дело.

— Как? — спросил Мори.

— Департамент здравоохранения обследует каждого, кто собирается эмигрировать. Это — дело правительства. Так как же Берроуз собирается вообще отправить ИХ с Земли?!

Мори сказал:

— Слушай-ка, это совершенно не наше дело — насколько логична его схема. Не нам судить. Только время рассудит, а если мы не будем иметь с ним дел — то оно не рассудит.

— Я согласна, — сказала Прис. — Мы должны ограничиться тем, что решим — есть в этом что-нибудь достойное нашего внимания или нет.

— Ничего мы с этого не поимеем, если его посадят, — сказал я. — А ему там самое место. Да там он и окажется — в тюрьме! Так ему и надо! Говорю вам — надо делать ноги и ни под каким соусом не связываться с этими делами! Берроуз — сомнительный, опасный, нечестный, отъявленный кретин! Наши собственные идеи достаточно интересны.

Линкольн вдруг спросил:

— Может ли мистер Стентон быть здесь?

— Что? — переспросил Мори.

— Думаю, что у нас было бы преимущество, если бы мистер Стентон был здесь, а не в Сиэтле, где, как вы говорили, он находится.

Все мы посмотрели друг на друга:

— Он прав, — сказала Прис, — нам надо вернуть обратно Эдвина М. Стентона. — Он был бы нам полезен — это такой несгибаемый характер!

— Нам нужна сталь, — согласился я. — Спинной хребет! Мы слишком много реверансов делаем, общаясь с этим типом.

— Ну что же, мы вполне можем вернуть его, — сказал Мори. — И даже еще этой ночью. Мы можем нанять частный самолет, сделать посадку на аэродроме Си-Тэк близ Сиэтла, доехать до Сиэтла и искать, пока не найдем ЕГО. После чего вернуться сюда. Чтобы ОН был уже у нас завтра утром, когда мы встанем лицом к лицу с Берроузом.

— Но ведь мы сдохнем на ходу! — Я решил обратить их внимание на эту опасность. — И это в лучшем случае. А также ЕГО поиски могут затянуться на несколько дней. С чего это вы решили, что ОН сейчас именно в Сиэтле?! Может, ОН уже улетел на Аляску или вообще в Японию? А может даже, одно из подразделений Берроуза переправило ЕГО на Луну?!

Мы мрачно потягивали бурбон из своих не Бог весть каких посудин — все, кроме Линкольна. Он поставил выпивку рядом с собой.

— Кто-нибудь из вас когда-нибудь пробовал суп из кенгуриного хвоста? — внезапно поинтересовался Мори. Все, включая симулакра, молча вытаращились на него.

— У меня где-то здесь была банка… — пояснил Мори, — мы можем его разогреть на плитке — он великолепен. Сейчас я его приготовлю.

— Я не буду, — сказал я.

— Спасибо, мне тоже не надо, — поддержала меня Прис. Симулакр улыбнулся вежливо и изнуренно.

— Я вам расскажу, каким макаром он мне достался, — предложил Мори. — Я стоял в очереди — это было в Буаз, в супермаркете. Контролер говорил какому-то парню: «Нет, супа из кенгуриных хвостов у нас больше не будет». И вдруг из-за пирамиды какого-то товара — кажется, это были коробки с крупой или что-то наподобие, раздался глухой голос: «КАК?! Больше не будет супа из кенгуриных хвостов?!» И этот парень поспешил со своей тележкой, чтобы купить последние банки. Ну, и я тоже взял парочку. Попробуйте, вы сразу же почувствуете себя лучше.

Тут я сказал:

— Обратите внимание, как Берроуз загоняет нас в задницу. Сначала он называет симулакров автоматами, потом уже зовет их «штучками», а заканчивает тем, что обзывает их «куклами».

— Это тактика, — пояснила Прис, — купеческая тактика. Он выбивает из-под нас почву.

— Слова, — вмешался симулакр, — тоже оружие.

— Вы что же, не можеет ничего сказать ему? — укорил я Линкольна. — Ведь вы только и делали, что дискутировали с ним.

Симулакр отрицательно помотал головой.

— Ну конечно же, ОН ничего не может сделать, — . сказала Прис. — Потому что он ведет дискуссию честно, как мы это делали в школе. Именно так они рассуждали давно, в середине прошлого века. Берроуз же ведет нечестную дискуссию, и нет публики, чтобы подловить его. Верно, мистер Линкольн?

Симулакр ничего не ответил, однако его улыбка стала, на мой взгляд, еще печальнее. Лицо вытянулось, и морщин на нем стало больше от озабоченности.

— Сейчас дела наши плохи, как никогда, — сказал Мори. «Однако, — подумал я, — мы все еще должны что-нибудь предпринять».

Судя по всему, что мы знаем, Стентон вполне может сидеть где-нибудь взаперти у Берроуза. Он вполне мог отдать ЕГО на растерзание своим инженерам, и сейчас они делают нечто свое, слегка отличающееся в техническом отношении от нашего симулакра, чтобы не нарушить наши патенты. Я повернулся к Мори:

— А у нас сейчас есть патенты?

— Заявки сделаны, — ответил он, — ты же знаешь, какое это долгое дело. — Он сказал это так, словно не был сбит с толку. — Не сомневаюсь, что Берроуз может слямзить нашу собственность, сейчас, когда он уяснил себе нашу идею. Это ведь вещь такая: ты вполне можешь сделать ее, уразумев принцип. Нужно лишь время.

— Понял, — сказал я. — Значит, здесь такая же каша, как, например, с двигателем внутреннего сгорания. Однако нам принадлежит первенство. Давайте-ка начнем их выпускать на фабрике Роузенов как можно скорее и выкинем на рынок прежде, чем Берроуз подоспеет со своими.

Все они воззрились на меня, широко раскрыв глаза.

— Я так и думал, что именно это ты и предложишь, — сказал Мори, пожевывая свой большой палец, словно гаванскую сигару: — Во всяком случае, что же мы можем сделать еще? Ты думаешь, твой папа сможет запустить линию сборки прямо немедленно? Сможет ли он с такой скоростью перепрофилировать фабрику?

— Он стремителен, как змея, — ответил я. Прис иронически переспросила:

— Да не надо нам сказки рассказывать! Это старик-то Джером!? Целый год пройдет, прежде чем он удосужится сделать матрицы для прессов. А контуры должны быть японского производства. Так он ведь наверняка отправится туда сам, чтобы все уладить. На пароходе он туда отправится, не иначе!

— Надо же! — сказал я, — видать, ты уже об этом подумывала!

— Ясно, — насмешливо парировала Прис, — на самом деле я обдумывала это всерьез.

— В любом случае, — подвел итог я, — это наша единственная надежда. Мы должны выбросить эти проклятые ШТУКИ в розничную продажу — мы и так уже упустили уйму времени.

— Согласен, — сказал Мори. — Что мы сделаем завтра, так это отправимся в Буаз и поручим старику Джерому и твоему смешному братцу Честеру начать работу. Начать изготовление матриц и вылететь в Японию. Но что же мы скажем Берроузу?

Это нас поставило в тупик и снова все замолчали.

— Мы ему скажем, — заявил я, — что Линкольн запил. Это вывело его из строя, и мы изъяли его из обращения. После чего Берроуз уже не захочет покупать ЕГО и отправится восвояси.

Мори, подойдя ко мне вплотную, прошептал:

— Ты собираешься выключить ЕГО, одним словом, заткнуть ему глотку?

Я кивнул головой.

— Ох, как же мне не хочется это делать! — вздохнул Мори. Мы, не сговариваясь, одновременно взглянули на Линкольна, внимающего нам с меланхолией во взоре.

— Он будет настаивать на том, чтобы увидеть это собственными глазами, — подсказала Прис. — Дайте ему некоторое время пробыть с симулакром. Если ему этого захочется, пусть трясет Линкольна как грушу — если мы вырубим ЕГО, ОН и не шевельнется.

— Договорились, — согласился Мори.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, решили.

Мы тут же вырубили Линкольна. Как только дело было сделано, Мори спустился вниз по лестнице, уселся в свою машину и отправился домой, сказав, что собирается поспать. Прис предложила сесть за руль моего «шевроле», чтобы отвезти меня в мотель. Потом она собиралась поехать на нем домой, а завтра утром заехать за мной. Я был настолько возбужден, что согласился.

Везя меня через наглухо запертый, спящий Онтарио, она сказала:

— Хотела бы я знать, все ли богатые, могущественные люди такие же, как этот…

— Наверняка. Во всяком случае, все те, кто сами сделали свое состояние, а не унаследовали его. Вторые, может, и отличаются от Берроуза.

— Это было ужасно, — продолжила Прис, — выключать Линкольна. Видеть его лишенным жизни, словно бы мы еще раз убили его. Тебе не кажется?

— Да.

Позже, выруливая к мотелю, Прис спросила:

— Как ты думаешь — ЭТО единственный путь сделать огромные деньжищи? Быть как он? — Несомненно, Сэм К. Берроуз каким-то образом изменил ее: она была рассудительной девушкой.

Я ответил:

— Не спрашивай у меня. Я получаю в лучшем случае триста пятьдесят в месяц…

— Но кто-то должен же им восхищаться.

— Я знал, что раньше или позже ты скажешь это. Как только ты произнесла «но», я уже знал, что за этим последует.

Прис вздохнула:

— Значит, я для тебя — открытая книга…

— Нет, ты — величайшая загадка, с какой я когда-либо сталкивался. Один-единственный раз и получилось-то, когда я подрубился. Мол, Прис собирается произнести: «Но кто-то же должен восхищаться им». Ты именно это и сказала.

— Готова биться об заклад: ты веришь также, что я постепенно возвращусь к тем чувствам, которые испытывала, пока не отброшу «но». Просто восхищаться им — и точка.

Я промолчал — так оно и было.

— Ты заметил, — спросила Прис, — что я в состоянии стерпеть выключение Линкольна? Если я это вынесла, смогу вынести все. Мне даже понравилось, хотя я, конечно же, и виду не подала.

— Вот уж ври, да не завирайся!

— У меня возникло очень приятное ощущение силы, предельного могущества. Мы дали ЕМУ жизнь, а потом взяли обратно — щелк! Вот так просто. Однако моральное бремя, как бы то ни было, не лежит на нас. Оно пусть гнетет Сэма Берроуза. Он не должен будет испытывать угрызений совести — он просто-напросто получит от нас во-от такого пинка. Вот к чему все это приведет! Посмотри-ка, в чем здесь странность, Льюис: мы действительно хотели идти по такому же пути. Я не жалею, что мы свернули с этой дорожки. Мне жаль, что эмоционально мы в глубокой яме. Мне противно быть тем, что я есть. Неудивительно, что я в этом говнище в вашей компании, а Сэм Берроуз — на вершине. Ты можешь видеть разницу между ним и нами — это настолько очевидно…

Она закурила и некоторое время молчала, держа сигарету в руке.

— Как насчет секса? — немного спустя спросила она.

— Секс? Еще хуже, чем даже выдергивать штепсель у милейших симулакров.

— Я хочу сказать, что секс меняет тебя. Опыт полового сношения.

Слыша, что она говорит, я ощутил, как кровь застыла в моих жилах.

— Что не так? — спросила она.

— Ты меня пугаешь.

— Почему?

— Ты говоришь так, будто… Прис закончила за меня:

— Как будто я была там, высоко. Глядела вниз на свое собственное тело. Да, так оно и есть. Это — не я. Я — душа.

— Как говорит Бланк: «Покажите мне!»

— Не могу, Льюис, но это все же правда. Я — не физическое тело во времени и пространстве. Платон был прав.

— А как насчет нас, остальных?

— Ну, это — ваше дело. Я воспринимаю вас как тела, значит, возможно, так оно и есть. Может, это все, чем вы являетесь. Ты-то сам знаешь это? Если нет, ничем помочь не могу. — Она выбросила сигарету. — Я лучше пойду домой, Льюис.

— Ладно, — сказал я, открывая дверцу машины. Все окна в мотеле были темными, и даже большая неоновая вывеска выключена на ночь. Семейная пара средних лет, держащая это заведение, несомненно, уже посапывала в своих уютных кроватях, заботливо укрытая одеялами.

Прис сказала:

— Льюис, я все время ношу в своей сумочке диафрагму.[13]

— Такую, которую ты можешь поставить себе вовнутрь или такую, которая должна находиться в грудной клетке и ты с ее помощью делаешь вдохи и выдохи?

— Не валяй дурака. Это очень серьезный для меня вопрос, Льюис. Секс, я хочу сказать.

— Ну что же, тогда изобрази-ка мне что-нибудь из области смешного секса.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Всего лишь ничего. — И я стал закрывать дверцу машины за собой.

— Я собираюсь сказать нечто банальное. — Прис опустила стекло с моей стороны.

— Нет, не собираешься, потому что я не собираюсь слушать. Ненавижу банальные высказывания смертельно серьезных людей. Оставайся-ка ты лучше туманной душой, подсмеивающейся над страдающими скотами. В конце концов… — Я поколебался. Да что за чертовщина такая! — В конце концов, я могу честно и здраво ненавидеть и бояться тебя.

— Что бы ты ощутил, услышав банальность? Я ответил:

— Договорился бы на завтра с госпиталем, чтоб меня кастрировали или как там они еще это называют.

— Ты подразумеваешь, — медленно произнесла Прис, — что я желанна и сексуальна, когда я в ужасном состоянии, когда я становлюсь бессердечной и начинаю шизовать. Однако, если я становлюсь СЕНТИМЕНТАЛЬНОЙ, ТОГДА я даже не могу рассчитывать на то, чтобы понравиться.

— Не говори «даже». Этого чертовски много.

— Возьми меня в свою комнату в мотеле, — предложила Прис, — и оттрахай.

— Это дело, как ты его по-своему назвала, — нечто, во что я не могу вляпаться. Так вот — оно оставляет желать лучшего.

— Да ты просто трус. — Нет, — возразил я. — Да.

— Нет. И я не собираюсь доказывать свою правоту таким путем. Я действительно не трус. В свое время я переспал с женщинами всех сортов. Честно. Нет такой вещи в сексе, которая могла бы меня напугать: я для этого слишком стар. Ты говоришь о ерунде, которая может испугать разве что желторотого мальчишку, впервые в своей жизни узревшего упаковку контрацептивов.

— Но ты все-таки так и не оттрахаешь меня.

— Нет, — согласился я, — потому что ты не просто равнодушна. Ты жестока. И не ко мне, а к себе самой, к своему физическому телу, которое ты презираешь и утверждаешь, что оно — не ты. Ты помнишь тот спор между Линкольном — я имею в виду, между симулакром Линкольна и Берроузом с Бланком? Животное стоит очень близко к человеку. Оба состоят из плоти и крови — это именно то, чем ты пытаешься не быть.

— Не ПЫТАЮСЬ — я не состою из плоти и крови. Это не я. Это — всего лишь видимость, оболочка.

— Значит, следуя твоей логике, ты — машина.

— Но у машин есть проводка. А у меня — нет.

— Итак, что же?.. — спросил я… — Ты думаешь, что являешься — чем?

Прис ответила:

— Я-то знаю, что я такое. Шизоидная личность. Обыденное явление в нашем веке, как истеричная личность — в девятнадцатом. Это — форма глубокого, проникающего, коварного психического помешательства… Хотелось бы мне измениться, но что поделаешь… Ты счастливый человек, Льюис Роузен, ибо ты старомоден. Я буду иметь с тобой дела. Боюсь, что язык, которым я говорила о сексе, груб. Я отпугнула тебя своими словами. Мне очень жаль, прости меня.

— Он не груб. Хуже — он бесчеловечен. Ты… я знаю, что ты сделаешь. Если ты была с кем-то близка — если бы с тобой это произошло, — я почувствовал смущение и усталость, — ты бы все время, будь оно проклято, наблюдала: умственно, духовно, любыми путями. Ты постоянно была бы начеку.

— Разве это плохо? Я думала, что все так делают.

— Спокойно ночи. — Я вышел из машины.

— Спокойной ночи, трусишка.

— Весь в тебя, — ответил я.

— О, Льюис, — сказала она, вздрогнув от боли.

— Прости меня, — попросил я. Она вздохнула.

— Какой ужас!

— Прости меня, Христа ради, — сказал я, — ты должна меня простить. Я больной, не обращай внимания. Я с ума сошел, чтобы так с тобой разговаривать. Будто кто-то тянул меня за язык.

Все еще вздыхая, она молча кивнула, потом запустила двигатель и включила фары.

— Не уезжай, — сказал я. — Послушай, ты можешь списать все за счет безумной, иррациональной попытки с моей стороны заполучить тебя. Разве ты не видишь? Весь твой разговор, то, что ты стала поклонницей Сэма Берроуза, большей, чем когда-либо, все это выводит меня из себя. Ты мне очень нравишься, правда. Увидеть, как ты на минуточку открылась, заняв дружелюбную, человечную позицию, а потом резко отступила…

— Спасибо, — произнесла она почти шепотом, — за то, что ты пытаешься улучшить мое самочувствие, — и пришибла меня еле заметной улыбкой.

— Не огорчайся из-за этого, — сказал я, зацепившись за дверцу машины, чтобы Прис не уехала.

— Хорошо, не буду. На самом деле это лишь слегка меня задело.

— Зайди ко мне, — предложил я, — посиди немного, ладно?

— Нет. Не обращай внимания. Всего лишь наша всеобщая наклонность, черта характера. Я знаю, тебя это огорчило. Я говорила такие грубые слова только потому, что не знаю других, лучших. Никто не сказал мне, как говорить о непроизносимых вещах.

— Это требует определенного опыта. Но послушай, Прис, пообещай мне кое-что. Пообещай, что ты не станешь сама перед собой отрицать, что я причинил тебе боль. Это хорошо — обладать способностью чувствовать то, что только что почувствовала ты. Хорошо?

— Хорошо, чтобы ощутить боль.

— Нет, я не это имел в виду. Я хотел сказать, что это обнадеживает. Я не просто пытаюсь исправить то, что сделал. Смотри, Прис. Ты так сильно страдала только из-за того, что я…

— Черта с два.

— Да-да, ты страдала, — сказал я. — Не ври.

— Хорошо, Льюис, страдала. Не стану врать. — Она опустила голову.

Открывая дверцу машины, я сказал:

— Пошли, Прис.

Она заглушила двигатель, потушила фары и выскользнула наружу. Я приобнял ее одной рукой.

— Первый шаг к восхитительной близости? — спросила она.

— Я знакомлю тебя с непроизносимым.

— Мне лишь хотелось бы уметь говорить об этом, я не хочу вынуждать себя делать подобное. Ну, конечно же, ты шутишь. Мы собираемся посидеть рядышком, после чего я отправлюсь домой. Так лучше для нас обоих. В действительности — это всего лишь открытие курса.

Мы вошли в маленький темный номер мотеля, и я включил свет, а потом — отопление и телевизор.

— Это для того, чтобы никто не услышал, как мы пыхтим? Она выключила телевизор.

— Я пыхчу очень тихо, в этом нет необходимости. — Сняв с себя плащ, она стояла, обнимаясь с ним, пока я не отнял его и не повесил в стенной шкаф. — А сейчас скажи, куда и как мне сесть. На этот стул? — Она расположилась на стуле с прямой спинкой, сложила руки на коленях и торжественно воззрилась на меня. — Ну как? Что еще мне надо снять? Туфли? Всю одежду? А может, ты любишь сам это делать? Если да, то моя юбка не на молнии, а на пуговицах. И осторожно, не дергай слишком сильно, а то верхняя пуговица оторвется и мне потом придется пришивать ее обратно. — Она изогнулась, чтобы показать мне: — Пуговицы вон там, на боку.

— Все это поучительно, — заметил я, — однако не вдохновляюще.

— Знаешь, чего бы мне хотелось? — Ее личико оживилось. — Я хочу, чтобы ты съездил куда-нибудь и вернулся с кошерной соленой говядиной, еврейским хлебом и элем. А еще не забудь купить халвы на десерт. Такое замечательное, нарезанное тонкими ломтиками соленое мясо — оно всего по два пятьдесят за фунт.

— Я бы с радостью, но сейчас нигде, на сотни миль вокруг, этого не достать.

— А разве ты не сможешь купить это в Буаз?

— Нет, — я повесил собственный плащ. — Как бы там ни было, слишком поздно для кошерного соленого мяса. Я хочу сказать — не потому, что сейчас ночь. Слишком поздно в нашей жизни. — Усевшись напротив нее, я придвинул свой стул поближе и взял ее ладони в свои. Они оказались сухими, маленькими и совершенно жесткими. Из-за всякой там возни с кафелем руки у нее стали мощными, а пальцы — сильными. — А давай с тобой убежим отсюда. Поедем на юг и никогда не вернемся, никогда больше не увидим ни симулакров, ни Сэма Берроуза, ни Онтарио, штат Орегон.

— Нет, — ответила Прис. — Мы с ним повязаны. Разве ты не чувствуешь, это носится в воздухе? Ты меня поражаешь — неужели тебе кажется, что достаточно лишь запрыгнуть в машину и уехать? Все равно от себя не убежишь, да и от наших проблем тоже.

— Прости меня, — попросил я.

— Я тебя прощаю, но не могу понять — иногда ты кажешься ребенком, прячущимся от жизни.

— Послушай, как я поступал, — предложил я: — Я выкапывал там и сям малюсенькие дозы действительности и осваивался с ними помаленьку. На манер игрушечной овцы, которая обучена идти лишь по одному курсу — через пастбище, и никогда от этого курса не отклоняется.

— Поступая так, ты чувствуешь себя безопасно?

— Я чувствую себя в безопасности КАК ПРАВИЛО, но никогда — вблизи от тебя.

Она кивнула.

— Для тебя я — пастбище.

— Можно выразить и так. Внезапно рассмеявшись, она сказала:

— Это похоже на то, как если бы я крутила любовь с Шекспиром. Льюис, можешь сказать мне, что готов щипать траву, объедать молодые побеги, пастись между моими чудными холмами и долинами. В особенности на моих божественных, густых лугах, знаешь, где душистые дикие папоротники и травы вьются в изобилии… Должна ли я расшифровать это? — Глаза ее сверкали. — А сейчас, ради Бога, раздень меня или хотя бы сделай попытку. — И она начала разуваться.

— Нет, — сказал я.

— Разве мы уже давным-давно не закончили поэтическую часть спектакля? Разве мы не можем больше обходиться без лирики и спуститься на бренную землю, к более реальным вещам? — Она начала расстегивать юбку, но я остановил ее, взяв за руки.

— Я слишком невежествен, чтобы продолжить, — сказал я. — Я просто не должен этого делать, Прис. Слишком невежествен, слишком неуклюж и слишком труслив. Дела уже зашли далеко за пределы моей ограниченной понятливости. Я затерялся в совершенно непонятной для меня сфере. — Я крепко сжал ее руки: — Мне сейчас ничего лучше не придумать, как только поцеловать тебя, может, в щеку, если это хорошо.

— Ты стар, — сказала Прис. — Вот в чем дело. Ты — часть отмирающего мира прошлого. — Она повернула голову и склонилась ко мне: — Я сделаю тебе одолжение и позволю поцеловать себя.

Я поцеловал ее в щеку.

— А сейчас, — заявила Прис, — если тебе хочется узнать, как оно все на самом деле, слушай! Душистые дикие папоротники и травы не вьются в изобилии: парочка диких папоротников и травинки четыре имеются в наличии, и это все. Я с трудом расту, Льюис. Всего лишь год назад я стала надевать лифчик и даже теперь иногда забываю это сделать. Он мне почти не нужен.

— Могу ли я поцеловать тебя в губы?

— Нет, — ответила Прис, — это слишком интимно.

— Ты можешь закрыть глаза.

— Вместо этого выключи свет. — Она выдернула свои ладони, поднялась и пошла к выключателю на стене: — Я сама сделаю это.

— Стой, — сказал я. — У меня, возникло непреодолимое ощущение некоего предчувствия.

Она стояла в нерешительности у выключателя.

— Колебания — не в моем стиле. Ты меня сбиваешь с толку, Льюис. Извини, я должна продолжать. — И она выключила свет, комната скрылась в темноте. Я совершенно ничего не видел.

— Прис, — позвал я. — Я собираюсь съездить в Портленд, штат Орегон, и достать кошерной соленой говядины.

— Куда бы мне положить юбку? — раздался из темноты вопрос Прис. — Чтобы она не помялась.

— Все это — какой-то сумасшедший сон.

— Нет, — возразила Прис, — это счастье. Разве ты никогда не ощущал, как счастье наполняет тебя всего и отражается на твоем лице? Помоги мне развесить одежду. Я должна идти не позже, чем через пятнадцать минут. Можешь ли ты разговаривать во время любви или же ты скатываешься до животного хрюканья? — Мне было слышно, как она шуршит в темноте, располагая свою одежду, ощупью разыскивая кровать.

— Здесь нет кровати, — подсказал я.

— Зато есть пол.

— Ты об него колени поцарапаешь.

— Не я, а ты.

— У меня фобия, — сказал я. — Я должен включить свет, а то буду бояться, что занимаюсь любовью с некой вещью, сделанной из струн от пианино и старого оранжевого стеганого одеяла моей бабушки.

Прис рассмеялась.

— Это я, — сказала она где-то совсем рядом. — Это отличное описание моей сущности. Я тебя уже поймала, — заявила она, ударившись обо что-то. — Теперь тебе не ускользнуть!

— Перестань. Я зажигаю свет, — сказал я и отправился искать выключатель, нажал на него. Свет ослепил меня. А комната снова внезапно возникла из небытия, вместе с полностью одетой девушкой… Она совсем не разделась и теперь, тихонько посмеиваясь, наблюдала, как я изумленно таращился на нее.

— Это иллюзия, — наконец произнесла Прис. — Я собиралась в последний момент перекрыть тебе кислород — сначала довести тебя до белого каления, а потом… — и она щелкнула пальцами: — Спокойной ночи.

Я попытался улыбнуться.

— Не принимай меня всерьез, — сказала Прис. — Не впадай в эмоциональную зависимость от меня. Я разобью тебе сердце.

— Так ведь никто ни от кого и не зависит, — сказал я, чувствуя, что задыхаюсь и что голос у меня с трудом справляется с удушьем: — Это всего лишь игра, в которую люди играют в темноте. Я собирался, как говорят, только урвать кусочек.

— Я не знаю этой фразы. — Она больше не смеялась, и глаза у нее потускнели. Она внимала мне холодно и отчужденно. — Но уловила смысл.

— Однако я скажу тебе еще кое-что. Приготовься. В Буаз можно достать кошерное соленое мясо, и я мог бы в любое время заполучить его. Запросто.

— Ах ты, ублюдок, — сказала она, потом уселась, подняла с пола свои туфли и стала обуваться.

— А дверь-то песком засыпана!

— Что? — оглянулась она вокруг. — Что ты болтаешь?

— Мы здесь в западне. Кто-то насыпал над нами курган, и мы никогда не выйдем отсюда.

Она резко выкрикнула:

— Прекрати!

— Ты никогда мне не веришь.

— Да, потому что ты используешь мое доверие против меня, чтобы досаждать мне. — И она подошла к стенному шкафу, чтобы взять плащ.

— А ты мне не досадила? — спросил я, следуя за ней по пятам.

— Только что, да? Ах, черт, я могла бы не уходить, я могла бы остаться.

— Если бы я правильно повел себя.

— Я не составила себе никакого мнения. Это зависело от тебя, от твоих возможностей. Я ожидала многого. Я — ужасная идеалистка. — Отыскав свой плащ, она принялась его натягивать, а я чисто рефлекторно помогал ей.

— Мы снова одеваемся, — сказал я, — хотя и не раздевались.

— Ты сейчас жалеешь, — сказала Прис. — Сожаление — все, на что ты способен. — И она бросила мне взгляд, полный такого отвращения, что я отшатнулся.

— Я тоже мог бы наговорить тебе гадостей, — сказал я.

— Ничего ты мне не скажешь, потому что знаешь — если ты так сделаешь, я разозлюсь и так тебе отвечу, что ты сдохнешь на месте.

У меня просто язык отнялся, я лишь смог пожать плечами.

— Ты испугался, — заключила Прис и медленно пошла по дорожке к машине.

— Ладно, пусть будет так, — согласился я, сопровождая ее. — Испугался потому, что знаю — такие вещи — результат молчаливого понимания и согласования двоих. И ни один из них ничего не сможет добиться силой.

— Да тюрьмы ты испугался, вот что. — Она открыла дверцу машины и села за руль. — Что тебе надо было бы сделать, и так поступил бы настоящий мужик, — так это схватить меня за руку, затащить в постель и, не обращая внимания на то, что я говорю…

— Если бы я так сделал, ты всю свою оставшуюся жизнь потратила бы на жалобы: сначала мне, потом — Мори, потом — адвокату, потом — в полицию, потом — в суде всему остальному свету.

Теперь мы оба замолчали.

— А все-таки, — подал я голос, — я тебя поцеловал!

— Подумаешь — в щеку!

— Да нет же, в губы! — возразил я.

— Неправда.

— Во всяком случае, именно так мне показалось, — сказал я и захлопнул за ней дверцу машины.

Она опустила стекло.

— Значит, такова будет твоя версия истории о том, как ты позволял себе вольности со мной.

— Я запомню это и сохраню в своем сердце, словно сокровище! — заявил я, приложив руку к груди.

Прис запустила двигатель, включила фары и уехала.

Я еще немного постоял в одиночестве, потом Поплелся по дорожке обратно в свой номер.

«Мы терпим бедствие, — сказал я сам себе. — Мы настолько устали, настолько потеряли всякий стыд, что клонимся к упадку. Завтра нам надо будет отделаться от Берроуза. А Прис, бедняжка, — ей-то каково! А все из-за того, что мы выключили Линкольна… Вот в чем надо искать причину».

Засунув руки в карманы, я, споткнувшись о порог, ввалился обратной в свой номер.

Следующее утро было наполнено до краев теплым солнеч ным светом, и я, даже не поднявшись еще с постели, почувство вал себя намного лучше. А потом, когда уже встал и побрился, позавтракал в кафе мотеля горячими пирожками и беконом, запил все это кофе и апельсиновым соком и прочитал газету, я почувствовал себя как новенький. Словно только что родился на свет.

«Вот что делает с нами завтрак», — сказал я сам себе. Возможно, я исцелился? И полностью стал снова тем самым здоровым человеком?

Нет. Нам лучше, но мы не исцелились. Потому что, во-первых, мы не были здоровы, а на пустом месте здоровье не восстановишь, ведь надо же с чего-то начинать. А ЧТО ТАКОЕ БОЛЕЗНЬ?

Прис не избавится от нее до смертного часа. И ЭТО коснулось меня, зашевелилось во мне и засело там. То же самое произойдет с Мори, с Берроузом, а после него — со всеми. Вплоть до папы, хотя в нем безумия меньше, чем в остальных.

Папа! Я совершенно забыл — он ведь приезжает!

Выбежав на улицу, я окликнул такси.

Мне первому надо добраться до офиса «Ассоциации САСА». Немного времени спустя, из окна конторы, я увидел, как припарковывается мой «Шевроле Мэджик Файр» и из него выходит Прис. Сегодня она была одета в синюю юбку и блузку с длинным рукавом. Волосы были стянуты на затылке, а лицо сияло как начищенная монета.

Войдя в офис, она одарила меня улыбкой.

— Извини, прошлой ночью я наговорила кучу глупостей. Может, в следующий раз. Все благополучно, никто не пострадал.

— Никто, — согласился я.

— Ты так считаешь, Льюис?

— Нет, — ответил я, вернув ей улыбку. Открылась дверь, и вошел Мори.

— Ночью я прекрасно отдохнул. Господи, парень, друг ты мой сердешный, мы выкачаем из этого негодяйчика Берроуза все до последнего цента.

За ним шествовал мой папа в своем темно-полосатом костюме похожий на кондуктора с железной дороги. Он степенно приветствовал Прис, потом повернулся к нам с Мори.

— Он уже здесь?

— Нет, папа, — ответил я. — Вот-вот должен появиться. Прис предложила:

— Я считаю, что мы должны включить Линкольна обратно. Мы не должны бояться Берроуза.

— Согласен, — заявил я.

— Нет, — возразил Мори, — и я скажу вам почему: это разбудит в Берроузе аппетит. Разве не так? Подумайте.

Немного помолчав, я вынужден был признать:

— Мори прав. Мы оставим ЕГО выключенным. Берроуз сможет пинать и колошматить ЕГО, однако давайте не будем ЕГО включать снова. Алчность руководит им.

«А нами, — подумал я, — руководит страх: слишком много наших поступков в последнее время обусловлено страхом, а не здравым смыслом…»

В дверь постучали.

— А вот и он, — сказал Мори и бросил мимолетный взгляд на меня.

Дверь открылась, и появились Сэм Берроуз, Дэвид Бланк, миссис Нилд, а за ними маячила мрачная, угрюмая фигура Эдвина М. Стентона.

— Мы встретились с НИМ по пути, — весело проорал Дэйв Бланк. — ОН направлялся сюда, и мы немного подбросили его в своем моторе.

Симулакр Стентона глядел, на всех нас с кислым выражением лица.

«Боже милосердный! — сказал я сам себе. — Мы этого не ожидали — но какая разница? Причинили ли нам вред, а если да, то насколько сильный?»

Этого я не знал. Однако в любом случае мы обязаны были продолжать, и на этот раз — до победного конца. И не важно, какой путь мы для этого изберем.

Глава 11

Берроуз дружелюбно спросил:

— Мы немного посидели в машине там, внизу, и малость побеседовали со Стентоном. Мы пришли к выводу, что, кажется, вполне понимаем друг друга.

— О? — выдавил я.

Мори, стоящий рядом со мной, напустил на себя суровое и решительное выражение. И слепой бы заметил, как трясется Прис. Протягивая руку, мой папа сказал:

— Я — Джеро Роузен, владелец роузеновской фабрики по производству спинетов и электронных органов в Буаз, штат Айдахо. Имею ли я честь лицезреть мистера Сэмюэля Берроуза?

«Итак, каждая из сторон получила сегодня по сюрпризу, — подумал я. — Вы решили в течение ночи пригнать сюда Стентона, а мы со своей стороны — если это вообще можно сравнивать, — решили добыть для такого случая моего папу».

А этот Стентон! Даже в Британской энциклопедии было сказано: он мог смотреть на врагов сквозь пальцы ради достижения личной выгоды. Тварь вонючая! И вдруг меня осенило: ВЕРОЯТНО, ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ ОН БЫЛ С БЕРРОУЗОМ В СИЭТЛЕ. И СОВСЕМ ОН НИКУДА НЕ УДАЛЯЛСЯ, ЧТОБЫ ОТКРЫТЬ ЮРИДИЧЕСКУЮ КОНТОРУ ИЛИ ПОГЛАЗЕТЬ НА ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ. Без сомнения, они с Берроузом договорились на берегу.

Нам впердолили — и это сделал наш первый симулакр…

Это было ужасное предзнаменование.

Линкольн никогда бы так не поступил. Ни за какие коврижки.

И то, что я это понимал, сразу же приободрило меня, и я попросил Мори:

— Сходи-ка, попроси Линкольна подняться сюда, хорошо? Он поднял бровь.

— Он нам очень нужен, — объяснил я.

— Да, очень, — согласилась Прис.

— Ну ладно, — Мори кивнул и удалился. Мы начали — вот только что? Берроуз сказал:

— Сначала, когда мы здесь наткнулись на Стентона, мы обращались с ним как с механической диковиной. Однако затем мистер Бланк напомнил мне, что вы утверждаете, будто ОН — живое существо. Мне было бы любопытно узнать, сколько вы здесь платите этому парню?

«ПЛАТИТЕ», — с бешенством подумал я.

— Существуют законы о кабале и рабском труде, — пояснил Бланк.

Я уставился на него.

— А вы составили трудовое соглашение с мистером Стентоном? — не отставал Бланк. — Если да, то, надеюсь, оно соответствует требованиям Закона о минимальной заработной плате? Мы только что обсуждали этот вопрос со Стентоном и он не мог вспомнить, чтобы подписывал какой-либо контракт. Таким образом, я не вижу препятствий для того, чтобы мистер Берроуз нанял его за шесть долларов в час. Это более чем приличная плата, согласитесь. На этом основании мистер Стентон согласился вернуться с нами в Сиэтл.

Мы молчали.

Но вот открылась дверь и вошел Мори, а с ним неуклюже тащилась высокая, сгорбленная личность с темной бородой — симулакр Авраама Линкольна.

Прис сказала:

— Думаю, мы должны одобрить его предложение.

— Какое такое предложение? — спросил Мори. — Я ничего не слышал. Потом обратился ко мне: — Ты слышал какое-то предложение?

Я отрицательно помотал головой.

— Прис, — продолжал Мори, — вы говорили с Берроузом? И тогда Сэм пояснил:

— Вот мое предложение: мы позволим «Ассоциации САСА» оценить свое имущество в семьдесят пять тысяч долларов. Я заплачу за него…

— Вы что, вдвоем уже обо всем договорились? — вклинился Мори.

Ни Прис, ни Берроуз не проронили ни слова в ответ — но всем нам, включая Мори, все стало ясно.

— Я дам за него сто пятьдесят тысяч долларов, — продолжал переть напролом Берроуз. — И, естественно, диктовать условия буду тоже я.

Мори отрицательно завертел головой.

— Можем ли мы обсудить это между собой? — спросила Прис у Берроуза.

— Естественно, — ответил он.

Мы уединились в маленькой подсобке на другой стороне холла.

— Нам конец, — побледнев, проговорил Мори, — мы разорены.

Прис не сказала ничего, выражение её лица было непроницаемым.

Спустя долгое время папа изрек:

— Держитесь подальше от этого Берроуза. Не становитесь частью корпорации, которую он контролирует, — вот в чем я уверен.

Я повернулся к Линкольну, который стоял и молча слушал нас.

— Вы ведь атторней, ради Бога, помогите нам! Линкольн ответил:

— Льюис, мистер Берроуз и иже с ним стоят на позиции силы. Не хитрость стоит за его поступками… он действительно сильнейшая сторона. — Симулакр немного поразмышлял, потом развернулся, подошел к окну, чтобы выглянуть на улицу. Неожиданно Он повернулся назад, к нам. Его полные губы были плотно сжаты, на лице — выражение боли, но глаза горели.

— Сэм Берроуз — бизнесмен, — сказал Линкольн, — но ведь и вы тоже. Продайте «Ассоциацию САСА», свою маленькую фирму, присутствующему здесь мистеру Джерому Роузену за доллар. Таким образом она станет собственностью роузеновской фабрики спинетов и органов, которая оценивается в значительную сумму. Тогда, чтобы приобрести фирму, Сэму Берроузу придется покупать все хозяйство, включая фабрику, а он не готов сделать это. Что касается Стентона… Могу сказать вам следующее: он более не станет с ними сотрудничать. Я могу с ним поговорить и убедить его вернуться. У Стентона взрывной темперамент, но это — хороший человек. Я знаком с ним уже много лет. Он был в администрации Бьюкенена, и невзирая на многочисленные протесты я решил оставить его, несмотря на все махинации. Хотя он резок и заинтересован больше в личной карьере, он честен. В конце концов, он не будет общаться с мошенниками. Он совсем не хочет открывать юридическую контору и возвращаться к своей юридической практике. Ему необходима власть, и в этой области он достоин доверия — из него получится хорошее должностное лицо. Я ему скажу, что вы хотите предложить ему должность председателя Совета директоров, и он останется.

Теперь Мори тихонько сказал:

— Я никогда бы об этом не подумал… Но тут снова встряла Прис:

— Я не согласна. САСА не должна достаться семейству Роузенов, об этом даже речи быть не может. А Стентон не купится на такое предложение.

— Нет, он согласится, — возразил Мори, а мы с папой закивали в знак согласия. — Мы его сделаем важной птицей в нашей организации — почему бы и нет? Он справится. Боже мой милосердный, быть может, не пройдет и года, он придумает такое дело, которое принесет нам миллионные прибыли.

Линкольн вежливо сказал:

— Если вы доверите ваши надежды и ваши дела мистеру Стентону, вам не придется сожалеть об этом.

Мы гуськом прошествовали обратно в офис. Берроуз и его команда, дожидаясь нас, выжидали…

— Вот что мы имеем вам сообщить, — объявил Мори, прочистив горло. — Кхгм, мы продали САСА мистеру Джерому Роузену, — он указал на отца, — за один доллар.

Берроуз прищурился:

— В самом деле? Интересно. — Потом взглянул на Бланка, а тот вскинул руки в жесте горестного отчаяния и соответствующим образом скривился.

Линкольн обратился к Стентону:

— Эдвин, мистер Рок и оба мистера Роузена хотят, чтобы ты присоединился к их новоиспеченной корпорации в качестве председателя Совета директоров.

Кислая, озлобленная физиономия симулакра Стентона дрогнула: на ней то появлялись, то исчезали отражения его чувств.

— Это действительное состояние дел? — вопросительно сказал он, обращаясь к нашей группе.

— Да, сэр, — ответил Мори. — Это предложение фирмы. Мы можем привлечь человека с вашими способностями. Мы намереваемся пойти вам навстречу и открыть вам дорогу.

— Это правда, — добавил я, а папа сказал:

— Я, согласен с этим, мистер Стентон, и могу поговорить с моим вторым сыном, Честером. Это предложение сделано от всего сердца.

Усевшись за один из старомодных «Ундервудов», принадлежащих САСА, Мори заправил в машинку лист бумаги и начал печатать.

— Мы придадим этому письменную форму, сразу же можем подписать документ и не откладывать ничего в долгий ящик.

И тут Прис сказала, холодно и тихо:

— Я считаю это коварным предательством не только по отношению к мистеру Берроузу, но и ко всему, к чему мы стремились.

Пристально глядя на нее, Мори отрезал:

— Заткнись!

— Я не соглашусь с этим потому, что это неправильно, — ответила Прис совершенно спокойно, будто заказывала одежду по телефону у Мэйси. Потом, так же буднично, добавила: — Мистер Берроуз и мистер Бланк, если вы хотите, чтобы я ушла с вами, я сделаю это.

Все мы, включая Берроуза и Бланка, не поверили своим ушам.

Как бы то ни было, Берроуз очень быстро пришел в себя.

— Вы, эээ, помогали конструировать симулакры. Значит, вы сможете сами это сделать, — сказал он и уставился на нее.

— Да ничего она не может! — бросил Мори. — Вся ее работа заключалась в росписи лица. Что она знает об электронной части? Ничегошеньки! — Он продолжал пристально наблюдать за своей дочерью.

Тогда Прис заявила:

— Боб Банди уйдет со мной.

— Почему? — спросил я, мой голос задрожал: — И его тоже? — добавил я. — Вы с Банди были… — Я не смог закончить эту фразу…

— Боб прекрасно ко мне относится, — сказала Прис туманно. Берроуз полез в карман и вытащил бумажник.

— Я дам вам денег на билет, — сказал он Прис. — Вы сможете следовать за нами. А чтобы не было никаких осложнений с точки зрения закона, мы… мы будем путешествовать раздельно.

— Отлично, — ответила Прис. — Я буду в Сиэтле через день или где-то так. Однако спрячьте деньги — у меня есть свои.

Кивая Дэйву Бланку, Берроуз произнес:

— Итак, мы завершили здесь свои дела. Теперь можно и отправляться. — Потом обратился к Стентону: — Мы оставим вас здесь, Стентон, — ведь таково ваше решение?

Симулакр Стентона ответил своим скрипучим голосом:

— Совершенно верно, сэр.

— До свидания, — попрощался Берроуз, Бланк сделал нам ручкой, а миссис Нилд просто повернулась и последовала за Берроузом — и они ушли.

— Прис, — сказал я, — ты безумна.

— Ценное замечание, — ответила она с отсутствующим видом.

— Ты так думаешь? — спросил ее Мори, бледный как полотно. — О бегстве с Берроузом? О том, чтобы улететь в Сиэтл, чтобы соединиться с ним.

— Да.

— Я вызову копов, — сказал Мори, — и задержу тебя. Ты — всего лишь подросток. Соплюха несчастная! Я подключу к этому делу психиатрическую службу. Я им скажу, чтобы тебя снова поместили в клинику.

— Ничего ты не сделаешь, — огрызнулась Прис. — Я с этим справлюсь, и организация Берроуза мне поможет. Психиатрическая служба не может задержать меня, пока я сама этого не захочу или пока у меня не начнется обострение психоза. А сейчас я прекрасно себя чувствую и дела свои обделываю весьма сознательно. Поэтому нечего впадать в истерику — ничего хорошего из этого не выйдет.

Мори облизнул губы, запнулся и замолчал. Несомненно, она была права: все это можно было успешно решить. И люди Берроуза прекрасно понимали, что никаких юридических лазеек здесь нет. Они завладели ноу-хау, перспективой получения бешеной прибыли.

— Я не верю, что тебе удастся перетянуть от нас Боба Банди, он никуда не поедет, — сказал я Прис.

Однако по ее поведению я понимал, что стоит ей пальцем поманить — и Банди побежит, как собачонка, куда она прикажет. И Прис об этом знала. Что же, подобные штуки отнюдь нередки… Как давно уже продолжалось это между ними? Разве можно точно сказать… Это личная тайна Прис — а нам оставалось лишь поверить ей на слово. Я спросил Линкольна:

— Вы об этом не подозревали, не так ли? Он отрицательно помотал головой. Мори отрывисто произнес:

— Как бы там ни было, мы от них избавились. Мы удержали «Ассоциацию САСА». Мы удержали Стентона. Недруги больше не вернутся. Мне начхать на Прис и Боба Банди. Если уж им так приспичило переметнуться на сторону этой компашки — скатертью дорожка. — И он с несчастным видом пристально взглянул на Прис. Та вернула ему взгляд с таким же равнодушием, как и прежде. Крепкий орешек, не позволит вырваться чувствам наружу. В критической ситуации она становилась лишь спокойнее, действовала более умело и внушала большее уважение, чем когда-либо.

«Возможно, — с горечью подумал я, — нам повезло, что она уходит. Мы все равно не были бы способны вызвать копов. Во всяком случае, что касается меня, то я — пас. А Берроуз смог бы? Быть может, он способен использовать ее… или же это она может опозорить, а может, даже уничтожить его. Или и то, и другое. Но тогда у них остается Банди. И между Ирис и Банди они могут создать симулакра без особого напряжения. Мори им не нужен, так же, впрочем, как я».

Линкольн склонился ко мне и сочувственно сказал:

— Вы не прогадаете оттого, что у мистера Стентона появилась возможность принимать решения касательно дел вашей фирмы. Он, со своей огромной энергией, примет участие в вашем предприятии немедленно.

Стентон проворчал:

— Мое здоровье оставляет желать лучшего. — Тем не менее вид у него был довольный и уверенный. — Я сделаю все, что в моих силах, — добавил он.

— Сожалею о твоей дочери, — заметил я своему партнеру.

— Иисусе Христе, — пробормотал он, — как она могла такое учудить?

— Она вернется, — заверил папа, похлопывая Мори по плечу. — Чего они только не делают: Kindern[14] всегда что-нибудь да выкинут.

— Я не хочу, чтобы она возвращалась, — заявил Мори, но ясно было, что это не более, чем бравада.

— А давайте-ка сходим, выпьем по чашечке кофе, — предложил я. — Здесь недалеко очень неплохая кафешка с завтраками.

— Ну так вперед, — сказала Прис. — Думаю, мне надо съездить домой. Столько дел еще осталось. Можно, я возьму «ягуар»?

— Нельзя, — ответил Мори.

Она пожала плечами, взяла свою сумочку и вышла из офиса. Дверь за ней захлопнулась. Только что Ирис покинула нас.

Сидя в кафе, где мы пили свой кофе, я размышлял так: «Линкольн сделал нам много добра в этой заварушке с Берроузом. Он придумал, как снять нас с крючка. И в конце концов то, что события развернулись так, как они развернулись — не было ЕГО ошибкой… отсутствовала всякая возможность предугадать выкрутасы Прис. Откуда нам было знать о ее отношениях с Банди? Мы и не догадывались, что, пользуясь как оружием своей юностью, она прибрала нашего инженера к рукам. Ни я, ни Мори ни о чем не догадывались».

На нас уже долгое время глазела официантка. Сейчас она подошла поближе и спросила:

— Скажите, ведь это — тот самый манекен Авраама Линкольна, что стоял в витрине тут, неподалеку?

— Да нет же, сейчас это — манекен В. С. Филдса, — возразил я. — Но на нем остался костюм Линкольна.

— Мы с моим парнем видели, как его показывали не так давно. Он правда похож на настоящего. Можно, я его потрогаю?

— Конечно, — разрешил я.

Она опасливо протянула руку и дотронулась до ладони Линкольна.

— Оой! ЭТО — даже теплое! — воскликнула девушка, — и, мамочки, ОНО кофе пьет!

Наконец нам удалось спровадить ее и закончить свой невеселый разговор. Я обратился к симулакру:

— Несомненно, вы гораздо лучше приспособлены к современному обществу, чем некоторые из нас.

Стентон грубо сказал:

— Мистер Линкольн всегда мог договориться со всеми и вся — у него один и тот же избитый способ: он просто-напросто рассказывает какой-нибудь анекдот.

Потягивая кофе, Линкольн усмехнулся.

— Хотел бы я знать, чем сейчас занимается Прис, — проворчал Мори. — Наверно, собирает вещи. Это ужасно, что ее сейчас нет с нами. Часть нашей команды…

Я представил себе, как много народа ушло из нашего офиса. Мы избавились от Берроуза, Дэйва Бланка, миссис Нилд и, к полнейшей неожиданности, от Прис Фрауенциммер и нашего единственного инженера Боба Банди. Хотел бы я знать, придется ли нам еще когда-нибудь встретиться с Берроузом. Хотел бы я знать, придется ли нам еще когда-нибудь увидеть Боба Банди. Хотел бы я знать, придется ли нам еще когда-нибудь увидеть Прис, а если да, то изменится ли она к тому времени?

— Как она могла вот так продать нас? — громко сокрушался Мори. — Перебежать на сторону врага. В проклятой клинике ничегошеньки не сделали. Да и доктор Хорстовски только денежки из меня выкачивал… Вот она — ее преданность и верность! Я хочу сказать, что потребую назад все бабки, выброшенные на ветер за лечение. А что касается девчонки, то мне плевать, увижу ли я ее когда-нибудь снова. Я с ней покончил. Вот что я имею в виду.

Чтобы переменить тему, я обратился к Линкольну:

— Нет ли у вас еще какого-нибудь совета для нас? Насчет того, чем бы нам заняться теперь?

— Боюсь, что не в состоянии помочь вам так, как мне этого хотелось бы, — ответил Линкольн. — Женщины непредсказуемы. Они совершают дикие поступки лишь потому, что таков был их каприз… но, как бы то ни было, я советую вам пригласить меня в свою фирму в качестве юрисконсульта — так же, как они наняли мистера Бланка.

— Великолепная идея, — воскликнул я, вытаскивая чековую книжку. — Какая плата вас устроит?

— Десяти долларов будет достаточно, — ответил Линкольн. И я выписал чек на эту сумму. Он расписался в получении и поблагодарил.

Мори, весь в тяжких раздумьях, вдруг поднял глаза и изрек:

— Хороший адвокат на договоре стоит в наши дни не меньше двух сотин. Нынче доллар уже не тот, что в ЕГО времена.

— Хватит и десяти, — возразил Линкольн. — Я приступлю к составлению документов о продаже «Ассоциации САСА» вашей фабрике музыкальных инструментов в Буаз. Что же касается формы собственности, то я бы вам посоветовал образовать корпорацию с ограниченной ответственностью, приблизительно такую, как собирался учредить мистер Берроуз. А я со своей стороны загляну на днях в законы, чтобы справиться, каким образом должна будет распределяться прибыль. Боюсь, что это отнимет у меня некоторое время, так что вам придется вооружиться терпением.

— Это естественно, — кивнул я.

Потеря Прис на самом деле глубоко расстроила нас, особенно Мори. Потеря вместо прибыли: вот как попадаться Берроузу в лапы. И все-таки — был ли хоть какой-нибудь путь к спасению? Линкольн прав. В нашей жизни срабатывало непредсказуемое. Берроуз был так же ошарашен, как мы.

— Мы сможем делать симулакров без нее? — спросил я у Мори.

— Ну да. Но только не без Банди.

— Ты можешь найти кого-нибудь на его место, — предложил я. Однако Мори было наплевать на Банди. Он все еще не мог думать ни о ком, кроме своей дочки.

— Я скажу тебе, что ее испортило, — скрежетал он. — Это все проклятая книжонка «Марджори Морнингстар».

— Почему ты так думаешь? — спросил я.

Ужасно было видеть, как он скатывается к этим беспорядочным, бессмысленным нареканиям. Это уже смахивает на старческий маразм… Настолько сильным оказался удар…

— Из этой книжонки, — продолжал Мори, — Прис усвоила мысль о том, что сможет встретиться с богатым, знаменитым и красивым. Совсем как… сам знаешь кто. Как Сэм Берроуз. Это европейская идея брака. Они выходят замуж и женятся хладнокровно, ради выгоды, В этой стр'ане молодежь вступает в брак по любви, и, может быть, это глупо, но, в конце концов, здесь нет места расчету. А она, прочитав книжку, начала рассчитывать любовь. Единственное, что могло спасти Прис — потерять голову ради какого-нибудь парнишки. А сейчас она ушла… — Голос его задрожал и оборвался. — Давайте смотреть правде в лицо. Здесь замешан не только бизнес. Я имею в виду, что суть дела кроется не только в производстве симулакров. Она хочет продать ему себя и получить что-то взамен. Ты знаешь, что я имею в виду, Льюис. — Он тряхнул головой, глядя на меня с выражением безнадежности и отчаяния. — А он в состоянии дать ей, что она хочет. И она об этом знает.

— Ага, — только и смог сказать я.

— Лучше бы мне никогда не подпускать его к ней. Но я его не виню — это ее ошибка. И что бы ни случилось с ней сейчас — все это ее ошибка. Что бы она ни сделала и кем бы ни стала рядом с ним. Лучше будем читать газеты, Льюис. Знаешь, они ведь постоянно пишут о том, что делает Берроуз. Мы узнаем о Прис из вонючих, бульварных газет. — Мори отвернулся и громко хлебнул из своей чашки, чтобы нам не видно было его лица.

Мы все были расстроены и повесили головы. Через некоторое время симулакр Стентона сказал:

— Когда я должен приступить к своим новым обязанностям председателя Совета директоров?

— В любое удобное для вас время, — ответил Мори.

— Остальные джентльмены уже выразили свое согласие? — спросил нас Стентон. Мы с папой кивнули, то же самое сделал Линкольн. — Значит, я принимаю эту должность немедленно, джентльмены. — ОН прокашлялся, пофыркал носом, огладил усы и сказал: — Мы должны начать планировать свою работу. Слияние двух компаний знаменует переход к новому периоду деятельности. Я уже думал о том, какую продукцию мы должны выпускать. Мне не верится, что будет разумно призывать к жизни еще симулакров Линкольна, впрочем так же, как и симулакров… — Он подумал и с едкой сардонической гримасой закончил: —…Стентона, коли уж на то пошло. Хватит, выпустили по одному — и баста. Что же касается будущего — давайте в дальнейшем будем делать что-нибудь попроще. Это снимет наши проблемы, связанные с технической частью, не так ли? Я должен провести проверку рабочих и оборудования, убедиться, все ли там как положено… Тем не менее даже сейчас я уверен, что наше предприятие может производить какую-нибудь несложную, но стоящую продукцию. Необходимую всем. Например, некие симулакры, не уникальные и простые в обращении, но тем не менее пользующиеся спросом. Возможно, это будут рабочие, которые могли бы сами производить симулакров.

«Идея хорошая, но с оттенком легкого кошмара», — подумал я.

— По моему мнению, — продолжал Стентон, — мы должны разработать, выполнить и приступить к конструированию стандартного образца новой продукции. Это будет первый симулакр, официально выпущенный нашим предприятием. Задолго до того, как мистер Берроуз применит на деле знания и таланты мисс Фрауенциммер, мы выбросим товар на рынок и позаботимся о соответствующей рекламе, заявив таким образом о себе.

Мы все согласно поддакнули.

— Особенно я советую, — продолжал Стентон, — заняться производством симулакра, который сможет выполнять одну-единственную задачу в домашнем хозяйстве — нянчить детей. Это уже базис для того, чтобы им торговать. Мы сможем уменьшить его сложность, а значит, цена за штуку будет настолько низкой, насколько это возможно. К примеру, сорок долларов.

Мы переглянулись. Идея-то недурственная!

— У меня была благоприятная возможность увидеть эту необходимость, — продолжал Стентон, — и я знаю, что, если ОНО будет соответствовать требованию постоянной заботы о детях семейства, продаваться ОН будет моментально и в будущем у нас исчезнут проблемы финансового плана. Итак, я попрошу вас проголосовать относительно этого предложения. В знак одобреня теперь всего лишь нужно сказать «за».

— «За», — проголосовал я.

— «За», — сказал Мори. Немного подумав, мой папа сказал:

— Я тоже.

— Следовательно, предложение принято, — объявил Стентон, немного помолчал, потягивая кофе, после чего поставил чашку на стойку и сказал строго и уверенно: — Предприятию необходимо новое звучное название. Предлагаю, например, «ОБЪЕДИНЕНИЕ Р И Р, БУАЗ, АЙДАХО». Это удовлетворительно? — он обвел нас вопросительным взглядом. Мы снова дружно кивнули. — Хорошо. — Сказал он, промокая губы бумажной салфеткой. — А теперь начнем сначала. — Мистер Линкольн, как наш стряпчий, не будете ли вы добры проверить, в порядке ли наши юридические документы? Если в этом есть необходимость, вы можете привлечь юриста помоложе, более искушенного в текущем законодательстве. Я разрешаю вам сделать это. Мы должны начать работу немедленно. Наше будущее полно честными, энергичными попытками, и мы не станем жить прошлым, неприятностями и препятствиями, которые мы недавно испытали. Это существенно, джентльмены, — то, что мы смотрим в будущее, не оглядываясь назад. Сможем ли мы поступать именно так, мистер Рок? Вопреки всем соблазнам?

— Да, — сказал Мори. — Стентон, вы правы.

Он вытащил из кармана плаща спички, потом отошел от своего стула в сторону кассы и порылся там в коробке с сигарами. Вернувшись с двумя сигарами в золотой обертке, одну из них он протянул моему папе, сказав при этом: «Элконд де Гелль», филиппинская». Потом они с папой сняли с сигар обертки и закурили.

— Мы станем вести себя добродетельно, — пообещал мой папа, попыхивая сигарой.

— Правильно, — поддержал его Мори, погруженный в такое же занятие.

Остальная компания допивала кофе.

Глава 12

Я опасался, что уход Прис к Берроузу настолько выбьет Мори из колеи, что он вряд ли сможет справиться с обязанностями партнера по фирме. Однако я оказался не прав. В действительности он, похоже, удвоил усилия: отвечал на письма относительно органов и спинетов, оформлял перевозку товара с фабрики в любую точку северо-западного побережья Тихого океана, в глубь Калифорнии, Невады, Нью-Мексико и Аризоны. Вдобавок еще включился в новый проект разработки и запуска симулакров-нянек.

Без Боба Банди мы не могли разработать принципиально новых контуров. Мори посчитал, что придется модифицировать старые. Наша нянька будет, так сказать, хиловатым отпрыском Линкольна. Второй модификацией, только послабже. Он откопал где-то научно-фантастический журнал. Там был рассказ о слугах-роботах, защищающих детей как гигантские механические собаки. Их называли «Нэнни», несомненно по имени собачки Питера Пэна. Имечко Мори понравилось, и когда собрался наш Совет директоров — Стентон председательствовал, а мы с Мори, Джеромом, Честером и нашим ат-. торнеем Авраамом Линкольном присутствовали, — он выдвинул идею использования этого названия.

— Полагаю, что журнал или автор подадут в суд, — предположил я.

— Это было так давно… — возразил Мори. — Журнал прекратил свое существование, а автор, вероятно, умер.

— Спроси у нашего атторнея.

Старательно рассмотрев вопрос, мистер Линкольн решил, что идея назвать механическую няньку «Нэнни» не могла сейчас вызвать возражений со стороны заинтересованных лиц или организаций, так как это имя перешло уже в разряд всеобщей собственности.

— Так как я довожу до вашего сведения, — завершил он, — что вы все знаете, откуда пришло это имя, не читав при этом названного рассказа.

Итак, мы назвали своих симулакров-нянек Нэнни. Однако решение стоило нам нескольких ценных недель, пока, дабы принять окончательное решение, Линкольн был вынужден читать «Питера Пэна». Книга ему так понравилась, что он стал брать ее с собой на заседания Совета и читать вслух, фыркая от смеха в тех местах, которые особенно забавляли его. У нас не было выхода — пришлось смириться с литературной учебой…

— Я вас предупреждал, — заметил нам Стентон после того, как один очень уж затянувшийся сеанс чтения вслух заставил нас искать спасения в курилке.

— Что меня ставит в тупик, — ворчал Мори, — так это то, что чертова книжка написана для детей. Если уж ему так приспичило читать вслух, почему бы не прочесть что-нибудь полезное, например, «Нью-Йорк тайме»?

Между тем Мори подписался на газеты, выходящие в Сиэтле, в надежде найти в них хоть какое-нибудь упоминание о Прис. Он был уверен, что какая-нибудь заметка вскоре появится. Прис была в Сиэтле как пить дать, поскольку в один прекрасный день в доме у Мори появился водитель машины, которому было приказано забрать ее оставшиеся пожитки и отвезти в Сиэтл. Ясно, что Берроуз оплатил это удовольствие — у Прис не водилось таких деньжат.

— Ты все еще можешь обратиться в полицию, — посоветовал я своему партнеру.

Он мрачно ответил:

— Я доверяю Прис. Знаю, она добровольно найдет правильный путь и вернется ко мне и к своей матери. И как бы то ни было, давай смотреть правде в лицо: она — поднадзорная правительства. С точки зрения закона я ей больше не опекун.

Я же со своей стороны продолжал надеяться, что она НЕ вернется. В ее отсутствие я чувствовал себя несравненно раскованнее и ладил со всем миром. А еще мне было ясно, что, несмотря на угрюмый вид, Мори в работе превзошел самого себя. Он больше не позволял куче домашних неприятностей терзать его. К тому же ему больше не приходили подрывавшие его финансы ежемесячные счета от доктора Хорстовски.

— Думаешь, Берроуз нашел ей хорошего амбулаторного психоаналитика? — спросил Мори однажды вечером. — Интересно, во сколько ему это влетело? Три дня в неделю по сорок долларов за визит — это сто двадцать в неделю. Значит, более пятисот в месяц. И все для того, чтобы излечить ее подлую душонку! — И Мори мотнул головой.

Я вспомнил, как примерно год назад медицинские авторитеты сочинили лозунг о душевном здравии и поручили развесить его в каждом почтовом отделении Штатов:

СТУПИТЕ ПЕРВЫМИ НА ПУТЬ, ВЕДУЩИЙ К ДУШЕВНОМУ

ЗДОРОВЬЮ — ПЕРВЫМ В СВОЕЙ СЕМЬЕ НАВЕСТИТЕ

ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ КЛИНИКУ!

Шольники в светлых повязках звонили по вечерам у дверей — собирали пожертвования в фонды исследований в области психиатрии. Они давили на публику, выжимая из людишек состояние, и все это ради благого дела, ознаменовавшего наш век.

— Мне жаль Берроуза, — заметил Мори. — Надеюсь, что ради него Прис снова возьмется за дизайн тела симулакра. Однако больно уж сомнительно. Без меня она — всего лишь дилетант. Будет валять дурака, болтаться без дела, рисовать потешные картинки — и все. Помнишь мозаику в нашей ванной? Так вот: это одна из очень немногих ее затей, которую Прис завершила. А так — она потратила сотни долларов на материал, который потом пришлось выбросить.

— Ух ты! — выдохнул я, еще раз мысленно поздравив себя и всю остальную нашу компанию с избавлением от маленькой стервы.

— А эти ее творческие планы, — продолжал Мори, — она на самом деле целиком и полностью погружается в них, по крайней мере вначале… — Вдруг он предостерегающе произнес: — Только не надо ее недооценивать, приятель. Посмотреть приятно, как она расписала тела Стентона и Линкольна. Ты должен признать, что Прис свое дело знает.

— Да, знает, — согласился я.

. — И кто же будет проектировать для нас оболочку Нэнни сейчас, когда Прис ушла? Не ты же! В тебе ни капли художественных способностей. И не я. И не эта штука, прокравшаяся непонятно откуда на землю, которую ты зовешь своим братом.

Я был поглощен размышлениями. И вот до чего додумался…

— Слушай-ка, Мори, — внезапно вырвалось у меня, — А КАК НАСЧЕТ МЕХАНИЧЕСКИХ НЯНЕК ВРЕМЕН ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ?

Он глянул на меня с сомнением.

— Дизайн у нас уже есть, — продолжил я, — мы сделаем две модели: одна — это будет дядька, одетый в мундир «синих», другая модель — в мундир «серых». Часовые сторожевой заставы при исполнении своего долга. Что ты на это скажешь?

— Я скажу — что такое сторожевая застава?

— Это совсем как караул, только их там много. После длительной паузы Мори сказал:

— Да, солдат указывает на преданность долгу. Такая нянька будет привлекательной для ребятишек. Я откажусь от типичного для роботов дизайна. Он был бы холодным и обезличенным. — Мори кивнул. — Идея прекрасная, Льюис. Давай соберем Совет и изложим нашу, а вернее, твою идею прямо сейчас, чтобы мы уже могли спокойно над ней работать. Идет? — И он поспешил к двери, весь аж трепещет от рвения. — Позвоню Джерому и Честеру и сбегаю вниз, приглашу Линкольна и Стентона!

У обоих симулакров были отдельные жилища в нижнем этаже дома Мори. Сначала он сдавал эти помещения в аренду, однако сейчас ему пришось приспособить их для нужд наших новых работников.

— Тебе не кажется, что они станут возражать, а? Особенно Стентон, — он такой твердолобый. Полагаешь, что он сочтет это святотатством? Ладно, нам надо только зажечь народ идеей, а там — будь что будет.

— Если они станут возражать, — откликнулся я, — мы будем ее настойчиво расхваливать. В конце концов мы сможем протолкнуть ее, потому что я не представляю, какие, собственно, у них могут быть против нее аргументы? Если не считать какие-нибудь дикие пуританские фобии и комлексы Стентона.

И еще — так как эту идею родил я, я ощутил странное чувство усталости, как если бы в момент творчества моя выносливость сгорела в огне вдохновения. Я провалил бизнес и загубил все, к чему мы прилагали усилия. Почему так получилось? Была ли моя идея слишком простой? В конце концов, это была всего лишь переделка того, с чего мы, вернее Мори и его дочка, начали. В самом начале они лелеяли мечту о том, чтобы полностью воспроизвести все сражения Гражданской войны, используя миллионы участников. Сейчас мы были в восторге просто от идеи механического слуги в костюме времен Гражданской войны. Симулакр смог бы освободить домохозяйку от ее проклятой ежедневной беготни. Где-то в промежутке мы потеряли самую ценную часть идеи.

Мы вновь стали всего лишь маленькой фирмой для зарабатывания денег. У нас не было грандиозной мечты, а всего лишь схема, как разбогатеть. Мы были вторым Берроузом, но в сильно уменьшенном, жалком масштабе. Жадность у нас такая же, а вот размах подкачал. Если будет такая возможность, скоро мы начнем мелочную операцию с Нэнни. Вероятно, станем задвигать продукцию в каких-нибудь подозрительных уличных лавчонках, с помощью каких-нибудь не очень честных фокусов, вроде наших пресловутых рекламных объявлений, коими мы пользовались в прошлом.

— Нет, — сказал я Мори. — Это отвратительно. Забудь об этом.

Остановившись на миг у двери, он завопил:

— НО ПОЧЕМУ? Это великолепно!

— Потому что, — ответил я, — это… — Я не смог выразить словами. Я чувствовал смертельную усталость и отчаяние, но сильнее всего — одиночество. Но что или кто был причиной? Прис Фрауенциммер? Берроуз… да, это он и вся его шайка виноваты в моем теперешнем состоянии — и Бланк, и Колин Нилд, и Боб Банди, и Прис. Что они сейчас делают? Какую придурковатую, нелепую, неприменимую на практике идею вынашивают? Я страстно желал бы знать это. Нас всех — Мори, меня, Джерома и моего брата Честера оставили в глубокой жопе.

— Ну, говори! — рычал Мори, раздраженно выплясывая вокруг. — Почему?

— Это… банально, — вздохнул я.

— Банально! Черта с два! — Он уставился на меня, как в афишу коза, совершенно сбитый с толку.

— Забудь про этот треп. Как ты полагаешь, что сейчас замышляет Берроуз? Думаешь, они создают семейство Эдвард-сов? Или насилуют нашу идею с празднованием столетия Гражданской войны? Или готовят тайно что-нибудь совершенно новое? Мори, у нас нет никакой мечты. Вот что плохо. Никакой мечты…

— Уверен, что есть.

— Нет, — отрезал я. — ПОТОМУ, ЧТО МЫ НЕ ПОМЕШАННЫЕ. Мы здоровы и рассудительны. Этим мы отличаемся от твоей дочери, от Берроуза. Разве не так? Думаешь, ты не сможешь это ощутить? Отсутствие этого здесь, в этом доме? Какого-нибудь лунатического клацанья щипцами для кафеля, ради претворения в жизнь некого сумасшедшего проекта. До седьмых петухов, в любое время дня и ночи. И не важно, что проект будет заброшен ровно на середине и начнется другой, не менее кретинский?!

— Может, ты и прав, — пожал плечами Мори, — но, Боже милосердный, Льюис, мы же не можем пасть ниц и умереть оттого, что Прис переметнулась на сторону гадов. Думаешь, меня не посещали подобные мысли? Я знаю девчонку гораздо лучше, дружище, чертовски лучше. Не было ночи, чтоб я не крючился и не рычал, думая обо всех них. Но нам надо продолжать и сделать лучшее, на что мы способны. Теперь насчет твоей идеи. Ее, конечно, не поставишь в ряд с изобретением спичек или электрической лампочки. Однако она хороша. Она не попахивает грандиозностью, но зато результат звякнет крупной деньгой. Она сработает. И потом — можем ли мы сделать что-нибудь покруче? В конце концов, она позволит нам сэкономить деньги, на которые мы сможем пригласить какого-нибудь дизайнера со стороны. Он займется разработкой тела Нэнни. Подыщем инженера на место Банди — при условии, что мы его сможем заполучить. Ладно, дружище?

«Сэкономит наши деньги, — подумал я. — У Прис и Берроуза нет нужды беспокоиться по таким мелочам. Они, видите ли, присылают машины для перевозки шмоток из Буаз в Сиэтл. Мы сморчки. Мы заглотыши.

Мы пустоголовые горлопаны.

Без Прис — без нее».

«Что я сделал? — спросил я сам себя. — Влюбился в нее? В девку с ледяными глазами. В расчетливую, амбициозную, шизоидную личность, поднадзорную правительства и его Бюро Психического контроля. В маньячку, которая будет нуждаться в психотерапии весь остаток своей жизни. В экс-психопатку, которая по уши вязнет в бредовых бессмысленных проектах, которая кусает и обсирает любого в поле зрения, кто немедленно не дает ей того, что она хочет и когда она хочет? Что за женщина, что за ШТУЧКА — чтоб в нее влюбиться. Какая же страшная судьба мне уготована!?»

Это было так. Прис была для меня одновременно и жизнью и антижизнью, смертью, жестокостью, терзанием и пыткой. И к тому же еще смыслом существования. Движение: она сама была движением в чистом виде. Жизнью, с ее ростом, замыслами, расчетами, резкостью, безрассудной действительностью. Я не мог вынести ее присутствия рядом со мной — и не смогу вынести существования без нее. Без Прис я катился по наклонной, пока не стал бы нулем. И, возможно, не умер бы как насекомое, на задворках жизни, незамеченный и ненужный. Когда она была поблизости, меня хлестали, доводили до посинения, резали на кусочки, топтали — тем не менее я жил. Это было мое. Нравилось ли мне страдать? Нет. Похоже, страдание стало частью жизни, частью бытия с Прис. Без Прис нет страдания, нет ничего странного, несправедливого, неуравновешенного. Однако нет и ничего живого, одни лишь ничтожные мелочи, идейки, маленький пыльный офис с двумя-тремя людьми, роющимися в говне…

Видит Бог, мне совсем не хотелось страдать от рук Прис или кого-нибудь еще. Но страдание — показатель того, что действительность рядом. Во сне, бывает, испытываешь страх, но не постоянную, медленную, тягучую боль. Ежедневную муку Прис заставляла испытывать самим своим присутствием. И делала она это отнюдь не преднамеренно. Это естественный результат того, чем она БЫЛА.

Мы могли этого избежать, лишь избавившись от нее, — так мы и сделали. Мы ее потеряли. А вместе с ней ушла реальность, со всеми ее противоречиями и странностями. Сейчас жизнь станет полностью предсказуемой. Мы начнем выпускать нянек Нэнни в виде солдат времен Гражданской войны, у нас появятся настоящие деньги и так далее. Какое это имело значение?

— Слушай, — говорил мне Мори, — мы должны продолжать.

Я кивнул.

— Говорю это всерьез, — проорал он мне прямо в ухо. — Нам нельзя отказываться от работы. Мы соберем Совет директоров, как хотели, и ты изложишь им свою идею. Ты будешь бороться за нее, как если б ты действительно в нее уверовал. Идет? Обещаешь? — Он двинул меня по спине: — Ну давай, черт тебя возьми, или я тебе так дам в глаз, что придется отправлять тебя в больницу. Ну же, дружище, соберись с духом!

— Ладно, — ответил я, — но у меня такое ощущение, будто ты разговариваешь с кем-то, кто уже давно цветочки снизу нюхает…

— Ну да, так у тебя и вид-то как у покойника. Однако давай, собирайся в кучу, хватит сопли по стенке размазывать! Займемся лучше делом. Сходи-ка вниз, поговори со Стентоном. Уверен, что с Линкольном у нас не будет никаких неприятностей — он сейчас занимается тем, что сиднем сидит в своей комнате и ржет над «Винни-Пухом».

— А это еще что такое? Опять детская книжка?

— Все в порядке, приятель, — ухмыльнулся Мори. — А теперь беги вниз.

Я подчинился, почувствовав, что несколько приободрен. Однако никто не вернет меня к жизни, никто, кроме Прис. И я должен был как-то существовать с постоянным ощущением потери и находить в себе силы сталкиваться с этим фактом нос к носу ежедневно, ежесекундно.

Первая заметка в сиэтловских газетах, в которых мы рылись из-за маленькой паршивки, чуть не ускользнула от нас, так как, в общем-то, непохоже было с первого взгляда, что она была написана о Прис. Мы были вынуждены снова и снова перечитывать ее, пока не разобрались.

Там говорилось о Сэме Берроузе — вот что бросилось нам в глаза. И о сногсшибательной юной художнице. Его видели с ней в ночных клубах. Если верить газетчикам, звали девушку Пристин Вумэнкайнд.[15]

— Гооосподи! — пронзительно закричал Мори, лицо его перекосилось. — Это ведь ее фамилия! Это перевод фамилии Фрауенциммер с ее точки зрения. Однако все совершенно не так. Слушай, дружище, я всегда и всем говорил насчет перевода своей фамилии неправду — тебе, и Прис, и моей бывшей жене. Фрауенциммер не означает «женщина». Это словечко значит «распутница»… Ну, ты сам знаешь — проститутка. Уличная шлюха. — Он скептически перечитал статью: — Изменила свою фамилию… но она ведь не знала… черт, если переводить правильно, то Прис должна назваться Пристин Проституткинз. Боже, какой маразм! Какое безумие… Ты знаешь, откуда ветер дует? Это все та проклятая книжонка, «Марджори Морнингстар» — настоящая фамилия героини была Моргенштерн — это переводится как Морнингстар, Утренняя Звезда. Прис позаимствовала идею оттуда. А переделывать Присциллу в Пристин — нет, я с ума сойду! — Мори метался, как обезумевший, по офису, вновь и вновь перечитывая заметку. — Я знаю, это Прис. Это должна быть она. Послушай, я прочту тебе ее описание, а ты мне скажешь, если это не Прис:

«Видели «У Свами» — не кого иного, как Сэма (Здоровяка) Берроуза, сопровождающего то, что для деток, которые не засиживаются допоздна, мы готовы назвать его «новой протеже», тоньше-чем-карандаш-учителки-начальной-школы-цыпочка. Зовут ее, если вы проглотите это, — Пристин Вумэнкайнд, с неземным выражением, словно она не понимает нас, вульгарных смертных, с черными волосами и фигуркой, которая заставила бы одну из этих старинных деревянных штук, украшавших носы парусников (вам знаком этот тип?), позеленеть от зависти. Еще один член их теплой компании, Дэйв Бланк, юрист, говорит, что Прис — художница, обладающая еще массой других талантов, которые не всем дано испытать на себе… и, как сказал Дэйв, усмехнувшись, этот цыпленок собирается выступить в ближайшие годы по телевидению в качестве актрисы — хотите верьте, хотите — нет!..»

— Боже, какой вздор!. — воскликнул Мори, бросая газету на пол. — Как могут эти писаки из скандальной хроники стряпать такое? Они совсем в идиотизме погрязли. Однако ты можешь сказать — это так или иначе Прис? Что значит это сообщение о ее намерении дебютировать в качестве телевизионной актрисы?

— У Берроуза должна быть собственная телестанция или доля в какой-нибудь из них, — предположил я.

— Он владеет компанией по производству корма для собак, выпускает китовую ворвань в банках, — вопил Мори. — И спонсирует телешоу раз в неделю, нечто вроде цирка и варьете. Вероятно, он наложит на них лапу, чтобы дать Прис парочку минут эфирного времени. Только что она там будет делать? Она играть-то не умеет! Она бездарна, как пробка! Думаю, мне придется вызвать полицию. Приведи сюда Линкольна. Мне нужен совет атторнея.

Я попытался успокоить его. Он был на грани полного вырубона.

— Он с ней спит! Это животное спит с моей доченькой! Он — разложившийся трупак в чистом виде! — Мори принялся лихорадочно звонить в аэропорт Буаз, пытаясь заказать билет на реактивный самолет до Сиэтла. — Я прилечу туда и арестую его, — вопил он между звонками. — Я возьму с собой пистолет. На черта мне полиция! Девчонке всего лишь восемнадцать.[16] Это же уголовщина чистой воды! Мы получили доказательство. Ясно с первого взгляда, все улики против него. Я его в бараний рог согну. Законопачу в тюрягу лет на двадцать пять.

— Послушай, — вмешался я наконец, — Берроуз все досконально продумал. Успел прикрыть себе задницу. У него есть этот юрист, Бланк, который таскается за ними как хвост. Они полностью отмазаны. Не спрашивай у меня, каким образом, но они все продумали. Лишь потому, что какой-то писака из раздела сплетен решил нацарапать, что твоя дочь…

— Значит, я убью ее, — обреченно прохрипел Мори.

— Подожди! Ради Бога, заткнись и послушай! Спит она с ним, как ты полагаешь, или не спит, — не знаю. Вероятно, она — его содержанка. Думаю, тут ты прав. Но доказать это будет чертовски сложно. Ты можешь сейчас заставить ее силой вернуться в Онтарио. Однако даже в этом случае у него останется лазейка, которой он, при случае, воспользуется.

— Хотел бы я, чтобы она снова оказалась в клинике. Не надо было ее оттуда выписывать. Прис — всего лишь несчастный ребенок с остаточными явлениями психоза! — Мори немного успокоился. — Как он сможет заполучить ее обратно?

— Берроуз может заставить какого-нибудь мудака в своей организации жениться на ней. И когда это произойдет, родители официально теряют над ней власть. Ты этого хочешь? Я посоветовался с Линкольном, и он доказал мне, насколько трудно вынудить такого человека, как Берроуз, знающего закон как свои пять пальцев, сделать ЧТО-ЛИБО. Берроуз может выгибать закон, как ему захочется, словно проволоку для чистки трубок. Для него правила не писаны. Обходить закон стало для Сэма привычкой.

— Вот ужас-то! — вздохнул Мори. — Понимаю, что ты имеешь в виду. Легальный предлог, позволяющий держать Прис в Сиэтле. — Мори побледнел.

— И тогда ты никогда не вернешь ее обратно.

— И девочке придется спать с двумя мужиками — своим вонючим мужем, каким-нибудь занюханным посыльным, и с Берроузом одновременно… — Он уставился на меня, дико выпучив глаза.

— Мори, — сказал я твердо, — мы вынуждены смотреть фактам в лицо. Вероятно, Прис уже спала с молодыми людьми, например, в школе…

Его еще больше перекосило:

— Мне очень горько говорить тебе об этом, — продолжал я, — но однажды ночью она втянула меня в такой разговор…

— Ладно, — махнул рукой Мори, — пропустим это.

— Ну, спит она с Берроузом? Так от этого еще никто не умирал. Да и ты жив останешься… В конце концов, она вряд ли залетит. Берроуз парень ушлый. Он проследит, чтобы девчонка принимала свои пилюли.

Мори тяжело опустил голову и проворчал:

— Лучше бы я сдох.

— Поверь, мне тоже не сладко. Но помнишь, что ты сказал мне не далее как два дня назад? О том, что мы обязаны двигаться вперед, независимо от нашего паршивого самочувствия? А сейчас я говорю тебе о том же. И не важно, как много значит Прис для нас обоих — не так ли?

— Точно, — с трудом выдавил он.

На этом мы покончили с личными проблемами и вернулись к прерванному разговору о делах. На заседании Совета директоров Стентон наотрез отказался одевать Нэнни в форму «серых». Конечно, он был отнюдь не против вольной трактовки Гражданской войны, однако желал, чтоб все симулакры-нянь-ки непременно носили форму бравых парней Федерации.

— Вы только подумайте, — вопрошал Стентон, — кто доверит своих детей бунтарям и бандитам?!

После долгих препирательств мы согласились. Затем Джером прошелся насчет того, чтобы начали быстрым ходом готовить оборудование на фабрике, а нам в офисе «Объединения Р и Р» неплохо бы заняться подгонкой планов. К тому же заглохли переговоры с японскими электронщиками, счастье еще, что их наняли на неполный рабочий день.

Несколько дней спустя в сиэтлской газете появилась заметка:

«Мисс Пристин Вумэнкайнд, блистательная юная звезда, открытая «Корпорацией Берроуза», украсит церемонию вручения «Золотого Мяча» чемпионам Малой бейсбольной лиги. Об этом сообщил сегодня Ирвин Кан, пресс-секретарь мистера Берроуза».

Значит, у Сэма Берроуза имелась еще и своя пресс-шавка, в придачу к Бланку и прочим хмырям… Да, Берроуз подсунул девчонке ту наживку, которую она сама хотела. Теперь можно спокойно подсекать, не боясь нарушить предварительную сделку. А они ведь наверняка друг с другом договорились. Каждый будет теперь по-своему блюсти условия.

— Рыбка попала в глубокий аквариум, — пробурчал я себе под нос. — Вряд ли бы нашелся в Америке другой мужик, кроме Сэма, кто сумел бы удержать возле себя придурковатую Прис. Да еще потворствовать всем ее прихотям.

У статейки имелся броский заголовок: «БОЛЬШАЯ ЛИГА ВРУЧАЕТ ЗОЛОТОЙ МЯЧ ЧЛЕНАМ МАЛОЙ ЛИГИ». Свинство какое-то получается: Прис — «большая лига»… для «маленьких членов». Тьфу!

Проштудировав материал дальше, я узнал, что мистер Берроуз раскошелился на униформу и снаряжение игроков. Наверное, сам рассчитывает хапнуть приз. Стал бы он просто так финансировать бейсбольную команду. Это же надо додуматься — вручать награду самому себе. Он и на призах, может, с тыльной стороны выбил:

КОРПОРАЦИЯ БЕРРОУЗА.

Конечно, с лицевой стороны для вида напишут название спортивного клуба или школы, из какой ребята приехали.

Я не сомневался, что Прис действительно счастлива. В конце концов, Джейн Мэнсфилд[17] начинала с того, что получила титул «Мисс Ровная Спинка», а выдвинула ее ассоциация знахарей-хиропрактиков. Это был ее первый выход в свет. В те дни Джейн слыла ярой фанатичкой вегетарианства.

«Итак, смотрите-ка, какое будущее может открыться перед Прис, — заметил я сам себе. — Сначала она вручает призы бейсболистам. Потом резко набирает крутизну. Быть может, Берроуз сумеет пристроить в «Лайф» снимки обнаженной Прис. Дело нехитрое, они печатают такие фотографии еженедельно. Девчонке светит ни много ни мало, как прославиться на всю Америку. Перенапрягаться не нужно — всего лишь сбросить прилюдно одежки да покрутить задом перед фотографом. Вряд ли это труднее, чем делать то же самое в уютном гнездышке перед светлыми очами Сэма Берроуза».

«Потом она сможет ненадолго выйти замуж за президента Мендосу. Он был женат, но разве это помеха — всего-то сорок один раз. Правда, всегда не более чем на неделю… Или же, на худой конец, Прис могут пригласить на одно из холостяцких сборищ в Белом доме. Или прошвырнуться по дальним морям на президентской яхте. Или какой-нибудь уик-энд на роскошном спутнике, где президент проводил свое свободное время. Особенно на эти холостяцкие сборища: девушки, которые там появляются, никогда не попадают туда дважды. Успех им гарантирован, теперь все двери перед ними открыты, особенно на ниве увеселительных мероприятий. Поскольку если президент Мендоса не побрезговал, значит, любой мужчина в Штатах непременно возгорится к девочкам желанием, так как все знают невероятно тонкий вкус президента Соединенных Штатов, равно как и то, что он первым производит отбор…»

Подобные мысли отлично мостили в моих мозгах прямую дорогу в безумие.

«Сколько времени потребуется Берроузу? Хотел бы я знать! Недели? Месяцы? Сможет ли Сэм провернуть это прямо сейчас, или же ему придется поднапрячься?»

Неделю спустя, проглядывая обзор телепередач, я обнаружил Прис в списке участников еженедельного шоу, спонсируемого берроузовской компанией по производству корма для собак. Согласно объявлению, Прис играла девушку в риског ванном трюковом номере: в нее метали горящие ножи, в то время как она наяривала шотландский танец, одетая в один из новомодных прозрачных купальников.

Я на всякий случай припрятал программку от Мори, но он все-таки на нее наткнулся. За день до передачи он позвал меня к себе и сунул злополучную страницу под нос. В журнале тиснули небольшое фото Прис, правда, только голову и плечи. Однако же снимок таил в себе явный подвох.

Фотограф сумел щелкнуть Прис так, что создавалось впечатление, будто она в неглиже. Вот тебе и плечи! Мы созерцали снимок со свирепым отчаянием. И все же маленькая мерзавка определенно выглядела счастливой. Вероятно, так оно и было…

За ее спиной на снимке виднелись зеленые холмы и гладь озера. Естественные, здоровые чудеса Земли. И на их фоне — смеющаяся, черноволосая девушка, полная жизни, возбуждения и энергии. Переполненная — будущим.

Будущее принадлежит ей, понял я, рассматривая снимок. Появится ли она обнаженной на пледе из козьей шерсти, окрашенном растительными красками, станет ли любовницей президента на пару деньков или будет плясать сумасшедший танец, голая до талии, пока в нее швыряют горящие ножи во время идиотской телепередачи. — Прис останется такой же подлинно прекрасной и удивительной, как холмы и озеро. И никто не в состоянии это разрушить или испортить. А что имеется у нас с Мори? Что мы можем ей предложить? Только скуку кромешную. Что-нибудь, от чего идет зловонный душок отнюдь не завтрашнего, а вчерашнего дня, трупный смрад прошлого… Возраста, горя и старухи-смерти.

— Дружище, — сообщил я Мори, — хочу смотаться в Сиэтл. Он промолчал, тупо уставившись на страницу телеобзора.

— Мне, если честно, сейчас наплевать на симулакры, — вновь начал я. — Прости, что так говорю, но это правда. Я хочу только смотаться в Сиэтл и посмотреть, как она там. Может быть, после этого…

— Ты не вернешься. Вы оба не вернетесь.

— Постараемся все-таки вернуться.

— Побьемся об заклад?

Я заключил с ним пари на десять баксов. А что еще мне оставалось делать? Лицемерно надавать обещаний, которые я, вероятно, не смогу или не захочу исполнить.

— Я угроблю «Объединение Р и Р», — заметил Мори.

— Вполне возможно, но мне все равно надо ехать. Вечером я начал собирать вещи. Заказал место в реактивном «Боинге». Он вылетал в Сиэтл следующим утром, в десять тридцать. Сейчас меня уже ничто не держало. Я даже не стал звонить Мори. Зачем лишний раз расстраивать его, тратить время и молоть бесполезную чепуху? Он ничего не мог поделать. А я? Это мы еще увидим.

Мой «сервис» 45-го калибра был слишком громоздким, поэтому я упаковал пистолет поменьше, 38-го калибра, завернув в полотенце вместе с коробкой патронов. Я никогда не слыл метким стрелком, но, думаю, сумел бы пристрелить какого-нибудь гада в пределах комнаты обычных размеров, а может, и в более объемном помещении. Где-нибудь в ночном клубе или театре. Если дела примут скверный оборот, я смогу испытать оружие на себе. Вот уж во что я точно попаду с первого раза, так это в собственную дурную башку…

Так как мне нечего было делать до утра, я уселся с копией «Марджори Морнингстар», которую одолжил мне Мори. Вполне возможно, это была та самая книжка, что давным-давно читала Прис. Я листал эту гадость не ради удовольствия, а чтоб поглубже нырнуть в ту бездну, имя которой «душа Прис».

Утром я встал рано, помылся-побрился, съел легкий завтрак и отправился в аэропорт Буаз.

Глава 13

Если вам захочется узнать, как бы выглядел Сан-Франциско, не будь там землетрясений и пожаров, отправляйтесь прямиком в Сиэтл. Это старый портовый город на холмах. Открытые всем ветрам, похожие на каньоны улицы. Никаких ультрамодных, бетонных монстров, кроме разве что здания публичной библиотеки. В трущобной части города — лишь булыжник и красный кирпич. Трущобы тянутся на многие мили, там полно крыс и прочих прелестей. Центр пестреет вывесками сытеньких торговых кварталов. В деловой части вздымаются к небу громады старинных отелей. Когда ветер дует с Канады, из иллюминатора приземляющегося самолета вы мельком видите настоящие горы. Это пугающее зрелище.

Из аэропорта до собственно Сиэтла я добирался на старом лимузине, благо это стоило всего лишь пять долларов. Женщина-водитель особо не утруждала машину, и мы ползли милю за милей, пока наконец не добрались до отеля «Олимп». Он в точности такой же, как любой другой хороший отель в большом городе, с аркадами магазинов в нижнем этаже. Тут вам на выбор полный набор услуг, которые должны быть в отеле, а обслуживание выше всяких похвал. Практически вы находитесь в собственном темном, освещенном зеленым светом мирке, среди ковров и старинного полированного дерева, бесконечно длинных коридоров, снующих вверх-вниз лифтов. Вас окружает прилично одетая публика, занятая, в основном, пустопорожней болтовней. Плюс ненавязчивая забота горничных.

В комнате я включил радио — как раз передавали хорошую музыку. Послушать приятную мелодию всяко лучше, чем торчать перед телевизором. Я глянул в окно, на улицу далеко внизу, отрегулировал вентиляцию и отопление, снял ботинки и немного походил по ковру, что устилал пол. Потом открыл чемоданчик и начал раскладывать вещи. Всего час назад я был в Буаз, а сейчас уже нахожусь на Западном побережье, почти у канадской границы. Я попал из одного большого города в другой без необходимости помирать со скуки, проезжая глубинку. Ничего не могло быть для меня приятнее.

Отличить хороший отель можно по одному верному признаку: когда вам что-нибудь срочно понадобится, проворный бой-прислуга, входя в номер, никогда не пялится на вас. Взгляд его всегда обращен сквозь и вдаль. Вы становитесь невидимкой, а это как раз то, чего вы хотите. Тем более если вы в одних трусах или без оных — вас просто-напросто не заметят. Прислугабой проскальзывает в номер тихонечко, оставляет вашу выглаженную рубашку или поднос с едой, газету или выпивку. Вы суете ему чаевые, он издает некое благодарственное урчание и испаряется. Такие манеры сделали бы честь японцу, ведь именно у япошек не принято глазеть на людей. Это, конечно, здорово! Такое ощущение, будто в номер вообще никто не заходил. Так, мышка поскреблась, ветерок занавески тронул. У вас возникает ни с чем не сравнимое чувство, что номер и весь отель всецело принадлежит вам и только вам, даже если и наткнетесь пару раз на уборщицу в холле. Прислуга настолько уважает ваше уединение, что иногда это кажется просто сверхъестественным.

Конечно, всему хорошему когда-нибудь наступает конец. В том смысле, что не пора ли выписать чек. За удовольствия надо платить. Это обойдется вам в пятьдесят монет, вместо двадцати. Но не верьте, если вам скажут, что такая жизнь не стоит этих денег. Какой-нибудь тип на грани психического срыва может прийти в себя всего лишь за несколько дней, пожив в настоящем первоклассном отеле, где готовы суетиться перед клиентом двадцать пять часов в сутки. Уж вы мне поверьте.

В отеле я пока провел всего лишь пару часов, но так и не перестал удивляться, отчего необходимость совершить путешествие приводила меня в такое возбуждение дома. Я чувствовал себя сейчас так, словно был в честно заработанном отпуске. К тому же я мог вообще не выползать на улицу. Обедать, плескаться под душем в ванной, читать газету, покупать всякую дребедень в магазинах отеля, пока у меня не иссякнут деньги.

И, несмотря на это, я приехал по делу. Вот что было тяжело — покинуть отель, вылезти на открытые всем ветрам улицы и ковылять вдоль тротуаров. Вот когда приходит боль. Ты вновь в мире, где никто не откроет тебе дверь. Ты стоишь на перекрестке, вместе с другими, такими же, как ты, ожидая, пока зажжется зеленый свет. Ты опять становишься заурядным серым индивидом, потенциальной жертвой большого города. Это — вновь и вновь повторяющаяся разновидность родовой травмы, но в конце концов ты можешь удрать обратно в отель, как только обстряпаешь все делишки.

А еще, пользуясь телефоном, ты можешь вообще не выходить из отеля, чтобы где-нибудь подсуетиться. Таким путем ты сделаешь все, что сможешь: инстинкт подсказывает тебе поступать именно так. На самом деле ты пытаешься скорее заставить людей прийти и увидеться с тобой там, в номере, чем где-то еще.

Тем не менее на этот раз мой вопрос невозможно было решить в пределах отеля: я не стал даже тратить энергию на попытки. Просто-напросто провел остаток дня в номере, а с наступлением вечера спустился в бар, потом в один из ресторанных залов, после чего прогулялся мимо аркад и по вестибюлю. Я слонялся без дела, но мне не надо было выходить наружу, в холодную, промозглую ночь.

Все это время мой 38 калибр оттягивал внутренний карман пиджака.

Однако странная все же штука — подпольная командировка. Возможно, я смогу все проделать легально, если Линкольн найдет путь, как вырвать Прис из лап Берроуза. Но в глубине души мне нравилась эта поездка в Сиэтл со стволом в чемоданчике, а сейчас вот — в кармане пиджака. Мне нравилось чувство одиночества, нравилось ощущение, что я здесь не знаю никого, кто мог бы пойти со мной к Берроузу и помочь мне. Это очень похоже на сюжет старого телевизионного спектакля в стиле «вестерна». Я всего лишь «скиталец в стране чужой».

Хлебнув в баре горячительного, я вернулся обратно в номер, включил телик и плюхнулся на кровать. Где-то уже заполночь заказал себе горячий кофе. Я был на седьмом небе. Если только полоса наслаждения сможет долго продолжаться.

«Завтра утром схожу, повидаюсь с Берроузом. Надо завязывать. Но только не сейчас».

А потом, — было уже около полтретьего ночи и я собирался завалиться дрыхнуть — мне ударило в репу: «Почему бы не позвонить Берроузу прямо сейчас? Разбудить, как гестапо? Не сообщать, где нахожусь, а просто брякнуть СЭМ, Я ИДУ! Запугать его по-настоящему. Он ведь, гад, сразу сообразит, как близко от него раздается мой голос в трубке, что я где-то рядом».

Четко!

Я опрокинул пару-тройку рюмок: черт, их ведь было то ли шесть, то ли семь… Набрал номер и сказал телефонистке:

— Соедините меня с Сэмом К. Берроузом, номера я не знаю. Поскольку телефонистка тоже из обслуги отеля, она так и сделала.

Сейчас я слышал, как звонит Сэмов телефон. Пока шли гудки, то репетировал предстоящий наезд:

— Верни Прис обратно. Я ее ненавижу, но она принадлежит нам. Она — сама жизнь, мы так решили.

Телефон все звонил и звонил: очевидно, никого не было дома или же никто не хотел подниматься с постели и брать трубку. Наконец я повесил свою.

«Надо же взрослому человеку попасть в такую хреновую ситуацию», — сказал я себе, бесцельно слоняясь по комнате. Как мог некто вроде Прис стать для нас воплощением самой жизни? Мы что, опупели, что ли? Да, не от нас зависела эта собачья жизнь: не мы это придумали. Или все-таки мы?

И так далее, и тому подобное… Я должен провести несколько часов, бродя по комнате, не допуская в башку ничего, кроме таких вот идиотских рассуждений. Я пришел в ужас. Это что-то вроде гриппа, разновидность, нарушающая метаболизм мозга, когда ты уже одной ногой в гробу. Мне казалось, что я полностью потерял контакт с нормальной, здоровой действительностью, даже с той, которая окружала меня в отеле: я забыл о круглосуточном обслуживании в номерах, об аркадах магазинов, о барах и ресторанах. Я лишь изредка тупо глазел в окно на огни ночного города. Это своего рода форма умирания, потеря контакта с окружающей средой.

В какой-то момент, когда я все еще вышагивал вокруг комнаты, зазвонил телефон.

— Слушаю! — прокричал я в трубку.

Нет, это не Сэм Берроуз. Это оказался Мори, он звонил мне из Онтарио.

— Откуда ты знал, что я остановлюсь в «Олимпе»? — спросил я, полностью сбитый с толку: можно подумать, что приятель воспользовался некой колдовской силой, чтобы выследить меня.

— Я же знаю, что ты в Сиэтле, придурок. А сколько там крупных отелей? Тебе ведь точно приспичит поселиться в лучшем из них. Держу пари, что ты прихватил с собой свадебный костюм и какую-нибудь даму и от этого совсем свихнулся.

— Послушай, я прилетел сюда, чтобы убить Берроуза.

— Чем? Своим твердолобым котелком? Ты собираешься бежать к нему, треснуть башкой в желудок и забодать его до смерти?

Я рассказал Мори о пистолете.

— Послушай-ка, миленький ты мой, — спокойно отозвался Мори, — если ты сделаешь это, мы все погибли.

Я ничего не ответил.

— Звонок, кстати, влетит нам в кругленькую сумму, — заметил Мори, — поэтому я не собираюсь целый час увещевать тебя, словно пастор потаскушку. Поспи немного и завтра позвони мне, обещаешь? Обещай, или я настучу в департамент полиции Сиэтла. Да поможет мне Бог!

— Нет, — отрезал я.

— Ты должен обещать. Я сказал:

— Ладно, Мори, я обещаю ничего не предпринимать этой ночью. — Да и как я мог что-то сделать? Я ведь уже пытался и потерпел поражение: оставалось только вышагивать по комнате…

— Ладно, хватит. Слушай, Льюис. Этим ты Прис не вернешь. Я уже думал об этом. Ты только поломаешь ей жизнь, если пойдешь туда и пальнешь в парня. Подумай об этом, и, я знаю, ты сам увидишь, что не прав. Думаешь, я бы так не сделал, если бы хоть чуточку надеялся, что это поможет?

Я тряхнул головой:

— Не знаю. — Башка у меня раскалывалась, и я смертельно устал.

— Ладно, дружище. Давай отдыхай. Слушай: я хочу, чтобы ты оглянулся вокруг, посмотрел, нет ли в твоем номере какого-нибудь стола с ящиками. Хорошо? А теперь загляни в верхний ящик. Ну давай же, Льюис. Сделай это прямо сейчас, пока я на связи. Загляни в него.

— Зачем?

— Там должна быть Библия. Прислуга обычно кладет их туда.

Я бросил трубку.

— Вот ублюдок-то! — сказал я себе. — Давать мне такие советы.

Хотел бы я никогда не приезжать в Сиэтл… Я теперь словно симулакр Стентона, как машина, запустившая себя вперед, во Вселенную, прочесывающая Сиэтл ради интимного местечка, в котором сможет совершить привычный акт. В случае Стентона это открытие юридической конторы, а что же тогда в моем? Попытка как-то восстановить привычное окружение, отталкивающая тем не менее. Я привык к Прис и ее бессердечию, я даже начал привыкать, в ожидании столкновения, к Сэму К. Берроузу, его секретутке и атторнею. Мои инстинкты выбрасывали меня из чуждого обратно к известному. Это был единственный доступный мне путь. Это было, как будто некая слепая штука трепыхалась для того, чтобы размножаться.

Я знаю, чего хочу! — сказал я себе. Я хочу присоединиться к организации Берроуза! Хочу стать ее частью, как Прис: в конце концов, я совсем не хочу его убивать!

Я ПЕРЕХОЖУ НА СТОРОНУ ВРАГА.

Там должно найтись для меня место, сказал я себе. Возможно, мне не придется танцевать «шотландскую удалую» — не по душе мне это. Я не хочу выступать по телевидению, я не горю желанием увидеть свое имя на световых рекламах. Я просто хочу быть полезным. Я хочу, чтобы мои способности использовал большой человек.

Подняв трубку, я попросил соединить меня с Онтарио, штат Орегон. Телефонистке в Онтарио я продиктовал номер домашнего телефона Мори.

Телефон зазвонил, и Мори ответил сонным голосом.

— Ты что, уже спишь? — спросил я. — Слушай, Мори, я должен тебе это сказать, чтобы ты первым узнал об этом. Я перебегаю на сторону врага: присоединяюсь к Берроузу, и черт с тобой, папой и Честером, а также со Стентоном, — диктатор он и есть диктатор, от него нам все равно житья не будет. Единственный, о ком я сожалею, поступая так, это Линкольн. Однако если он столь мудр и всепонимающ, он поймет и простит, как Христос.

— Пардон? — переспросил Мори. Похоже, он меня не понял.

— Я продаюсь, — заявил я.

— Нет, — возразил Мори, — ты не прав.

— Как я могу быть неправым? Что ты хочешь этим сказать?

— Если ты перейдешь к Берроузу, не будет никакого «Объединения Р и Р», а значит, нечего будет и продавать. Мы с тобой не сшиты накрепко, а просто сфальцованы, миленький ты мой, и ты об этом знаешь, — совершенно спокойно сказал он. — Разве это не так?

— А мне плевать! Я знаю только, что Прис права: нельзя встретиться с человеком, таким, как Сэм Берроуз, а потом забыть об этом. Он — звезда, он — комета. Или ты плетешься у нее в самом хвосте кильватера, или фактически прощаешься с жизнью. Во мне пробудился эмоциональный голод, иррациональный, но реальный. Это инстинкт. Вскоре это поразит и вас. Он творит волшебство. Без него все мы — слизняки. В чем смысл жизни? Тащиться в пыли? Ты не будешь жить вечно. Если ты не в состоянии поднять себя к звездам — ты мертвец. Ты ведь знаешь о моем пистолете тридцать восьмого калибра? Если у меня ничего не выйдет с организацией Берроуза, я собираюсь прострелить свои проклятые мозги. Я не собираюсь оказаться за бортом. Инстинкты, существующие в человеке, инстинкты выживания — слишком сильны.

Мори молчал. Однако я здесь, на другом конце провода, слышал, что он там.

— Послушай, — сказал я, — извини, что разбудил, но я должен был сказать тебе.

— Ты душевнобольной, — сказал Мори. — Я собираюсь, слушай, приятель, собираюсь звонить доктору Хорстовски.

— Зачем?

— Чтобы он позвонил тебе в твой отель.

— Идет, — согласился я. — Я буду на связи, — и положил трубку.

Я в ожидании уселся на кровать, и вскоре, не прошло и двадцати минут, примерно в полвторого ночи, телефон зазвонил снова.

— Алло, — сказал я в трубку. Откуда-то издалека:

— Говорит Милтон Хорстовски.

— Льюис Роузен, доктор.

— Мне позвонил мистер Рок. — Длинная пауза. — Как вы себя чувствуете, мистер Роузен? Мистер Рок сказал, что вы чем-то расстроены.

— Послушай-ка, ты, служащий правительства, — сказал я, — это не твое дело. Я поссорился со своим партнером, Мори Роком, вот и все. Сейчас я в Сиэтле, собираюсь присоединиться к более масшабной и прогрессивной организации — вспоминаешь мой разговор о Сэме К. Берроузе?

— Я знаю, кто это.

— Разве это ненормально?

— Нет, — сказал доктор Хорстовски. — Нет, если так обстоят дела.

— Я сказал Мори о пистолете просто затем, чтобы разозлить его. Уже поздно, и я немного обеспокоен. Иногда порвать с партнером — тяжелый психологический момент. — Я ждал, но Хорстовски молчал. — Думаю, что сейчас мне уже пора спать. Может быть, когда я вернусь в Буаз, я забегу на минутку и увижусь с вами: все это очень для меня тяжело. Прис ушла и сейчас работает на организацию Берроуза, знаете ли.

— Да, знакю. Я не теряю с ней связи.

— Она всего-навсего девочка, — сказал я. — Я начинаю думать, что влюбился в нее. Возможно ли это? Я хочу сказать — у личности моего плана?

— Возможно.

— Хорошо. Я полагаю, что это как раз то, что произошло. Я не могу жить без Прис, вот почему я в Сиэтле. Еще раз хочу сказать, что про пистолет я выдумал: вы можете сослаться на меня в разговоре с Мори на эту тему, если это его успокоит. Я всего лишь пытался показать ему, что говорю всерьез. Вы поняли меня?

— Да, думаю, что да, — ответил доктор Хорстовски.

Мы еще непонятно сколько времени проболтали о пустяках, наконец он повесил трубку. Как только я положил свою, я сказал себе:

— Парень, вероятно, позвонит в полицию Сиэтла или в здешнее Бюро психиатрического контроля. Я не мог рисковать: он запросто мог.

Поэтому я стал собирать свои вещи так быстро, как только мог. Побросав все в чемоданчик, я покинул номер, спустился-в лифте вниз, на первый этаж, и у стойки администратора потребовал свой счет.

— Вы чем-то остались недовольны, мистер Роузен? — спросил меня ночной клерк, пока девица выписывала счет.

— Нет, — ответил я. — Я сумел связаться с человеком, ради встречи с которым приехал сюда, и он хочет, чтобы я переночевал у него.

Я заплатил по счету — он оказался вполне умеренным, а потом вызвал такси. Швейцар вынес мой чемоданчик на улицу и засунул в багажник: я отблагодарил его парой долларов и минуту спустя мотор втиснулся в неожиданно оживленное уличное движение.

Когда мы проезжали мимо симпатичного мотеля, я обратил внимание на его размещение, остановил такси за несколько домов дальше, расплатился с таксистом и пешком вернулся обратно. Сказав владельцу мотеля, что моя машина разбилась, — я ехал через Сиэтл по делам — я зарегистрировался под именем Джеймса У. Байрда, которое выдумал, не отходя от кассы. Я сразу расплатился, это обошлось мне в девятнадцать пятьдесят, а затем, получив ключ в руки, удалился в комнату.

Номер был уютным, чистым и светлым — то, что мне было надо. Я сразу же плюхнулся в постель и уснул. Теперь им меня не сцапать — вот последняя мысль, которую я запомнил, когда проваливался в сон. А завтра я пойду к Сэму Берроузу и объявлю ему новость — я перехожу на его сторону.

Я запомнил еще одну мысль: скоро я снова буду с Прис, я поучаствую в ее полете к славе. Я буду здесь и все это увижу. Может быть, мы поженимся. Я ей скажу, как мне было без нее, признаюсь ей в любви. Наверно, она стала вдвое красивее, чем была, сейчас, когда Берроуз о ней заботится. А если Берроуз — мой соперник, я его сотру в порошок. Я его разложу на атомы невиданным доселе методом. Он не встанет на моем пути — я не шучу!

Вот с какими мыслями я засыпал.

В восемь утра меня разбудил солнечный свет, наполнивший комнату, заливший меня и мою кровать. Я не занавесил окна. Машины, припаркованные на улице в ряд, отражали солнечные лучи. Все это было очень похоже на славный денек.

О чем же я думал прошедшей ночью? Мысли, занимавшие меня перед тем, как я уснул, возвращались ко мне. Безумные, дикие мысли, все о женитьбе на Прис и убийстве Берроуза, ребячество какое-то… Засыпая, мы возвращаемся в детство, в этом нет никаких сомнений… Мне стало стыдно.

И все же я не отказался от своей позиции: я должен пойти, забрать Прис, а если Берроуз попытается мне помешать, — тем хуже для него.

Я обезумел, но не собирался отступать… Здравый смысл преобладал сейчас, при дневном свете: я потащился в ванную и долго простоял под холодным душем, однако даже дневной свет не рассеял мою глубокую уверенность. Я лишь работал над ней, пока мои идеи не стали более рациональными, более убедительными, более целесообразными.

Сначала я должен начать переговоры с Берроузом в надлежащей манере: я должен скрыть мои подлинные чувства, мои фактические мотивы. Я должен скрыть все, что касается Прис: я ему скажу, что хочу с ним работать, возможно — помогать проектировать симулакр, привнести в это дело весь опыт и все свои знания, полученные за годы работы с Мори и Джеромом. Но ни единого намека на Прис, потому что, если ему удастся уловить хотя бы малейший знак…

Ты хитер, Сэм К. Берроуз, сказал я себе. Но ты не можешь читать мои мысли. И они не отразятся на моем лице: я слишком опытен, слишком профессионален, чтобы обнаружить себя.

Пока я одевался и завязывал галстук, я тренировался перед зеркалом. Мое лицо было абсолютно безмятежным: никто бы не догадался, что внутри меня мое сердце разрывалось на кусочки, пожираемое страстью — любовью к Прис Фрауенциммер или Вумэнкайнд или как бы она там себя сейчас ни называла.

Вот что значит зрелость, говорил я себе, пока, усевшись на кровать, начищал свои ботинки. Это — способность скрывать свои настоящие чувства, способность создавать маску. Способность сделать идиота даже из большого человека, такого, как Берроуз. Если ты можешь это сделать — считай, что ты это уже сделал.

В противном случае ты конченый человек. Вот в чем весь секрет.

В номере мотеля был телефонный аппарат. Я вышел и позавтракал яичницей с ветчиной, запил все это кофе и соком. Затем, в девять тридцать, я вернулся в свой номер и взял телефонный справочник Сиэтла. Я провел немало времени, изучая списки разнообразных предприятий Берроуза, пока не нашел одного, где, по моим расчетам, он должен был быть.

Набрав номер, я услышал в трубке приятный девичий голосок:

— «Нортвест илектроникс», доброе утро.

— Мистер Берроуз уже пришел?

— Да, сэр, но он сейчас говорит по другому телефону.

— Я подожду. Девушка весело сказала:

— Я вас соединю с его секретаршей.

После долгой паузы я услышал другой голос, тоже женский, но более низкий, слышно было, что говорит взрослая женщина.

— Офис мистера Берроуза. Представьтесь, пожалуйста. Я сказал:

— Я хотел бы записаться на прием к мистеру Берроузу. Меня зовут Льюис Роузен. Я прилетел в Сиэтл прошлой ночью из Буаз, мистер Берроуз меня знает.

— Минуточку, — снова длинная пауза, потом женщина произнесла: — Мистер Берроуз сейчас будет говорить с вами. Говорите, сэр.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — проник в мое ухо голос Берроуза. — Как дела, — спросил он бодро, — Роузен? Чем могу быть полезен?

— Как там Прис? — спросил я от неожиданности, что прямо сейчас с ним разговариваю.

— Прекрасно. А как поживают ваши отец и брат?

— Неплохо.

— Это, должно быть, интересно — иметь брата с перевернутым вверх ногами лицом: хотел бы я с ним встретиться. Почему бы вам не забежать ко мне на минутку, раз вы в Сиэтле? Где-то в час дня.

— Хорошо, значит, в час, — сказал я.

— Договорились. Спасибо и до встречи.

— Берроуз, — спросил я, — вы собираетесь жениться на Прис?

Никакого ответа.

— Я собираюсь вас застрелить:

— Ой, Боже милосердный!

— Сэм, у меня есть японская энцефалотропная плавающая мина, предназначенная для уничтожения людей. (Так я назвал свой пистолет.) И я собираюсь применить ее на территории Сиэтла. Вы понимаете, что это значит?

— Ой, не совсем. Энцефалотропная… — она, видимо, что-то там делает с мозгом?

— Да, Сэм. С ВАШИМ мозгом. Мы с Мори сняли шаблон вашего мозга, когда вы были в нашем офисе в Онтарио. С вашей стороны было ошибкой идти туда. Эта мина разыщет вас и взорвется. Если я ее запущу, нет такой силы, которая смогла бы поймать ее обратно: вам крышка, Сэм.

— Трам-парарам-пам-мать!

— Прис влюблена в меня, — сказал я. — Она призналась мне в этом однажды ночью, когда отвозила меня домой. Пошел вон от нее, не то тебе конец! Ты хоть знаешь, сколько ей лет? Хочешь узнать?

— Восемнадцать. Я бросил трубку.

— Я собираюсь убить его, — сказал я себе. — Действительно собираюсь. Он увел мою девушку. Бог знает, что он с ней делает.

Набрав еще раз номер, я попал на ту же телефонистку с приятным голоском:

— «Нортвест илектроникс», доброе утро.

— Я только что разговаривал с мистером Берроузом.

— О, вас разъединили? Сейчас я вас снова соединю, сэр, сию минуточку.

— Скажите мистеру Берроузу, — попросил я, — что я сейчас приду, ущучу его с помощью своей передовой технологии. Вы скажете ему это? До свидания. — И я снова повесил трубку.

— Он получит сообщение, — сказал я себе. — Может, надо было ему сказать, чтобы он привел Прис сюда, или что-то вроде этого… Сделает ли он это, чтобы спасти свою шкуру? Будь ты проклят, Берроуз! Я знаю, он это сделает, — говорил я сам себе. — Он бросит ее, чтобы спасти себя: в любое время я мог получить ее обратно. Для него она не настолько дорога: для него она — всего лишь еще одна юная красотка. Я был единственным, кто действительно любил ее, для кого она была неповторимой.

И опять я позвонил туда.

— «Нортвест илектроникс», доброе утро.

— Соедините меня еще раз с мистером Берроузом, пожалуйста.

В трубке что-то защелкало, и я услышал:

— Мисс Уоллес, секретарь мистера Берроуза. Представьтесь, пожалуйста.

— Льюис Роузен. Дайте мне еще раз поговорить с Сэмом. Пауза.

— Одну минуту, мистер Роузен. Я стал ждать.

— Алло, Льюис, — голос Сэма Берроуза: — Ну, ты на самом деле преувеличиваешь, а? — Он радостно захихикал. — Я звонил в армейский арсенал на Побережье и мне сказали, что такая вещь, как энцефалотропная мина действительно существует. Как ты смог ее достать? Держу пари — у тебя на самом деле ничего такого нет.

— Верни мне Прис, — сказал я, — и я пощажу тебя.

— Ну, давай-давай, Роузен.

— Я тебе по ушам не втираю! — сказал я дрожащим голосом. — Думаешь, это игра? Мое терпение может лопнуть — я люблю Прис, и все остальное ничего для меня не значит.

— Иисусе Христе.

— Так ты сделаешь это? — заорал я. — Или мне прийти и убрать тебя?! — Голос у меня стал ломаться, я осип. — У меня здесь с собой все виды армейского оружия, с тех пор как я побывал за границей: я имею в виду бизнес! — В глубине сознания я успокаивал себя, думая: «Ублюдок откажется от нее: я знаю, какой он трус».

Берроуз сказал: — Успокойся.

— Ладно, я приду, успокою тебя — со всей моей техникой.

— Послушай-ка, Роузен, я полагаю, это Мори Рок подбил тебя на это. Я обсуждал это с Дэйвом, и он заверил меня, что их установленное законом обвинение в изнасиловании не имеет силы… если…

— Я тебя убью, если ты ее изнасиловал! — проорал я в трубку. А в глубине сознания спокойный, саркастический голос ухмылялся и говорил: «Ублюдка засудят». Спокойный, саркастический голос разразился удовлетворенным смехом: для него наступил звездный час. — Ты меня слышишь? — вопил я.

Вскоре Берроуз сказал:

— Ты психопат, Роузен. Я собираюсь позвонить Мори: он-то, в конце концов, здоров. Слушай, я ему позвоню и скажу, что Прис улетает обратно в Буаз.

— Когда?! — взвизгнул я.

— Сегодня. Но не с тобой. И, думаю, тебе надо увидеться с психиатром, ты серьезно болен.

— Ладно, — сказал я потише. — Сегодня. Но я остаюсь здесь, пока Мори мне не позвонит и не скажет, что она уже в Буаз. — И я положил трубку.

Фффууу…

Пошатываясь, я прошел в ванную и умылся холодной водой. Значит, иррациональное и бесконтрольное поведение приносит все-таки свои плоды! Век живи — век учись. Я добился возвращения Прис! Я запугал его до того, что он поверил, будто я — сумасшедший. А не было ли это правдой в настоящий момент? Я действительно потерял голову: достаточно было взглянуть на мое поведение. Потеря Прис повергла меня в безумие.

Успокоившись, я вернулся к телефону и позвонил Мори на фабрику в Буаз:

— Прис возвращается. Ты мне позвони, как только она появится. Я останусь здесь. Я запугал Берроуза — я сильнее, чем он.

Мори ответил:

— Я этому поверю не раньше, чем увижу ее.

— Я запугал парня, он у меня остолбенел — он не может дождаться, только бы поскорей избавиться от нее. Ты не представляешь себе, в какого я тут неистового маньяка превратился из-за страшного напряжения. — И я дал Мори номер телефона моего номера в мотеле.

— Хорстовски звонил тебе прошлой ночью?

— Да, — ответил я, — но он невежда. Твои денежки, считай, улетели в трубу — как ты и говорил. Он не вызывает у меня ничего, кроме презрения, я так и скажу ему, как только вернусь обратно.

— Восхищаюсь твоей холодной уравновешенностью, — сказал Мори.

— И правильно делаешь: именно моя, как ты ее назвал, холодная уравновешенность вернула Прис. Мори, я ее люблю.

Он долго-долго молчал, потом я услышал:

— Послушай, ведь она ребенок.

— Я собираюсь на ней жениться. Я — не второй Сэм Берроуз.

— Да мне плевать кто ты или что ты! — взорвался Мори. — Ты не можешь на ней жениться: она маленькая девочка. Она должна вернуться в школу. Пошел вон от моей дочери, понял?!

— У нас любовь. Ты не можешь встать между нами. Позвони мне, как только она прилетит в Буаз: иначе я собираюсь наказать Сэма К. Берроуза, а может, и ее, и себя, если меня загонят в угол.

— Льюис, — медленно и тихо произнес Мори, — ты нуждаешься в помощи Бюро психического контроля, ей-богу, тебе это необходимо. Я не позволю Прис выйти за тебя ни за какие блага мира, и ничто не заставит меня изменить свое мнение. Я хочу, чтобы ты оставил все так, как есть. Хоть бы ты не летал в Сиэтл! И пусть она останется с Берроузом: да, пусть лучше Прис живет с Берроузом, чем с тобой. Что ты ей можешь дать? Посмотри-ка на все, чем может обеспечить девочку Сэм!

— Он превратил ее в проститутку — вот что он ей дал.

— Мне плевать! — заорал Мори. — Это просто брехня, слова — и ничего кроме слов. Возвращайся-ка в Буаз. Нашему партнерству конец. Придется тебе убираться из «Объединения Р и Р». Я звоню Сэму Берроузу и говорю ему, что не хочу иметь с тобой ничего общего: я хочу, чтобы он оставил Прис у себя.

— А, будь ты проклят, — сказал я.

— Зятем моим захотел стать, да?! Думаешь, я дал ей жизнь для того, чтобы она могла выйти за тебя замуж? Не смеши людей! Ты — никто и звать тебя никак! Отвали от нее!

— Тем хуже, — сказал я. Однако эта тирада ошеломила меня. Однако я вновь повторил: — Я хочу на ней жениться.

— А ЕЙ ты об этом говорил?

— Пока нет.

— Да она тебе в рожу плюнет!

— Ну и что.

— Что? Ну и кому ты нужен? Только своему дефективному братцу Честеру и выжившему из ума папаше. Я поговорю с Абрахамом Линкольном, и мы сообразим, каким образом раз и навсегда отвязаться от тебя. — В моей трубке раздался щелчок: это Мори бросил свою…

Я никак не мог в это поверить. Сидя на разворошенной постели, уставившись в пол, я думал: — «Значит, Мори, так же как Прис, гнались за успехом и большими деньгами. Порочная кровь — у них это с генами передается…

Я должен знать. Она должна была где-то это подхватить».

— Что же мне делать теперь? — спросил я себя. — Прострелить себе башку и всех сразу осчастливить — им будет так хорошо без меня, Мори ведь сказал…

Но я не чувствовал необходимости в таком поступке: спокойный хладнокровный голос во мне, глас инстинкта, сказал «нет». «Победи их всех, — говорил голос. — Прибери их всех к рукам… Прис и Мори, Сэма Берроуза, Стентона, Линкольна — поднимайся и вперед!»

Да, чужая душа — потемки: кто бы мог подумать, что придется увидеть настоящее лицо своего партнера, узнать, как он на самом деле относится к тебе, кем тебя считает в глубине души. Боже, какая страшная вещь — правда…

Я был доволен, что все понял. Неудивительно, что он весь ушел в реализацию идеи производства симулакров-нянек: он был РАД, что его дочка стала любовницей Сэма К. Берроуза. Он этим гордился. Он тоже начитался «Марджори Морнингстар»…

Теперь я знаю, что движет миром, сказал я себе. Знаю, каковы люди, чем они дорожат в этой жизни. Этого достаточно, чтобы немедленно упасть замертво, или, на худой конец, покончить жизнь самоубийством.

Но я не отступлюсь, сказал я себе. Я хочу Прис и собираюсь отнять ее у Мори, Берроуза и всех остальных. Прис моя, она принадлежит мне. И мне плевать, что она, или они, или кто-то еще думает. Мне все равно, каких злосчастных благ мира они жаждут: все, что я знаю — это то, что сказал мне мой инстинктивный внутренний голос, а он сказал: «Увези от них Прис Фрауенциммер и женись на ней. Ей с самого начала было предназначено судьбой стать миссис Льюис Роузен из Онтарио, Орегон».

Это был мой обет.

Подняв трубку, я снова набрал номер:

— «Нортвест илектроникс», доброе утро.

— Соедините меня еще раз с мистером Берроузом. Говорит Льюис Роузен.

Пауза. Затем — более глубокий женский голос:

— Мисс Уоллес.

— Дайте мне поговорить с Сэмом.

— Мистер Берроуз вышел. Представьтесь, пожалуйста.

— Это Льюис Роузен. Скажите мистеру Берроузу, чтобы он заставил мисс Фрауенциммер…

— Кого?

— Значит, мисс Вумэнкайнд. Скажите Берроузу, чтобы он отправил ее в мой мотель на такси. — Я дал ей адрес, прочитав его с бирки ключа от номера. — Скажите, чтобы он не отправлял ее на самолете в Буаз. Скажите, что, если он не сделает, как я говорю, я туда приеду и заберу ее.

Молчание. Потом мисс Уоллес ответила:

— Я ничего не могу ему сказать, потому что его здесь нет, он ушел домой, поверьте мне.

— Значит, я позвоню ему домой. Дайте мне номер. Скрипучим голосом мисс Уоллес продиктовала мне номер.

Он уже был мне известен: я набирал его прошлой ночью: Я нажал на рычаг и назвал этот номер. Трубку взяла Прис.

— Это Льюис, — сказал я. — Льюис Роузен.

— Боже милосердный! — от неожиданности сказала Прис. — Ты где? Тебя так хорошо слышно. — Похоже, она нервничала.

— Здесь, в Сиэтле. Прилетел прошлой ночью: я здесь, чтобы спасти тебя от Сэма Берроуза.

— Ой, Боже мой.

— Послушай, Прис: оставайся там, где ты находишься. Я сейчас приеду. Ладно? Ты понимаешь?

— О нет, — сказала Прис. — Льюис… — Голос ее стал жестким. — Подожди секундочку. Сегодня утром я говорила с Хор-стовски: он рассказал мне о тебе и твоем кататоническом буйстве: он меня предостерг насчет тебя.

— Скажи Сэму, пусть он посадит тебя в мотор и пришлет сюда, — продолжил я.

— Думаю, что ты ему уже звонил.

— Если ты не уйдешь со мной, — сказал я, — я тебя убью.

— Нет, не убьешь, — сказала она жестко и спокойно: Прис вновь обрела свое смертельное ледяное спокойствие. — Ты всего лишь делаешь жалкие попытки. Ты, жалкая карикатура из низов общества.

Я был ошеломлен:

— Послушай, — попытался я было начать.

— Ты, гегемон. Ты, круглый идиот. Если тебе кажется, что ты можешь совать свой нос в чужие дела, лучше сдохни! Я знаю все, что ты замышляешь: все, ослы тупые, пердуны мордастые, не можете без меня сварганить своего симулакра, а?! И хотите, чтобы я вернулась. А, иди ты к чертям собачьим. А если ты попробуешь прийти сюда, я закричу, что ты меня насилуешь или убиваешь, и остаток жизни ты проведешь за решеткой. Так что подумай лучше об этом. — Она замолчала, но трубку не положила: мне было слышно, что она там. Она ждала с явным удовольствием, что я ей отвечу, если вообще можно было что-то ответить…

— Я тебя люблю, — сказал я ей.

— Иди гуляй. О, Сэм пришел. Положи трубку. И не называй меня Прис. Меня зовут Пристин Вумэнкайнд. Убирайся обратно в Буаз и ширкайся со своими бедными, маленькими, недоделанными симулакрами, сделай мне такое одолжение, а? — Она снова замолчала в ожидании, а я не мог ничего сказать: во всяком случае, ничего, что представляло бы какую-нибудь ценность. — Пока, ты, уродливое ничтожество из низов общества, — произнесла Прис не допускающим возражения тоном. — И, пожалуйста, больше никогда не надоедай мне своими звонками. Оставь их для какой-нибудь засаленной бабы, которая горит желанием, чтобы ты ее потискал. Если только ты сможешь ухитриться найти какую-нибудь — засаленную, страшную и без роду без племени. — На этот раз она наконец бросила трубку, а я с облегчением вздрогнул. Меня колотило оттого; что я все-таки избавился от этрго разговора, бросил ненавистную трубку — лишь бы подальше от Прис, подальше от этого спокойного, ядовитого, обвиняющего, родного голоса.

«Прис, — думал я, — я люблю тебя. Почему? Что мне надо было сделать, чтобы быть рядом с тобой? Что это за ненормальный инстинкт такой?»

Я уселся на кровать и закрыл глаза.

Глава 14

Делать нечего — надо возвращаться в Буаз.

Я был побежден — не могущественным, опытным Сэмом К. Берроузом, и даже не моим партнером Мори Роком, но восемнадцатилетней Прис. Не было смысла задерживаться в Сиэтле.

Что меня ожидало впереди? Вернуться в «Объединение Р и Р», помириться с Мори, продолжить все с того момента, на котором я все бросил. Вернуться к работе над солдатом-нянькой. Вернуться к работе для грубого, мрачного Эдвина М. Стентона с его ужасным характером. Вернуться к вынужденным слушаниям бесконечного чтения вслух «Винни-Пуха» и «Питера Пэна» симулакром Линкольна! Опять запах сигар «Корина Ларкс», снова и опять — еще один запах, более тонкий, — но такой же привычный — сигары моего папы «Антоний и Клеопатра»… Мир, который я покинул, — фабрика музыкальных инструментов в Буаз, наш офис в Онтарио…

И все еще оставалась возможность, что Мори не позволит мне вернуться, что он говорил о разрыве наших отношений всерьез. Значит, я мог оказаться даже без этого скучного, серого мирка, который я знал и который покинул: я мог вообще остаться без будущего.

Может быть, именно сейчас пришло мое время. Подходящее, чтобы взять пистолет и снести себе полбашки. Вместо возвращения в Буаз.

Мой обмен веществ то ускорялся, то замедлялся: я слабел от центробежной силы и в то же время шарил вокруг себя, пытаясь схватиться за любую вещь из тех, что находились рядом со мной. Прис взяла надо мной верх, и, кроме того, вместо того, чтобы владеть мною безраздельно, она отшвырнула меня, извергла меня в мучительном пароксизме рвоты. Словно магнит одновременно притянул и оттолкнул частицы: я был захвачен смертельной вибрацией.

Между тем Прис продолжала, даже ничего и не заметив.

Наконец мне стал ясен смысл моей жизни. Я был обречен любить нечто потустороннее, жестокое, холодное и бесплодное черт знает что — Прис Фрауенциммер. Уж лучше бы было возненавидеть весь остальной мир.

С точки зрения крайней близости моего положения к полной безнадежности, я решился испытать последнюю меру. Прежде чем я спасую, попытаюсь обратиться к симулакру Линкольна. Он помогал мне раньше — может быть, поможет и сейчас.

— Это снова Льюис, — сказал я, когда Мори взял трубку. — Отвези Линкольна в аэропорт и посади на рейс в Сиэтл, прямо сейчас. Мне нужно его позаимствовать примерно на сутки.

Он сейчас же стал неистово спорить со мной: мы с ним сражались целых полчаса. Наконец он уступил: перед тем, как повесить трубку, мне удалось выдавить из него обещание, что Линкольн полетит в Сиэтл на «Боинге-900», вылетающем в сумерки.

Совершенно измученный, я прилег отдохнуть. Если ОН не сможет найти этот мотель, — решил я, ОН, вероятно, ни на что не годен… А я буду здесь лежать и отдыхать.

То, что именно Прис проектировала ЕГО, было иронией судьбы.

Ну вот, мы и получаем сейчас пользу от некоторых своих вложений, — сказал я себе. ЕГО создание стоило нам массу денег, и мы не сумели провести сделку с Берроузом: вся ЕГО работа заключалась в том, что ОН сидел, и без конца читал вслух, и хихикал при этом.

Где-то в глубине сознания я воскресил эпизод, имевший место с Эйбом Линкольном и девицами. Это была какая-то привередливая девица, в которой он в молодости души не чаял. Ответила ли она ему взаимностью? Ей-богу, я не мог вспомнить, как закончилась эта история. Все, что я смог выудить из памяти — это то, что он очень сильно страдал по этой причине.

— Совсем как я, — сказал я себе. — У нас с Линкольном было много общего: женщины заставили нас пережить трудные времена. Значит, он посочувствует мне.

Чем же мне заняться до прибытия симулакра? Оставаться в своем номере было рискованно… сходить, что ли, в городскую публичную библиотеку, почитать о юности Линкольна и его увлечениях? Я сказал администратору мотеля, где меня искать, если некто, очень похожий на Абрахама Линкольна придет и спросит обо мне, потом поймал такси и уехал. Мне надо было убить массу времени: было только десять часов утра.

Еще не все потеряно, сказал я себе, пока такси везло меня в библиотеку. Я не сдаюсь!

Я не сдамся, пока у меня есть Линкольн, чтобы избавить меня от моих проблем. Один из лучших президентов за всю историю Америки и вдобавок великолепный юрист. Можно ли желать лучшего?

ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ И МОЖЕТ МНЕ ПОМОЧЬ, ТАК ЭТО АБРАХАМ ЛИНКОЛЬН.

Справочники в публичной библиотеке Сиэтла не очень-то поддержали мое настроение. Согласно им, Эйб Линкольн был отвергнут девушкой, которую любил. Он настолько упал духом, что впал в состояние близкой к психозу меланхолии на долгие месяцы-: он едва не покончил с собой, а этот инцидент оставил глубокий след в его душе на весь остаток жизни.

«Великолепно, — мрачно подумал я, закрыв книгу. — То, что мне надо: еще больший неудачник, чем я».

Однако было слишком поздно: симулакр был уже на полпути из Буаз.

Возможно, мы оба покончим с собой, сказал я себе, покидая библиотеку. Прочтем несколько старых любовных писем, а потом — хлоп из 38 калибра…

С другой стороны, впоследствии ему повезло: он стал президентом Соединенных Штатов. Для меня это обозначало, что после того, как ты был близок к сведению счетов с жизнью из-за обиды, нанесенной женщиной, ты сможешь жить дальше, подняться выше этого, несмотря на то, что тебе этого никогда не забыть. Это отразится на течении твоей жизни: ты станешь более глубокой, более задумчивой личностью. Я отметил эту меланхолию в Линкольне. Вероятно, я сойду в могилу таким же, как он.

Как бы то ни было, это займет долгие годы, а думать мне надо сейчас.

Я шел по улицам Сиэтла, пока не наткнулся на книжную лавку, торгующую брошюрами: там я приобрел экземпляр версии жизнеописания Линкольна, принадлежавший перу Карла Сэндберга, и унес его с собой в мотель, где удобно устроился с шестью банками пива и большим кульком картофельных чипсов.

С особой тщательностью я изучал ту часть брошюры, где говорилось о юности Линкольна и той самой девушке, Энн Ратлидж. Однако что-то в писанине Сэндберга наводило тень на плетень: казалось, он ходит вокруг да около. Поэтому я забросил книжки, пиво и чипсы и, взяв такси, отправился обратно в библиотеку, к справочникам. Был самый разгар дня.

История с Энн Ратлидж. Когда она умерла от малярии в 1935 (ей было в ту пору девятнадцать), Линкольн впал в состояние, которое в Британской энциклопедии было названо «состоянием патологической депрессии», породившее слухи о том, что он близок к помешательству. Очевидно, он ощущал ужас перед этой стороной своей натуры, ужас, проявившийся в самом непостижимом из когда-либо происходивших с ним случаев, несколько лет спустя. Это произошло в 1941 году.

В 1940 Линкольн был помолвлен с хорошенькой девушкой по имени Мэри Тодд. Ему тогда было двадцать девять. Однако первого января 1941 года он неожиданно разорвал помолвку. Это была дата их свадьбы. Невеста сшила себе сногсшибательное платье: все было приведено в состояние готовности. Однако Линкольн не явился. Друзья стали искать его, чтобы узнать, что случилось. Его нашли в состоянии невменяемости. И выздоровление его было очень долгим. Двадцать третьего января он писал своему другу, Джону Т. Стюарту:

«Сейчас я самый жалкий из живущих людей. Если бы то, что я ощущаю, было распределено поровну между всеми людьми, не было бы ни единого веселого лица на земле. Станет ли мне когда-нибудь лучше — не могу сказать: у меня ужасное предчувствие, что этого не будет никогда. Оставаться таким, каков я сейчас, невозможно: я должен или умереть, или поправиться, так мне кажется».

Л в предыдущем письме Стюарту, датированном 20 января, Линкольн пишет:

«Не далее как в течение нескольких последних дней я самым позорным образом показал себя с дурной стороны, то есть полнейшим ипохондриком и вследствии этого у меня сложилось впечатление, что доктор Генри необходим для моего существования. Если он не получит это место, то покидает Спрингфилд. Следовательно, ты видишь, насколько я заинтересован в этом деле».

«Дело» заключалось в назначении доктора Генри на должность почтмейстера в Спрингфилде, чтобы он был поблизости, когда придется на скорую руку чинить Линкольна, чтобы сохранить его в живых. Иными словами, Линкольн в этот период своей жизни находился на грани самоубийства, или безумия, или и того, и другого сразу.

Сидя в публичной библиотеке Сиэтла, среди всех этих справочников, я пришел к выводу, что Линкольн страдал, как теперь говорят, маниакально-депрессивным психозом.

Самый интересный комментарий я нашел в Британской энциклопедии, и звучал он следующим образом:

«На протяжении всей его жизни была в нем некая отдаленность, туманность, нечто, что делало его не совсем реалистом, что, однако, скрывалось под такой маской напускного реализма, что легкомысленные люди ничего не замечали. Он не придавал значения тому, замечают они это или нет, желая плыть по течению, позволяя обстоятельствам играть главенствующую роль в определении курса его жизни и не останавливаясь затем, чтобы погрязнуть в мелочах, касательно того, брали ли начало его земные привязанности в чисто реалистичном понимании привлекательности или же в большем или меньшем приближении к мечтам его духа».

Затем в комментарии говорилось об Энн Ратлидж, после чего следовало такое дополнение:

«Окружающие обнаруживали в нем глубокую чувствительность, а также дух меланхолии и необузданность эмоциональных реакций, которые приходили и уходили, в чередовании с необузданным весельем, до конца его дней».

Позже, в своих политических речах, он пользовался приемами едкого сарказма; как мне удалось выяснить, эта черта присуща людям, страдающим маниакально-депрессивными состояниями. А чередование «необузданного веселья» с «меланхолией» — основа маниакально-депрессивной классификации.

Однако поставленный мною диагноз опровергался вот каким зловещим признаком:

«Сдержанность, порой переходящая в скрытность, была одной из его постоянных характерных черт».

И еще:

«…Его умственные способности, которые Стивенсон назвал «грандиозным и гениальным безумием», заслуживают обсуждения».

Однако самая зловещая часть всего этого была связана с его нерешительностью, так как это как раз не являлось симптомом маниакально-депрессивного психоза: это был симптом, — если это ВООБЩЕ был какой-то симптом, — интровертивного психоза. Шизофрении.

Было полшестого вечера: самое время пообедать. Я весь одеревенел, глаза у меня болели. Поставив на место справочники и поблагодарив библиотекаря, я вышел из здания на холодный, выметенный ветром тротуар в поисках места, где мне можно было бы пообедать.

Несомненно, я попросил Mори об использовании одного из самых глубоких и непростых людей в истории человечества. Пока я сидел в ресторане и обедал — а это был хороший обед, — я не переставая раздумывал об этом.

Линкольн был совсем как я. С таким же успехом я мог бы читать там, в библиотеке, свою собственную биографию: психологически мы были похожи как две капли воды, и через понимание Линкольна я пришел к пониманию самого себя.

Линкольн очень серьезно ко всему подходил. Он мог быть далеким от жизни, однако не был мертв в эмоциональном плане: совсем наоборот. Значит, он был противоположностью Прис — холодного шизоидного типа. Горе, эмоциональное проникновение были написаны на его лице. Он в полной мере ощущал скорбь войны, переживая каждую смерть в отдельности.

Поэтому трудно было поверить, что то, что в Британской энциклопедии называлось «удаленностью от жизни», было признаком шизофрении. И с его знаменитой нерешительностью дело обстояло так же. И еще: у меня был опыт личного общения с ним, или, чтобы быть более точным, с его симулакром. Я не уловил никакой отчужденности, никакой непохожести, которые так остро чувствовал, общаясь с Прис.

Я испытывал естественное чувство доверия и любви к Линкольну, что было, несомненно, противоположностью того, что я ощущал к Прис. Вокруг него складывалась атмосфера какой-то прирожденной доброты, чего-то очень теплого и человечного, ранимости и уязвимости. А из опыта, приобретенного с Прис, я знал, что шизоид неуязвим: он ретируется в безопасность, в точку, где может наблюдать за другими людьми, изучать их в научной манере, не подвергая себя опасности. Сущность таких, как Прис, заключается в вопросе дистанции. Худший из ее страхов, как мне стало понятно, заключался в близости к другим людям. И этот страх граничил с подозрительностью по отношению к ним, приписывающей их действиям мотивы, которыми они в действительности не руководствовались. Мы с ней так отличались друг от друга… Я понял, что она может внезапно свихнуться и докатиться до паранойи в любое время: она ничего не знала о настоящей человеческой натуре, ничего, кроме простеньких, ежедневных столкновений с людьми, опыта, который Линкольн приобрел в юности. В конечном счете вот что отличало их друг от друга; Линкольну были знакомы парадоксы человеческой души, ее сильные и слабые места, ее вожделения, ее благородство, все ее странные состояния, все, из чего складывается ее почти бесконечное многообразие. Ему случалось быть непоследовательным, заблуждаться… У Прис же была бронированная, жесткая, схематичная точка зрения, черно-белая схема человечества. Абстракция. И Прис жила внутри нее.

Неудивительно, что с ней невозможно было установить контакт.

Я пообедал, оставил чаевые, заплатил по счету и вышел наружу, на темную вечернюю улицу. Куда же сейчас? Снова в мотель. Я поймал такси и вскоре уже колесил по городу.

Доехав до мотеля, я заметил, что в моем номере горит свет. Администратор выбежал из своего офиса и приветствовал меня:

— У вас посетитель. Бог мой, он и правда выглядит совсем как Линкольн, вы правду сказали. Что это такое: мистификация или что-то в этом роде? Я его пустил в номер.

— Спасибо, — сказал я и пошел к себе.

В моей комнате, в кресле, вытянув вперед свои длинные ноги, сидел симулакр Линкольна. ОН, не подозревая о моем. присутствии, был поглощен чтением своей биографии, написанной Карлом Сэндбергом. Рядом с НИМ, на полу, лежал небольшой саквояж — это был весь его багаж.

— Мистер Линкольн, — произнес я. Сейчас ОН взглянул вверх и улыбнулся мне:

— Добрый вечер, Льюис.

— Как вам нравится книга Сэндберга?

— У меня еще не было достаточно времени, чтобы составить мнение. — ОН отметил место, где закончил чтение, закрыл книгу и положил рядом с собой. — Мори сказал мне, что у вас огромные неприятности и вам необходимо мое присутствие и совет. Надеюсь, я не слишком поздно появился на сцене.

— Нет, вы это сделали вовремя. Как вам понравился перелет из Буаз?

— Я.был охвачен изумлением, наблюдая быстрое перемещение ландшафта внизу. Не успели мы взлететь, как уже очутились здесь: стервадесса сказала мне, что мы покрыли расстояние более чем в тысячу миль.

Я пришел в замешательство:

— Гхм, стюардесса?

— Да. Простите мою глупость.

— Могу я предложить вам выпить? — я указал на пиво, но симулакр отрицательно повертел головой.

— Я бы предпочел отказаться. Почему бы вам не ознакомить меня со своими проблемами, Льюис, и мы сразу же посмотрим, что можно сделать. — С сочувствующим выражением лица симулакр приготовился слушать.

Я уселся напротив НЕГО. Но никак не мог решиться. После всего, что я сегодня прочел, я начал сомневаться, хочу ли я, в конце концов, просить у НЕГО совета. И не потому, что не доверял ЕГО мнению, а потому, что моя проблема могла расшевелить ЕГО собственные, давно позабытые горести. Моя ситуация слишком напоминала ЕГО собственную, с Энн Ратлидж.

— Смелее, Льюис.

— Позвольте мне сначала открыть банку пива. — И я с открывашкой в руках старательно запыхтел над банкой: я валял дурака, чтобы подумать, что же мне делать дальше.

— Быть может, тогда я буду говорить. На протяжении моего путешествия из Буаз я некоторым образом размышлял о ситуации с мистером Берроузом. — ОН, нагнувшись, открыл свой несессер и вытащил оттуда несколько разлинованных листков бумаги, исписанных карандашом. — Не желаете ли заручиться влиятельной поддержкой против мистера Берроуза? И тогда он по своей воле отошлет мисс Фрауенциммер обратно, независимо от. ее мнения на этот счет?

Я кивнул.

— Тогда, — сказал симулакр, — позвоните этому человеку. И ОН протянул мне клочок бумаги. Там было написано имя:

«СИЛЬВИЯ ДЕВОРАК»

Я никак не мог вспомнить, кто это такая. Мне доводилось ранее слышать это имя, но я никак не мог связать его с конкретной личностью.

— Скажите ей, — мягко предложил симулакр, — что вам хотелось бы навестить ее дома и обсудить с ней деликатный вопрос. Тему, касающуюся мистера Берроуза. Этого будет достаточно: она сразу же пригласит вас.

— А что же потом?

— Я буду сопровождать вас. Думаю, что все будет в порядке. У вас нет нужды прибегать к какому-либо фиктивному расчету в беседе с ней: вам надо будет лишь описать ваши отношения с мисс Фрауенциммер, сказать, что вы представляете интересы ее отца и что вы питаете глубокую эмоциональную привязанность к этой девушке.

Я был озадачен:

— Кто такая Сильвия Деворак?

— Она — политический противник мистера Берроуза: именно она добивается вынесения приговора жилому массиву «Хохма для наивных», которым он владеет и который приносит ему гигантские доходы. Это дама, увлекающаяся социальным вопросом, склонная к стоящим проектам. — Симулакр протянул мне пригоршню вырезок из сиэтлских газет. — Я раздобыл это при содействии мистера Стентона. Вы можете убедиться, ознакомившись с ними, что миссис Деворак неутомима. И она достаточно хитра.

— Вы думаете, — сказал я, — что это дело с Прис, не достигшей совершеннолетия и душевнобольной подопечной Федерального правительства…

.— Я считаю, Льюис, что миссис Деворак сумеет использовать информацию, которую вы ей сообщите.

Спустя немного времени я сказал:

— Да стоит ли вообще, — я был угнетен, — заваривать эту кашу…

— Один лишь Бог может иметь уверенность, — сказал симулакр.

— Каково ваше мнение?

— Прис — женщина, которую вы любите. Разве не так? Что может быть на свете для вас важнее? Поставите ли вы на карту в этой игре собственную жизнь? Думаю, что вы уже это сделали, а если Мори прав, то присовокупили к своей и жизни всех остальных.

— Черт, — сказал я. — Любовь — американский культ. Мы относимся к ней слишком серьезно: она практически стала национальной религией.

Симулакр молчал. Вместо этого ОН раскачивался туда-сюда.

— Для меня это серьезно, — пояснил я.

— Значит, это единственное, с чем вы должны считаться, невзирая на то, насколько серьезно воспринимают это остальные. Я считаю, что бесчеловечно было бы уходить в мир материальных ценностей, как это сделает мистер Берроуз. Разве он не ваша противоположность, Льюис? Вас ждет удача именно ПОТОМУ, ЧТО ЕГО ЧУВСТВО К МИСС ПРИС НЕСЕРЬЕЗНО. А разве это хорошо? Разве это более нравственно или разумно? Если он чувствовал то, что чувствуете вы, он позволил бы миссис Деворак добиться решения о сносе этого массива: он женился бы на Прис и считал бы, что заключил лучшую сделку. Однако он этого не ощущает, и это лишает его человечности. Вы бы так не поступили: вы бы… да вы и так идете на все ради этого. Для вас любимый человек значит больше, чем все на свете, и я считаю, что правы вы, а он — неправ.

— Спасибо, — сказал я. — Знаете, у вас действительно глубокое понимание того, каковы истинные жизненные ценности: я преклоняюсь перед вами. Я встречался со многими людьми, однако считаю, что именно у вас правильный подход к сути вещей.

Симулакр протянул руку и потрепал меня по плечу:

— Думаю, что у нас с вами есть много общего, Льюис.

— Знаю, — сказал я. — Мы очень похожи. Мы оба были глубоко тронуты.

Глава 15

Некоторое время спустя симулакр Линкольна репетировал со мной мой телефонный разговор с миссис Сильвией Деворак. Я упражнялся снова и снова, но ужасное предчувствие переполняло меня.

Как бы то ни было, в конце концов я был готов'. Я нашел ее номер в телефонном справочнике и набрал его. Вскоре я услышал мелодичный, утонченный голос, принадлежавший даме средних лет:

— Да?

— Миссис Деворак? Извините за беспокойство. Я заинтересован в «Хохме для наивных» и меня привлекает ваш проект сноса этой язвы. Меня зовут Льюис Роузен, я прибыл из Онтарио, штат Орегон.

— У меня нет никакой идеи, наш комитет выдвигал привлекательный план, но уже так давно.

— Мне хотелось бы, с вашего разрешения, забежать к вам на минутку со своим атторнеем для дружеской беседы.

— С вашим атторнеем! Боже мой, что-то не в порядке?

— Кое-что действительно не в порядке, — пояснил я, — но не с вашим комитетом. Это касается… — Я бросил взгляд на симулакра: ОН утвердительно кивнул головой. — Это касается Сэма Берроуза.

— Слушаю вас.

— Я знаком с мистером Берроузом по неудачному деловому сотрудничеству, мы с ним встречались в Онтарио. Думаю, что, возможно, вы окажете мне некоторое содействие.

— Вы говорите, что у вас есть атторней… Не знаю, чем могу вам помочь, если он не в состоянии. — Голос миссис Деворак был твердым и взвешенным. — Заходите, скажем, на полчасика, если мы успеем переговорить за это время: в восемь я жду гостей.

Поблагодарив ее, я повесил трубку.

Линкольн сказал:

— Это было сделано неплохо, Льюис… — и поднялся на ноги. — Мы должны ехать немедленно, надо поймать такси, — сказал он и направился к двери.

— Подождите, — сказал я.

ОН повернулся назад от двери и взглянул на меня.

— Я не могу этого сделать.

— Значит, — предложил симулакр, — пойдемте просто прогуляемся, — и придержал дверь открытой в ожидании меня. — Давайте насладимся ночным воздухом — он пахнет горами.

И мы вдвоем зашагали по темному тротуару.

— Как вы думаете, что будет дальше с мисс Прис? — спросил симулакр.

— У нее все будет в порядке. Она останется с Берроузом: он даст ей все, что ей надо от жизни.

Около станции обслуживания симулакр остановился:

— Вам надо позвонить миссис Деворак — предупредить ее, что мы не придем. — Я увидел телефонную трубку.

Закрывшись в кабине, я снова набрал номер миссис Деворак. Чувствовал я себя еще хуже, чем раньше, с трудом попадая пальцем в отверстия диска.

— Да? — раздался в трубке вежливый голос.

— Это снова мистер Роузен. Прошу простить меня, однако боюсь, что мой фактический материал еще не приведен в надлежащий порядок, миссис Деворак.

— И вы хотите отложить наше свидание на более позднее время?

— Да.

— Отлично. В любое удобное для вас время, только, пожалуйста, предварительно позвоните. А вам приходилось бывать в «Хохме для наивных»?

— Нет.

— Это ужасно.

— Ничего удивительного.

— Пожалуйста, постарайтесь там побывать.

— Хорошо, я так и сделаю, — пообещал я ей.

Она повесила трубку. Я стоял, вцепившись в трубку автомата, потом наконец повесил ее на место и вышел из будки. Линкольна нигде не было видно.

— Неужели ОН ушел? — спросил я себя. — И сейчас я один? — И я стал вглядываться в темноту городского вечера.

Симулакр сидел внутри здания станции обслуживания, напротив парня в белой униформе. ОН раскачивался на стуле, и дружелюбно болтал со служащим. Я открыл дверь и сказал:

— Пойдемте.

Симулакр пожелал парню спокойной ночи, и мы в молчании пошли дальше.

— Почему бы нам не забежать в гости к мисс Прис? — спросил симулакр.

— О нет, — в ужасе ответил я. — Может быть, есть ночной рейс обратно в Буаз: если да, то мы улетим отсюда.

— Да вы ее просто боитесь. В любом случае мы бы не застали их с мистером Берроузом дома: они наверняка развлекаются где-нибудь на людях. Парень с бензоколонки сказал мне, что в Сиэтле появились артисты с мировой известностью, некоторые даже из Европы, они здесь гастролируют. Кажется, он сказал, что здесь сейчас находится Эрл Грант. Он популярен?

— Очень.

— Парень сказал, что они в основном появляются не больше, чем на один вечер, а потом улетают. Так как мистер Грант сегодня вечером находится здесь, то, думаю, еще вчера его не было, поэтому вполне возможно, что мистер Берроуз и мисс Прис смотрят сейчас его выступление.

— Он поет, — пояснил я, — и очень хорошо.

— У нас с вами достаточно денег, чтобы попасть туда?

— Да.

— Ну тогда в чем же дело? Я изобразил некий жест.

— В чем дело? Я не хочу туда идти. Симулакр мягко сказал:

— Я покрыл огромное расстояние, чтобы быть рядом с вами, Льюис. Думаю, взамен вы окажете мне одолжение: мне доставило бы удовольствие послушать в исполнении мистера Гранта современные песни. Будете ли вы так добры, чтобы сопровождать меня?

— Вы преднамеренно ставите меня в затруднительное положение.

— Я хочу, чтобы вы посетили место, где сможете, с наибольшей долей вероятности, встретиться с мистером Берроузом и мисс Прис.

У меня явно не было выбора.

— Хорошо, мы идем туда. — Мне было горько и обидно, тем не менее я стал оглядывать улицу в поисках такси.

Огромная толпа съехалась отовсюду, чтобы послушать легендарного Эрла Гранта: нас чуть не задавили. Однако нигде не было ни малейших признаков Прис и Сэма Берроуза. Мы расселись в баре, заказали выпивку и стали наблюдать оттуда за толпой. Вероятно, они не появятся, — подумал я и сразу же почувствовал себя немножечко лучше. — Один шанс из тысячи…

— Он чудесно поет, — сказал симулакр между номерами. — Да.

— У негров музыка в крови.

Я взглянул на НЕГО. Что это — сарказм? Эта банальная ремарка, это клише — однако выражение ЕГО лица было серьезным. Возможно, в его времена эта фраза не звучала так избито, как сейчас. Ведь столько лет прошло с тех пор…

— Я вспоминаю, — сказал симулакр, — свои поездки в Новый Орлеан — я тогда был еще мальчишкой. Тогда я впервые увидел негров и их плачевное положение. Это было, кажется, в 1926 году. Я был изумлен испанским характером этого города: он совершенно отличался от Америки, в которой я вырос.

.— Это было, когда вас пригласил к себе работать Дентон Оффкат? Этот мелочной торговец?

— Вы хорошо проинформированы о ранних годах моей жизни, — похоже, мои знания привели ЕГО в замешательство.

— Черт возьми, — сказал я, — я искал эти сведения в справочниках. В 1935 умерла Энн Ратлидж. В 1941… — я замолчал. Зачем я об этом упомянул? Я готов был сам себе набить морду: на лице симулакра появилось выражение страдания и глубокого, всеобъемлющего потрясения — это было заметно даже во мраке бара. — Простите меня, — попросил я.

Тем временем, слава Богу, Грант начал исполнять следующий номер. Однако это был негромкий, печальный блюз. Я занервничал, поманил бармена и заказал себе двойной шотландский виски.

Погруженный в горестные размышления, симулакр сидел сгорбившись и вытянув ноги так, что ЕГО ступни опирались на перекладину высокого табурета. Когда Эрл Грант кончил петь, Линкольн продолжал молчать, словно бы утратил контакт с окружающей действительностью. Лицо ЕГО было лишено выражения. ОН сидел, опустив голову.

— Простите, что расстроил вас, — сказал я ЕМУ. Меня все это уже начинало беспокоить.

— Это не ваша вина: эти звуки расстроили меня. Я, знаете ли, чрезвычайно суеверен. Это, наверное, недостаток? В любом случае я не могу этому воспрепятствовать: это часть меня самого. — Говорил ОН запинаясь, словно бы с огромным усилием: как если бы, подумал я, с трудом находил силы для того, чтобы говорить.

— Может, выпьете еще, — предложил я, и только тогда обнаружил, что и к первой и единственной своей порции ОН даже не притронулся.

Симулакр молча отрицательно встряхнул головой.

— Послушайте, — сказал я, — давайте-ка уйдем отсюда и — прямо в аэропорт: вернемся-ка мы с вами в Буаз, — и я вскочил со своего табурета: — ИДЕМТЕ.

Симулакр не сдвинулся с места.

— Да не расстраивайтесь вы так из-за пустяков. Я уже заметил — блюзы на всех так действуют.

— Это не от пения черного человека, — сказал симулакр. — Это я сам… Не вините ни негра, ни его песню, ни себя, Льюис. Когда я сюда летел, я смотрел на дикие леса, простирающиеся внизу, и размышлял о своих ранних годах и путешествиях моей семьи, особенно о смерти моей матери и нашей поездке в Иллинойс, в повозке, запряженной буйволами.

— Ради Бога, здесь слишком мрачно, давайте возьмем такси до аэропорта и… — я оборвал.

В зал вошли Прис и Сэм, официантка повела их к заранее заказанному столику.

Увидев их, симулакр улыбнулся:

— Ладно, Льюис, я был вынужден отвлечь ваше внимание. Боюсь, что сейчас уже поздно…

Я так и застыл рядом со своим табуретом.

Глава 16

Линкольн тихонечко сказал мне на ухо:

— Льюис, вам надо сесть.

Кивая головой, я неуклюже взгромоздился обратно. Прис — она сияла. Она была великолепна в супермодном платье из мерцающей ткани… Ее волосы были подстрижены покороче и зачесаны назад, а особые тени Делали глаза черными и огромными. Берроуз, со своей наголо бритой башкой и резкой, веселой манерой, выглядел так же, как всегда: деловой и оживленный, он, улыбаясь, изучил меню и сейчас что-то заказывал.

— Она изумительно мила, — сказал мне симулакр.

— Да, — согласился я. Сидевшие вокруг нас люди, мужчины и женщины, вынуждены были бросать на нее быстрые, внимательные взгляды. Я не мог винить их за это.

— Вы должны начать действовать, — напомнил мне симулакр. — Боюсь, что теперь вы не сможете ни уйти отсюда, ни оставаться дольше в таком состоянии. Я сейчас подойду к их столику и скажу им, что у вас назначена встреча с миссис Деворак, немного попозже. И это все, что я могу для вас сделать: остальное, Льюис, в ваших руках. — И прежде, чем я успел остановить ЕГО, ОН зашагал на своих длинных ногах к столику Берроуза.

Подойдя туда, ОН наклонился, положив Берроузу руку на плечо, и заговорил с ним.

Вдруг Берроуз повернулся ко мне лицом. То же самое сделала Прис: ее холодные темные глаза ярко сверкали.

Линкольн вернулся к стойке бара:

— Идите же к ним, Льюис.

Я чисто механически сполз с табурета и стал пробираться между столиками по направлению к Прис и Берроузу… Они пристально наблюдали за мной. Вероятно, им казалось, что я захватил с собой пистолет, но я оставил его в мотеле. Я сказал:

— Сэм, ты конченый человек. Я подготовил для Сильвии весь компромат, — и я взглянул на свои часы. — Тем хуже для тебя, сейчас уже твое время прошло: у тебя был шанс, но ты его проворонил.

— Присядь, Роузен.

Я присел за их столик.

Официантка принесла им по мартини.

— Мы создали свой первый симулакр, — сказал Берроуз.

— О? Чей?

— Джорджа Вашингтона — Отца Нашего Государства.

— Вот досадно-то будет увидеть, как твоя империя рассыплется в прах.

—. Не знаю, о чем ты говоришь, но рад, что натебя наскочил, — сказал Берроуз. — Это удобный случай выяснить несколько недоразумений. — Прис он сказал: — Извини, дорогая, что придется поговорить о делах, но нам повезло, что мы случайно встретились здесь с Льюисом, как ты думаешь?

— Да, я думаю, если он не уберется, между нами все кончено.

Берроуз возразил:

— Ты так жестока, дорогая. Это не такой уж важный, но интересный вопрос — то, что мне хотелось бы уладить с Роузеном прямо здесь. Если ты так недовольна, могу отправить тебя домой на такси.

Своим ровным, отвлеченным тоном Прис произнесла:

— Я не хочу, чтобы меня отсылали. Если ты пытаешься от меня избавиться, ты сам очутишься в помойном ведре так быстро, что у тебя голова пойдет кругом.

Мы оба уставились на нее. Несмотря на красивое платье, прическу и грим, Прис осталась прежней.

— Думаю, что я отошлю тебя домой, — сказал Берроуз.

— Нет, — ответила она. Берроуз поманил официантку:

— Вызовите мне такси…

— Ты трахал меня при свидетелях, — сказала Прис. Берроуз, побледнев, отослал официантку.

— Тогда вот что, — сказал он, и руки у него заходили ходуном. — Ты хочешь сидеть, есть свой суп виши и молчать? Ты можешь помолчать?

— Я говорю то, что хочу, и тогда, когда хочу.

— О каких это свидетелях ты говорила? — Берроуз заставил себя улыбнуться. — О Дэйве Бланке? О Колин Нилд? — Его улыбка становилась все более уверенной. — Ну же, дорогая, продолжай.

— Ты — грязный, стареющий тип среднего возраста, который любит заглядывать девочкам под юбки, — сказала Прис. — Твое место — за решеткой. — Ее голос, хотя и негромкий, звучал так отчетливо, что некоторые люди, сидевшие за близстоящими столиками, стали оборачиваться в нашу сторону. — Ты слишком часто суешь в меня эту свою штуку, — сказала Прис. — И вот что я могу тебе сказать: чудо Господне, что он у тебя вообще встает, такой малюсенький и вялый. Да ты и сам слишком старый и вялый, ты, пидор старый!

Берроуз вздрогнул и криво усмехнулся:

— Что-то еще?

— Нет, — ответила Прис. — Ты купил всех этих людей, и они не будут свидетельствовать против тебя.

— Что еще?

Часто и тяжело дыша, она тряхнула головой. Поворачиваясь ко мне, Берроуз сказал:

— Ну же, вперед. — Он, похоже, не потерял самообладания. Это было просто поразительно: он мог стерпеть что угодно.

Я сказал:

— Буду я встречаться с миссис Деворак или нет? Это зависит от тебя.

Глянув на свои часы, Берроуз сказал:

— Мне хотелось бы посоветоваться со своими юристами. Ты не обидишься, если я позвоню Дэйву Бланку, чтобы вызвать его сюда?

— Ладно, — согласился я, зная, что Бданк посоветует ему сдаться.

Извинившись, Берроуз вышел позвонить. Пока его не было, мы с Прис молча сидели напротив друг друга. Наконец он вернулся, и Прис встретила его с выражением безнадежности и подозрительности.

— Какую еще грязную штуку ты задумал, Сэм? — спросила она.

Сэм Берроуз ничего не ответил. Он удобно расположился на стуле, откинувшись назад.

— Льюис, он что-то сделал, — сказала Прис, дико оглядываясь вокруг. — Ты можешь сказать? Разве ты недостаточно его знаешь, чтобы увидеть это? О, Льюис!

— Не расстраивайся, — сказал я, но ощутил тревогу и заметил, что Линкольн у стойки бара, насупившись, безостановочно ерзал. Совершил ли я ошибку? Все равно теперь уже слишком поздно.

— Не подойти ли вам сюда? — позвал я симулакра. ОН снова встал и подошел, наклонившись, чтобы слышать меня. — Мистер Берроуз ждет, чтобы посоветоваться со своим атторнеем.

Усаживаясь, симулакр взвешивал ответ:

— Полагаю, что это не принесет никакого вреда.

Мы ждали. Через полчаса появился Дэйв Бланк, прокладывая себе путь к нашему столику. С ним была Колин Нилд, изысканно одетая, а за ней следовала третья личность, молодой человек со стрижкой ежиком и в галстуке-бабочке, с выражением готовности и страстной жажды деятельности на лице.

— Это еще кто? — удивился я. ЧТО ОНИ ЗАТЕЯЛИ? И моя тревога возросла.

— Простите, мы опоздали, — сказал Бланк, усадив миссис Нилд. Потом и они с молодым человеком сели. Никто никого никому не представил.

Это, должно быть, какой-нибудь работник Берроуза, сказал я себе. Неужели это тот самый сопляк, который выполнит формальности, женившись на Прис?

Увидев, как я уставился на молодого человека, Берроуз заговорил:

— Это Джонни Бут. Джонни, я хочу познакомить тебя с Льюисом Роузеном.

Молодой человек поспешно кивнул:

— Приятно встретиться с вами, мистер Роузен. — Он быстро-быстро, как утка, закивал всем вокруг: — Привет. Привет, вы там…Как дела?

— Минуточку, — сказал я, чувствуя, что весь похолодел. — Так это Джон Бут? Джон Уилкс Бут?

— А ты догадливый, — сказал Берроуз.

— Но он не похож на Джона Уилкса Бута. — Это был симулакр, и какой ужасный! Я как-то вычитал в справочниках: Джон Уилкс Бут был личностью со сценической внешностью — этот же был всего лишь вульгарным типом с лакейской внешностью, ЖЛОБОМ, из тех, кого можно встретить в центральных деловых районах любого большого города Соединенных Штатов. — Не дури меня, — сказал я. — Это твоя первая попытка? У меня для тебя новость: лучше вернись и начни сначала.

Однако все время, пока я говорил, я в ужасе смотрел на симулакра, оттого, что, несмотря на свой дурацкий вид, он действовал: в техническом отношении это был успех, и каким это было для нас ужасным предзнаменованием: симулакр Джона Уилкса Бута! Я не мог удержаться, чтобы угловым зрением не наблюдать за Линкольном, чтобы увидеть, как он среагирует. Знает ли ОН, что это значит?

Линкольн ничего не сказал, но морщины на ЕГО лице углубились, над ним нависла сумрачная атмосфера меланхолии, до некоторой степени всегда присутствующая в его выражении. Похоже, ОН знал, какой козырь они выложили на стол и каким предзнаменованием был этот новый симулакр.

Мне не верилось, что Прис могла спроектировать такую штуку. Потом я понял, что, конечно же, ОНА не могла: вот почему у него в действительности не было лица. В работу был включен только Банди. Он проделал для них работу по внутреннему устройству этого симулакра, после чего они засунули его внутренности в этот серийный человекоподобный контейнер, который сидит сейчас здесь, за столом, улыбается и кивает, типичный Ja-Sager,[18] соглашатель. Они даже и НЕ ПЫТАЛИСЬ восстановить настоящую внешность Бута, возможно, даже и не были в этом заинтересованы: это была спешная работа, сделанная с определенными намерениями.

— Так продолжим же наш разговор, — сказал Берроуз. Дэйв Бланк кивнул, Джон Уилкс Бут тоже кивнул. Миссис Нилд изучала меню. Прис, уставившись на нового симулакра, сидела как окаменевшая. Значит, я был прав: для нее это был сюрприз. Пока ее поили вином и кормили обедами, одевали в новые платья, спали с ней и украшали ее, Боб Банди был отправлен в какую-нибудь мастерскую, принадлежавшую организации Берроуза, где и вкалывал над этой «новинкой».

— Хорошо, — сказал я, — давайте продолжим.

— Джонни, — обратился Берроуз к симулакру, — к слову: этот высокий человек с бородой — это Эйб Линкольн. Я тебе о нем рассказывал, помнишь?

— О да, мистер Берроуз, — немедленно поддакнула штука, долженствующая изображать Бута, и с готовностью закивала головой. — Я отчетливо помню.

Я сказал:

— Берроуз, ты тут подделками занимаешься: это какой-то жлоб с мордой убийцы, по фамилии Бут, он неправильно выглядит и неправильно говорит, и ты это знаешь. Это подделка, вшивая подделка с головы до пят. Мне за тебя стыдно.

Берроуз пожал плечами.

Штуке, изображавшей Бута, я предложил:

— Процитируй-ка что-нибудь из Шекспира. Она снова оскалилась, глупо и суетливо.

— Тогда скажи что-нибудь по-латыни, — предложил я снова. Штука продолжала ухмыляться.

— Сколько часов вы натаскивали это ничтожество? — спросил я у Берроуза. — Нецелое утро? Где хоть какая-то тщательность в точной отработке деталей? Куда делось мастерство? Все ушло на халтуру, на привитие инстинкта убийцы этой «новинке», не так ли?

Берроуз сказал:

— Думаю, что ты хочешь взять назад свою угрозу связаться с миссис Деворак, принимая во внимание присутствие здесь Джонни Бута?[19]

— Как он собирается это сделать? — поинтересовался я. — С помощью отравленного кольца? Или он бактериологическую войну начнет?

Дэйв Бланк рассмеялся, миссис Нилд тоже улыбнулась. Штуковина-Бут не отставала от остальных: она тупо скалилась, внимая примеру своего босса. Все они были марионетками, и мистер Берроуз старался изо всех сил, дергая за веревочки.

Уставившаяся на симулакра Бута Прис становилась почти неузнаваемой. Она помрачнела, шея у нее вытянулась, словно куриная, а глаза остекленели и наполнились мерцающим светом.

— Слушай, — сказала она, указав на Линкольна. — Я создала ЕГО.

Берроуз глазел на нее.

— ЭТО — мое, — сказала Прис, после чего обратилась с вопросом к Линкольну: — Вы об этом знали? Что я со своим отцом создала вас?

— Прис, — сказал я, — ради Бога…

— Помолчи, — сказала она мне.

— Держись от этого в стороне, — сказал ей я. — Это дело между мной и мистером Берроузом. — Я весь дрожал. — Может, у тебя добрые намерения, и я понимаю, что ты не принимала участия в создании этого симулакра Бута. И ты…

Прис оборвала меня:

— Заткнись, Христа ради. — Она смотрела в лицо Берроузу. — Ты заставил Боба Банди создать эту штуку, чтобы уничтожить Линкольна и очень старался, чтобы я ни о чем не узнала. Ты говнюк. Я тебе этого никогда не прощу.

Берроуз спросил:

— Что тебя укусило, Прис? Только не говори мне, что у тебя шуры-муры с симулакром Линкольна. — И он неодобрительно посмотрел на нее.

— Я не хочу увидеть мой труд загубленным, — сказала Прис.

— Может, тебе и придется, — сказал Берроуз. Линкольн очень серьезно произнес:

— Мисс Прис, мне кажется, что мистер Роузен прав. Вы должны позволить им с мистером Берроузом найти решение их проблемы.

— Я могу ее решить, — сказала Прис, нагнулась и стала что-то нащупывать под столом. — Я не мог себе даже представить, что она задумала, так же, впрочем, как и Берроуз: фактически все мы застыли в неподвижности. Прис появилась из-за стола, держа в руке одну из своих туфелек на высоком каблуке и размахивая металлическим каблуком.

— Будь ты проклят, — сказала она Берроузу.

Берроуз сорвался со стула и с криком «Нет!» протянул к ней руку.

Туфелька нанесла сокрушительный удар по голове симулакру Бута. Каблук проткнул голову, войдя как раз рядом с ухом.

— Вот, — сказала Прис Берроузу. Глаза ее сияли влажным блеском, губы исказились неистовой гримасой.

— Глап, — произнес симулакр Бута. Руки его судорожно задергались, молотя воздух, ноги забарабанили об пол. Потом он перестал двигаться. Внутренний воздух сотрясал его, конечности дергались, он барахтался, пока наконец не застыл в неподвижности.

Я сказал:

— Не бей его больше, Прис. — Я почувствовал, что не вынесу этого дольше. Берроуз говорил ей почти то же самое, ворча на Прис удивительно монотонно.

— А зачем мне снова бить его? — спросила Прис тоном, не допускающим сомнений: она вытащила каблук своей туфельки из черепа симулакра, нагнулась и снова обулась. Люди, сидящие за столиками вокруг нас, изумленно таращились на нас.

Берроуз вытащил белый полосатый носовой платок и вытер лоб. Он попытался было что-то сказать, однако, изменив мнение, замолчал.

Постепенно симулакр Бута начал сползать со своего стула. Я встал и попытался поддержать его, но мне одному было не справиться. Дэйв Бланк тоже поднялся, и вместе мы ухитрились выпрямить его так, чтобы он не упал. Прис, без всякого выражения, потягивала свой мартини.

Людям за ближайшими столиками Бланк объяснил:

— Это кукла, кукла в натуральную величину, для выставки. Механическая. — Чтобы их успокоить, он показал им вылезшие наружу металлические и пластиковые внутренние детали черепа симулакра. Внутри прокола я смог увидеть что-то блестящее, думаю, что это была поврежденная управляющая монада. Интересно, сможет ли Боб Банди починить его. Хотел бы я знать, заботило ли меня, будет он починен или нет.

Потушив свою сигарету, Берроуз глотнул из фужера, после чего хрипло сказал Прис:

— Сделав это, ты испортила наши с тобой отношения.

— Значит, до свидания, — ответила Прис. — До свидания, Сэм К. Берроуз, грязный, мерзкий педераст. — Она поднялась на ноги, нарочно оттолкнув свой стул; она удалялась от столика, бросив нас, пробираясь между другими столиками и проходя мимо них, пока не дошла до гардероба: там она получила свой плащ.

Ни я, ни Берроуз не шелохнулись.

— Она вышла за дверь, — вскоре сказал Дэйв Бланк. — Дверь видна мне лучше, чем любому из нас: она ушла.

— Что же мне теперь с этим делать? — обратился к Бланку Берроуз, глядя на мертвого симулакра Бута. — Надо убрать его отсюда.

— Можем вдвоем увести его под белы рученьки, — предложил Бланк.

— Я вам помогу, — предложил я. Берроуз сказал:

— Мы больше никогда ее не увидим. Или она может стоять-на улице и ждать. — Мне он сказал: — Ты можешь сказать? Я — нет: я ее не понимаю.

Я помчался вдоль прохода у стойки бара, пробежал мимо гардероба и толкнул входную дверь. Там стоял портье в униформе. Он вежливо кивнул мне.

И никаких признаков Прис.

— Что случилось с девушкой, которая только что вышла? — спросил я.

Портье развел руками:

— Не знаю, сэр, — и указал на массу такси, оживленное уличное движение, группы людей, роящихся, словно пчелы, у входа в клуб: — Извините, не могу сказать.

Я оглядел тротуар и даже немного пробежался во всех направлениях, изо всех сил пытаясь мельком увидеть ее.

Напрасно.

Наконец я вернулся в клуб, к столику, за которым сидели Берроуз и компания, а также мертвый, изуродованный симулакр Бута. Сейчас он соскользнул со своего сиденья, накренился на одну сторону, голова его болталась, а рот был разинут. С помощью Дэйва Бланка я снова выпрямил его.

— Ты потерял все, — сказал я Берроузу.

— Ничего я не терял.

— Сэм прав, — сказал Дэйв Бланк. — Что такое он потерял? Если надо, Боб Банди может сделать другой симулакр.

— Ты потерял Прис, — сказал я. — А Прис — это все.

— О, черт, кто может знать что-то насчет Прис: я не думаю, что она сама знает…

— Предположим, — сказал я. Язык у меня стал заплетаться: он прилип к губам. Я пошевелил челюстью, но не почувствовал ни боли, ни вообще ничего. — Я тоже потерял ее.

— Ясно, — сказал Берроуз. — Тем лучше для тебя: ты смог бы переносить такие фокусы каждый день?

— Нет.

Пока мы там сидели, великий Эрл Грант появился снова. Играл рояль, и все вынуждены были заткнуться — мы тоже, разумеется.

Кузнечики в моей подушке,

детка,

Сверчки, сверчки

в моей еде.

Пел ли он для меня? Увидел ли меня сидящим здесь, увидел выражение моего лица и догадался, что я чувствую? Песня была старая и грустная. Может быть, он видел меня, а может быть, и нет. Я не мог этого сказать, но так это выглядело.

Прис дикарка, думал я. Она не является частью нас. Она где-то вне. Прис ДЕЙСТВИТЕЛЬНО Пристайн — «чистая, неиспорченная», и это внушает благоговение: все, что происходит между людьми, все, что у нас здесь есть, слишком ничтожно, чтобы затронуть ее. Глядя на нее, заглядываешь в далекое прошлое: словно видишь, какими мы были вначале, миллион, два миллиона лет назад…

Песня, которую пел Эрл Грант: это был один из путей смягчить нас, переделать, сделать нас лучше — снова и снова, бесчисленными, медленными способами. Создатель все еще трудится, не покладая рук, все еще формирует то, что в большинстве из нас остается слабым. С Прис не так: в ней нечего уже отливать и формировать даже Ему.

Я заглянул в ИНОЕ, сказал я себе, когда увидел Прис. И куда же меня сейчас забросило? Ожидающий лишь смерти, как симулакр Бута, когда она сняла свою туфельку. Симулакр Бута наконец получил ее взамен своего поступка, совершенного более столетия назад. Пред смертью Линкольн видел сон об убийстве, ему снился гроб, обитый черным, и траурные процессии. А этот симулакр — получил ли он указание прошлой ночью? Снилось ли ему что-нибудь, когда он спал, каким-нибудь мистическим механическим образом?

Мы все получим это. Пых-пых: черным крепом задрапирован поезд, идущий средь тучных нив. Очевидцы снимают шляпы. Пых-пых-пых…

Черный поезд с гробом охраняют солдаты в голубом, с ружьями, они стоят не шелохнувшись с начала до конца длинного-длинного путешествия…

— Мистер Роузен. — Кто-то рядом заговорил со мной. Женщина. Вздрогнув от испуга, я взглянул вверх. Ко мне обращалась миссис Нилд.

— Вы нам поможете? Мистер Берроуз ушел за машиной: он хочет посадить в нее симулакр Бута.

— О, — закивал я, — да, конечно.

Поднявшись на ноги, я посмотрел на Линкольна, чтобы посмотреть, собирается ли он взяться за дело. Однако, странно сказать, Линкольн сидел со свешенной головой в состоянии глубочайшей меланхолии, не обращая ни малейшего внимания ни на нас, ни на то, что мы делали. Слушал ли ОН Эрла Гранта? Был ли захвачен его блюзом? Не думаю. Он сгорбился, сейчас его фигура утратила всяческие очертания, казалось, что его кости сплавились в одну-единственную кость. ОН хранил полнейшее молчание: казалось, он даже не дышит.

«Как будто творит молитву, — подумал я, глядя на НЕГО. — А может, и нет — может, это именно то состояние, когда уже даже и молиться не хочется». Мы с Бланком повернулись к Буту: начали поднимать его на ноги. Он оказался очень тяжелым.

— Эта машина — «Мерседес-Бенц», — задыхаясь, выдавил Бланк, когда мы направились к проходу. — Внутри обит белой и красной кожей.

— Я придержу дверь открытой, — сказала миссис Нилд, следуя за нами.

Мы протащили Бута по узкому проходу к входной двери клуба. Портье с любопытством наблюдал за нами, но ни он, ни кто-нибудь другой не двинулись с места, чтобы вмешаться, или помочь, или хотя бы полюбопытствовать, что здесь происходит. Тем не менее портье распахнул перед нами дверь и придержал ее, и мы были ему благодарны за это, так как теперь миссис Нилд освободилась и могла выйти на улицу, чтобы окликнуть машину Сэма Берроуза.

— Вон она едет, — сказал Бланк, судорожно подергивая головой.

Миссис Нилд широко распахнула перед нами дверцу автомобиля, и мы с Бланком умудрились, поддерживая симулакра с двух сторон, запихнуть его на заднее сиденье.

— Лучше бы вам поехать с нами, — сказала мне миссис Нилд, когда я стал отходить от машины.

— Отличная мысль, — поддержал ее Бланк. — Опрокинем по маленькой, а, Роузен? Отвезем Бута в мастерскую, а потом вернемся к Колли домой: спиртное там.

— Нет, — сказал я.

— Ну, давай, — сказал из-за руля Берроуз. — Заходите, мужики, и поехали: это касается и тебя, Роузен, и, естественно, твоего симулакра. Тащи-ка его сюда.

— Нет-нет, спасибо, — сказал я. — Езжайте без нас, ребята. Бланк и миссис Нилд захлопнули за собой дверцу, машина поехала и вскоре скрылась в оживленном потоке автомобилей на дороге.

С руками в карманах я вернулся в клуб, прокладывая себе путь по проходу к столику, за которым продолжал сидеть Линкольн, все так же повесив голову, обхватив себя руками, в полной неподвижности.

Что я мог ЕМУ сказать? Как развеселить ЕГО?

— Вы не должны позволить такому инциденту, как этот, расстроить вас, — сказал я ему. — Вы должны попытаться подняться над этим.

Линкольн не отвечал.

— С миру по нитке — голому шляпа, — сказал я. Симулакр поднял голову и с отчаянием посмотрел на меня:

— Что это значит?

— Не знаю, — ответил я. — Понятия не имею. И снова мы сидели и молчали.

— Послушайте, — предложил я. — Я собираюсь забрать вас обратно в Буаз и отвести на прием к доктору Хорстовски. Это не принесет вам никакого вреда, а он, может быть, сможет справиться с этими вашими депрессивными состояниями. С вами все в порядке?

Сейчас Линкольн выглядел поспокойнее: ОН достал большой красный носовой платок и высморкался.

— Спасибо вам за заботу, — сказал ОН из-за платка.

— Что-нибудь выпьете? — спросил я. — Или, может быть, чашку кофе, а то давайте закажем что-нибудь поесть.

Симулакр отрицательно повертел головой.

— Когда вы впервые отметили начало этих депрессивных состояний? — спросил я. — Думаю, что это произошло с вами в юности. Не хотите ли поговорить о них? Расскажите мне, что вам приходит в голову, какие у вас несвязные ассоциации? Я прошу вас, пожалуйста. У меня ощущение, что это поможет вам почувствовать себя лучше.

Линкольн прокашлялся и сказал:

— Вернулись ли мистер Берроуз и его команда?

— Сомневаюсь. Они нас с вами приглашали с собой: они собираются заглянуть к миссис Нилд домой.

Линкольн окинул меня долгим, медленным, подозрительным взглядом:

— Почему они собираются туда, а не к мистеру Берроузу?

— Спиртное там. Во всяком случае, так сказал Дэйв Бланк.

Линкольн снова откашлялся, отпил немного воды из стакана, стоящего перед НИМ на столе. Взгляд его оставался странным, словно бы было нечто, чего ОН не понимал, словно бы ОН был в замешательстве и в то же время владел какой-то информацией.

— В чем дело? — спросил я.

После некоторой паузы Линкольн неожиданно сказал:

— Льюис, ЕЗЖАЙТЕ ДОМОЙ К МИССИС НИЛД. Не теряйте времени даром.

— Зачем?

— Она должна быть там.

У меня волосы встали дыбом.

— Думаю, — сказал симулакр, — что она живет там, с миссис Нилд. Я сейчас вернусь в мотель. Не беспокойтесь обо мне — если возникнет необходимость, я в состоянии вернуться в Буаз самостоятельно, завтра. Езжайте сразу, Льюис, прежде чем они там появятся.

Я с трудом поднялся на ноги:

— Я не…

— Адрес вы сможете разыскать в телефонном справочнике.

— Ага, — сказал я, — так оно и есть. Спасибо за совет. Я действительно оценил его. Чувствую, что ваша идея мне по душе. Мы с вами еще увидимся. Пока. А если…

— Идите же, — сказал ОН. И я ушел.

В ночной аптеке я заглянул в справочник, нашел там адрес Колин Нилд, а потом вышел на тротуар и помахал, останавливая такси. В конце концов я отправился туда, куда собирался.

Дом, где жила Колин Нилд, оказался огромным, темным кирпичным многоквартирным зданием. Там и сям еще горел свет в нескольких окнах. Я нашел номер ее квартиры и нажал на кнопку рядом с ним. Прошло довольно много времени, пока наконец переговорное устройство не зашумело и из него не раздался женский голос, спросивший, кто там.

— Льюис Роузен, — была ли это Прис? — Можно войти? — спросил я.

Тяжелая, из вороненой стали и стекла, дверь загудела: я потянулся, чтобы схватиться за дверную ручку, и открыл ее. За какое-то мгновение я пересек пустой вестибюль и стал карабкаться вверх по лестнице на третий этаж. Подъем оказался крутым и долгим, и когда я наконец добрался до двери квартиры, я сопел, как паровоз, и устал, как загнанная лошадь.

Дверь была открыта. Я постучал, немного поколебался, а потом зашел в квартиру.

В гостиной на кушетке сидела миссис Нилд, сжимая в руке фужер со спиртным, а наискосочек от нее — Сэм Берроуз, они смотрели на меня.

— Здорово, Роузен. — Берроуз склонил голову к журнальному столику, где стояла бутылка водки, лимоны, шейкер, лаймовый сок, кубики льда и фужеры. — Угощайся.

Не зная, чем бы мне еще заняться, я подошел к столику и стал смешивать себе коктейль.

Пока я был занят этим, Берроуз сказал:

— У меня для тебя есть новости. Кто-то, кто очень дорог тебе, находится здесь. — Он указал куда-то в сторону рукой со стаканом. — Иди, загляни в спальню. — Они с миссис Нилд улыбались.

Я бросил свою выпивку и побежал к двери.

— Как тебе пришло в голову изменить свое мнение и прийти сюда? — спросил Берроуз, поболтав вкруговую жидкостью в своем стакане.

Я ответил:

— Линкольн думал, что Прис будет здесь.

— Ладно, Роузен, мне неприятно это говорить, но, по-моему, ОН оказал тебе медвежью услугу. У тебя правда не все дома, раз ты позволил этой девчонке так себя опутать.

— Я не согласен.

— Черт, да это потому, что вы больны, вся ваша троица: Прис, Линкольн и ты. Говорю тебе, Роузен, Джонни Бут стоил миллиона Линкольнов. Думаю, что мы его залатаем и используем для своей лунной программы… в конце концов, Бут — старая, добрая, родная американская фамилия: не вижу причины, чтобы семью за соседней дверью не звали Бутами. Знаешь что, Роузен? — Тебе надо как-нибудь слетать на Луну, посмотреть, что мы сделали. Ты понятия даже не имеешь, никакого понятия! Ты уж не обижайся, но отсюда невозможно понять это: ты должен там побывать.

— Это так, мистер Роузен, — сказала Колин Нилд. Я возразил:

— Преуспевающему человеку нет необходимости опускаться до мошенничества.

— Мошенничества! — воскликнул Берроуз. — Черт, это была Попытка лишь слегка подтолкнуть людей, чтобы они сделали то, что в любом случае собираются сделать. Черт, зачем мне спорить — я в этом не нуждаюсь. Сегодня и так был тяжелый день, я устал. Я ни на кого не держу зла. — Он улыбнулся мне. — Если бы у тебя была хоть какая-то интуиция и ты мог бы себе представить, что это значит, — то твоя маленькая фирма слилась бы с нами. Это ты выбрал меня, а не я — тебя. Однако снявши голову по волосам не плачут — это тебя касается, а не меня: мы будем продолжать и сделаем, что задумали, возможно, с использованием Бута, — но так или иначе в том же духе и такими же средствами.

Миссис Нилд. сказала:

— Все это знают, Сэм, — и погладила его.

— Спасибо, Колли, — сказал Берроуз. — Мне больно смотреть на такого парня: никаких целей, никаких стремлений, никакой мечты. Это душераздирающе, да ведь?

Я ничего не сказал: я стоял на пороге спальни и ждал, когда они замолчат.

Миссис Нилд сказала мне:

— Войдите туда.

Взявшись за ручку, я открыл дверь спальни.

Там было совершенно темно. В центре комнаты я заметил контуры кровати. На кровати кто-то лежал, опираясь на подушку, и курил сигарету: или не сигарету? В спальне стоял запах сигарного дыма. Кинувшись к выключателю, я включил свет.

На кровати лежал мой отец, покуривая сигару и глядя на меня задумчиво и неодобрительно. Он был в своем халате и пижаме, а рядом с кроватью стояли его шлепанцы, отороченные мехом. Рядом с ними стоял его чемоданчик и лежала одежда, сложенная в аккуратную стопку.

— Закрой дверь, meine Sohn, — сказал он тихо.

Совершенно сбитый с толку, я исполнил его просьбу чисто механически: закрыл за собой дверь, но не настолько быстро, чтобы не услышать, как они там, в гостиной, взвыли от смеха. Какую шутку они играли со мной все это время: эти все их разговоры, торжественные и претенциозные — и все они делали, зная, что Прис здесь нет и не было вообще, что Линкольн ошибся.

— Стыдно, Льюис, — сказал отец, прочитав на моем лице, что творится у меня на душе. — Может, мне надо было выйти и положить конец этой шутке, но все же мне было интересно, что говорил мистер Берроуз: это было не совсем лишено смысла? В некоторых отношениях он — великий человек. Садись. — Он кивнул в сторону стула рядом с кроватью, и я сел.

— Ты не знаешь, где она? — спросил я. — И ты не можешь мне помочь?

— Боюсь, что нет, Льюис.

Значит, даже не стоило вставать и уходить. Вот так далеко я смог добраться: сюда, к этому стулу, возле отцовской кровати, в то время как он сидел и курил.

Дверь распахнулась, и человек с лицом вверх тормашками, мой брат Честер, появился на пороге, весь в мыле от спешки и преисполненный важности.

— Я нашел для нас хорошую комнату, папа, — сообщил он, потом, увидев меня, счастливо улыбнулся: — Так вот ты где, Льюис: а сколько мы намучились, пока искали.

— Несколько раз, — сказал отец, — у меня было искушение сделать мистеру Берроузу замечание, однако такого человека, как он, уже не переделаешь, так зачем же терять время?

Я не мог вынести мысли, что у моего папы начинался обычный приступ философствования: упав на стул и сделав вид, что не слышу его, я стал воспринимать его слова как жужжание мухи. Оцепенев от пережитого разочарования, я представил себе, что бы здесь происходило, если бы со мной не сыграли жестокую шутку, если бы я нашел Прис здесь, в этой комнате, лежащей на кровати.

Она бы спала, может быть, была бы пьяна: я бы поднял ее с постели, заключил в объятия, откинул волосы с глаз, поцеловал в ушко… Я мог представить ее, пробуждающуюся к жизни, когда я разбудил бы ее от короткого пьяного ее сна.

— Ты совсем не слушаешь, — укорил меня отец. И это была правда: я был так далеко от гнетущего разочарования, я ушел в свою мечту о Прис. — Ты продолжаешь гоняться за блуждающими огоньками. — Он смотрел на меня неодобрительно.

В своей мечте о лучшей жизни я снова поцеловал Прис и она открыла глаза. Потом положил ее обратно, сам лег напротив и крепко обнял ее.

— Как поживает Линкольн? — проурчала она мне на ухо. Она не удивилась, увидев меня, для нее не были неожиданностью ни мои объятия, ни поцелуи: фактически она на это никак не среагировала. Но ведь это Прис…

— Замечательно. — Я неуклюже гладил ее волосы, а она лежала на боку, глядя на меня в темноте. Я с трудом мог различить очертания ее тела. — Нет, — признался я, — , ОН сейчас в ужасной форме: у НЕГО депрессивный психоз. А что ты хочешь? Ведь это сделала ты.

— Я спасла ЕГО, — слабо и томно произнесла Прис. — Принеси мне сигарету, пожалуйста.

Я прикурил сигарету и протянул ее Прис. Она курила лежа. Голос отца пробился ко мне:

— Отбрось ты этот идеал, сосредоточенный лишь на самой себе, mein Sohn, она уводит тебя от реальности, как говорил тебе мистер Берроуз, — а это уже серьезно! Это то, что доктор Хорстовски, извини за выражение, назвал бы злом, болезнью, понимаешь?

Словно сквозь туман до меня донесся голос Честера:

— Это шизофрения, папа, как у стольких подростков: миллионы американцев страдают этим недугом, не подозревая об этом, они никогда не попадут в клиники. Я читал статью, где говорилось об этом.

Прис сказала:

— Ты хороший человек, Льюис. Мне жаль тебя, потому что ты в меня влюбился. Ты теряешь свое время, однако, полагаю не придаешь этому значения. Можешь ли ты объяснить, что такое любовь? Такая, как эта?

— Нет, — ответил я.

— И ты даже не пытаешься? — сказала она. — Дверь заперта? Если нет, запри ее, пожалуйста.

— Черт возьми, — печально сказал я. — Я не могу их не впустить: они прямо здесь, чуть ли не у нас на голове. Нам никогда от них не избавиться, никогда мы не будем одни, просто вдвоем — я это знаю. — Однако я пошел, зная то, что я знал, закрыл дверь и запер ее.

Вернувшись обратно к кровати, я застал Прис сидящей на ней: она расстегивала молнию на своей юбке. Потом сняла ее через голову и отбросила прочь, на стул, оставшись раздетой. Сейчас она скидывала туфли.

— Кто же еще сможет научить меня, если не ты, Льюис? — спросила она. — Натяни покровы. — Она начала было снимать с себя белье, но я остановил ее. — Почему нет? — спросила Прис.

— Я схожу с ума, — ответил я. — Я не могу здесь оставаться. Мне надо возвращаться в Буаз и сходить к доктору Хорстовс-ки: это не может продолжаться здесь, в одной комнате с моими родными.

Прис мягко произнесла:

— Мы улетим в Буаз завтра, но не сейчас. — Она стащила покрывало, одеяла и постелила обратно простыню, легла в постель, снова взяла свою сигарету. Она лежала обнаженная, не прикрываясь ничем, просто лежала и курила. — Я так устала, Льюис. Останься со мной этой ночью.

— Я просто не могу, — сказал я.

— Тогда забери меня туда, где ты остановился.

— И этого я тоже не могу сделать — там Линкольн.

— Льюис, — сказала она, — мне просто хочется уснуть: ложись и прикрой нас чем-нибудь. Они нас не станут беспокоить. Не бойся их. Мне жаль, что у Линкольна один из приступов: не вини меня в этом, Льюис: они были у него так или иначе, а я спасла ЕМУ жизнь. Это мое дитя… разве не так?

— Полагаю, что ты можешь так считать, — ответил я.

— Я призвала ЕГО к жизни. Я ЕГО породила. Я очень этим горжусь. И когда я увидела эту мерзопакостную штуку, которую они называли Бутом… у меня было единственное желание — убить его на месте. Стоило мне его увидеть, и я сразу же поняла, для чего он был сделан. Можно, я буду твоей мамой тоже? Хотелось бы мне призвать тебя к жизни, как Линкольна: хотелось бы мне призывать к жизни всевозможных людей… всех. Я даю жизнь, а этой ночью я взяла ее — и это прекрасно, если ты сможешь вынести это. Это отнимает массу сил — взять чью-нибудь жизнь, не думаешь, Льюис?

— Да, — сказал я, снова усаживаясь на кровать рядом с ней. Она протянула руку в темноте и отбросила волосы с моих глаз:

— Ты в моей власти: я могу дать тебе жизнь или отнять ее. Это тебя пугает? Ты знаешь, что это правда.

— Сейчас это меня не пугает, — ответил я. — Когда-то, когда я это осознал, напугало.

— Меня это не пугало никогда, — сказала Прис. — Если бы я боялась, я утратила бы свою силу: разве не так, Льюис? А я должна сохранить ее: кто-то должен ею обладать.

Я ничего не ответил. Дым сигареты окутывал меня волнами, делая больным, заставляя бояться своих отца и брата, которые оба нарочно наблюдали за мной.

— Человеку надо лелеять какие-то иллюзии, — сказал мой отец, со страшной скоростью выпуская клубы дыма, — но это смешно.

Честер кивнул головой.

— Прис, — громко сказал я.

— Послушай-ка, послушай, — возбужденно сказал мой отец, — он зовет ее, он с ней разговаривает!

— Убирайтесь отсюда, — сказал я отцу с Честером, замахав на них руками, однако ничего хорошего из этого не вышло: ни один из них даже не шелохнулся.

— Ты должен понять, Льюис, — сказал отец. — Я тебе сочувствую. Я вижу то, чего не видит мистер Берроуз — благородство твоих исканий.

Сквозь тьму и бормотание их голосов снова различил Прис: она скатала свою одежду в шар и теперь сидела на краю кровати, сжимая его в руках.

— Разве это важно, — спросила она, — что кто-то думает о нас? Мне лично наплевать: я не позволю словам стать до такой степени реальными. Все во внешнем мире злы на нас — Сэм, и Мори, и все остальные. Линкольн не послал бы тебя сюда, если бы это была неправда… разве ты этого не знаешь?

— Прис, — сказал я. — Я знаю, все уладится. У нас будет счастливое будущее.

Она улыбнулась этому: я увидел во тьме блеск ее зубов. Это была улыбка огромной скорби и страдания, и мне всего лишь на миг показалось, что то, что я увидел в симулакре Линкольна, брало начало в ней. Она была здесь, такая явная боль, которую испытывала Прис. Возможно, она заронила ее в свое создание нечаянно; возможно, она даже не подозревала об этом.

— Я люблю тебя, — сказал я Прис.

Она поднялась на ноги, — обнаженная, тоненькая и спокойная, обвила мою голову ладонями и притянула к себе.

— Mein Sohn, — сейчас мой отец обращался к Честеру, — ег schaft in dem Freiheit der Libesnacht. Я хочу сказать, что он спит, мой мальчик, в свободе ночи любви, если ты меня понимаешь.

— Что они скажут в Буаз? — раздраженно спросил Честер. — Я имею в виду — как мы можем вернуться домой с ним — ведь он в таком состоянии?

— Ах, — сделал ему выговор папа, — заткнулся бы ты, Честер: ты не понимаешь глубины его души, тебе не понять, что он чувствует. Это состояние, близкое к психозу, это к тому же возвращение к первоисточнику, от которого мы все отвернулись. Лучше вспомни это, Честер, прежде чем презрительно выпячивать свои губы.

— Ты слышишь их? — спросил я у Прис.

Она стояла передо мной, тело ее изогнулось и прильнуло ко мне, Прис засмеялась, мягко и сочувственно, глядя на меня пристально, без выражения. И все же она была уже полностью готова. Перемена и действительность, события ее жизни, само время — все исчезло для нее в этот миг.

Удивительно — она подняла руку и дотронулась до моей щеки, задев меня кончиками пальцев.

У самой двери миссис Нилд ясно сказала:

— Мы уйдем отсюда, мистер Роузен, и оставляем квартиру в вашем распоряжении.

Откуда-то издали раздалось ворчание Берроуза:

— Эта девица там, внутри — недоразвита. Все ускользает обратно. И вообще — что она там сейчас делает, в этой спальне? Или она это тощее тело… — его голос затих.

Ни Прис, ни я ничего не сказали. Вскоре мы услышали, как захлопнулась входная дверь квартиры.

— Это мило с их стороны, — сказал папа. — Льюис, в конце концов, ты должен быть им благодарен: этот мистер Берроуз — джентльмен, несмотря на то, что говорит, человека надо судить по его поступкам.

— Ты должен быть им обоим благодарен, — пробубнил Честер. Они с папой осуждающе уставились на меня исподлобья, при этом отец жевал свою сигару.

Я обнял Прис. И для меня это было все.

Глава 17

Отец с Честером привезли меня обратно в Буаз, а на следующий день выяснилось, что доктор Хорстовски не может, или не хочет, лечить меня. Тем не менее он дал мне несколько психологических тестов, соответствующих диагнозу. В одном из них, помню, требовалось прослушать запись голосов, бормочущих на расстоянии, причем лишь часть текста — всего лишь несколько фраз, была неразборчивой. Задача заключалась в том, чтобы написать, о чем шла у них речь.

Думаю, Хорстовски поставил диагноз по результатам этого теста потому, что мне казалось, что все эти разговоры велись обо мне. Я в подробностях слышал, как они обрисовывали мои ошибки, мои изъяны, анализировали меня с точки зрения кто я такой и что я такое, диагностировали мое поведение… Я слышал, как они оскорбляли нас с Прис и поносили наши отношения.

Хорстовски просто-напросто сказал:

— Льюис, Льюис, всякий раз, как вы слышали слово «вниз», вам казалось, что говорят «Прис». Казалось, это его угнетает. — А то, что вы принимали за «Льюис», на самом деле было дважды повторенными словами «ну вас»… Он угрюмо посмотрел на меня и сразу же поспешил сбыть меня с рук.

Однако я не остался без попечения представителей этой профессии, так как доктор Хорстовски отфутболил меня к федеральному эксперту Бюро психического контроля Пятой территории Тихоокеанского побережья. Мне приходилось о нем слышать. Звали его доктор Регленд Найси, и его слово было решающим во всех случаях передачи психбольных на попечение правительства. Начиная с 1980 года он самолично отправил тысячи и тысячи психов в клиники Бюро, рассеянные по всей стране: он считался блестящим психиатром и великолепным диагностом, и многие годы среди нас имела хождение шутка, что рано или поздно мы попадем в руки Найси: так говорили все, и определенный процент шутников дождался-таки ее воплощения в жизнь…

— Доктор Найси покажется вам талантливым и симпатичным, — сказал мне Хорстовски по пути в офис Бюро в Буаз.

— Это мило с вашей стороны, что вы позаботились обо мне, — сказал я.

— Я каждый день там появляюсь, и мне так или иначе пришлось бы сегодня поехать туда. Я всего лишь избавляю вас от появления в суде и судебных издержек… как вам известно, Найси в любом случае определяет больных на лечение в психиатрических клиниках, и вам лучше попасть в его руки, чем предстать перед судом, призванным решать, подпадаете ли вы под закон Макхестона или нет…

Я кивнул головой — так оно и было.

— Вы не против всего этого, или все-таки да? — спросил Хорстовски. — Быть помещенным в клинику Бюро — это не клеймо… это происходит ежедневно, ежеминутно — один из девяти человек по статистике заболевает душевным расстройством, делающим его дальнейшее пребывание в привычной среде невозможным… — Он бубнил и бубнил, но я не слушал его. Я уже все это слышал — в бесчисленных сообщениях по телевидению, читал в бесчисленном количестве журнальных статей.

Однако на самом деле я ощущал враждебность по отношению к нему за то, что он сбыл меня с рук долой, отдав на растерзание психиатрической службе, несмотря на то что знал: как только Хорстовски обнаружил у меня признаки психоза, он по закону обязан был передать мое дело дальше. Я был также враждебно настроен против всех остальных, включая двух симулакров: пока мы с доктором ехали по солнечным, таким привычным улицам Буаз из его офиса в Бюро, я чувствовал, что все вокруг — предатели и враги, а мир, окружающий меня — чужд и враждебен.

Все это и еще много чего выявили тесты, которые давал мне доктор Хорстовски. К примеру, в тесте Роршаха, я считал каждое пятно и рисунок полным гудящими, скрежещущими, ощерившимися механизмами, дергающимися в безумном, смертоносном ритме, задуманными с самого начала лишь для того, чтобы искалечить меня. Действительно, по пути в Бюро на прием к доктору Найси, я отчетливо видел шеренгу автомашин, следующих за нами, — несомненно потому, что я приехал обратно в город. Люди в машинах были предупреждены заранее — с момента моего прибытия в аэропорт Буаз.

— Может ли доктор Найси помочь мне? — спросил я у Хорстовски, когда он прижал машину к поребрику возле большого, современного многоэтажного конторского здания с массой окон. Сейчас я начал ощущать острую панику. — Думаю, психиатры Бюро располагают всеми новейшими техническими средствами, которых нет даже у вас, всеми последними…

— Это зависит от того, что вы понимаете под словом «помочь», — сказал Хорстовски, открывая дверцу машины и поманив меня за собой в здание.

И вот я стою здесь, куда столь многие приходили до меня: в диагностическом Бюро психического контроля, сделав первый шаг, быть может, в новую эру своей жизни.

О, как права была Прис, когда говорила о глубоком, неустойчивом надломе во мне, который до добра не доведет… Галлюцинирующий, измочаленный, потерявший надежду… — в конце концов меня заарканили власти, как это произошло и с ней несколько лет назад. Я не видел диагноза, поставленного мне Хорстовски, но знал и без вопросов, что он обнаружил во мне шизофренические реакции… Я тоже ощущал их внутри себя. К чему отрицать очевидное?

Я был счастлив, что помощь, в таком огромном массовом масштабе, была для меня доступна: видит Бог, в таком состоянии я был жалок, близок к самоубийству или к тотальной депрессии, из которой мог бы и не выкарабкаться. И они захватили его на такой ранней стадии — это давало мне явную надежду. Я определенно отдавал себе отчет в том, что нахожусь в ранней стадии кататонического возбуждения, предшествующей любому перманентному комплексу неприспособленности, то есть началу и развитию таких заболеваний, как гебефрения или паранойя, — самое ужасное, что могло бы меня ожидать… У меня болезнь протекала в простой, первоначальной форме, когда она все еще поддавалась лечению.

Мне надо было благодарить своих отца и брата за их своевременные действия.

И все же, несмотря на то, что я все это осознавал, я шел с Хорстовски в офис Бюро, дрожа от ужаса, ни на минуту не прекращая осознавать свою враждебность и враждебность всего, что меня окружало. У меня в одно и то же время и сохранялась способность адекватной самооценки, и не было ее в помине: одна часть меня все знала и понимала, другая же бесилась словно пойманное животное, тоскующее по возвращению в свою среду обитания, в родные места…

В данный момент я мог говорить лишь от имени малюсенькой порции своего сознания, в то время как остаток его шел по своему собственному пути.

Это позволило мне понять причины, по которым закон Макхестона был столь необходим. Личность, действительно пораженная психозом так, как я, НИКОГДА НЕ СТАНЕТ СЧИТАТЬ СЕБЯ БОЛЬНОЙ: она должна быть принудительно направлена на лечение силой закона. Вот что значит — быть психопатом.

Прис, думал я. И с тобой однажды такое происходило: они схватили тебя там, в школе, выбрали тебя и отделили от остальных, а потом взяли на буксир так же, как теперь меня. И умудрились вернуть тебя в твое общество. Получится ли у них это со мной?

И, думал я, стану ли я таким же, как ты, когда закончится лечение? В какую более раннюю, более приспособленную к действительности стадию моей жизни они меня возвратят?

Как я стану тогда к тебе относиться? Буду ли я помнить тебя?

А если буду, буду ли я продолжать заботиться о тебе так, как забочусь сейчас?

Доктор Хорстовски оставил меня в зале ожидания, и почти час я провел там вместе с другими опупевшими больными, пока наконец не пришла медсестра и не вызвала меня. В маленьком кабинете меня представили доктору Найси„Он оказался симпатичным человеком чуть постарше меня, с добрыми карими глазами, тонкими, аккуратно причесанными волосами, с осторожной, предупредительной манерой, с которой я никогда не сталкивался вне пределов ветеринарии. Этот человек сразу же проявил ко мне сочувственный интерес, создающий уверенность в том, что я спокоен и понимаю, зачем я здесь нахожусь.

Я сказал:

— Я здесь, так как у меня больше нет никакого основания, на котором я мог бы сообщать свои желания и эмоции другим людям. — За время ожидания я смог все это прекрасно продумать. — Поэтому у меня нет больше никакой возможности удовлетворения своих нужд в мире реальных людей: вместо этого я должен был обратиться к фантастической, выдуманной жизни.

Откинувшись в своем кресле, доктор Найси задумчиво изучал меня:

— И вам хотелось бы это изменить?

— Я хочу получить удовлетворение, настоящее удовлетворение.

— У вас совсем нет ничего общего с другими людьми?

— Ничего. Моя действительность расположена далеко вне того мира, который знаком остальным. Взять хотя бы вас: для вас это будет вымысел, если я вам расскажу об этом. Я хочу сказать, о ней.

— Кто она?

— Прис, — ответил я.

Он ждал, но я не стал продолжать.

— Доктор Хорстовски вкратце рассказал мне о вас по телефону, — вскоре сказал он. — У вас, несомненно, присутствует динамизм осложнения, которое мы называем типом шизофрении «Магна Матер» — «Великая Мать». Как бы то ни было, по закону я обязан сначала проверить вас по тесту Джеймса Бенджамена с пословицами, после чего — по советскому тесту Выгодского — Лурье с кубиками. — Он кивнул и откуда-то из-за моей спины появилась медсестра со стопкой бумаги, кубиками и карандашом. — А сейчас я дам вам несколько пословиц, а вы должны сказать мне, какой смысл в них заложен. Вы готовы?

— Да, — ответил я.

— Без кота мышам раздолье. Я подумал и ответил:

— В отсутствие власти творится неладное.

Мы продолжали таким образом, и я все делал правильно, пока доктор Найси не добрался до того, что погубило меня, до рокового шестого вопроса:

— Перекати-поле мхом не обрастает.

Я старался, как только мог, но никак мне было не вспомнить значение этой поговорки… Наконец я решил рискнуть:

— Эээ, здесь подразумевается некто, кто всегда активен и никогда не останавливается, чтобы над чем-то задуматься… — Нет, это звучит неправильно, — сделал я еще одну попытку. — Здесь говорится о человеке, который всегда в действии, поддерживает свое духовное и моральное положение и никогда не выйдет в тираж.

Он смотрел на меня внимательнее, и я добавил в качестве пояснения:

— Я имею в виду человека, который деятелен и не теряет времени даром, он идет по жизни вперед.

Доктор Найси сказал:

— Понимаю. — И мне стало ясно, что для целей легального диагноза, я проявил шизофреническое расстройство мышления.

— Что это значит? — спросил я. — Я ответил на вопрос шиворот-навыворот?

— Да, боюсь, что да. Общепринятое значение этой пословицы противоположно вашему ее толкованию: принято считать, что личность, которая…

— Не надо мне говорить, — перебил его я. — Я помню — я действительно ее знал. Личность со склонностью к перемене мест никогда не добьется ничего стоящего.

Доктор Найси кивнул и перешел к следующей пословице. Однако обусловленное законом совпадение произошло: я проявил формальное снижение интеллектуальной деятельности.

После пословиц я сделал попытку классификации кубиков, однако безуспешную. Мы с доктором Найси почувствовали облегчение, когда я от нее отказался и оттолкнул кубики.

— Значит, вот как дела обстоят, — сказал Найси. — Он кивком головы выпроводил сестру и продолжил: — Мы можем перейти к следующему и заполнить формуляры. Какой клинике вы отдадите свое предпочтение? По-моему, лучшая из многих — Лос-Анджелесская: возможно также, что я так считаю потому, что знаком с ней лучше, чем с остальными. Клиника имени Кэзэнина в Канзас-Сити…

— Отошлите меня туда, — с готовностью выпалил я.

— Какая-то особая причина?

— Многие мои близкие друзья вылечились там, — выкрутился я.

Он смотрел на меня, словно подозревая, что причина была более глубокой.

— И у нее хорошая репутация. Почти все мои знакомые, которым действительно удалось избавиться от психического заболевания, лечились в клинике им. Кэзэнина. Не потому, что остальные клиники недостаточно хороши, а потому, что эта — лучшая. Моя тетя Гретхен, которая сейчас находится в «Гарри Стек Салливан клиник» в Сан-Диего: она была первым психически больным человеком, с которым я в своей жизни столкнулся, и, естественно, потом еще со многими, потому что столь значительная часть общества страдает этими заболеваниями, как нам по телевидению каждый день об этом твердят. Был у меня кузен, Лео Рбггис — так он до сих пор где-то в одной из клиник. Мой учитель английского в средней школе, мистер Хаскинс: он скончался в клинике. Пенсионер-итальянец с нашей улицы, Джордж Оливьери: у него были состояния кататонического возбуждения, его тоже замели. Помню своего армейского дружка, Арта Боулза — у него была «шиза», и его отправили в клинику имени Фромма — Райхманна, Рочестер, штат Нью-Йорк. Была такая девушка — Элис Джонсон, мы с ней вместе учились в колледже — сейчас она в клинике имени Сэмюэля Андерсона Третьей зоны в Батон-Руж. И человек, у которого я когда-то работал, Эд Йетс — шизофрения, перешедшая в острую форму паранойи. Уолдо Денджерфилд — еще один мой приятель. Глория Мильштейн, знакомая девушка: она Бог знает где, но болезнь у нее обнаружили, когда она хотела устроиться на работу машинисткой. Специалисты Федерального бюро прибрали ее к рукам… она была маленькая, темненькая, очень хорошенькая, и никто ни о чем даже и не подозревал, пока тест не показал, что у нее отклонения от нормы. И Джон Франклин Манн, торговец подержанными автомобилями, с которым мы были знакомы: тест выявил, что у него шизофрения в стадии распада личности, и его увезли, вероятно, в клинику им. Кэзэнина, так как у него были родственники в Миссури. И еще одна моя знакомая, Мардж Моррисон. Она уже вышла, уверен, что ее лечили в клинике им. Кэзэнина. Все те, кто там лечился, вышли оттуда как новенькие, если не лучше: в этой клинике не просто идут навстречу требованиям закона Макхестона, они действительно излечивают. Или так это мне представляется. Доктор Найси написал в формуляре «Клиника им. Кэзэнина в Канзас-Сити» и я вздохнул с облегчением.

— Да, — пробормотал он, — говорят, в Канзас-Сити неплохо. Президент провел там два месяца, вы знаете.

— Я об этом слышал, — признался я.

Героическая история о приступе душевной болезни у президента в подростковом возрасте, с последующим триумфом на протяжении двадцати лет его жизни, была известна всем и каждому.

— А сейчас, прежде чем мы освободимся, — сказал доктор Найси, — мне хотелось бы немного рассказать вам о типе шизофрении, называемом «Магна Матер».

— Хорошо, — согласился я, — мне бы очень хотелось услышать об этом побольше.

— На самом деле я питаю к данному предмету особый интерес, — пояснил доктор Найси. — Я написал несколько монографий на эту тему. Вам известна теория Андерсона, отождествляющая каждый подтип шизофрении с подтипом религии.

Я кивнул. Точка зрения Андерсона на шизофрению популяризовалась почти в каждому толстом журнале Америки: это была всеобщая мода.

— Первоначальная форма, которую принимает шизофрения — гелиоцентрическая форма, культ Солнца, где оно обожествляется и фактически рассматривается как символ отца пациента. Вы этого не испытывали. Гелиоцентрическая форма — самая примитивная и перекликается с самой ранней из известных религий — культом Солнца, включая великий культ Солнца Римского периода, митраизм, а также ранний персидский культ — культ Мазды.

— Да, — сказал я, кивая головой.

— А сейчас о форме «Магна Матер», которая была обнаружена у вас, — это был всеобъемлющий культ женского начала в Средиземноморье, во времена Микенской цивилизации. Астарта, Кибела, Аттис, после чего, позже — Афина… и, наконец, Дева Мария. Вот что случилось с вами: ваша душа, которая является воплощением вашего подсознания, его архетипом, была спроецирована на окружающий мир, на космос, там была замечена и окружена поклонением.

— Понимаю, — сказал я.

— И это состояние ощущается как опасное, враждебное и невероятно исполненное силы, но все же привлекательное бытие. Воплощение всех противоположностей: оно вмещает в себя абсолют жизни, однако является смертью; всю любовь — однако является холодом; весь интеллект — однако подвержено деструктивному аналитическому стремлению, не творческому по своей сущности, которое тем не менее ощущается как источник творчества в чистом виде. Вот они, противоположности, дремлющие в подсознании, которые доминируют над опытом в целом, присутствующим в сознании. Когда противоположности испытывают напрямую, непосредственно, так, как это происходит с вами, их нельзя ни понять, ни разделаться с ними: в конечном итоге они разрушают ваше «я» и уничтожат его, по той причине, что, как вам известно, являются архетипами и не могут быть ассимилированы вашим «я».

— Понимаю, — сказал я.

— Итак, это сражение — грандиозная борьба сознательной психической деятельности за то, чтобы прийти к пониманию с его собственными коллективными аспектами, с его подсознанием, — и борьба эта обречена на провал. Архетипы подсознания должны испытываться не напрямую, а опосредованно, посредством души, и в мягкой форме, свободной от их биполярных качеств. Чтобы это произошло, вы должны совершенно по-другому относиться к своему подсознанию; при таком же положении дел, как сейчас, вы пассивны и ваше подсознание сильнее вас — это оно принимает решения, а не вы.

— Правильно, — откликнулся я.

— Ваше сознание было обессилено, следовательно, оно более не в состоянии действовать. У него нет власти, кроме той, которую оно черпает из подсознания, а в настоящий момент между ними существует раскол. Поэтому соотношение не может быть стабилизировано с помощью души, — заключил доктор Найси. — У вас относительно слабая форма шизофрении, но тем не менее это все-таки психоз, который необходимо лечить в Федеральной клинике. Мне хотелось бы снова увидеться с вами, когда вы вернетесь обратно из Канзас-Сити: я знаю, что улучшение в вашем состоянии будет феноменальным. — Он улыбнулся мне с искренней теплотой, и я улыбнулся ему в ответ. Он встал, протянул мне руку, и мы обменялись рукопожатием.

Путь в клиннику им. Кэзэнина, Канзас-Сити, был мне открыт.

На формальном допросе при свидетелях доктор Найси представил меня присутствующим, задавшим мне вопрос, существует ли какая-либо причина, препятствующая моей немедленной отправке в Канзас-Сити. Из-за этих сухих формальностей я уже было стал беспокоиться насчет финала моих заключений. Доктор Найси дал мне двадцать четыре часа на завершение моих дел, однако я отклонил его предложение, так как хотел отправиться немедленно. В конце концов мы сошлись на восьми часах. Персонал доктора Найси забронировал мне билет на самолет, а я уехал из Бюро на такси, чтобы вернуться в Онтарио, пока не настанет время отправляться в путешествие на восток.

Я велел таксисту везти меня в дом Мори, где оставил кучу своих вещей. Вскоре мы добрались туда, и я постучал в дверь.

Дома не оказалась никого, я попытался подергать за дверную ручку: дверь не была заперта. И я вошел в тихий, покинутый дом.

Там, в ванной, была кафельная мозаика, над которой трудилась Прис в ту первую ночь. Сейчас она была готова. Я немного постоял, уставившись на нее, поразительную по цветам и рисунку: там была и русалка, и рыба, и осьминог со светлыми глазами из обувных кнопок: она, в конце концов, закончила его.

Один голубой кусочек кафеля расшатался, и я, не повредив, выколупал его из мозаики, оттер липкий раствор с его обратной стороны и положил осколок в карман.

— На случай, если я забуду тебя, — подумал я. — Тебя и твою мозаику в ванной, твою русалку с розовыми сосками, многие твои милые и чудовищные создания, кишащие под водной гладью, в вечной и спокойной глубине… Прис сделала линию над моей головой, на высоте почти что восьми футов — над ней было синее небо, совсем немного неба: в этой творческой схеме оно не играло никакой роли.

И вдруг я услышал, как кто-то стучит и громко топает. Кто-то гнался за мной, однако я не двинулся с места. Подумаешь! Я ждал, и вдруг, тяжело дыша, ввалился Мори Рок: увидев меня, он встал как вкопанный.

— Льюис Роузен, — сказал Мори, — и в ванной…

— Я уже ухожу.

— Соседка позвонила мне в офис: увидела, как ты подкатил на такси и вошел в дом — она знала, что я на работе.

— За мной шпионили, — для меня это не было неожиданностью. — Они все так делают, куда бы я ни пошел. — Я продолжал стоять, держа руки в карманах и глазея на разноцветную стенку.

— Она просто подумала, что я должен об этом знать. Я так и подумал, что это, наверное, ты. — Наконец он заметил мой чемодан и вещи, которые я собрал. — Ты и правда опупел: только что вернулся из Сиэтла, — постой-ка, когда же ты прилетел-то? Кажется, не ранее чем сегодня утром, и уже собираешься куда-то еще.

Я сказал:

— Мне надо ехать, Мори, это закон.

Он уставился на меня, и челюсть у него стала отвисать, наконец он вспыхнул:

— Прости меня, Льюис, я хочу сказать — за то, что я сказал, что ты опупел…

— Да все в порядке, но ты прав. Сегодня я не справился с тестами. Члены комиссии уже меня обслужили…

Закрыв наконец рот, он проворчал:

— Кто тебя туда отправил?

— Отец с Честером.

— Мать твою! Родная кровь…

— Они спасли меня от паранойи. Послушай, Мори, — я повернулся к нему лицом, — ты не знаешь, где она?

— Ей-богу, Льюис, если бы знал, то сказал бы тебе. Несмотря на то что тебя записали в психи.

— Знаешь, куда они меня отправляют на лечение?

— В Канзас-Сити? Я кивнул.

— Может быть, ты ее там найдешь. Возможно, психиатрическая служба уже ее сцапала и отправила обратно, а мне об этом забыли сообщить.

— Ага, может, и так, — согласился я. Он подошел ко мне и огрел по спине:

— Ни пуха ни пера, ты, сукин сын. Я знаю, ты из этого выберешься. Осмелюсь предположить, у тебя всего лишь «шиза» — и больше ничего.

— У меня шизофрения «Магна Матер». — Я полез в карман, достал осколок кафеля, показал Мори и сказал: — Чтобы помнить о ней. Надеюсь, ты не в обиде: в конце концов, дом — твой и мозаика тоже.

— Возьми себе. Возьми всю рыбину. Забирай русалочью титьку, — и он направился к русалке. — Без дураков, Льюис: сейчас мы расшатаем эту розовую штуку и ты сможешь носить ее с собой, договорились?

— Замечательно.

В неловком молчании мы смотрели друг на друга. Спустя некоторое время Мори спросил:

— Как ты себя чувствуешь теперь, будучи шизофреником?

— Плохо, Мори, очень-очень плохо.

— Я так и думал, — так всегда и Прис говорила. Она была счастлива от этого избавиться.

— Моя поездка в Сиэтл — это был первый симптом болезни. Они называют это кататоническим возбуждением, ощущение спешки, ощущение того, что тебе необходимо что-то сделать. Это всегда оборачивается против тебя: ты ничего не можешь сделать. Ты ясно отдаешь себе в этом отчет, тогда тебя охватывает паника и вот он, пожалуйста — психоз. Я слышал голоса и видел… — Я замолчал.

— Что ты видел?

— Прис.

— Господи, — простонал Мори.

— Ты меня отвезешь в аэропорт?

— Да, дружище, конечно. — Он энергично закивал.

— Мне не надо никуда ехать до позднего вечера. Поэтому, может, пообедаем с тобой. Мне не хотелось бы снова встречаться с родными после того, что случилось: мне стыдно, что ли…

Мори сказал:

— Как ты можешь так разумно говорить, если у тебя шизофрения?

— Просто сейчас я расслаблен, ничто на меня не давит, поэтому я могу сфокусировать свое внимание. Вот что такое — приступ шизофрении, — ослабление внимания настолько, что процессы, происходящие в подсознании берут верх и занимают поле боя. Они полностью подчиняют себе сознание — эти архаичные процессы, архетипы, которые у нешизофреников отмирают в возрасте примерно пяти лет.

— И ты думаешь о сумасшедших вещах — ну, например, что все против тебя, а сам ты — центр Вселенной?

— Нет, — ответил я. — Доктор Найси объяснил мне, что так происходит у гелиоцентрических шизофреников, которые…

— Найси? Регленд Найси? Ну да, конечно: согласно закону ты должен был с ним встретиться. Это он с самого начала настоял на лечении Прис: он дал ей тест Выгодского — Лурье с кубиками, лично, в своем офисе. Мне всегда хотелось с ним встретиться.

— Великолепный человек. И очень человечный.

— Ты опасен?

— Только когда у меня помутнение рассудка.

— Значит, я могу покинуть тебя?

— Думаю, да, — ответил я. — Но мы с тобой еще вечером увидимся, здесь, у тебя дома, и пообедаем. Давай часиков в шесть: у нас тогда останется время, чтобы успеть на рейс.

— Могу ли я что-нибудь для тебя сделать? Может, дать тебе что-нибудь?

— Нет. Но в любом случае спасибо.

Мори еще немного походил по дому, потом я услышал, как за ним захлопнулась дверь. Дом снова погрузился в тишину. Я снова был один.

Немного погодя я стал опять неторопливо собирать свои вещи.

Мы с Мори пообедали, а потом он повез меня в своем белом «ягуаре» в аэропорт Буаз. Я смотрел в окно на пробегающие мимо улицы, и всякая женщина казалась мне похожей на Прис: всякий раз я думал так, но было совсем по-другому… Мори заметил, что я чем-то поглощен, однако ничего не говорил.

Персонал Бюро психического контроля заказал мне билет на рейс первого класса, новым австралийским реактивным самолетом «С-80». У Бюро, думал я, действительно масса общественных фондов, им есть что тратить… Перелет занял всего лишь полчаса, и вот мы уже приземлились в аэропорту Канзас-Сити. Не было еще и девяти вечера, когда я вышел из самолета, оглядываясь в поисках служащих клиники, которые должны были меня встретить.

У подножия лестницы ко мне подошли нарядно одетые в яркие, светлые плащи в шотландскую клетку, парень с девушкой. Это была моя группа: в Буаз меня предупредили, чтобы я искал людей именно в таких плащах.

— Мистр Роузен, — выжидательно произнес юноша.

— Совершенно верно, — ответил я, направившись через летное поле к зданию аэропорта.

Они шагали по обеим сторонам моей персоны.

— Холодновато сегодня, — сказала девушка. Я подумал, что им нет еще и двадцати: два юных ясноглазика, несомненно, участвуют в работе ФБПК из чистого идеализма и прямо сейчас выполняют свой героический долг. Они шагали бодро и весело, ведя меня к окну выдачи багажа и забавляя болтовней обо всем и ни о чем… Я чувсвовал бы себя раскованно, если бы при свете посадочных огней не заметил уже, что девушка удивительно похожа на Прис…

— Как вас зовут? — спросил я у нее.

— Джули, — сказала она, — а это Ральф.

— Вы… вы не помните больную, она лечилась у вас несколько месяцев назад, девушку из Буаз по имени Прис Фрауен-циммер?

— Извините, — ответила Джули, — мы оба работаем в клинике им. Кэзэнина всего с прошлой недели. — Она указала на своего товарища: — Мы только что, весной вступили в Корпус Охраны Психического Здоровья.

— Вам это нравится? — спросил я, — оправдала ли эта работа ваши ожидания?

— О, она страшно хорошо оплачивается, — с придыханием ответила девушка. — Разве не так, Ральф? — Он кивнул головой. — Мы не уволимся ни за какие блага мира.

— Вы что-нибудь обо мне знаете? — спросил я, пока мы стояли в ожидании тележки с багажом, чтобы забрать мои чемоданы.

— С вами будет работать только доктор Шедд, — сказал Ральф.

— Он классный специалист, — добавила Джули. — Он вам понравится. И он так много делает для людей: ему столько уже удалось вылечить!

Появились мои чемоданы: Ральф схватился за один, я взял другой, и мы направились к выходу из аэровокзала.

— Понравился мне ваш аэропорт, — сказал я, — я никогда еще здесь не был.

— Его закончили только в этом году, — сказал Ральф. — Это первый, который может обслуживать и внутренние, и зарубежные рейсы, и даже космические корабли: прямо отсюда вы смогли бы улететь на Луну.

— Только не я, — возразил я, но Ральф меня не услышал.

Вскоре мы уже летели над крышами Канзас-Сити на вертолете, принадлежащем клинике. В холодном, свежем воздухе под нами сияли бесцельно миллионы огней — бесчисленные скопления и созвездия огней, и совсем даже не созвездия это были, а всего лишь гроздья…

— Не думаете ли вы, — спросил я, — что всякий раз, как кто-нибудь умирает, в Канзас-Сити зажигается новый огонек?

Ральф с Джули улыбнулись моей шутке.

— А известно ли вам обоим, — спросил я снова, — что произошло бы со мной, если бы не было программы принудительного психиатрического лечения? Я бы уже умер. Все это в буквальном смысле спасло мне жизнь.

В ответ они снова улыбнулись.

— Слава Богу, закон Макхестона прошел через Конгресс, — сказал я.

Они оба торжественно кивнули.

— Вы даже не знаете, что это такое, — сказал я, — испытывать кататоническую спешку, эту горячую, не терпящую отлагательства жажду деятельности. Она заводит вас все дальше и дальше, а потом с вами вдруг происходит нервный срыв: вы знаете, что у вас с головой не все в порядке, вы живете в царстве теней. В присутствии своих отца и брата у меня было сношение с девушкой, существовавшей лишь в моем воображении. Я слышал через дверь голоса людей, обсуждавших нас, пока мы этим занимались.

— Вы занимались этим через дверь? — спросил Ральф.

— Он имел в виду, что слышал, как они там, за дверью, комментируют его поступки, — пояснила Джули. — Голоса, дающие оценку всему, что он делал, выражающие неодобрение. — Разве не так, мистер Роузен?

— Да, — согласился я, — и это была мера моей потери способности общаться с окружающим миром, как вы должны были это объяснить. В одно время я мог с легкостью четко выразить это словами. Так было, пока доктор Найси не предложил мне пословицу о перекати-поле, и только тогда я увидел, какая пропасть разверзлась между моим собственным языком и языком моего окружения. И тогда я понял все горести, постигшие меня до этого момента.

— О да, — сказала Джули, — это шестой вопрос в тесте Бенджамена с пословицами.

— Хотел бы я знать, на какой пословице споткнулась Прис много лет назад, — сказал я, — какая из них дала Найси повод отсеять ее.

— Кто такая Прис? — спросила Джули.

— Думаю, — сказал Ральф, — это та самая девушка, с которой у него было половое сношение.

— Вы попали в яблочко, — сказал я ему, — однажды она была здесь, еще до того, как вы оба прибыли сюда. Сейчас она снова в полном порядке: ее выпустили под честное слово. Она — моя Великая Мать, так говорит доктор Найси. Моя жизнь посвящена поклонению Прис, как если бы она была богиней. Я спроецировал ее архетип на Вселенную: я ничего, кроме нее, не вижу, все остальное для меня нереально. Наше с вами путешествие, вы оба, доктор Найси, вся клиника в Канзас-Сити — все это всего лишь тени.

После того, что я сказал, разговор поддерживать, похоже, было уже невозможно. Поэтому остаток пути мы провели в молчании.

Глава 18

На следующее утро, в десять часов, я встретился с доктором Албертом Шеддом в паровой бане клиники им. Кэзэнина. Пациенты развалились в клубах пара нагишом, в то время как персонал расхаживал в синих шортиках — это был, очевидно, символ статуса или форменная одежда, несомненно, чтобы отличить их от нас.

Доктор Шедд приблизился ко мне, вынырнув из белых клубов пара, с дружеской улыбкой на устах: немолодой, ближе к семидесяти, на круглой морщинистой голове торчали клочья волос, словно завитки проволоки. Может быть, благодаря горячему пару, кожа его была розовой и блестела.

— Утро доброе, Роузен, — сказал он, кивая головой на утиный манер и хитровато, словно гномик, глядя на меня. — Как доехали?

— Отлично, доктор.

— Я так понимаю, что никакие другие самолеты сюда за вами не последовали, — хихикнул он.

Я должен был восхититься его шутке, так как она давала понять, что он распознал где-то внутри меня здоровый в основе своей элемент, который и пытался сейчас извлечь с помощью юмора. Он дурачил мою паранойю, тем самым хитро и невзначай лишая ее ядовитых зубов.

— Достаточно ли вы свободно себя чувствуете, чтобы поговорить со мной в этой довольно неформальной атмосфере? — спросил доктор Шедд.

— Да, конечно. Я привык ходить в финскую сауну все время, пока был на территории Лос-Анджелесского округа.

— Давайте-ка посмотрим, — он заглянул в свой блокнот, — а, вы занимаетесь продажей пианино и электронных органов.

— Правильно. Электронные органы Роузена — лучшие в мире.

— Первый приступ шизофрении у вас произошел, когда вы были по делам в Сиэтле, чтобы увидеться с мистером Берроузом — согласно показаниям ваших родных.

— Совершенно верно.

— У нас есть записи результатов вашего тестирования в школьные годы, у вас тогда не наблюдалось никаких осложнений… потом, когда вам исполнилось девятнадцать, в архив стали поступать ваши армейские результаты — и здесь тоже все в порядке. И никаких отклонений в последующих результатах — когда вы начали работать. Значит, это, скорее всего, — ситуативная шизофрения, а не процесс, продолжавшийся в течение всей вашей жизни. Там, в Сиэтле, вы были под влиянием беспрецедентного стресса, я прав?

— Да, — ответил я, энергично кивая головой.

— Это может никогда больше не повториться за всю вашу оставшуюся жизнь: как бы то ни было, все равно поступил тревожный сигнал, это — опасный симптом и надо что-то с ним сделать. — Он долгое время изучал меня сквозь клубы ползущего пара.

— Хорошо, возможно, в вашем случае мы сможем вооружить вас таким образом, что вы успешно справитесь со своим окружением, с помощью так называемой «терапии контролируемой реакцией бегства». Вам приходилось о ней слышать?

— Нет, доктор. — Но сбежать мне точно хотелось…

— Вам будут давать галлюциногенные препараты — они вызовут раскол вашей психики, галлюцинации. На очень ограниченное время, ежедневно. Это даст вашему либидо исполнение его регрессивных желаний, которые в настоящее время слишком сильно давят на вас. Затем, постепенно, мы будем сокращать стадию бегства, с надеждой на конечное ее устранение. Некоторую часть этого периода вам придется провести здесь: будем надеяться, что несколько позже вы вернетесь в Буаз, к своей работе, и там будете получать амбулаторное лечение. Вы знаете, у нас здесь и так перебор пациентов.

— Я это знаю.

— Вы сделаете эту попытку?

— Да!

— Это будет обозначать в дальнейшем шизофренические эпизоды, конечно же, происходящие под присмотром, в контролируемых условиях.

— Не важно. Я хочу попробовать.

— Вас не будет беспокоить, что я и другие члены персонала станут свидетелями вашего поведения на протяжении этих эпизодов? Иными словами, вторжение в вашу личную жизнь…

— Нет, — оборвал его я. — Это не будет беспокоить меня. Мне все равно, кто смотрит.

— Ваша тенденция к паранойе, — задумчиво сказал доктор Шедд, — не может быть слишком серьезной, если глаза посторонних пугают вас не более, чем вы обнаруживаете.

— Они меня ни черта не пугают, — ответил я.

— Хорошо, — похоже, он был доволен. — Это чудненькое предзнаменование на будущее. — С этими словами он направился обратно в белые клубы пара, в своих синих штанишках, сжимая под мышкой свой блокнот. Вот и закончилось мое первое интервью с лечащим психиатром в клинике им. Кэзэнина.

В час дня меня отвели в просторную, чистую комнату, где меня ожидали несколько медсестер и два врача. Они распростерли меня на покрытом кожей столе и сделали внутривенный укол галлюциногенного препарата. Врачи и сестры, страшно усталые, но дружелюбные, стояли поодаль и ждали. И я тоже ждал, привязанный к своему столу, одетый в больничную хламиду, с нелепо торчащими голыми ногами, с руками по швам…

Через несколько минут препарат подействовал. Я очутился в пригороде Окленда, штат Калифорния, я сидел на парковой скамейке в сквере Джека Лондона. Рядом со мной, кормя хлебными крошками стайку сизых голубей, сидела Прис. На ней были короткие штанишки и зеленый свитер, вывязанный узором, похожим на черпаховый панцирь. Ее волосы были убраны назад и повязаны платочком в красную клетку, и она была совершенно погружена в свое занятие, явно не осознавая моего присутствия.

— Привет, — сказал я.

Повернув ко мне голову, она спокойно сказала:

— Молчи, говорю тебе, черт тебя возьми. Если будешь болтать, ты их спугнешь и тогда вон тот старичок начнет их кормить вместо меня.

На скамейке, стоящей немного подальше у той же дорожки, сидел доктор Шедд, он улыбался нам и держал пакет с хлебными крошками. Таким образом моя душа поступила с его присутствием: она включила его в сцену в качестве персонажа.

— Прис, — тихо сказал я, — я должен с тобой поговорить.

— Зачем? — Она смотрела мне в лицо с холодным, отчужденным выражением. — Это важно для тебя, но важно ли для меня? Или тебе так уж это необходимо?

— Необходимо, — сказал я, почувствовав прилив отчаяния.

— Тогда покажи мне, что ты хочешь, но не разговаривай. Я совершенно счастлива тем, что сейчас делаю. — И она снова начала кормить птиц.

— Ты меня любишь? — спросил я.

— О Боже, нет!

И все-таки я чувствовал, что любит.

Некоторое время мы сидели на скамейке вместе, а потом парк, скамейка и сама Прис исчезли и я снова очутился на столе, привязанный и наблюдаемый доктором Шеддом и страшно занятыми медсестрами клиники им. Кэзэнина.

— Это прошло гораздо лучше, — сообщил доктор Шедд, пока меня развязывали.

— Лучше, чем что?

— Чем оба предыдущих раза.

Я не помнил никаких предыдущих попыток, и сказал ему об этом.

— Ну, конечно же, не помните: они были неудачными. Не активизировалась никакая вымышленная жизнь: вы просто уснули. Однако сейчас мы в любое время можем ожидать результатов.

Они отвели меня в мою палату. На следующее утро я вновь появился в кабинете терапии, чтобы получить свою дозу бегства в воображаемый мир, свой час с Прис.

Когда меня привязали, вошел доктор Шедд и приветствовал меня:

— Роузен, я собираюсь включить вас с групповую терапию: вдобавок к тому, чем мы занимаемся здесь. Вы понимаете, что такое групповая терапия? Вы выложите свои проблемы перед группой пациентов, своих товарищей, а они будут их комментировать… вы будете сидеть вместе с ними, пока они будут обсуждать вас и те моменты в ваших рассуждениях, где вы свернули на бездорожье. Вы увидите, что все это происходит в дружеской и неформальной атмосфере. В общем, это достаточно действенное средство.

— Хорошо, — мне было очень одиноко здесь, в клинике.

— У вас не будет возражений, если материал, полученный в результате наших с вами экспериментов, поступит в распоряжение вашей группы?

— Господи, конечно нет. Почему бы мне быть против?

— Ксерокопии записей наших с вами сеансов будут распределены между участниками группы перед каждым собранием… вы осознаете, что мы записываем все ваши «уходы» для аналитических целей и с вашего разрешения для использования в группах терапии.

— Я вам, несомненно, дам свое разрешение, — сказал я. — Не возражаю, если группе моих товарищей по несчастью станет известно содержание моих фантазий, особенно если они смогут мне объяснить, где я сделал ложный ход.

— Вот увидите: нет группы лиц, более обеспокоенных тем, чтобы вам помочь, чем группа ваших товарищей — пациентов нашей клиники, — сказал доктор Шедд.

Мне сделали укол галлюциногена, и я снова погрузился в свой контролируемый уход…

Я сидел за рулем своего «Шевроле Мэджик Файр», ехал по очень оживленному фривею, возвращаясь домой в конце дня. Диктор, ведущий передачи для тех, кто в пути, рассказывал мне о дорожной пробке где-то впереди.

— Столпотворение, конструктивный подход или хаос, — говорил он. — Я проведу тебя сквозь это, дорогой друг.

— Спасибо, — громко сказал я.

Сидящая рядом со мной Прис дернулась и раздраженно спросила:

— Ты всегда разговариваешь с радио? Это плохой признак: я всегда знала, что психика у тебя не из самых крепких.

— Прис, — обратился я к ней, — несмотря на твои слова, я знаю, что ты меня любишь. Разве ты не помнишь, как мы были с тобой наедине в квартире КолЛи Нилд в Сиэтле?

— Нет.

— Разве ты не помнишь, как мы занимались там любовью?

— Господи, — сказала она резко.

— Я знаю: ты любишь меня, что бы ты ни говорила.

— Высади меня здесь, на дороге, если ты и дальше собираешься говорить такие вещи. Меня от тебя тошнит.

— Прис, — сказал я, — почему мы с тобой едем вместе? Мы возвращаемся домой? Мы женаты?

— О Господи, — простонала она.

— Ответь мне, — сказал я, не отрывая взгляда от грузовика, ехавшего впереди.

Она не ответила, а только, вывернувшись, уселась у дверцы, как можно дальше от меня.

— Мы женаты, — сказал я, — я знаю, что это так. Когда я пришел в себя, доктор Шедд казался довольным:

— Вы проявляете прогрессирующую тенденцию к улучшению. Думаю, можно спокойно сказать, что вы достигаете эффективного внешнего катарсиса для своих регрессивных половых влечений, а это именно то, на что мы рассчитываем.

Он ободряюще похлопал меня по спине, совсем как мой партнер Мори Рок недавно…

На моем следующем сеансе Прис выглядела постарше. Мы с ней медленно прогуливались по большому железнодорожному вокзалу в Чейенне, штат Вайоминг. Был поздний вечер, мы гуляли по подземному переходу, под путями, потом поднимались вверх, шли до самого конца перрона и там молча стояли рядом. Ее лицо повзрослело, стало более полным. Она определенно изменилась, пополнела. И казалась гораздо спокойнее.

— Сколько лет, — спросил я, — мы с тобой уже женаты?

— Разве ты не знаешь?

— Значит, мы все-таки женаты, — сказал я, и сердце мое переполнилось ликованием.

— Ну конечно же: не думаешь ли ты, что мы живем просто так? Что такое с тобой, ты что, память потерял или что?

— Пойдем-ка в тот бар, который мы с тобой видели — там, напротив вокзала. Он, кажется, уютный.

— Ладно, — согласилась она, а когда мы направились обратно к подземному переходу, она вдруг сказала: — Я рада, что ты уводишь меня подальше от этих пустых рельсов… они меня угнетали. Знаешь, о чем я было начала думать? Мне хотелось знать, как это бы выглядело, если бы пришел электровоз, а ты бы вдруг упал перед ним на рельсы и он бы проехал по тебе, разрезав надвое… Мне хотелось знать, что ощущаешь, когда все кончается вот так, падением на рельсы, будто ты собирался лечь поспать…

— Не говори так, — сказал я, обнимая ее и прижимая к себе. Она была застывшей и неподатливой, как всегда.

Когда доктор Шедд разбудил меня от грез, вид у него был как на похоронах:

— Я не слишком счастлив наблюдать элементы патологии, возникающие в ваших видениях: это показывает, какая еще пропасть перед нами. В следующий, пятнадцатый раз…

— Пятнадцатый! — воскликнул я, — вы хотите сказать, что этот сеанс был четырнадцатым?

— Вы здесь уже больше месяца. Боюсь, что ваши эпизоды сливаются друг с другом: этого следовало ожидать, так как иногда не наблюдается никакого прогресса, а иногда повторяется тот же материал. Пусть вас это не беспокоит, Роузен.

— Хорошо, доктор, — сказал я, почувствовав, как мне становится не по себе…

На следующем сеансе — или во время того, что моему нарушенному сознанию показалось следующим сеансом — я снова сидел вместе с Прис на скамейке в сквере Джека Лондона в пригороде Окленда, Калифорния. На этот раз она была грустна и сидела тихо: никаких голубей, увивавшихся возле нее в надежде на подачку, она не кормила, а просто сидела, сложив руки и опустив глаза.

— Что с тобой? — спросил я, пытаясь притянуть ее к себе поближе.

Слеза сползла по ее щеке.

— Ничего, Льюис. — Она достала из сумочки носовой платок, промокнула глаза и высморкалась. — Просто я ощущаю смерть и пустоту, вот и все. Возможно, я беременна. И уже на целую неделю слишком поздно, чтобы что-то с этим сделать…

Я ощутил дикую гордость: сгреб ее в объятия и поцеловал в холодные, неподатливые губы.

— Лучшей новости я еще никогда в жизни не слышал! Она подняла на меня свои серые, полные грусти глаза.

— Я рада, что ты доволен, Льюис. — Она слегка улыбнулась и погладила меня по руке.

Сейчас я окончательно смог увидеть, что она изменилась. Под глазами — отчетливые морщинки, придающие ей унылый, утомленный вид. Сколько же времени прошло? Сколько раз мы с ней уже были вместе? Дюжину? Сотню? Я не мог этого сказать: для меня время прошло, время — оно не летит, оно движется капризными рывками, то полностью погружаясь в стоячее болото, то нерешительно продолжая вновь свое течение. Я тоже чувствовал себя старше и более усталым. И все-таки какая это была замечательная новость!

Как только я снова очнулся в кабинете терапии, я рассказал доктору Шедду о беременности Прис. Он тоже обрадовался:

— Видите, Роузен, как в ваших галлюцинациях появляются элементы большей зрелости, ответственности в поисках реальности с вашей стороны? В конце концов их зрелость станет соответствовать вашему настоящему хронологическому возрасту, и с этой точки зрения большая часть привлекательных для вас качеств вашего контролируемого бреда обесцветится.

Я спустился вниз в веселом расположении духа, чтобы встретиться со своей группой пациентов, послушать их объяснения и вопросы, относящиеся к этому новому и важному процессу развития моей личности. Я знал, что, когда они прочтут запись сегодняшнего сеанса, им будет о чем говорить.

В своей пятьдесят второй галлюцинации я увидел Прис и своего сына, здорового, красивого ребенка с глазами серыми, как у Прис, а вот волосы у него были больше похожи на мои. Прис сидела в гостиной, в глубоком, удобном кресле, кормила его из бутылочки с сосредоточенным выражением лица. Напротив них сидел я, в состоянии почти совершенного умиления, словно бы все, что давило на меня и мешало мне жить, все мои несчастья и заботы наконец покинули меня.

— Черт бы побрал эти пластиковые соски, — сказала Прис, раздраженно встряхивая бутылочку. — Когда он сосет, они проваливаются вовнутрь: я, наверное, неправильно их стерилизую.

Я галопом помчался на кухню за свежей бутылочкой из стерилизатора, испускающего клубы пара на плите.

— Как его зовут, дорогая? — спросил я, вернувшись.

— Как его зовут? — Прис пристально смотрела на меня с выражением безнадежности во взгляде. — У тебя все дома, Льюис? Спрашивать, как зовут твоего ребенка, Господи, Твоя воля! Его зовут Роузен — так же, как тебя!

Покорный и ласковый, я принудил себя улыбнуться и сказал:

— Прости меня.

— Я тебя прощаю, я к тебе привыкла. — Она вздохнула. — Извини, что пришлось это сказать.

Но как же его зовут? — размышлял я. Быть может, я это узнаю в следующий раз, а если нет, то в сотый раз… Я должен знать, иначе все это утратит для меня всяческое значение, все будет впустую…

— Чарльз, — проурчала Прис, обращаясь к ребенку, — ты что, писаешь?

Его звали Чарльз, и я был доволен: хорошее имя. Может, это я выбрал его: оно звучало так, как то, до которого я додумался.

В тот день, после своего сеанса, я поспешил вниз, в аудиторию групповой терапии, и по пути мимолетно увидел нескольких женщин, входящих в дверь, ведущую на женскую половину здания. У одной из них были коротко стриженые черные волосы, она стояла, гибкая и стройная, ростом пониже окружающих ее женщин: они в сравнении с ней выглядели как надутые воздушные шары.

НЕУЖЕЛИ ЭТО ПРИС? — резко остановившись, спросил я себя. НУ, ПОЖАЛУЙСТА, ОБЕРНИСЬ, молил я мысленно, вперив взгляд в ее спину.

Только лишь пройдя в дверь, она на мгновение оглянулась. Я увидел задорный, с подвижным кончиком нос, бесстрастные, оценивающие серые глаза… это была Прис.

— Прис! — завопил я, размахивая руками.

Она меня увидела, посмотрела внимательно, нахмурившись, губы, крепко сжатые, раздвинулись в легкой улыбке…

Был ли это призрак? Девушка — Прис Фрауенциммер — сейчас прошла в комнату, исчезла из поля зрения.

Ты снова здесь, в клинике им. Кэзэнина, сказал я себе. Я знал — это случится, раньше или позже. И это не выдумка, не галлюцинация, контролируемая или любая другая: я тебя нашел в действительности, в реальном мире, в окружающем мире, который не является продуктом регрессивного либидо или наркотиков. Я не видел тебя с той самой ночи в клубе в Сиэтле, когда ты стукнула симулакра Джонни Бута своей туфелькой по башке: как давно это было! Как много, как ужасающе много я увидел и сделал с того времени — сделал в вакууме, сделал без тебя, без настоящей, реальной тебя. Удовлетворенный всего лишь фантомом вместо реальной вещи… Прис, подумал я, благодарение Богу: я нашел тебя, я знаю, что однажды сделаю все, о чем грезил.

Я не пошел на групповую терапию: вместо этого остался в холле, ожидая и наблюдая.

Наконец, через несколько часов, она снова появилась. Она шла через открытый внутренний дворик прямо на меня, лицо ее было ясным и спокойным, в глазах загорались яркие искорки, более всего от извращенной насмешливости, чем от чего-либо еще.

— Привет, — сказал я.

— Значит, ты попал к ним в сети, Льюис Роузен, — сказала она. — И ты в конце концов стал шизофреником. Ничего удивительного.

Я сказал:

— Прис, я уже здесь многие месяцы.

— Ну, а тебе не лучше?

— Да, — ответил я, — я так думаю. Каждый день у меня сеансы «терапии контролируемым бегством»: и всегда я прихожу к тебе, Прис, всякий раз. Мы женаты и у нас ребенок по имени Чарльз. Думаю, что мы живем в Окленде, штат Калифорния.

— Окленд, — произнесла она, наморщив носик. — Есть там приятные места, есть отвратительные. — И направилась прочь от меня по холлу. — Приятно было увидеть тебя, Льюис. Может быть, я снова наткнусь на тебя здесь.

— Прис! — в горе закричал я. — Вернись!

Однако она продолжала идти и вскоре исчезла за дверью в конце холла.

Когда я увидел ее в своей контролируемой галлюцинации в следующий раз, она совершенно постарела: фигура ее стала более тяжелой, как у пожилой женщины, под глазами появились глубокие, неисчезающие тени. Мы стояли вместе на кухне, мыли посуду после обеда: Прис мыла ее, а я вытирал. В свете люстры под потолком ее кожа казалась сухой, с многочисленными морщинками. Она была без грима. Особенно изменились ее волосы: они стали сухими, как и кожа, и вместо черных — каштановыми с красноватым отливом, и очень милыми. Я потрогал их — они оказались жесткими, но все же чистыми и приятными на ощупь.

— Прис, — сказал я, — я тебя видел вчера в холле. Здесь, где я сейчас нахожусь — в клинике им. Кэзэнина.

— Тебе повезло, — отрезала она.

— Была ли это правда? Правдивее, чем сейчас? — В гостиной я заметил Чарльза, сидящего перед цветным телевизором за полторы тысячи долларов, полностью сосредоточенного на изображении. — Помнишь ли ты эту встречу столько времени спустя? Было ли это так же реально для тебя, как и для меня? А сейчас? Пожалуйста, скажи мне: я больше ничего не понимаю.

— Льюис, — сказала она, отскребая нагар со сковородки, — разве ты не можешь принимать жизнь такой, как она есть? Тебе что, обязательно философствовать? Ты поступаешь как второкурсник колледжа: ты заставляешь меня сомневаться в том, собираешься ли ты вообще повзрослеть.

— Я просто не знаю, что мне делать дальше, — сказал я, чувствуя себя несчастным и заброшенным, однако продолжая чисто механически вытирать посуду.

— Возьми меня там, где нашел, — сказала Прис. — Раз уж ты нашел меня. Будь доволен этим, не задавай вопросов.

— Да, — согласился я. — Я так и сделаю: во всяком случае, попытаюсь.

Когда я пришел в себя, доктор Шедд снова присутствовал рядом:

— Вы ошиблись, Роузен: вы не могли наткнуться на мисс Фрауенциммер здесь, в клинике. Я внимательно проверил записи и не нашел никого с такой фамилией. Боюсь, что ваша так называемая встреча с ней в холле была невольным впадением в психоз: мы, должно быть, не настолько полно провели катарсис ваших половых желаний, насколько нам это казалось. Возможно, мы должны увеличить число минут контролируемой регрессии в день.

Я молча кивнул, однако доктору не поверил: я знал, что это действительно была Прис — там, в холле: это не была фантазия шизофреника.

На следующей неделе я снова увидел ее в клинике. На этот раз я выглянул из окна солярия и увидел ее: она играла во дворе в волейбол с командой девушек, все они были одеты в тонкие синие гимнастические шорты и блузки.

Она меня не видела — она вся отдавалась игре. Я долго стоял там, упиваясь ее видом, зная, что это действительность… А потом мяч выпрыгнул с поля по направлению к зданию и Прис — погналась за ним. Когда она изогнулась, чтобы поднять его, я увидел ее имя и фамилию, вышитые цветными нитками на ее физкультурной блузе:

РОК, ПРИС

Это объясняло все. Она попала в клинику им. Кэзэнина под фамилией своего отца, а не под собственной. Поэтому доктор Шедд не нашел ее в файлах: он-то искал Фрауенциммер, именно так я всегда думал о ней, не важно, как бы она себя ни называла.

— Я не скажу ему, — сказал я сам себе: я воздержусь от мыслей об этом во время моих контролируемых галлюцинаций. Таким образом, он никогда не узнает, и может быть, когда-нибудь я снова поговорю с ней.

А потом я подумал:

ВОЗМОЖНО, ВСЕ ЭТО ДЕЛАЕТСЯ ОБДУМАННО СО СТОРОНЫ ШЕДДА: возможно, это метод вытащить меня из моих галлюцинаций обратно в реальный мир. Потому что эти малюсенькие проблески настоящей Прис стали для меня более ценными, чем все мои сеансы галлюцинаций вместе взятые. ЭТО ИХ ЛЕЧЕНИЕ, И ОНО ДЕЙСТВУЕТ.

Я не знал, как мне теперь чувствовать себя — хорошо или плохо…

Мне удалось снова поговорить с Прис после моего двести двадцатого контролируемого сеанса. Она выходила из кафетерия клиники, я туда заходил. Я первым увидел ее: она была поглощена разговором с другой девушкой, приятельницей.

— Прис, — сказал я, останавливая ее. — Ради Бога, позволь мне посмотреть на тебя хотя бы пару минут. Им все равно: я знаю, это — часть их терапии. Ну, пожалуйста.

Другая девушка вежливо удалилась, и мы с Прис остались наедине.

Спустя некоторое время, она сказала:

— Ты постарел, Льюис.

— А ты, как всегда, великолепна. — Я потянулся, чтобы обнять ее, мне хотелось прижать ее к себе, однако вместо этого я стоял в нескольких дюймах от нее, так ни на что и не решившись.

— Ты будешь рад узнать, они собираются выписать меня отсюда снова через несколько дней, — сказала Прис сухим тоном. — И назначить амбулаторное лечение, какое я получала ранее. Я делаю небывалые успехи благодаря доктору Дичли, лучшему здешнему психиатру. Мы с ним видимся почти каждый день. Я искала тебя в файлах: тебя пользует Шедд. Он не слишком-то… он — старый дурень, насколько мне известно.

— Прис, — сказал я, — может быть, мы могли бы выйти отсюда вместе? Что ты на это скажешь? Я тоже делаю успехи.

— Зачем нам выходить вместе?

— Я люблю тебя, — сказал я, — и знаю, что ты тоже меня любишь.

Она не возразила: вместо этого она просто кивнула.

— Можно ли так сделать? — спросил я. — Ты настолько больше знаешь об этом месте, чем я: ты практически прожила здесь целую жизнь.

— Какую-то часть жизни.

— Ты сможешь сделать это?

— Сделай сам: ты мужчина.

— А если я сделаю это, — спросил я, — ты выйдешь за меня? Она вздохнула:

— Конечно, Льюис. Все, что душе твоей будет угодно: брак, сожительство, бурное траханье время от времени… назови что хочешь.

— Брак, — сказал я.

— И дети? Как в твоем воображении? Ребенок по имени Чарльз? — Она сжала губы — я насмешил ее.

— Да.

— Значит, сделай это, — сказала Прис. — Поговори с Шеддом Повернутой Башкой, клиническим идиотом. Он может тебя освободить: у него власть. Я дам тебе небольшое указание: когда пойдешь наверх на следующий свой сеанс, тяни резину. Скажи им, что не уверен, что что-то от этого еще получаешь. А потом, когда начнется, скажи своей воображаемой секс-партнерше, Прис Фрауенциммер, что ты уже спекся в этом своем разгоряченном, маленьком мозгу, и что ты более не находишь ее убедительной. — И она широко улыбнулась мне, как раньше, прежней, родной улыбкой. — Посмотрим, к чему это тебя приведет. Возможно, позволит тебе освободиться, а может быть, и нет, может быть, это еще глубже затянет тебя.

Я с сомнением сказал:

— А ты не…

— Дурачу тебя? Вожу тебя за нос? Попытайся, Льюис, и увидишь. — Сейчас ее лицо было глубоко серьезным. — Единственный путь узнать — это набраться смелости и вперед!

Обернувшись, она быстро отошла от меня.

— Увидимся, — через плечо обронила она. — Может быть, — последняя спокойная, ободряющая, уверенная ухмылка — и она ушла: другие люди разделили нас, они входили в кафетерий, чтобы поесть.

— Я тебе верю, — подумал я.

В этот же день, после обеда, я наткнулся на доктора Шедда в холле. Он не возражал, когда я попросил его уделить мне немного времени.

— Что вы задумали, Роузен?

— Доктор, когда я поднимаюсь вверх на очередной сеанс, у меня появляется ощущение какой-то нерешительности. Я не уверен, что еще что-то получаю от них.

— Ну и что дальше? — нахмурившись, спросил доктор Шедд.

Я повторил то, что должен был сказать. Он слушал очень внимательно.

— И я больше не нахожу свою секс-партнершу из галлюцинаций убедительной, — добавил я. — Я знаю, что она — всего лишь проекция моего подсознания, она — не настоящая Прис Фрауенциммер.

Доктор Шедд сказал:

— Это интересно.

— Что это значит — то, что я вам только что рассказал… это указывает на ухудшение или на улучшение моего состояния?

— Я не знаю, если честно. Увидим на следующем сеансе: я узнаю больше, наблюдая за вашим поведением во время сеанса. — Он кивнул мне на прощание и отправился вдоль по коридору по своим делам.

Во время следующего сеанса контролируемых галлюцинаций я обнаружил себя бродящим по супермаркету с Прис: мы делали свои еженедельные закупки разнообразных продуктов.

Сейчас она была еще старше, однако все же это была Прис — все такая же привлекательная, неизменная, ясноглазая женщина. Я продолжал любить ее. Наш мальчик бежал перед нами, отыскивая товары для своего лагеря, куда он собирался отправиться на уик-энд, повеселиться со своей дружиной скаутов в Парке им. Чарльза Тилдена на Оклендских холмах.

— А сейчас ты молчишь — конечно же, для разнообразия, — сказала мне Прис.

— Думаю.

— Переживаешь, ты хотел сказать. Я тебя знаю и могу определить.

— Прис, мы хорошие товары выбрали? — спросил я. — И этого нам достаточно?

— Больше ничего не надо, — ответила она и добавила: — Не выношу твоего вечного философствования: либо прими свою жизнь такой, как она есть, либо покончи с собой, но прекрати об этом мямлить.

— Хорошо, — сказал я. — А взамен я хочу, чтобы ты перестала преподносить мне свои уничижительные высказывания обо мне. Я от них устал.

— Ты просто боишься их… — начала она.

Прежде чем я успел сообразить, что делаю, я размахнулся и влепил ей пощечину: она споткнулась и чуть не упала, отпрыгнула от меня и теперь стояла, прижав ладонь к щеке, глядя на меня пристально, с выражением боли и недоумения.

— А, будь ты проклят, — дрожащим, срывающимся голосом сказала она. — Я никогда не прощу тебя.

— Я просто не смогу больше выносить твои уничижительные суждения.

Она стояла, уставившись на меня, потом быстро повернулась и побежала по проходу супермаркета не оглядываясь назад. Она на бегу сгребла в охапку Чарльза и ушла.

И вдруг я осознал, что рядом со мной стоит доктор Шедд.

— Думаю, на сегодня хватит, Роузен.

Проход вместе с полками, забитыми коробками и другими упаковками, затрепетал и исчез.

— Я сделал плохо? — Я совершил это не думая, не имея никакого плана в мыслях. Неужели я все испортил? — Впервые в жизни я ударил женщину, — сообщил я доктору Шедду.

— Не берите в голову, — посоветовал он, погрузившись в свои записи. Доктор кивнул медсестрам: — Отвяжите его. А еще мы отменим сегодняшнюю групповую терапию. Думаю, что его надо отвести в палату — он должен побыть наедине с собой. — Потом вдруг сказал мне: — Роузен, в вашем поведении есть нечто странное, чего я не понимаю. Это не похоже на вас.

Я ничего не ответил, а просто опустил голову.

— Я бы даже сказал, — медленно произнес доктор Шедд, — что вы симулируете.

— Нет, что вы, — возразил я, — я действительно болен. Если бы я не попал сюда, мне пришлось бы умереть.

— Думаю, что завтра вы придете в мой офис: мне хотелось бы прогнать вас по тесту Бенджамена с пословицами и по тесту Выгодского — Лурье с кубиками. Я хочу это сделать лично.

Гораздо большее значение имеет, кто именно проверяющий по тесту, чем сам тест как таковой.

— С этим я согласен, — сказал я, сразу занервничав и ощутив надвигающуюся опасность.

На следующий день, в час, я успешно прошел оба теста. Согласно закону Макхестона я был свободен на законных основаниях и мог отправляться домой.

— Сомневаюсь, что вы снова будете нуждаться в нашем лечении, — сказал доктор Шедд. — Если учесть, сколько народу по всей стране ждет своей очереди, чтобы попасть сюда и как перегружен наш персонал… — Он подписал мою справку об окончании лечения и вручил ее мне. — Не знаю, чего вы добивались, пытаясь попасть сюда, однако сейчас вы должны вернуться и лицом к лицу встретиться снова со своей собственной жизнью, безо всяких уверток в виде ухода в якобы психическую болезнь, которая вряд ли у вас когда-либо была. Во всяком случае, я в этом сомневаюсь.

На такой нелицеприятной ноте меня официально выставили из клиники федерального правительства им. Кэзэнина в Канзас-Сити, штат Миссури.

— Здесь находится девушка, с которой мне хотелось бы увидеться перед отъездом, — попросил я доктора. — Можно ли мне поговорить с ней минутку? Ее зовут мисс Рок. — И осторожно добавил: — Это ее фамилия, а имени я не знаю.

Доктор Шедд нажал кнопку на своем столе:

— Позвольте мистеру Роузену увидеться с мисс Рок на время, не превышающее десяти минут. А потом отведите его к главным воротам и выпустите на волю: его время здесь истекло.

Крепкий санитар отвел меня в комнату, где обитала Прис вместе с шестью девушками. Когда я вошел, она сидела на своей кровати и красила ногти в оранжевый цвет и едва приподняла голову, чтобы взглянуть на меня.

— Привет, Льюис, — пробормотала она.

— Прис, я набрался смелости: я пошел и сказал ему, как ты меня научила. — Я нагнулся, чтобы дотронуться до нее. — Я свободен. Они меня выписали. Я могу отправляться домой.

— Ну и отправляйся. Сначала я не понял:

— А как же ты?

Прис преспокойно ответила:

— Я передумала. Я не стану хлопотать, чтобы выписываться отсюда. У меня такое ощущение, что я останусь здесь еще на несколько месяцев. Мне сейчас здесь нравится — я учусь ткать. Я тку коврик из черной овечьей шерсти, нечесаной шерсти. — А потом она вдруг угрюмо прошептала: — Я тебе врала, Льюис. Меня не собираются выписывать, я слишком больна. Я здесь еще долго пробуду, быть может, до конца жизни. Мне стыдно, что я сказала тебе, будто бы скоро выхожу отсюда. Прости меня. — И она ненадолго сжала мою ладонь, потом снова отпустила ее.

Я не мог ничего сказать.

Минуту спустя санитар вел меня через холлы клиники к воротам и оставил стоять на тротуаре с пятьюдесятью долларами в кармане, подачкой Федерального правительства. Клиника им. Кэзэнина осталась у меня за спиной, она больше не являлась частью моей жизни: она ушла в прошлое и, надеюсь, никогда оттуда снова не появится.

У меня все в порядке, сказал я себе. Повторное тестирование я прошел блестяще, совсем как в детстве, когда я учился в школе. Я могу вернуться в Буаз, к своему брату Честеру и папе, к Мори и своей работе: правительство меня исцелило.

У меня есть все, кроме Прис…

Где-то внутри огромного здания клиники им. Кэзэнина сидит Прис Фрауенциммер, чешет шерсть и ткет ее — грубую, черную, овечью, полностью поглощенная своим занятием, без единой мысли обо мне или о чем другом…

Примечания

1

Человек с повышенной секреторной функцией щитовидной железы.

2

Переходишь ни личности, пользуешься запрещенными приемами (лат.).

3

Алкогольный напиток из смеси ирландского виски и кофе с сахаром и сливками.

4

Или я не прав, сын мой? (нем.)

5

Не так ли, не правда ли? (нем.)

6

Поверенный в делах, юрист.

7

Американская азартная игра в кости.

8

Грос — 60 штук.

9

«Синие» и «серые» — армии северных и южных штатов в Гражданской войне.

10

Напиток из джина с лимонным соком, сахаром и содовой со льдом.

11

Виски сауэр — лимонный коктейль, в данном случае из ирландского вис ки с лимонным или лаймовым соком, кусочком апельсина и т. п.

12

Марка виски.

13

Прис путает диафрагму с мембраной.

14

Дети (нем.).

15

Прис перевела таким образом свою немецкую фамилию Фрауенциммер.

16

Совершеннолетие в США начинается с 21 года.

17

Знаменитая голливудская актриса, игравшая в основном в амплуа «роковой женщины».

18

Человек, который всегда говорит «да» (нем.).

19

Джон Уилкс Бут — убийца Линкольна.

Content

Филип Киндред Дик
Кукла по имени «Жизнь»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания