Александр Прозоров

Тень воина

Дом у дороги

Длинные белые кудри были восхитительны. Шелковистые и блестящие, они развевались на ветру, переливаясь, словно речная рябь под яркими солнечными лучами. Ее волосы были просто великолепны — вот только украшали они две гиеньи головы на сером мохнатом теле размером с овцу, дополненном парой широких кожистых крыльев. Гаишник, над которым промчалась тварь, от изумления замер, глупо открыв рот, а нечисть описала крутой вираж вокруг стеклянной будки поста ДПС и ринулась в новую атаку.

— Ква… — выдохнул Олег, чувствуя, как наливается жаром примотанный к запястью серебряный крест, сигнализируя о приближении нечисти, и резко наклонил влево мотоцикл, выкручивая рукоять газа.

Заднее колесо сорвалось в пробуксовку, «Иж» стремительно развернулся вокруг своей оси. Середин отпустил акселератор, выпрямил своего двухколесного друга — и снова до предела открыл заслонку карбюратора, разгоняясь по вечернему, освещенному желтыми фонарями, шоссе.

Стрелка спидометра ушла вправо, едва не уткнувшись в ограничитель, однако тварь скользила по прохладному воздуху быстрее, намного быстрее. Поняв, что уйти не удастся, ведун воткнул нейтраль, со всей силы наступил на рычаг заднего тормоза, чуть наклоняясь в левую сторону. Мотоцикл с визгом развернуло еще раз — вокруг едко запахло паленой резиной. Середин коротко выдохнул, опустил рогатину, направив сверкающий наконечник чудовищу в плечи, как раз между основаниями голов, отпустил поводья и дал шпоры, ощущая в ступнях нестерпимую щекотку. Он фыркнул, брыкнулся и… и открыл глаза.

— Тебе привиделся дурной сон, ведун, — тихо сообщила обнаженная зеленоглазая курносая девушка. У нее были небольшие и аккуратные, словно выточенные ювелиром из лучшего янтаря, ушки с длинными мочками, бледные бесцветные губы, тонкие белесые брови и длинные ресницы.

— Берегиня… — пробормотал Олег, окончательно приходя в себя после ночного кошмара. — Спасибо, что разбудила, а то меня там чуть не съели.

Он зевнул. И тут же засучил ногами под медвежьей шкурой:

— Кто там еще?

— Травяной, — рассмеялась берегиня. — Добудиться я тебя не смогла, как неладное почуяла. Пришлось помощника звать.

Невидимое существо, что крутилось возле ступней, выскользнуло наружу — закачались растущие возле орешника колоски, вздрогнули нижние ветви. Девушка тоже поднялась, бесшумно двинулась к ближним березкам.

— Постой, берегиня! — окликнул ее Олег. — Скажи, куда я заехал?

— Белый луг это, ведун… — послышался голос хранительницы рощи из-за спины, в то время как сама она растворилась среди деревьев перед ним.

Тут же весело застрекотали какие-то пичуги, запрыгнул на волосы и тут же скакнул дальше упитанный зеленый кузнечик, возмущенно всхрапнули лошади. Это означало, что на землю приходит утро и кутаться дальше незачем.

Ведун снова зевнул, сел, отодвинув от себя саблю, откинул край шкуры, сладко потянулся, рывком встал, сбежал по траве к ручью. Войдя по колено, наклонился, ополоснул лицо и шею. На большее решимости не хватило — чай, не май месяц на улице, листопад на дворе. Чуть выждав, чтобы вода протекла, зачерпнул ладонями, напился. В этом мире, милостью Сварога, не нужно было бояться радиации, токсинов или смытых с полей пестицидов. Просто вода — пей не хочу. А есть в такую рань ему не хотелось.

Погладив стреноженных коней по мордам, Олег сказал им по паре ласковых слов, не спеша оседлал грозно фыркающую гнедую кобылку, потом навьючил на чалого мерина узлы с походным кузнечным инструментом, припасами в дорогу, теплым налатником и меховыми штанами — в общем, всем тем добром, что скопилось у ведуна за время скитаний по бескрайним русским просторам. Подумав, положил в чересседельную сумку подаренную князем Владимиром бриганту, оставшись в войлочном поддоспешнике поверх синей шелковой рубахи, в черных мягких шароварах из овечьей шерсти, заправленных в добротные яловые сапоги, и в неизменной косухе, изрядно потрепанной, но еще живой. В туманном рассветном сумраке в таком виде ему показалось зябко, но ведун знал, что через полчаса-час поднявшийся Ярило согреет землю, и, может быть, еще и косуху придется скинуть. Осень осенью, но до заморозков-то еще далеко.

Разметав еле тлеющие угли костра, Середин опоясался саблей, отошел к орешнику, с поклоном оставил у корней последнюю краюху белого хлеба:

— Спасибо тебе, хозяюшка лесная, за доброту да ласку, спасибо и вам, малый народец, что покой мой ночью охранили.

Олег оглядел напоследок окруженную березами зеленую прогалину, ставшую на эту ночь его домом, потом решительно поднялся в седло и выехал на дорогу, описывающую дугу аккурат по изгибу бодрого прозрачного ручейка, у которого он и отдыхал.

Утоптанный глиняный тракт трехметровой ширины уперся в груду валежника, круто отвернул вправо, нырнул во влажную низинку и выбрался уже не в березовую рощу, а в тенистый липовый лес, наполненный жужжанием мух, стрекотом кузнечиков и пением птиц.

— Белый луг, — тихо пробормотал Середин себе под нос, отъехав от березняка метров на триста, и насмешливо хмыкнул: — Белый луг! Да таких названий на каждом погосте[1] по два десятка. Пальцем в небо, что называется…

Милые, конечно, существа эти берегини, заботливые и ласковые, коли с уважением к ним отнесешься, — только вот в познаниях дальше своей рощицы, луга или опушки никогда не идут. А Олегу хотелось бы определиться как-нибудь поточнее. Ведь уже третий день, как он не встречал на своем пути ни единого селения — в то время как рассчитывал проехать если не Смоленск, то хотя бы Брянск. И ладно, стольные города на пути не попадаются — но где все те сотни деревень и хуторов, что должны быть раскиданы на землях густонаселенных среднерусских княжеств?

Собственно, направлялся ведун не в Смоленск, а в Новгород, надеясь отдохнуть несколько зимних недель у купеческого сына Любовода, с которым сдружился в самом начале своего пути, на Лугу завернуть, могилу Рюрика навестить. А то меж боярами слухи пошли, что какие-то чудеса вокруг нее теперь творятся. Ночью будто бы видения случаются, днем завывания какие-то изнутри слышны. Любопытно.

Боярин Радул советовал прямую дорогу — из Киева на Чернигов, а дальше не через Полоцк, а по Смоленскому тракту. Середин киевского богатыря послушался, и вот результат: ни одного города на пути не встретил, а последнюю деревеньку четвертый день как миновал. А дальше — ни встречного, ни поперечного не попадается. Хотя дорога наезженная, пользуются ею активно. Прямо как вымерла земля русская.

Неожиданно примотанный к запястью освященный крестик коснулся кожи теплом, предупреждая о присутствии нехристианской магии, и Середин тут же натянул поводья, оглядываясь по сторонам.

— Небу синему поклонюсь, реке улыбнусь, землю поцелую, — на всякий случай начал он наговаривать защитное заклинание, мысленно закручивая слетающие с губ слова вокруг своего тела, — доверюсь вам по всякий день и по всякий час, по утру рано, по вечеру поздно. Поставьте вкруг меня тын железный, забор булатный, от востока и до запада, от севера и до моря, оттоле и до небес. Оградите меня, сына вашего Олега, от колдуна и от колдуницы, от ведуна и от ведуницы, от чернена и от черницы, от вдовы и от вдовицы, от черного, от белого, от русого, от двоезубого и от троезубого, от одноглазого и от красноглазого, от косого, от слепого, от всякого ворога по всякий час…

Кто его знает, что тут за колдовство творится? А ну как нежить лихая всех людей окрест извела? Так что лучше подстраховаться…

Ведун спешился, просунул правую ладонь в петлю серебряного кистеня, а левой повел в сторону, пытаясь определить, откуда идет воздействие. Крестик нагрелся чуть сильнее, и Олег решительно пересек пыльный тракт, медленно пошел через лужайку меж двух вязов, раздвигая высокую полынь. И вскоре увидел выпирающего из земли чуть выше колена деревянного бородача с кривой ухмылкой на черных губах. Середин облегченно перевел дух: Чур, хранитель границ. Есть, стало быть, жизнь в здешних местах, коли границы кто-то вымеряет. А вот полынь — это плохо. Не часто, видать, сюда хозяева наведываются.

Даров никаких Олег богу оставлять не стал, но траву вокруг из уважения вытоптал, открыв идола свету и всеобщему обозрению.

— Хотя, какое тут «всеобщее»? — поправился Середин, возвращаясь к гнедой. — Коли еще хоть кто проедет, пока трава опять не поднялась, и то хорошо. А то ведь, не зная, и не заметишь тут ничего.

Встрече с хранителем границы Олег предпочел бы простенький указатель типа «До поворота на Новгород осталось сто шестьдесят верст» или «Тула — сто двадцать километров». Но, увы, у каждого времени свои законы. Здешние стежки-дорожки служили скорее не путеводной нитью, а лабиринтом для чужаков. Оно и понятно: земляки дорогу знают, а посторонним в русских землях делать нечего.

Глинистая лента проезжего пути тем временем повела влево. Минут десять она тянулась в нескольких шагах от поросшего соснами и ежевикой глубокого оврага, потом отвернула вправо, перемахнула по склизким, покрытым плесенью, бревнам радостно журчащий ручеек, кинулась направо, некоторое время повторяла все изгибы русла, пока не уткнулась в завал из крупных валунов, резко повернула влево и устремилась вверх, по склону пологого холма. Вот и попробуй, угадай — на север, запад или восток ведет этакий извилистый тракт?

Между тем дорога выбралась на широкий, от горизонта до горизонта, зеленый луг, украшенный лишь несколькими полосками густого ивняка и отдельными колками молодых, лет пяти-шести, березок. Хотелось бы верить, что все это — отвоеванные у чащобы пахотные угодья, которые этим годом рачительный хозяин оставил под пар, однако ведун отлично понимал, что никаким кустам, а уж тем более деревцам на возделанных участках вырасти невозможно. Либо косцы первым же годом состригут, либо скот вытопчет. А значит, скорее всего, поля эти не рукотворные, а созданы несколько лет назад банальным пожаром, снесшим под корень несколько километров леса. Так что на близость жилья особо рассчитывать не стоит.

Тракт, не поджимаемый с боков могучими деревьями, расползся в стороны, вытянулся в прямую линию, и Середин перешел на широкую походную рысь. Разумеется, он никуда не торопился — но грех не воспользоваться возможностью промчаться с ветерком, когда не нужно бояться ни низко вытянутых поперек дороги ветвей, ни резких поворотов. Несколько верст быстрой скачки — и Олег вдруг увидел впереди россох. Тракт раздваивался на две колеи примерно равной натоптанности, смыкающиеся практически под прямым углом.

— Вот те раз… — пробормотал ведун, придерживая скакунов. — Воистину, указатель тут бы явно не помешал.

Он привстал на стременах, повернул голову вправо, влево, словно зеленые стены леса, в которые врезались обе дороги, могли хоть что-то подсказать, потом опять опустил глаза на пыльный перекресток. И неожиданно заметил то, на что поначалу не обратил никакого внимания: полоску примятой травы. Похоже, совсем недавно — стебельки и листья совсем не успели выпрямиться — здесь проехала повозка, выкатившаяся из колеи одним колесом. Стебли показывали слева направо — стало быть, туда неведомый путник и направлялся.

— Отлично, — потянул Олег правый повод гнедой. — За пару часов нагоню. В лучшем случае узнаю, где ближайший постоялый двор. Баньку приму, посплю на постели, припасов докуплю. В худшем — хоть про маршруты здешние расспрошу. А то ведь так до второго пришествия кататься можно.

Тем не менее, давая отдых коням, он всё-таки пустил их широким шагом. В любом случае верховой идет раза в три быстрее тряской телеги, а потому погоня, можно сказать, уже началась.

Дорога вошла в чистый, почти без подлеска, сосновый бор, обогнула огромный, в два человеческих роста, замшелый валун и строго по прямой устремилась на восток. По прямой — значит, не дорога выбирала в бору проезжие места, а лес поднялся там, где никто не затаптывал молодые побеги.

— Похоже, пожары тут частые гости, — негромко отметил ведун. — Как бы под пал не попасть.

Он поднял голову к облачному небу и тяжело вздохнул. Темные, тяжелые небесные странники предвещали дожди. А при его образе жизни — это самая большая неприятность, какая только может случиться.

За два года неторопливых скитаний Олег Середин успел полюбить этот радостный и безмятежный мир. Здесь ему не нужно было каждое утро вскакивать по будильнику, чтобы потом восемь часов стучать молотком в кузне автопарка, не нужно было помнить о квартплате, техосмотре, дышать выхлопными газами и считать рубли от зарплаты до зарплаты. Острая сабля и вдолбленные в него стариком Вороном заклинания позволяли за одну схватку с нежитью заработать достаточно, чтобы месяц не заботиться о пропитании. Впрочем, нередко за выведенную наговором и зельем хворь, отпугнутых от дома кикимор и рохлей хозяева расплачивались гостеприимством, а кое-где, тряхнув стариной, ведун промышлял и кузнечным ремеслом. Берегини и лесная нежить, еще не распуганные возле больших дорог, берегли его сон; медвежья шкура летом, а меховые штаны с добротным бобровым налатником зимой спасали от холода; многочисленные озера и реки Руси давали спасение от летнего зноя. Потому бесконечный путь не был Середину в тягость: он постоянно подкидывал каверзные загадки, решать которые приходилось нередко с кровью и полным напряжением сил, после чего обычно следовал долгий покой — роздых после очередного приключения.

Единственное, от чего ведун не имел хорошей защиты — это от дождя. Ладно короткий летний ливень или гроза, которые можно пересидеть под густым деревом. Но вот морось, что способна висеть в воздухе бесконечные недели, а то и месяцы… Долгий нудный дождь впитывался в одежду, чавкал в ворсе шкуры, стекал по коже седла, не давал развести огонь, спокойно отдохнуть, превращал сушеное и вяленое мясо в заплесневелый мусор, высасывал соль из сала, заставлял коробиться упряжь. Спасением от подобной мороси могла служить только надежная, добротная крыша. Желательно — с печью и рублеными стенами. А еще лучше — с одинокой хозяйкой. Но подобного припаса на коня не навьючишь, с собой не увезешь. Искать надобно. Остаться же среди застарелых палов наедине с долгими осенними ливнями Середину отнюдь не улыбалось.

Как назло, на ближайшей прогалине Олег увидел, что ласточки носятся почти над самой землей, намекая на скорый дождь, и, тряхнув поводьями, полностью их отпустил: пусть гнедая сама решает, как быстро способна бежать, он принуждать скакуна не станет.

Лошадка затрусила спокойной рысью. На глазок — километров двадцать в час. Телеги обычно катятся со скоростью пешехода, а значит, неведомых путников он должен нагнать еще до полудня. Перекресток они проезжали сегодня, и большой форы набрать ну никак не могли.

Дорога тем временем пошла вниз, бор сменился тополиным редколесьем, а потом и вовсе низким березняком, каковой произрастает только на болотах — однако тракт оставался по-прежнему глинистым и сухим. Удивиться загадке природы Олег толком не успел, поскольку желтая лента запетляла между крупными валунами, забираясь на очередной холм, а там в свои права опять вступили сладковато пахнущие липовые заросли.

— По весне тут, наверное, воздух как мед пить можно, — покачал головой Середин, оглядывая уже начавшие облетать кроны. — А запах такой, что без противогаза и не войдешь.

Дорога теперь петляла постоянно, обходя невидимые в густой чаще препятствия, обзор сократился метров до ста, а потому Олег, заметив за очередным поворотом медленно покачивающиеся телеги, еле успел придержать гнедую, чтобы не налететь на обоз на всем скаку.

Путников оказалось немного: пять телег, по два человека на каждой. На третьей тряслись две пухлые румяные девицы лет шестнадцати, в белых платках, красных сарафанах и накинутых сверху овчинных душегрейках. Остальные были ничем не примечательные с виду мужики самого разного возраста — от безусого юноши до седобородого старика, что на задней телеге даже голову не мог повернуть и выкручивался на стук копыт всем телом. В войлочных шапках с длинными наушами, подозрительно напоминающих подшлемники, в полотняных рубахах и темных, заправленных в сапоги, шароварах, кто в душегрейках, а кто без — они походили на обычных пахарей, что отвозили собранный недавно урожай на торг в ближний город, а теперь возвращались домой.

Правда, как отлично знал Олег, русский мужик без топора за поясом и засапожного ножа у ноги за порог не выйдет, а в дальний путь наверняка и кистень с собой прихватит — а потому ведун отвел левую руку назад и быстрым движением перевесил щит с задней луки седла на переднюю. Здесь деревянный диск бил по колену, но зато и схватить его можно было почти мгновенно, да и ногу от случайного удара прикрывал.

Потянув правый повод, Середин прижался к правой кромке тракта и по ней начал обгонять путников, внимательно оглядывая каждого и каждому вежливо кивая:

— Мир вам, добрые люди.

— И тебе того же, мил человек, — степенно ответил старик за себя и сидящего рядом угрюмого круглолицего мужика, лишь слегка склонившего голову в ответ.

— Счастливого вам пути.

— И тебе того же желаем, коли не шутишь, — весело ответил рыжебородый голубоглазый мужик, у которого науши на шапке были подняты вверх и связаны на макушке.

Сидевший рядом с ним мальчишка лет четырнадцати радостно поддакнул:

— Тебе того же и три-сорока больше!

— Счастья вам, красавицы, и да будут благосклонны к вам великая Лада со Сречей…

Девицы в ответ захихикали, глядя друг на друга, и ничего не сказали.

— Пусть Похвист со Стрибогом сделают спокойным ваш путь…

На второй повозке сидели двое крестьян, на первый взгляд показавшиеся Олегу братьями — одинаковые окладистые бороды, карие глаза, светлые волосы, выбивающиеся из-под шапок, широкие плечи, крупные ладони. Даже покосились они на всадника с похожим прищуром. Вот только кожа на лице у одного была заметно глаже и светлее, чем у другого, и ведун сообразил: отец с сыном.

— Да не оставят они и тебя своим вниманием, прохожий, — окинув Середина сверху вниз внимательным глазом, степенно ответил тот, что старше.

Мужик этот был отнюдь не прост: широкий и толстый кожаный ремень со следами снятых блях больше годился для тяжелого меча, чем для затыкания за него топора или привешивания ложки. Из-под бороды проглядывал, уходя к шее, узкий длинный шрам, который способно оставить только скользнувшее по коже остро отточенное лезвие. Помимо обязательного засапожника, у мужика имелся довольно крупный косарь на поясе — а для этих времен, когда каждый кусок железа чуть не дороже золота ценится, это признак явной зажиточности. Опять же, и едет он на второй телеге — не впереди, чтобы не попасть под удар в случае неожиданности, но рядом. Всегда успеет отреагировать — либо на выручку первой телеге кинуться, либо быстро подойти и вопросы спорные решить. Судя по всему, именно он и считался среди путников за главного.

— Да пока милостью своей не отпускали, — кивнул Олег и потрепал гнедую по гриве, думая над следующим вопросом. Спросить, куда дорога ведет? Как бы за лазутчика не приняли. Спросить, как проехать в Новгород? На смех поднимут, что средь проезжих трактов заблудился…

— С Чернигова я еду, — неопределенно сказал он. — Заскочил в одну деревню, дело оговоренное исполнить, а потом собирался к Новгороду податься. Вот только что-то поворота на север угадать не могу.

— Эк тебя занесло! — изумился тот, что помоложе. — Тебе, мил человек, от Курска али Щигры поворачивать надобно было.

— От Курска? — не поверил своим ушам Середин. — Ерунда какая. Неужели я бы его не заметил?

— Постой, — положил руку на колено сына мужик. — Человек, видать, по Мертвой дороге путь держал. На ней ранее несколько селений стояло, — пояснил он для Олега. — Да мор пожрал всех, будь проклят Чернобог со своими приспешниками. Кто уцелел, новые дома севернее срубили, пути протропили новые. А по Мертвой дороге те ездят, кто с Дона на Киев али Чернигов сильно спешат, али кто людям на глаза попадаться не любит. Вот она и не зарастает. Токмо по сторонам от дороги этой более никто не сворачивает, от и сожрал лес отвороты. Он пустоты не любит.

— То-то я никого из путников там не встретил! — понял Середин.

— И хорошо, что не встретил, — кивнул мужик. — Добрые люди там не ездят. Да-а, далеко тебя занесло. Крюк получится преизрядный.

— То не страшно, — небрежно отмахнулся ведун. — Человек многого желает, а судьба всё едино свою ниточку ведет. Может статься, не просто так меня лешие заморочили, а суждено дело какое в краях здешних совершить. Посмотрим. Вот только как же мне отсель потом к Новгороду вывернуть?

— Вернуться можешь до россоха. Чай, заметил верст десять назад? Коли там свернешь, дня за три к Ельцу выйдешь, от него на Рязань тракт идет. Ну, а там путь к Новгороду найдешь. А хочешь, — взглянул на небо мужик, — вперед скачи. До темноты аккурат к Кшене успеешь. Городище там крепкое стоит. Тиму перемахнешь, а следующая река уж твоя будет. По Кшене вверх тропа узкая имеется. С возком не проехать, а верхом пройдешь. Опять же, к Ельцу река выведет.

— Тогда уж по Олыму лучше подниматься, — встрял в разговор сын. — Там путь натоптанней.

— А постоялый двор в Кшене есть? — поинтересовался Олег

— Есть, — кивнул мужик, никак не реагируя на реплику сына. — Не большой, но одинокому путнику место найдется.

— Спасибо на добром слове, — кивнул Середин и тут же пустил скакунов в галоп. — Удачи вам, путники…

После получаса скачки во весь опор из-под упряжи гнедой стала проступать белая пена — и ведун натянул поводья, переходя на шаг. Если местные пообещали, что до темноты он успеет в городище — наверняка это получится и без лишней гонки.

— Не сердись, — погладил он кобылу по шее. — К реке выйдем — дам вам небольшую передышку. Водички проточной попьете, травки пощиплете.

Липовый лес сменился редким дубровником, между могучими деревьями шелестели на ветру ивовые и ореховые кусты, а кое-где к небу устремлялись, словно выкаченные на стартовый стол ракеты, пирамидальные тополя. Среди туч проглянуло неожиданно солнце, ласточки, словно передумав накликивать дождь, поднялись к вершинам деревьев. А впереди, уже вечером, намечалась горячая баня, мягкая постель, теплая сухая комната, хмельной мед и любая снедь, какую он только вздумает себе заказать. Настроение молодого человека улучшилось, и он даже замурлыкал себе под нос любимую песенку, известную всем поклонникам «Ивасей»:

Если климат тяжел и враждебен астрал,

Если поезд ушел и все рельсы забрал,

Если пусто в душе и не любит никто,

Это значит, это значит, означает это, что:

Пора по пиву, пора, пора по пиву, пора,

Пора по пиву, пора, пора по пиву, пора

Пора по пиву, по пиву, по пиву пора,

С ним не берет мороз и не страшна жара…

Пологий поворот — и Середин осекся на полуслове, увидев перед собой реку. Тима представляла собой неспешный поток желтовато-мутной воды шириной не меньше пятнадцати метров. Дорога ныряла в нее с одной стороны и выбиралась на противоположном берегу, недвусмысленно указывая брод — вот только его глубину нигде и ничто не определяло. С одинаковой легкостью это могло быть и по колено, и по пояс, и по грудь. И если в первом случае можно спокойно ехать вперед, то в последнем — лошадей нужно развьючивать и переносить груз на руках. Не то все сумки насквозь промокнут.

— Повезло вам, хвостатые, — вздохнул, спешиваясь, ведун. — Отдых получится долгий.

Первым делом он отпустил подпруги гнедой и чалому мерину, сорвал пук травы и тщательно отер от пота и пыли их шкуры. Потом напоил и пустил щипать листочки с окрестного кустарника. Сам срезал длинный, с себя ростом, прут, очистил от листьев и веточек. Прошелся вокруг, набрал хвороста, свалил возле самого съезда к воде на утоптанную до каменной твердости глинистую колею — дабы живую землю понапрасну огнем не портить. А то ведь Триглава на небрежение и обидеться может. Высек на трут искру, старательно ее раздул, подсовывая тонкие полоски бересты. Когда березовая кора разгорелась — подпихнул ее под сложенные поленницей сухие ветки и начал раздеваться.

Готовился ведун к самому худшему: брод мог оказаться и по горло глубиной. В таких безлюдных местах переправы никто организовывать не станет. Нашли люди место, где хоть как-то перебраться можно, вот и пользуются. Поэтому разделся Середин донага, взял в руки прут и вошел в холодную осеннюю воду, двинулся вперед, прощупывая дно перед собой. Поди угадай в мутной воде, где яма али валун какой в глубине таятся?

Поначалу дно довольно резко пошло вниз, но когда вода поднялась сантиметров на двадцать выше колен, выровнялось. Ступни ощутили под собой нечто плотное и шершавое — то ли слежавшийся песок, то ли и вовсе известняк. Исследовать подробнее Олегу не хотелось — ледяная вода впилась в ноги, словно щучья пасть, усеянная сотнями крохотных, но очень острых иголочек. С каждым шагом ступни, голени, колени всё больше теряли чувствительность — ведуну оставалось полагаться только на палку, которой он проверял дорогу перед собой, и на то, что перейти на другой берег он успеет раньше, чем ноги сведет судорога.

Немногим выше по течению плеснулось нечто крупное, по воде пошли волны. Середин встал на цыпочки и затаил дыхание, опасаясь, что обжигающий холод достанет до низа живота — но обошлось, волны оказались слишком низкими. В прибрежной осоке кто-то тихо хихикнул, всплеск послышался на несколько шагов ближе.

— А ну, не балуй! — погрозил кулаком неведомой нежити Олег. — Смотри, серебро в воду суну!

Осока в ответ опять хихикнула, но всплески прекратились, и ведун, тыкая перед собой палкой, за пару минут дошел до берега и торопливо выскочил на траву. Резво запрыгал, высоко вскидывая колени для разогрева ног, а когда к ним вернулась чувствительность — развернулся, быстро и решительно преодолел брод в обратном направлении. Его опасения оказались напрасными — вода вряд ли достанет коням до брюха.

Хворост на колее как раз разгорелся высоким огненным столбом, и Олег встал к нему почти вплотную, впитывая всем телом живительное тепло. Повернулся спиной, потом опять животом, боками, равномерно пропекаясь со всех сторон, и отступил, лишь когда вместо холода начал тяготиться жаром. Натянув шаровары и рубаху, достал медный ковшик с закопченной ручкой, зачерпнул из реки воды и поставил на угли — пить некипяченой эту мутную водицу ему никак не хотелось. К тому времени, когда он оделся полностью и отрезал себе несколько ломтей сала, вода как раз закипела. Олег снял ковшик с огня, прожевал свой немудреный и безвкусный, но питательный обед, запил. Затем снова набрал из реки ковш воды, залил остатки прогоревшего костра. Отсек ломтик твердого, как подошва, вяленого мяса, кинул в рот и принялся сворачиваться. Тряпицу с припасом — в чересседельную сумку, ремень с саблей, коротким ножиком для еды и чехлом для серебряной ложки — себе на пояс. В последнюю очередь ведун затянул скакунам подпруги и поднялся в седло. Всё, хвостатые, отдых закончен.

Он пнул гнедую пятками, направляя к реке, и в несколько скачков оказался на другом берегу. Кто бы мог подумать, что для этого секундного рывка придется потратить больше двух часов на подготовку? Однако же — не зная броду…

— Н-но, родимые! — пустил он лошадей в рысь. — Хотите под крышей ночевать — шевелите копытами! Дни ныне уж короткие, а дороги длинные.

По эту сторону лес был древний, дремучий, матерый, с толстенными замшелыми бревнами, рухнувшими в подлесок и поросшими густым зеленым мхом, с непролазными буреломами, которые за первый же час пути дважды огибала дорога, с гнилыми пнями в десятки обхватов, напоминающими могучие скальные выступы. Дорога петляла, точно выбравшаяся на охоту змея, протискиваясь между препятствиями, устранить которые способен только жестокий огненный шторм. Потому что с течением времени взамен сгнивших пней, стволов и буреломов появлялись новые, зачастую уже поверх старых; гнилье и сушняк причудливо переплетались, представляя из себя сплошной, рыхлый, но толстый завал, дороги через который не было ни конному, ни пешему.

Между тем облака окончательно сомкнулись в бескрайний серый ковер, погрузив землю в зловещий сумрак, украв у предметов тени, а небольшие ямки превратив в черные непроглядные колодцы. Упала капля, еще одна, еще. Задрожали от частых ударов листья кустарников, побежали по тракту пыльные водяные шарики. Олег тихо выругался — уж очень он настроился сегодня на хороший отдых, чтобы заканчивать день под затяжным осенним дождем.

— Где же эта обещанная Кшень? — привстал на стременах Середин. Впереди никаких просветов углядеть не удавалось. Ведун поднял глаза к небу, с секунду боролся с совестью, потом решился: — Прости меня, Стрибог. Не из баловства волю твою нарушу, и не на долгий срок. На малое место себе покой ищу, на единый день…

Он прикрыл глаза, сосредоточиваясь на внутреннем, находящемся в области живота, тепле, вытянул его наверх и вскинул руку, вместе с этим жестом выбрасывая импульс в низкие тучи впереди, после чего подогнал и без того спешащих скакунов. Поворот — дорога нырнула в низину. Подковы прогрохотали по жердяному настилу и звонко застучали по камням.

«Однако телегам здесь придется изрядно попрыгать», — мысленно отметил Олег, поднимаясь по небольшому безлесому взгорку… И натянул поводья. Холм представлял собой почти ровный выступ гранитной породы. Причем довольно длинный — не меньше километра. Время смогло растрескать прочную скалу, но в узких щелях удалось пока прижиться лишь отдельным колоскам. Различить на граните колею дороги не смог бы даже Ворон. Одно утешение — дождь остановился, а в том месте, куда ведун посылал свой импульс, даже появился просвет.

— Ква… — вздохнул Олег, натягивая правый повод. — Придется объезжать холм по кругу, пока тракта не найду.

Поиски заняли не очень много времени — но когда Середин снова въехал под кроны деревьев, просвет на небе затянулся, начали падать тяжелые крупные капли, пробивающие насквозь даже войлок поддоспешника, не говоря уж о ткани на рукавах.

Да уж, одинокому бродячему колдуну со Стрибогом не тягаться… И тем не менее, ведун снова выпустил вперед шар из своего тепла — «энергетический импульс», как будет модно говорить спустя десять веков. Очень уж не хотелось ему сушить несколько дней все свои припасы и вещи па ближнем постоялом дворе. Намокнуть — дело быстрое. Избавиться потом от плесени — почти безнадежное. И ведь многого ему не надо. Только до Кшени дотянуть, до крыши над головой. Новый просвет подмигнул синевой неба, разогнал плохое настроение и дождевые капли, медленно пополз куда-то влево с прочими облаками. Дорога обогнула протяженную каменистую гриву и повернула вслед за просветом, стелясь вдоль узкого ручейка, что весело звенел по камням. Чаща наконец разошлась, уступив землю кленам и березам — даже воздух, казалось, стал чище и слаще. Такое ощущение Олег обычно испытывал возле владений берегинь — покровительниц леса и его гостей. Душу кольнуло нехорошее предчувствие. Ручей между тем вильнул куда-то в сторону, но тут же вернулся, разлившись в спокойную заводь. Середин увидел справа от дороги, рядом с водой, широкую поляну с двумя кострищами и натянул поводья.

Интересно, откуда может появиться место для ночлега там, где до города всего полчаса-час пути? Даже если человек что-то не рассчитал, его застали сумерки — не проще ли поторопиться к городищу, нежели разбивать бивуак в лесу? Ну, ладно, изредка случаются всякие неприятности — однако правильная полуовальная поляна в березняке с вычищенным от водорослей спуском к воде и внушительными кострищами, зола на которых походила на подушку с ладонь толщиной, никак не напоминала случайное прибежище — это была стоянка, которой пользовались многие поколения людей. И означать она могло только одно: до Кшени осталось еще немало верст, и сегодня ведун туда явно не попадет.

— Похоже, нынче мне не везет, — вздохнул Середин. — Вместо того, чтобы повернуть на Рязань, за обозом погнался, в реке понапрасну мерз, с дорогой обманули, дождь еще не к месту начался… Пожалуй, не стану я искушать судьбу и закончу день здесь. Может, новый окажется лучше.

Он спешился, скинул сумки с гнедой, снял с нее седло, намотал поводья на ветку ближней березы, потом освободил от вьюков и чалого и тут же полез в узелок с травами, торопясь сделать одно важное дело до того, как дождь заморосит снова.

— Болиголов, чистотел, ромашка… — быстро отобрал он по нескольку травинок из нужных пучков.

Занимаясь знахарством и магией, Середин во время своих путешествий по ходу дела собирал травы, камни и прочие компоненты, чаще всего нужные при колдовстве — хотя специально за ними не охотился. Но почему, скажем, не сорвать желтую ромашку или лепестки подсолнуха, коли уж встретились, или не подобрать змеиную кожу, раз всё равно попалась на глаза, не зачерпнуть горсть куриных перьев, валяющихся возле каждой кухни? Более сложными составляющими ведун в этом мире не заморачивался — но, к счастью, для разгона облаков никакой желчи аллигатора или порошка из кончика буйволова рога не требовалось.

Сложив приготовленные компоненты у одного из кострищ, Середин пробежался по березняку, подбирая хворост. У малолюдных дорог есть очень большой плюс: дрова можно искать недалеко от стоянки, — а потому Олег уже через пару минут вернулся с солидной охапкой валежника, сложил небольшой костерок, запалил. Кинув на траву потник, ведун, подобрав ноги, уселся сверху, нащипал несколько травяных колосков, кинул в огонь для начала ритуала и, покачиваясь, размеренно забормотал:

— Ой ты, гой-еси, небо высокое, земля холодная, тучи черные. За горами высокими, за ярами глубокими, чащобами темными лежит поле светлое. На поле сидит дед железный: ноги каменные, руки деревянные, глаза булатные… — Олег выдернул из костяных ножен небольшой ножичек для еды, свою первую добычу в этом суровом мире, положил на колено. — Не болит у деда голова… — Он подобрал из приготовленных трав болиголов и, теранув им по лезвию, метнул в пламя. — Не зудит у деда кожа… — Он чиркнул о сталь пучок чистотела. — Не летят к деду комары…

Раз за разом, перечисляя возможные недуги и напасти, Середин бросал в костер соответствующие травы, пока заготовки не иссякли. Тогда ведун спрятал клинок в ножны, подобрал перо, сдул следом за травами:

— Лети, птица быстрая, за горы высокие, за яры глубокие, чащобы темные. Сядь на плечо деду железному, шепни в ухо левое: «У меня над костром еда сытная, еда сладкая»… — при этих словах Середин дважды посолил пламя, заставив взметнуться сноп искр. — Пусть кинет на меня взор булатный, на пламя жаркое, на землю холодную, на небо высокое, на тучи черные. Пусть взором своим тучи на куски порежет, да на поле свое покидает. Пусть там будет темно и холодно, а здесь светло и чисто…

Ведун кинул в огонь последние стебли чистотела и с облегчением поднялся. Теперь нужно о настоящих дровах позаботиться, хворостом всю ночь не обойдешься. Лошадей напоить, самому ужином заняться. А подействовало колдовство или нет — видно будет не раньше, чем через час.

К тому времени, когда найденная в сосняке через дорогу сухостоина была свалена, порублена на три куска и перенесена на стоянку, когда над костром повис котел с чистой водой из ручья, а на лошадиных мордах — торбы с ячменем, небо начало потихоньку проясняться. Солнца ведун, разумеется, не увидел — оно, еще скрываемое тучами, наверняка уже касалось горизонта. Но хоть дождя теперь можно было до утра не опасаться.

Олег отрезал ломтик сала, добавил к нему немного сушеного мяса, отнес к кустам, положил с поклоном:

— Не серчайте, жители малые, что покой ваш нарушил. Делюсь, чем могу. Примите мои подарки, поделитесь своим местом. Сон мой защитите, слово злое, взгляд черный от меня отведите.

Разумеется, добродушная лесная нежить больше всего ценила то, чем сама разжиться не могла: хлебушек мягкий, молоко свежее. Но этого угощения Середин и сам давно уже во рту не держал. Трава возле кустарника зашевелилась. Небалованные подарками здешние обитатели обрадовались и тому, что есть. Значит, и сон охранят, можно даже защитного круга не рисовать. Так уж на стоянках издавна заведено — добром за добро платить. Олег зачерпнул из туеска горсть крупянистого сушеного мяса, высыпал в закипевшую воду, добавил две горсти гречи и вытянулся на потнике, подставив бок теплу и глядя в чистое небо, на котором уже блеснули первые звезды. Кто бы мог подумать, что вокруг его костра на удалении всего немногим более километра вовсю поливают дожди? В общем, спасибо «железному деду».

«Интересно, это так, присказка, или вправду есть некий дух „железного деда“? — неожиданно подумалось Олегу. — Может, я не обряд исполняю, а некоему забытому богу молитву возношу?».

Когда-то, отдыхая в детстве с мамой в деревушке неподалеку от Суздаля, он заметил, что бабулька, их хозяйка, варит яйца крестясь. Он тогда спросил: «почему?» «А без молитвы в мешочек никогда сварить не получится, — честно прошамкала тогда бабка. — Три „Отче наш“, и вынимать пора…» Прошло немало лет, прежде чем он, вспоминая те времена, сообразил, что молитва заменяла хозяйке избушки на берегу реки обыкновенный таймер.

Такими же были и многие заговоры: они то соединяли в себе рецепты лекарств, то последовательность действий для изменения погоды, правила концентрации своего организма на усиление чувствительности всех органов, на силу и скорость… Но уж слишком часто среди обычных перечислений в наговорах встречались призывы к медным быкам и железным дедам, к хозяевам вод и Алатырь-камню, скрывающему под собой страхи земные и зловещих, но беспомощных ныне мудрецов… Что, если без проявления их милости и силы магия окажется бессильной даже при самом точном исполнении древней рецептуры? Ведь в существовании современных богов тоже сомневаются многие смертные — пока в одну прекрасную ночь не сталкиваются с ними лицом к лицу…

Олега даже передернуло, когда он вспомнил внимательный и манящий взгляд Мары. Вот уж воистину не знаешь, что лучше: получить милость богов или ускользнуть от их внимания.

Но если это так, тогда в большинстве подобных наговоров всегда присутствует элемент неопределенности — а захочет ли «бык» или «старик» исполнять твою просьбу? И опять же такие заговоры невозможно компилировать, как заклятия на приворот, на излечение и защиту от сглаза… Эх, сесть бы сейчас у Ворона в кабинете с бутылочкой пивка да задать ему пару прямых вопросов. Но нет рядом старика, самому нужно разбираться.

До сих пор заговоры получались в любом случае. Может, это действительно просто присказки? А может… А может, старания радуниц — покровительниц родов? Может, все эти «быки» и «деды» — тотемы далеких предков? Тогда они всегда станут помогать потомку своего рода, но не откликнутся на призыв инородца — как бы точно тот ни совершал древние обряды. Так сказать, магическая сегрегация. Исполняемость заклятий по генетическому признаку. Ворон, кстати, прежде чем к себе учеников приблизить, немало их отцами и матерями интересовался, гороскопы составлял…

«Так или не так? — перевернулся с боку на бок Олег. — Вот бы проверить!»

Его размышления прервало близкое конское ржание, стук копыт. Ведун приподнялся на локте и увидел, как по дороге подкатываются уже знакомые пять телег с путниками из Ельца. Воистину, сегодня выдался неудачный день. Верховому от обоза не уйти! Позорище! Теперь все знакомые в спину хихикать станут.

Середин демонстративно отвернулся к костру, помешал разваривающуюся в котле кашу. Покосился на гостей. Путники остановили повозки на краю дороги. Половина начали распрягать лошадей, несколько мужиков сразу двинулись в лес. Девицы принялись развязывать узлы, стелить на землю попоны. Извлекли два котла, зачерпнули воды, расселись на попоны и принялись что-то нарезать. Из-за дороги подошли мужики с валежником. Один остался разводить огонь, двое других двинулись обратно. К тому времени, когда лошади были отерты, напоены и отведены к кустарнику с торбами на мордах, под котлом уже плясал огонь, возле берега лежала изрядная горка ровных чурбаков, а на попоне, возле которой собрались путники, была разложена первая, легкая снедь. Удобно всё-таки, когда рабочих рук много…

От импровизированного стола поднялась девушка. Кося глазами в сторону и широко улыбаясь, поклонилась:

— Наш кошт тебе добром кланяется, мил человек. Милости просим к нам за общий котел.

— Благодарствую, красотка. У меня, видишь, свой чугунок полон.

Девица, развернувшись, со смехом убежала, потопталась возле попоны и повернула назад:

— От души к себе приглашаем, мил человек. В доброй компании и пиво пенистее, и хлеб вкуснее.

— Благодарствую, красавица, не хочу зазря беспокоить. Я не голоден совсем…

Насчет того, что не голоден, Середин, естественно, приврал. Но уж таков обычай на Руси — каждого встречного к столу звать, даже если самому куска не хватает. Оттого и не следует сразу на приглашение откликаться. Может, человек из вежливости зовет, а не искренне угостить хочет. Отзываться положено только на третье приглашение — если оно, конечно, последует.

И действительно — девица села у попоны на свое место. Однако спустя несколько мгновений вместо нее поднялся уже старик, степенно приблизился, шаркая по траве низкими поршнями.

— Нехорошо, мил человек, на одной земле в разных углах сидеть. Всё же мы люди русские, общий хлеб вместе ломать должны.

— Благодарствую, отец, — поднялся навстречу Олег. — Мудрые слова твои, грех перечить.

Отказать старику было бы просто неприлично, а потому Середин подхватил свой котелок и двинулся к соседям по стоянке.

— Доброго вам вечера. Вот, отпробуйте, чем богат. Вам, я вижу, своей каши еще ждать да ждать… — Ведун поставил котелок в центр попоны.

Путники отнекиваться не стали, тут же — кто из сапога, кто из-за пазухи, кто из чехла на поясе — достали ложки и с готовностью запустили их в варево. Олег еле успел сам хоть немного зачерпнуть. Что такое один маленький котелок на десять человек? Только по ложке на нос и досталось. Середин отставил опустевшую посудину в сторону, уже без особого стеснения взял разрезанный пополам хрустящий огурец, присыпанный солью с перцем, ломтик вареной убоины.

— Тебя как зовут-то, мил человек? — поинтересовался кареглазый бородач, что сидел, помнится, на второй повозке.

— Олегом, — кивнул Середин, жуя мясо.

— А меня Захар. Вот сын мой, Коля. Аккурат на Коловорот, Ярилин праздник, родился. Это Рюрик, дед мой по матери, и сын второй, Трувор. Голосистый был младенец, оттого и нарекли…

Получалось, что все путники были чем-то вроде одной большой семьи: зятья, кумовья, племянницы, братья. Правда, половину имен ведун упустил, не поняв, к кому они относятся, но главное усвоил: старшего в обозе зовут Захаром, седовласого старца — Рюриком, а двух девиц — Акулиной и Всеславой. И живут они все вместе в одной деревне — некой Сураве, что отстоит отсель за двумя реками.

— Сам-то из каких краев будешь, Олег? — неожиданно перескочил на личность ведуна Захар. — От дела лытаешь али дело пытаешь?

— Вообще, с Новгорода я. Токмо так сложилось, что дом мой — дорога, а из родичей — только сабля вострая да щит добрый, — не стал вдаваться в подробности Середин.

— Вижу, вижу, — кивнул бородач. — Однако же странная у тебя справа. Вроде поддоспешник на плечах — а ни подшлемника, ни шлема у седла не видать. Вроде сабля на поясе, щит у луки седла — а рогатины у стремени не стоит. Броню, вестимо, в любой узел спрятать легко. Но копья пополам не сложишь, в суму не упрячешь. А как же без рогатины ратному человеку?

— Коли на медведя, волка али людей охотишься, той вправду без копья никак, — тихо согласился Середин. — Но коли дичь твоя мала, хитра и стали ничуть не боится, то и рогатина — лишняя обуза. Тяжесть изрядная, а проку — никакого.

— От как? — удивился мужик. — Что же это за добыча, которую железом не отпугнешь?

— Всяка разна бывает, — после некоторого колебания ответил Олег. — Где на оборотня наткнешься, где навки людям жить мешают, где криксы с болота норовят к жилью перебраться, где баечник детей душит. Нежить всякая встречается — и ласковая, и недобрая. Вот на последнюю и охочусь.

— А-а… — сообразил бородач. — Так ты колдун бродячий! От почто дождя здесь не каплет, хотя окрест вся земля уж полдня, как чавкает.

— Я не колдун, Захарий, — устало покачал головой Середин, уставший поправлять всех знакомцев. — Колдуны — это те, что магией своей прибыток получить желают. Себя поднять, других припугнуть, злобу черную на слабом сорвать. А я — так, ведаю кое-что в этом деле да пользуюсь, коли нужда заставит.

— Ведун, стало быть, — тут же согласился мужик. — Слыхали мы в Рязани о прошлом годе об одном. Бродит, дескать, по землям, нечисть изводит да суд справедливый чинит.

— Суд справедливый князь али сход токмо учинить могут, — отказался от ненужной славы Середин. — А я лишь помогаю людям добрым с нежитью управляться. Да и то когда попросят.

— А с мавкой ты справиться можешь?

— Мавка? — поморщился Олег. — Точно она? Может, навь? Или русалка? Она большая?

Середин не любил иметь дело с мавками. Крестьянам трудно понять, почему за избавления от милой девушки из омута с них просят заметно большую плату, нежели за истребление жуткого волкодлака. Между тем, оборотни опасны только зубами да когтями — а тихая мавка способна и морок навести, и заворожить, и силу выпить, и душу сожрать. И хотя иногда Олег истреблял нежить и вовсе бесплатно — не оставлять же ее, коли людям платить нечем! — но сам факт несправедливости в оценке его труда Середина обижал, и преизрядно.

— Мавка, мавка, — кивнул Захар. — Разве ж ее с кем перепутаешь? Тихая да ласковая, и в воде не отражается.

— Ты ее видел?

— Сам не узрел, повезло. Но из селения нашего многие встречали… — Он тяжело вздохнул. — В ручье она поселилась, аккурат перед болотом, за коим лес добрый. Ягодники в лесу богатые, дичь, схроны наши, орешник. А по эту сторону токмо бор сухой сосновый. Оттого часто народ за болото ходит. От она и подлавливает, коли парень али мужик один окажется…

— Не боишься про схроны незнакомцу рассказывать? — перебил мужика Олег.

— А чего бояться? — усмехнулся бородач. — Толку тебе от сего знания, коли троп через вязь не ведаешь? Мавка же по сю сторону. Людей караулит, не комаров.

— Что-то больно хищная она у вас, коли не преувеличиваешь, — покачал головой Середин.

— Знамо дело, хищная, — согласился Захар, чуть помолчал и признался: — Томила это, дочка булгаковская. Уродилась не красавицей. Дурнушкой, в общем. А мавки, известно дело, пригожи да ладны, глаз не отвести. На парня запала Томила, красна молодца, на Буню с крайнего двора. Гоголем по селению выступал, всякая норовила на глаз ему попасться. А как он другую пред Велесом женой назвал, Томила тем же вечером пойди и утопись. Чтобы красоту взамен души своей обрести. А как мавкой перекинулась, ко двору новому пошла. Девяти дней с молодухой своей Буня не прожил — заворожила его мавка. С собой увела, да и утопила в омуте у болота. Как всплыл — так и поняли. Но про мавку Томилу тогда еще не догадался никто. Парней пять извела, пока слухи пошли о девке неведомой, что на краю болота появляется. Никакого сладу, парням и мужикам совсем проходу не дает. Хоть и знаем ныне про Томилу, а всё едино, не каждый пред девкой красной устоит, коли доступной покажется. Опять же не завсегда на болоте она сидит. То в лесу Завязьевском пройдется, мужика одинокого сманит, то окрест деревни прогуляется, то на покосах явится.

— Да, мавки морок наводить умеют, — согласился ведун. — И знаешь, что тварь опасная, а всё едино за ней тянешься. Думаешь — поцеловать только, прикоснуться, рядом посидеть. И заметить не успеешь, как силы высосет, а то и в яму бездонную сам за ней влезешь.

— То верно. У меня один из сыновей, мыслю, по вине ее сгинул. Сосед мой, мужик степенный, с гати за ней метнулся, да так и не вытащили. Кузнец наш, Беляй, тоже через нее пропал. Детей трое осталось, жена, хозяйство без присмотра. Старшему там четырнадцать годов всего, прочие и того меньше. Куда им ремесло такое поднять? Оттого ныне и пришлось нам до Ельца обоз снаряжать. Свого мастера нет, а косы править надобно, топоры наладить, кольца для бочек новых и колес справить, пилы развести, упряжь заклепать, подковы к зиме набить…

Что верно то верно — для кузнеца в деревне работы всегда невпроворот. А значит… А значит, для мастеровитого прохожего непременно найдется и кров, и угощение. Никаких расходов — только молотом стучи. Еще и подзаработать чуток получится. Так почему бы не пересидеть в Сураве пару месяцев осенней распутицы, пока на землю не ляжет снег, а реки не скует прочным ледяным панцирем?

— Чего улыбаешься? — недовольно поинтересовался Захар.

— А помнишь, о чем мы с тобой на дороге перемолвились? — спросил Олег. — Человек предполагает, а судьба везет. Не оттого я заплутал, что лешие хитрее меня оказались, а потому, что дело нужное в здешних местах обнаружилось.

— Стало быть, изведешь мавку? — обрадовался мужик.

— Тут дело такое… — издалека начал Олег, взяв с попоны еще огурец. — Мне, Захар, в странствиях своих и припасы покупать приходится, и за кров платить, и лошадей содержать. Оттого ради простой благодарности помогать людям я не могу. Плату за добрые дела просить приходится.

— Так то понятно! — замахал руками бородач. — Ты токмо мавку нашу осади, пока всех мужиков не извела. А с платой мы урядимся, это дело понятное. Лишь бы Томила больше детей наших не трогала, а мы уж ничего не пожалеем, что в загашниках накопили, сговоримся.

— Угу, — согласно кивнул Середин, прихватывая огурчик — отвык он как-то от подобного лакомства. В дорогу ведь обычно то, что посытнее, берут. Мясо, сало, рыбу. А огурец — вода одна. Зато холодная, хрустящая, сочная.

Теперь, определившись со своим будущим на два, а то и на три месяца, он окончательно успокоился по поводу того, куда забрел по незнакомым дорогам. Куда надо было — туда и забрел. Не оставили своим вниманием рожаницы,[2] привели в нужное время к нужному месту. Теперь только самому бы не сплошать.

Тут рыжебородый мужик снял с костра большущий общинный котел, одним быстрым движением переставил его на попону, на то место, где недавно красовался котелок ведуна. Все моментально замолкли, в готовности облизывая ложки. Бородач старательно перемешал варево крупным черпаком, после чего сел на угол импровизированного стола:

— Да благословит Знич нашу пищу!

— Да благословит ее Таусень, — суровым тоном поправил его старик и первым зачерпнул из котла.

На миг возникла заминка — но тут Захар кивнул Олегу, намекая, что ему как гостю позволено есть после Рюрика, старшего среди родичей. Ведун запустил серебряную ложку в варево, набрал, сколько смог, а следом замелькали инструменты других сотрапезников — каждый отлично знал свою очередь.

Это была ячневая каша с запахом тушенки. Только с запахом — от мяса не попадалось даже волокон. Вдобавок, горячая. Дуя на коричневатые комки, Середин торопливо хватал их, обжигая губы — потому что точно так же поступали остальные, и если он не успеет съесть наравне с другими, то очереди придется ждать. После четырех ложек он понял, что больше этой гонки не выдержит, и отвалился, снова потянувшись к холодным огурцам.

— Спасибо, наелся. Теперь чем попроще побалуюсь.

К этому заявлению все отнеслись спокойно — остальным больше достанется. А Олег, схрупав еще парочку зеленых малышей, отошел к своему костру, от которого осталась только кучка углей, завернулся в темную шкуру и закрыл глаза.

* * *

— Ведун… Ведун…

Середин вздрогнул, подтянул шкуру выше на плечо:

— Да хорошо сплю… Ты чего, берегиня?

— Не берегиня я… — прозвучал в ответ девичий шепоток. — То я, Всеслава.

Олег открыл глаза — но вместо худенькой берегини различил на фоне темного неба щекастое лицо одной из девиц.

— Тебе чего, Всеслава?

— Ты и вправду колдун?

Середин вздохнул, сдвинул край шкуры, приподнялся на локте:

— А потом спросить не можешь? Я с Захаром на работу одну подрядился. Теперь много дней рядом с вами буду.

Чего хочет девица, он примерно представлял. Обычно, прознав про его ведовство во всяких заговорах, девки просили приворот, красоту ненаглядную или, реже, отсушку — парня своего от соперницы отвести. И спросить об этом норовили, как сговорившись, как раз тогда, когда он самые сладкие сны видел — чтобы не заметил никто их обращения к чародею.

— Так ты вправду колдун? — придвинулась ближе девица, шепча ему чуть не в самое ухо.

— Колдуны тоже на свете этом нужны, — зевнув, сел Олег. — Скучно будет без нас в этом мире. Ты чего хотела-то? Уж говори прямо.

— А правда, что с нежитью ты управляться умеешь?

— Умею, — опять зевнул ведун. — Дурное дело нехитрое. Ты-то чего хочешь?

— И с навями управляться доводилось?

— Случалось.

— А с волкодлаками?

— И с ними.

— А с бадняками?

— Всякой нежити повидать довелось.

— А кикимора тебя звала?

— Звала.

— И что ты?

— Вышел и извел.

— И не помер?

— Я похож на мертвеца?

— Нет, не похож…

— Так чего же ты хочешь, красавица?

— А правду сказывают, колдуны так девицу заворожить могут, что та сама себя забывает, а после ночи одной как безумная становится, и никто ее более усладить не способен?

Ах, вот оно в чем дело… Девушке захотелось страстной неземной любви. Или, точнее — бурного секса. Такого, чтобы впечатлений осталось на всю жизнь.

Олег обвел взглядом тихий лагерь. Его костер уже полностью погас, в очаге у путников еще алели угольки. Но люди покойно посапывали, полностью провалившись в мир снов. Да уж, если сейчас немного покувыркаться — никто и ухом не поведет. Вот только… Вот только чем это поутру кончится?

Ведун успел немало покататься по Руси и знал, что на севере страны к баловству незамужних девок относятся с полным небрежением. Там даже невесту беременную в дом привести за удачу считается — раньше первый малыш родится. Южнее, в княжествах Черниговском, Переяславском, Муромском, у вятичей и мордвы на ярмарках баловство между юношами и девушками тоже дозволено. Но тут построже дело обстоит, и коли после баловства девица «понесла» — ухажер жениться должен. На западе, у полочан, пруссов, хорватов, еще строже обычай. Разговор короткий: коли «спортил» — женись. Но жестче всего — у новгородцев с киевлянами и окрест. Там вообще от невесты «чистоты» требуют. Впрочем, оно и понятно. Если в крестьянской семье нужнее всего лишние рабочие руки, то для зажиточного сословия добро свое важно сыну родному, кровному по наследству отдать, а не байстрюку какому-нибудь. Потому о чистоте крови и заботятся. Хотя, конечно, по большому счету, у девок везде и любовь случается смертная, и погулять они горазды бывают. Вот только… Вот только не довелось бы ведуну после минутного баловства девице пред Сварогом и Триглавой в верности до гроба клясться. Поди докажи целой толпе родственников, что сама пришла, а не он ее совратил, заманил, заморочил? Да и вообще — чего это, действительно, девица примчалась, и пары слов до того с ним не перекинув? Может, мавка всех женихов в Сураве извела, а замуж хочется?

— Могут приворожить, могут, — вслух согласился Середин. — И усладить могут до безумства. Только для этого полнолуния дожидаться надобно. А ныне луны и вовсе нет. Так что спи. Негожая ныне ночь для сладких развлечений.

— А коли так, без безумства? — В голосе настроившейся на ночное приключение девушки прозвучало разочарование пополам с удивлением: неужели ее парень прогоняет?

— В другой раз… — Вырванный из сладких грез ведун в этот момент и вправду желал крепкого сна куда сильнее самой страстной любви. Он кивнул поздней гостье, зевнул и откинулся на шкуру, завернув на себя ее мохнатый край.

— Ты… Да ты… — Всеслава внезапно довольно больно пнула его ногой в бок. Середин, непривыкший к подобному обращению, вскинулся было — но девица широким мужским шагом уже шагала к телегам.

* * *

Утром рассвета не было — лишь мелкая гадкая морось, заставившая людей зашевелиться еще в сумерках. Костры, естественно, погасли, дрова намокли. Селяне, ругаясь, принялись запрягать лошадей, не поминая о завтраке. Только мальчишка, Трувор, побегал среди людей, раздавая «сухой паек» — по паре огурцов и копченому подлещику. Олегу тоже досталась порция — не иначе, Захар решил взять его на общий кошт. Что же, мелочь, а приятно.

Сунув еду в чересседельную сумку, Олег взнуздал коней, оседлал гнедую. Косых взглядов на него никто не бросал, усмешек тоже не было. Стало быть, по поводу ночного приключения Всеслава ни с кем заранее не сговаривалась, да и после неудачи распространяться не стала. Может, зря он ее погнал? Навидался всякого в приключениях своих и теперь на воду дует? Хотя, с другой стороны — поди угадай, что у девки на уме? Когда столько свидетелей кругом, одного раза хватит заорать погромче, чтобы дело нужное сотворить…

С поляны ведун выехал последним — и лошадей у него было две на одного, и сворачиваться никто не помогал, и берегине напоследок в одиночестве поклониться хотелось. Телеги уже погрохатывали где-то далеко-далеко, когда он наконец выехал на тракт и, пустив лошадей шагом, полез в сумку за угощением. Не спеша, ломтик за ломтиком, истребил рыбу, роняя под копыта лоскутки коричневой, с крупными четуями, кожи, отер руки о влажную листву, захрустел огурцами. К тому времени, когда завтрак закончился, он как раз нагнал обоз и накинул поводья чалого на кусок жерди, выступавший над бортом задней телеги — чего самому заводного вести, коли всё равно он с селянами отныне заодно?

Ленивый мерин такое решение воспринял спокойно, но вот гнедая, привыкшая отматывать версты ходко и легко, принялась фыркать и крутить головой, не желая трусить в хвосте медлительных повозок. Ведун быстро сдался и пустил ее шагом вперед, по правой обочине. Обгоняя телегу с девицами, он не удержался и чуть придержал поводья, пытаясь поймать Всеславин взгляд. Однако та, презрительно скривив губы, смотрела только вперед, и Середин, про себя усмехнувшись, поехал дальше.

— Ты ли это, Олег? — обрадованно кивнул Захарий, увидев рядом всадника. — Ты глянь, что творится! И воды вроде как нетути, а пока доберемся, и сами насквозь вымокнем, и добро, что с города везем, попортить можем. Обидно будет, ведун. Столько верст отмахали — и все ладно. А тут, рядом совсем…

— Обидеться Стрибог может, коли дожди разгонять, — сразу понял Середин, к чему клонит мужик. — Дожди его воле служат. Нехорошо в дела божьи мешаться.

— А мы ему жертву богатую принесем, — тут же парировал бородач. — Как Кшень минуем, там же в святилище и принесем. Разве Стрибог на нас, смертных, злился когда? Он милостив, простит.

— Милостив так милостив, — не стал спорить Олег, которому и самому погода такая была не в радость. — На твоей совести, Захар. По твоей воле ворожу.

Прикинув направление дороги, ведун метнул в низкие тучи горячий шар из своей груди. И хотя сам шар никто из путников, естественно, не заметил — но жест Олега был понятен без перевода. Дождь прекратился почти сразу, а спустя пару минут тучи заметно посветлели. Сзади кто-то восторженно захлопал в ладоши. Середин оглянулся — но это была Акулина. Всеслава же демонстративно отвернулась. Пожалуй, теперь по гроб жизни обиду строить будет. Ну, и леший с ней!

— Скажи, Захар, — расправив плечи, спросил Середин. — А на каких землях вы живете, на черных или боярских?

— На вольных, ведун, на вольных. Общинники мы.

— Вот как? — зачесал за ухом Середин. — Как же вас князья прибрать не пытаются?

— Земли тут порубежные. Не то мордовские, не то половецкие, не то русские. Мало тут бояре всякие ездят. От, Елец поставили как крепость южную, рязанскую, и далее не суются. Посадники тамошние рады, коли мы их о бедах упредим, о слухах нехороших. Большего пока и не просят. Знают — коли тягло накладывать начнут, мы опять соберемся, да в иные места подадимся, где про князей и бояр не ведают. Мордва нас не трогает. Боится, случись что — Рязань за братьев кровных отомстит. А половцы… Они ведь кочевники — больше, нежели на пару дней, не налетают. Покрутятся, похватают, что найдут — и обратно сбегают. Знают, поганцы: и для рязанца, и для мордвина половца зарубить — дело чести. Чуть про набег проведают — со всех сторон налетят. А пару дней и в схронах переждать не тяжело, пока степняки умчатся…

— Постой, — перебил его ведун, — а вы, что, уже откуда-то «подавались»?

— Малым я еще был, — вздохнул мужик, — с Ваги ушли. Там еще прадеды наши осели. Родов пять. Тоже, как и ты, новгородцами еще себя считали. Сели на Вагу, на вольные земли, общину основали, начали жить-поживать да добро наживать. Однако же появились тиуны княжеские, стали с нас тягло для князя Белозерского требовать. Дескать, на его землях мы осели. Поразмыслили старшие наши. От, и дед Рюрик на сходе был. Гадали долго, как дело решить. То ли принимать руку княжескую, дань ему платить, суд его признавать — али к Новгороду за защитой вестника засылать. Однако же Господин Великий Новгород хоть детей своих и оборонит, без сумнения, но ведь и сам за то дань спросит. Не за просто же так ему силу свою растрачивать? Ну, часть дворов остаться решила, а многие не захотели ни на тех, ни на иных спину гнуть. Собрались, да и подались на юг, на свободные места. Рязанское княжество миновали, до Кшени дошли, там остановились на ночлег да про дороги расспросить. Узнали, что живут они общиной, без бояр. Токмо сход всем заправляет. В Кшени же деду и места указали пустынные, на которых не живет пока никто. Мы опять родами и расселились. Долгуши, Козловы, Горелые и мы, Сурановские…

Договорить он не успел. За поворотом лес внезапно расступился, и ведун увидел ровное жнивье, уходящее под стены города, что возвышался верстах в трех впереди. Захар удовлетворенно выдохнул:

— Кшень…

Пожалуй, этот городок можно было смело назвать крепостью: примерно семиметровые рубленые стены, поставленные на вершине холма, вздымались над полями на высоту пятиэтажного дома. Зимой откосы наверняка заливались водой, лишая противника шансов добраться хотя бы до нижних венцов, летом стены и навесы для стрелков регулярно поливались водой, чтобы не горели. Правда, размерами цитадель особо похвастаться не могла — почти правильной квадратной формы со стенами по полсотни метров длиной, она могла принять в себя жителей поселка, что раскинулся внизу, разве только если они плотно встанут плечом к плечу.

Подробнее рассмотреть селение Захар не дал, проведя обоз мимо слободы прямо к реке. Рыжебородый селянин, весело поздоровавшись с мужиками, сидящими у откоса с пирогами в руках, о чем-то с ними переговорил, размахивая руками и поминутно смеясь. Потом они все вместе пошли вниз, а еще через минуту вернулись обратно:

— Смотри, Лабута, — пригрозил один, — коли лодки попортишь, лучше тут боле не появляйся!

— Не боись, Глеб, — рассмеялся рыжебородый. — Все пылинки стряхну! Ну, братишки, давайте грузиться!

Последние слова относились уже к путникам. Послышались крики:

— Н-но, пошла! — И телеги скатились к реке.

Здешняя протока больше всего напоминала старицу: широкое русло с подтопленными берегами, а посередине еле двигается вода в потоке метров двадцати шириной. К самому причалу подъехать не удалось — мостки шли над илистой жижей между сухими камышами, шагов на сорок. Впрочем, путники чего-то подобного и ожидали. Они принялись разгружать телеги, перенося вьюки и мешки в покачивающиеся в конце помоста лодки. Пока Олег расседлывал верных скакунов, на паре лодок в два захода мужики успели перевезти груз, в то время как другие разбирали подводы, снимая оглобли и скидывая повозки. Еще в два захода они переправили короба телег, потом загрузили колеса, за вожжи потянули за собой лошадей и… И Олег, к своему удивлению, остался на берегу один с обеими деревенскими девицами.

— Значит, ты северянка? — подошел он к Всеславе. Девушка отвернулась, глядя вниз по течению.

— А тебе, что, больше степнячки нравятся? — задорно ответила вместо нее Акулина.

— Нет, мне нравятся красивые, — ответил Олег, глядя при этом на ее подругу. — И живые. А по ночам часто то является, от чего лучше прятаться, сразу и без раздумий. Уж я-то знаю, как один поцелуй из богатыря бледную тень сделать может. Коли о чем уговариваться, то днем надобно. И тогда обязательно исполнятся любые желания.

Всеслава даже не дрогнула — однако щеки ее заметно порозовели.

С противоположного берега вернулись лодки. Ведун наклонился, подхватил тюки со своими пожитками и кузнечным инструментом, переправил в лодку, пошел назад и посередине мостков столкнулся лицом к лицу с Всеславой, которая несла чересседельную сумку. Они остановились, глядя друг другу в глаза, и Олег вдруг предложил:

— Хочешь, я научу тебя разгонять облака?

Девушка молча пробралась мимо. Ведун, вздохнув, опять взялся за вещи, а когда все они перекочевали в плоскодонку, за поводья довел коней до края помоста, сел в лодку. Сидящие на носу и корме Коля и Трувор взялись за похожие на лопаты весла с длинными лопастями, погребли к противоположному берегу. Середин натянул поводья. Гнедая с чалым возмущенно заржали, но подчинились, спрыгнув с помоста в грязную воду. Глубина тут составила им от силы по колено, но по мере движения к середине стремительно увеличивалась. Второй раз лошади громко возмутились, когда холодная вода коснулась брюха и стала подниматься дальше. Впрочем, плыть конягам не пришлось — мелкие речные волны даже не захлестнули им на спины, как глубина начала уменьшаться, и вскоре лодки ткнулись в глину под обрывистым, но невысоким, метра в полтора, берегом. Лошади заскочили наверх прямо с места, а ведуну пришлось повторять все процедуры в обратном порядке: вещи вынести, лошадей успокоить, потник расправить, седло наложить…

— А ты правда можешь научить облака разгонять?

— Легко! — усмехнулся ведун. Даже не оглянувшись, он понял, кому принадлежит голос: одной обидчивой девчонке, которая никогда не слыхала поговорки: «Любопытство сгубило кошку».

— А я смогу?

— Это даже ручной медведь сможет, — затянул подпруги Середин. — Да только пояснений не понимает никак. Я один раз этому фокусу даже вотякского хана научил. Он так обрадовался, что невольницу мне от восторга подарил.

— И где она, невольница?

— Так русская она была, рабыня-то, — закончив с упряжью, повернулся к Всеславе ведун. — Я ее до дома, к отцу с матерью, довел, да и отпустил.

— Ужели и не тронул совсем? — не поверила Всеслава.

— Почитай половину зимы вместе пробыли, — уклончиво ответил Середин. — В Городце она ныне. Небось, замуж уж вышла. Коли тебе так любопытно — так съезди, спроси.

— Дядька плывет, — кивнула в сторону реки девушка. — Пора в путь сбираться. Что же, ты всегда и всего по ночам боишься? А еще колдун! Про полнолуние тоже, небось, соврал?

— Ночь — время темное, — улыбнулся в ответ Олег. — А что до полнолуния… То да, при полной луне любые чары втрое сильнее. Хотя, конечно, почудить в любой из дней приятно. А обычные ласки тебе не по нутру?

— Обычные ласки я и без тебя, сколько хочешь, получу, колдун, — высокомерно хмыкнула Всеслава. — Смотри, коли всегда таким пугливым по ночам станешь, то и детей своих никогда не увидишь.

Под берегом с легким шелестом уткнулась в откос лодка, секундой спустя на берег выбрался Захарий. Увидев ведуна, вскинул руки ладонями вперед:

— Я свою клятву выполнил, Олег. Поклонился Стрибогу со всей щедростью, от души. И волхву также наказ оставил бога за нас молить. Не осерчает…

Мужик побежал за телегами, что тронулись в путь, не дожидаясь его команды, Середин тоже поднялся в седло и въехал под темные дубовые кроны.

Здесь, по эту сторону Кшени, дорога стала намного уже, нежели до крепости, даже на колеях тут и там рос подорожник, а подлесок вплотную подступал к путникам, оставляя для проезда полоску шириной метра в полтора, если не менее. Олег даже удивлялся, как протискивались повозки между тесно растущими деревцами. Зато небо заметно посветлело — видать, Захар и вправду хорошо богам поклонился, коли так быстро отозвались, дождь отогнали.

— Не вешай носы, мужики! — задорно крикнул рыжебородый Лабута своим сородичам, настороженно вглядывающимся в сумрак дубравы. — Коли повезет, сегодня вечером жинкины пироги на печи трескать будем!

Не повезло. Сразу за дубовой рощей, перекатываясь через усыпанный галькой ручеек, что журчал внизу оврага с пологими берегами, одна телега потеряла колесо, ухнулась вниз, и ось, ударившись о землю, с оглушительным треском лопнула пополам. Пока путники, ругаясь, выволокли повозку наверх, разгрузили и перевернули, пока нашли в зарослях в овраге клен нужной толщины с прямым стволом, пока приладили новую ось на место старой — ушло часа три. Это означало, что банька с дороги отодвигается для всех как минимум до следующего дня.

Еще до сумерек обоз выехал из рощи на заливной луг, носивший явные следы недавнего покоса — трава не успела подняться выше колен. Стогов на земле, которую в любой момент мог подтопить близкий ручей, рачительный хозяин ставить не стал. Потом колея заползла на пологий взгорок — по левую руку появились грядки с морковной ботвой, а чуть дальше — с крупными капустными кочанами. Справа тянулась молодая тополиная роща — деревца были все примерно одного возраста и пока не превышали в высоту всадника.

— Ну что, примет нас Творимир на постой, али морду поворотит? А, Захар? — окликнул старшего Лабута. — Бо теперича мы домой и до полуночи не поспеем.

— Помолчи ты, — негромко, но хорошо слышно огрызнулся бородач. — Опять сглазишь…

— А чего глазить-то? — не понял Лабута. — Куды он с тракта денется?

Прислушиваясь к разговору, Олег не очень понял, о ком говорят — на выселках, что ли, нелюдимый кто-нибудь живет? Но, судя по смыслу, ночевать они в любом случае будут под крышей — хоть это хорошо. Не прогонит же человек земляков своих на ночь глядя?

Тополиная поросль оборвалась, уступив место высокому, в рост человека, плотному плетню, словно хозяева боялись не только волков или кабанов, что могли забрести во двор, но и мышей, способных пролезть в самую узкую щелку. Ближе к дому плетень сменился бревенчатой стеной, следом за которой шли ворота.

Спереди громко свистнули, обоз остановился. Олег привстал на стременах, потом послал гнедую вперед — и тоже присвистнул: одна из створок прочных, сбитых из жердей в ладонь толщиной, ворот лежала на земле, вывернутая с петель.

— Хорошее начало, — не выдержав, высказался он. — Я бы на вашем месте, мужики, Лабуте рот насмерть заделал. Что-то добрые слова его вечно боком людям выходят..

Ведун спешился, поправил саблю, вошел во двор. Здесь царила тишина — если не считать тихого топтания двух жирных кур, что крутились у навеса возле просыпанного на землю пшена. Сам навес, наполовину забитый сеном, сильно покосился, провалившись дальним углом в землю — ближний к ушедшей вниз стене столб был перекошен, крытая соломой крыша сползла с него чуть не до самой калитки, виднеющейся в противоположной стене.

Как и догадывался ведун, никто здесь рубленого забора не делал. Просто возле дома наружу выступали стены навеса, длинного хлева и сарая, образуя с избой уютный, закрытый со всех сторон, дворик с колодцем в дальнем углу. О том, что хозяева держали скотину, можно было догадаться только по запаху — животины не было и в помине.

Через распахнутую дощатую дверь Середин ступил в дом, прошелся по комнатам. Сбитые со степ полки, глиняные черепки на полу, ровные темные прямоугольники от унесенных сундуков, широкий топчан без перины или тюфяка, еще один, узкий, у противоположной стены, опрокинутый стол, лавка с надломленной ножкой. Похоже, кто-то сильно озаботился тем, чтобы вынести отсюда всё мало-мальски ценное. Но следов крови или сражения нигде не имелось — ни зарубок от мечей на стенах или косяках, ни граненых дырочек от наконечников стрел. Без смертоубийства обошлось, и то ладно.

Ведун вышел обратно во двор, выглянул на дорогу:

— Что замерли? Коли нежити боитесь, то ни к чему. Ничего колдовского тут нет. Правда, и хозяев тоже. Решайте быстрее, здесь ночевать станем, или до деревни своей доехать надеетесь?

— Часа три тут осталось, не бо… — попытался высказать свое мнение Лабута и осекся на половине фразы.

Захар оглянулся на него и выразительно сплюнул.

— А че, рядом совсем.. — пожал плечами его старший сын. — Дорогу знаем…

— Какое знаем? — подал голос еще незнакомый Олегу мужик с первой подводы. — Темнеет уже, небо всё тучами обложило. Скоро тьма будет, хоть глаз выколи.

— Беда стряслась, — неожиданно прохрипел с задней телеги старик Рюрик, прокашлялся и заговорил уже вполне нормальным голосом: — А ну, еще чего впереди стряслось? Мыслю я, засветло дале трогаться надобно. На свету и нежить мельче, и страхов меньше, и путь чище…

— Поворачивай во двор! — не стал спорить с самым старшим Захар. — Заворачивай! Здеся заночуем. Приберем заодно у Творимира, осмотримся. А там, глядишь, и сам объявится.

Олег согласно кивнул и, пока нужную вещь не размолотили колесами, поднял длинную прямую жердину, что, скорее всего, заменяла у пропавшего хозяина засов. Как все заедут, створку можно поднять да обратно засовом подпереть. Всё спокойнее.

Вскоре лошади уже уминали под навесом свежее сено, из трубы дома повалил сизый дым, девки вымели на улицу грязь, свалили кучкой осколки посуды. Запертые ворота и калитку путники на всякий случай заставили телегами, договорились в очередь дежурить во дворе — на случай, если объявится кто из пропавшей семьи. В этот раз ведуна накормили гречей с крупными кусочками копченого мяса и салатом из свежей капусты — Олег тихо заподозрил, что срезали кочаны с грядок напротив.

Потом все начали располагаться спать — старик на узком топчане, рядом с ним сыновья Захара. На широком топчане начали устраиваться сам Захар и рыжебородый, сбоку притулился еще мальчишка. Кто-то из мужиков, тихо обругав хозяина за то, что тот не сделал полатей, начал укладываться на полу, девки полезли на печь. Середин понял, что касательно спальных мест здесь тоже соблюдается некое старшинство, уже распределенное среди спутников, и, не желая встревать в чужую иерархию, вышел во двор.

Почему-то никто из деревенских, свято чтивших старшинство в роду и иерархию мест, не подумал о том, что мягкого ложа в доме нет ни одного — все куда-то выметено. А ведун предпочитал спать не только под крышей, но и с удобствами. Середин вытянул из вьюка свою неизменную медвежью шкуру, отошел под навес и зарылся у самой стены глубоко в сено — чтобы и тепло было, и мягко, и на глаза никому раньше времени не попасться, коли неприятности вдруг ночлежников посетят. Однако не успел он, завернувшись в шкуру, закрыть глаза, как входная дверь хлопнула и несколькими секундами спустя сено вкрадчиво зашуршало:

— Я знала, что ты сюда заберешься, — услышал он голос Всеславы. — Я тоже люблю в сене спать. В нем мягко и летом пахнет. Токмо холодно ныне…

— Так забирайся сюда, — приоткрыл ведун край своего покрывала, и девушка с готовностью забралась под густой мех, прижалась к его груди, поскольку места в сложенной вдвое шкуре было не так уж и много.

— Говорить про тебя чего не станут? — тихо поинтересовался Олег. — Вроде двор кто-то сторожить должен

— А они нашли кого поставить. Малюту Рыбкина. Он на телеге, что ворота подпирает, под попоной ужо храпит, — презрительно хмыкнула Всеслава. — Да и пусть болтают. Языки поганые от немочи завистливы. Как Коловратов день[3] настает, так все, небось, в лесок на охоту сбегают, не скромничают. Али я собой не вышла?

— Еще как вышла, — согласился Олег и сжал ее левую грудь. Чего уж стесняться, коли такие разговоры пошли?

— А ты меня вправду научишь облака разгонять?

— Научу… — Ведун склонил голову и начал целовать ее шею.

— Так учи. Чего лезешь?

— Как я тебя здесь научу? — возмутился, отстранившись, Середин. — Ни одного облака на небе нет! А коли и есть — чего ты там увидишь?

— Вот, стало быть, ты каков, — фыркнула девица. — Как все — наврут с три короба, а самим лишь бы под юбку залезть.

— Ты же сама хвалилась, что собой вышла, — усмехнулся Олег. — Вот к тебе каждого и тянет.

— Иди ты лесом, — отпихнула его Всеслава и поправила ворот сбившейся рубашки. — Я думала, ты, колдун, особенный. А ты как все. Пусти, надоел.

— Это какой же? — обиделся Середин.

— Все вы одинаковы. В стог затащить, пару раз потискать, по-быстрому подол задрать, да на боковую отвалиться.

— А тебе такой ночи хочется, чтобы потом никого другого не хотелось? — припомнил ей, удерживая за руку, ведун. — Не боишься?

— Чего бояться-то?

— Того, что сбудется.

— Так, сам молвил, не полнолуние сегодня, — задержалась Всеслава.

— На полнолуние еще сильнее всё ощутится. А попробовать колдовской любви ты хоть сейчас можешь. Только по-быстрому она не получается, половину ночи отдать надобно. Не боишься?

— Половину ночи? — презрительно хмыкнула девушка. — Это когда мужиков на такое хватало?

— Половину ночи. — Ведун, раззадоренный ее неверием и к тому же не касавшийся женщин уже много недель, завелся всерьез. — И то, что ты познаешь, будет обрядом самих Уда и Лады, для любви богов, а не смертных придуманным. После этого обычная связь плотская тебе скучной казаться будет. Не забудешь ты этого уже никогда, и никогда ничего иного тебе не захочется…

— Врешь ты всё… — без уверенности в голосе ответила Всеслава. Воистину — любопытство сгубило кошку.

— Мало кому из женщин такое дано познать, — ослабил свою хватку Олег. — Да и боятся они этого почти все

— Врешь… — повторила девушка, однако обратно в дом уже не рвалась.

— Только просто под юбку при этом не лазят… — Середин привлек уже практически сдавшуюся жертву к себе и крепко поцеловал в губы. — Коли решилась, полностью отдаться должна, а не просто ноги развести.

— Это как? — всё-таки хмыкнув, поинтересовалась Всеслава.

— Хочешь страсти богов — раздевайся. Полностью. И мне раздеться придется.

— Как в бане, что ли?

— Можно и как в бане, — не понял смысла издевки Олег.

— Ну, ладно, колдун, — прикусила губу девушка. — Но коли обманешь, враз опозорю…

Она скинула душегрейку, положила ее на сено. Задрала подол сарафана, распустила завязки и вытащила наружу три нижних юбки, потом сняла через голову сарафан, нижнюю рубашку, оставшись только в низких сапожках со шнуровкой спереди. Откинулась на разбросанные тряпки, образовавшие довольно широкую постель.

— И что мы станем делать теперь?

— Закрой глаза… — Олег, тоже успевший раздеться, развернул шкуру и накинул ее сверху, послюнил палец: — Ты готова?

— Ну и? — с закрытыми глазами улыбнулась она.

— Знаком Кроноса заклинаю и плоть, и небо, и землю, и огонь. Поднимись, камень-Алатырь, на двенадцать сажен, выпусти, камень, силу станаетную, на жизнь… — Олег нарисовал на животе Всеславы знак женщины, похожий па зеркальце, — на огонь, — под левой грудью он начертал свастику, — на вечность, — под правой грудью появилась волнистая линия, — на мир. — Он обвел «ямку жизни» под ее горлом кружком. — Теперь дыши. Часто и так глубоко, как только можешь. Дыши, не останавливайся, что бы тебе ни почудилось. И постарайся ни о чем не думать…

Он провел ладонями по ее бокам снизу вверх, закинув руки девушки за голову, коснулся губами одного соска, другого, скользнул щекой вниз от груди по животу и, почувствовав изменение в ее груди, предупредил:

— Дыши! Глубоко дыши!

Ладонь тем временем пробежала по бедрам, зарылась в курчавые волосики внизу ее живота, но тайных врат не коснулась, двинувшись обратно вверх. Олег не спешил, у него было много времени. Душа женщины во время этого обряда не открывалась небу раньше, чем через полчаса — при условии, что та не прерывала глубокого дыхания. И удел мужчины — всё время ласкать ее, не давая лишиться настроя.

— Хорошая моя, прекрасная, желанная…

Время шло. Всеслава уже не сбивалась с ритма, откинув голову и вдыхая через широко открытый рот. А губы ведуна продолжали путешествовать по ее телу, выискивая самые чувствительные места. Руки то сжимали грудь, то оглаживали мягкие бедра, всё чаще и чаще касаясь врат наслаждений. Внезапно девушка застонала, ее колени согнулись, руки опустились к телу, голова заметалась из стороны в сторону. Это означало, что она открылась, вошла в единение с миром, с небом, со Вселенной. Чародей осторожно проник пальцами в ее пещерку, мягко пробежался подушечками, выискивая и здесь чувствительные точки. Всеслава завыла на одной протяжной ноте, но теперь она уже вышла из-под его власти, и ведун ничего не мог изменить. Ее тело начало вздрагивать от мелких судорог — и Олег наконец-то позволил себе нависнуть над ней и плавно войти туда, куда вся его сущность рвалась, казалось, уже целую вечность.

Тело девушки дернулось навстречу, его опять пробило судорогой, Всеслава на миг сбилась с дыхания, замерла. Тело — земля, вдохи — небо, душа — огонь. Она рвалась навстречу — однако плоть не могла шевелиться. Но Всеслава всей силой стремилась… а потому навстречу любви двинулась душа — перехлестывая пределы тела, заливая Олега горячей волной, кружа его в страстном вихре, лаская невидимой силой, вырывая из мира реальности в эфемерный океан вожделений.

Ведун потерял ощущение времени, верха и низа, кувыркаясь где-то между сном и явью, в мире видений и желаний, в вихре чужой и своей страсти — пока всё это не закончилось сладким взрывом, заставившим его рухнуть с высот небытия в ароматные травы, под теплую шкуру, в горячие объятия.

Первые несколько минут он не мог даже шелохнуться, совершенно лишившись чувств — как и распластавшаяся рядом Всеслава. Олегу было так хорошо, что ему и в голову не приходило поторопить девушку одеться или облачиться самому — было всё равно, что случится, если сейчас их застанут вдвоем. Наверное, в этот миг он был готов соединиться с ней навеки, навсегда, пока Мара не разлучит их, выполняя свою давнишнюю клятву.

Потом реальность постепенно вступила в свои права, и ведун вдруг осознал, что примотанный к запястью крестик не просто греет — он пульсирует на руке нестерпимым раскаленным жаром. Середин дернулся, попытавшись встать, но Всеслава, чуть поднявшись, придвинулась, положила голову ему на грудь:

— Любый мой… Как же я ждала тебя… Нашла…

Олег опять упал в сено, гладя ее по голове. Девушка ровно задышала, явно уснув, и он сделал еще попытку выбраться, осторожно приподняв ее голову и переложив на скатанный край шкуры. Тихонько сполз вниз, прихватив по дороге штаны и рубаху, торопливо оделся, нащупал в сене саблю, опоясался и наконец-то выбрался из сена.

Крест у запястья продолжал жечь руку — однако двор выглядел спокойно. Кони, прядая ушами, спокойно перетаптывались возле яслей, выдыхая белые клубы, курицы затаились где-то в хлеву. Никаких посторонних звуков, никакого движения. Правда, стены, телеги, крыльцо, столбы навеса из коричневых стали белыми — но это была всего лишь изморозь. Олег открыл рот, коротко дохнул, наблюдая за появившимся облаком, неспешно поплывшим к навесу, потом передернул плечами и полез обратно в сено.

— Где ты был? — сонно поинтересовалась Всеслава, тут же по-хозяйски забрасывая на него руку и укладывая голову на плечо.

— Осмотреться ходил.

— И что там?

— Зима пришла. Заморозки.

— А Малюта?

— Не видно никого…

— Спит, — улыбнулась Всеслава и неожиданно продолжила: — Как же я тебя люблю, как же я люблю тебя, единственный мой.

* * *

— В кого ты только уродился такой, балбесина великовозрастная, чурка дубовая, телок березовый?! Ты хоть понимаешь, что по твоей милости нас всех порезать тут могли, как утей в курятнике?! А ну, тать какой бы забрался, али половцы наскочили? Ничего поручить нельзя, дубина стоеросовая!

Бесшумно зевнув, Олег потер запястье, на котором всё еще исходил жаром освященный в Князь-Владимирском соборе серебряный крест, приподнял голову и понял, что распекает Захар мальчишку, что сидел на телеге с рыжебородым Лабутой. Точнее, с Лабутой паренек сидел в пути — а здесь стоял, понурив голову, и выслушивал нотацию, ковыряясь в земле носком сапога. Середину даже жалко его стало — совсем ведь мальчишка еще. Ну, заснул, бывает. Не в походе ведь, и не случилось ничего. Сами тоже хороши — никто за всю ночь не проснулся, пост не проверил, наружу носа не показал.

— Баклуша липовая! — закончил лекцию мужик. — Без завтрака бы тебя оставить, недоумок! Ступай в дом!

Дверь хлопнула, пропуская внутрь незадачливого сторожа и бородача, девушка тут же шевельнулась и захихикала в ухо:

— Говорила я, у Малюты хоть весь обоз уведи, не заметит…

Всеслава перекатилась ему на живот, крепко поцеловала:

— Теперь ты мой, колдун. Никому не отдам. — Потом принялась собирать в сене свои одежды, спешно одеваться. — Акулина, вестимо, извелась уж вся. И ты иди, перекусишь на дорогу.

— Сейчас, догоню. — Входить в избу вместе с Всеславой Олег всё-таки не хотел.

Свернув шкуру, он запихал ее в сумку, провел пальцами по столбу, оставив на инее четыре черные полосы, выдохнул пар, поднял глаза к низкому, темному от туч небу. Вот и зима. Пожалуй, задерживаться в Сураве надолго ему не придется.

К тому времени, когда он зашел в дом, путники уже поели. Разумеется, готовить никто ничего не стал — пожалели времени, хоть и печь рядом. Пара огурцов, толстый ломоть сала, положенный вместо хлеба на четвертину капустного кочана. Не много, но пока Олег, молча переглядываясь с Всеславой, прожевал угощение, сноровистые мужики успели запрячь лошадей.

Впрочем, ведун особо не переживал — всё едино верхом он обоз нагонит, не успеют они и до леса докатиться. Он накинул уздечку на морду чалого, затянул снизу ремешок, потом перешел к гнедой.

— Не отставай, колдун, — громко рассмеялась Акулина, помахав ему рукой. — А то опять заплутаешь.

— Да открывай же, Трувор, — поторопил Лабута возящегося с тяжелым засовом мальчишку. — Домой хочу поспеть к обеду. По щам соскучился, с убоиной да капустой кислой. А то всё каша да огурцы. Обрыдло!

— И баньку горячую к вечеру протопить, да медком хмельным стоячим брюхо промыть, — согласился с ним кто-то из мужиков. — И на перинку под утиное одеяло.

Олег, раскладывая потники скакунам на спины, мысленно подписался под каждым услышанным словом. А потом вдруг настала мертвая тишина. Ведун, почуяв неладное, резко обернулся…

Дороги за отворенными заиндевевшими воротами не было. Прямо от порога начиналась залитая коричневой водой топь, из которой тут и там выпирали кочки с пожухлой травой, местами покачивались кривые болезненные березки, да торчали повсюду, раскинув резные листья, радостные зеленые камыши. Вдобавок ко всему, мороза за воротами не было и в помине — там, покрывая вязь мелкой рябью, шел затяжной моросящий дождь…

— Ква… — ошалело выдохнул Середин, быстро подошел к воротам, наклонился, огладив ладонью ближнюю из кочек. Рука ощутила влагу, кочка заметно подалась под нажимом, однако никуда не делась. На морок не похоже. Вдобавок, жар в кресте заметно ослаб. Значит, чары таились не снаружи, а внутри двора. Однако ехать путникам всё равно оказалось некуда.

— Коля, за калитку глянь! — указал пальцем на противоположную сторону двора Захар.

Его сын спрыгнул с телеги, быстрым шагом прошел к дальнему сараю, толкнул створку… За углом сруба открылся всё тот же унылый вид.

— На крышу заберись. Может, подъезды затопило!

— Трувор, подь сюда, — подозвал младшего брата мужик, рывком подсадил его на крышу. Тот, скользя по заснеженной дранке, забрался на конек, примостился там. Глянул в одну сторону, другую…

— Не, бать, везде топь плещется, — облизнулся он. — И леса нет.

— Чего?

— Ну, не на холме мы Творимировом, бать. Ни заводи его не видать, ни мельницы, ни загона, ни леска. И леса нашего, соснового, тоже нет. Ну, через который тракт идет. И откоса песочного не видать.

— Подожди… — выпрямился Олег. — Какой мельницы?

— Водяной, — отозвался Захар. — Творимир мельник наш. От отца в Кшени отделился да тут и осел. Уж лет двадцать, почитай, свое хозяйство ведет. Ручей под холмом загородил да мельницу поставил. К нему с зерном со всех наших деревень ездят, и с Селезней, и с Глазка, и с Долгуши… Постой, ты ведь колдун! Ну, так скажи, откель зыбун сей взялся?

— Мельник, — раздраженно отмахнулся Олег. — Что же не упредили вчера, чей дом?

То, что все мельники — колдуны, на Руси каждый знал с младых ногтей. Кузнецы и мельники. Причем, если волхвы знались с богами и духами, то кузнецы и мельники — только с нечистой силой. Да и как без этого обойдешься, коли селились они всегда на отшибе, в неудобьях всяких. Деревня в спокойном закутке — а мельник на холме, на самом ветродуе. Деревня — у тихого озерца, а мельник — к перекату устраиваться едет. И для ремесла своего мельнику, вестимо, с Похвистом нужно сговариваться, с духами воздушными. А коли мельница водяная, то и того хуже. Поди, заставь ее ладно работать, с водяными, мавками и русалками общего языка не найдя? Посему каждый знал, что и кикимора, и вий, и упырь какой, от которого даже мыши в стороны бегут, для мельника запросто лучшим другом оказаться может и приют, а то и убежище от врагов у него найти.

— Чего упреждать? — не понял Захар. — Мельник и мельник, ничего за ним отродясь не водилось. Опять же, здесь дом его, а мельница на ручье, за холмом стоит.

— Хоть бы упредили… — повторил Олег.

— Че ты заладил, дили-недили? Ты скажи, творится тут что, колдун? Откуда топь за воротами появилась?

— Я не колдун, — тихо поправил его Середин. — Просто ведаю поболее прочих.

— Ну, и что нам теперь делать, ведун?

— Я думаю… Я думаю, Захар, распрягать надо. Вряд ли всё это исчезнет быстро, раз уж появилось. Во всяком случае, не на глазах…

С неба, плавно кружась, на двор начали падать пухлые легкие снежинки. Хотя по обе стороны от двора продолжал лить дождь.

— Что-то тут вроде похолодало, — поежилась Всеслава. — Дядь, можно я попону на плечи кину?

— Кидай… Так что, ведун?

— Распрягай! — подняв лицо вверх, повторил свой совет Середин.

Похоже, что девушка была права. Во дворе, обложенном со всех сторон болотами, продолжало постепенно холодать. У него у самого пощипывало щеки, кончик носа. Иней на стенах, столбах, заборе лежал уже не тонкой пленкой, а толстым, с мизинец толщиной, покрывалом. Как будто их не спеша, обстоятельно замораживали. Хотели убить? Или это побочный эффект неведомой магии? Или к чему-то подталкивали, намекая усиливающимся холодом на необходимость действовать…

— Распрягай, Трувор, приехали, — махнул рукой Захар. — А тебе, Лабута, коли еще хоть слово при мне скажешь, язык отрежу!

Ворча и бросая на ведуна недовольные взгляды, мужики принялись распускать ремни и снимать с лошадей хомуты, а Олег описал по двору широкий круг и опять остановился возле раскрытых ворот. Крест на руке пульсировал жаром — но с такой же силой он жег запястье по всему двору, и в доме, когда Середин заходил туда утром. Никакой разницы. Магическое воздействие равномерно везде, ясно выраженного источника не заметно.

Мельник, мельник… Дом мельника, мельница водяная. Раз почти десять лет Творимир не жаловался на нрав своей речушки, на забивающие колесо водоросли и камни или еще какие неприятности, работал и работал — значит, с водяной нежитью он сговорился, не шалила. И дом окружило как раз болото. Значит, не без стараний хозяина их тут чары удерживают. Может, от татей и чужаков он такую защиту придумал? Вряд ли. Откуда в этой глуши чужаки? А вот клиенты к мельнику ездят часто, ремесло у него такое — на людей работать. Не станет же он на селян этакую ловушку ставить! Враз заказчиков лишиться можно. Опять же, из дома всё вынесено подчистую. Коли хозяин жилье свое бросил — зачем его так опасно и старательно защищать?

— Или не бросил? — Олег, покусывая губу, забегал по двору. — Может, ограбили? Может, мертв хозяин давно, а на дворе проклятье его предсмертное осталось? Тогда есть шанс. Коли он мертв, за Калинов мост заглянуть не сложно. У него самого и спросим. Коли покойник — ответит, коли жив — можно надеяться, сам скоро появится.

— Захар! — окликнул ведун бородача. — Бросайте это нудное дело и сюда собирайтесь. Чем народа в кругу больше, тем легче душу усопшего выкликать. Коля, хватит на крыше, как сычу, сидеть, сюда прыгай. Лабута, стол из дома принесите, на нем разговаривать станем…

Пока мужики вытаскивали стол, Середин подпрыгнул, выдернул из толстого одеяла дранки одну дощечку, разломил пополам, срезал ножом уголки с одного конца, соорудив некое подобие большой стрелки. Когда стол выволокли из дверей и опустили на землю, Олег прямо на столешнице нацарапал ножом буквы, старательно вспоминая древнерусский алфавит, чтобы не пропустить ни одной, в углу добавил цифры, на противоположной стороне начертал большие «Да» и «Нет». О том, что хозяин дома может оказаться неграмотным, он особо не беспокоился. На Руси волхвы учили грамоте всех, поголовно. И уж мужчина, уродившийся в мельничьей, а значит зажиточной, семье оказаться необразованным не мог ни при каком раскладе.

— Слушайте меня, — распрямился ведун, закончив работу, бросил стрелку в центр алфавита. — Не знаю, знаком ли вам этот обряд, но прост он, как березовое полено. Мы все встаем в круг и кладем руки на стол так, чтобы они соприкасались. Затем вызываем мельника Творимира. Просто выкликаем по имени. Чем больше людей, тем больше вероятность, что он откликнется — а нас довольно много, мы в его доме, в его власти. Обязан отозваться. Потом я начну задавать вопросы, а хозяин будет стрелкой указывать на буквы, составляя слова. Мы прочитаем, чего он желает, выполним просьбу, и он нас отпустит. Всё очень просто. Подходите сюда, кладите руки. Ладони каждого должны касаться ладоней соседей, иначе круг не сомкнётся…

Мужики неуверенно переглядывались, и Середин повысил тон:

— Ну, давайте, шевелитесь! Вы что, хотите тут на всю жизнь остаться? Глядите, как холодает, уже и лошади в инее. Этак жизнь уже к утру закончиться может. Станете сосульками. Давайте, подходите! И девки тоже. Лишние руки только на пользу пойдут.

— Давайте, мужики, — кивнул Захар. — По всему видать, без сего не обойдемся.

Подчинившись старшему, путники стали приближаться, опускать на столешницу мозолистые ладони.

— Руки сомкните, — напоминал Олег. — И стол к земле прижимайте, дабы контакт прочный получался. Кончики пальцев — это для гнилой интеллигенции. Все подошли? Руки сомкнуты? — Ведун сам опустил ладони, коснувшись левым мизинцем руки Захара, а правой — прижавшейся сбоку Всеславы. — Глаза закройте, представьте перед собой мельника. Я-то не знаю, как он выглядел. Представили? Постарайтесь припомнить его во всех подробностях. Творимир, Творимир…

Середин сделал паузу на пару минут, давая людям время восстановить в памяти нужную внешность, сделать ее четкой и осязаемой, наполнить умершим свой разум, нацелить на него свое сознание. Затем плавным заунывным голосом, без лишних эмоций и неожиданных звуков пропел:

— Дух Творимира… Дух Творимира, мы вызываем тебя… Дух Творимира, приди на наш зов… Теперь все вместе зовем тихим голосом: Дух Творимира, приди на наш зов…

— Приди, приди… — послушно забормотали селяне, и Олег увидел, что щепка на столе дрогнула, качнулась со стороны на сторону, чуть подпрыгнула.

— Он нас слышит, мужики, — не меняя тона, предупредил ведун. — Он уже здесь, где-то совсем рядом. Только не спугните, а то спрашивать будет некого. Еще раз все вместе: Дух Творимира, вызываем тебя…

— Дух Творимира… — начали завывать путники.

И тут Олега от кончиков мизинцев к темени словно пробило разрядом тока. В глазах потемнело, в ноздри ударил резкий, непереносимый запах чеснока. Тело свело судорогой, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой, ни вдохнуть, не выдохнуть. Внутри, от желудка, поползла тошнотворная мерзлота, вызывая и одновременно останавливая рвотный спазм.

— А-а-а! — заорал кто-то рядом.

Всё прошло так же внезапно, как и началось. Середин глубоко вдохнул, качнулся вперед, опираясь на стол, тряхнул головой и… И обнаружил, что стоит один. Селяне разбежались по двору в стороны и таращились на него с явным ужасом.

— Что случилось? — недоумевал Олег. Люди молчали. — Куда вы разбежались? Почему не у стола? — Никто не отвечал.

— Что случилось? Электрическая сила, да скажите хоть слово!

— Ты… Ты… — попытался ответить Лабута, но сглотнул и замолчал.

— Захар! — Олег нашел глазами старшего. — Хоть ты можешь сказать, что тут случилось, пока я обеспамятовал?

— Ты… — кивнул бородач. — Ты голосом Творимировым заговорил. Ты… Ты…

— Молвил ты голосом мельника, — вступил в разговор Рюрик. — Молвил, что ищешь мести за злодеяния половецкие. И не выпустишь никого, пока тело тебе одного из нас не отдадут. Жертвы хочешь кровавой.

— Вот это да… — Середин внезапно ощутил в ногах сильную слабость, отступил к крыльцу и опустился на ступеньки.

Во дворе наступила тишина — только промерзающие бревна избы и сараев мерно потрескивали, разрываемые каплями воды, что остались в толще древесины.

— Я вот о чем помыслил, дети мои, — наконец подал голос старый Рюрик. — Пожил я уже немало, годы и болезни многие в тягость мне ныне стали. Душа моя радуется, глядя на вас, дети и внуки мои, на плоды трудов многих ваших и моих, но плоть немощна. Счастье мне богами подарено крепость рода своего лицезреть, но пора и честь знать. Нажился. Пусть меня мельник в жертву забирает, а вы живите, дело мое и род наш продолжайте.

— Постой, старик, — покачал головой Середин, — не укладывается тут что-то. Отродясь на Руси жертв человеческих не случалось — так откуда мерзость эта Творимиру в голову могла прийти? И потом, коли он хочет отомстить за половецкие злодеяния, то почему жертву с вас требует, своих соседей? Повтори-ка, Рюрик, чего он просил? Только точно: именно жертву или что иное? Может, не ваших голов, а половецких сюда нужно пару мешков привезти?

— Половцев он поносил хульными словами, то верно, — кивнул старик. — Но жертву с нас требовал, одного из мужей просил отдать.

— Так жертву — или одного из мужей? — уточнил ведун.

— Одного из мужей, — чуть помедлив, подтвердил Рюрик.

— Мужей… — прикусил губу Середин. — Мужей… Дом разграблен, хозяин мертв, но жаждет мести…

— Нет, Рюрик, — мотнул головой Олег, — не возьмет тебя мельник в жертву. Не крови он ищет, но мести. Хочет половцам за набег отомстить, да бесплотен ныне стал. Плоть получить и хочет. В тело мужское воплотиться, разбойников найти и смерти предать. А ты, сам сказываешь, немощен. Нет, старик, от тебя он откажется. Он мужчину для воплощения получить намерен, сильного и здорового. Так я его условие понимаю.

— И кого он выбрал? — пересохшим голосом поинтересовался безусый Трувор.

— Никого, — пожал плечами ведун. — Мельник ваш требователен, но соблюдает меру. Нам думать. Он просто хочет получить мужское тело.

Середин передернул плечами, потер ладони одну о другую, потом растер уши. Судя по всему, настала пора доставать налатник и меховые штаны.

— Ну, тебе беспокоиться нечего, малец, — хмыкнул рыжебородый Лабута. — От вас с Малютой любой хозяин откажется, окромя отца с матерью.

— А от кого не откажется? — спросил Захар.

— Да от тебя, например, — ответил мужик. — Ты хоть ныне и не молод, но крепок и дело ратное ведаешь. От меня, мыслю, тоже отмахиваться не станет. От Оскола… — Лабута указал на угрюмого мужика, что путешествовал на самой задней повозке, рядом с Рюриком, — али от Путяты Козловского. — Путятой звали возницу с самой первой повозки, низкорослого, но широкоплечего, с жиденькой короткой бородкой. — Так чего, мужики, жребий бросать станем?

— Про колдуна забыл, Лабута, — хмуро обратил внимание Оскол. — Он тоже не баба и с оружием, вижу, в ладах.

— Это верно, — поднял голову Захар. — Про колдуна-то нашего мы и забыли.

— Я не колдун… — начал было Олег.

Но старший среди путников тут же его перебил:

— Не тебе ли по ремеслу с нежитью резаться? Вот и режься, ныне есть на ком ремесло показать. Подрядился нас от беды темной выручить — от и выручай, твое это дело, не наше. А мы уж, как водится, за работу тебе отплатим, скинемся на круг. Так, мужики?

— Верно молвишь, Захар, — встрепенулись селяне. — Всё верно. А ну, как и вовсе он в сговоре о колдовстве здешнем? Никогда ране такого у мельника не случалось! Пусть управляется, а там посмотрим, чего ведун стоит! Давай, сполняй ремесло, ведун! Назвался груздем, полезай в кузов.

Выкрики становились всё более угрожающими, и рука Олега невольно потянулась к рукояти сабли, но он вовремя остановился. Чего ради сражаться? Ну, порубает он селян — что изменится? Болото вокруг и мороз на дворе никуда не денутся. Останется погибать вместе с побитыми. Да еще неизвестно, управится ли один супротив всех. Удача ратная переменчива, а щит и бриганта — вон, среди вещей у яслей свалены. Без щита, коли со всех сторон нападают, точно не устоять. И потом… И потом…

— Че орете?! — рыкнул он на мужиков. — Я что, отказываюсь? Кто еще за вас, лапотников, супротив нежити выступит? Мое дело колдовство черное разрушать, сам знаю. Не знаю только, сколько спросить с вас за это. Мельник ладно, а вот за грубость, за обиду точно платить заставлю. Че глотки рвете? Вот уйду сейчас в топь — чего делать станете? Даже жертвы принести не сможете, обалдуи!

Мужики затихли, а ведун поднялся со ступеней и прошелся по двору, прикидывая, что можно сделать в такой ситуации. Отдавать никого из селян, конечно, нельзя. Правы горлопаны — его дело людей защищать, а не откупаться ими перед нечистью. Иначе грех на его совесть ляжет, не ведун он тогда будет, а так, хвастунишка и плут, серебро за пустячные фокусы выпрашивающий.

Как чары со двора снять — неведомо, и тайна эта спрятана в памяти мельника. Не получив обещанной платы, Творимир гостей не пощадит. А значит… Значит, путь один. Пообещать хозяину свое тело, впустить его дух в себя, вместе с памятью, всеми знаниями колдовскими, а там… А там посмотрим, чей дух сильнее окажется.

— Запрягайте, — остановился ведун. — Чтобы потом время зря не тратить. А там и обряд проведем. Меня мельнику станем отдавать. Авось подавится.

Середин прошел к своим вещам, порылся в мешочке с травами и нашел туесок с похожими на мак зернышками белены. Аккуратно отмерил три щепоти, кинул в рот, растер зубами и проглотил. Потом начал седлать коней. Белена начинает действовать минут через десять-пятнадцать, самое позднее — двадцать. Нарушает связь биоэнергетического компонента личности — или, попросту, души — с телом, способствует открытию верхних чакр, не влияя на нижние, расширяя тем самым видение мира, позволяя установить контакт с тонкими материями и невидимыми в обычном состоянии сущностями. В общем, почти полный аналог знаменитого пейотля, за исключением пустяка: если передозировка кактуса вызывает всего лишь понос, то передозировка белены — смерть с вероятностью пятьдесят на пятьдесят. А недозировка — всего лишь жжение в глотке и потерю ориентации. Опаснее белены в русских широтах можно припомнить разве только цикуту,[4] стебель и корни которой имеют соблазнительно сладкий вкус и приятный запах сушеных яблок, да бледную поганку с мухомором,[5] которые вызывают яркие галлюцинации — но только после того, как доза сожранной отравы уже изрядно превысила смертельную.

Уздечка, потник, седло, подпруга… Чересседельная сумка… На чалого — вьюк с запасной одеждой, другой — со шкурой. Сверху, чтобы не натерли лошади спину, — тяжелый мешок с кузнечным инструментом, вьюк с броней… Олег увидел, как спина мерина вздыбилась розовой волной, задышала, как огромные меха. От неожиданности ведун попятился и увидел, как над крышей навеса, вокруг столбов, вдоль стен сверкает серебром странный белесый слой — а снаружи, вне пределов двора, клубится пар, кидаясь из стороны в сторону, сплетаясь в крупные облака, а то вдруг разрываясь на множество мелких, роящихся в вихре шариков, похожих на ватные.

— Разве… Пар так может? — пробормотал ведун и не узнал собственного голоса.

Слова, словно оклеенные наждачной бумагой, выползали из горла медленно, с хрипом и болью. Это означало, что белена подействовала — он теряет контроль над телом и вываливается во внешний, энергетический мир.

— Захар! — попытался крикнуть Середин, но так и не понял, удалось ли произнести слова вслух. Люди вокруг перемещались в светящихся разноцветных капсулах, и различить чье-либо лицо внутри яркой оболочки никак не удавалось. — К столу! Все к столу! Я лягу в центр, а вы сомкнете круг и позовете мельника. К столу!

Толстая серебряная оболочка окружала уже все предметы двора, кроме телег и вещей путников, а потому, щурясь от яркого света, ведун перемещался практически на ощупь, выставив руки перед собой. В новом зрении стол напоминал мелко дрожащий батут высотой с человека, но, наткнувшись на него животом, Олег понял, что столешница по-прежнему находится на уровне бедер. Он наклонился вперед, заполз на стол, перевернулся на спину, облегченно перевел дух.

Далеко в вышине, над тонкой ломкой пеленой, напоминающей полиэтиленовую пленку, порхали белые птицы, одна похожая на аиста, и еще три — крохотные, как куропатки. Еще там сидел какой-то мужчина, в длинной белой рубахе, со свисающей до колен седой бородой. В голове возник какой-то неясный вопрос, но улетучился еще прежде, чем ведун успел осознать, к чему он относится.

Вокруг, играя радужными многоцветными оттенками, начали собираться «коконы».

— Руки сомкните, — попытался сказать ведун, но на этот раз у него ничего не получилось.

«Ладно, — уронив голову, подумал он, — если сами ничего не смогут, завтра снова повторим, как действие белены кончится».

Между тем поверхности коконов сомкнулись, слившись в единый огромный пузырь — он тут же задрожал, ярко мигнул, и от него во все стороны покатилась серебристая волна. Почти сразу откуда-то справа возникла серая тень. Она метнулась вниз, под «пленку», совершила несколько витков, а затем начала плавно оседать прямо на Середина. Олег напрягся было, готовясь к отпору, но спохватился и расслабился. Творимира нужно было не прогнать, а поглотить — иначе никак не получится завладеть его знаниями, найти ключ к наложенному на дом проклятию. Впустить в себя — и только потом подавить, смять его волю и энергетику, растерзать душу в клочья, оставив только память; слиться в единое целое — но не потерять ничего от себя, уничтожив полную сущность противника.

Ведун рывком раскинул руки, раскрываясь перед духом мертвеца душой и телом, выгнулся, подставляя проникновению свой живот и солнечное сплетение и одновременно готовясь превратиться в стальной капкан, который захватит и разорвет врага — но с прикосновением серой тени вместо злобы, враждебности и решительности на него вдруг обрушилась тоска. Огромная, неизбывная, нестерпимая тоска, облившая всё тело от пяток до кончиков волос, напитавшая жилы вместо крови, обжегшая кожу смертным холодом, смывшая все мысли и желания, затопившая самую волю к жизни…

От такой нестерпимой тоски и безысходности, от потери смысла своего существования Олегу захотелось умереть.

И настала тьма.

Череп любовника

Зачем теперь жить? Зачем дышать, кого любить? Ради чего трудиться, пахать землю, поднимать хозяйство? К чему это? Зачем?

Дорога медленно наползала, выкатываясь из-за холма, по сторонам потрескивали под напором крепкого ветра сосны. Странно. Зачем всё это теперь? Почему оно осталось? Неправильно всё это. Неправильно.

Прожужжавшая в воздухе крупнокалиберной пулей зеленая навозная муха на всей скорости врезалась в щеку — Олег невольно вскинул ладонь, хлопнув себя по лицу, и опять опустил руку на луку седла. Узкая колея, поджатая толстыми, вековыми соснами, повернула влево, огибая огромный замшелый валун, да так и потянулась через склон наискосок, делая спуск не таким крутым, как откос возвышенности. Середин на всякий случай чуть подтянул поводья, чтобы гнедая не разгонялась. Потом поднял руку, вглядываясь в ладонь — пока наконец не осознал: да, это его рука! И его кобыла, и его тело, и вообще — это он, целый и невредимый! Только непонятно где находится.

— Электрическая сила! — охнул он, закрутив головой.

Телеги катились позади, всего в нескольких шагах. Ведун натянул поводья и повернул голову к обозу:

— Захар! Что тут произошло, пока я в беспамятстве был?

Путята на передней повозке и его напарник, парень лет двадцати, хором взвизгнули, Захар с сыном от неожиданности подпрыгнули на облучке.

— Ты? — утробным голосом спросил старший. — Ты это? Ты кто?

— Это я, Олег, ведун. Проснулся — и в седле себя увидел. Что тут было без меня?

— Ты это… — Вытянув за шнурок висящую на груди ладанку, Путята зажал ее в кулаке. — Ты, как мы тебя окружили и мельника позвали, завыл страшным голосом, потом вскочил, землю начал рыть руками. Ну, у навеса, у края провалившегося…

Волна смертной тоски ударила откуда-то изнутри, сметая разум, и Олег с полной ясностью вспомнил, как поднимался от мельницы — и вдруг услышал ржание, крики. Мужские, громкие, угрожающие. В первый миг к Светлане кинулся с детьми, но спохватился, к кустам отвернул и в них затаился, сквозь ветви за домом наблюдая. Не побоялся — вспомнил, что схрон тайный во дворе вырыт. Спрятаться туда быстро, а ворота крепкие, быстро не сломаешь.

Распахнулась задняя калитка, из нее высунулся мужик с тонкими усиками и клочком волос на подбородке, в кожаной куртке, штанах и мягких сапогах. Степняк, половец. Потом еще несколько вышли в загон, поймали бегающих там трех кабанчиков, сноровисто обмотали им ноги. Половцы, точно половцы. Их повадки, их одежды. Опять послышались крики — но женских или детских среди них не различалось. Успела, стало быть, Света с малыми спрятаться…

«Или убили?» — пульсировала ужасная мысль.

Наконец послышался топот, голоса стали удаляться. В наступившей тишине он выдержал еще немного, потом ринулся к дому, влетел во двор:

— Света, Светлячок? Ты где? Как ты? Света, отзовись!

Он увидел покосившийся навес, и сердце стукнуло через раз — как раз под ним, возле угла, и делал он схрон. Чтобы скотина все следы тайника быстро затоптала, чтобы сено крышку сразу засыпало, как домашние влезут. Олег кинулся вперед, раскидывая сухую траву, краем глаза увидел пойло, опрокинутое аккурат на тайный продых, прикрытый двумя гнилыми жердинами, разгреб опилки, подцепил пальцами край доски, рванул наверх — и тут же увидел ее, Свету, с темным лицом и неподвижными открытыми глазами. Она прижимала к себе Милену, тоже тихую, уронившую крохотные ручки. Ниже, из-под осыпавшейся земли, было видно лицо Вторуши, рядом сидел, привалившись к стенке, Ахон, тоже наполовину заваленный еще не слежавшейся глиной. Задохлись… Все задохлись… И так схрон крохотный совсем был, да тут еще продых залили, обвалилась половина. Задохлись все, таясь, пока вороги уйдут. Никого больше нет…

И опять волна такой непереносимой, смертной тоски и безнадежности захлестнула ведуна — завыл он, как волк голодной зимой, поднялся, выскочил со двора, сдернул пояс, влез на нижние сучья березки, на которой еще колыхались завязанные Светланиной рукой ленточки, перекинул через ветку, что на пару саженей над землей вытянулась, наскоро затянул узлы, сунул голову в петлю и спрыгнул вперед… Середин дернулся столь яркому впечатлению, мотнул головой, переводя дух.

— …Свету и малых разрыл, на поленницу вынес… Ну, ту, что из дров была, положил сверху, да и запалил. Дорога-то уж появилась, мы потихоньку и поехали. Но ты вскорости догнал.

— Догнал, — сглотнул Середин, отер тыльной стороной ладони лоб. Рука стала влажной — похоже, пот пробил его изрядно, впору всю одежду на сухую менять.

Теперь ведун начал понимать истинный смысл случившегося. На двор мельника налетели половцы. Сам он в это время у реки трудился, но семья, пока незваные гости ворота ломали, успела в схрон спрятаться. Вот только вентиляция залита оказалась, и пока степняки грабили дом… Им не хватило воздуха. Потом вернулся Творимир, увидел мертвую семью — жену любимую, детей, не выдержал и повесился на первом же дереве. Его можно понять. Как можно понять и чувство, которое возникало у людей, увидевших Хатынь, Сонгми, Бабий Яр — жажду мести. Жажду любой ценой отомстить сотворившим это нелюдям. Вот только к тому времени, когда жажда мести пробилась в душу мельника сквозь боль утраты — Творимир был уже мертв. Но он, как всякий мельник, владел кое-чем из тайных знаний. И нашел способ исполнить желание.

Не объясняли все эти события только одного: почему конем сейчас правит Олег Середин в здравом уме и ясной памяти, а не хозяин разоренного двора мельник Творимир?

Дорога между тем спустилась к подножию холма, выскользнула из-под сосен на свежевспаханное поле — и впереди открылся многокилометровый простор, ограниченный темной полосой леса у самого горизонта. Посреди этого простора, словно центр Земли, темнел обнесенный частоколом поселок. Телеги покатились быстрее, обгоняя едущего шагом всадника — лошади наконец-то почуяли близость отдыха, тепло уютных конюшен, окончание долгого пути.

— Только молчи, Лабута! Перуном-громовержцем тебя заклинаю: молчи! — громко предупредил Захар.

— А я что, я молчу, — отозвался рыжебородый. — Токмо щей очень хочется.

— Глянь, Путята, никак дымок у тебя за овином? — углядел Малюта. — Не иначе Лада твоя баню топит!

— А тебе и завидно? — хмыкнул мужик. — Лада баба справная, не то что бесовки нынешние. Ни кожи, ни рожи, гонору и в сарай не запихнуть, а заместо работы токмо языком молоть способны. Тебе такой, как женка моя, вовек не сыскать, воробей.

— А чего это у ворот башенка белая вся? Куда старая-то подевалась?

— Может, сожгли? — неуверенно предположил Путята и тряхнул вожжами: — Н-но, пошла!

— Половцы у Творимира побывали, — запоздало сообразил Захар. — Не иначе как и сюда дошли. Дорога-то прямо сюда показывает!

Мужики, заволновавшись, принялись погонять лошадей, и обоз помчался к Сураве с такой скоростью, что Олегу пришлось перейти на рысь, чтобы не отстать. Вперед он, впрочем, тоже не рвался. Коли деревня захвачена чужаками, то вместо щей и бани легко можно на стрелы и рогатины напороться.

К счастью, при приближении обоза ворота отворились — навстречу, едва не под колеса бросаясь, выбежали с радостными визгами бабы, дети, кинулись обнимать мужиков, стаскивать их с облучков. После первых объятий Захар спросил:

— Половцы налетали? — Веселье стихло.

— Были, были, — с разных сторон подтвердили оставшиеся в деревне мужики. — О прошлой неделе налетели, ако вихрь. Да Титок, молодец, углядел вовремя. Крик поднял, ворота запахнул, стрелы начал метать. Душегубы степные в ответ чуть постреляли, а опосля с другой стороны пошли, веревки на тын бросать начали. Один было перелез, однако же дед Славен на косу его взял. Они к воротам повертались, постреляли. У Титока стрелы кончились, он и слез. Тут половцы терем огнем закидали. Однако же дождь был, не разгорелся намет, токмо сверху обуглился. Мы на то время уж ушли, почитай. Ну, тати опять веревок покидали, перелезли тын, ворота и отперли. Влетели. Пограбили маленько, чего мы взять не успели. День и ночь стояли, и еще половину дня. Скотины кое-какой увели, погреба твой и дедовский нашли. Однако же мало чего взяли. Дом кумовской со зла запалили, однако же не перекинулся огонь, моросило тоды весь день…

— Споймать никого не споймали?

— Дир на возке с лесу с жердями аккурат ехал. Ну, как увидел половцев, так спрыгнул с телеги да к болоту побег. Там, у воды и схоронился как-то, не нашли. Токмо возок с мерином забрали. А Белоус пахал как раз. Не успел убечь. И его, и малого, что помогал, повязали…

Тут Олег почувствовал, как изнутри, сметая преграды, выхлестывается тоска, и, теряя сознание, успел только услышать собственные слова:

— На пиках этим змеям поганым токмо место…

* * *

— …всех, всех резать надо! До змееныша последнего, до самого семени!

Тоска постепенно сменялась страшной усталостью. Еще не владея своим телом, словно отнявшимся после сна в неудобной позе, Олег заметил, что уже не сидит верхом, а стоит на утоптанной площади между двумя добротными домами с выгороженными вокруг каждого небольшими огородиками и загончиками, в которых жалобно блеют овцы. Впереди открывался вид на сочно-зеленый луг, в котором по бесчисленному количеству черных луж, местами сливающихся в целые озерца, ведун без труда угадал болото. Топь тянулась километра на полтора, дальше виднелись кроны деревьев.

— Твари подлые! Гнусное отродье Коровьей Смерти! Резать, только резать, нового не ждать! — в последний раз выплюнул он слова ненависти и замолк.

— У него половцы жену и трех малых задавили, — услышал ои сочувственный шепоток, глубоко вздохнул и пошел вперед, к пахнущей гнилью вязи, уселся на одно из сваленных на берегу бревен, глядя на болото и постепенно приходя в себя после нового возвращения.

— Боль твоя велика, мил человек, тут утешить нечем, — опустился рядом с Олегом какой-то старик. — Боги не всегда успевают уследить за бедами смертных, а порой сами насылают на них испытания. И потом, кто знает, может, делом сим Мара от куда более страшной беды родных твоих уберегла? От рабства, от мук в неволе тяжкой. Такова жизнь наша, что не токмо радости, но и беды, и горе приносит. Токмо младенцы сей мир покидают, горечи нимало не испытав. Мы же, мил человек, обязаны и невзгоды переносить со стойкостью, как русскому мужу делать это надлежит.

Середин понял, что просто одетый, в поношенной домотканой рубахе и валяных штанах старик — это местный волхв. А может, только обязанности волхва исполняет. Маловато селение для большого святилища, в котором служителю постоянно дело найдется.

— Настанет час, мил человек, изопьешь ты чашу безжалостной Мары, перейдешь Калинов мост. И увидишь любимую свою, чад драгоценных узришь. Однако же пока ты землю сырую топчешь, долг на тебе. Долг пред отцами и дедами, и прадедами твоими, что кровью и потом землю русскую поливали, что защищали ее от ворогов, что хлеб на ней растили, Дома поднимали, богов наших славили. Пред ними ты в долгу, их предать не должен. Не для того они столько сил и животов положили, чтобы оскудела земля, опустела, обезлюдела. Чтобы пришли иноземцы проклятые ее сапогами своими топтать. Как потом родичам станешь в глаза смотреть, что сам на отчине своей узреешь? Долг на тебе, мил человек. Не должен ты допустить, чтобы род твой прервался, чтобы нить живая, что от радуниц, от Сварога тянется, на тебе окончилась. Должен ты детей родить и вырастить, землю свою им из рук в руки передать. Токмо тогда можешь о смерти думать.

«Японский городовой, — покачал головой ведун. — Похоже, волхв думает, я к болоту топиться пришел!»

— Знаю, ныне тяжело тебе, ни о ком ином мыслить не можешь. Не торопит тебя никто, мил человек. Однако же и о долге своем забывать тебе нельзя. Не предавай свою землю, отцов не предавай. Оставь отчине после себя новых защитников и тружеников. Пойдем отсель. Коней твоих отрок мой удерживает, они тоже заботы твоей ждут.

— Не беспокойся, отче. В омут не кинусь.

— А я и не боюсь. Да токмо ныне ты не желаешь и вовсе ни в чью сторону глядеть, а час минует иной — баловница какая заворожит тебя, обманет. Пойдем.

«Мавка! — вспомнил Олег, зачем с самого начала понесло его в эту сторону. — От мавки волхв бережет. И то верно, неча без дела сидеть. Чай, не клуша, цыплят не высижу».

— А скажи, отче, — поднимаясь, поинтересовался он. — Слышал я, кузнец у вас недавно за Калинов мост ушел. Нельзя ли на мастерскую его глянуть? Подковы бы мне на конях проверить. Давно не смотрел, как бы не потерять.

— То к вдове его, Людмиле, идти надобноть. Ну, да я провожу, поручусь. Тебя, вижу, доброму люду бояться ни к чему.

— Это верно, — согласился Олег, — людям меня бояться ни к чему.

Насчет мавки он тоже пока был неуверен. Можно, конечно, хоть сейчас охоту на нежить болотную начинать — но вдруг в самый рисковый момент опять тоска накатит? Очнешься потом в омутке под камушком — большая радость. Дом сгинувшего в болоте кузнеца стоял почти у самого тына, возвышавшегося на высоту почти пяти метров и подпертого изнутри через каждые шесть-семь шагов мерными бревнами. А кузня, которую нетрудно было узнать по низкой закопченной трубе, широким воротам, закрытым лишь кожаным пологом, и утоптанной земле перед ней, находилась и вовсе на срезе воды. Оно и правильно — чтобы искры при огненной работе больше не на постройки, а к воде летели, да и тушить в случае чего проще. Кузни, известно, гореть ох как любят! Куда чаще овинов, которыми только по осени и пользуются.

Отворив низкую калитку, старик вошел во двор между сараем и домом-пятистенком, Олег сразу двинулся к мастерской, а мальчишка, что удерживал под уздцы чалого и гнедую, остался на улочке, не зная, за кем поворачивать.

В кузне было холодно. Непрерывно горящие угли всегда распространяли вокруг железоделательной мастерской деловитый жар, а потому именно холод сразу же резанул Середина по живому. Как мертвая мастерская — хоть похороны начинай. Груда дров занимает почти всё место — видать, уже вместо сарая эту постройку использовать начали. Горн сложен из валунов размером с голову, скрепленных глиной. Некоторые из камней успели растрескаться, но печь пока что была вполне работоспособной. Меха из сыромятной кожи — похоже, из коровьей шкуры сшиты. Тоже не принципиально — коли расползется, заменить несложно. Однорогая наковальня, насаженная на дубовый чурбак, валялась у самой дровяной кучи, опрокинутая набок. Интересно, почему ее половцы не уволокли? Тяжелая, что ли, оказалась? Инструмента на стенах никакого, хотя к стене прибито три ряда ремней с ячейками для ручников, пробойников, оправок, клещей. Это всё степняки унесли, не поленились

— Вот, Людмила, гость наш.

Середин повернулся на голос и увидел рядом со стариком высокую женщину лет тридцати с серым лицом, впалыми щеками и глазами цвета перепревшей листвы. Волосы были спрятаны под платок, груботканое платье обходилось без каких-либо украшений.

— Мыслю я, уходить ему некуда. Может, на постой пока возьмешь?

— Отчего не взять, коли община хлеба да мяса подкинет? — пожала плечами хозяйка. — Коли сам, конечно, с другим кем не сговорился.

— Не сговорился, — покачал головой ведун. — Олегом меня мать назвала.

— Вот и уладили, — кивнул старик, хотя о цене за постой разговор пока даже не начинался. — Я Мишке велю на двор лошадей завести, к конюшне. У тебя ведь, Людмил, токмо мерин ныне остался.

— Пустая конюшня, — согласилась женщина, — пусть заводит. Одинца покличьте, он коней примет.

— Наковальню, смотрю, половцы уволочь не смогли? — вернулся к своей теме Середин.

— Не нашли. Мы с детьми, как на гать бежать, опрокинули ее к стене, да дров накидали. Криницы и обломки всякие там же лежат. Но коли сбоку смотреть — так токмо пень и видно. А раскидывать кучу степняки поленились. Видно же, берег низкий, вода рядом. Схрона не вырыть.

— Вот, значит, как…

Олег отбросил к стене несколько поленьев, нашел ямину с ровным дном, оставленную осевшим в глину под бесчисленными ударами чурбаком, потом взялся за наковальню, поднатужился, поднял с земли. Наклонив, подкатил к яме, опустил на старое место. Прикинул, как проще заготовки из горна на рабочее место перекладывать, немного повернул.

— У Беляша аккурат так же стоял, — вздохнула женщина и пошла к дому.

— Постой, Людмила! — заторопился следом Олег. — А инструмент остался или пропал?

— В схроне остался, — вздохнула хозяйка. — К чему его сюда тащить? А ну, половцы опять налетят али мордва подступит? Что осталось, и то пропадет…

— А уголь есть?

— Мешков десять еще на чердаке лежат. Муж еловый любил пережигать. В работу ель брать не любят, гниет быстро, да еще смолистая больно. А для угля — в самый раз.

— Попользоваться маленько можно?

— Тебе-то зачем?

— Подковы на конях посмотреть хочу. Может, поправить чего придется? А инструмент у меня есть. С собой вожу, который полегче.

— Пользуйся, коли умеешь. Мне-то от него пользы никакой. Печь им не протопишь. Муж сказывал, без поддува не горит.

— Это верно, не горит, — согласился Середин. — Так тогда принесу мешочек-другой?

— Бери..

Однако потрудиться в этот день ему так и не удалось. Пока он перетащил с чердака в кузню несколько дерюжных мешков с легким, как хворост, углем, расчистил помещение от поленьев, приготовил инструмент, уже начало смеркаться, и разжигать горн не имело никакого смысла. К тому же хозяйка позвала его ужинать, выставив к каше еще и крынку густого и тягучего хмельного меда. После такой трапезы глаза стали слипаться, и ведун, забравшись на полати, сработанные под самым потолком, на указанное Людмилой место, мгновенно провалился в сон.

* * *

Возле плотины, раздергивая упавшую в воду хлебную корку, крутилась сибилья мелочь. Рыбешки, коли завялить их, али закоптить ведерко, вкусные — да только по одной таскать замучишься. Коли ловить, то косынкой частой надобно, чтобы уж вытянуть — так всю стаю. Он кинул в воду еще корку, улыбнулся появившейся мысли — ведь и вправду, давненько он рыбы у мельницы не ловил! А малышня зимой сушеных сибиликов куда радостней, нежели даже семечки щелкает. На мед и то так не налегает, когда Света дает. Он повернул голову, убедился что колесо крутится мерно, ничто ему не мешает, зашел в сарай, сыпанул в ворот жерновов с полмешка гречи, затем потрусил вверх по тропинке — и вдруг услышал от дома мужские выкрики.

Он знал, помнил, чем всё это кончится — но спрятался в кустарник, надеясь на лучшее. А когда голоса стихли, побежал ко двору, в душе надеясь, что всё это — сон, всего лишь сон. Что сейчас он проснется, и окажется, что ничего подобного не было, что Светлячок его жива, лежит рядом, улыбаясь и поглаживая мужа по груди.

Калитка, покосившийся навес. Он смахнул в сторону сено, опилки, зацепил кончиками пальцев край доски — и вновь увидел неподвижное тело с темным лицом, прижимающее к себе еще одно, совсем крохотное. Отчаянье резануло по сердцу, ощущение полной безнадежности, бесполезности, непоправимости…

— А-а-а-а!!! — Олег вскочил, ударился головой о бревна потолка, зашипел от боли.

— Кто это? Что? — встрепенулась внизу женщина.

— Ничего! — зло огрызнулся Середин, спрыгнул на пол, прямо босой протопал к двери, толкнул ее, шагнул в сени, потом на улицу, остановился на крыльце, полной грудью вдыхая холодный воздух.

Тоска немного отпустила. Он вышел со двора, спустился к болоту, остановился на самом краю, потихоньку приходя в себя.

Да уж, крепко досталось мельнику. Даже слегка касаясь того, что тот испытал, Олег не мог чувствовать по отношению к Творимиру не то что злости или ненависти, а даже обиды или укоризны за свершенное с ним самим, с его душой и телом. А что бы он сделал, окажись на месте мельника? Выстоял бы? Сделал заговор на забытье? Или — да не услышат боги такой ереси — простил?

— Да минует меня чаша сия, да не достанется мне подобного выбора, — забормотал ведун. — Никогда не обращался к тебе с просьбами, о Сварог, прародитель племени русского, но ныне прошу. Слишком тяжела ноша сия для сердца человеческого.

Плеснула вода за осокой, обжег руку теплом крест. Небрежным привычным движением Олег начертал в воздухе вытянутый полуовал, знак воды, пробил его пальцем, давая понять здешним обитателем, что он свой — их, водяной крови. И тут же с удивлением замер: прежде он не знал такого знака! Ворон ничему подобному не учил!

— Значит… — прикусил губу ведун. Значит, он всё-таки получил знания мертвого мельника? Его душа сидит где-то внутри, временами сметая его, Олега, личность и забирая тело себе, но память Творимира всё-таки стала его. Или, скорее — их общей памятью.

— Чужак! — хлопнула в доме дверь. — Чужак, ты где?

По проулку затопали еще одни босые ноги — Людмила в одной рубахе с накинутым на плечи пуховым платком сбежала к нему, схватила за руку:

— Пойдем отсель, чужак. Нельзя людям к нашей топи подходить. Недобрая она.

— Что же вы живете здесь, коли недобрая? — удивился Олег.

— От ворога прятаться удобно, от и живем. Пошли скорее, пока беды не случилось… — Женщина, уже успевшая отдать болоту своего мужа, требовательно дернула ведуна, смотря в клубящийся над бесчисленными окнами туман, и тот подчинился.

* * *

Поутру он кинул в горн, возле самого поддувала, две горсти углей, сверху настрогал тонких щепок, положил несколько отделенных от полена лучинок, запалил. Когда над стружками заструился легкий дымок, присыпал полешки сверху еще тремя горстями угля и пошел на конюшню. Осмотр копыт показал, что с подковами у скакунов всё в порядке, но вот на сбруе одна из пряжек оказалась с трещиной — хорошо, заметил вовремя, да еще к тому же он давно хотел для гнедой на лоб защитную пластину отковать — вроде той, что на груди, только поменьше.

Вернувшись в кузницу, он выбрал у стены рыхлую, похожую на грязный пенопласт, криницу, кинул на угли, взялся за рукоять меха, принялся работать. Щепки коротко полыхнули, как влетевшая в огонь свечи муха, над углем появились синие язычки пламени в два пальца высотой. Подождав, пока металл согреется до фиолетового оттенка, Олег отпустил мех, схватил железный комок клещами, перекинул на наковальню и несколькими ударами ручника превратил в толстый плоский блин.

— Дзин-нь! Дзин-нь! Дзин-нь! — покатился над деревней уже подзабытый звук.

Олег перекинул «блин» обратно в горн, сверху клещами аккуратно положил бляшку так, чтобы треснувший край выступал сбоку над «блином», опять взялся за мех. Тонкий металл нагрелся до цвета побежалости почти мгновенно — Середин подхватил пряжку, перекинул на рабочее место, быстро заровнял повреждение, нагрел снова и закалил в воде. Хотя, может, и зря — каленые вещи тверже, но более хрупкие.

К кузне примчались Людмилины сорванцы — двое мальчишек, лет пятнадцати и семи, и девчонка лет на девять. Все встрепанные, босоногие, в опоясанных веревками рубахах и коротких полотняных штанах. На лицах их была написана неуверенность — видать, в душе надеялись, что отец вернулся. Впрочем, с горечью утраты дети в какой-то степени уж смирились, а вот ожившая кузня стала для них интересной неожиданностью. Ведун тем временем нагрел-таки расплющенную криницу до цвета каления, извлек и принялся настойчиво проковывать со всех сторон — в криницах всегда много шлака, окалины, пустот, которые не удалишь, пока не перемнешь металл несколько раз, как кусок пластилина.

— Да ты, никак, кузнец? — появился возле кузни старик, которого Олег вчера принял за волхва.

— Так ведь я вроде поминал про то намедни? — остановился Середин, переводя дух.

— Не сообразил, мил человек, — покачал головой волхв. — Стар совсем стал. От, с месяц назад, сослепу топором по камню стукнул. Раздвоил, як полено — и лезвие на топоре расколол. Выщербина там ныне с палец. Не знаю, что и делать. И топор, вот грех какой, не мой, сыновий. В глаза ему посмотреть стыдно.

— Неси, посмотрим.

— А я, как звон услышал, зараз и прихватил.

Олег взял у старика инструмент, осмотрел, покачивая головой. Не выщербина то была, а натуральный скол. Перекалил сталь кузнец неведомый, она и треснула, как стекло. Пока по дереву стучать — ничего, а как на камень наскочила…

— Сделаем, пустяки. — Он кинул топор в угли, брызнул на них водой, подозвал старшего из мальчишек: — Тебя вроде Одинцом зовут? Поработай-ка мехами, пока я тут стучу, а то железо само не нагреется.

Тот послушно взялся за рукоять. Начал работать спокойно, ровно — видать, успел кое-чему у отца научиться.

— А я можно? — подбежал следом второй мальчишка. — Я тоже хочу!

— Тебя как звать-то? — наклонился над ним Олег.

— Третей…

— Так работы на всех хватит, Третя, такая уж это штука. Ты погоди покамест. Как Одинец за молоток возьмется, так тебе меха достанутся.

— Сколько за работу-то спросишь, мил человек? — перебил его волхв.

— То не ко мне, то к хозяйке иди, спрашивай. Сам знаешь, ее кузня, ее уголь, ее дом.

Перебросив прокованную криницу в угли, Середин ухватился за светящийся изнутри топор, кивнул пареньку:

— Ну-ка, Одинец, подержи его лезвием кверху, чтобы мне металл проще заровнять было…

Затупив топор, но зато сделав лезвие почти прямым, ведун нагрел его снова, проковал кромку, формируя новое лезвие:

— А теперь смотри, Одинец. Да и ты, Третя, тоже. Когда не целиком что-то калить нужно, а только край, как у топора, мы его в воду опускаем и качать начинаем, вверх-вниз, чтобы переход равномерный был…

Топор, опускаемый в болотную воду, возмущенно зашипел.

— А почему целиком не бросить, дядя? — пискнул от мехов младший.

— То, что не закалено, оно мягче. Кромка каленая — она острая, а основа под ней мягкая. Оттого топор и режет хорошо, и не раскалывается, коли на твердое что попадет. Нижний слой чуть сминается, и всё. Щербинка маленькая останется, или точить придется по новой. Но работать можно.

— Никак, хозяин новый появился? — заглянула в мастерскую бабулька в овчинной душегрейке почти до колен. — Беда у меня. На клюке на старой шип совсем сточился. Зима придет, на льду опять падать стану.

— А железо есть, новый сделать?

— Дык, милок, запасец здеся, помнится, был.

— Ступай, бабуля, к хозяйке. Ее кузня, ее уголь, ее железо. Как скажет, так и сделаем.

— А нож из косы сточенной сделать можешь? — спросил кто-то из-за старушечьей спины.

— Косарь али несколько маленьких? Хотя какая разница? Коли хозяйка разрешит — неси.

— Да ты, оказывается, кузнец?

— И ты здрав будь, Захар, — кивнул мужику Середин.

— Тут такое дело. Воротины у меня на железных петлях висели. Пока я катался, лопнула одна чуть далее петли. Может, сваришь?

— Железо на петле толстое?

— С мизинец.

— Не смогу, — развел руками Олег. — Для сварки такого железа кувалда нужна пудовая, моим молоточком не прокуешь. А тяжелого инструмента я не вожу, сам понимаешь.

— Так были же у Беляша кувалды!

— В схроне они, — подошла Людмила. — Ты, чужак, сделай бабе Вене шип, коли не лень. Чего ей мучиться?

— А коловорот сделать сможешь? — опять издалека спросил кто-то. — И нос на сохе оправить?

— Ты из двух старых ободьев тележных новые сделать могешь?

— А подкову?

Толпа у кузни собиралась на глазах. Да и чего удивляться, коли в деревне несколько месяцев никто с железом не работал? И тут вдруг черной волной в голову врезалась знакомая до ужаса смертная тоска:

— Твари безродные эти половцы! Всех степняков резать надобно, гноить под корень!.. — Он опять ухнулся в омут ненависти и тоски, ничего не видя и не понимая, не ощущая времени, пока наконец впереди не появилась светлая точка, к которой, словно по тоннелю, он устремился со всё возрастающей скоростью. — Давить их, давить! Давить ублюдков! Давить…

Середин попятился, теряя равновесие, уперся на что-то спиной, сполз на землю. Сжал ладонями виски, качая головой. Селяне молча стояли вокруг кузни, страх в их глазах смешивался с жалостью. Олег нашел глазами Захара:

— Сколько я тут… В беспамятстве опять… Долго?

— Не, не очень, — покачал головой мужик. — Может, тебе к волхву? Исцелит дед, он много умеет. Много годков богам жертвы приносит, все уж со счета сбились.

— Пустое… — Ведун сделал несколько глубоких входов и выдохов, поднялся на ноги. — Работа вылечит.

— Ты косарь мне сработать обещался, — втиснулся вперед рябой круглолицый парень.

— Всё я сделаю, всё! — вскинул руки Олег. — Только, мужики, давайте не сразу. Вы уж распределитесь как-нибудь. Опять же, с Людмилой тоже сговориться надобно.

— Так ты петлю сваришь?

— Я привезу струмент, — тихо кивнула женщина. — Пойдем, Тонечка, запрячь поможешь. До сумерек обернусь.

— Значит, Захар, приходи завтра, — пожал плечами Середин. — А ты… Ну, давай свои обломки. Одинец, добавь уголька маленько, прогорает уже. Знаешь, как класть надобно?..

* * *

— Светлячок! Светлячок!

Сено зашуршало под руками, почему-то не отлетая в сторону, а забираясь за шиворот, опилки впивались под ногти, словно пытались его остановить — но он всё равно зацепил кончиками пальцев край доски:

— Светлячок! Света!

И увидел темное лицо, детские тела.

— А-а-а!

Олег скатился с полатей, согнувшись, выскочил иа улицу, сбежал с крыльца, судорожно ловя ртом воздух:

— Нет! Нет! Не-е-ет!!!

Мир вокруг молчал, замерший в морозном безмолвии — в небе кружились первые недолговечные снежинки, у болота кончики стреловидных листьев осоки серебрились инеем.

— Что, тяжело? — выйдя из дома, остановилась рядом Людмила.

— Не могу, — мотнул головой Олег. — Жить не хочется.

— Вот и мне не хочется…

Они помолчали, глядя на раскинувшуюся до леса смертоносную, но в то же время спасительную топь. Неожиданно женщина громко хлюпнула носом. Потом еще раз, и вдруг заревела в голос.

— Ты чего? — испугался от неожиданности Середин. — Ты это чего?

Он обнял Людмилу, прижал к себе, надеясь хоть немного приглушить звуки рыданий, кажущиеся в ночи громоподобными:

— Да что с тобой? Перестань!

— Я… Я… — сквозь слезы попыталась сказать она. — Тут… Не стой… Пропадают… Мужики пропадают… У воды…

— Это да, это верно, — удерживая за плечи, повел ее к дому ведун. — Пойдем отсюда, не нужно нам здесь стоять.

В избе Олег уложил ее на полати, укрыл сшитым из овечьих шкур одеялом — а сам привалился к стенке под окном, глядя в темноту. Спать ему совсем не хотелось. Пожалуй, он даже боялся закрыть глаза.

Едва окна просветлели — ведун с облегчением выскочил на воздух, разжег горн, кинул туда заготовку для защитной головной пластины, с нетерпением дождался, пока по ней пройдут все цвета побежалости, и стал охаживать ручником, стараясь думать только о том, как, куда и с какой силой опускать молоток. Работа шла до неприятного быстро — бывшая криница послушно принимала форму вытянутого пятиугольника с прорезями для ремней на четырех верхних углах.

К счастью, сразу после завтрака его встретил на улице Путята с лопнувшими ободами, по одному из которых он вдобавок прокатился колесом. Мужик хотел получить взамен один, и еще нож, шило и десяток гвоздей — уж непонятно, для какой надобности. Олег успел привыкнуть, что всё вокруг делалось из дерева и кожи, а крепилось на деревянных же шипах.

Едва управившись с работой и отправив Путяту торговаться с хозяйкой, Олег увидел Захара, несущего обещанную петлю. Разогрев до черноты, ведун слегка расклепал оба конца возле слома, присыпал флюсом из белого кварцевого песка, оставшегося в запасе от прежнего мастера, раскалил уже до ослепительной белизны — тут температуру нужно держать точно, тысячу триста — тысячу четыреста градусов. Недогреешь — не сварится. Перегреешь — пережог будет, вещь можно смело в мусор выбрасывать. Всё едино не прокуешь — крошиться станет под молотом, как рафинад.

С помощью Одинца, который удерживал один из концов петли средним, десятикилограммовым молотом, Середин торопливо проковал место сварки, разбрызгивая окалину и быстро превращая две короткие полоски в одну длинную, потом подровнял по сторонам, придавая железке прежнюю форму и размер, и, наконец, бросил назад в угли, предупредив паренька:

— Не качай! Металл отпустить надо, чтобы не покорежило. Потом еще нагреем, пройдемся ручниками и окончательно остудим. Спокойно, на воздухе. Петля ведь сыромятной должна быть — гнуться, но не лопаться. Так что подождем…

Вчетвером они уселись на пороге — бородач и ведун по краям, мальчишки посередине.

— Ну что, работнички, умаялись? — подошла Людмила и протянула глиняную крынку: — Вот, кваску холодного попейте. А ты, чужак, уж прости меня, беспамятную, от мыслей глупых никак избавиться не могу, всё забываю. Баньку я затопила тебе с дороги.

Захар громко крякнул, поднялся и двинулся вверх по проулку.

— К сумеркам возвращайся, дядя Захар! — крикнул вслед Одинец. — Аккурат петля твоя поспеет!

— Квасок понравился? — поинтересовалась у него женщина.

— Ага. Благодарствую, мам.

— А теперь иди воды для бани потаскай. И поболе! Ден десять, мыслю, не мылись. — Она присела рядом с ведуном: — Не серчай, чужак, что сразу не позаботилась. Совсем всё из рук валится, как одна осталась.

— Не чужак я, — вздохнул Середин. — Олегом меня зовут.

Лучше поздно, чем никогда. Приглашение в баню стало для него первым приятным известием за много, много дней.

Парился Олег долго, со вкусом. Сперва полежал на полке, согреваясь сухим жаром, пока пот не покрыл тело крупными каплями, пробив засаленные поры. Потом слегка ополоснулся и залез на полок снова, похлестался веником, еще раз ополоснулся, и опять вытянулся, пропитываясь щедрым теплом до мозга костей. Потом пришла Людмила и тут же плеснула на камни несколько ковшей воды. Пришла обнаженной — не принято как-то на Руси в бане стесняться. Это вроде как к доктору сходить. На улице голому показаться — стыдно, а перед врачом — ничего особенного. Была она из себя очень даже еще ничего. Несмотря на несколько родов, груди не отвисли, живот оставался подтянутым, а широкие бедра так и ждали появления новой жизни. Середин, чтобы не распаляться на чужое, отвернулся к стене, но добрая хозяйка принялась посыпать его спину золой, чтобы потом растереть мочалкой, облила водой прямо на полке, потом плеснула водой на камни и потребовала:

— Теперь меня пусти.

Олег, кое-как маскируя восставшую плоть, освободил место, облил женщину, растер золой ее тело и тоже принялся поливать камни, пытаясь спрятаться в клубах пара.

— Вон, шайку возьми, — усаживаясь, указала на низкое деревянное корытце женщина. — Ты чего, и не мылся без меня?

— Грелся, — кратко ответил ведун, смешивая воду.

Он с сожалением понял, что его уважительно пустили мыться в первую очередь. Вторыми идут женщины с детьми, а в третью, известное дело — банщики с овинными, кикиморами и прочей нечистью. Значит, нужно ополаскиваться быстрее да место освобождать. Валяться на полке, пока не надоест, не получится.

— Хорошо-то как, — пробормотала Людмила. — Я, кстати, мед вареный на крыльце в крынке поставила. Пусть после погреба чуток согреется. Так ты, коли понравится, мне не оставляй. Сморит с него, до полудня не встану.

— Спасибо, хозяюшка, — вздохнул Середин, наскоро растерся, вылил на себя воду и двинулся в предбанник. Там натянул чистую рубаху, вышел наружу. Навстречу с восторгом ломанулись дети.

И всё равно это было хорошо — сидеть на крыльце, не спеша посасывать хмельной мед, по вкусу похожий на темное пиво, смотреть на ползающие меж водяных окон неясные тени, слышать кряканье далеких уток, улетающих на юг за лучшей жизнью. Распаренное тело совершенно не ощущало воздуха — то ли холодно на улице, то ли жарко. Оно считало мир таким, каким хотело — и вокруг Олега царил маленький, локальный рай.

* * *

В заводи перед плотиной, поблескивая из глубины серебряными боками, кружила стайка мелких рыбешек. Изрядно их в этом году развелось, вполне можно и проредить. Нужно только снасть из дома принести. Олег заглянул в мельницу, добавил гречи в ворот над жерновами, побежал вверх по тропинке.

— Нет!! — попыталась протестовать против происходящего какая-то частица его души, но он всё равно услышал угрожающие голоса, укрылся в кустарнике, а когда половцы уехали — побежал во двор, раскидал сено под навесом, открыл люк, и всю его сущность захлестнула непереносимая тоска…

— А-а-а… — свалился он с полатей, выскочил во двор, уперся лбом в столб крыльца.

Боль потери разрывала душу, легким не хватало воздуха. Как же жить теперь? Зачем? Для кого? Пустота. Полная пустота. Разве возможна жизнь в пустоте?

Он спустился со ступеней, пересек двор, толкнул дверь бани, из предбанника шагнул в клубы пара. Крест испуганно обжег руку, послышалось недоуменное хихиканье. Белые рыхлые облака закружились в вихре, словно кто-то стремительный промчался от стены к стене, по голой ноге снизу вверх пробежало нечто мягкое. Послышалось тревожное шипение… Тут дверь снова хлопнула, и холодная рука рванула его наружу, в предбанник:

— С ума сошел?! Запарят ведь! За полночь давно.

— Ну и что? — обессиленно пожал плечами Олег. — Какая разница?

— Тяжело тебе? — Женщина ладонями взяла его лицо, повернула к себе. — Больно? Знаю, больно. У самой душу щемит. Но как же можно запросто так живот отдавать? Ты ведь не один в мире этом. Твоя боль — общая боль. Всех тех, кто надеется на тебя, верит, любит.

— Нет, Людмила, — покачал головой ведун. — Я-то как раз один. Жизнь моя, что пыль на тропе. Сдует ветер — и не заметит никто…

— Лжешь, не один, — глядя ему в глаза, не давала отвернуться женщина. — А как же селяне наши, что каждый твой день на месяц, почитай, вперед поделили? А как же дети мои, что навыки отцовские вспоминать стали. Как же я? Я ведь тоже, звон из кузни услышав, впервые в жизнь поверила. Ужели опять без куска и надежды оставишь?

— Разве я кому чего обещал?

— Так пообещай… — отпустила его Людмила. Ее глаза, ее лицо были совсем рядом, а в душе — полная пустота и одиночество. Олег наклонился вперед, коснулся губами ее губ — и женщина тут же ответила, не меньше его истомленная одиночеством и тоской. Из-за двери донеслось гнусное хихиканье, но за пределы парилки власть банщика и его приятелей уже не распространялась. Середин целовал лицо хозяйки, ее щеки, глаза, подбородок, а руки потянули наверх подол рубахи, сперва осторожно, а потом уже с силой рванув ее через голову. Людмила в ответ стащила шелковую рубаху уже с него. Олег прижал женщину к узкому окошку, затянутому выскобленной рыбьей кожей, подсадил на подоконник и слился с ней в единое целое, заставив стонать от наслаждения, впиваться пальцами ему в плечи, а губами — в губы, пока всё не завершилось волной очищающего сладострастия.

— Пойдем… — отдышавшись, крепко вцепилась ему в руку хозяйка. — Пойдем, неча тебе одному по ночам бродить.

«Оприходовали», — с усмешкой понял ведун, еще мгновение назад считавший, что это именно он овладел женщиной.

Людмила завела его в дом, уложила рядом с собой на застеленный тонкой периной топчан, голову пристроила у Олега на груди, словно боясь, что добычу опять куда-нибудь понесет, и вскоре благополучно провалилась в сон. Олег, заложив руки за голову, глаз не смыкал, стараясь понять, что же с ним происходит.

Тоска смертная — она, разумеется, не его, это мука Творимира, и теперь ведун отлично понимал, почему тот наложил на себя руки. Потеряв горячо любимую жену, детей-кровинушек своих, жить, конечно же, ни к чему. Не выдержал мужик. Не видел он больше смысла в том, чтобы работать, дышать, есть, смотреть на закат…

В животе булькнуло, словно пустое брюхо первым заметило: вот она, разгадка! Жить Творимир не хочет. А потому, когда начинается то, что и является наполнением жизни, душа его замыкается в своем горе, освобождая ведуна из плена. Есть, пить, мыться в бане и работать ручником дозволено Середину. Однако когда Олег сам покидает сознание во время сна — разум немедленно наполняется тем, что ныне составляет сущность несчастного Творимира.

Собственно, это объясняет всё. Почти всё. Мельник желает смерти и мести. А потому, судя по обрывкам его высказываний, которые слышал ведун, когда его сознание выметалось среди дня, бедолага осыпает половцев проклятиями, желая убедить всех остальных присоединиться к его мести. Оратор он, судя по всему, не ахти… Истерики свои Творимир закатывает именно тогда, когда народу вокруг много. Так что всё логично. Вот только вместо поддержки жалость он одну вызывает.

Что же, судя по всему, ситуация для ведуна складывалась не самая печальная: он всё-таки оставался живым, его не выкинуло из тела в полное небытие. Но и жить так — без сна нормального, с постоянной угрозой превратиться в людном месте в ничего не смыслящую истеричку — тоже нельзя. Нужно что-то делать…

* * *

Утром, когда петухи вдоволь прокричались, а с разных сторон деревни начали доноситься то стук, то ржание лошадиное, то ругань, свидетельствующие о том, что Сурава проснулась, ведун выбрал из поленницы охапку дровин понеказистее, высыпал их на утоптанную площадку перед кузней, запалил. Когда пламя разгорелось ему чуть ли не по пояс, вилами зацепил рядом с берегом пук тины пополам с покрытыми синей плесенью водорослями, кинул на костер. Огонь исчез, а к небу поднялся густой черный столб дыма. Ведун постоял несколько минут, глядя на деяние рук своих, а когда услышал позади торопливый топот — обернулся, окинул взглядом спешащих с ведрами баб и мужиков:

— Что, сбежались? Пожара, никак, испугались? Дружно все справиться решили?

Люди столпились в проулке, несколько успокоившись. Они поняли, что огонь селению не грозит, но пока недоумевали, что происходит.

— Да разве это беда, люди?! Разве огонь — это беда? Ну, сожрет он дом-другой, ну, попортит вам сараи. Так за пару дней вы ведь опять всё отстроите! Беда — это набег вражеский. Они не за добром, они за жизнями вашими приходят, за детьми вашими, за вами самими, чтобы в скот покорный превратить! Любо вам это, а, люди? Что же вы против огня ополчаетесь, а супротив половцев — нет?!

Тоска, подобно тошноте, уже рвалась наружу, удерживаемая только огромным усилием воли. Но когда прозвучали последние слова, она замерла где-то под горлом, заметно ослабив свой напор.

— А ну, скажи, Захар, — ткнул пальцем в старшего ведун. — Скажи, разве успокоятся степняки, коли дорогу к селениям вашим проведали? Разве не станут набегать каждый год, а то и по паре раз за год, пока не выскребут все погреба и амбары до донышка, пока не переловят всех, кого продать в неволю можно? Что, так и станете жить в покорности? Думаете по схронам отсидеться, каждый раз по трое-четверо неудачников отдавая? Не спрячетесь! Навсегда удачи и везения не хватит! Бить их надо, люди! Бить в зародыше, пока они вас не истребили! В логово их пойти, да и вырезать выродков, дабы другим неповадно было!

— Поди их, вырежи, — недовольно скривился Захар. — А ты знаешь, где логово их самое? Куда бить их идти? Степь большая, племен много. Поди угадай, кто тропы наши разнюхал. Опять же, половцев, сказывали, больше сотни было, если не две. А средь нас сколько ты ратников соберешь? Тридцать дворов, полста мужиков, да каждый третий али стар уже, али немощен.

— Я так мыслю, — уже без надрыва ответил Олег, — не только к вам половцы наведались. К мельнице не одна тропка тянулась. На конце каждой, думаю, по деревне. С каждого селения по три десятка — глядишь, и мы сотню мужей соберем. Ну что, лапотники? Станем за себя и детей биться али к степнякам дружно под ярмо пойдем?

— С кем биться-то? — мотнул головой мужик. — Кто душегубствовал? Половцев уму-разуму научить ни один человек честный не откажется — да где искать тех, кто землю нашу осквернил? Коли всех подряд карать, окромя новой крови ничего не получишь. А душегубы нынешние опять придут.

— Так что же теперь — ждать, да шею для хомута намыливать?

— Отчего намыливать? — пожал плечами Захар. — Раз пересидели, милостью Велеса и еще раз за болотом пересидим. А как по весне торговые гости на юг тронутся, у Кшени поспрошать надобно — может, кто на торгах услышит, что за кочевье набег устраивало. Тоды они по осени, как назад двинутся, перескажут всё. Опосля мы какого феню, торговца мелкого, подкупим в степь с товаром пойти да кочевье это поискать. Он познакомится, расторгуется, разведает, в каких местах этот род кочует, по каким путям и в какие времена ходит. Тогда уж и охотников скликать можно, да с ответным визитом ехать. А уж из нас никто от такого веселья не откажется, кузнец, тут ты поверь. Так, мужики?

— Да уж, покажем им, каковы мечи наши! — немедленно подтвердил какой-то мальчишка лет четырнадцати. — Поиграем кистенями по их головушкам!

— Купцы, фени, расторговаться, разведать… — сжал виски Середин. — Это сколько же лет пройдет, пока ты готов будешь кишки убийцам выпустить? Сколько раз тебе в схронах дрожать придется, сколько мальцов, девок или соседей твоих под лихой набег нежданный попадет?

— Быстро токмо блохи скачут, кузнец. Для сурьезного дела и подготовка сурьезная нужна. Али ты иные пути, дабы в секреты половецкие проникнуть, знаешь? А, чего молчишь, колдун Олег? Поворожи на нежить, уж простим, тебе ради благого дела.

— Поворожить? — Ведун, склонив голову, ненадолго задумался. — Ан и верно, отчего не поворожить. Слыхал я краем уха, что, когда степняки в деревню лезли, одного из них на косу кто-то поймал. Тушку куда дели? Найти ее можно?

— Словен! — закрутил головой Захар. — Дед, ты где? Куда половца своего дел?

— Дык, — от самой воды отозвался дедок с лохматой, торчащей во все стороны бородой, — что ж я его, сбитенем поить буду? Засадил косу-то под ребра, да и погнал телегу с добром до гати. Вестимо, уволокли своего степняки, родичам отдали.

— А еще кто? — требовательно спросил Середин. — Они же деревню вашу грабили! Неужели никого больше прибить не удалось? Ну, может, хоть одна тушка осталась?!

— Вроде за нами погнался один, — припомнила незнакомая женщина с бисерной понизью на кокошнике. — Да мимо гати промахнулся и в топь улетел. Сход-то у нас тайным сделан.

— Вытащили его, Лада, — тут же заметила другая. — Веревку кинули да вытянули.

— Проклятье на их род до седьмого колена! — сплюнул ведун. — Ладно, Захар, скажи мужикам, пусть мечи точат. Всё едино найду подход к душегубам. Чего-нибудь да придумаю.

День прошел за ковкой колец для бочек. Дело простое: обычная железная лента, никакого выпендрежа, металл — сыромятина. Но уж очень нудное занятие. А колец деревне требовалось аж сорок штук. Хотя, оно понятно — осень, заготовки.

Когда стало смеркаться, Олег поручил Одинцу разогнать до нужного размера последнее кольцо, сунул за веревку порток топор — сабля и кистень остались в избе — и пошел к воротам.

— Куда ты на ночь глядя, кузнец? — окликнул его селянин, скучавший на тереме. — Гляди, стемнеет — назад не пущу. Будешь до свету гулять.

— Пустишь, куда ты денешься, — отмахнулся Олег. — Ручей у вас тут течет, сказывали. Это где?

— Да вон, слева, — ткнул пальцем мужик. — Ну, где бабы белье завсегда полощут. Токмо ты туда не ходи. У нас там это… Место недоброе. Бабам всё равно, а нашему племени опасно.

— Ну, стало быть, там и веселее будет, — повернул ведун в указанную сторону.

Журчащий по камням ручеек шириной в полтора шага опасным не казался, не считая поворота перед самым впадением в болото. Тут вода, похоже, наткнулась на рыхлое место и вымыла омут шириной метра три, а какой глубины — и вовсе неведомо. Оглянувшись, Олег разделся догола, разбежался в несколько шагов и прыгнул в самую середину, поджав ноги. А то ведь головой в незнакомом месте нырять — недолго и шею свернуть.

Вода обожгла нестерпимым холодом. Ведун вынырнул, пошевелил ногами внизу. Нет, не достать. Видать, глубина изрядная, водяного спрятать можно. Потом неторопливыми гребками поплыл к берегу, моля великую Сречу о том, чтобы голени не свело судорогой. К счастью, обошлось — плыть-то было всего ничего. Зато шуму среди болотного спокойствия он наделал изрядно. Наверняка немало любопытных заявится узнать, кто тут воду баламутит, кому купаться в такой холод приспичило?

Выбравшись на траву, Середин побежал на месте, высоко вскидывая ноги и со всех сил крутя руками: одеваться на мокрое тело было глупо. Потом во всём влажном точно не согреться будет. Зато, если кровь хорошенько по жилам разогнать, то и высохнешь минут за десять, и оденешься уже тепленьким

Крест под мокрой повязкой заметно нагрелся, и Олег улыбнулся себе под нос: разумеется, ну, какая же водяная нежить устоит перед таким соблазном! Тут тебе и сумерки, и жертва одна, и время холодное, когда мало кто на берегу засиживается.

— Это что за красный удалец, молодой удалец? — Голос прозвучал звонко и весело, никак не напоминая жалобно хныкающих болотниц или вкрадчивых русалок.

— Да вот, запылился на работе, ополоснуться в чистой водице решил, — так же бодро отозвался Середин. — Ужели мешаю? Тоже искупаться желаешь, красавица?

Крест уже не грел, а обжигал руку, и ведун резко оглянулся.

Девушка была одета. Одета в легкий сарафан, непрозрачный, свободно струящийся вдоль тела, под тканью явственно проступали высокая грудь и широкие бедра. Русые волосы собраны в косы, одна из которых лежала поверх лба, заменяя повойник, а остальные — собраны на затылке. Чуть продолговатое лицо, губки бантиком, забавный курносый носик, тонкие, но густые брови, круто изогнутые над глазами — именно такие, что принято называть соболиными. А глаза темные — настолько темные, что и цвета не определить, — зовущие, манящие.

Она подняла руку, показавшуюся в сумраке белоснежной, поманила молодого человека тонкими пальчиками. Олег потянулся было навстречу, но, сообразив, что вот-вот не устоит, вскинул ладонь и спешно начертал знак воды с указанием на переход по ту сторону.

— Фу, обманщик, — недовольно сморщила губы мавка и как-то сразу поблекла. Сарафан оказался весьма потертым и вдобавок мокрым насквозь. Руки — пусть и с тонкими пальцами, но не белыми, а серыми, одного цвета с волосами, пущенными косичкой надо лбом. — Как давно я к горячему телу не касалась…

— Ничего, потерпишь, — кивнул Олег.

— Смотри, — опустила взгляд на уровень живота Томила, — а он меня хочет.

Но стоило нежити сделать еще шаг, как ведун тут же начертил на траве защитную линию и, смахнув дыхание с губ, тряхнул им по обе стороны черты.

— Чего тебе стоит? — опять остановилась мавка. — Дай горячих губ коснуться. Холодно мне в воде. Хоть чуток согреться. Души пить не стану. Ты ведь водяному свояк, нельзя.

— Ты же сама такую жизнь выбрала. — Олег на всякий случай начал одеваться. — Чего теперь жалишься?

— Ай, и хорошо выбрала, — неожиданно улыбнулась нежить и покачала головой. — Ко мне ныне каждый мужик тянется. Кто увидит — никак мимо не пройдет. А раньше я, знаешь, какая была?

Томила выпучила глаза, как морской окунь, растянула в стороны рот и выставила длинный горбатый нос. Картинка и вправду показалась… Не девушка месяца, в общем.

— Так бы и осталась где в приживалках, нецелованная. А ныне меня уж всякий, кто встретит, обнимать тянется…

Она повернулась, прошла к воде, поелозила среди осоки босой ногой. Середин увидел черную, словно в пролежнях, спину. Кое-где сквозь гнилую плоть проступали кости. Да, этой стороной она, наверное, не поворачивалась ни к кому. Мавка…

— Неужели в баньке горячей попариться не хочется? Булочки, молочка покушать?

— Да уж, давненько не пробовала, — согласилась нежить и, развернувшись к нему, начала подниматься.

Олег заметил, что теперь она заходит по другую сторону от защитной линии, и сделал два шага вбок, восстанавливая статус-кво. Томила ощерилась, клацнула зубами:

— Ужели жалко тепла чуток отдать? Холодно мне, холодно. Ты водяным свояк, тебе бояться нечего…

— Молока горячего могу принести. — Девушка засмеялась — открыто, по-доброму:

— Не юли, свояк. Понимаю, не за так подачками ублажить пытаешься. Сказывай, чего надобно?

— Недавно степняки на деревню налетали. Ну-ка, признавай, заманила к себе кого из чужаков?

— А-а-а! — раскинув руки, наклонилась вперед мавка и расхохоталась. Но теперь — зловеще, злорадно. Потом резко выпрямилась и скромно потупила глазки: — Ах, ты меня смущаешь. Разве можно задавать такие вопросы девушке? Или можно? — Она засмеялась утробно, с каким-то прикаркиваиием. — Никого не манила. Совсем. Никого. Сами пришли! Как увидели на берегу, так со всех ног побежали. Двое. И схватили! И опрокинули! И одежку сорвали! Горячие… Какие они были горячие. Какие ненасытные. Как меня любили! Как меня любили! И не отпускали совсем. И не отрывались совсем… И катали меня, и делили, и с боку на бок переворачивали. Я прямо живая совсем стала — такие души в них бились. Прямо девкой себя почуяла. Ах…

Она притворно вздохнула.

— Жалко, заснули они потом, свояк. Так и спят, и спят. Еле ползают.

— Двоих, стало быть, сцапала? — не мог скрыть удовлетворения Середин.

— Я девушка скромная, мне много не надо, — опять потупила глазки нежить, покачала ногой, отирая с травы раннюю росу, и, медленно переступая, двинулась по лугу по широкой дуге. Причем дуга эта, как и следовало ожидать, заканчивалась по другую сторону черты.

— Отдай степняков, — отступил за черту Олег. — Отдай мне этих утопленников, а я тебе взамен хлеба принесу и молока.

— Не-ет, свояк, так задешево я их тебе не дам, — зацокала языком мавка. — Вижу, за ними ты пришел. Нужны. Нет, не дам тебе утопленников за краюху. Ты меня согрей, свояк. Тогда отдам.

— Согреть? — поднял брови Середин. — А серебра себе в омут ты не хочешь?

— Не спорь, свояк, — гнусно захихикала нежить. — По-моему будет, али никак. Спортишь омут — вощ-ще ниш-ш-ш-то не останется.

Ведун повел плечами и размотал повязку на запястье, уронив крестик в траву, почти точно на заговоренную черту. Томила вздрогнула, попятилась от священного металла. Олег молча отжал ткань, поднял крест, укрепил его обратно, поглядел на нежить:

— Так что скажешь, любвеобильная моя?

— Ладно, — низко каркнула она. — Дам. Но не за молоко. Сарафан на мне сносился. Иной принеси. И не простой, а с вышивкой. И черевики свои хочу. Босой топиться побежала, не додумала. Постыло голоногой ходить.

— Хорошо, — кивнул ведун, — принесу. Отдавай.

— Сперва принеси!

— Нет, отдай сперва. Я тебе подарки только днем найти смогу, а ты утопленников и сейчас отдать можешь.

— Обманешь, свояк… — покачала она головой.

— Не обману. Разве ты водяного не знаешь? Он мне обмана в отношении своих не простит. Припомнит рано или поздно обязательно… — У Середина откуда-то имелась уверенность, что именно так и есть.

— А-а-а-а… — застыла мавка в долгом выдохе. Слова ведуна показались ей убедительными, но и неверие тоже оставалось. — А-а-а-а-одного отдам. Второго потом. Коли принесешь. Как обговорено.

— Уговор, — согласно кивнул ведун.

— Уговор, — прошептала в ответ Томила. Она отступила, склонила набок голову, разглядывая Середина, потом вкрадчиво зашептала: — Уся, уся, уся, уся…

Олег ощутил, как его внутренности дрогнули, отзываясь на призыв, дернулись вверх, вниз, потянулись вперед. С большим трудом он удержал тошноту и не позволил телу сдвинуться вперед ни на шаг. А может, и не он — может, это знание Творимирово помогло. Ведун сейчас уже не очень понимал, где его мастерство и магия, а где тайные знания мельника. Хотя… Мертвецов пытать их Ворон учил, это точно.

— Свояк… — хихикнула мавка, довольная произведенным впечатлением, и кивнула на болото. — Забирай половца, свояк. Твой. И уговор не забудь. Я обмана не люблю.

— Не забуду…

Середин, щурясь в темноту, двинулся в указанном направлении. Поначалу он ничего не замечал, но вскоре шелест травы подсказал ему нужное место. Утопленник в раздувшейся кожаной куртке, буро-зеленый, истекающий слизью, упрямо двигался на зов хозяйки. А поскольку встать он не мог, то полз, извиваясь и чавкая, словно огромный дождевой червяк.

— Вот мерзость! — передернуло Олега. Но деваться было некуда…

Он наскоро нарвал травы, прихватил ее в левую руку, потом выдернул топор и со всего замаха, словно колол дрова, опустил его утопленнику на шею. Голова, словно поджатая пружинкой, прыгнула вперед. Ведун остановил ее ногой, потом левой рукой взял за волосы. Тело между тем продолжало старательно ползти вперед и остановилось только метра через два. Да и то, наверное, потому, что больше не слышало зова хозяйки — мавка с берега ручья куда-то исчезла.

Возвращаться к воротам было бесполезно: ночь явно вступила в свои права, а в такое время ни своих, ни чужих в селения пускать не принято. Однако Середин, преисполненный непонятной уверенности, подошел к уходящему в болото краю частокола, два раза обмахнул тину, сотворив нечто, похожее на крестное знамение, проговорил:

— Вам дом, мне крыша, вам стены, мне дорога, не на час, не на день, а на одну минуточку… — и быстро обогнул препятствие прямо по мягко проседающей зыби. Тут же кинул отрубленную голову в оставшееся с утра кострище: таскать в руках этакую пакость дольше крайней необходимости ему не хотелось.

От ссыпанных за кузней поленьев он нащипал десятка два лучин. Одну вколотил в кострище и насадил на нее голову, остальные разложил вокруг, сверху добавил обычные поленья. На земле лезвием топора начертал человеческий силуэт, принес с берега влажной глины, выложил фигурку с двумя руками и ногами таким образом, чтобы головой куклы оказалась настоящая. Усмехнулся: в свое время помучил он старика Ворона, пытаясь понять, почему голову у мертвеца отрубать надо, а не прямо с телом обряд проводить. И только теперь, впервые используя заклятие на практике, сообразил: дело не только в том, что тело уже мертво и ничего не чувствует, а в том, что возиться с разлагающейся плотью — удовольствие заметно ниже среднего. Раз можно обойтись одной головой — значит, лучше так и поступить. А глиняное у мертвеца тело или натуральное — заклятию всё равно.

Олег сходил в дом, опоясался саблей, взял кружку воды и ломоть хлеба, предупредил Людмилу и детей, чтобы к кузне до его возвращения не подходили. Они не удивились: Беляш, как всякий кузнец, тоже наверняка время от времени проводил разные обряды. Середин запалил от огня в доме лучинку, осторожно вынес ее на улицу и подпалил тонкие щепочки, лежавшие нижними в кострище. Чашку с водой поставил рядом с глиняной фигуркой, накрыл хлебом. Затем заглянул в сарай, принес охапку хвороста, приготовленного хозяйкой для растопки. Очертил вокруг костра широкий круг, присыпав его из поясной сумки заговоренной солью с растертым можжевельником — чтобы мертвец не вырвался, — шагнул внутрь и уселся по-турецки, положив руки на колени открытыми ладонями вверх. Сосредоточился, изгоняя из сознания посторонние мысли.

Перебравшись со щепок на поленья, огонь повеселел, с потрескиванием вырастая вокруг мертвой головы в пламенеющий круг. Олег набрал из сумки еще щепоть заговоренной соли, круговым движением метнул в костер. Тот затрещал, разбрасывая алые искры, а ведун негромко заговорил:

— Защити, соль треравная, живых от мертвых, мертвых от живых. Открой врата моровые, осуши реку пламенную. Дай тлену земному теплом жизни согреться, небо увидеть, землю потоптать, хлеба поесть, воды испить. Вызываю и выкликаю из могилы земной, из доски гробовой. От пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от червей земляных, от веревок с рук, от веревок с ног, от ладанки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи. С глаз пятаки упадут, холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызову. — Он метнул в пламя еще одну щепоть соли. — Иди сюда, сын земной. Вернись в свое тело, в свой живот, в свою волю. Тебе послан волей богов радость вернуть, воздух вдохнуть, хлебом накормить, водой напоить. Сюда, сюда… Из земли сырой, из воды холодной, из праха костра, из живого куста. Иди ко мне, хозяин плоти, прими новую жизнь, новую волю, новую радость. Иди!!!

Ведун вытянул руку над головой, изливая из нее жизненную силу, идущую из области солнечного сплетения. У головы отвалилась челюсть, в протухших глазницах задрожал свет костра.

— Имя! — потребовал чародей у обретающей мышление плоти.

— А-азун… — еле слышно выдавил утопленник. Середин облегченно перевел дух — самое главное сделать удалось. Теперь можно повторить обряд, значительно усилив воздействие на мертвеца.

И опять пламя взметнулось искрами, а ведун с легкой напевностью заговорил:

— Защити, соль треравная, живых от мертвых, мертвых от живых. Открой врата моровые, осуши реку пламенную. Дай тлену земному теплом жизни согреться, небо увидеть, землю потоптать, хлеба поесть, воды испить. Вызываю воина Азуна, выкликаю из могилы земной, из доски гробовой. Оторвись, воин Азун, от пелен савана, от гвоздей с крышки гроба, от цветов, что в гробу, от венка, что на лбу, от монет откупных, от червей земляных, от веревок с рук, от веревок с ног, от ладанки на груди, от последнего пути, от посмертной свечи. С глаз воина Азуна пятаки упадут, холодные ноги придут по моему выкрику, по моему вызову. — Олег простер над мертвой головой обе руки. — Иди сюда, сын степей, воин Азун! Вернись в свое тело, в свой живот, в свою волю. Тебе я послан волей богов радость вернуть, воздух вдохнуть, хлебом накормить, водой напоить. Сюда, сюда, воин Азун. Из земли сырой, из воды холодной, из праха костра, из живого куста. Иди ко мне, хозяин плоти, прими новую жизнь, новую волю, новую радость. Иди!!!

— А-а-а… — Теперь выдох слышался куда более ясно.

— Согрей свою плоть живым, отпей воды живой, прими хлеб земной. Ждет тебя новое тело, новая жизнь, новая судьба.

— Б-больно-о… — прошелестел череп слабым голосом.

— Твой хлеб перед тобой, вода перед тобой, тело перед тобой… Ты ли воин Азун, богами для возрождения избранный?

— Я — воин Азун…

— Ты лжешь! — Ведун схватил одно из наполовину загоревшихся поленьев и ткнул в глиняную ногу. — Ты лжешь! Не дам тебе хлеба, не дам тебе воды, не дам тела, не дам жизни!

— Я воин Азун! — захрипел от боли мертвец. — Я!

— Чуешь хлеб, воин Азун? Докажи имя свое!

— Клянусь!

— Кто ханом в племени твоем?

— Хан Биняк…

— Кто ханом в кочевье твоем?

— Хан Биняк…

— Кто сотню на землю русскую привел?

— Хан Биняк…

— Лжешь! — опять вонзил головешку в глиняную фигурку ведун. — Не будет тебе новой жизни! Разве одним кочевьем на Русь приходили?

— Одним!!! — взвыл мертвец почти человеческим голосом.

— Ты ли это, воин Азун? Где твое кочевье?!

— У Кривого колодца!

Да, допрашивать мертвеца было на удивление просто. Покойники, выпав из мира реальности, уже плохо воспринимали происходящее среди живых — что с ними происходит, почему, кто с ними общается. Окажись степняк обычным пленником — наверняка любые бы пытки вынес, смерти не испугался, но родных своих не выдал. А так… И, главное, обманывать мертвецы не умеют. Почему-то не догадываются о такой возможности.

— Вернуться в жизнь должен воин Азун! — всадил почти потухшую головешку в глину Олег. — Ты ли это?

— Я-я-я-я…

— Ты лжешь! Ты ли воин Азун?

— Я-а-а!

— Каков путь к твоему кочевью от русских земель?

— Вниз по Олыму до брода у паленого дуба, по Сагачьему шляху до Волчьего бора, а там на закат, до Кривого колодца.

— Лжешь! Коли ты — воин Азун, то и путь домой от русских пределов к кочевью знать должен.

— Вниз по Олыму…

Середину было крайне важно, чтобы путь к родным местам, дорога к кочевью хана Биняка заняла все мысли поднятого мертвеца, чтобы он думал только об этом, вспоминал только дорогу и ничего более — и потому, доламывая глиняную фигуру, он еще раз пять задал этот вопрос.

— Ты — воин Азун! — наконец признал ведун. — Входи в тело новое, открываю врата для души твоей…

Олег резанул ножом себе по руке, вытянул ее вперед, давая тонкой кровавой струйке упасть на голову степняка. Мертвец тут же ощутил прикосновение живой, горячей плоти, устремился по ней к новому вместилищу. Как и обещал Ворон, чародей ощутил холодный удар в животе, перебивший дыхание, в сознании проявился образ реки, огромного дуба с несколькими обгорелыми ветвями — похоже, в него несколько раз били молнии, — волнистую степь, протяженные заросли, похожий на купол колодец и… И рывком выкатился из защитного круга.

Голова, обитатель которой в самый последний миг оказался отброшен обратно в небытие, издала злобный бессильный вой, клацнула челюстью, глаза ее налились яростью.

«Нет, — вспомнил Олег, — не в небытие…»

Из небытия Середин мертвеца уже вытащил, но в царство живых не пропустил. А нужна ли возле деревни еще одна нежить бесплотная, бродящая по полям и болотам и ненавидящая всех, кто всё еще смеется, любит, пьет пиво и парится в бане? Пожалуй, не нужна…

Он собрал приготовленный хворост и одним махом метнул охапку в круг. Отступил на пару шагов подальше. Несколько секунд сухой, как порох, хворост раздумывал — а потом мгновенно превратился в высокий, бешено ревущий огненный вихрь, в котором промелькнула мятущаяся фигура. Мелькнула — и развеялась.

— Переход в состояние плазмы полностью разрушает молекулярно-информационную структуру любого объекта, — с умным видом произнес Олег. — Или, говоря по-русски, огонь сжирает всё: и тело, и душу. Чем и пользуются испокон веков инквизиторы дикой Европы. Или только будут пользоваться?

Он хмыкнул и пошел в дом.

* * *

На рассвете, едва проснувшись, ведун сбежал к кузне и присел возле кострища. Обугленный череп, уже без всякой плоти, лежал в золе, упав набок. Как Ворон и предсказывал, его теменная кость разошлась по швам, словно разорванная изнутри народившимся и выползшим в мир существом. Но это была лишь видимость: пережить пламя не дано никому, кроме саламандр. Середин заглянул в мастерскую, взял кузнечные клещи и по одному перетаскал остатки черепушки в тину возле берега. Ничего не поделаешь, вызов покойника по голове — заговор одноразовый. Кузнечное ремесло принесло первые плоды: на завтрак вместо пареной репы сегодня были яйца и сладкая сорочинская каша с медом. Запив ее кислым квасом, Середин поинтересовался:

— Скажи, хозяюшка, ты знала девицу такую, Томилу?

Женщина замерла, потом сказала деревянным голосом:

— Да. Двор ее в двух домах по проулку. Баба Веня — это мамаша ее. Одна ныне живет.

— Вот, стало быть, как… — прикусил губу Олег. — А она хоть знает, что с дочкой ее стало?

— Не ведает. Не сказывал никто. Пожалели. Считает, замуж вышла. А ты откель про Томилу проведал?

— Долг на мне за ночное колдовство. Сарафан красивый истребовали, да черевики ее, Томилины.

— От, значит, о ком ворожил…

— О половцах я ворожил, — рывком поднялся из-за стола Середин. — Твари болотные сказывали, от Кривого колодца они пришли, вождем у них хан Биняк. А к стойбищу идти от паленого дерева. От дуба, в который молния несколько раз попадала. Спасибо, хозяюшка, вкусно кормишь. Да только мне к бабе Вене надобно идти, туфли просить. Болотников обманывать нельзя — жадные. В ту же ночь за долгом придут.

— Постой, Олег… — Людмила вышла из-за стола, открыла в углу щедро окованный железом сундук, вынула стопку чего-то тряпичного, потом достала снизу еще одну вещь, развернула. Это оказался сарафан, понизу расшитый разноцветными цветами и травами, с пояса на грудь шли два тюльпана, горловину украшало мелкое красное шитье с бусинками. — Вот… Вот, берегла, берегла, да не надеть его ныне. Раздалась. Думала, малой отдать, как подрастет, да токмо сердце оно жгет, как вижу. Отдай его за свой долг. Пусть не будет его более в моем доме.

— Спасибо, Люда, — кивнул ведун. — Чем…

— Нет! — вскинула руки женщина. — Не хочу! Пусть не будет его, и всё. На серебро менять не стану.

— Тогда еще раз спасибо.

По двору бабы Вени было видно, что рук мужских в доме нет. И слой дранки местами просел, и изгородь покосилась, и сарай держался на честном слове, и дверь в него не открывалась, а приложена к косяку была. По двору бегали куры, больше никакой живности не наблюдалось. Хотя… Может, пастись со стадом общинным ушла? Правда, на крыльце пара ступенек были отремонтированы. Наверное, община за старухой одинокой всё-таки приглядывала. Олег поднялся, постучал в дверь:

— Хозяйка! — В доме никто не откликнулся. Середин постучал еще раз и осторожно приоткрыл дверь:

— Есть тут кто?

— Ай? Кто тут? — Бабка, ловко заплетающая лук в длинную косу, подняла глаза и подслеповато прищурилась.

— Я это, баба Веня… — подошел ближе Олег.

— А-а, — кивнула та. — Ну, садись. Счас пива тебе достану. Репа у меня покисла на прошлой седьмице, я и сварила.

— Нет, спасибо, бабушка. Слыхал я, черевики у тебя дочкины остались. Хвалила она их очень. Продай, сделай милость Заплачу серебром.

— А-а, помню, помню такие, — поджала губы бабулька. — Да, уехала к муженьку моя кровинушка, ей они ныне ни к чему. Ладно, отдам. Всё едино, к Маре добра не унесешь, а в этом царстве они мне не надобны.

Хозяйка отошла за печь и почти сразу вернулась с низкими кожаными «лодочками», сшитыми спереди от носка к лодыжке, стянутыми в складочку на пятке и украшенными алыми трилистниками по обе стороны от шва.

— Красивые, — кивнул ведун. — Сколько спросишь с меня, бабушка?

— Ну, ты за клюку с меня ничего не взял, и мне с тебя платы требовать грешно. Бери.

— Какую клюку? — не понял Олег.

— Ай, мальчик, — махнула рукой бабка, — я слепая, а не беспамятная! Ты ведь кузнец новый?

— Я…

— А как шип мне на клюку насадил, забыл? Ступай, да пребудет с тобою милость богов. И где токмо Лада для Людмилы нашей кузнецов находит, прям и ума не приложу…

С сарафаном и туфлями ведун вышел за ворота, повернул к ручью. Навстречу попались три девицы с шайками, полными белья, захихикали:

— Не ходил бы ты, кузнец, к омуту. Лучше нас обнимай, мы слаще.

Олег, не отвечая, криво усмехнулся, прошел мимо.

— Ай, не ходи! — крикнула вслед какая-то из них. Какая — непонятно, Олег не оборачивался. — Загуляешь, пропадешь, плакать стану! Ладный, пригожий…

Девки сбились, захихикали.

Ведун же дошел вдоль частокола до воды, спрятал обещанную плату в осоку, оглянулся на степняка. Вокруг безголового утопленника трава успела распрямиться, скрывая его от глаз. Да и сам мертвяк цветом напоминал большой сгусток тины. Лежал половец всего в нескольких шагах от болота, но зато в добром десятке метров от идущей к омуту тропы. Пока хорошо не завоняет, небось и не заметит его никто.

Середин вернулся в селение и, спросив у сторожа на тереме, где обитает Захар, пошел к указанному двору.

Мужик, принимаемый односельчанами за старшего, тоже готовился к зиме, распуская на тонкие, с мизинец, пластинки ровный сосновый чурбачок. Увидев гостя, он выпрямился, отер руки о штаны и громко крикнул:

— Лада! А ну-ка, сбитеня нам вынеси! Человек добрый потолковать пришел.

— Откуда знаешь, что потолковать? — толкнул калитку Середин.

— Звона с кузни с утра не слышно. Да и чего бы это тебя сюда понесло, коли ты и домом моим ни разу не интересовался?

— Логично, — кивнул ведун. — А коли так, давай и вправду потолкуем.

В этот миг над деревней пронесся истошный девичий крик.

— Что там такое? — непроизвольно схватился за топор Захар.

— Я так думаю, девки утопленника нашли, — спокойно ответил Олег. — Небось, дуры последить за мной захотели. Надеюсь, Захар, из ваших, деревенских, чужого никто не тронет?

— Как ты помыслить такое можешь! — моментально вспыхнул мужик. — Язык твой поганый…

— Коли нет, то и хорошо, — спокойно кивнул ведун, присаживаясь на один из приготовленных старшим чурбаков. — Тогда и беспокоиться не о чем. Разве только прикопать надо бы утопленника, пока Коровью Смерть не подманил. Да бабам деревню от греха опахать.

— Откуда утопленник?

— Благодарствую, — привстав, кивнул румяной хозяйке Середин, принял от нее пахнущий пряностями, темный, как кофе, и такой же обжигающий напиток, сделал несколько осторожных глотков. — Ох, хорош сбитень. Спасибо, хозяюшка.

Другой корец Лада отдала своему бородачу, поправила якобы сбившийся набок платок, вернулась к дому.

— О чем это я? — нахмурился ведун. — А, да… Стало быть, половецкий хан Биняк был нынешним летом у вас в гостях. Хотя какое лето? Небось, и десяти дней не прошло, как умчался. Идти к нему надобно вниз по Олыму. Брод есть какой-то у горелого дерева. Это вроде как дуб…

— Знаю я такой брод, — кивнул Захар. — Хаживал пару раз до него с гостями торговыми.

— Ну, тогда и вовсе проще некуда, — прихлебнул сбитень Середин. — От брода шлях Сагачий идет до Волчьего леса. Там, я так понимаю, степь. А потому рощи редко встречаются, и каждая имя имеет. От леса до Кривого колодца верховому один переход.

— Я дальше брода не ходил, — покачал головой Захар.

— То неважно, — пригладил свои еще не самые густые усы Олег. — Я всю дорогу помню.

— От, стало быть, откуда утопленник… — понял мужик. — Ворожил, стало быть, у болота, колдун.

— Ворожил, — не стал отпираться Середин. — Мне ваш мельник наказ такой дал, что не отвертишься. Я ведь тоже падучей всю жизнь страдать не собираюсь. А лечение мое аккурат через половецкое кочевье пролегает. Так что, Захар? Станешь со степняками квитаться, или выю свою согнешь?

— Не для того мы сюда за сотни верст скарб везли, дабы тут поганым кланяться! — моментально вскинулся мужик. — Не бывать такому, чтобы на русского человека всякая дрянь узду накидывала! Однако же мало нас. Тремя десятками не пойдешь. Соседей созывать надобно.

— Надобно, — согласился ведун, допивая сбитень.

— Так… Э-э-э… Наша деревня, Сурава наша, на половцев пойдет, вот тебе мое слово. Теперь остальных созывай.

— Понятно, — усмехнулся Середин, — везде одно и то же. Инициатива должна быть наказуема. Да только как я по-твоему, Захар, людей созывать стану, коли меня никто не знает, а я деревень ваших не ведаю?

— Это верно, — зачесал подбородок старший, — слушать никто не станет. Хорошо, коли вообще на порог пустят… Вот что, колдун. Даст тебе община Лабуту для компании. Он у нас бортник да рыбак. За него пчелы да снасти работают, ничто за несколько дней у него на хозяйстве не случится. Еще Малюту даю в компанию. Всё едино, ни руками, ни башкой ничего не смыслит. Вчерась Рюрику дрова взялся поколоть — так топорище сломал! Забирай его от греха, может, тебе для чего сгодится. Вот, молодежь… — выразительно сплюнул мужик и ухватился за отполированную рукоять топора. — Я бортника ввечеру увижу, да и накажу, чего делать надобно. Завтра на рассвете и тронетесь. А Малюту могу хоть счас прислать, он у гати улиток для курей собирает.

— Нет уж, нет уж, — поднялся Олег и поставил корец на чурбак. — Благодарю покорно, но у меня ремесло горячее, без сноровки и покалечиться помощник может. Я уж лучше Одинца с Третей к делу приспособлю.

К тому времени, как он вернулся к кузне, старший сын Людмилы уже успел разжечь горн и даже кинуть в него на разогрев несколько прутков. Надевая кожаный фартук, Середин парнишку похвалил, после чего они взялись за работу. Нынешний заказ попался не менее однообразный, чем в прошлый раз, но куда более сложный — подковы. Хорошо хоть размеры дали, чтобы он сам с прутиками не мучился. Пару первых подков Олег сработал сам, потом сделал небольшой перерыв, доверив Одинцу пруты выгибать на роге до нужного размера и расплющивать, после чего сам доводил их до готовности. Мальчишка, естественно, быстро устал, и очень скоро за молот опять пришлось взяться Середину. Но постепенно они приспособились: молотом работали в очередь. Пока ведун доводил ручником поковку — Одинец отдыхал, потом небольшой передых получал Олег. Третя же занял место у горна, следя за огнем и цветом заготовок — то есть их температурой. Поначалу Олег давал ему советы, но, поскольку работа была однообразной, мальчишка быстро усвоил нужную премудрость.

Ведун так втянулся в дело, что и не заметил, как наступили сумерки, и когда Людмила вошла с большим казаном, полным воды, и водрузила его на угли с командой: «Хватит звенеть, кормильцы, люди ужо спать ложатся!» — лишь тогда он наконец опустил молоток.

В остывающем горне котел согрелся быстро. Людмила по очереди полила из ковша «кормильцам» на шею и руки, после чего отправила усталых, но довольных в избу, к столу, к «полосатику». Слой пшена, слой очищенной от костей рыбы, слой дробленого ячменя, опять рыба, а выше — греча. Всё было обильно сдобрено шафраном и солью, а потому имело весьма неожиданный, но приятный вкус. Во всяком случае — на взгляд изрядно проголодавшегося человека. На тарелки это хитрое варево не раскладывали — поели в очередь прямо из горшка, запивая удивительно вкусной после трудового дня, подслащенной медом водой.

— Железа никто не несет, — пожаловался Середин. — Ремонта мало кто просит, всё больше новые вещи заказывают, да еще из твоего металла. Мало осталось. Может, еще где припрятано?

— Мало, — согласилась Людмила. — Не думали, что оживет опять кузня.

— Понятно, — кивнул Олег. — Стало быть, прикупать новое надобно.

— Не знаю… — пожала плечами женщина. — Беляш пережигал где-то на болотах, криницы приносил.

— Он был хорошим мастером, — вздохнул ведун. — Увы, я выжигать железо не умею. А Одинец не умеет?

— Не брал его туда отец. Сказывал, пока усы не вырастут, к тайному знанию допускать нельзя.

— Зря, — поморщился Олег. — Зря. Что же, значит, придется покупать.

— Не на что нам…

— Я чего-нибудь придумаю.

— Ну, думай… кузнец. — Женщина усмехнулась и принесла от печи невысокую пузатую крынку: — Держи, замаялся небось.

Олег повел носом. Увы, это было никакое не пиво, а всего лишь простокваша.

Людмила отправила детей спать, потом присела у лучины, осматривая их рубахи.

— Не прожгли? — пересел рядом с ней Середин. — Надо бы им тоже передники смастерить. А то ведь работа огненная. Окалина летит, угли, осколки.

— Всё едино растут. Новые скоро надобно будет шить. Пусть покамест для работы остаются.

— Пусть… — Ведун наклонился к ней через плечо и поцеловал в губы. Она улыбнулась, чуть наклонила голову, подставляя щеку и подбородок.

Огонь добежал по лучине до державки и целомудренно погас.

— Пойдем, — потянула его к топчану женщина. — А то опрокинем тут всё.

Середин стащил через голову рубаху, распустил веревку штанов, приоткрыл край мохнатого одеяла, нырнул под него, протянул руку, ожидая ощутить грубую холстину, но наткнулся на мягкую бархатистую кожу и тут же перекатился на хозяйку, склонился низко над ней, ощущая грудью прикосновения горячих сосков, обнял ладонями голову, начал последовательно целовать: левый глаз — правый глаз, левая щека — правая щека, левый уголок губ — правый уголок.

И тут вдруг на крыльце послышались тяжелые шаги, от которых затрясся весь дом: бум, бум, бум…

— У тебя задвижка на дверях есть? — вскинув голову, спросил ведун.

— Есть, — прошептала Людмила. — Но не закрыта.

— Ква… — сглотнул Олег, пытаясь вспомнить, где лежит его пояс с оружием. Оставлял он его на сундуке в углу, но там сейчас постелено девочке…

Бум! Бум! Трах… От сильного удара распахнулась дверь. В проеме показался светящийся призрачной зеленью силуэт, медленно двинулся к топчану:

— Ты! Свояк! Обманул! Я пришла за платой… — Лицо еле светилось, но в полном мраке ночной избы образ Томилы угадывался без труда.

— неправда… — отчаянно закрутил головой Середин, безуспешно пытаясь найти хоть что-то, способное сойти за оружие. — Я приносил…

— Ты лжешь!

— Я принес… И черевики твои с трилистниками, и сарафан красивый.

— Лжешь! — медленно и неотвратимо приближалась к топчану мавка.

— На берегу оставил! В том месте, где утопленник вылезал! Еще до полудня.

— Ложь! — вскинула над постелью руки нежить.

— Пра-а-авда-а-а!!! — отчаянно завопила женщина. — Клал! Клал! Клал! Я сама! Я сама свой сарафан отдала! С цветами! В котором за Беляша выходила!

— Людмила? — склонила голову набок мавка. — Сарафан с цветами? Тот, красивый?

— Да, да… — комкая шкуры, заплакала хозяйка. — Его отдала.

— Сарафан с цветами… — задумчиво пропела болотная нежить. — Черевики с трилистниками…

— Я же говорю, приносил я тебе всё, электрическая сила, — сглотнул ведун. — С самого утра всё собрал да на берег отнес. В осоку, где утопленник вылезал.

Занимайся магией, не занимайся, знайся с нечистью, не знайся — а полуночный визит нечистой силы в спальню кого угодно в дрожь вгонит.

— Приносил… — Томила наконец-то опустила руки. — Оставил…

Она развернулась и медленно, словно тень от ползущей по небу луны, сместилась к дверям.

— А-а-а-а-а… — Людмила сползла с постели, каким-то чудом запалила лучину, подступила к печи, трясущимися руками зачерпнула воды и поднесла к губам — но попасть в рот никак не могла.

Олег в слабом красном цвете углядел на краю полатей свое снаряжение, кинулся к нему, сграбастал в кучу, прижал к груди, прикидывая, куда сложить, чтобы было под рукой. Увидел череду мокрых следов, тянущихся от двери к топчану, снова сглотнул.

Женщина проследила за его взглядом и внезапно взорвалась:

— Убирайся отсюда, колдун проклятый! Убирайся, чтобы и духу твоего близко не было! Уметайся прочь из моего дома!

Середин увидел, как она нащупывает кочергу, и, подхватив одежду, выскочил за дверь, не дожидаясь продолжения. Позади немедленно щелкнула задвижка.

— Ну, ни фига себе приключеньице… — отер он холодный лоб. Быстро оделся, опоясался саблей. Открыл клапан поясной сумки и проверил, остапась ли там заговоренная соль. Покачал головой:

— Похоже, кто-то всё ж не удержался, прибрал мавкино подношение… Да, не завидую я этому типу. У мавки времени много, она найдет. Рано или поздно, а к воде каждый приближается…

Немного успокоившись, он нащупал лестницу, что всегда лежала под свесом крыши, приставил ее к забитому сеном чердаку над сараем, забрался в сухую траву и закрыл глаза. Тут, наверху, пожалуй, еще и спокойнее будет.

Проснулся Середин не от ласковых солнечных лучей, а от пронизывающего холода. Осень решила в очередной раз напомнить о себе инеем на траве и дворовых постройках, густым паром над еще не замерзшей водой. Впрочем, светлый горизонт указывал на то, что до рассвета осталось не так уж много времени. Поэтому Олег, хоть и не чувствовал себя выспавшимся, но ежиться в холодном сене не стал, спрыгнул вниз и, выведя лошадей из конюшни, принялся их седлать. К тому времени, когда петухи только-только начали выползать из теплых курятников, ведун уже поставил ногу в стремя и неспешным шагом выехал со двора, направляясь к дому старшего.

— Что зенками хлопаешь, олух? — издалека донесся до него суровый голос Захара. — Он, смотри, нормальные люди уже верхом давно, а ты еще порток не подвязал!

«Малюта уже у старшего, — моментально понял Середин. — В дорогу собирают».

— Давай, давай, шевелись! Хорошо хоть, не девка ты, давно бы все с голоду завыли.

— Утро доброе сему дому! — громко поздоровался ведун.

— И ты здрав будь, кузнец! — моментально откликнулся мужик. — Как насчет сбитеня горячего?

— Сбитеня в дорогу? А что, дело хорошее.

— А расстегаев щучьих? — поинтересовался бородач, отворяя створку ворот. — Благодарствую тебе за петлю, Олег. Аккурат на старое место легла. Умелые у тебя руки, кузнец. Не то что у этого… — Захар закрутил головой: — Ты еще здесь? В хлев беги, сказываю, кобылу саврасую седлай.

— А покушать? — с надеждой поинтересовался мальчишка с всклокоченными волосами, в косоворотке без единой пуговицы на вороте, опоясанный толстой веревкой с узлом на боку.

— Коли собраться успеешь, обормот, пока Лабута не поспел, тогда и поешь!

Олегу же хозяйка вынесла большой ковш горячего сбитеня и не менее горячий расстегай, из разорванной спины которого проглядывали белые кусочки рыбы, кольца лука и желтоватые ломтики репы. Похоже, Лада ухитрилась подняться еще раньше ведуна, коли снедь у нее такая свежая. Середин спешился, оставив лошадей за воротами, с удовольствием заморил червячка, после чего поклонился хозяйке в пояс:

— Спасибо за угощение, Лада свет батьковна. Давненько такой вкуснятины не пробовал.

— Да чего там, — зарделась хозяйка.

Захар тоже заметно приосанился, услышав похвалу своей жене, и снова зарычал:

— Да откуда же ты таким уродился?! Покладь мою котомку на место! Сума твоя на крыльце, и торба с ячменем. Ты почему в одном поршне?

— Дык, развязался второй, дядя Захар.

— Так шо теперь, всю жизть в одном сапоге ходить станешь?

— Утопленника-то убрали? — отвернулся ведун, чтобы не видеть этой бестолковщины.

— Есть такое дело, — сказал старший. — Под лещину татя зарыли. Мужики так прикинули, расти лучше станет. Орехи в хозяйстве сгодятся. Поршню надень, тютя!

Громко захлопав крыльями, на воротный столб опустился черный с красным хвостом петух и закукарекал с такой радостью, что у ведуна заложило уши. Борясь с соблазном огреть его плетью, Середин покосился на хозяина и тихо зашипел на птицу:

— Пошел вон отсюда! — Петух в ответ снова заорал.

— Оседлал, дядя Захар! — радостно сообщил мальчишка. — Я пойду, поснедаю?

— Пояс у Трети[6] возьми и косарь, — ответил старший. — Да стеганку найди в сундуке, что в сенях. Да не в окованном, а старом, с одной ручкой. Шапка твоя где?

— У деда Рюрика забыл.

— Тьфу, напасть. Ладно, тоды ушанку проси у Лады. Может, даст чего из старья.

— А поснедать?

— Сотоварищи накормят, коли заслужишь. Вон, Лабута едет.

И правда, со стороны ворот на кауром скакуне приближался рыжебородый бортник в овчинной безрукавке, с заткнутым за пояс топором.

— Здравы будьте, люди добрые, — поприветствовал он. — Вроде как с петухами трогаться собирались?

— Ну уж нет, — покачал головой ведун. — Пусть этот горлодрал тут остается.

— И то верно, — расхохотался мужик. — Нам бы чего ощипанное с собой. А, Захар?

— Вон, цыпленка берите ощипанного, — предложил старший. — Всё, Малюта, в седло садись. Давайте мужики, поезжайте. Надеюсь, за день обернетесь. И осторожнее там. Так получается, неспокойным край наш оказался. Половцам не попадитесь.

— И на том спасибо, — натянул поводья Лабута, глядя как со двора выезжает Малюта верхом на светло-гнедой молоденькой кобылке, в ватнике, с огромным ножом на поясе и чересседельной сумкой перед седлом. — Давай, цыпленок, вперед поезжай. А то свалишься, мы и не заметим. А ты, я вижу, одвуконь?

Последний вопрос относился уже к Олегу, и ведун кивнул:

— Привык с заводными странствовать.

— Тут пути-то на день всего.

— Всё едино с заводным спокойнее.

— Может, и так, — не стал спорить бортник и кивнул Захару: — Ну, тоды мы тронулись.

— Счастливого пути, — махнул рукой тот и закрыл створку ворот.

Вместе с первыми петухами поднялось и ленивое осеннее солнце, почти мгновенно растопив иней, но всё равно почти не прибавив тепла. Чавкая копытами по размокшей от дождей дороге, путники добрались до леса, стали подниматься на холм.

— Скажи, Лабута, — спросил Олег, — а много тут у вас деревень окрест?

— Не то что много, — вздохнул рыжебородый, — зато почитай все родичи. Все вместе при дедах с Белоозера отъехали, вместе Коловороты встречаем да зиму провожаем, вместе Ладу да Триглаву величаем. Да и коли парни с девками женихаются, так тоже меж соседями дело крутится. В Елец али Кшень за женой али мужем ведь не отправишься, сам понимаешь. Так что не боись, всё едино за обиду нашу встанут, не отмахнутся.

— Это верно, — кивнул ведун. — Коли все родичи, то бросать друг друга грешно. Да и когда не родственники — всё едино лучше вместе держаться. Так много селений-то в здешней земле?

— Селезни тут недалече, за лесом зараз налево тропа пойдет. Глазок от мельницы по правую руку будет, Горелово за ним. Стежки, Козлов ближе к Кшени срублены, Долгуша еще останется да Сурава наша.

— Пять, шесть, семь, — закончил загибать пальцы Середин. — Ну, коли с каждого поселка по три десятка ратных, то меньше полутора сотен никак не выйдет. А с полутора сотнями мы и Чернобога из-под земли достанем да бороду ему выщиплем. Ну, давай, Малюта, погоняй! Что ты, как мертвый? И так застоялись лошади. Гони!

На рысях лошади промчались через сосновый лес минут за пятнадцать, после чего трое путников повернули налево, галопом пролетая над длинной лентой заливного луга, раскинувшегося по сторонам от прозрачного мелководного ручья. Когда позади осталось километров пятнадцать, лошади начали задыхаться, и путники перешли сперва на рысь, а затем на широкий шаг. Где-то еще через час впереди показались высокие деревянные стены — ручей впадал в реку аккурат вдоль одной из стен деревни,

— Чегой-то тихо в Селезнях ныне, — насторожился Лабута, привставая в стременах. — Ни тебе лодок на воде, ни баб у мостков, ни мужиков в поле. Самое ведь время под озимые пахать, коли не припозднились уже…

Олег промолчал, чуя недоброе.

Всадники опять перешли на рысь. Дорога отвернула от ручья, обогнула заболоченную ложбинку и направилась прямо к воротам. К воротам распахнутым, никем не охраняемым.

От селения не доносилось ни мычания скотины, ни стука топоров или звона молота, ни криков переговаривающихся издалека людей. Ничего.

— Хватит, — натянул поводья Середин. — Не нужно нам туда заезжать. И так ясно, что увидим…

— Ну, надо же… — вытянул из-за пазухи и зажал в руке ладанку бортник. — Самая богатая ведь деревня была. На реке выстроена, торговые гости часто от непогоды укрывались, припасы в путь прикупали. Ладьи стояли, рыбы ловили вдосталь. Сестра моя двоюродная сюда за кожемяку пошла годов десять назад. Дом у них у ручья стоял, калитка там была вырублена. К реке и ручью, шкуры выполаскивать… Подожди…

— Не нужно, — перехватил за поводья его коня ведун. — Хорошего ты там не увидишь. Только терзаний лишних на душу добавишь. Не нужно. Про Селезни половцев спросишь, когда мы к ним в гости придем. А ныне — поехали назад. Запомни, что увидел, да и поехали. Давай…

Середин развернул кобылу, поскакал назад по дороге, ведя скакуна рыжебородого в поводу, как заводного, и только спустя несколько километров отпустил. Оглянулся. Малюта мчался метрах в ста позади. Что же, мальчишку не потеряли — и то хорошо.

Дневали они возле двора мельника, не рискуя сунуться внутрь, и Олег, осмотревшись в незнакомом месте, заметил одну хитрую особенность: сверху, с дороги, видно было только узкий ручеек. Вот если спуститься к нему — тогда просматривалась и обширная запруда. А то, что это не бобровая работа, а человеческих рук дело — так и вовсе, пока плотину не пощупаешь — не понять.

После короткого отдыха бортник повел их к Глазку. Прежде, подъезжая ко двору мельника в сумерках, Олег этого отворота и не заметил. Двадцать верст, меньше часа на рысях — и впереди опять показался высокий частокол.

— Ты смотри, в избах печи топят, — с явным облегчением заметил бортник, хотя дымки тянулись всего над двумя трубами из более чем пятнадцати дворов.

Когда всадники остановились перед запертыми воротами, то двое воинов на свежесрубленном тереме даже не отворили створок, хотя Лабуту узнали и даже дали пару советов насчет дурных осенних пчел.

— У вас токмо дураки остались, — не выдержал бортник, — али из мужей еще кто уцелел?

Веселья его шутка не вызвала, однако ворота приоткрылись и наружу вышел полуголый мужчина с топором и щитом в руках. «Полуголый» означало, что волосы у него были сбриты не только с головы, включая бороду и усы, но и из-под мышек и с груди.

— Здрав будь, Рыжий, — кивнул он Лабуте. — Ответь, почто ты желаешь въехать в наш поселок вместе с сими незнакомыми нам путниками?

— Я вовсе не желаю к вам заезжать, Дир, — ответил бортник. — Староста наш, Захар, послал меня спросить, готовы ли вы поддержать нас в походе на половцев, что разорили нашу мельницу, наши дворы и деревню родичей наших Селезни, что стоит на реке Олым?

— Селезни, стало быть, они тоже разорили? — переспросил Дир.

— Вы-то хоть выстояли? — втиснулся в разговор ведун. — Али с вас тоже никакой надежды нет?

— Мы бы устояли, — пожаловался Дир, — а токмо за много лет так к покою привыкли, что уж и вовсе забыли, каково службу ратную нести. Микула половцев заметил, тревогу поднял, да токмо стрел у него всего два десятка оказалось. Пока новые собрал, половцы уж и терем ему запалили. Его, почитай, года два никто не поливал, от и полыхнул як солома. Опосля половцы начали по воротам пороком бить да веревки на тын кидать. На тыне мы закололи коих, да токмо порока остановить не смогли. Баб да детей попрятали, а сами с мужиками в избе дальней заперлись.

— И что?

— Ну, душегубы как врата сломали, по улицам побежали. К нам сунулись, но мы троих али пятерых срубили. Они вокруг покричали, потом избу нашу запалили. Мы все с мужиками в подпол ушли. Пока изба прогорела да угли остыли, ночь да еще день прошли. Мы как вылезли, степняки уже ушли. Ну, мы схроны открыли, да в лес подались, от тракта проезжего подалее. Несколько дней переждали, потом назад возвернулись. Серебро уцелевшее скинули, старшого в Кшень отправили. Лошадей, скотину купить. Куры есть, всех не переловили.

— Много людей пропало?

— Да, почитай, половина сгинула. То ли живы, то ли половцам в полон достались — не ведаю.

— Прими мою печаль, брат Дир, — наклонившись, протянул свою руку Лабута, и бритый воин прижался в нему плечами и головой.

— А на половцев вы пойдете или малочисленностью отговоритесь? — поинтересовался ведун.

— Да как ты смеешь, чужеземец?! — ухватился за рукоять меча селянин. — Ужели в трусости нас решил попрекнуть?

— Я всего лишь спросил, пойдете вы вместе с нами к степнякам с ответным визитом, или вам и без того тяжко? — как можно спокойнее переспросил Олег.

— Пойдем! — решительно ответил Дир. — За кровь моих соседей втрое больше половцы прольют! И я пойду, и сыновья мои, и соседи. Скажи, куда сбираться рати, и я приведу с собой не меньше десяти мужей!

— Я думаю, дней через двадцать, — ответил ведун. — Пусть лед нормальный на реках встанет, а то одна шуга плывет.

— Мы придем, Лабута, — пообещал селянин. — Мечом отца своего клянусь, придем!

— Мы будем ждать, — ответил бортник, кивнув Диру и пуская своего скакуна дальше по тропинке.

А Середин произвел в уме нехитрые подсчеты: с двух селений вместо ожидаемых шести десятков ратников явится, в лучшем случае, всего один. И арифметика такая отнюдь не в пользу селян. Хотя, конечно, всё еще только начинается…

По огибающей тын тропке путники помчались дальше, миновали поле, нырнули под кроны лиственного леса, а когда километров через пять выехали из него, то увидели впереди деревеньку из пяти изб, сгрудившихся на пологом взгорке. Из труб домов тянулся неторопливый дымок, хорошо слышно блеяла скотина.

— Неужели сюда душегубы не дошли? — удивился Лабута, оглянулся на мальчишку, постоянно отстающего на сто-двести метров, и перешел на рысь.

Всадников заметили, у околицы их встретили двое мужиков с копьями.

— Здрав будь, Ростислав! — поклонился одному из них бортник. — И тебе здоровья, мил человек, — поприветствовал он второго. — Я вижу, беда до вас не дошла?

— О чем молвишь? — не поняли мужики.

— Половцев видели? — встрял в разговор Середин.

— Видать видели, — согласился тот, которого звали Ростиславом. — Мы как дым за лесом увидали, так сразу неладное почуяли. Ну, добро, скарб всякий в телеги погрузили, баб, детей скликали, да в чащу и ушли. Я доглядывать остался. Половцев чуть менее полусотни примчалось, меж домов погарцевали, поняли, что нет никого, да и назад подались. Мы от греха пару дней переждали, а опосля назад вернулись.

— Повезло, — кивнул Олег. — Вас, стало быть, не коснулось. А многие и добро, и родичей, а то и живот потеряли. Посему надумали мы, как лед встанет, до степняков с ответным визитом идти. Составите компанию?

— То покумекать надобно, — переглянулись мужики, и Ростислав закончил:

— Дело, конечно, хорошее. Да и делать зимой по хозяйству почитай что нечего. Я так мыслю, найдутся у нас охотники. За всех ручаться не стану, но человек пять-шесть приведу.

— Тогда ждать будем, приходите. — Ведун развернул гнедую. — Удачи вам.

Малюта еще только нагонял своих старших спутников, покачиваясь в седле, и Олег вдруг понял, что мальчишка спит! Нагло «давит клопа», никак не интересуясь происходящим. Лабута, проезжая мимо, прихватил поводья его кобылки, потянул за собой. Лошадь послушно крутанулась на месте, и…

— А-а-а!!! — От резкого поворота Малюта потерял равновесие и смачно шлепнулся в траву. Тут же вскочил, ошалело крутя головой и ловя правой ладонью рукоять ножа.

— Садись на коня, чмо! — укоризненно покачал головой ведун. — Смотри, жизнь свою проспишь.

Не дожидаясь, пока великовозрастный оболтус поймает стремя, Середин потрусил дальше по тропе. Рыжебородый Лабута чуть задержался, наблюдая за мальчишкой, потом нагнал ведуна и поехал рядом:

— Теперь понятно, почто они мельницу не пожгли, сказал он. Боялись, что, дым увидемши, все округ встревожатся.

— Это точно, — кивнул Олег. — Вообще, на войне селения редко жгут. Коли перед штурмом зажжешь — без добычи останешься, сгорит всё. Коли взял да дальше идти намерен — так дым далеко окрест всем людям сигнал об опасности даст. Разве только домой когда собираешься, можно и побаловать, коли не лень. Да ведь и то — возиться надобно… — Ведун оглянулся: — Ну, забрался, чудо в перьях?

— Зря ты так, хороший он парень, — вступился за Малюту бортник. — Это по хозяйству дворовому у него всё никак не склеивается. А коли в лес али на реку попадет, так цены ему нет. Руками голыми рыбу поймать способен, тропы звериные как носом чует, дупла пчелиные тоже… Ну, не лежат у парня руки к сохе да топору, что же теперь поделаешь?

— Оскопить, — предложил Олег.

— Почему?! — опешил бортник.

— А как же он детям дом срубит, печь сложит, сарай поставит, коли руки к топору не лежат? Пусть уж лучше и не будет их совсем.

— Нет, ну, такое дело любой дурак смастрячит, — возмутился Лабута. — Ну, не за два дня он пятистенок поставит, а за три — что с того? Оскоплять-то зачем?

— Да не пугайся ты так, пошутил я, — усмехнулся ведун. — Только всё едино мужик любое дело, коли доведется, исполнять должен. А лежат руки, не лежат… Где он там? Этак мы до темноты никуда не поспеем. Малюта, не отставай!

И Середин опять перешел на рысь.

— Что там дальше, Лабута? Стежки и Козлов, кажется?

К Стежкам они подъехали задолго до сумерек. Какова из себя деревня, Олег так и не увидел, поскольку ее огораживал высокий частокол. Причем, в отличие от предыдущих селений, здесь в тереме над воротами восседал плечистый и брюхатый мужик с рогатиной, а чуть дальше, на равном удалении вдоль стены, были видны еще три точно таких же навеса для стрелков. Правда, пустые.

— День добрый, хозяева, — крикнул снизу Олег. — Половцы до вас дошли али раньше остановились?

— Дошли, — довольно сообщил мужик. — Как дошли, так и ушли. У нас малой их еще у мельницы заметил да копешку сена подпалил. Мы и затворилися. Пытались степняки к вратам с пороком подойти да арканы свои покидать — да токмо мы их сулицами да стрелами отогнали. Они, душегубы, стрелы метать пытались, да токмо и мы в этом деле не лыком шиты. Може, задели кого, а може, спужались они, что крови много прольют. Мы-то за себя встали прочно. Ну, и подались они дальше. Добра у них, однако же, повозок полста, коли не больше. Видать, награбили, гады болотные. Да еще Козлов разорили, твари гнусные. Там, видать, дыма не заметили, а стены у них и вовсе нет. Шесть дворов всего — где им тын потянуть? Ну, и не успели в лес убечь. Видели мы, как их назад за телегами гнали. Видать, хазарам продадут тати.

— Что же не отбили своих?

— Куда нам, тремя десятками мечей на орду такую кидаться? Половцев, мыслю, сотни две собралось, не менее.

— Проклятье… — покачал головой Середин. — Слышь, ратник. Мы сами из Суравы будем. Задумали в степь с ответным визитом сходить, как лед на реке встанет. Вы как, с нами пойдете родичей своих из полона выручать али за тыном отсиживаться останетесь?

— С Суравы? — переспросил мужик. — То-то мне борода рыжая знакомой показалась! Никак Лабута-бездельник?

— Сам ты бездельник, жирдяй, — обиделся бортник.

Мужик довольно захохотал:

— Вижу, свои. Токмо ныне у нас все настороже, ворота и днем открывать опасаются. А про задумку вашу я на сходе замолвлю словечко. Глядишь, и придем.

— Значит, в Козлове нам делать нечего, — сделал вывод Середин, когда они отъехали от поселка. — Нет его больше. Итого… Три десятка мы сами, от Суравы, выставим, еще три десятка из Стежков будет. Итого, мы имеем чуть более полусотни ратников. Супротив двухсот. Этак из нашего похода ничего, кроме самоубийства, не получится.

— Дык, еще ведь с Горелово подойти обещались, — напомнил Лабута, — из Глазка опять же мужи будут…

— Да знаю я эти сборы, — поморщился Олег. — Как всегда в последний момент у кого-то нога подвернется, у кого-то брюхо вспучит, кому хозяйством позарез заняться понадобится. Так что шестидесяти с двух деревень мы не соберем никак. Меньше людей будет. Вот эту убыль десяток ратников из разоренных поселков и покроет. Вот где бы еще хоть полсотни мечей найти?

— В Долгуше мы еще не были.

— А большая деревня?

— Домов пять-шесть будет…

— Да-а, солидно, — вздохнул Олег. — Ладно, поскакали. Малюту позови, а то опять спит, паршивец. Еще потеряется…

Долгуша оказалась совсем дремучим углом, потерянным в лесу между мельницей Творимира и Кшенью. Половцы ее не нашли. А может, груженные добычей, взятой в других местах, решили, что им и так хватит, и не стали соваться в непролазную чащобу. Когда Олег увидел темные избы без труб, зажатые между древними дубами, извилистую пахоту, проложенную прямо в зарослях между пирамидальными тополями, навесы, крыша которых была примотана к стволам подрастающих вязов, и погреба, на крышах которых росли цветы и бурьян, он сразу почувствовал, что никакого отклика в этом месте не найдет, а потому остановился возле бьющего из-под склона холма родника, обложенного камнями, напился воды и вытянулся в траве, предоставив искать хозяев и разговаривать с ними Лабуте.

Бортник явился примерно через четверть часа, разлегся рядом:

— Они ничего не видели, не слышали и ничего не хотят.

— Хорошая позиция, — согласился Середин. — Многим только она и помогает выжить. Или умереть без лишних мук.

— Как же поступить, кузнец? Получается, мы даже сотни охотников в поход не соберем. Придется простить степнякам набег? Может, засаду какую придумать, коли снова будущим летом явятся?

— Без толку, — сморщился ведун. — Тот, кто нападает, всегда имеет преимущество. Он выбирает удобное время и место, на его стороне неожиданность. Когда нападаешь, даже малой силой можно разгромить могучего противника.

— Дык, может, хватит сотни, коли внезапно налететь?

— Половцев было сотни две. Всем кочевьем они прийти не могли. Кто-то должен за стадами приглядывать, женщин охранять. Кто-то болен, кто-то мал. Можно считать, в кочевье нас встретит вдвое больше степняков, сотни четыре. Опять же, свою берлогу даже последняя крыса защищает со всей отвагой. Нет, одной сотней не обойдемся. Нужно собрать хотя бы две… — Середин почесал кончик носа. — Скажи, Лабута, а в Кшени ты часто бывал?

— А то, — рассмеялся бортник. — Как общине чего надобно, так сразу меня дергают. У кого поле, у кого скотина, а мои пчелы сами работают, и рыбка в тине сама растет. А посему — поезжай, рыжебородый, вези, купи, продай..

— Правду сказывал Захар, что нравы в Кшени общинные? Сход всем заправляет, народ волен и иной власти, кроме своей, не признает?

— Так и есть, — отозвался Лабута. — Ни князей, ни бояр нет ныне в Кшени. Разве за последний месяц появились.

— Значит, нету, — кивнул ведун. — А нравы там, обычаи местные таковы, как в Новгороде, или хитрости какие есть?

— Не ведаю, каково в Новгороде Великом живется, но в Кшени народ вольный.

— А скажи мне, Лабута, что, если…

— А и верно! — вскинулся бортник. — В Кшени зов бросить надобно. Людей там куда как больше, нежели во всех деревнях наших обитает. Наберем две сотни, и глазом моргнуть не успеешь! Едем!

Увы, добраться до города засветло они не успели. Сумерки застали путников в пути, и ночевать пришлось прямо рядом с трактом, на первой попавшейся, достаточно широкой поляне.

* * *

Утро опять взбодрило людей морозцем. Наскоро перекусив вчерашними пирогами, они торопливо оседлали скакунов и пустились рысью, разгоняя по жилам холодную кровь. Километров десять пути — полчаса скачки размашистой рысью, — и впереди показалась крепость.

— Малюта! — спешиваясь, окликнул мальчишку Середин. — Теперь-то ты выспался? Расседлай лошадей, напои, пусти пастись, да приглядывай за ними. А мы, надеюсь, за пару часов обернемся.

— Справишься? — поинтересовался Лабута.

— Ништо, — зевнул паренек. — Дурное дело нехитрое. Присмотрю.

— И на земле не спи, — добавил Олег, снимая чересседельную сумку с деньгами, травами и сушеным мясом и перекидывая ее через плечо. — Простудишься.

Мужчины спустились к самому берегу, бортник тут же замахал рукой отплывающему от пристани горожанину:

— Эй, браток! Перевези на тот берег, а то вода холодная.

Тот ничего не ответил, но повернул к ним, и вскоре широкая долбленка, распертая несколькими палками, приткнулась к берегу. Внутри стояло несколько корзин без ручек, лежал моток суровой нити. Не иначе, рыбак — снасти проверять отправлялся. Лабута столкнул долбленку, прыгнул внутрь. Горожанин, ловко орудуя одним веслом, быстро развернул свою посудинку и уже через минуту опустил весло вниз, воткнув в илистое дно и удерживая лодку возле причала.

— Спасибо, друг. — Рыжебородый выбрался на жерди, придержал борт, помогая вылезти Олегу — Ты не бойся, мы не долго.

— Мне-то что? — хмыкнул рыбак и толкнулся веслом.

— Может, на двор постоялый зайдем, коли всё равно здесь? — предложил бортник. — Там Мелетина такой студень варит, нигде вкусней не пробовал. Пивка маленько отпробуем.

— Ты чего, голодный?

— Тебе хорошо, кузнец, тебя Людмила с тоски бабьей, небось, кажевный день медом угощает. А мне токмо вода с медом и достается. Пошли, чего не посидеть, коли тут оказались?

— Ладно, — кивнул Середин. — Всё едино осмотреться надобно.

Кшень раскинулась вокруг крепости, места не жалея. Срубы, что стояли на врытых в землю дубовых чурбаках, были раза в полтора больше в длину и ширину деревенских пятистенков, дворы захватывали на глазок соток по десять, а то и больше, огороженные иногда обычными плетнями, иногда заборами в три жерди. Кое-где на этих «приусадебных участках» зеленела капуста, торчал сельдерей и пожухлый лук — но в большинстве мест горожане урожай свой уже попрятали, и теперь среди грядок гордо ходили, что-то выклевывая, куры.

Постоялый двор, наоборот, размерами похвастаться не мог. Тот же двор на десять соток, два сруба, поставленные бок о бок. Разве только плетень был повыше и подперт изнутри, да конюшня длиннее, нежели у соседей — чтобы у гостей лошади возле яслей не теснились. Сейчас, впрочем, тут было пустовато — три коня, да и те, пожалуй, хозяйские. Правда, в обширной горнице за десятком столов сидели-таки несколько человек — кто хлебал вчерашние щи, кто запивал пироги горячим сбитнем.

Бортник, довольно потирая руки, уселся ближе к двери в кухню, из-за которой струились аппетитные запахи, громко позвал:

— Малетина! Поделись-ка с нами студнем своим бараньим из погреба, да пивка свежего принеси.

— Это опять ты, Лабута? — послышался громкий голос из-за двери. — Ты чего приперся? Кто меня о прошлом разе обещал медом кормить, пока сама более есть не смогу? Ну, и где твоя колода?

Рыжебородый испуганно втянул голову и округлил глаза.

— Что, не помнишь? — усмехнулся Олег.

Лабута помотал головой.

— А пива сколько в прошлый раз выпил, тоже не помнишь?

— Не, не помню, — признал мужик.

— Бывает… — ехидно хмыкнул Середин. — Ну, что могу сказать? Ты, парень, попал.

Подошел мальчишка в длинной нестираной рубахе с расшитым красной нитью воротником, поставил на стол большую деревянную миску с холодцом, схватившимся настолько крепко, что даже не вздрагивал от рывков; затем принес кувшин с пивом, две грубо слепленные глиняные кружки. Ведун налил себе, выпил, налил еще. Пиво было так себе. Мутное, слабенькое, с явным привкусом муки. Поковырявшись в миске, Олег понял, что восторгов по поводу этого лакомства тоже не разделяет, и, поднявшись из-за стола, поправил саблю, перекинул через плечо сумку:

— Ладно, пойду, погуляю. Торг тут где?

— Аккурат перед воротами крепости, — махнул рукой бортник. — В стороне чуток, но с дороги видно.

Торжище в Кшени богатством тоже не баловало. Три десятка лавок, причем только десять — нормальные, прочные срубы с открытой к покупателю стороной, а остальное — так, столы грубо сколоченные, даже без навеса. Еды тут никакой не продавали. Своей, видать, у каждого хватало — кто же станет за серебро покупать то, что само растет? На двух лавках молодые пареньки торговали товаром шорным. Видать, подмастерья — мастера сами делом заняты. Еще была лавка гончарная — но всё казалось настолько кривым и косым, что покупать этакий товар Олег решился бы только от большой нужды. В одном месте купец хвастался мехами, в другом — медным товаром, тщательно отполированным и покрытым тонкой чеканкой. У третьей ведун остановился, взял за пару новгородских чешуек несколько клубков разноцветного катурлина — нитей для вышивания. Людмиле подарить, чтобы за мавкин визит не очень злилась. Подумал, а потом взял отрез в десять локтей белой льняной ткани — детям на новые косоворотки. Отмахнувшись от продавца, пытавшегося до кучи всучить еще и кусок атласа, пошел дальше и остановился перед прилавком со всякого рода железным добром: стременами, ножами, подковами, косами, мечами.

— Чего желает добрый молодец? — встал с лавки плечистый мужик с длинной бородой, на которой имелось несколько мелких подпалин. Да и руки мозолистые выдавали в нем не торговца, а работягу. — Могу нож показать, что десяти мечей стоит, могу умбон сделать любой, какой только душа пожелает.

— Что, кузнец, не работается? — поинтересовался Олег. — Решил от молота отдохнуть, воздухом подышать?

— Тебе-то что за дело, прохожий? — отозвался мужик. — Коли надобно что — покупай. Не надо — дальше ступай. Чего свет загораживаешь?

— Э-э, мастер, такими речами ты всех покупателей отпугнешь, ни в жизнь не расторгуешься. Ты бы спросил с ласкою: чего надобно? Хорошим товаром бы похвастался. А я бы серебром с тобой поделился.

— Ну, и чего тебе хочется? — недовольно склонил набок голову бородач.

Олег, колеблясь, прикусил губу. Судя по тому, что кузнец вместо того чтобы работать да заказов дожидаться, на торг отправился, ему по какой-то нужде серебро понадобилось. А коли так — можно попробовать его загашники раскрутить. В кузне-то Людмилиной металла совсем не осталось.

— Я бы у тебя, мастер, криниц купил. Много, сколько дашь. Заплатил бы не торгуясь.

— Экий ты… — засмеялся кузнец. — Иди, гуляй, пока опять дождь не зарядил.

Олег вздохнул, двинулся дальше.

Отказ мастера его ничуть не удивил. Криница выжигается тяжело, а стоит мало — так какой смысл ее продавать? Ее ведь просто ручником обить хорошенько, размять, в слиток расковать — и она уже раз в десять дороже ценится. Коли из слитка вещь хорошую сделать — она тоже раз в десять дороже выйдет, а то и в двадцать. Вот и думай — зачем криницу кому-то отдавать и прибытка всего этого лишаться? Глупость одна.

Середин описал по торгу круг и вернулся к кузнецу — других мастеров по железу на торгу не нашлось.

— Ну, так что, мастер? — опять обратился к нему ведун. — Продашь криниц? Ты ведь места знаешь, человек опытный. Ты себе еще пережжешь. Это я тут приблудный, только на готовом работать умею.

— Коваль, что ли? — не поверил кузнец. — Коли ковкой промышляешь, то отчего сам себе металл не выжигаешь?

Олег тяжело вздохнул. Объяснить здешней публике, что такое доменные печи и мартены, что проще по каталогу сталь нужной марки заказать, чем наугад болотный грунт с углем мешать — было совершенно невозможно. Как и то, что спустя десяток веков «черный металл» будет валяться на улицах, не привлекая внимания даже вторчерметчиков.

— Ладно, криницу не дашь, может, хоть слитками поделишься? Честно признаю, работать мне нечем. Так что можешь пользоваться случаем и три шкуры с меня драть. Давай, мастер, решайся. Ныне твое дело торговое. Коли человек с деньгами пришел, то товар жалей не жалей, а выкладывай.

— Млада! — неожиданно громко закричал кузнец. — Млада, подь сюда. Пригляди за товаром моим, а у меня тут дела с заезжим молодцем. — К прилавку со стороны крепости подбежала девчонка лет двенадцати в темном овчинном тулупчике, распахнутом на груди, и в белом платке, украшенном множеством кисточек. — Погляди тут, — повторил кузнец. — Я быстро. — Мастер обошел свой прилавок и направился через торговую площадь. Середин поспешил следом к распахнутым воротам крепости.

Прямо на дороге сидели, побросав на щиты оружие, трое стражников и играли в кости. Не кубики, а именно кости — маленькие, похожие на кроличьи позвонки. Как понял ведун, суть баловства состояла в том, чтобы пробить свою кость через воротики, образованные двумя другими, и при этом не уронить ее со щита. На двух прохожих охрана никакого внимания не обратила — одно слово, черная сотня.[7]

Пройдя сумрачный тоннель между наружными и внутренними воротами, Олег оказался внутри крепости и ошарашенно крякнул: весь двор собой напоминал пчелиные соты. Огромное множество плотно прижатых друг к другу сарайчиков высотой в два человеческих роста с плоскими дощатыми крышами. Разделял эти строения даже не коридор, а натуральный лаз, в котором двое упитанных людей могли бы и не разминуться. Судя по выходящим во двор рядам бойниц, толстые стены тоже были поделены на похожие клети. Ведь не для стрельбы же по своим все их прорубили?

Кузнец остановился, выдернул колышек перед дверью в одну из клетей, посторонился, пропуская гостя. Внутри оказалось почти темно, и ведуну пришлось пару минут подождать, пока глаза привыкнут к полумраку. Вскоре Олег смог различить небольшой очаг возле двери — со следами копоти, но без дымохода, поддувала, топки и прочих «излишеств». Вдоль дальней стены и до середины помещения в четыре ряда шли полати, плотно забитые дерюжными мешками; на одной, впрочем, лежали пара топоров, молот, какие-то бубенчики, обтянутый кожей и украшенный символом солнца щит. Полати у противоположной стены тоже имелись, и тоже в четыре яруса — но на них валялись скомканные шкуры, стеганая одежда, стояли два набитых перьями мешка. Под нижним лежаком, на сплетенной из камыша толстой циновке, были сложены пузатые капустные кочаны.

Теперь ведун начал более или менее понимать уклад жизни вольной Кшени. Похоже, прочная крепость с высокими стенами, отстроенная на крутом холме, отнюдь не служила для проживания, а представляла собой нечто вроде огромной кладовки, в которую жители сносили всё ценное, а то и просто не нужное в повседневной жизни. В случае опасности люди просто бросали свои пятистенки, убегали за стены цитадели и захлопывали ворота, занимая боевые позиции на стенах. А этакую твердыню лихим наскоком не очень-то и возьмешь. И аркан до зубцов не добросишь, и стрелять снизу вверх несподручно — а вот вниз в самый раз. Да и народ думает не о том, как убежать, а о том, как урон супротивнику посильнее причинить. Уголок, где опасность пересидеть, пусть и тесный, есть у каждого, припасы все опять же здесь… При желании хоть год в осаде жить можно — если с осени запереться, конечно. А посады… Что посады? Леса вокруг вдосталь. Коли и попортит ворог избы вокруг — новые срубить много времени не нужно, на Руси народ к топору привычен.

— Вот, — достал с верхних полатей несколько грубо прокованных брусков кузнец, — эти могу дать. Всё едино без дела лежат.

— Ага… — Олег взвесил один из слитков в руке, подобрал возле очага осколок камня граммов на сто, с силой ударил по краю бруска. В стороны широко брызнул сноп темно-красных искр. — Понятно. Дрянь железо, кузнец, сыромятина.

Ведун взял другой брусок, опять ударил:

— А вот этот ничего, искра желтая, всего пара высеклась. А этот… Этот тоже не высший сорт.

— Да ты… — задохнулся мастер. — Да ты, деревенщина, ты хоть знаешь, что в руках держишь?! Ты хоть… Уметайся! Уметайся отсюда, пока я тебя… — Хозяин схватил слитки, принялся перебрасывать их обратно наверх. — Развелось ковалей, каждый мнит себя князем Киевским… Гонору, как у дуба, а в стебле и соломы не найти!

— Ты еще скажи, что я не прав, — огрызнулся Середин. — Сам попытался глину какую-то заместо железа всучить, а потом еще и ругается.

— Ты… — судорожно сглотнул хозяин. — Молоко на губах не обсохло, а он уже… Ладно, я тебе кое-что покажу… Посмотрим, какой ты знаток…

Кузнец прихватил тонкий, но явно тяжелый сверток, спрыгнул вниз, развернул заячью шкурку. Там, щедро смазанный салом, лежал меч — в руку длиной и четыре пальца шириной; костяная рукоять с тремя витками тонкой кожи и навершием в виде головы козла, с направленными вниз шипами-рогами.

— Ква… — Олег увидел темный холодный отлив, пальцем стер сало с середины клинка, тут же узнал тонкую матовую вязь и снова охнул: — Электрическая сила, не может быть!

Это был булат. Самый настоящий — и один такой клинок стоил больше, нежели три Кшени со всеми обитателями. Неужели его смог смастерить вот этот деревенский кузнец?

Собственно, главная тайна булата не представляла собой столь уж огромного секрета. Берут три основные полосы: сталь мягкую, сталь упругую, сталь высокоуглеродистую — и сваривают в единый клинок. Подобный меч будет резать врага с такой легкостью, как сталь углеродистая, мягкая сталь не даст первой, хрупкой как стекло, рассыпаться от первого же удара, а сталь пружинная придаст оружию упругость и сохранит его форму. Правда, просто три толстые полосы металла этого эффекта не дадут — вязкая сталь не спасет хрупкую прочную, если будет отделена от нее даже на несколько миллиметров. Слои должны быть как можно тоньше, их должно быть как можно больше. Поэтому взятые вместе полосы расковывают, складывают пополам, сваривают, опять расковывают, снова складывают — и так до тех пор, пока толщина каждого слоя не сузится до нескольких микрон, а поверхность клинка из-за цветовой разности слоев не покроется мельчайшей вязью — «коленчатым» рисунком.

Чаще всего составных полос бывает всё-таки не три, а семь. Иногда дело доходит до пятнадцати. Но суть не в них. При кажущейся простоте идеи каждый кузнец понимает, что воплощение ее лежит заметно за гранью возможного. Потому что температура сварки, определяемая на глаз, должна удерживаться на уровне тысячи ста пятидесяти градусов плюс-минус пара десятков. Потому что начинать сварку нужно на верхней допустимой границе — ведь стоит вынуть заготовку, как она начинает остывать; причем при даже коротком перегреве происходит пережог, при недогреве — недовар. Потому что на поверхности стали постоянно появляется окалина, горн норовит подбросить шлак — и если, складывая полосу, ты хоть раз такое пропустишь — в теле клинка возникнет каверна. Потому что полоса всегда должна быть равномерно прогрета до одинаковой температуры независимо от размера. Каждый раз, опуская заготовку в горн или начиная работать ручником, ты прощаешься с клинком навсегда. А повторять проковки нужно не раз, не два — а сотни раз. И на каждом этапе лишь тонкая грань отделяет твое творение от недовара, каверны, пережога…

Оттого-то и ценятся подобные клинки гораздо дороже золота, оттого и ковать их рискуют только настоящие гении, каковых один на миллион. Те, у кого кузнечное ремесло уже в генах, кто смог впитать многовековой опыт своих мастеровитых отцов и дедов. Потому-то, кроме как на Руси, булат умеют ковать только в Сирии. Но страх перед пережогом приводит к тому, что дамасские клинки страдают хроническим недоваром, да еще частыми шлаковыми кавернами и тонкими трещинками, уходящими в глубину клинков. Правда, хитрые арабы научились скрывать эти огрехи, зачеканивая в трещинки серебро, а потому в руках купцов их поделки выглядят для каких-нибудь галльских королей даже соблазнительнее, чем темная полоса обычного булата. Впрочем, попрекать сирийцев в подобных увертках глупо. Ведь больше никто и нигде — ни цивилизованный Китай, ни черная Африка, ни Западная Европа — не смог даже приблизиться к их уровню мастерства за всю историю своего существования.

Еще, как слыхал Олег, булат умели делать в Персии и Индии. Но ведун не очень верил этим утверждениям, поскольку, опять же по слухам, свой «табан» индусы не ковали, а отливали. Между тем Середин совершенно не представлял, как они могут достичь температуры в тысячу шестьсот градусов без кислородного дутья и высококачественного антрацита. Разве только с помощью колдовства… Последнее предположение подтверждалось тем, что индусы никогда не продавали слитки булата целиком — только «вутцы», разрубленные на «порции» булатные лепешки. Похоже, им или приходилось отделять нечто секретное, или они вообще не могли получать отливки нужного размера и пользовались теми, что доставались в готовом виде. Но это тоже — чисто из разговоров, подслушанных в греческой Корсуни.

— Да, мне такого не сделать, — признал Олег, возвращая оружие.

— Вот именно! — Услышав признание собственного превосходства, кузнец чуток успокоился. — Я тебе, олуху, слитки аккурат для нового меча подобранные, предлагал, зимой заняться думал. А ты нос воротишь! Кабы не лихоманка, что на старшую напала, так и показывать бы их не стал. Волхв серебра полторы гривны запросил от напасти избавить.

— А чего с девицей? — навострил уши ведун.

— Да всё бы с ней ничего, — вздохнул хозяин. — Видом ладная, нравом веселая, отзывчивая. Да токмо не везет никак с парнями. Только вроде всё сладится — а у того то с ногой что никак, то с животом, то дело какое из Кшени зовет. Дважды молодцы сватались, а обоим поплохело. Один вовсе утоп, другого скрючило всего, год весь кривой ходил. Ныне никто и носа не кажет, стороной двор обходят. Да и у Милы моей, как с кем замилуется, опосля то волосы ночью спутаются, то раздерется вся в кровь в темноте, а обо что — и непонятно.

— На ночницу похоже, — почесал кончик носа Середин.

— На криксу?

— Ночницу, — поправил ведун. — Есть такие существа в наших краях. Не то чтобы сильная нежить, но всё равно не очень приятная. Понравилась твоя дочь кому-то из них, вот и ревнует, хочет ее одной, при себе оставить. Она ведь не конкретно одного парня, она вообще всех мужчин отпугнуть старается, подальше отвести.

— Не слыхал про такое, — покачал головой мужик.

— А ты послушай, — посоветовал Олег. — Кузнец из меня, может, и никакой, но вот в ворожбе я кое-что понимаю. Значит, земляк, нежить эту нужно заморочить, обмануть, отвести ее от девицы. Ты вот что, после ближайшего полнолуния баню стопи. Но в первую очередь дочери твоей надобно изготовить тряпичную куколку, похожую на человечка: голова, руки, ноги, юбочка какая-нибудь. Перед полнолунием набери в широкую лоханку из реки воды, поставь ее на место, куда лунный свет падает. Дочку свою в первую очередь мыться запусти. Перед парилкой пусть возьмет куклу и запах свой ей оставит. Пот подотрет под мышками, в одежду ношеную завернет. Как помоется, то, ополаскиваясь в последний раз, пусть выльет на себя ту воду, что стояла на луне, и нашепчет: «Унеси вода, злое-чужое, оставь мое, сладкое да белое. Аминь». Потом пусть ждет полуночи, когда в третью очередь в бане нежить намывается. Пусть дверь в парилку приоткроет, да куклу туда и бросит. И наговорит: «Из едина теста, криксова невеста, воле покоряюсь, от мира отрекаюсь, к милому иду, тело белое ему несу». После восхода солнца нужно опять сходить в баню, найти там куклу и спрятать ее где-нибудь в потайном месте, чтобы никому на глаза не попадалась. Но лучше всего — в чужом доме. Тогда ночница точно отстанет.

— Так крикса или ночница? — опять не понял кузнец.

— Этот заговор от любой нежити подействует, те в бане сами промеж собой разберутся.

— Постой, запишу… — Хозяин нашел среди растопки большой кусок бересты, достал из очага уголек, начал было писать — но буквы получались слишком крупными. Кузнец остановился, подумал, потом выпрямился и стал записывать наговорные слова прямо на двери.

— Всё правильно, — подтвердил Олег, глядя ему через плечо.

— Понятно, — вздохнул мастер и полез обратно наверх.

— И не думай, не возьму, — отказался Середин. — Только испорчу хороший материал. Мне ведь только так, по хозяйству чего смастерить. Вот от криницы бы не отказался. Может, поделишься? Заплачу, как за слитки.

— Ну, нету у меня ныне криниц, — развел руками мужик. — Бери, что дают, пока я добрый.

— Не возьму, — отступил к двери Олег. — Опять же, наговор может и не помочь. До полнолуния и не узнаешь. Давай так, хозяин. Коли избавится твоя дочка от напасти, ты мне криницы в Сураву приведи, там я промышляю. А нет… Ну, значит, нет. Договорились?

— Ладно, — с видимым облегчением вернул на место слитки кузнец. — По рукам.

— Тогда пошли, — предложил Середин, — а то, боюсь, потерял меня Лабута. Ты мне вот что подскажи… У вас в Кшени колокол вечевой есть, али еще чего? Как собрания созываете?

— Било у стены напротив торга висит. А тебе-то что?

— Хочу проверить, подействует у вас один обычай новгородский али нет. Город-то у вас вольный. Стало быть, и законы должны быть похожие на те, что в Господине Великом Новгороде.

Крепость они покинули вместе. Кузнец отвернул влево, подошел к подвешенной на вкопанных в землю жердях доске в половину человеческого роста; рядом с ней валялась толстая палка, похожая на биту для игры в городки.

Всё, дороги назад больше не было, как не было и повода оттянуть неизбежное. Коли решил — исполнять надобно. Под выжидающим взглядом мастера Олег подобрал палку и со всего замаха ударил по билу. Оно низко бумкнуло — звук отразился от крепостной стены и раскатился над посадами. Ведун ударил еще раз, потом еще и еще.

Немногочисленный люд на торгу остановился, повернувшись к нему, на ближних улицах появились еще жители, с тревогой спешащие к крепости. Увидев колотящего по доске незнакомца, они успокаивались и останавливались, ожидая продолжения. Когда толпа собралась человек за триста, Середин бросил биту и низко, в пояс, поклонился на три стороны:

— Вам, люди русские, челом бью, вас с собой на дело доброе призываю. На половцев я рать сбираю, в степи ближние пойти, да душегубов злобных наказать. Нынешним летом они в пределы наши ворвались, мельницу разорили, Сураву разграбили, Селезни, Глазок и Козлов разорили начисто, людей русских кого порубили, кого в полон увели… — Площадь возмущенно загудела, и ведун приободрился: — В поход ответный на разбойников вас зову, братья мои. Ныне, как лед встанет, намерены мы с мужиками суравскими и стежковскими в степь с ответом русским идти. Вас с собой зову, мужи кшеньские. Не посрамим звания своего, не предадим земляков своих, что в неволе томятся! Отомстим за кровь пролитую, за слезы детей малых да вой вдовий! Беритесь за мечи отцовские, мужики! С нами идите, помогите дело святое совершить!

Олег остановился, перевел дух, следя за произведенным впечатлением. Народ тревожно переговаривался, однако в ватагу его покамест никто подряжаться не спешил.

— Че примокли, ако мыши, кота учуявшие? — весело поинтересовался Лабута, величественно выплывая откуда-то со стороны ворот. Судя по его состоянию, время, потраченное Олегом на торгу, он провел с предельной эффективностью. — Мыслите, не дойдут половцы до вас? Еще как дойдут! Ныне Селезни с Козловом разорили, завтра сюды явятся, баб ваших переловят, а посады пожгут. Али думаете за стенами отсидеться? Так всю жизнь не просидите! А дома по три раза за лето не отстроите!

Народ на площади притих, слушая веселого бортника, а тот подбрел к билу, привалился плечом к жерди:

— Степняки как крысы — раз лабаз учуяв, не успокоятся, пока всё не разорят. И способ избавиться один: тут же первых тварей прибить, да дохлых за хвосты развесить, дабы товарки судьбу свою узрели. Так Глеб, а? Ты, помнится, хвастался, как един с тремя варягами рубился. А степняков, стало быть, боишься? А ты, Денья, звал меня отару у половцев кустовидских увести. Помнишь, о прошлом годе мед пили? Так я согласен, пошли. Ну что, есть тут хоть един мужик настоящий? Эй, Буривой, чего хоронишься? Не ты ли мечом хвалился, что у Триведа купил? На что тебе клинок ратный, коли байбаком жить намерен? — Лабута громко икнул и презрительно засмеялся: — П-при-итихли, желуди? Да какие вы мужики, тьфу! Мои… — Он громко всхлипнул… — Мои девочки в невольницах погань всякую ублажают, а вы от одного слова половецкого трясетесь! Тьфу! Стало быть, и вашим девкам в подстилки половецкие идти придется! Ну же, мужики! Зима на носу, делать всё равно нехрен. Вы че, все снега спать будете, как медведи, да лапу сосать?! Ну же, шевельнитесь хоть раз! Айда, в степь сходим, развлечемся, головы половецкие пострижем, чужим девкам юбки задерем, своих домой вернем, добра разбойничьего себе на житье прихватим! Э-э, да какого хрена вас шевельнешь. Одно слово, байбаки…

Бортник разочарованно махнул рукой и свалился за било. Что, впрочем, не помешало ему укоризненно помахать рукой с вытянутым грязным пальцем:

— А вот я — пойду! — Толпа засмеялась.

— И-е-ех! — Один из горожан внезапно скинул свою шапку и шваркнул о землю. — Пропадай моя черешня! Пойду с тобой, чужак! Айда на половцев, побьем поганых!

— И я пойду, — отозвался еще один бородач в сером армяке. — Залежался чего-то меч на печи, поди проржавел весь.

— И я пойду! — закричал какой-то парень с улицы. — Любо тебе, чужак! Бей половцев!

— Любо! Любо! — загалдели на площади с разных сторон, и Олег с огромным облегчением понял: получилось! Будет поход. Будет.

Дальше всё происходило, как обычно в подобных случаях: мужчины, охочие заняться ратным промыслом, защитить интересы земли своей, собрались вокруг зачинщика, дабы разузнать подробности. В большинстве это были молодые парни, еще не хоронившие погибших друзей, не горевавшие на пепелищах домов, не залечивавшие тяжелых ран. Они искали славы, развлечения и — чего тут скрывать? — добычи. Впрочем, мужиков в возрасте тоже хватало. Кто-то из них не раз прошел через горнило битв и желал еще раз испытать предельное напряжение схватки, ощутить радость настоящей победы; кто-то возмутился набегом степняков и намеревался расквитаться за пролитую русскую кровь. Всего собралось около сотни людей, но ведун знал, что на самом деле соратников окажется больше — не все горожане явились на площадь. Еще кто-то выступит в поход заодно с друзьями, кто-то услышит про затею от соседей.

Когда Олег сообщил, что знает не только про нападение, но и про то, какое кочевье участвовало в набеге, и, мало того, выведал дорогу к стойбищу — охотники заметно повеселели. На конкретного врага идти — это не ветра в чистом поле искать. Степь большая, не знаючи троп можно до весны без единой стычки пробродить, а то и самому в ловушку попасть. Теперь затеянное предприятие окончательно приобрело в их глазах реальные черты: можно прикинуть расстояние, что предстоит преодолеть, время, нужное на дорогу, количество необходимых припасов.

— Стрелки хорошие у вас есть? — поинтересовался Середин.

— Да почитай, все такие будут, — ответил Буривой, степенный мужик лет сорока, с ухоженной окладистой бородкой, в рубахе с атласным воротом, перехваченной кожаным ремнем; на ногах у него красовались не поршни, а самые настоящие яловые сапоги хорошего пошива. — Как на промысел выйдешь, так коли в перепелку влет не попадешь, на весь день голодным останешься. Знамо дело, стрелять умеем.

— Давай тогда так… — Ведун полез в суму, достал два мешочка серебра. — Степняки, известное дело, луками больше воюют. Стало быть, и нам с собой нужно стрел набрать — не меньше, чем по две сотни на брата. Выделать их, я мыслю, вы и сами можете. По руке ведь делать надобно. А вот наконечники покупайте, на сколько денег хватит.

Олег, мысленно уже выбрав Буривого в старшие от Кшени, протянул кошели ему. Мужик казался уверенным в себе, прочие горожане к нему прислушивались, не перебивали, уступали путь, когда тот пробирался вперед. В общем, пользовался человек явным авторитетом, и пропойцей или бездельником никак не выглядел. Буривой, приняв жест как нечто само собой разумеющееся, деньги принял.

— И еще я так мыслю, — продолжил ведун, — надобно в степь верхом да только с заводными идти. Так мы до Кривого колодца в несколько дней домчимся. Ну, а уж коли найдется что назад везти — так и повозки, вестимо, найдутся.

— Добре, — кивнул мужик. — А коли у кого на дворе заводной лошадки не найдется?

— Купите за мое серебро. После похода сочтемся.

— Добре, — взвесил кошели Буривой. — Стрелы сделаем, с конями тоже решим. Однако за день не управимся. И за пять тоже. Ладную стрелу не един час мастерить надобно. А уж коли по две сотни на ратника… Когда выступать станом, чужак?

— Я так мыслю, по льду пойдем. В мороз распутицы нет, переправы искать не нужно, да и припасы не портятся. Как схватится надежно, так и пойдем. С охотниками деревенскими я как раз на крепкий лед сговорился, они прямо к Сураве подойдут.

— Ну, ныне и так уж по утрам подмораживает, — прищурился на небо Буривой. — Мыслю я, дней через пять встанет река. Еще ден десять надобно, дабы накрепко лед схватился. А там и двигаться по нему можно. Так, чужак?

— Так, — кивнул Олег. — В общем, дней через пятнадцать-двадцать, как погода будет, я вас у Суравы с местными ратями жду.

— Быть посему, — по-княжески подвел итог мужик. — Будем.

— Договорились.

— Бортник-то твой не простынет?

Середин оглянулся на Лабуту, что безмятежно посапывал, откинув в сторону руку с указующим перстом, поморщился:

— Надо бы разбудить, да домой двигаться. Не то не успеем в Сураву до темноты, опять в лесу ночевать придется.

— Глеб, — оглянулся на охотников Буривой, — помоги приятелю своему до лодки дойти да перевези его с воеводой нашим на ту сторону. Туеспик, Лава, со мной пойдемте, ковалей наших работой озадачить надобно. А остальные до дома моего дня через два подходите, наконечники по первому разу раздам. Ростислав, Рогдай, Сидор, Ярополк. Вам самим с родичами сговариваться: дадут заводных на ваше дело али откажут. Кузька, Любим, вам я меринов дам, но считаться опосля с воеводой станете…

Старший явно знал свое дело, а потому Олег, не встревая в хлопоты охотников, вместе с Глебом подхватил бортника за плечи и, перекинув его руку себе через шею, повел к реке.

— Ой, ты степь широ-о-о-окая… — внезапно взвыл Лабута, открыл глаза, старательно закрутил головой: — Мы уже выступаем, а? Бей половцев!!! А ты славный мужик, кузнец. Я тебя уважаю… Да пустите! Че меня, как опившегося, тянете?

Надо отдать бортнику должное: будучи отпущенным одновременно и ведуном, и Глебом, он не рухнул, а, выписывая замысловатые кренделя, целеустремленно двинулся к берегу и даже сам, ни разу не свалившись с мостков, уселся в лодку. Горожанин перевез их обоих на другой берег, помог выгрузить опять задремавшего бортника.

— Ну, прощевай, чужак. Ден через двадцать свидимся.

— С нами пойдешь?

— Пойду, — кивнул мужик. — Нешто, мыслишь, великая радость по морозу сети мокрые перебирать? Не, чужак, степь да меч милее будут. И коням разминка, и мне веселье. Прощевай…

Глеб отплыл, а Середин, растолкав бортника, поднялся на обрыв, огляделся:

— Эй, Малюта! Ты где?! Малю-ю-юта! Куда тебя занесло, электрическая сила?!

Раздраженно сплюнув, ведун принялся описывать круги в поисках мальчишки, пока наконец не обнаружил его в зарослях смородины. Похоже, их спутник сперва облопался мелкими красными ягодами, а когда набил оскомину — растянулся прямо там, где стоял. Успевший изрядно разозлиться Середин пнул его ногой:

— Малюта, разорви тебя шайтан, сколько можно дрыхнуть?! Кони где?

— Ужо пора? — сонно захлопал веками мальчишка. — Вернулись?

— Вернулись, вернулись. Где лошади? Вещи где?

— Дык, там, на поляне, — почесывая себя под мышкой, начал тот выбираться из кустов.

— Где?

— Ну, здесь… — Малюта остановился на площадке, вытоптанной перед спуском к воде, покрутил головой. — Вот здеся были.

— Где?! — заскрипел зубами ведун. Мальчишка долго думал, глядя по сторонам, потом до него дошло:

— Шуткуете, да?

— Где… мои… лошади? — Середин положил руку на рукоять сабли.

— Дык… А вы, стало быть, не уводили? — проявил признаки беспокойства Малюта. — Там кобылка дядькина. Мне за нее… Запорет дядька Захар.

— Не запорет, — пообещал Олег, и сабля со зловещим шелестом покинула ножны. — Где кони, говнюк? Тебя тут для чего оставляли.

— Ты, Малюта, козел безрогий, — покачиваясь, сообщил Лабута, опустился на землю и свернулся калачиком. — Здесь его не руби, кузнец. Попачкаешь всё, и с Кшени увидят. В лес лучше отведи.

— А-а-а-а!!! — внезапно взвыл паренек и с места стремглав кинулся в лещину, что росла за поляной. Треск поднялся такой, словно через чащу ломилось стадо сохатых.

Олег за ним не погнался. Бегать не хотелось. В душе словно оборвалась какая-то струна. Коней не было, и он никак не мог поверить, что уже не увидит своей гнедой, которая сотни, если не тысячи верст носила его от края до края великой Руси, что не будет топать позади верным хвостиком чалый. И вещи тоже пропали. Правда, не все — большую часть он всё-таки оставлял в Сураве. Но вещи-то — неживые. А гнедая… Она ведь дышит в ухо, когда взнуздываешь, она дышит, когда гладишь ее по спине — огромная, теплая, живая. Неужели всё?

— Ненавижу… — Он оглянулся на орешник, загнал саблю обратно в ножны, склонился над глиной у берега.

Последние дни шли дожди, а потому старые следы давно смыло в реку, остались только свежие. Подковы, подошвы, подковы… Ничего не разобрать. Тут нужно быть следопытом. Ведун толкнул бортника в бок:

— Лабута, может, на следы глянешь? Куда они деться-то могли?

— Конокрады увели, куда же еще? — зевнул рыжебородый. — Коли б лошади сами убежали — тюки ведь брать не стали бы?

— Верно… — согласился Олег, и рука его опять потянулась к сабле. — Догоню, убью.

— Как ты пеший конных догонишь? — сонно отозвался бортник. — Опять же, куды они пошли? В Кшень переправиться не могли, но вверх али вниз по реке, к Ельцу — рази угадаешь? Опять же, к Олыму могли уйти. Ныне на тракте нашем ни единой деревни не осталось — и не приметит никто. А там опять и вверх, и вниз можно…

— Проклятье! — В отчаянии прикусив губу, ведун вышел на берег, глядя на плавно текущие воды. Вот кто всё видел: река. Да разве у нее спросишь?

И тут в голове его опять всплыло что-то непонятное, ранее неведомое, невесть откуда взявшееся… Олег отвернул к покачивающимся на ветру камышам, сорвал один из них, сделал два надреза один против другого, срезал кисточку, самый конец стебля размочалил зубами и загнул. Потом скинул сапоги, ремень, засучил штанины, вошел по колено в воду и тихонько подул в стебель, старательно прислушиваясь. Никаких звуков уловить не удалось — но у Середина откуда-то была уверенность, что именно так быть и должно. И что тот, кому надо — услышит. Среди камышей тяжело плеснула вода. Потом еще раз, но уже ближе, среди кувшинок. Олег опустил стебель и торопливо начертал знак воды. В ответ вода тихонько хихикнула, пошла мелкой рябью. Из-под ног к самой поверхности поднялось белое зеленоглазое лицо, опушенное длинными волосами. Тело, уходящее под нити речной крапивы, казалось всего лишь светлой полоской.

— Чего звал, свояк? — шевельнулись синие губы.

— Кто коней моих увел, не видела?

— Холодно…

— Я знаю, — отмахнулся ведун. — А коней? Лошадей видела, как уводили?

— Холодно мне… Согрей, свояк. Согрей… У живых губы горя-ячие…

— А лошадей как уводили, ты видела?

— Согрей… Скажу…

Этого только не хватает — с утопленницами целоваться! Хотя это вроде не навь, не мавка. Русалка, вроде. А русалки души не выпивают. Они по любви земной тоскуют. Даже замуж за людей иногда выходят и детей рожают. А потому не намного опаснее обычной земной девицы

— Холодно… — опять повторила речная жительница.

Олег вздохнул, вспомнил горячий, теплый бок своей гнедой, опустился на колени прямо в воду и наклонился к белому лицу. Со стремительным плеском взметнулись над поверхностью руки, смыкаясь за его спиной в прочных объятиях, в губы хлынул обжигающий лед, от которого занемели десны, язык, щеки. От неожиданности и боли Середин рванулся назад, вскочил на ноги. Русалка засмеялась, медленно погрузилась в глубину. Губы ее теперь стали красными.

— А кони… где? — с трудом ворочая тяжелым языком, спросил Олег.

— Вниз по реке ушли. Недавно, — ответила вода.

— А задержать ты их можешь?

— Торопись, свояк. К ночи нагонишь.

— К ночи… догонишь… — недовольно буркнул Середин, выбираясь на сушу. — Пеший конного…

Он опустил мокрые штанины, быстро намотал портянки, натянул сапоги, подскочил к бортнику, со всей силы пнул его ногой:

— Вставай, побежали.

— Куда? — недовольно буркнул тот.

— Конокрады вниз по реке уходят.

— Откель ведаешь? И пошто портки у тебя мокрые такие?

— А ну, вставай! — рыкнул на него ведун. — Трепаться он тут еще будет, откуда и куда. Догонять нужно! Малюта! Где ты там ховаешься? Вылазь, побежали!

Середин затянул ремень и, первым показывая пример, потрусил по узкой тропинке, извивающейся за кустарником вдоль самого берега. Где-то через полчаса он начал задыхаться, перешел на шаг, а когда дыхание чуть успокоилось — снова побежал. Позади постоянно слышался топот — селяне не отставали.

Значит, можно было не оглядываться. Где-то с километр бега, потом метров пятьсот шагом, снова бег — в таком ритме они двигались часа три, до первых сумерек, пока бортник вдруг хрипло не закричал:

— Стой, кузнец, стой! Погоди… Не чуешь разве — дымком пахнуло…

Ведун перешел на шаг, медленно приходя в себя, принюхался. Ничего не ощутил — но тут внезапно где-то неподалеку заржала лошадь, причем ему показалось, что о себе давал а знать именно гнедая. Олег согнулся, выпрямился, сделал еще несколько шагов и опустился на уже порядком пожухлую траву.

— Сейчас… Нужно сил набраться… Коли конокрады костер палят, стало быть, до утра никуда не денутся. А запыханными нападать — только железо в брюхо искать.

Малюта без слов рухнул рядом и закрыл глаза. Лабута сел, привалившись спиной к березе:

— Ну, ты скороход однако, кузнец. Всё пиво из меня выгнал, язви его душу.

— Ничего, хватит еще пива в этом мире на твою долю.

Изо рта вырывались крупные клубы пара — без солнца осень мгновенно напоминала о совсем близких заморозках. Да чего там говорить, если местные ожидают, что через полмесяца по льду верхом скакать можно будет? Как бы не простудиться, распаренному-то…

— Малюта, не спи, — тихо пробормотал ведун, — не спи, простудишься. Сидите здесь, я на разведку схожу.

— И я с тобой, — поднялся бортник, — а то брюхо колет, как у лошади, что запаренной напоили.

— И я, и я… — поднялся на четвереньки мальчишка. — Одного меня тут не бросайте.

Найти стоянку конокрадов труда не составило — свет пробивал темную чащу шагов за сто. Пригибаясь и стараясь держаться за самыми толстыми стволами, ведун начал пробираться вперед и вскоре смог не только разглядеть пятерых ратников, в кольчугах и меховых шапках, но и коней, стоящих со спутанными ногами чуть дальше, на границе выхваченного пламенем светлого круга. Со стороны лагеря пахло вареным мясом, доносился оживленный разговор, время от времени прерываемый жизнерадостным смехом. «Небось, добыче радуются, уроды…»

— Похоже, дозор рязанский, — в самое ухо прошептал Лабута. — Из Ельца воевода на разведку к рубежам мордовским да половецким посылает. Они порою и в Кшень заглядывают, спрошают, кто чего видел али слышал. А чаще мимо проходят. Не верят особо черным людям.

— По барабану, — ответил Олег, вытягивая саблю. — По мне хоть латинянин, хоть таракан, хоть князь, хоть дружинник. А коли лошадь увел — всё едино конокрад. И место ему на березе. А лучше — на двух.

— И то верно, — согласился Лабута, вытягивая из-за пояса топор.

— Ага, — горячо закивал Малюта. Крепко ухватившись за косарь, паренек первым двинулся вперед. Середин переглянулся с бортником и устремился следом.

Расстояние до полянки сократилось до десяти шагов, до пяти. Под ногами, на мягком ковре перегноя, время от времени похрустывали ветки, чмокала влажная трава — но ратники были столь увлечены разговором, что ничего пока не замечали. Что же, коли повезет…

— А ну, сдавайтесь, конокрады проклятущие, пока мы вас всех на куски не порубили!!! — внезапно заорал во всю глотку Малюта, вскинув вверх свой нож.

— Электрическая сила!

Ведун рванулся вперед, моля Сварога о чуде — но чуда не произошло. К тому моменту, как он вырвался на свет, все пятеро рязанских разведчиков стояли на ногах, плечом к плечу, с мечами в руках и прикрываясь сомкнутыми щитами. А основное оружие ведуна, между тем, было оставлено на спине у гнедой — и сейчас наверняка валялось где-то среди вражеских вещей.

— Это еще что за мамалыга? — поинтересовался один из воинов,

— Сдавайтесь, конокрады! — уже не так громко выкрикнул Малюта, остановившийся на самой границе света и темноты.

«Щита нет, зато рука свободна, — щелкнуло у Олега в голове. — Сейчас глаза отведу, еще посмотрим, кто кого…».

И тут из его нутра опять рванула вверх темная тошнотная волна, сметая сознание, и он успел услышать только:

— Половцы проклятые людей, ако траву, секут.. — слетающее с его губ.

* * *

Снова Олег увидел мир уже из лежачего положения. Руки были туго смотаны за спиной, босые ноги непривычно мерзли, грудь, оставшаяся в одной рубахе, — тоже. А еще страшно ныли ребра, живот и левое колено. И голова. Он застонал, пытаясь принять менее болезненную позу, — от костра тут же поднялся толстяк с заплывшими глазами, с похожим на свиной пятак носом над тонкими усиками и коротко стриженной бородкой. Зашелестев кольчугой, здоровяк остановился рядом, громко хмыкнул:

— Конокрады, гришь? Ну, глянем, что воевода наш молвит, как мы скажем ему, что татей за делом кровавым достали, да двоих повязали живьем, а остальные сбегли. Он ужо из вас усе вытянет. И сколько вас в ватаге душегубской, и где схроны ваши, и добыча где.

— Ну, ты с-сука… — простонал Середин, чем еще сильнее развеселил дружинника.

— У нас и доказательства имеются, бродяжка. И сабля иноземная с самоцветами, и одежи дорогие, и шкура медвежья выделанная. Ведь не может сие у таких голодранцев взяться. Стало быть, душегубством добыто. И нам за полон такой — почет и награда, а вам — поруб и дыба. От на дыбе про конокрадов и покричишь…

Толстяк со всей силы ударил его ногой в лицо, отчего Олег опрокинулся на спину, на какие-то корни, опять перекатился на бок и увидел рядом Малюту — тоже связанного и с кровоподтеком под глазом.

— Как всё это случилось? — тихо спросил его Середин. — Как мы… Попались?

— Дык… Ты как перед ратными остановился, начал опять на половцев хулу орать. А они ближе подошли, сабельку щитом этак отодвинули, да щитами же и опрокинули, пинать начали. Как затих, меня подозвали. Связали, бить начали. Больно. Наверно, зря я их конокрадами обозвал, правда?

— Ты зря на свет родился, Малюта, — с предельной душевностью ответил Олег и закрыл глаза, надеясь заснуть. Но боль не отступала ни на миг, как он ни пытался поменять позу, перекатиться на более ровное место, а потому до самого рассвета отдохнуть хоть мгновение так и не удалось.

Утром дружинники не спеша поели, не предложив пленникам ни перекусить, ни даже глотка воды, потом начали собираться.

— Зачем они тебе, Ратимир? — поинтересовался один из них, в стеганом доспехе с нашитыми на груди пластинами. — Давай кишки выпустим, да и вся недолга.

— А как добычу оправдаем, Святогор? — ответил толстяк. — От всех глаз не скроешься, заметят. Мы того, тронутого, как душегуба воеводе отдадим, а прибыток оправдаем путником, ими зарезанным. Он в порубе всё, как воевода захочет, перемолвит. А сопляка, дабы не сговорились, Кривому сразу спихнем, тот его летом персам перепродаст. Персы за таких мальчиков хорошее серебро дают. И откель кони с вьюками взялись, никто не спросит, половину добра заберем, славу заслужим. Отчего ради такого прибытка не довести?

— Тоже верно, — согласился Святогор.

Трое прочих дружинников, похожие друг на друга нечесаными бородами лопатой и безразмерными кольчугами, отмолчались, собирая вьюки. Олег с ужасом ощутил новый накат тошноты, изо всех сил цепляясь за сознание — но его разум провалился куда-то в темную дыру, а губы зашевелились, убеждая:

— Тьма половецкая на земли отчие катит…

* * *

Снова он очнулся, ткнувшись лицом в конский хвост. На мгновение остановился — но тут натянулась желтая пеньковая веревка, связывающая его руки с седлом, рванула вперед. Олег пробежал несколько шагов, едва не врезавшись снова лицом в круп, чуток отстал, и опять веревка рванула его с такой силой, что он едва не растянулся на тропинке. Тело болело по-прежнему, да вдобавок еще и ступни саднило от бега но камням, корням и всякому лесному мусору. Руки были сведены и накрепко смотаны впереди. Да, кое-какие изменения в жизни случились — но пока явно не в лучшую сторону.

В настоящий момент самым неприятным было то, что даже идущая спокойным шагом лошадь двигается со скоростью около восьми километров в час. Человеку это нечто вроде бега трусцой. А бежать весь световой день напролет — это несколько выше нормальных возможностей. Только веревке ведь не объяснишь. Устал — гонит, споткнулся — тащит, раздирая одежду и кожу в кровь; хочешь выбрать место, куда безопасно поставить ногу — вырывает руки из суставов.

Когда незадолго до сумерек дружинники наконец-то остановились — ведун просто упал, не в силах даже думать. Толстяк, не очень беспокоясь о возможном сопротивлении, размотал ему руки, пихнул пленника, поворачивая на живот, связал их за спиной. Олег действительно не мог и шевельнуть ими — они ощущались как многократно перекрученные, непослушные тряпки. И вдобавок болели: выдернутые плечи, локти — все суставы, которых будто стало в десять раз больше обычного.

«Это конец…» — с полной безнадежностью понял ведун. Ни поворожить, ни освободиться, ни уговорить. И сил сопротивляться нет. Когда в Елец привезут — мельник, нежить проклятая, перед воеводой наверняка опять сознанием завладеет, начнет нести всякую галиматью вместо того, чтобы точно и внятно изложить факты, обратиться с просьбой о помощи или хотя бы оправдаться. Так что кончится всё тем, что либо замучают в порубе насмерть, сведения о мифических разбойниках выпытывая, либо выпустят лет через несколько — искалеченного, голого и босого, ни на что не годного. И ничего не сделать. Ладно бы сам — может, и уловил бы момент, пообещал что. А с проклятым мельником в голове — любой план рухнет в самый неподходящий момент. Один раз уже захотелось поговорить вместо того, чтобы вступить в схватку. А в следующий что удумает? На виселицу попросится, чтобы с эшафота речь толкнуть? Ему что — одно тело добыл, может и другим разжиться.

Ратники между тем зажарили над огнем зайца, поделили между собой, принялись есть, бросая обглоданные кости в пленников. Малюта извернулся, встал на колени, стал подбирать кости ртом и кое-как обгрызать. Воины засмеялись, начали метиться ему в голову и, когда попадали, страшно веселились. А под конец, довольные представлением, даже швырнули ему два ломтя сала с мясной прожилкой посередине. Олег отвернулся, закрыл глаза — и вскоре увидел снующих у плотины рыбок, вспомнил о снасти, двинулся к дому и, в конце концов, как уже много ночей подряд, поднял крышку схрона…

— А-а-а-а!!!

Задохнувшись, Олег попытался вскочить, и тут на него обрушился град режущих ударов плети:

— Ты чего орешь, выродок?! Ты чего вопишь среди ночи, гад подколодный, тать проклятый, кровопийца недорезанный!!!

Толстяк хлестал его, пока не устал, потом несколько раз пнул ногой, метясь по лицу — но получилось несильно, без размаха. Потом ратник вернулся к костру, что-то про себя угрожая, а Олег подставил лицо небу, с которого падали крупные снежинки. Наверное, было холодно, может быть далее морозно. Однако всё тело болело так, что ничего другого он просто не чувствовал.

Утром дружинники сварили кашу, похлебали из котелка — посуду поставили перед пленниками, и Малюта, косясь на Середина, доел всё, что в ней оставалось. Мальчишку можно было понять — третий день, почитай, голодает. Тут уже не до собственного достоинства — хоть как бы брюхо наполнить. Толстяк перевязал пленников веревкой, а затем на поводке, как скотину, подвел к реке — мол, пейте. От воды Олег не отказался. Память о том, что для водяной нежити он «свояк», дарила какую-то надежду, но в Кшени никто даже не плеснулся.

На этот раз, труся за лошадью, ведун попытался как можно плотнее слиться с ней, втянуться в ее ритм, ее дыхание, шаги, мысли. Она выбрасывала вперед правую заднюю ногу — и он правую, она левую — и он левую. И так — час за часом, верста за верстой. Стало легче. Во-первых, его перестала постоянно дергать веревка, во-вторых — у лошади ничего не болело, и, частично слившись с ее энергетикой, Олег ослабил восприятие собственной плоти, впитывая сильное и бодрое состояние скакуна. Левой-правой, левой-правой.

Река неожиданно потекла плавнее, раздалась в стороны, описала широкую дугу, подмыв высокий обрывистый берег. Тропинка, петляя по самому краю, стала забираться наверх.

«А омут-то тут несколько метров будет…» — отметил Середин, быстро глянув вниз. Тропинка подалась вправо, огибая куст можжевельника, потом вильнула влево, в самому краю, обходя черную древнюю ель. Левая нога, правая, левая-правая… Обе вдруг! Резко составив ноги, ведун скакнул влево и увидел пред собой, как задние ноги скакуна с полной синхронностью повторили его маневр.

— Полетели!

Конь елецкого ратника, правда, передними копытами остался на берегу, скребя задними, как кошка, по откосу — но тут набравший скорость Середин резко рванул за веревку, и лошадка сразу кувыркнулась через спину. Олег увидел бородатое лицо воина, раскрытую то ли от неожиданности, то ли от ужаса пасть, промелькнули черные дырки ласточкиных гнезд — и по телу с размаха ударила усеянная гвоздями доска…

Хотя нет — это была всего лишь вода, холодная, как сама смерть. Ведун извернулся, рванул веревку, подтягиваясь к барахтающемуся у самой поверхности ратнику. Кольчуга тянула того вниз — но войлочная одежда, толстые ватные штаны, поддоспешник отдавали воздух медленно и пока еще удерживали бедолагу на плаву. Олег уткнулся дружиннику головой в живот, руками нащупал на поясе нож, дернул из ножен. Воин тем временем изо всех сил пытался вскарабкаться ему на спину, хватая ртом воздух — Олег тоже глотнул воздуха и нырнул вниз, в холодную глубину, утягивая своего врага следом. Бородач тут же его отпустил, а ведун, перехватив веревку ртом, натянул ее, резанул ножом. Пенька поддалась с первой попытки. Теперь осталось вынырнуть, набрать воздуха, крепко взять нож в зубы и перепилить им путы.

Лошадь, стуча копытами, пыталась выбраться на крутой откос. Течение между тем медленно сносило ее вдоль обрыва, а там берег становился достаточно пологим. Ратник, отчаянно взмешивая воду руками и ногами, так же медленно погружался в глубину — вокруг него уже закружились тени, привлеченные неожиданным шумом. Вот когда Олег испытал к своим мучителям благодарность за то, что остался без обуви и верхней одежды. Стальной доспех защитит далеко не от всех напастей, что встречаются в этом мире.

Одна из теней отделилась от остальных, направилась к нему. Ведун начертал знак воды, предупреждая длинноволосую незнакомку. Та зло оскалилась, поплыла кругом, замерла перед ним, заставив вздрогнуть от обтянутого тонкой кожей скуластого лица и узких, как нитка, черных пронзительных глаз.

— Тебе чего? Свой я, свой. Свояк водяному.

Нежить медленно кивнула, потом тихо попросила:

— Дай… Дай немножко… Плохо нам, нет тут смертных совсем… Дай тепла… Холодно…

Олег еще ничего не успел ответить, как она уже впилась в его губы своими — режущая боль тут же заполнила рот, голову, легкие, и он начал медленно погружаться в пучину вместе с нежитью, как и она, пропитываясь ледяным мраком. Нежить чуть отступила — теперь она стала пухлогуба и розовощека, и походила уже не на древнюю старуху при последнем издыхании, а на бодрую бабенку-ягодку лет сорока пяти. Середин понял, что все еще жив — хотя легкие и толкают туда-сюда не воздух, а тягучую тяжелую воду. Его соблазнительница оглянулась на товарок, что терзали ратника, уже никак не способного защищаться, схватила Олега за руку, потянула, потянула, потянула, пока они не оказались на отмели примерно в полукилометре от обрыва — было видно, как там ошалело бегают дружинники, перетаптывается на месте лошадка, с которой текут струи воды.

— Какой ты горячий, свояк… — На мягком песочке, выстилающем отмель на глубине чуть менее человеческого роста, нежить опрокинула его на спину, навалилась всем телом. Олег заметил, что она больше не кажется холодной. И вода тоже холодной не кажется. И что вместе с ощущением холода из тела ушла вся боль и усталость. Может, он принял температуру окружающей среды, и рецепторы его тела притупились до полного отключения. — Согрей меня тоже. Согрей меня, смертный, согрей…

Рука обитательницы омута начала распутывать шнурок на штанах, а подлый мельник никак не желал делиться своими знаниями, из памяти не выплескивалось ровным счетом ничего. Он может послать нежить куда подальше или должен согласиться? Свояк водяного волен выбирать, чего он хочет, — или обязан развлекать обитательниц вод в обмен на их благосклонность? За какую плату человек получает право на знак воды? Каковы законы этого своячества?

Впрочем, пока Олег терзался сомнениями, свершилось неминуемое, и ведуну пришлось ответить на ласки — если, конечно, он не собирался удирать из реки нагишом.

Игры на омываемом течением песке продолжались весь день и изрядную часть ночи. Нежить была ненасытной и многообразной, молодея час за часом — зрелая женщина на глазах превращалась в молодую, молодая — в юную, юная в мягких сумерках обернулась совсем уж девчонкой, но тут Середин начал решительно отпихиваться: влечением к малолеткам он как-то не страдал.

— Жадный, совсем жадный… — засмеялась пухлощекая девочка, разжимая цепкие объятия.

Течение тут же подхватило ее, унесло с отмели, но уже через мгновение русалка подплыла с другой стороны:

— А ты горячий, свояк. Нравишься, свояк. Еще приходи, свояк. Я запомню тебя, запомню. Хочешь, сама тебя найду?

— И я тебя запомню, малышка. — Олег чисто по человеческой привычке попытался сесть и тут же оказался опрокинут течением набок. Попытался выправиться — течение чуть приподняло его, не дав схватиться за дно, и кинуло в заросли водорослей.

— Ищи, — махнул на прощанье рукой ведун. — Только подрасти сперва, деточка.

Он поднырнул к самому дну, в несколько гребков нагнал одежду, тоже уносимую рекой, переплыл на противоположный берег и, найдя пологий спуск, выбрался на него.

На воздухе грудь показалась тяжелой, словно внутри лежала пудовая гиря. Середин, однажды уже попадавший в похожую ситуацию, опустился на четвереньки, головой вниз, широко открыл рот и сделал резкий выдох. На землю выплеснулся поток воды, внутри сразу стало легко, только как-то щекотно, и ведун долго откашливался, прежде чем смог снова нормально дышать. Он отжал воду из рубахи и штанов, натянул их на твердое тело, не чувствующее ни холода, ни боли. Правда, как подозревал Олег, этот наркоз из омутного холода отойдет, едва тело снова начнет согреваться, а потому действовать нужно быстро.

Дружинники далеко от места гибели своего товарища не ушли. Пока бегали вокруг, бросали веревки, на что-то надеясь, пока ожидали чуда, пока поминали его на высоком обрыве. Олег прошел всего пару километров, прежде чем разглядел впереди, среди деревьев, красный огонек. Осторожно ступая босыми ногами по мерзлой листве, ведун обогнул стоянку со стороны леса, присел на корточки, вглядываясь в груду сваленных под деревьями вещей. Елецкие ратники всегда зажигали огонь между тропой и своими припасами. Наверное, для того, чтобы случайный прохожий не мог до чего-либо дотянуться, не пересекая весь лагерь. Прохожим здесь, в малообжитых лесах, взяться, конечно, неоткуда — но привычка, известное дело, вторая натура.

Наконец Олегу удалось разглядеть многоцветный отблеск пластика на наборной рукояти. Он мягким шагом преодолел расстояние от деревьев до походных тюков, присел за ними. Тревожно заржали кони, чуя запах нежити, запрыгали, с трудом переставляя спутанные ноги.

— А ну, ша! — Толстяк наклонился к костру, сунул в угли толстую ветку, подождал, пока она загорится, вынул и, освещая себе дорогу, двинулся к лошадям.

Олег распластался по земле, но Ратимир, похоже, куда больше опасался волков, нежели двуногих хищников. Ратник прошелся по краю поляны, помахивая перед собой огнем, громко пригрозил:

— Ну, пшли отсюда, пока шкуру не подпалил! — Ветка погасла, затлела тонким дымком. Толстяк побрел обратно к огню, а ведун быстро перемахнул крайние сумки и взялся за рукоять сабли, которую кто-то из воинов накрепко привязал к своему тюку. Медленно потянул. Кони снова заржали — Середин тут же рванул саблю, освобождая из ножен, и рухнул в вещи, стараясь вжаться как можно глубже в тень.

— Кто там бродит? — Здоровяк выхватил из костра толстое, наполовину сгоревшее полено и метнул его во мрак за скакунов. — Я вас!

Кони, фыркая, встревоженно мотали мордами. Ратимир недовольно вздохнул, поправил шапку, запалил новую ветку и направился к ним.

— Сейчас, сейчас найдем, кто балует. Росомаха, что ли, бродит?

Когда он миновал сваленное барахло, Олег поднялся и перепрыгнул на поляну. Ратник шума не услышал, и ведун звонко щелкнул языком. Воин обернулся, глаза его округлились:

— Ты?!

Больше он ничего произнести не успел: острый клинок, с любовью выкованный из волговской рессоры, промелькнул слева снизу вверх, легко перерубив горящую веточку, и рассек ему голову, пройдя наискось через все лицо. Середин метнулся к костру, подобрал щит, на котором недавно сидел толстяк, развернулся к спящим ратникам. Один, разбуженный шумом, уже приподнимался на локте:

— Ратимир, чего там кони беспокоятся… — Тут он увидел Середина, глаза его округлились не меньше, чем у толстяка, и он взвыл на одной ноте: — А-а-а-а-а!!!

Олег подскочил, приопустился на колено и сильным ударом саданул вояку краем щита в грудь, ломая ребра. Крик оборвался, но двое других ратников уже вскочили на ноги и схватили щиты, кровавым отливом блеснули в свете углей мечи. Ведун тоже выставил вперед левую ногу, прижимая левым плечом левый край щита, а правый — эфесом сабли.

— Сгинь! — пробормотал длинный Святогор. — Сгинь, нежить!

Его бородатый товарищ только сглотнул, глядя на мокрого противника расширенными глазами.

Однако, едва Олег попытался подступить ближе, они вполне уверенно двинулись навстречу, расходясь в стороны, чтобы напасть с разных сторон. Воины есть воины — хоть человек, хоть нежить, хоть сам Господь Бог, а пока оружие в руках, всё едино не сдадутся.

Дружинники одновременно ринулись вперед — Олег принял тяжелый удар Святогора на щит, от бородача отмахнулся саблей и тут же попятился, поскольку кончик клинка длинного воина чиркнул почти над самой головой. Сделал выпад в сторону второго врага, но в ответ послышался тихий скрежет.

— Электрическая сила… — сплюнул Середин, поняв, что ратники спали в доспехе, а потому сейчас бились против него практически в полной броне. Это означало, что на слабые, скользящие, случайные удары они могли не обращать внимания, а вот ведуну каждое прикосновение чужого клинка грозило глубокой раной. И тут же ему пришлось подныривать под летящий в голову меч бородача, в то время как сабля была блокирована его щитом, а щит Середина прикрывал своего владельца от нападения Святогора.

— А-а-а-а!!! — Разбежавшись со всех ног, Малюта прыгнул на бородача.

Тот выставил щит, но удар пленника со связанными руками оказался настолько силен, что равновесие он всё-таки потерял и отступил на три шага, навалившись на Святогора.

Олег своего шанса не упустил и, воспользовавшись краткой заминкой и потерей внимания, в длинном выпаде вогнал кончик сабли бородатому в глаз, попытался дотянуться и до второго врага. Но тот успел приподнять щит, попятился и тут же двинулся по кругу, чуть пригибаясь и настороженно глядя над изрядно разлохмаченным краем своего защитного оружия. Стрельнул глазом в сторону барахтающегося на месте Малюты, ринулся вперед, вскидывая деревянный диск наверх. Середин, полностью лишенный этим нехитрым приемом обзора, на всякий случай поддернул ногу — вдруг понизу рубанет. Одновременно приподнял свой щит — атака могла начаться и сверху.

Но тут от сильного удара в нижний край щит повернулся в руке, открывая верх, и ведун еле успел взмахнуть саблей, отбивая рушащийся на голову клинок. Обратным движением он наугад саданул в сторону противника, но в ответ услышал лишь глухой стук дерева. В следующий миг сильный удар едва не выбил щит из рук — левый край диска убавился почти на ладонь.

— Ква… — выдохнул Олег, понимая, что Святогор пытается разбить его щит — единственную надежду бездоспешного человека выстоять против одетого в броню ратника.

Он ринулся вперед, попытавшись ударом своего щита по левой стороне вражеского открыть щелочку для сабли — но дружинник опять высоко вскинул щит, лишая ведуна обзора, и тот отскочил назад, понимая, что невидимый меч может выскочить и справа, и слева, и снизу. Его-то саблю было не спрятать — ее кончик выглядывал над краем щита.

Между тем оказалось, что и этот маневр был предусмотрен опытным бойцом — хорошенько размахнувшись на свободном пространстве, ратник отколол почти целую доску уже с правой стороны щита. Правда, широкий и толстый меч Святогора был намного тяжелее сабли, его движение так просто не изменить — поэтому ведун, пока дружинник отводил свой клинок, рывком придвинулся к противнику, наугад ткнул саблей за щит, одновременно пихнув своим огрызком в его левый край.

«Х-хря-м-м-м…» — лезвие бесполезно скребнуло по кольчуге, а Святогор с громким хыком замахнулся из-за головы. Олег мгновенно вскинул щит — сабельку такой удар просто снесет. Дрясь! Посередине щита побежала трещина, крайняя доска отлетела; две оставшиеся, болтаясь на крепежных палках и ремнях, открыли широкую щель для обзора — но на защиту их рассчитывать было уже бесполезно. Святогор довольно осклабился и быстро отошел в сторону, твердо встав обеими ногами на щит убитого бородача:

— Ну, иди сюда, нежить недотопленная. Я тебя выдрам скормлю.

— На! — Олег кинулся вперед, метнул обломки щита ратнику в голову, заставив того спрятаться за щит, рубанул саблей по ноге — но Святогор ногу поддернул и резко выбросил щит вперед, угодив верхним краем ведуну под челюсть. На миг Середин потерял сознание и пришел в себя в тот момент, когда тело ударилось спиной о жесткую землю.

«Почему мне больно? — мелькнула в сознании короткая мысль. — Я же под наркозом!»

И тут же на сжимающий саблю кулак опустилась нога в сапоге с толстой кожаной подошвой. Вторая встала на грудь.

— Ты зря выныривал, утопленник, — с усмешкой сообщил Святогор. — Теперь придется умереть еще раз.

Он красиво крутанул меч в руке, перехватил его клинком вниз, вскинул над головой и тяжело ухнул. А потом свалился набок. На его месте появился Лабута, в рыжей бороде которого и в волосах набились листья, мелкие веточки, иголки, делая бортника похожим на лешего. «Леший» испуганно ойкнул, глядя на ведуна, принялся нащупывать на груди защитную ладанку:

— Великие боги, не оставьте меня своей милостью.

— Ты чего, Лабута? — не понял Олег. — Не узнаешь, что ли?

— Ты… Ты…

— Чего?

— Ты кровь пить станешь? — попятился бортник. — Ты кровь… Живую или мертвую пьешь?

— Я те что, упырь, что ли, кровь пить? — сел на земле Середин. — Может, проще сала отрезать? У конокрадов было, я видел. А то я уж забыл, когда ел в последний раз.

— Сало? — Лабута склонил голову набок, потом присел, нащупал рукоять топора, выдернул его из спины Святогора, попятился еще немного, громко спросил: — Малюта, снедь они где держали?

— Развяжи меня, дядя Лабута, — попросил мальчишка.

— Снедь где? — опять спросил бортник.

— Да у костра в сумах.

— Ты только топором кровавым не режь, — попросил Олег. — Нож у тебя есть?

Рыжебородый разворошил мешок, достал оттуда засаленную тряпицу, развернул и удовлетворенно хмыкнул:

— Оно…

Он положил топор, извлек на свет засапожник, отхватил довольно крупный ломоть, сунул себе в рот, потом отрезал еще. Поднял топор и, держа еду на вытянутой руке, с подозрительной осторожностью подал ее Олегу. Середин схватил сало, принялся жадно жевать.

— И правда ешь… — облегченно выпрямился бортник.

— А чего тебя удивляет? Сало как сало.

— Ты себя-то видел, кузнец?

— Откуда? — хмыкнул ведун, поколебался, потом подтянул саблю, глянулся в отполированный клинок. — Оп-паньки, ни себе чего поласкался…

Хотя в неровной стали отражение кривилось и расползалось, однако бледно-серый цвет лица, иссиня-черные губы и зеленоватые белки глаз не заметить было невозможно.

— Ну, девочка, ну, малышка, божий одуванчик… — еще раз пораженно пробормотал ведун. — Ну, коли найдешь, я тебе это припомню.

— Дядя, я тоже не емши… — взмолился Малюта.

— Да, помню, — кивнул бортник, подошел к нему и вспорол веревки. Руки опали, и мальчишка тут же взвыл от боли.

— Затекли, что ли? — посочувствовал Лабута. — Так ты их того, разотри.

Руки паренька болтались в плечевых суставах, как скрутки веревок, и Малюта растерянно смотрел то на одну, то на другую, не понимая, почему те не желают подчиняться, а бортник уже опять рылся в мешке:

— О, капустка квашеная. Еще свежая, не подмороженная. Мясо сушеное, крупа, крупа… Ага, еще сало есть!

Середин сочувственно посмотрел на мальчишку, но пошел всё-таки к суме с едой. Всё едино помочь с руками он не мог. Да и ни к чему это. Кровоснабжение восстановится, через полчасика сами отойдут.

— Хлеба нет, всё свежее уже пожрали, — сделал вывод недовольный Лабута. — Может, костер побольше разведем да кашу сварим? А то у меня скоро брюхо к спине прилипнет.

— Давай, — согласился Олег. — Только скажи сначала, откуда ты взялся?

— А я не взялся. — Бортник кинул на угли охапку собранных ратниками дров. — Я завсегда рядом крутился. Там, у города, я и высунуться не успел, как вас с ног сбили. Ну, и пошел следом, удобного случая ждать. А куда деваться? Я един, с топором и стеганкой, а их пятеро, да при мечах и доспехах. Всё мыслил ночью подобраться, токмо они больно справно службу несли. Да и проснулись бы все, пока бы я дозорного рубил. А с вас проку нет, вы в путах. Сегодня отдохнуть прилег, да звон мечей услышал. Сюда сразу и побег. Ну, а далее ты сам видел.

— Да, спасибо, выручил, — признал ведун, отрезая себе еще ломоть сала и переправляя в рот.

— А ты откель взялся, кузнец? — в свою очередь поинтересовался бортник. — Ты же утоп, я сам видел!

— Не утоп, — покачал головой Середин. — У ратника, что со мной ухнулся, нож выдернул, веревки срезал, да под водой подальше вниз по течению отплыл, чтобы не заметили. Я что, дурак, прямо в лапы конокрадов вылезать?

— И то верно, — согласился Лабута. — А чего это у тебя с лицом?

— А ты бы сам столько в воде в такой колотун посидел, — пробурчал ведун, оттяпав еще сала, и пошел разыскивать свои сумки — переодеться в сухое.

Наевшись до отвала ячневой каши пополам с мясом, трое соратников стали собираться — ночевать рядом с мертвецами им не хотелось. Тем более, что время шло к рассвету. Убитых конокрадов раздели, отволокли подальше от тропинки в лес и оставили среди осин. Закапывать их было лень, а если бросить в реку — течение вполне могло вынести покойничков к Ельцу. Затем оседлали лошадей и на рысях пошли назад, к Кшени.

Вместе с людьми облегченно вздохнуло небо — и опять просыпалось снегом. Только теперь он уже не таял, касаясь черной земли, а выстилал ее девственно-чистым ковром.

Мчаться верхом оказалось куда быстрее, нежели бежать ногами, а потому уже к сумеркам они миновали крепость, повернули влево, к мельнице. Заночевали у россоха, перед поворотом на Долгушу, и к следующему полудню уже въехали в ворота Суравы.

Багряная Челка

Олег думал, что не сможет отогреться уже никогда. Он валялся под самым потолком бани уже не один час, вдыхая обжигающий воздух, перевел на пар половину приготовленной для мытья воды и вылил на себя несколько шаек кипятка. Кожа горела, легкие рвались от жара — но он всё равно продолжал мерзнуть, словно лежал на дне глубокого омута, под толстым льдом давно замерзшей реки.

— Ты не заснул, работник? — заглянула в парилку Людмила.

Не желая демонстрировать ей свое лицо, больше присущее покойнику, нежели живому человеку, Середин перекатился на живот. Женщина его по возвращении еще не видела. Когда Олег приехал, она уходила за болото за последышами.[8] Ведун сразу послал Одинца топить баню, расседлал лошадей, коих вместо двух ныне оказалось аж шесть, скинул тюки в угол, разобрал частично вещи и припасы, взятые у конокрадов, а когда мальчишка, не отрывая глаз от сильно переменившейся личины гостя, отчитался, что вода натаскана, а дрова прогорели до углей уже три раза и вода в котле почти кипит, — сразу отправился отмокать с дальней дороги, после которой холод, казалось, засел в самых костях и нутре тела.

— У меня там каша запарена со свиной тушенкой. Небось, оголодал с дороги-то, Олег?

— Потом, — коротко ответил ведун.

— Ты чего, обиделся, что ли? — Людмила присела на нижнюю полку. — Обиделся, что прогнала той ночью? Ну, а ты сам подумай, чего б с тобой стало, коли к тебе среди ночи утопленница бы явилась?

Олег в изумлении даже приподнял голову: женская логика всегда находилась за пределами его понимания.

— А чего не моешься? Вон, полки совсем сухие.

— Мерзну чего-то, — признал Олег. — В пути в реку свалился, так до сих пор отогреться не могу.

— Так веничком надо, веничком…

Середин услышал, как зашипела на раскаленных камнях вода, под потолком опять расплылась белая парная пелена. По спине обжигающе-щекочущими прикосновениями прошуршали березовые листья.

— Вот так… Теперь постегаем тихонечко, дабы кровь разогнать… Что же ты такой бледный-то? Как не в бане, а в сугробе лежишь.

По спине скользнуло нечто действительно горячее — не обжигающее кожу, а пышущее теплом, греющее. Олег повернулся, чтобы понять, что это было, и увидел рядом обнаженное женское тело. От него веяло теплом — настоящим, живым, как от раскаленной печи. Ведун не удержался, обхватил его, привлек к себе, чувствуя под руками упругий пульс, волнами прокатывающийся по мягкой плоти, вскинулся, впился в губы женщины губами — и ощутил, как тепло этого прикосновения вливается в него, подобно пряному горячему сбитню, бодря, согревая, наполняя наслаждением.

— Какой ты… холодный… — удивилась женщина, оторвавшись от него и прижав руку к губам. — Аж занемело всё…

— Зато ты какая жаркая, — покачал головой ведун. — Холодно мне без тебя, Людмила. Ты даже не представляешь, как холодно…

Олег поймал ее за влажные бока, снова привлек к себе:

— Согрей меня, Люда. Согрей, моя горячая, моя прекрасная, моя желанная… — Он опять уловил ее губы, прильнул долгим поцелуем, вновь ощутив жаркую волну, что растапливала недоступный обычному теплу нутряной холод.

— Вниз идем, — прошептала женщина. — Задохнемся наверху.

Она легла на полке, протянутом на уровне лавки. Олег спрыгнул вниз, осторожно коснулся губами соска, тут же сжавшегося в крохотную розовую пирамидку, скользнул ладонью по животу, а губами стал пробираться выше, через грудь, ямочку между ключицами, по шее и подбородку к губам — алым, манящим, сводящим с ума. Людмила тяжело дышала, закрыв глаза и откинув голову, в приоткрытом рту поблескивали жемчугом чуть желтоватые зубы.

Ведун склонился над ней, прильнув всем телом, ощущая ее всей своей кожей, впитывая ее тепло, ее дыхание, ее жертвенность, слился с ней плотью — и только после этого ощутил, что такое настоящий жар. Он словно провалился в паровозную топку, пламя которой через низ живота прорвалось внутрь, сжигая все на своем пути. Холода больше не существовало — было кроваво-красное кружение, сладострастие, стремление к вышине. Была жажда обладания, которую никак не удавалось удовлетворить. Она разгоралась всё сильнее и сильнее, пока не взорвалась, взламывая сгусток перепутавшихся чувств и тел, унося все силы и желания…

Олег вытянулся на полке, не имея сил шевельнуть ни рукой, ни ногой. Рядом лежала женщина — да так тихонько, что и дыхания слышно не было.

— Пар совсем развеялся, — прошептал Олег. — Надо бы еще плеснуть.

Людмила шевельнулась, повернулась набок, ткнулась носом ему в шею, тихонько фыркнула:

— Что-то и вправду зябко мне стало. Кто бы согрел?

— Да-да, — согласился ведун. — Сейчас, полью.

— Экий ты… — хлопнула Люда его по плечу, уселась на полке, пригладила разметавшиеся волосы. — Камни твои остыли совсем, оттого и пара нет. По новой топить надобно. Да и малые, небось, тревожатся. Пойдем, Олег, голодные ведь все, тебя ждем.

За столом хозяйка впервые отвела ему место во главе стола — то самое место, на котором раньше сидела сама, — себе оставила свободным край лавки слева. Сбегала к печи, ухватом выудила из черной топки пузатый горшок, выставила на стол, к миске с квашеной капустой, блюду с огурцами и накрытой тряпицей крынке, от которой приятно попахивало свежим пивком.

— Налей попробовать, — попросила Людмила, усаживаясь за стол и придвигая кружку. — Бо не мой мед, у соседки спросила.

Середин, как и подобает главе семьи, не торопясь отер тонкие усики, налил себе, потом хозяйке — в здешнем мире свои понятия о приличии, — немного отпил:

— Не, твое, конечно, хмельнее, — наконец сделал вывод он. — Но и это ничего.

— Отчего, неплохой мед, — уже с некоторой снисходительностью оценила напиток Людмила. — Знает Рада это дело, чего тут скажешь.

— А правда, дядя Олег, что ты пятерых ратников рязанских у Кшени положил? — наконец выплеснул любопытство нетерпеливо вертящийся на лавке Одинец.

— Не, неправда, — покачал головой ведуп. — Один утоп — это как бы не в счет, другой сонный был — тоже не в счет. Третий не ожидал меня совсем — это не по-честному, четвертого Малюта помог заколоть, а пятого и вовсе Лабута зарубил.

— Разве не врал Малюта, что тоже с рязанскими рубился? — заметно удивился Одинец. — Он ведь завсегда приврать любит.

— Он на конокрадов со связанными руками кинулся, парень, а это многого стоит. С ног одного из татей сбил, когда мне совсем тяжко пришлось. Оттого мы и долю ему в трех лошадях выделили. Без него бы не управились. Трех Лабуте, трех Малюте, и мне четырех. Честно не честно, а четыре души всё-таки на моей совести остались. Ну-ка, посмотрим, чем нас хозяйка порадует?

Середин скинул крышку с горшка, и по избе поплыл сказочный запах, сразу вызвавший из глубин памяти школьные годы: походы, рыбалка, костер, гитара, печеная «пионерская» картошка и неизменные макароны с тушенкой.

— А правда, дядя Олег, что вы поход на половцев собираете и Малюту с собой берете?

— Я в поход охотников собираю, Одинец, — пожал плечами ведун. — Коли Малюта захочет, то и возьму. Парень он уже крепкий, за себя постоять готов. Отчего не взять, коли родня отпустит?

— А я? — выпрямился Одинец и развернул свои широкие плечи. Что было, то было — у потомственных кузнецов хлипкость в членах никогда не наблюдалась. — Мне уж больше четырнадцати давно!

— Ты куда собрался?! — моментально вскинулась Людмила. — Я тебе дам, в поход. Мал еще!

— Ты чего, мама! — вскинулся парень. — Малюта, хлюпик, и тот идет, а я что, под юбкой у тебя сидеть должен?!

— Подрасти сперва.

— Не буду! — выкрикнул Одинец. — У нас все с кузнецом в поход собрались, половцам за Тарьиных родичей мстить. И я пойду! Что я, трус, что ли? Не остановишь, всё едино сбегу!

— Я те сбегу! Упрежу Олега, он тебя враз назад погонит!

— Может, не стоит обо мне в третьем лице говорить? — скромно попросил Середин.

— В чем? — не понял Одинец.

— Не вздумай его с собой брать, Олег! — потребовала Людмила. — Я его не для того растила, чтобы он где-нибудь в степи голову сложил.

— Я не девка брюхатая, мама, чтобы у печи сидеть! Мы все половцев бить будем!

— А тебя вообще не спрашивают, мальчишка!

— Ладно, сейчас решим…

Ведун поднялся из-за стола, вышел из дома, вскоре вернулся с кольчугой в одной руке и войлочным поддоспешником в другой. Кинул на сундук:

— Вот, надень. Коли по плечу окажется, ноги заплетаться не начнут, то и возьму. Потом дров с поленницы принеси и по Сураве пробегись, узнай, у кого двух коней боевых на быка и коров или иную скотину сменять можно.

— Ага, счас сделаю! — Забыв про еду, Одинец кинулся к дверям.

— А ну, стой! — рыкнул на него Середин. — Сперва броню надень, потом и носись. И работать теперь в ней будешь, и отдыхать, и за девками бегать. Броня второй кожей стать должна, привыкнуть к ней надобно, за рубаху легкую чувствовать, дабы в сече потом на плечи не давила. Коли до похода в железе не сломаешься, тогда и возьму…

— Ага… — Схватив броню, парень выскочил из избы.

— Ты чего вытворяешь, чужак? — поднялась Людмила. — Это мой сын! Он никуда не пойдет! Не хватает еще, чтобы он животом своим рисковал на чужбине…

— Нет, пойдет! — хлопнул ладонью по столу ведун. — Ты кого из мальчишки вырастить хочешь? Мужа — али бабу бесплодную?! Мужчина не только девок портить да хлеба кусок добывать уметь должен, но и дом защитить! И коли Одинец на поле ратное выходить не станет, его трусость, вон, сестре телом своим в гареме оплачивать придется, а братишке — горбом на рудниках византийских. Этого ты хочешь?

— Нет тут сейчас византийцев!

— Всегда кто-то есть! Хазары, половцы, немцы, пиндосы да черти в ступе — всегда охотники до земли русской найдутся, только меч на миг с границы убери. У мужика всегда броня и меч наготове лежать должны, иначе не муж он, а так, скотинка говорящая. Живот за отчизну класть — это долг наш святой, тем от баб и отличаемся.

— Ты так говоришь, потому что это не твой сын!

— Не мой! И этот не мой, и она не моя, — указал он на Людиных детей. — И ты не моя! Так, может, плевать тогда, и не трогать половцев? Может, так я сделать обязан — коня оседлать и свалить, пока степняки снова не появились?

— А и седлай, скатертью дорожка!

— Отлично, — поднялся Олег. — Спасибо за ужин. Тоже мне, комитет солдатских матерей. Шею для хомута намылить не забудьте, а то холку натрет!

Он вышел, хлопнув дверью, спустился к кузнице и сел на чурбак, глядя на парящее болото и подставив холодному ветерку разгоряченное лицо. Вскоре напряжение спало, уши начало покалывать легким морозцем. Минус пять, похоже, на улице, а то и поболее.

В воздухе кружились снежинки, вываливавшиеся из низкого темного неба. Зима. Всю сушу надежно укутал чистый белый ковер, но топь не сдавалась, поблескивала своими окнами, словно высматривала кого. Так оно и бывает — болото всегда теплее обычных прудов. А на Кшени, небось, у берегов вода уже схватилась, и только на стремнине еще струится открытая полоска. Дней за пять и она схватится, еще дней за пять отвердеет, крепость наберет. Когда сантиметров пять намерзнет, уже ходить можно. А как с ладонь толщиной — и верховому скакать не страшно. Самое время выступать, пока Дед Мороз сугробы глубокие на путях не намел…

Может, зря он так на Людмилу наехал? Сын-то и вправду ее, вот и боится. Матери всегда за чад своих трясутся. А с другой стороны, с такими мыслями проще сразу на колени перед половцами встать: вот мы, владейте нами, хозяева, и землей нашей, и домами, и лесами, и попирайте могилы предков наших, что ради них себя не жалели. Нет, правильно всё. Бить надо половцев, идти к ним в степь и там бить смертным боем, чтобы своей земли их воровской кровью не марать. А рати русские как раз из таких сыновей и состоят. Одного мамочке отдашь, другого, третьего — и не станет силы русской. Потом сами же прибегут, закричат — почто обижают, грабят да насильничают? Да поздно будет… Нельзя, нет, нельзя баб до власти допускать. Всё до исподнего отдадут, лишь бы кровопролития не случилось. А без крови часто нельзя, ну, никак нельзя обойтись. Пока ворогам не докажешь, что кровь станешь лить не колеблясь — от рубежей не отстанут, так и будут щипать потихонечку, покуда голым не оставят. Так что правильно он за Одинца вступился, правильно. В походе каждый меч на счету будет.

Ведун встал, потянулся:

— Ладно, к Захару подамся. Он мужик справный, у него теплый уголок найдется.

Однако, повернувшись к проулку, он увидел спускающегося Одинца.

— Здрасте. А ты чего тут делаешь?

— Мамка кашу есть зовет. Остынет, грит.

— Так, накормили меня уже вроде.

— Не, не накормили, — мотнул головой паренек. — Я, как вы ругались, со двора слышал. Ну, и сказал мамке, что коли в поход на половцев не пустит, я совсем с тобой уйду.

— Молодец, — невесело хмыкнул Олег. — А мое мнение хоть кого-нибудь интересует?

— Ну, так пойдем, каша на столе, малые ужо поели, мамка разрешила.

— Ладно, пойдем…

Людмила сидела за столом с красными глазами — то ли плакала, то ли просто перенервничала. Сидела и пила хмельной мед из уродливой кружки. Увидев мужчин, налила себе еще, усмехнулась:

— Нагулялись, вояки? Ну, так садитесь, снедайте. Всё едино этим любое дело заканчивается.

Олег, с сомнением поглядывая в ее сторону, опять сел во главу стола, достал ложку.

— А малые где?

— Спят уже, чего им в темноте сидеть?

— Это верно, — согласился Середин и первым запустил инструмент в горшок.

— И зачем мы вас токмо рожаем, брюхо рвем? — глядя куда-то в темноту над полатями, спросила себя Людмила. — Зачем рожать, растить, коли вы так и норовите за Калинов мост отринуться? Живот свой на чужбине сложить, кровушкой своею степь напоить? Неправильно мир сей сложен. Нельзя, нельзя мужиков до власти допускать. Вам чуть волю дай — так и норовите глотки друг другу порезать. Почто? Ужели миром решить нельзя? Эх вы, защитнички. Вы хоть раз слезы материнские сосчитать пытались? Сколько же их из-за вас налилось… Сказывают, целое море-окиян собралось, соленое…

* * *

Одинец внял словам ведуна и следующим утром разжигал кузню уже в кольчуге, под которой темнел толстый жаркий войлок. Так и работал без всяких скидок два дня подряд: качал меха, расплющивал криницу в железный слиток, расковывал его, калил в костной муке. Работы было много: Олегу надоело рисковать непокрытой головой во всякого рода передрягах, и он решил сковать два шишака с полумасками и широкой бармицей вокруг всего шлема. На бармицу он распустил кольчугу Святогора — всё едино на спине попорчена. При дележе добычи она досталась Олегу. Кольчугу и куяк другого конокрада получил Малюта в обмен на претензии на прочее добро, а последнюю кольчугу с гордостью напялил Лабута. Затем требовалось сковать наконечники для рогатины — своей Середин всё еще не обзавелся.

Закончив заниматься железом, ведун всерьез взялся за парня: учил его держать меч и щит, не бояться остаться одному против нескольких противников и держать строй, когда рядом стоят товарищи по оружию, не рубить из-за головы, чтобы не зацепить своих же, стоящих позади. Учил тому, что для самого еще совсем недавно было тайной — удару рогатиной по врагу на всем скаку. Колол Одинец, естественно, не боевым копьем, а просто тяжелой длинной палкой в висящее на высоком дрыне соломенное чучело. Да и сам Олег, кстати, потренировался. И не просто — а в бриганте, подаренной киевским князем. Тоже начал к доспеху привыкать.

Олег не стал говорить парню, что степняки, проводящие в седле больше времени, чем на земле, способны копьем на всем скаку попасть в подвешенный на веревочке перстень. У русских мужиков сиволапых своя правда — так в брюхо али в грудь на скаку заехать, чтобы ворог и думать забыл, что дышать умеет. Благо, силушки на тяжелой работе накопилось у каждого, и метиться легкой сулицей в глаз нужды не было — можно и оглоблей в ребра.

Морозец особо не крепчал — но держался постоянно, а потому даже вязь начала сдаваться, покрываясь тонкой коркой, на которой тут же наросли снежные волны. Глубокие или нет — никто не проверял. Это ведь дело минутное: хрусь под тобой корочка — и ты уже у болотника в рабах. И не на год, не на жизнь, а до скончания веков, ибо из топи на Калинов мост, через реку Смородину, хода нет.

Глядя на Олега с Одинцом, мечами начали махать и прочие мужики Суравы. В половине дворов хозяева ходили в кольчугах, куяках или просто набитых конским волосом стеганках, на которых иногда было пришито по нескольку железных пластин — авось скользящий удар и соскочит.

Где-то на десятый день по возвращении Олега из Кшени приехали двое ратников из Стежков — в кольчугах поверх толстых стеганок, в железных шапках и с мечами на боках. Прокатились по деревне, спросили во дворе у ворот, собрались ли здешние мужики на половца идти, да развернулись. Ведуну про это рассказал Малюта, явившийся к кузне похвастаться осведомленностью. Середин сделал вывод, что в окрестных деревнях всё еще колеблются — собираться в поход, не собираться. И откажись Сурава от мести — может, тоже по домам остались бы ночевать. Но теперь, раз уж отметились — точно пойдут, иначе позору не оберутся.

Вечером Олег достал из кошеля несколько серебряных «чешуек», в кузне положил их на поковку для ножа, в которой ручником сделал небольшую выемку. Прямо на полу, в глине, пробойником нарисовал круг, от него в четыре стороны по четыре полоски длиной в сантиметр. Поднял глаза на паренька:

— Сбегай домой, спроси у матери перекисшей браги, вина или еще чего хмельного. Немного, плошки хватит.

Пока Одинец бегал, серебро успело расплавиться. Ведун перелил его в сделанную форму, а едва металл схватился — тут же перекинул на наковальню, небольшим молоточком простучал вещичку, убирая заусеницы, подравнивая края и сам крестик.

Вернулся мальчишка, принес корец с пахнущей кислятиной мутной жидкостью:

— Эта подойдет, дядя Олег?

— Ну, на вкус пробовать не стану, — усмехнулся ведун и открыл принесенную из дома походную чересседельную сумку: — Та-ак… Соль от злых духов, ромашка от сглаза, ноготки от кровавых ран, полынь от гнилой болезни…

Переложив поковку обратно на заготовку для ножа, Середин принялся растирать над ней по щепоти сушеные растения:

— Куриная слепота от глазных болезней, подорожник от стали и когтей, птичье перо от усталости. Кажется, всё…

— А что это, дядя Олег?

— Это Род, знак русских предков, — вздохнул ведун. — Ну, Ворон, выручал меня своей наукой, давай и юноше поможем. Сейчас я положу его в горн, а ты вытяни над знаком руку, и не убирай ее, как бы жарко ни было, и повторяй за мной, понял?

— Хорошо, дядя Олег.

— Тогда начали… — Подхватив клещами заготовку, Середин быстро положил ее на раскаленные угли. — Повторяй за мной, Одинец, это твой наговор. В любой час, в любой день…

— В любой час, в любой день… — раскрыв над поковкой руку, заговорил паренек.

— …днем ли, ночью ли…

— …днем ли, ночью ли…

— А как пойду на белый свет, на чистую улицу, во широко поле…

— …чистую улицу, во широко поле…

— Нет мне ни встречных, ни поперечных, нет людей злых, нет недобрых. Никто «пал» не скажет, против дела моего не пойдет, не заговорит, не убедит, солью не посолит, золой не засыплет. Как Луны с неба не скинуть, ветра не остановить, дня не запретить — так бы и меня в деле не перебить, с дороги не увести, успеха не сломить. Слово мое крепко, дело мое лепко. Как хочу, так и будет. Во имя Сварога, и Даждьбога, и радуниц наших. Аминь… Всё, убирай!

— Аминь! — облегченно выкрикнул парень. И тут же смесь, в которой утонула поковка, вспыхнула сверкающим фейерверком. — Что это?

Ведун схватил железку и быстро опрокинул ее в корец. Бражка зашипела, в воздухе едко запахло аптекой.

— Что это, дядя Олег?

— Руку поверни… — Ведун достал поделку, тут же засверкавшую на свету, приложил к покрасневшему запястью Одинца: — Это символ радуниц, породителей наших. Или только твоих — они ведь у каждого рода свои, оттого и амулет заговаривать каждый сам должен. Веревочку продень и на груди, на теле носи, чтобы душа чувствовала. Это тебе на удачу, а она в походе ох как нужна! Кто носит такой оберег, на том лежит покровительство предков — они тебя, ежели что, любым путем выручить попытаются.

— А кто не носит? — спросил мальчишка, внимательно разглядывая серебряную поделку.

— Каждый сам выбирает себе покровителей. Кто-то доверяется предкам, кто-то Сварогу, кто-то Яриле, кто-то Даждьбогу, а кто и византийскому Христу. Для тебя радуницы лучшими защитниками станут, ты ведь сейчас старший в семье, а значит и в роду, отцом и матерью твоими основанном.

— А ты кому?

— Я… — Олег пожал плечами. — Я доверяюсь Ворону. Но он тебе не подойдет. Это мой учитель. И покровительство его у меня в голове.

— А что там, в голове?

— Оно самое и есть, — усмехнулся ведун. Ну, не читать же лекцию по анатомии пареньку, уверенному, как и весь нынешний мир, что душа находится в животе, а потому именно в нем происходят все мыслительные процессы. Тем более, что проку ему от этого знания — совершенно никакого.

— А когда мы в поход тронемся? — спросил Одинец, пряча амулет за пазуху.

— У меня такое ощущение… — Середин вышел из кузни и повернулся к болоту, что ныне походило на обычное крестьянское поле. — Мне кажется, что, если не завтра, то уж послезавтра наверняка.

Ведун оказался прав — новым днем, вскоре после полудня, ясно видимая через прозрачный зимний лес дорога, спускающаяся с холма, потемнела от множества людей и лошадей. Это подходили собравшиеся в Кшени охотники.

Сурава, что прежде представлялась свободным селением, широко раскинувшимся на краю бездонной вязи, внезапно оказалась тесной, до краев заполненной конями и людьми. Со всех сторон доносился гомон — кто-то обнимался с родственниками и друзьями, которых не видел много лет, кто-то, наоборот, знакомился, заводил разговор с местными парнями, девицами, интересовался, где можно найти воду и сено, где лучше устроиться на ночлег. Белоснежные улицы в считанные минуты стали коричневыми от навоза — неизменного спутника «экологически чистых» цивилизаций.

К Людмиле в дом никто на постой не явился — похоже, Захар, что распределял новоприбывших, решил не создавать толкучки в жилище руководителя готовившегося похода. Зато где-то через час после прибытия войска в избу вошли трое охотников.

— Здрав будь, воевода, — низко поклонился Буривой, одетый в стеганку, поверх которой были внахлестку, как рыбья чешуя, нашиты тонкие железные пластинки. — Привел я рать, как и обговаривали. Две с половиной сотни набралось. Семь десятков посадских вот, под рукой Кожемяки пришли, ему верят… — Мужик лет сорока с узкой длинной бородкой, которая болталась над кольчугой от каждого движения головы, словно собачий хвост, и с большущим брюхом, соответствующим примерно последнему месяцу беременности, кивнул, показывая, что речь идет о нем.

— Никита? — настороженно поинтересовался ведун.

— Не, путаешь с кем-то, — пробасил посадский сотник, — Ярополком отец нарек.

— И Олеша Княжич со своими друзьями полусотню составили…

Второй ратник выглядел от силы лет на двадцать-двадцать пять. Скуластый, гладко выбритый, что для Руси было довольно странно. Не по обычаю тут бриться, не принято. Голову многие обривают наголо, это да — но чтобы лицо… Доспех у полусотника был дорогой, явно восточной работы. Это на востоке в кольчугу любят пластины на грудь, напротив сосков, вплетать — пользы от этого в бою нет, в битве русские зерцала солнечное сплетение в первую очередь защищают. Вот покрытые тонкой серебряной чеканкой наплечники — уже другое дело. И вертикальные вставки под мышками. Остроконечный шлем с пластинчатой бармицей тоже украшала богатая гравировка, а ножны длинного меча покрывали костяные пластинки с небольшими жемчужинами в центре каждой.

— Можно просто Княжичем звать, — разрешил парень. — Я привык.

— Здрав будь, Княжич, — кивнул Олег.

— Вот… А серебро я твое всё извел, уж не обессудь, воевода, — развел руками Буривой. — Шесть коней купил, да наконечники вся Кшень три дня для нас ковала. Зато ныне ни в чем нехватки нет, готовы хоть сей же час выступать.

— Сейчас рановато будет, — покачал головой Середин. — Еще с деревень окрестных воины завтра подойти должны. Так что отдыхайте пока. А серебра ты, Буривой, не жалей. Для того и дадено было. Кто знает, может, стрела лишняя еще спасением нашим станет.

Гости степенно поклонились, двинулись к дверям. У порога Княжич оглянулся:

— Ликом ты знаком мне откуда-то, кузнец. В Рязани не встречались ли?

— Нет. Туда меня еще ни разу не заносило

— Забавно… — поджал губы воин. — А знаком, прям и не знаю, что помыслить.

— Земля круглая, — повел плечами Олег. — Может, где и сталкивались.

— Земля? — непонимающе нахмурился парень. — Это о ладье? Да, о походе нашем. Ты ведь, сказывали, кузнец. В походе мастер железный в жилу пришелся бы. Сможешь в походе работать?

— Да, мысль добрая, — согласился Середин. — Пожалуй, я инструмент свой прихвачу.

— А ладный у тебя струмент? Сделай милость, покажи.

Ведун пожал плечами:

— Коли любопытно, то пойдем, покажу…

Вдвоем они спустились к кузнице, шагнули за полог, Олег обвел стены рукой:

— Вот, смотри, коли разбираешься. Собственно, по большей части он и есть легкий, походный.

— Да, вижу, — согласился Княжич, — вижу, мастер ты умелый. Да токмо воитель из тебя какой, кузнец?

— Какой есть, — поморщился Середин.

— Какой из тебя воевода, кузнец?! — Княжич подошел к пологу, приоткрыл, выглянул наружу. — Нет, затея с походом на половцев добрая, никто и слова поперек не скажет. Да токмо кто их вести должен? Лапотник деревенский али дружинник опытный, к делу ратному привычный?

— К чему ты речи ведешь, не пойму, — нахмурился ведун.

— Не хватайся за куш, который поднять не сможешь, кузнец. Удачи не принесешь, людей погубишь. Вон, какая сила собралась! Ты хоть помыслить способен, чего такой ратью добиться можно? — Воин встал перед Олегом, глядя ему прямо в глаза: — Не упусти удачи, кузнец, не губи людей понапрасну. Отдай войско под мою руку. Мне не впервой мечом славу искать. Признай меня при всех воеводой, прими мою руку, а я тебе тройную долю супротив прочих положу.

Середин задумчиво почесал нос. В одном Княжич был прав совершенно точно: водить рати в поход Олегу пока еще не приходилось. Может, действительно не рисковать и передать бразды правления воину, явно имеющему какой-никакой, но опыт? Выглядел тот, конечно, даже моложе самого ведуна, но что из того? Александр Невский в восемнадцать лет разгромил шведов на Неве, а в двадцать — крестоносцев на Чудском озере. Иван Грозный в свои двадцать лет лично разбил втрое более сильного Дивлет-Гирея под Тулой и взял Казань, а через три года — заслужил титул покорителя ханств и отодвинул границу Руси от подмосковной Клязьмы к предгорьям Кавказа. Александра Македонского и поминать не стоит — в те годы, когда юные лейтенанты получают свои первые звездочки, он уже в могиле лежал. Может, действительно не рисковать и…

— Ладно, кузнец, — махнул рукой воин, — за старания твои пять частей супротив обычного ратника дам.

Но с другой стороны — коли Княжич так умел и хваток, почему он сам до сих пор людей на половцев не поднял? Неужели до сего дня ни разу русские пределы не тревожили? Может, не верят ему почему-то люди кшеньские? Тогда зачем их под нелюбую власть подводить?

— Неужели тебе мало, кузнец? Ты хоть представляешь, что такое пять частей? Да у половцев на каждую долю только коней по пять голов может выпасть, прочей скотины не считая. Добра у степняков почитай, что и нет, а вот девки ласковые. Персы за них серебро не считая отсыпают. На пять долей заместо старухи своей можешь голубку юную заполучить… Да ты посмотри на меня, кузнец! Я же боярин родовитый, моих предков все князья по батюшке величали. Ужели думаешь, я с дружиной своей под какого-то лапотника пойду?! Соглашайся, не то враз разверну охотников да назад уведу! Ты ведь попортишь всю задумку да голым и поротым назад вернешься!

Да, Княжич явно знал, за что собирается рисковать животом. Одна беда: по исстари заведенному на Руси обычаю любым предприятием командует не самый родовитый, не самый старший и опытный, не самый любимый — а тот, кто людей на дело созывал. А уж там охотники сами смотрят: готовы с заводчиком дело иметь — или легче на печке теплой в потолок поплевать. И если ведун сам не откажется от своего положения — ничего боярский отпрыск изменить не сможет, будь он хоть семи пядей во лбу.

— Ты на кого из половцев идти-то собираешься, мил человек? — полюбопытствовал Олег.

— Ништо, в степи путей много, — отмахнулся воин. — На кого-нибудь да выведут.

— Я тебе способ подскажу, как осуществить сие можно, Княжич, — наклонился вперед Олег. — Выходишь на торг, берешь колотушку, да и бьешь в биту. А чуть опосля, как народ сберется, клич бросаешь.

— Глумишься, лапотник? — вспыхнул воин. — Ну-ну, посмотрим, кому в степи смешней придется.

Он откинул полог и бегом выскочил прочь.

— Че случилось, дядя Олег? — поинтересовался от сарая Одинец.

— А ни че, — отозвался ведун. — Ты быка нашел?

— Уговорился, дядя Олег. Токмо не знаю, каких скакунов отдавать, каких оставлять.

— Себе пару выбери, под седло и заводного. А двух других отведи.

И мальчишка радостно убежал. Облегающая спину кольчуга холодно заблестела, словно драконья кожа, кольнула в глаз неожиданно яркой искрой. Он так радовался каждой мелочи, приближающей его к званию воина, словно готовился на праздник, а не на встречу с возможной смертью. Хотя — кто думает о смерти в неполные пятнадцать лет?

Уклоняясь от столкновений с охотниками, снующими по всем дворам и проулкам, Олег направился к Захару. Над Суравой витал явственный запах пива, словно хмельной дождь залил им все крыши и землю. Кое-где уже пели грустные протяжные песни о том, как кто-то где-то сложил буйну голову, а его никак не дождутся, а может — замерз, а жена-то оказывается, красавица. Среди взрослых ратников о красотке Маре с ее чашей явно не забывали. Да только отношение к возможной кончине было какое-то романтическое, если не сказать — любовное. Прям как за ней специально и собирались.

У старшего на дворе тоже пили. Буривой, Ярополк Кожемяка и Захар чинно сидели на чурбачках возле телеги без бортов, на которой, как на столе, стояли две крынки, в емких деревянных ковшах плавала по янтарному напитку белая пена, рядом, уже полуободранные, красовались два вяленых леща. Прямо охотники на привале. Чего не хватало для полноты картины — так это газеты «Правда» под угощением, прижатой от ветра тяжелым двуручным мечом.

— Лада! — крикнул Захар, увидев гостя. — Еще ковш нам принеси!

— И меду! — добавил Буривой.

— Два слова сказать тебе можно? — кивнул ему Олег.

— Счас, мужики, перемолвимся… — поднялся тот, подошел к воротам.

— Что за парень такой, этот Олеша? — тихо поинтересовался Середин. — Он что, и вправду княжич?

— Не, князей у него точно в предках не видали, — засмеялся мужик, приглаживая бороду. — Боярских кровей, может, и нацедил ему кто из гостей владимирских. Шла молва, в Руссе он кого-то из родовитых порезал, да от виры с сотоварищи сбежал. У нас на Кшени и осел, подалее от глаз княжеских да посадниковских. У нас воля, мы лишнего не спрашиваем, был бы человек добрый.

— А он добрый?

— Кто знает? — пожал плечами Буривой. — На промысел какой-то по весне на ладье уходит, к первому льду завсегда возвертается. Может, торг какой хитрый ведет, может, еще чем промышляет — неведомо. Но прибытки у них изрядные, ныне вторую ладью в город привели. О себе ничего не сказывает, простого люда сторонится, но и ссор не затевает. Опасаются его люди, но вслух не сказывают.

— А Кожемяка каков?

— Мужик честный, не жадный. Шорники ему верят, да и кожевенники тоже. Может, и не хитер, да не обманет ни в жисть. Коли сомневаться в правоте станет — скорее свое отдаст, нежели на чужое позарится. Такому, согласись, и живот доверить не боязно, потехи ради губить не станет. Вот Княжич, мыслю, он может. Нет у него… света в душе, что ли. Темный он.

— Может, колдун?

— Молвишь тоже, — засмеялся Буривой. — Кабы он чародействовал — чего от виры бежать? Отвел бы глаза всем, и ладно.

— Больше двух, говори вслух! — потребовал от телеги Ярополк.

— Да, видать, Княжич наш ужо успел воеводе на мозоль наступить. Любопытствует, кто таков.

— Княжич наш парень хваткий, с ним сговориться стоит, — подмигнул Кожемяка. — Завсегда с прибытком. И ватага его, что ни лето, не мене, а больше становится. Хитер молодец, да не дурак. Не ведаю, где он промышляет, ан плакаться никто не приплывал, да и своих никогда не трогает. А че там за лесами, за лугами деется — нам дела нет. Ушлый ватажник, с таким не пропадешь. Садись, воевода, опробуй меда хозяйского. Ох, хмельной…

Теперь Олегу все стало ясно окончательно. Про таких ватажников, что на ушкуях своих от Англии до Персии, и от Византии до Урала отметиться успели, он слыхал. И как эти архаровцы во время монголо-татарского ига один только Сарай, столицу Золотой Орды, раз пятьдесят сжечь ухитрились, «покорителей вселенной» из собственных юрт в степь выгоняли, а их девок вместе с награбленным добром половину в Персию, а половину в Европу попродали; и как ухитрились отбить у шведов драгоценные ворота, отхваченные теми в немецких землях, и повесить их Новгороде в соборе святой Софии;[9] и как ходили в набеги в хмурые скандинавские фьорды, на стойбища небезызвестных викингов, и привозили назад не только собственные буйные головушки, но и чужое золото. В общем, иметь таких друзей или родичей, пожалуй, даже и почетно. Но заполучить подобную бомбу себе в подчиненные — это уже удовольствие ниже среднего. Поди угадай, когда ее вдруг «рванет».

— Скажи, Захар, — поинтересовался Середин, наблюдая, как в поднесенный ковш льется струйка меда, — а какая доля воеводе среди охотников полагается?

— Смотри, мужики, вспомнил! — развеселился Буривой. — Ну, в наших краях обычно заводчику десятину дают, за хлопоты и расходы. Как мыслишь, хорошая доля?

— Хорошая, — согласился Олег, начиная понимать, к чему именно стремился юный ушкуйник. Десятина — это не тройная доля, и даже не десять долей. Это весьма изрядная прибыль. Ну, да чего теперь говорить? Обиделся — так всем же и спокойнее будет. А от его полусотни рать сильно не оскудеет. Собственно, двухсот бойцов для успеха должно хватить. Да еще из деревень ополченцы подойдут. Пожалуй, он и не ожидал, что всё сложится настолько удачно. Ведун взял свой ковш и приглашающее поднял тост:

— За удачу!

— За удачу, — моментально откликнулись мужики, осушили ковши и принялись раздирать рыбу.

— Дядя Захар, дядя Захар, — подбежал постреленок, которого Олег вроде раньше не видел. — Зорич сказывает, еще рати подходят, встречать надобно!

«Вот и деревенские, — понял ведун. — Значит, завтра можно выступать».

* * *

Новое утро началось задолго до рассвета. Почти три сотни воинов, в полной броне и в шлемах, при оружии собрались на заснеженном поле у подножия лесистого холма, возле огромного валуна, что огибала спускающаяся дорога. Здесь, среди нескольких вековых сосен, невидимый случайным путникам из-за массивного камня, стоял Велес — в высохшей травяной шапке, с кривой ухмылкой на деревянных устах, с вытянутыми вниз от бровей глазами, придававшими лику бога устало-старческий вид.

Середин — с непокрытой головой, босой, в одних портках, поверх которых был застегнут пояс с оружием, — приостановился возле двух костров, полыхающих в рост человека, и окинул взглядом поджидающего возле идола старца в груботканой рубахе, перепоясанной простой пеньковой веревкой. Впрочем, двое мальчишек, что держали большие ношвы, были одеты и вовсе в дерюжки из соломы. Олег вздохнул и, потянув за вдетое в нос быка кольцо, двинулся через щель меж двух очищающих от скверны огней. Быку такая дорога не понравилась, он попытался попятиться, даже мотнул головой — но боль от кольца вынудила его смириться с волей человека и следом за ведуном шагнуть через жар.

— Прошу благословения у хранителя земли нашей, у великого Велеса, воловьего бога, — остановился перед волхвом Олег. — Прошу его помощи в деле добром и честном, в походе на душегубов бессовестных, что нашу отчину кровью осквернили, что разорили дома наши, а братьев, сестер и детей наших увели на рабство и поругание в дальние края. Пусть даст нам великий Велес силу свою для отмщения за слезы, за кровь и боль детей его. Иду я в степь половецкую с мечом карающим не корысти, а чести и совести ради и в том помощи для себя и воинов своих прошу. Пусть примет могучий бог мою жертву и не оставит нас своей милостью.

— Я передам великому Велесу твои слова, воевода Олег, — кивнул старец и протянул Середину короткий широкий нож: — Приноси свою жертву, смертный.

Ведун, стараясь не выдать смущения, скрипнул зубами. Ему доводилось испытать в этом мире всякое: и тонуть, и колдовать, и рубиться с хазарами, и отбиваться от грифона, — но вот закалывать скотину не пришлось ни разу. Обычно, кстати, при жертвоприношении этим занимались волхвы — но в каждом местечке, известно, свои традиции. Как же это делается? Вену на шее искать нужно, в сердце колоть, или еще чего сотворить?

За спиной тяжело наливалось тревожное молчание, и Олег понял: делать что-то нужно сейчас, в этот самый миг, иначе будет поздно.

— Электрическая сила!

Он рванул саблю, упал на колено и с широкого замаха, снизу вверх, рубанул быка по горлу. Остро отточенная сталь вмиг прорезала толстую кожу, жилы, сухожилия, мышцы, артерии, трахею и выскочила, прорубив шею почти до самых позвонков. Тяжелый бык замер, так и не успев понять, что же с ним случилось, потом грузно рухнул набок. Голова вскинулась вверх, из артерии туго ударила струйка крови — и попала точно на губы истукана.

— Ур-ра!!! — тут же взревела собравшаяся рать, вскинув к небу мечи и замолотив ими по поднятым же щитам.

— Я вижу… — тихо сообщил волхв. — Я вижу, Велес не нуждается в моей помощи, чтобы услышать твою просьбу. Он внял твоим словам и дал нам знак, что принимает жертву. Твой меч получил благословение без моих рук.

Олег круто развернулся к охотникам и, удерживая саблю двумя руками, вскинул ее над головой, показав всем темные кровавые разводы на лезвии.

— Ур-р-ра-а-а!!! — опять заликовала толпа.

— Собрали? — тихо спросил волхв у мальчишек, что подставляли деревянные корытца под вытекающую из туши кровь. — Давайте…

Старик обошел Олега, макнул пальцы в кровь, начертал ему на груди круг, от которого отвел четыре луча:

— Во имя рода нашего, — волхв быстрыми движениями загнул концы лучей в свастику: — во имя Даждьбога-прародителя, — он продолжил загнутые концы, замыкая свастику в круг: — во имя Ярила Светозарного, — старик добавил в круг еще четыре луча, превращая вписанный в круг крест в восьмиконечный: — во имя Перуна, громовержца. Да пребудут с тобою, воевода, милость и сила четырех богов наших. Да не заблудятся ноги твои, — старик мазнул кровью ступни Олега, затем прочертил ею по рукам ведуна: — да не иссякнут силы в руках твоих, и да будут всевидящи очи твои…

Последний мазок пришелся Середину по лицу. Волхв отошел, демонстрируя воинам плоды своих стараний, и охотники снова восторженно заревели.

«Надо!» — заставил себя улыбнуться ведун, ощущая, как теплые струйки стекают с бровей в глаза.

— Тебе доверяю великие святыни, воевода Олег, — отошедший к камню волхв вернулся с двумя свертками. — Дабы в жилы твои влилась доблесть и отвага отцов наших, отдаю тебе в поход чашу Идриса, сделанную из черепа великого латинского воителя, вторгшегося во времена Руса в наши земли и нашедшего здесь свою погибель…

Судя по размеру оправленного в медь кубка, особым интеллектом великий латинский воитель не отличался. Интересно, в каких краях бедолага лишился головы, если учесть, что все здешние жители — относительно недавние переселенцы?

— Дабы все знали, чьи мечи собрались под твоей рукой, воевода, тебе передаю нашу родовую Багряную Челку, под знаком которой наши деды и прадеды одержали сотни славных побед!

Это было старое копье с темным острием довольно грубой работы. Но сразу под наконечником у него шла короткая перекладина, на которой болтались три пушистых волчьих хвоста, каким-то образом крашенных от середины к кончику в пронзительно-алый цвет.

Олег, отерев — а куда деваться? — клинок о штанину, вогнал саблю в ножны, принял у волхва знаки власти, показал их войску. Ратники снова дружно взревели, колотя мечами о щиты.

— С тобою милость богов наших, воевода Олег, — объявил старик. — С тобою сила богов, с тобою воля богов, с тобою мудрость богов. Отныне не найдется ни в русских пределах, ни в чужих землях силы, что сможет остановить тебя, что не склонится пред тобой и твоими богатырями. И да будет так до века!

Дождавшись, пока радостно-восторженные крики немного поутихнут, волхв повторил еще раз, но уже совсем тихо, только для Олега:

— Отныне милость богов не оставит тебя, воевода. А теперь ты можешь пойти и умыться, пока рати продолжат обряд…

Как понял Середин, вернувшись после бани, где он наскоро ополоснулся от крови, продолжением жертвоприношения была общая трапеза. Жертвенного быка ратники резали на кусочки, которые зажаривали у священных костров и с аппетитом поедали. Костры как раз опали, превратившись в груду жарких углей, так что дело двигалось быстро — от почти полутонной туши уже только косточки оставались. Олегу удалось оттяпать себе лишь пару ломтиков граммов по триста — и обряд был закончен. Внутренности быка никто трогать не стал — то ли они считались собственностью волхва, то ли воинам по обычаю ливер не полагался.

— По коням! — скомандовал Олег, последним прожевав полусырое мясо, и ратники, дожидавшиеся первой команды предводителя, дружно побежали к Сураве за лошадьми и заготовленным припасом.

Разумеется, кони стояли навьюченными и оседланными. Всё, что оставалось сделать — это затянуть подпруги и подняться в седло. Олег сунул костяную чашу в суму, Челку протянул Одинцу:

— Вот, держи. Будешь постоянно неподалеку держаться, дабы все видели, где воевода находится, а не искали по всей рати. И не вздумай упустить — это знак твоего рода, наследство предков. Потом по гроб жизни от позора не отмоешься.

— Не упущу, дядя Олег!

Мальчишка взметнулся в седло, вскинул Багряную Челку высоко над головой и с восторженным воплем вылетел за ворота, забыв даже попрощаться с матерью.

— Ты… Ты уж побереги его, — положив ладонь Середину на руку, попросила Людмила.

— Я… — прикусил губу ведун. — Я каждого беречь стану. Клянусь!

Он осторожно прикоснулся пальцами к ее щеке, но больше ничего говорить не стал — поднялся в седло, подобрал поводья заводных коней — Одинец своего мерина на радостях у амбара оставил — и выехал со двора.

* * *

Свежие кони шли ходко — вскочив на холм и промчавшись порядком натоптанной дорогой через лес, рать повернула налево и стала торить путь в сторону Селезней. Впрочем, тонкий, в две ладони, снежный покров для лошадей не был препятствием, и около полудня войско остановилось возле холодного и молчаливого селения.

Олег спешился, спустился на реку, раскидал ладонью снег. Лед открылся ровный и гладкий, с легким голубоватым оттенком. Солнечный луч, ворвавшийся в темный подводный мир, высветлил стоящую возле еле колышущихся нитей тины мелкую рыбешку, а заодно позволил прикинуть толщину холодного панциря — сантиметров десять, не меньше.

— Выдержит! — облегченно выпрямился ведун. — Захар! Вперед два дозора пусти, по пять ратников. Твои люди здешние места лучше знают. Пусть только промеж собой ближе полуста саженей не сходятся, да веревки наготове имеют. Да на торный путь, что на берегу, по которому степняки пришли, внимательней приглядывают.

По уму следовало бы пустить по дозору еще справа и слева от рати, но в лесу снег среди кустов и валежника наметается быстро. Двигаться там на рысях невозможно, а вот ноги лошадям переломать — запросто.

— Путята, Миша, Малюта, Оскол, Намест, вперед давайте, — тут же начал распоряжаться старший. — Юрята, ты с сыновьями за ними.

Олег проводил взглядом помчавшихся на разведку воинов, неспешно вернулся к коню, давая передовому отряду оторваться примерно на километр, потом махнул рукой, и конная лава, растекаясь от берега до берега, хлынула на лед.

Поначалу ведун прислушивался к реке — не хрустнет ли лед, не откроются ли трещины али промоины? Но река звенела под копытами, словно камень, и Середин постепенно успокоился: схватился Олым, нечего бояться. Течение тут не сильное, промоин быть не должно.

По обе стороны к самой воде подступал темный густой лес, и отсюда, с реки, трудно было представить, что где-то там, в чаще, причем недалеко от русла, тянется достаточно широкий тракт, чтобы по нему прошла не только конница, но и тяжелый обоз с захваченной добычей.

— Дневать не собираешься, воевода? — подъехал ближе Кожемяка, конь которого статью соответствовал хозяину — низкий, широкий как кровать, и с большим брюхом.

— Рано оголодали, — покачал головой Олег. — Столько дома на печи отъедались — несколько дней и без обеда можно пожить. Глядишь, на пару дней раньше к кочевью придем. А кому невмоготу, может мяса вяленого или пирогов в седле пожевать, для этого останавливаться не нужно.

— Однако же строг ты, воевода, — недовольно хмыкнул толстяк.

— Место у меня такое, — пожал плечами ведун. — Вот вернемся — сразу добрым стану.

— А Княжич сказывает, он за это время ратников ужо раза два бы покормил.

— Так пусть кормит, — усмехнувшись, разрешил Середин. — Но в седле. Привык там, на ладье, и поспать, и поесть, а дорога сама движется… Постой! — внезапно дошло до него. — А разве он с нами пошел?

— А как же? — в свою очередь удивился Кожемяка. — Он, как про затею услышал, первым отозвался, да и прочих слободских завел. Лихой парень.

— Только голодный сильно, — тихо ответил Олег. Всё произошло именно так, как он и ожидал — не успел барчук влиться в общие ряды, как тут же начались претензии. А с другой стороны… С другой стороны — полсотни лишних мечей. Причем мужей серьезных, опытных, к ратному делу привычных. Пусть идут, много не мало — пригодятся.

Середин дал команду на привал только в сумерках. Удобного места не искал — река большая, на всех хватит. Ратники привычно разделились на тех, кто добывает дрова, и тех, кто расседлывает лошадей. Не прошло и двадцати минут, как на берегу заполыхали два десятка костров, лед оказался усеян множеством куч из дорожных вещей, войлочными потниками и даже коврами, что дружинники клали под себя на снег, а табун из скакунов был отведен на полверсты в сторону и оставлен под присмотром десятка кшеньских охотников. Рискованно, конечно, лишать войско коней на несколько часов, да никуда не денешься: спать среди навозных куч, да еще с риском получить впотьмах копытом по голове — удовольствие ниже среднего.

Олега и Одинца взял к себе на кошт Захар. Разумеется, на равных условиях — все припасы складываются в одну копилку, из которой и варится общая каша на каждом привале. К тому времени, когда темнота окончательно опустилась на Олым, соратники уже сидели возле густого варева, щедро сдобренного салом и мясными лохмотьями. Когда котел опустел, в нем же растопили снег, вскипятили, развели мед и, напившись сыта, завернулись кто в шкуры, кто в попоны, а кто, не боясь в меховых штанах и налатнике никакого мороза, просто завалился в наметенный под берегом сугроб.

До паленого дуба рать дошла утром третьего дня. Олег повернул налево, выбираясь на пологий откос, проехал под раскидистыми ветвями и увидел впереди широкие поля — до ближайшего лесочка, что виднелся справа на взгорке, было никак не меньше десяти километров.

— Здравствуй степь, — тихо кивнул ведун и громко приказал: — Кожемяка, ныне твоя очередь дозоры выпускать! Пусти пять человек влево на две версты вперед и в сторону, вправо пять человек и вперед еще дозор.

— Не рано ли коней гонишь, воевода?! — звонко спросили его со льда.

— Ты-то чем недоволен, Княжич? — поморщился Олег. — Твою полусотню вроде пока не трогали. Берегу, как родных, для самых важных поручений.

Среди воинов пробежал смешок.

— Да не о себе я беспокоюсь, кузнец, а об общем деле, — громко заявил, подъезжая ближе, ватажник. — Третий день по льду идем, лошадей одним овсом кормим. У них от зерна брюхо скоро пучить начнет, никакой поклажи нести не смогут. А ты в голую степь рать выгоняешь. Что им там, из-под снега траву рыть? Так для такой кормежки на месте стоять надобно, а не за половцами гоняться!

— А то здесь рыть проще!

— Не слушайте его, братья кшеньцы! — привстав в седле, закричал Княжич. — Не ходите в степь, пока коней травой не покормим. Передохнут кони — сами назад не выйдем, и добро бросить придется. Здесь Олыму истоки, низина, рогоз должен расти. Высокий, над снегом торчит. Дадим хоть его лошадям пощипать, а уж потом дальше двинемся.

Олег прикрыл глаза, вспоминая образы, украденные из головы воина Азуна, и зло зашипел:

— Ты, что ли, воеводой в походе выбран, Княжич? Зачем умы словами дурными смущаешь? Я сказал в степь сворачивать, стало быть, так и поступить надо!

— И коней там угробить? И победы над половцами не найти, и самим с позором вернуться?

— Кожемяка! — повернулся к Ярополку ведун. — Я команду дал дозоры выслать да вперед ратям выступать.

— Не слушай его, Кожемяка! На моей стороне правда!

— А на моей стороне милость Велеса! — Олег выразительно оглянулся на Багряную Челку. — Он коням сгинуть не даст. Коли ты богов наших отринуть решил, Княжич, то лучше сразу назад возвертайся, мне такие ратники не нужны. Кожемяка, где дозоры, сколько я ждать должен?!

Толстяк, оказавшись меж двух огней, испуганно оглянулся на ватажника. Но тот против имени Велеса спорить не рискнул, сам первым вперед тронулся. Однако, проезжая мимо ведуна, пообещал:

— Коней загубим, с тебя за всё спрошу.

Лошади, лошади… Такие сильные и такие хрупкие одновременно. Зерном не кормишь — устают, много дашь — пучит. Не напоишь — задыхается, напоишь не отдохнувшую — запаришь. Много работают — выдыхаются, в стойле держишь — слабнут и болеют. На день-два забудешь про них, глядь — а уже испорчена лошадь, никуда не годна, только на мясо. Засекаются, натираются, даже остановиться сами не догадываются, коли на пределе — сам не сообразил, и загнана лошадь насмерть. А без скакуна — хуже чем без рук остаться. Пешим от силы одну десятую пути, что верховой может, пройдешь, груза за плечи тоже в десять раз меньше закинешь. А коли с заводной лошадью считать — то и вовсе раз в пятьдесят меньше получится. Вдали от жилья человеку без лошади не выжить. Разве только осенью в лесу, когда плодов вокруг полно. Так ведь осень не вечна…

Больше половины дня Олег, стиснув зубы и держась в стороне от рати, всматривался вперед, в душе опасаясь самого страшного — но память мертвеца не подвела. Аккурат за двугорбым курганом, как и вертелось в голове, воинам открылась низина, густо поросшая высоким камышом. Летом тут, скорее всего, всё было заболочено — но сейчас люди вламывались в заросли без особой опаски, отпускали подпруги, снимали уздечки, а оголодавшие скакуны жадно хватали желтые стебли, на которые обычно и смотреть не желали. Что же, голод не тетка, порой и солома медом покажется. А как брюхо набьют, можно торбы с овсом повесить…

— Людей-то чем кормить станешь, кузнец?! — задорно поинтересовался Княжич.

— Сала с хлебом да пирогов домашних пожевать можете, — ответил Олег. — Мороз на улице, не испортились.

— Холодное зимой жрать — чай недолго и брюхо застудить! — крикнул кто-то из ратников.

— Чай не на прогулку собирались, мужики! — повысил голос ведун. — Сегодня за коней порадуйтесь, завтра сами горячего похлебаете. Всё, привал. До рассвета всем отдыхать.

Сам он тоже достал из сумки два расстегая и сунул под шапку — греться. Положить на грудь не получалось: бриганта, как и всякий некольчужный доспех, штука жесткая. Разотрет пирожки по телу — и ужина не будет, и не помоешься, пока из похода в Сураву не вернешься. Кинул на снег щит, уселся сверху, поднес к губам бурдючок с хмельным медом — это не вода, на слабом холоде не замерзает.

— Горло не застуди, воевода, командовать не сможешь…

Он неожиданного совета Олег поперхнулся и пролил мед себе на шею:

— Электрическая сила! Вы чего, мужики? Разве ж можно под руку говорить? — Он зачерпнул снег и старательно отерся. — А если бы за шиворот?

— А мед в любом месте завсегда полезен, — кинув щит рядом с серединским, уселся вплотную к Олегу Буривой. Захар плюхнулся с другой стороны, прижав ведуна к товарищу:

— Давай мы тебя погреем, воевода. А то, небось, брюхо-то подмерзает без горячего?

— И вы туда же? — покачал головой Середин. — Сказывал ведь, завтра горячего похлебаете.

— Так ли, воевода? — вздохнул Буривой. — В беспокойстве люди. То ты коней три дня на овсе держал, теперь они на снегу без горячего. Ты в наших краях человек новый, поручиться за тебя некому. Как в поход-то за тобой пошли, и то удивляюсь. Все Лабута, баламут, да половцы и впрямь обидели кровно. Велес твою жертву при нас при всех принял. Однако же ныне в беспокойстве охотники. А ну как завтра ни травы коням, ни тепла людям не встретится?

— Травы не будет, — вздохнул Олег. — Будут кусты, подлесок. Не сено, конечно, но что коням пощипать — найдется. Роща там растет лиственная. Хоть всю на дрова пускайте, мне не жалко. Через переход опять возле рощи остановимся. За ней, через полста верст, еще одна. Хоть и рано придем, а встать придется, потому как до следующей, до Волчьего бора, чуть больше дневного перехода. Коли не остановиться, в степи ночью окажемся. От Волчьего бора до Кривого колодца, где кочевье хана Биняка зимует, один переход. Ночевать придется в степи, в полупереходе, дабы не в потемках бегать, а засветло на стойбище выйти.

— Я же сказывал, Буривой, — облегченно поднялся Захар, — наш кузнец тоже не промах, Княжичу еще десять верст вперед даст. Пойдем.

— Откель же ты проведал усе столь подробно, воевода? — ласково поинтересовался горожанин.

— Оттуда, откуда и про то, что это хан Биняк набег учинил, — глядя на Захара, ответил Олег.

— Ты видишь, Буривой, ладно всё, — кивнул старший. — Пойдем.

— Нет, не ладно, — упрямо мотнул головой тот, — пусть поведает, откель подробности таковые вынюхал.

— Ты уверен, что тебе действительно хочется это знать? — повернулся к горожанину Середин.

— На моей совести, воевода, больше ста душ, — спокойно ответил Буривой. — Мне они поверили, меня за старшего сочли. Коли не так чего случится — мне в их дома стучать, мне в глаза баб и детей их смотреть. А посему знать я хочу всё, дабы никаких сумнений не оставалось.

— Я пойду, — решился Захар и пошагал к кучке рассевшихся вокруг бочонка ратников.

— Чего это он? — удивился Буривой.

— Однажды он увидел, как безголовые утопленники выползают из болота, — спокойно сообщил Середин. — Наверное, ему не очень понравилось это зрелище.

— Ах, вот оно как, — моментально вычленил самую суть горожанин. — Так ты, стало быть, колдун?

— Я не колдун, Буривой, — повторил Олег ставшую привычной фразу. — Я так, ведаю кое-что в этом деле, да пользуюсь, коли нужда заставит.

— Угу, — кивнул охотник, погруженный в свои мысли. Колебался он минут десять, пока, наконец, не решился: — Ладно, воевода. Коли тебе сам Велес поверил, стало быть, и мне довериться не грех. Вестимо, не от Чернобога, не от Мары жестокой твоя сила, а от богов наших. Поверю. Но коли обманешь, чародей, смотри… Калинов мост узкий, и нам обоим его не миновать. — Буривой поднялся: — Коли Велес тебе верит, и мне поверить не грех. Поручусь за тебя словом своим. А Княжич… Ты ко всякому будь готов. Из него сила — как кочка болотная. По виду прочен да красив, а обопрешься — и квакнуть не успеешь, как в топи окажешься.

— Ква, — кратко согласился Олег.

— Чего? — не понял ратник.

— Ква, — повторил Середин свою любимую присказку.

Буривой рассмеялся:

— Ладно. Быть по сему. Пойду, пока весь мед без меня не вычерпали.

— До утра, — кивнул Олег и вытащил из шапки успевшие согреться расстегаи. Поел в гордом одиночестве. Ни к одной из компаний его до темноты так и не пригласили.

Утром угрюмые и замерзшие ратники с первыми лучами солнца поднялись в седло, пытаясь походной рысью разогнать застывшую в жилах кровь. В сторону воеводы весь день никто и не смотрел — даже Одинец с Челкой держался метрах в двадцати. Но когда еще до вечера впереди показалась обещанная роща, воины мгновенно оживились, а потом к кошту Захара несколько раз подходили ратники, предлагая воеводе угоститься пивом из их бочонка. Еще переход, и при появлении перед сумерками на горизонте неровной линии древесных крон охотники стали приветствовать ведуна, как в святилище во время жертвоприношения.

На третий день, когда рать раскинула лагерь возле обещанного Олегом леска, перед воеводой появился сам Кияжич, с щитом в одной руке и сумкой в другой. Ватажник молча положил на снег свой щит, сел на него, расстелил между собой и Серединым небольшой коврик, поставил на него деревянную миску, сыпанул в нее горсть кураги пополам с орехами, достал два светлых ковкаля, медный кувшин. Так же молча наполнил оба деревянных кубка почти до краев и, наконец, прямо при ратниках, что с любопытством созерцали все приготовления, заговорил:

— Нехорошо получается, воевода. Вроде мы вместе, в одной рати идем. Может статься, живот друг за друга класть завтра станем — а как чужаки смотримся. Знаю, говорил я тебе слова обидные, за то готов прощения просить. Хочешь, до земли поклонюсь? Но не ради обиды молвил, о деле общем заботился. Посему зла на меня не держи. Главное хочу сказать: шестой день мы в походе, и вижу я ныне, дело ты сие знаешь. Может статься, опыт имел, может статься, от богов в тебе сие мастерство сидит, про то и не спрашиваю. Иное желаю сказать. При всех, без единого колебания: ты настоящий воин, кузнец. Полками способен командовать не хуже князя любого, а уж я, поверь, князей разных насмотрелся. Не каждый, поклясться готов, не каждый с тобой вровень встанет. Ты ведь каждый переход, каждую стоянку заранее проведал, всё до версты продумал, каждый шаг оценил…

Княжич молол, молол и молол языком, нанизывая слово на слово, вытягивая из пустоты самые превосходные эпитеты, хвалил Олега с самой откровенной льстивостью, и чем дальше, тем меньше это нравилось ведуну. Ватажник хотел помириться? Но для этого не требуется столько словоблудия и самоуничижения. Хотел обмануть, отвлечь, влезть в доверие? Наверняка. Но от чего отвлекать внимание в заснеженной степи? От половцев? Так караульных пять постов, по два ратника в каждом. От чего-то, что опасно лично Середину? Может быть… Но что? Нож в спину никто не всадит — люди кругом. Тогда…

Ведун еще раз внимательно пригляделся к столу. Ну, сухофрукты можно и не есть, это не опасность. А вот напиток почти наверняка придется выпить. Княжич предложит. Хотя, с другой стороны — вино налито из одного кувшина, в одинаковые ковкали, у него на глазах вынутые из сумы. Значит, оно не отравлено…

«Стоп!!!» — резко остановил себя Олег. Одинаковые ли? С виду — да. Но по материалу?

Середин вспомнил, как однажды они с ребятами исхитрились довольно сильно подпоить Ворона, и старик пару часов вещал им, сколь глупы люди современные и как хитры были их далекие предки. Рассказывал, надо сказать, чертовски интересно. Например, про искусство отравления. Наибольшее восхищение у старика вызывал ягодный тис — очень распространенное в Крыму и на юге Руси дерево. Даже декоративное, выращиваемое во многих парках и домах отдыха. И тем не менее — ядовитое. Саму по себе его древесину никто, разумеется, есть не станет. Но вот если сделать из тиса, к примеру, ковш и оставить в нем вино минут на двадцать — напиток впитает из древесины яд и потом за несколько часов убьет того, кто его употребит. Ворон довольно подробно описывал, как это смешно: прямо на пиру, при всех, наливаешь в ковш вино, выпиваешь, наливаешь еще, начинаешь говорить что-то очень доброе и приятное, привлекая внимание и оттягивая время. Потом отдаешь корец другу, тот выпивает, и к вечеру… Но ведь пили из одного кувшина и из одного ковша — какие могут быть подозрения?

— …А посему, я так мыслю, воевода, надобно нам выпить за дружбу, за доверие, чтобы верить тебе в меня, а мне в тебя, как самим себе. Не бояться встать в сече плечом к плечу и верить до последней капли. Давай выпьем за доверие и дружбу, воевода. Дабы не осталось меж нами обид и недомолвок! За тебя, воевода! — под радостные крики окружающих ратников Княжич поднял свой ковкаль.

— Постой! — вскинул палец Олег.

На миг ведун запнулся — он никак не мог обвинить ватажника в отравлении без единого доказательства. Начинать разборки — виновным в ссоре окажется именно он. Ведь ватажник призывает к дружбе и миру! К тому же — а вдруг он говорит совершенно честно? Середин работал мозгами изо всех сил, ища выход — и вдруг сообразил, что делать:

— Постой! Грешно пить за такое из простого ковкаля. Подожди…

Середин отошел к вещам, достал из сумки кубок из черепа несчастного латинянина, перелил в него свое вино:

— Мы выпьем за нашу нерушимую дружбу из сосуда чести, что достался нам от основателей рода. Половину ты, половину я. Ты гость, тебе пить первому.

— Н-но… — запнулся от неожиданности Княжич. — Это твое вино…

— Не беспокойся, я его даже не пригубил, — улыбнулся Олег. — Пей.

— Ты воевода, ты пей первым.

— Ты гость, тебе и пить, — парировал Середин. — Или ты чего-то боишься?

— Нет, конечно, — спохватился ватажник, взял кубок, рванул к себе — но зацепился ножкой за ковер и опрокинул на снег.

— Ты пролил вино, Княжич, — спокойно сообщил Олег. — Плохая примета.

— Ничего, оно не последнее… — Ватажник опрокинул в кубок свой ковкаль, отпил половину, протянул Середину: — Без обид?

— Без обид, — согласился ведун и отправил вино в рот, даже не чувствуя вкуса.

Ратники разразились приветственными криками. Княжич, дружески улыбаясь, собрал вещи и пошел к своей ватаге. Середин, растянув губы чуть не до самых ушей, помахал ладошкой вслед. И всё выглядело так, словно они с ватажником отныне стали лучшими друзьями на свете… Неужели Княжич затеял это всего лишь ради десятины в добыче? Про то, что византийское искусство ядов может использоваться ради жалкой доли, которую удастся взять в диком степном кочевье, Ворон не упоминал…

* * *

Волчий бор, несмотря на грозное название, мало чем отличался от рощиц, что встречались на пути ранее: высокие пирамидальные тополя перемежались вязами и дубами, а на прогалинах свободное пространство застилали лещина и акация. Хотя, конечно, очень может быть, что под прикрытием колючих ветвей здесь когда-то действительно обитала волчья семья. А может, и сейчас обитает — кто знает?

Ратники расседлали коней и, весело помахивая топорами, двинулись к леску, не очень заботясь о сохранности столь драгоценной для степей древесины. Это у себя дома прикидываешь, какое деревце сухое, какое прочим расти мешает, а какому надо время на рост дать, дабы дети потом в дело пустили. Здесь можно валить всё, что под руку попадется.

Внезапно послышался гулкий тяжелый топот, из-за дальнего края леса вынеслась конница. Охотники кинулись к лагерю. Те, кто возился у лошадей, побежали вперед, подхватывая на ходу щиты и рогатины, начали выстраиваться плечом к плечу, прикрывая живой стеной вещи и коней. Лошади приблизились, и вскоре стало понятно, что никаких всадников на них нет — это был всего лишь табун, который гнали перед собой ратники левого дозора.

— Взяли!!! — радостно размахивая плетками, кричали охотники. — Первую добычу взяли! Драпали половцы, токмо пятки засверкали!

— Что-о!? — кинув саблю в ножны выступил вперед Олег. — Кто драпал?

— Половцы драпали! — горячась и перебивая друг друга, начали рассказывать дозорные. — Мы по ту сторону рощи степь оглядывали, а тама темно у горизонта. Мы отвернули, ближе поскакали. Глядь — а там табун. Мы за рогатины, да вперед. А половцы как нас разглядели, так и тикать зараз, токмо снег из-под копыт. Да слова обидные кричали. А тут коней голов сто, не мене…

— Проклятье! — в сердцах жахнул щитом о землю Середин. — Электрическая сила, вы почему их не догнали? Упустили почему?! Зар-р-раза! Теперь они кочевье упредят, что русские пришли, те всех пастухов в единую рать соберут, да еще к соседям за подмогой пошлют. И вместо быстрого набега нам придется в битве насмерть рубиться. Что, довольны?! До Кривого колодца всего один переход. Пастухи спать не станут, к утру дома будут, тревогу подымут… Проклятье! На фига вы этот табун сюда пригнали? Нам с ним теперь морока одна. Пастухов порубить надобно было!

— Дык, воевода… — смутились охотники, осознав ошибку. — Куды нам их догонять? У них и скакуны свежие, да и налегке они.

— А луки вам на что?

— Ну…

— Упреждать надобно было дозорных, как вести себя, — встрял в разговор Княжич. — А не опосля теперича отчитывать…

— Да, да, — взбодрились ратники. — Мы же не знали!

— А голова вам зачем? Токмо шапку носить?

— Ну, — не поняв присказки, пожал плечами один из воинов, — глазами смотреть да еду хлебать…

— Оно и видно, — махнул рукой Середин. — Ладно, зарежьте пару жеребцов, пусть люди мяса парного поедят, да с собой убоины свежей заготовят. Впереди тяжелые дни будут. И дров с собой навьючьте, завтра в степи на ночлег остановимся. А табун здесь бросьте. Коли не разбежится, на обратном пути заберем. Тратить воинов на его охрану я не стану.

К Кривому колодцу Олег повел людей поздним утром, и не на рысях, а спокойным походным шагом. Чтобы отдохнули перед неминуемой сечей, сил набрались. Ведун решил не менять намеченного плана. Готовятся половцы к обороне, нет — а нападать на них в сумерках, чтобы потом не видеть ничего на захваченном стойбище, смысла не имело. В любом случае стоило переночевать в половине перехода и напасть засветло, дабы до сумерек успеть полностью подавить сопротивление и не бояться ночевать в стане врага. Вскоре стало ясно, что половцы настороже: впереди, у самого горизонта, появились всадники. Сколько — даже не разобрать. Головной дозор попытался догнать степняков, но те ушли, не дав сблизиться с ними даже на расстояние полета стрелы.

— Теперь хан Биняк знает, сколько нас числом, — сделал неутешительный вывод Середин. — Значит, или рать примерно такую же соберет, или кочевье уведет от Кривого колодца.

В последнем, впрочем, ведун сильно сомневался. Пообщавшись на Каме с тамошними кочевниками, он понял, что чистое скотоводство — занятие не самое прибыльное, этим от голода не убережешься. Почти все степняки имеют родовую зимовку, возле которой запахивают землю, сажают хлеб и прочие культуры, чтобы потом, вернувшись по осени, собрать урожай и зазимовать с полными амбарами. На одном мясе, как ни крути, не проживешь. Да и скотину, когда снег совсем степь заметет да морозы ударят, тоже зерном подкормить полезно. А то ведь и падеж случиться может. Сейчас, в самом начале холодов, у хана Биняка все закрома наверняка забиты под самую крышу. Увезти он это не сможет, бросить — тоже. Не переживет кочевье зимы без припаса. Голод да морозы и людей убьют, и стада проредят изрядно. А ведь в кочевье не только припасы. Там еще юрты, добро всякое, без которого в холода тоскливо придется, там дети, женщины. Их ведь тоже не бросишь. Значит… Значит, драться будут половцы за свою стоянку смертным боем, зубами грызться, до последнего стоять. Им всё равно выбирать не из чего. Не остановят русских — гибель для всего рода. А теперь еще получается, что и внезапного нападения организовать не удалось. Половцы успеют собрать силы…

— Быть сече злой и лютой… — пробормотал ведун.

— Да побьем мы их, дядя Олег! — бодро отозвался Одинец, помахивая Багряной Челкой. — Глянь, какая силища идет!

«Побить-то побьем, — мысленно согласился Середин. — Да только чьими животами за победу свою заплатим? Захара? Малюты? Путяты, Лабуты, Оскола? Кем из тех, кто сейчас весело перекликается в предвкушении легкой победы и близкой добычи? Чье тело придется привозить родным на двор, в чьи глаза смотреть, как объяснять?»

У Олега появилось сильное желание повернуть назад, махнуть рукой на богом обиженных степняков, забыть про них навсегда. И пропади он пропадом, этот мельник со своими дурацкими снами и внезапными истериками. Ведь живут же люди с эпилепсией, с частыми припадками — и ничего, как-то выкручиваются.

— Гляньте, еще дозор половецкий! — крикнул Лабута, указывая вправо. — Боятся близко подъезжать, байбаки степные. Чего он углядит за пять-то верст?

— А ему нас по головам считать и не нужно, — спокойно возразил Середин. — То, что две-три сотни, прикинет — и ладно. Полтора дня у них в запасе и две ночи. Воинов со всей округи собрать к колодцу успеют.

— Так то и хорошо! — засмеялся бортник. — Зараз прихлопнем, и по степи ловить не надо будет.

Остальные охотники засмеялись шутке, а Юрята начал долго и подробно рассказывать, какую ладную половку он встречал в Ельце на торгу, и какие у нее стати, и какие у нее губы, и какие у нее… В общем, хорошо бы, чтобы в этом кочевье хоть одна такая попалась, и что она, чур, его!

— Кстати, мужики, — вспомнил свою давнюю задумку Олег. — Хан Биняк мне живым нужен. Коли кому увечным попадется али беспамятным — не добивайте, вяжите. Нужен он мне до зарезу. Так что прошу вас, мужики. Мой он, мне оставьте. Токмо не сразу. Замотайте в веревки, да в обоз суньте. За то, что он другу моему, Творимиру, на мельнице учинил, хочу лично казнь самую лютую ему сочинить. Договорились, мужики?

— Ну, коли получится, так не добьем, — согласился Буривой. — Так, ребята?

— А на что он нам нужен? — удивился Юрята. — То ж не девка! Пусть воевода с ним развлекается, а мне лучше девку черноволосую, с бе…

Остальные его слова потонули в общем смехе.

* * *

Утром, еще до первых солнечных лучей, на стоянке запылали костры. Запасенные дрова Олег приказал разделить на две части — чтобы поутру воины опять смогли поесть горячего. Возможно, эти огни и позволили половцам найти в степи русскую рать. Среди гомона просыпающегося лагеря никто не услышал шелеста стрелы, которая рухнула с неба и с тяжелым стуком ударилась в лежащее в огне полено: тум!

— Это еще откуда? — удивился колдовавший возле котла Лабута. И прежде, чем он успел отреагировать, тонкое сухое древко вестницы смерти превратилось в высокий столб огня. — Вот проклятье, мне бы лишняя стрелка пригодилась.

— Какой раззява… — возмущенно начал кшеньский ратник и осекся, увидев торчащую из брошенного на щит налатника стрелу. — Провалиться мне на этом месте, по нам половцы стреляют!

До рассвета на лагерь упало несколько десятков стрел, ранив лошадь, порезав у многих налатники и оцарапав руку одному из охотников. К счастью, все ратники были в доспехах, и попадавшие в тело наконечники соскальзывали по кольчугам или металлическим пластинам, только пугая воинов неожиданным тычком. Между тем солнце уже вплотную подобралось к горизонту, и в наступивших сумерках сделались различимы пятеро всадников, пускающих стрелы почти с предельной дистанции. Несколько ратников, наиболее уверенных в своем остром глазе, расчехлили саадаки, отправили в ответ по паре стрел. Однако на дистанции около шестиста метров поймать на острие одинокого всадника не так-то просто, и Олег не стал даже интересоваться результатами. Половцы находились в куда лучшем положении. Они стремились поразить не отдельных людей, а обширный лагерь. Дальше — как повезет.

Наконец ратники поднялись в седло, и войско широкой массой понеслось вперед. Выскочившие вправо и влево дозоры вынудили половецких лучников отпрянуть в стороны и назад, потом те снова придвинулись, пуская и пуская стрелы. Пару раз дозоры пытались их отгонять — но половцы отступали назад, и охотникам приходилось выбирать: или отойти от войска, или оставить их в покое. Разумеется, воины возвращались, а лучники либо начинали стрелять уже по ним, либо норовили улучить момент, подскакать поближе к войску и пустить стрелу в плотную массу конницы.

Олег начал понимать, как себя чувствовали многочисленные завоеватели, не раз пытавшиеся подчинить себе бескрайние степи. Но, в отличие от греков, персов и прочих искателей славы, чьи черепа стали впоследствии пиршественными чашами, ведун точно знал, куда наступать, — а потому рано или поздно половцам придется забыть о своей тактике бесконечного изматывания и просто встать на пути, чтобы защитить родное кочевье.

— Половцы!!! Половцы!

В этот раз степняки мчались навстречу довольно крупным отрядом, не меньше полусотни. К счастью, в степи подкрасться незаметно почти невозможно, и охотники обнаружили верховой отряд за несколько километров.

— Заводных назад! — скомандовал Середин. — Копья к стремени, луки приготовить.

Снизив скорость, ратники отпускали поводья заводных коней, сдергивали с вьюков рогатины, кидали их наискось на седла, прижимая ногами; подтягивали удобнее под руку саадаки, снимали с них крышки, доставали обтянутые кожей и залитые лаком двуплечные луки. Заводные кони, которых больше никто не тянул вперед, смещались в задние ряды войска, и охотники постепенно сбивались во всё более плотный строй. Олег подумал о том, что ватажников Княжича в крепких добротных доспехах было бы неплохо выставить в первый ряд — но на столь сложное перестроение времени уже не оставалось.

— Вперед, вперед! — Ведун перешел на рысь, затем — в галоп. Сила русской рати не в меткости. Ее сила в дружном копейном ударе, сметающем всё на своем пути. Чем быстрее сойдется конница — тем скорее закончится битва, тем меньше охотники понесут потерь.

Половцы продолжали двигаться широкой рысью, однако сворачивать пока не собирались. Километр… Полкилометра… Быстро защелкали тетивы луков, воздух словно заштриховали легкие прикосновения острого карандаша. Совсем рядом с ведуном всхрапнула от боли лошадь, сбилась с шага и кувыркнулась через голову. Затем еще одна, еще, визгливо закричал кто-то из ратников. Впрочем, из рядов половцев стрелы тоже выбивали одного всадника за другим. Не меньше десятка степняков потеряли лошадей и теперь пешими убегали прочь. Один вовсе остался лежать распластанным, другой отползал на четвереньках, приволакивая ногу.

— Не пожалеем живота своего! — заорал Олег, опуская рогатину.

До половецкой лавы оставалось всего ничего, он уже прекрасно различал плотно стиснутые губы врагов, холеные усики, свисающие из-под шапок косички, темные зрачки.

— Ур-р-ра-а-а!!!

Практически одновременно и степняки, и русские кинули луки в колчаны, схватились за копья, опустили острия — хряс-сь! От края до края ратей послышался одновременный треск. Копья пробивали щиты, ломались, попадая в луки седла, пробивали доспехи и тела.

Олег наметил себе в противники морщинистого, явно опытного половца. Они встретились глазами, степняк чуть заметно улыбнулся, выпрямился и напрягся, метясь Середину прямо в лицо.

«В глаз, что ли, попасть хочет?» — успел удивиться ведун и, когда его копье уже почти коснулось щита степняка, резко опустил голову. Удар — с коротким свистом вражеский наконечник чиркнул по стали толстого остроконечного шлема, одновременно правую руку резко дернуло назад: как Олег и ожидал, острие его новенькой рогатины, вонзившись в щит, не дало половцу отвести удар вскользь, прижало к телу и, пробив дерево, вошло в живую плоть. Ведун отпустил засевшее во враге оружие, рванул саблю, готовясь к новой схватке — но половцы, не выдержав столкновения с более многочисленным врагом, уже поворачивали коней, со всей силы пинали их бока шпорами и плашмя охаживали мечами крупы коней.

— Геть! Геть! Геть!

— Бей татей! — с разбойничьим посвистом кинулись в погоню охотники. — Ур-р-ра!!! Бе-е-ей!

— Назад! Стой! Назад! Ко мне! Стой!!! — заорал ведун.

— За мной! Бей их, бей! Всё наше будет! — доносился в ответ веселый звонкий голос Княжича.

— Проклятье, сто-ой!

— Бей их, за мной!

Улепетывающие половцы промчались мимо своих спешенных собратьев, четверых прямо на ходу подхватили, забросив на крупы коней, остальным не повезло, и мгновением позже проносящиеся русские ратники походя порубили их сверкающими клинками. Конница стремительно уносилась к горизонту, а вокруг Олега осталось всего чуть больше сотни людей, которые услышали его приказы и, что немаловажно, — решили исполнить их, а не увлечься веселым разбойничьим «Бей!». Захар, почти все суравские, Буривой.

— Почему стоим, воевода?! — горяча копя, смотрел Буривой то на ведуна, то на удаляющихся товарищей. — Без нас ведь всё поделят!

— Без нас не начнут… — хмуро ответил ведун, оглядывая воинов. — Одинец?!

— Здесь я, дядя Олег! — из-за спины ответил паренек. — Чего стоим, воевода?! Побьют ведь без нас!

— Не побьют, — отрезал Середин. — А Малюта где? Умчался? Идиот!

— Я не понимаю, воевода! — громко потребовал ответа Буривой. — Почему мы стоим?!

— Потому что для разгрома половецкого я хоть часть рати спасти должен.

— От чего спасти?!

— От засады, — подъехал к горожанину Олег. — А ну, скажи, что бы ты сделал, коли прослышал, что враг к кочевью твоему подступает?

— В крепости заперся.

— Нет у них крепости… — покачал головой Середин. — Зато привычка к маневрам широким по степи есть. Я бы на месте хана Биняка верст за двадцать отряд отправил, чтобы сечу завязал да отступил притворно к самому кочевью. А сам силу бы копил, до последней минуты воинов новых, что с пастбищ подходят, ждал. За двадцать верст погони враг бы мой сам устал и лошадей измотал. Вот там, у кочевья, я бы и врезал со всей силы по уставшим разбойникам, да свежей силушкой…

— Так че мы стоим?! — сорвался на крик Буривой. — Выручать надо наших!

— Стоять! — холодно приказал Олег. — Выручать — не значит погибнуть вместе со всеми. Хочешь выручить — сделать нужно то же, что и степняки. По усталому врагу свежей силушкой ударить. А значит, выждать время надобно, пока устанут воины рубиться. И коней своих скачкой до поры не вымотать. Поэтому… — повысил голос ведун. — Собирайте рогатины, мужики! Они нам сейчас еще понадобятся. С заводных все тюки — долой! Пусть за нами налегке идут. Давайте мужики, за работу!

Олег первым натянул левый повод, поехал назад по следам войска. Углядел еще шевелящегося половца, наколотого на рогатину сквозь щит, подъехал ближе, раскачал свое оружие, выдернул. Двинулся дальше.

От стрел степняков русские охотники потеряли шесть коней. Или, точнее, трех — три лошади лежали на снегу, медленно орошая его белизну своей кровью, еще три смогли подняться на ноги — стрелы торчали у них из крупа, плеч, ног. Хозяевам досталось меньше: у одного ратника возле шеи торчала стрела, но он стоял на ногах и бодро ругался непотребными словами; двое сидели — видимо, что-то выбив или вывихнув при падении. Еще четверо выглядели совершенно не пострадавшими.

— На вас коней и вещи оставляю, — натянул возле них поводья ведун. — То, что мы сейчас снимем, соберите, на других коней навьючьте, да по нашим следам двигайтесь.

— Нечто мы калеки убогие? Мы тоже в сечу хотим! — попытался возразить один из них, но Олег отрезал:

— Всё! Таков выбор богов — вы выбиты. Не лезьте поперек их воли к Калинову мосту.

Скинуть с коней сумки и вьюки — дело быстрое. Уже через десять минут сотня русских ратников, удерживая рогатины у седла, а щиты повесив на седельные луки, широкой рысью устремилась через заснеженную степь. Глядя вдаль, Олег скрипел зубами, прекрасно понимая, что там, впереди, сейчас погибают его товарищи — но ведь они сами рвались в эту битву! И сами помчались за степняками, не слушая его приказов! Если бы не так — они бы неспешно, не выматывая лошадей, подошли к кочевью и ударили слитно, свежие против свежих. А теперь… Теперь нужно сделать так, чтобы случившаяся глупость хоть какую-то пользу принесла.

Главное — сколько? Сколько нужно выждать, чтобы половцы устали, выдохлись в рубке? Будь это тяжелая рыцарская конница, то уже минут через двадцать бойцы еле бы по седлам сидели — подъезжай да бери тепленькими. А степняки всегда легкое оружие и доспех предпочитают, оттого и рубиться часами напролет способны. Но всё равно, степняки тоже люди. И тоже устают.

Двадцать верст на рысях — чуть больше часа хода. На пути то и дело попадались мертвые тела, бесхозные лошади. Оно и понятно: кто-то из половцев, выручая родича, взял его на коня — под двойным весом скакун выдохся, охотники нагнали, да и срубили обоих. У кого-то конь оступился на всем скаку. Кувыркнулся степняк через седло, вскочил — а смерть вот она, рядом, всего в сотне саженей на всем скаку мчится. Лихие ребята, однако, в кочевье — не меньше двух десятков животы свои положили, жизни не пожалели, чтобы гостей незваных в ловушку заманить. Хорошо бы, чтоб зря…

Память неожиданно кольнуло узнаванием: полынная горка. Здесь отчего-то полынь все прочие травы заглушила, в рост человека растет. Воин Азун здесь в детстве с мальчишками играл, просеки в пахучих травах протаптывал, лежбища тайные устраивал, охотиться на кузнечиков выходил. Значит, кочевье рядом. Совсем рядом — разве малыши далеко от родной юрты убегут?

Олег вскинул руку и молча отвернул вправо, с натоптанной дороги на девственный наст. Ему было мало просто привести свежие силы в помощь товарищам. Кочевников нужно было ударить сильно и неожиданно. И лучше всего — в спину. Поэтому Середин, стараясь не слишком приближаться к Кривому колодцу, дабы не попасться раньше времени на глаза, по широкой дуге отмерил еще пяток километров и только потом натянул поводья:

— Переседлаться!

Охотники спешились, быстро сняли сумки и седла со скакунов, перенесли их на спины заводных коней, всё это время шедших налегке и почти не растерявших силы, и минут через двадцать снова поднялись в седло.

— Никаких криков, никаких кличей и визгов! — сразу предупредил Олег. — Незачем раньше времени о себе упреждать. Разгоняемся молча, бьем смертно. Всё ясно? Одинец, Челку в левую руку возьми, правую для меча оставь. Ну, мужики, да пребудет с нами мощь великого Велеса. За мной!

Чалый, зафыркав, легко помчался широкой рысью, словно только обрадовался весу седока, оторвался от остального отряда на десяток шагов, вздымая копытами мельчайшую чистую, искрящуюся на солнце пыль.

— Вперед, вперед, вперед!

Отряд миновал ложбину глубиной в рост человека, взметнулся на небольшой пологий взгорок, опять ушел вниз, вновь перевалил холмик. Впереди стали видны темные силуэты, донеслись крики, звон стали. Олег понял, что промахнулся — они шли не в тыл половцам, а сбоку, но менять что-либо было уже поздно. Еще ложбина, и они вынеслись на ровный простор, всего в километре от сечи.

— Ну, давай, давай, родимый, — еще крепче сжал пятками бока чалого ведун, переводя его в галоп и прижимаясь к шее. — Давай!

Несколько раненых степняков, которые каким-то чудом выбрались из сечи и теперь дожидались ее окончания в стороне, заголосили, пытаясь криками предупредить товарищей об опасности — но криков на этом пятачке промороженной степи и так хватало с избытком.

— Привет, ребята, — прошептал Олег и опустил рогатину.

Он нацелился острием не в крайнего половца, а в того, что сидел за ним с обнаженным мечом, вглядываясь вперед — туда, где в жуткой давке рубили друг друга многие десятки мужчин. Чалый на всем галопе врезался в живую массу — рогатина насквозь, от бока до бока, пробила степняка вместе с кольчугой и поддоспешниками, крайний всадник от удара просто опрокинулся набок, а ведун… Широко распахнув от неожиданности глаза и перебирая в воздухе руками, Середин пролетел метров пять и, со всего размаха врезавшись в какого-то половца, опрокинул его на соседа, а сам упал на шею вражеского коня.

Степняк на миг растерялся, закрутил головой, вскинул меч и рукоятью со всей силы дважды ударил Олега по голове — колоть длинным мечом в упор было несподручно. К счастью, шлем выдержал — а Середин, выдернув свой «столовый» ножик, вогнал его противнику снизу в подбородок. Полилась кровь, половец начал заваливаться прямо на Середина.

На миг наступила необычайная легкость — и в следующее мгновение ведун тяжело грохнулся спиной о землю. От удара он на какое-то время даже оглох, но всё равно спихнул с себя предсмертно хрипящего половца, приподнялся. Со всех сторон были конские ноги, ноги, ноги, брюхи, брюхи, брюхи… Степняки — ратники сюда еще не пробились. Олег рванулся вперед, вспарывая животы вражеским скакунам одному за другим, через минуту выкатился на свободное пространство, вскочил, оглядываясь, торопливо отер нож о снег и загнал назад в ножны.

Линия, по которой он выскакивал из самого пекла, определялась без труда: кочевники в неизменных стеганых халатах вместе с конями друг за другом валились на землю, возмущенно вопя и не понимая, что происходит. Однако из заднего ряда степняков какой-то мальчишка в халате с металлическими пластинами на груди заметил невесть откуда взявшегося русского и направил коня к нему, высоко над головой вскинув меч. Кто же так делает, дурачок? Ему же опускаться целую вечность!

— Х-ха! — вкладывая всю свою силу, начал длинный, размашистый удар половец и отвернуть его, перекинуть на другую сторону уже не мог.

Ведун поднырнул под шеей коня, затем просто и банально, рукой, приподнял щит мальчишки и всадил клинок ему в беззащитный живот чуть ли не на всю длину. Пальцы бедолаги разжались — и у Середина появился щит. Жизнь, можно сказать, налаживалась.

Краем глаза Олег заметил, что брешь, прорезанная им в конской массе, начинает заполняться. Похоже, ратники всё-таки теснили хозяев степи. В этот момент на него налетел еще один половец — бородатый, что Илья Муромец с картины Васнецова, — и попытался, прикрывая щитом свою ногу и лошадиный бок, опустить свой клинок Олегу на плечо. Ведун еле успел отвести удар саблей, отбежал на несколько шагов. Степняк кинулся вдогонку, опять заходя с левой стороны — но тут Олег вскинул щит и окантовкой саданул скакуну меж ноздрей, в самое болезненное для лошадей место. Взвыв чуть не человеческим голосом, коняга встал на дыбы, и на несколько секунд половцу стало не до схватки — лишь бы в седле удержаться. Ведуну как раз хватило времени, чтобы сделать три шага вперед и быстро, но сильно уколоть врага в спину, чуть ниже лопатки.

К сожалению, подняться в освободившееся седло Олег не успел: на него насели сразу два половца и он еле успевал прикрываться от ударов одного щитом да отмахиваться от меча второго саблей. Но тут промелькнуло что-то темное, левый половец поник головой — Середин, пользуясь моментом, перекинул щит, принял на пего меч, и из-под низу резанул половцу брюхо. Хлынула кровь. Ведун облегченно перевел дух, оглянулся. За поникшим половцем улыбался Буривой.

— Спасибо, брат! — Олег за рукав сдернул степняка с лошади, поднялся в седло вместо него и наконец-то огляделся.

Сеча заканчивалась. Последние из окруженных ратниками кочевников гибли один за другим, в каком-то странном исступлении не желая просить пощады. Похоже, внезапный удар серединской сотни достиг своей цели: прежде чем степняки поняли, в чем дело, каждый охотник успел убить хоть одного врага, мгновенно переломив ход сечи в пользу русских. Ну, а потом немногих оставшихся, что еще пытались что-то сделать, добили, выстлав землю десятками тел. Большинство половцев оказались зажаты между теми, кто сражался перед ними, и теми, кто зашел сбоку и сзади. В такой ситуации ни у кого из них не имелось ни единого шанса.

— Где мой вымпел? — спохватился Олег. — Где Багряная Челка? Одинец где?..

У него перед глазами встало лицо — только почему-то лицо не мальчишки, а Людмилы, — в животе екнуло смертным холодком:

— Одинец!!! — Середин поехал вдоль наполненного стонами поля, вглядываясь в мешанину человеческих и конских тел, заметил знакомый красный цвет на меховой полоске: — Одинец!

Ведун кинулся к Челке, ухватил возле перекрестья, вытянул из-под тяжелой конской туши, огляделся. Кольчуги, стеганки, кровь, торчащие из тел мечи — ничего приметного. Ну же! Олег вспомнил, что шелом для парнишки ковал сам, стал заглядывать на головы тех, кто в кольчуге. Наконец увидел знакомый шлем, зацепил бармицу, откинул, открывая лицо, прижал пальцы к горлу… Пульс есть. Тугой, наполненный. Ну, стало быть, живой. А что без чувств — так одет тепло, замерзнуть не должен.

Бой затихал. Сталь звякала всего в паре мест, а пока Олег, сжимая в руках Челку, дошел до половецкого коня и поднялся в седло — так и вовсе умолкла. Ведун немного подождал, глядя вперед и слушая, как за спиной, по сторонам начинают фыркать кони, раздаются веселые голоса, притоптывают на месте копыта не меньше людей возбудившихся скакунов.

— Не нам, смертным, перечить воле богов. Они выбрали, кто остается, а кому надлежит завершить святое наше дело. Посему: всех, кого в сече спешили — в гасильщики! — громко приказал Середин. — Остальные — за мной!

Он пустил скакуна с места в карьер, мчась по натоптанному вражеской ратью следу, и буквально через пять минут оказался на краю пологой низины глубиной метров в пять, со всех сторон укрытой от ветров. Там, внизу, вокруг каменного купола колодца, стояло больше трех десятков юрт, блеяли овцы, горели возле длинных яслей крохотные дымные костры. Там, с тревогой поглядывая в сторону, откуда недавно доносились звуки битвы, ходили с мешками и корзинами женщины, беззаботно бегали дети. И еще до того, как поднимающаяся изнутри знакомая тошнота смыла его сознание, ведун ощутил, как на губах появилась зловещая ухмылка.

— Батя, батя, ты научишь меня рыбок ловить?

— Конечно, научу, Милена.

— А когда?

— Вот работу обещанную сполню — и научу.

— Батюшка, у тебя завсегда работа!

— Сегодня немного.

— Значит, сегодня научишь? — радостно захлопала в ладоши девочка.

— Не знаю, — вздохнул он. — Как получится.

— Ты же обещал!

— Тут, Милена, не токмо со мной, тут и с рыбками уговариваться надобно.

— А ты уговорись, ты умеешь, я знаю…

— Хорошо, — засмеялся он, — попробую.

— Сегодня?

— Сегодня.

— Ой, какая я счастливая! — запрыгала она. Олег поймал ее, поцеловал в милые глазки, потом вышел через заднюю калитку.

А ведь правда, одну повозку всего смолоть надобно — двенадцать мешков, причем четыре уже под мукой. Он улыбнулся, вспоминая улыбающиеся дочкины глаза. Милена… Ладно, если успеет, можно попробовать.

Жернова под напором стекающего по колесу ручья вращались мерно и неустанно. Середин принес из-под навеса шесть мешков, поставил возле воронки, развязал. До темноты нужно сделать обязательно.

После пятого мешка он вышел на улицу, развернул тряпицу с кусочком убоины и куском хлеба, что жена дала на случай, если проголодается, поел. Возле плотины, раздергивая упавшую в воду хлебную корку, закрутилась сибилья мелочь. Рыбешки вкусные — да только по одной их таскать замучишься. Коли ловить, то косынкой частой надобно, чтобы вытянуть — так всю стаю. Он кинул в воду еще корку, улыбнулся появившейся мысли — ведь и вправду, давненько он рыбы у мельницы не ловил! Вот Милене радость-то будет, коли ей это дело поручить. Будет она добытчица.

Олег повернул голову, убедился, что колесо крутится мерно, ничто ему не мешает, зашел в сарай, сыпанул в ворот жерновов с полмешка гречи, затем торопливо потрусил вверх по тропинке — и вдруг услышал от дома грозные мужские выкрики…

— М-м-м… — простонал Олег, открывая глаза, увидел над собой розовый от отблесков костра войлочный потолок, удерживаемый решеткой из толстых, с большой палец, прутьев, рывком сел.

— Никак ты проснулся, воевода? — буркнул кто-то сбоку. По голосу вроде — Захар.

— Слушай, старшой, — тряхнул его за плечо ведун. — Сколько я в беспамятстве был?

— Дык, не был ты вроде в беспамятстве, — повернулся на спину мужик. — Дурных слов не кричал, ни к кому не цеплялся. Стариков половецких рубил, баб старых, что детей дурных нарожали… Потом в колодец их всех, покидал. Девок хотел тоже посечь, но мужики их от тебя утащили баловства ради. Детей, кто орал громко, тоже в колодец покидал. Дабы, сказывал, охоты у степняков не стало воду из нее пить. Потом те сообразили, разбегаться начали, попрятались от тебя. Ты навоз стал туда же бросать, пока там совсем не затихло. Потом кумыс пили, девок тискали. Но ты не стал, все Свету поминал да плакал слезами горючими.

— У-у-у… — Олег стиснул ладонями виски, закачался. — А наши как, кто на поле остался?

— Увечных гасильщики подобрали, привезли. Добра собирать не стали, завтра соберем. Княжич уже выведать успел, где стада половецкие, завтра своих пошлет, дабы пригнали да пастухов порубили. То ты приказал — дабы ни единого семени на развод в кочевье не осталось. Да ты спи! Тут добычу собирать дня два потребно, спешить ни к чему.

— Хана нашли?

— Сказывали, увечен изрядно, но дышит. Ратники твой наказ припомнили, гасить не стали. Повязали да завернули в попоны и халаты порченые, дабы не замерз.

— Побитых наших много?

— Изрядно, — вздохнул Захар. — Насмерть, почитай, десятка три, да увечных еще полста. Кто оклемается, а кто, может статься, и нет. Но суравских за Калинов мост мало ушло, за то тебе поклон от нас. Токмо те, кто с Княжичем в погоню помчался. Малюта да Путята не утерпели. Путята, правда, дышит еще, но плох.

— А Одинец?

— Рука у него левая порублена до кости и сломана, да пол-уха нет, и ноги отдавило, пока лежал. Но не сломаны вроде. Может статься, поутру сам ходить сможет.

— Хоть это нормально… — облегченно откинулся обратно на кошму Олег. Снова закрыть глаза он, стараниями мельника, побаивался. Но хоть за всё остальное можно было не бояться, за время его беспамятства ничего страшного не случилось — и то ладно. У дальней стены юрты послышался какой-то шум, женский вскрик, рычание, потом недовольный мужской голос:

— Пошла вон, карга старая! — Опять шум, тихий плач:

— А ты знаешь, что она мне делала? Знаешь, как детей собакам кормила?

— Пошла вон, сказал!

Олег вздохнул, поднялся, пошел на звук.

Ругался один из кшеньских воинов, в одной рубахе дремавший среди разбросанных шкур. К нему испуганно жалась и вовсе голая девка, половчанка — своих девиц никто в поход, естественно, не брал. Рядом, сжимая в руках тонкую спицу, сидела старуха и смотрела на девку с ничем не прикрытой злобой.

— Пошла отсюда, говорю! — опять прикрикнул ратник. — Дай поспать спокойно.

— Что тут такое? — негромко поинтересовался Середин.

— Да бабка, невольница бывшая, пристает, — зевнул охотник. — Девку мою попортить хочет.

— Она детей моих собакам скармливала! — взвизгнула старуха. — Чтобы племя русское не плодилось! Меня костылем била, пока не видел никто. Жрать со скотиной гнала. Потому и топила я их крысят в колодце! И самих всё едино поувечу.

— Че мне с ней делать, воевода? — пожаловался воин. — Кому мы девок слепых али увечных потом продадим? В Рязани, сказывают, по полгривны за каждую без торга дают.

«Понятно, — мысленно отметил интересный факт ведун. — Значит, не только я в беспамятстве половчат топил. И без меня желающих хватало». Но вслух он сказал совсем другое:

— Пойдем, бабушка, поедим чего-нибудь. Оголодал я чего-то. А детей топила зря. Их тоже персы с охотой, я слышал, покупают.

— С малыми совсем морока, — покачала головой та, не отрывая глаз от испуганной половчанки. — Тех, что старше, на торг выставляют. А их мне не дали. Токмо одного побить успела.

— Ну, и ладно, — взял ее за руку Олег. — Пойдем, покажешь, где еду держат.

Ведун привел ее к углям в обложенном огнями очаге, различил рядом какие-то деревянные обломки, кинул в костер. Пламя подросло, и Олег увидел вертел с полуобструганной тушой кого-то размером с барашка, переложил на вбитые в землю железные прутья, немного подождал, пока мясо согреется, обнажил нож, срезал несколько ломтей, протянул изможденной невольнице, длинные волосы которой превратились в бесцветную паклю, а во рту уцелело лишь несколько зубов. Та приняла угощение трясущимися руками, внезапно снова расплакалась:

— Я не бабушка… Мне двадцать четыре годика всего…

— Сколько? — не поверил своим ушам ведун.

— Двадцать… И еще четыре, — торопливо запихивая в рот мясо, прочавкала та. — Меня у Мурома украли. От подруг в лесу отбилась, на дорогу вышла, а тут они… Сперва насильничали все, пока сюда везли. Опосля на работы ставили, да всё били, били, что не ведаю ничего ихнего, степнячьего. Не кормили, токмо объедки подбирала, коли везло… А мальчики их баловства со мной выдумывали. А мужи противиться запрещали. Били, коли не слушала. И когда не успевала чего, били. Всегда били…

Она перестала жевать и снова заплакала — слезы проторили на лице две светлые полоски.

— Ладно… — Олег оттяпал кусочек себе, перевернул тушу и отрезал еще ломоть для женщины: — Теперь всё хорошо будет. До границ русских доведем, а дальше в Муром без опаски вернешься, домой. Одежку тебе справную дадим, дабы не замерзла, снеди всякой соберем в дорогу.

— Бегите! — внезапно замерла невольница с куском мяса в руке. — Бегите быстрее! Ты ведь воевода? Так бегите, бегите! Хан Биняк, как про ваше появление проведал, так мальчишек во все стороны послал: родичей из иных кочевий скликал, соседям челом бил, просил подмоги. Сберутся все, сюда явятся — побьют усех до последнего!

— Кишка тонка всех побить.

— Сказываю тебе, воевода, побьют! Тыща сберется, а то и более! Со всех сторон набегут.

— Ужель так любят хана Биняка?

— Когда своих бьют, рази поминаешь, люб али не люб? Всё едино на подмогу кинешься. Одно — промеж своими ссоры, иное — коли чужаки приходят…

Это верно, клич «Наших бьют!» никогда не оставлял выбора и сомнений — плохих соседей приезжие лупцуют али хороших. Главное — «наших». Олег задумчиво разворошил подброшенные дрова, чтобы огонь не лизал мясо, отрезал себе длинный ломоть и принялся задумчиво жевать.

Нет, бежать сломя голову — глупо и позорно. Раз пришли в кочевье, вычистить его надобно до донышка, как половцы русские деревни вычищали. Тем паче, что быстро примчаться соседи никак не могут. На пару дней пути от кочевья — пастбища хана Биняка. Еще два — по землям соседей. Значит, к ближним кочевьям гонцы, даже со всех сил торопясь, раньше двух дней не поспеют. Плюс — пара дней на сборы. Плюс — четыре дня пути. Три дня, как их заметили, уже миновало. Получается, еще дней пять есть в запасе, не менее.

— Ты хоть раз видела… — Олег запнулся, но выдавил: — Девушка… Ты видела, как соседи сюда приезжают? С какой стороны?

— Раз оттуда прискакали, — махнула рукой куда-то на стену юрты невольница, — но больше со стороны Волчьего бора скачут. Я так слыхала, иных лесов окрест нет, а путникам без огня тяжело — от мимо бора все и кочуют.

— А тем более зимой, — кивнул Середин, доедая мясо. — Стало быть, и подмога мимо Волчьего бора пойдет. А коли по уму действовать, то возле него и встречаться половцам надобно, дабы не поодиночке на нас набрасываться, а силу собрать да раздавить одним наскоком. Всё равно ведь получается, что мимо этой рощицы дороги у нас нет.

— Бегите! — снова попросила невольница.

— Дней пять у нас есть, — покачал головой Олег. — Давай, красотка, есть досыта, кумыс пить, отдыхать перед дальним переходом. За это время управимся. А коли кто раньше и заявится… Ну, так ему же хуже.

В действительности ратники управились со сборами только за шесть суток. Стада хана Биняка понадобилось вылавливать среди заснеженных просторов целых три дня. Во-первых, русские охотники, естественно, не знали, где пасутся те или иные стада, и их собирали с помощью освобожденных невольников, коих в кочевье оказалось немногим меньше полусотни. Во-вторых, после того, как хан прислал посыльных, призывая крепких пастухов для отпора, многие опытные кочевники предпочли уйти подальше, даже на чужие пастбища, и их пришлось форменным образом выслеживать, рубить, забирать скот. Всё это Олег узнал, когда с огромными, никем не считанными отарами прибыли последние, отправленные за добычей, дозорные.

Потом для замерзших в степи охотников был устроен отдых с кумысом и ласковыми половчанками, чтобы не сильно завидовали остававшимся в лагере товарищам. А еще целый день ушел на то, чтобы на свои, родные, телеги, уведенные степняками с Руси, на восточные двухколесные арбы, на тяжелые, предназначенные для быков, повозки, украденные кочевниками и вовсе непонятно где, загрузить найденное у колодца зерно, репу, капусту и морковь, чтобы собрать юрты — снять шкуры, скатать войлок, увязать каркасы. Заночевали ратники, как уже привыкли, на снегу, завернувшись в шкуры, и наутро рать наконец медленно двинулась вперед. И если захваченные многочисленные табуны еще были готовы мчаться в неизвестность вскачь, то овечьи отары, как их ни подгоняй, тащились чуть быстрее пешего путника. Точно так же, еле-еле, скрипели колесами арбы.

— Три… — прикинул на глазок Олег.

— Что три? — не понял едущий рядом Захар.

— Три дня нам таким ходом до Волчьего бора тащиться, — покачал головой Середин. — Ты даже не представляешь, старшой, какой сюрприз нас будет там ждать к этому времени.

— Какой? — не уразумел намека мужик.

— Ох, лихой, Захар. С длинными копьями, с крепкими мечами.

— Так, может, бросить овец да быстрым шагом пойти?

— Нет, ни к чему, — не согласился Середин. — Засада от этого меньше не станет, а добыча убавится. Люди должны знать, за что дерутся. Так и щиты легче покажутся, и сеча веселее будет. Пусть бредут. Только прикажи всю живность капустой да морковью кормить, чтобы в снегу не ковырялись и с голоду не попадали. Нам дома и без половецкого запаса сытно, а вот скотине подкормиться надо. Пусть жрет, а то и не доведем.

Позади снег медленно заметал пологую низину, щедро напоенную кровью, опустошенную чуть не до последнего зернышка. В середине ее, в древнем колодце плавали гниющие мертвецы, превращая драгоценную воду в яд. Ведун прекрасно понимал, что его воинство захватило не всех обитателей кочевья. Что точно так же, как в деревнях бабы с детьми отсиживались в схронах, так и среди степняков наверняка были те, кто отыскал место, чтобы затаиться, кто улизнул в степь и зарылся в неведомые ямы, отошел с торных троп. Но когда эти несчастные вернутся-таки к Кривому колодцу — они не найдут ни крошки еды, ни щепки дров, ни глотка воды. Ничего, что сможет продлить их жизнь хотя бы на десяток дней. А потому в степи скоро станет больше еще на несколько десятков мерзлых трупов.

Однако Середина не мучила совесть ни в единый миг. Потому что, оставь он жизнь кому-то из обитателей половецкого кочевья — те вырастут, наберут силу и придут в русские пределы с ненавистью и местью. Ведун уже достаточно пожил в этом мире, чтобы знать: народы, племена, селения, что убивают русских людей, что превращают их в рабов — не имеют права на существование. Никто, от взрослых мужей и до малого семени. Только так можно достичь мира и покоя на земле русской. Выбор прост: или люди, или убийцы и грабители. Третьего варианта не дано — а потому Середин сделал выбор в пользу своих.

Белый змей

Отары недовольно блеяли, но, подкармливаемые каждый вечер сытными «корешками», шли и не редели. Люди, правда, иногда начинали возмущаться, что воевода держит их в черном теле, что три дня подряд ни единого костра запалить не удалось, отогреться и горячего сварить — однако многочисленные добытые стада и длинный обоз со всяким добром не давали ропоту перерасти в бунт. Старшие по-прежнему признавали за Серединым право отдавать приказы, а ратники — право посылать их в дозоры и держать на холодном сале, кобыльем молоке и вяленом мясе.

Сюда они шли десять дней. Назад, перегруженные, как обожравшийся хомяк, раньше чем за месяц дойти охотники не смогут. Но когда доберутся до дому — каждый станет богаче в несколько раз. Вечером четвертого дня Середин созвал старших:

— Слушайте сюда, — кивнул он и нарисовал ножнами сабли на снегу длинный овал. — Давайте считать, что это Волчий бор. Любой путник, коли желает ночевать не под свист вьюги, а возле горячего костра, его не минует.

— Это даже глупая утка поймет, — сплюнул Княжич. — Почто собрал, кузнец? Эту глупость нам рассказать?

— Когда мы шли к кочевью, тут нас пастухи и заметили, — не обратив внимание на подколку, продолжил Олег. — После этого хан Биняк стал собирать своих людей и послал вестников к соседям. Его людишек мы уже перебили, но за то время, пока мы у кочевья торчали, соседи половецкие наверняка дорогу нам перекрыли и здесь, у леса, стоят.

— Ну, так вдарим по ним, чтобы век помнили и детям заказали! — сжал кулак Буривой.

— Это дело хорошее, — спокойно кивнул Середин, — да только скопилось их наверняка раз в десять более, нежели нас. Как бы они, кровью умывшись, нас всё-таки не побили всех до последнего. Опять же, раненые у нас в обозе, полон освобожденный. Что, их на милость половецкую отдавать?

— Как же иначе спор бранный решить? — не понял Захар.

— Я ни с кем спорить не собираюсь, — невозмутимо ответил Олег, — я человек мирный. Вот если бы половцы у костров сидели, а кони боевые в стороне паслись, то коней бы я увел — и делу конец.

— Да, кузнец! — первым сообразил Княжич. — Да, да! Я с тобой! Кто же в лагере коней держит? Они завсегда в стороне!

— Ты про что, боярин? — повернулся к нему Кожемяка.

— А про то, что кузнец нынешнюю ночь предлагает не спать, а с кострами еще пару дней повременить, — довольно расхохотался ватажник. — Надобно ночью на половцев налететь, напугать, разогнать, смутить изрядно, а коней увести тем временем прочь, да подалее. И нам лишняя добыча, и половцам пешими жить. Не угнаться им за нами без лошадей, пока кто коней свежих не приведет! Я верю тебе, кузнец, убей меня кошка задом! Я с тобой!

— Коли так, — сразу предложил Олег, — может, тогда ты и коней на себя возьмешь?

— Уведу, — весело пообещал Княжич, — как есть, уведу!

— Тогда вам, — ведун растопырил три пальца в сторону Захара, Буривоя и Кожемяки, — вам людей приготовить для наскока на лагерь половецкий, да еще воинов выделить, чтобы обоз охранять и от дозоров обороняться. Степняки ведь не дураки, наверняка дозоры выставили, дабы мы мимо не проскочили. Пусть идут наискось… — Олег прочертил ножнами путь мимо бора. — Мы потом нагоним.

— Не увидим же мы ничего впотьмах… — засомневался Захар. — Кого рубить, куда скакать?

— Костров, что ли, среди ночи не разглядишь, деревня? — расхохотался Княжич. — Те, кого рубить надобно, у костров сидят, сами себя освещают.

— Всем всё понятно? — обвел взглядом старших Олег. — Тогда командуйте привал малый, пусть перекусят все. А как стемнеет… В общем, никаких звуков не издавать: не кричать, не переговариваться, не ругаться. Налатники спереди застегнуть, дабы броня не блеснула. Силы на нашей стороне нет, зато внезапность и отвага — за нами. Да пребудет с нами милость богов! Готовьтесь.

— Постой, — спохватился Княжич. — Табун-то их как найдем? Лошади, поди, костров не палят.

— Зато пастухи палят, — парировал Середин, потом махнул рукой: — Ладно, коней я на себя беру. Захар, мне полтора десятка ратных выдели.

— Сделаю, воевода, — кивнул старшой. — Ныне же и подошлю.

И вправду, вскоре возле сидящего на щите Середина появились Лабута, Юрята, Оскол и еще несколько незнакомых Олегу сельчан.

— Вот, Захар велел передать, — протянул бортник кусок заиндевелой вареной убоины. — Когда пожуем нормально, воевода, сколько можно брюхо морозить?

— Тебе чего больше нравится — быть сытым и мертвым, али богатым и живым? — поинтересовался ведун, пряча мясо в сумку и уже привычно запихивая под шапку для разогрева.

— Ну ты, воевода, выбор предлагаешь, — хмыкнул бортник. — А то сам не знаешь?!

— Тогда терпи, — подвел итог Середин. — И скажи спасибо, что в кочевье мужики со жратвой перестарались и у нас теперь мяса вдосталь.

— Холодного, — не утерпел от комментария Лабута.

— Новым вечером пшено холодное есть будешь, — пообещал Олег, и рыжебородый ратник тут же замахал руками:

— Я что, воевода, я ничего. Убоина и холодная завсегда к месту. Жалко, коли мало останется.

— На пару дней хватило бы, и то ладно… — поежился ведун. Голова начинала мерзнуть, а иного способа согреть ужин ему пока в голову не приходило. Хотя…

Он вытащил сверток, взялся за нож, настрогал хрупкое мясо мелкими ломтями, высыпал обратно в мешочек, растер — мешок сделался почти плоским, — затем отошел к гнедой и аккуратно запихал его спереди под потник. Лошадь, с любопытством прядавшая ушами, внезапно недовольно заржала, притопнула копытом.

— Не боись, — поймал ее за уздцы ведун. — Сейчас согреемся.

Заснеженная степь плавно погружалась в сумерки, и Середин, прижавшись щекой к лошадиной морде, зашептал тайные слова:

— Стану не помолясь, выйду не благословясь, из избы не дверьми, из двора не воротами, мышьей норой, собачьей тропой, окладным бревном, выйду на широко поле, спущусь под круту гору, войду в темный лес. В лесу спит дед, в меха одет. Белки его укрывают, сойки его поят, кроты орешки приносят. Проснись, дед, в меха одет. Дай мне хитрость лисью, силу медвежью, ловкость кунью, глаза кошачьи, уши волчьи…

Мир вокруг дрогнул, утрачивая цвета, но зато в черно-белой степи Олег опять увидел далекий горизонт, мчащегося над самой землей ширококрылого филина, сгрудившийся в большую кучу обоз.

— Пора! — рванул он подпругу и залихватски свистнул: — Хорош брюхо тешить, мужики! По коням! А то заждалась нас красавица Мара со своей чашей, ох заждалась!

* * *

Опытный десятник Азул сумел устроиться куда лучше прочих воинов: его двойная кошма лежала аккурат между двумя кострами, а значит, ночью его старые кости будут прогреваться со всех сторон, в отличие от боков безусых юнцов, которым с одного краю будет все время жарко, а с другого — зябко. Ныне степь успела промерзнуть; даже днем морозец больно пощипывал щеки и кончик носа, а ночью пробирался холодными руками сквозь толстый войлок юрт, под мохнатые овечьи шкуры и стеганые халаты. А здесь, на ветру, он и вовсе способен усыпить так, что никогда уж не проснешься.

Воин запахнул полу халата и, полулежа и жмурясь на огонь, допил из глубокой деревянной чаши кисловатый кумыс. Поставил миску, протянул руку к изюму, что лежал рядом в вышитом пленной русской красавицей кисете. Насторожился, прислушиваясь к странному гулу:

— Скачет кто-то… Не иначе, волки табун спугнули.

Он прищурился, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте, которая плотной стеной окружала пятно света возле костра, даже привстал. И тут из темноты вылетел, подобно степному духу, мрачный молчаливый всадник. Азул успел только разинуть рот, еще не зная, что кричать: тревогу или молитву родовым богам, — а в воздухе стремительно просвистел меч, рассекая прикрытую собачьим треухом голову, и десятник безвольно распластался на своей новенькой теплой кошме.

Стоянка моментально наполнилась криками, стонами, воплями ужаса и боли — ратники, верные приказу, мчались через половцев молча, рубя направо и налево. Те, кто избежал удара от первого всадника, падали от клинка следующего; миновавшие первых двух гибли от оружия третьего или четвертого охотника. Невредимыми счастливчиками оказались лишь те, кто уже спал, опившись кумыса или сомлев от усталости, кто не рискнул вскочить, поднять голову и теперь сонно зашевелился, всё еще ничего не понимая, — а широкая волна всадников смерти уже умчалась обратно, в черноту ночи, откуда выхлестнула всего на несколько долгих мгновений.

Обогнув Волчий бор, Олег своим наговоренным глазом сразу заметил многосотенный табун, что мерно колыхался примерно в двух километрах от вражеского лагеря. Однако не удержался, вместе с остальными воинами промчался по краю лагеря, затаптывая и рубя очумелых от ужаса половцев, и только потом повернул влево.

— Ох, и возненавидят же они нас за это, — пробормотал Лабута, несшийся галопом бок о бок с ведуном. — Не простят.

— Можно подумать, раньше они нас любили и с пирогами тут ждали, — хмыкнул Олег. — Хуже, чем было, уже не станет. Да и не собираюсь я ни у кого прощения просить… Интересно, сколько пастухов возле табуна?

— Десятка два, не менее…

То ли крики убиваемых сородичей слишком далеко разнеслись по тихой ночной степи, то ли Велес решил указать своему воеводе, где искать врагов, — но от табуна отделились двое всадников, поскакали навстречу.

— Видишь кого, Лабута? — на всякий случай поинтересовался Олег, не в силах отделаться от ощущения, что, коли он видит степняков, то и те должны его видеть.

— Где? — не понял бортник.

— Мечи наголо, — приказал ведун и первым вытащил саблю.

Впрочем, помощи от охотников не потребовалось. Никто даже не понял, что случилось. Олег направил свою гнедую между половцами, один из которых скакал на несколько шагов впереди другого. В тот миг, когда первый степняк только начинал щуриться, слыша топот копыт и различая над снежным ковром неясный силуэт, ведун уже заносил саблю. Свист разрезаемого воздуха, взмах влево, вправо — и остальной отряд наткнулся уже на мертвые тела, еще не успевшие выпасть из седла.

— Готовьтесь, скоро уже, — тихо предупредил Середин. — Рубите всех, пока не разобрались.

Он видел десятерых пастухов, которые что-то оживленно обсуждали, поглядывая в сторону далеких костров. Сейчас бы их на рогатины взять, дружным копейным ударом… Увы, придется обходиться клинками. Приближающихся врагов степняки не различили, но услышали:

— Ты ли это, Гюрги? — выкрикнул один.

— Не я! — громко и уверенно ответил ведун, налетая на его коня, и рубанул поперек лба. Степняк отвалился, остальные схватились за мечи. Вытянувшись вперед, Олег достал кончиком сабли до горла еще одного пастуха, прочие ратники тоже кололи со всех сил каждого, кто попадался на глаза. В этот миг Середин больше всего боялся, что они впотьмах перебьют друг друга, а потому, не видя больше врагов, закричал:

— Всё! Мечи в ножны, всё! — Воины послушались.

— Саблю мою видите?! — несколько раз взмахнул ею вперед-назад ведун. — Видите? Туда табун гнать надобно. Он перед нами в сотне шагов. Так что в стороны расходитесь и гоните, так чтобы костры лагеря половецкого по правое плечо оставались. Вперед, погнали!

— Хоть бы факел какой запалить, — пробормотал Лабута.

Охотники разъехались в стороны где-то на сотню метров. Бортник залихватски засвистел, свист тут же подхватили все остальные и дали шпоры коням, скача наугад к невидимым пока лошадям. Табун же дрогнул, послышалось ржание, крайние скакуны попытались кинуться прочь, но тут двинулись остальные кони и, набирая скорость, помчались к далекому Олыму. Тяжелый гул скачущего табуна подбодрил ратников, разбойничий посвист, прерываемый громкими выкриками, стал веселее.

Олег оглянулся и увидел одинокий костер неподалеку от места последней стычки. Рядом, растерянно глядя вслед уходящему табуну, стояли двое половцев в длинных халатах.

* * *

Возле рощи Олег позволил рати простоять целый день. Отдых нужен был всем — и людям, что шесть дней не пробовали горячей пищи, и скотине, не привыкшей к долгим переходам. Да и лошадям не мешало порыться в снегу, выкапывая мерзлую прошлогоднюю траву. До Олыма оставалось еще три верховых перехода. Или — девять дней с груженым обозом и медлительными отарами. Утешало одно: захваченная скотина опустошила уже несколько повозок с капустой и репой, и теперь Олег мог нагрузить на них дрова.

Как бы хотелось погнать всю огромную массу людей, животных, телег со скарбом во весь опор, домчаться за два бессонных перехода до родных мест, раствориться среди лесов, укрыться за засеками и незамерзающими топями! Да только живые они все, живые. Ноги стаптывают, устают, есть-пить-спать хотят. А потому и пройти могут за день всего ничего, как ни торопи. Воины еще пели у костров заунывные песни и от пуза объедались свежим мяском, а ведун мыслями был уже в будущем, примерно за три дня тому вперед.

Половцы находятся дома. Они могут без опаски оставить своих раненых под присмотром тех, кто пострадал не так сильно; они могут послать за новыми конями в совсем не далекие кочевья. Сколько дней уйдет на то, чтобы снова поднять степняков в седло? Четыре? Пять? Еще за день они без особого труда нагонят тяжело уползающих, обожравшихся добычей чужаков. Получается, больше чем на день спокойного пути рассчитывать нельзя. А потом…

* * *

— По-оловцы! — этот тревожный клич Олега ничуть не удивил. Разве только то, что появились они так поздно — до следующей рощи оставался всего один переход. Он оглянулся, глядя, как темнеет горизонт от сотен всадников. Похоже, не меньше полутысячи воинов собрать успели.

— Захар! Буривой! Кожемяка! Княжич! — громко позвал ведун. — Воинов сюда собирайте! А то как бы опасность не прозевали…

За несколько спокойных дней охотники растянулись вместе с обозом. Кто-то ехал далеко впереди, рядом с раненым товарищем или родичем, кто-то болтал с гонящими стада пастухами, кто просто затесался где-то в середине, никуда не торопясь и не отставая

— Сюда! Сюда! К воеводе все! К воеводе! — покатилось вперед по растянувшемуся на несколько верст обозу. Олег с тревогой оглянулся назад: нет, уверенные в том, что добыча не уйдет, половцы не спешили, берегли коней для последнего рывка. Значит, успеют свои собраться.

— Луки! Луки готовьте! — крикнул вперед Середин. — Колчаны со стрелами заберите, коли у кого на заводных.

Вскоре стали доноситься громкие крики кочевников. Кажется, предлагали сдаваться. Обещали быть добрыми хозяевами.

— Княжич, твои бойцы — стрелки хорошие? — поинтересовался Олег у боярского отпрыска.

— Ну, коли с палубы бить, то не жаловался никто, — усмехнулся тот. — Не доживали.

— Тогда вы с Захаром по правую руку обоз прикройте, а то у суравских людей маловато.

— Ладно, кузнец, сделаю, — снисходительно согласился ватажник.

— Ты, Кожемяка, со своими, левую сторону прикрой.

— Сделаю, воевода.

— Ну, а мы, Буривой, вместо хвоста при обозе останемся, — кивнул горожанину ведун.

— Дядя Олег, они нас побьют? — Одинец, правая рука которого была туго замотана в лубки, продолжал честно возить за воеводой Багряную Челку. За несколько дней он отлежался, ноги начали слушаться, и паренек предпочел перебраться с тряской арбы в удобное седло.

— Пока не знаю, — пожал плечами Середин. — Но только не скоро это случится. Сперва друг друга попытаем, у кого стрел больше в запасе, у кого терпения больше, кто лучше за ворогом следит. До реки еще семь дней пути. На всё времени хватит.

Половцы, наконец догнав своих обидчиков, попытались обойти обоз справа. Тотчас у воинов Захара и ватажников защелкали луки. У половцев слетел с коня один всадник, и они, выпустив в ответ несколько стрел, качнулись влево. Тотчас начали бить луки горожан, рассаживая между половецкими всадниками тонкие опушенные древки. Степняки тут же отстали, попытались обойти охотников Кожемяки. Потеряли еще одного коня, отпрянули назад.

— Чего они делают? — не понял Одинец.

— Проверили, как в отрядах с лучниками. Сделали выводы. Сейчас прикидывают, как нас проще взять, чтобы потерь особых не получить.

И вправду, половцы разделились на два отряда чуть меньше, чем по три сотни в каждом, попытались охватить обоз с двух сторон сразу. В воздух взмыли стрелы.

— Дай-ка я тебе щит с луки седла за спину закину, — предложил Олег, помог раненому мальчишке, потом прикрыл свою спину тоже.

— Они сейчас накинутся?

— Нет, — покачал головой Олег. — Зачем им так сразу на мечи наши кидаться? Любимая тактика кочевников — это сперва коней у противника перебить, а уж потом его, пешего, и прикончить. Загнать, все жилы вымотать. На свежего ворога кидаться они страсть как не любят…

И действительно, держась на удалении чуть больше полукилометра, половцы не очень плотно, но постоянно пускали стрелы. Час за часом, километр за километром. До сумерек охотники потеряли шесть коней — падение каждого всадника степняки встречали криками восторга. Однако отряд останавливался, отстреливался, выжидая, пока неудачник снимет со скакуна упряжь и сядет кому-нибудь за спину, после чего всадники уносились вперед а ратник вскоре возвращался в строй на заводном коне. Половцы потеряли пять лошадей — но они даже не останавливались. Всё едино заводные шли позади конницы. Степняк дожидался их, ловил себе скакуна — и вперед, обратно на передовую.

Когда стемнело, ратники Буривого под прикрытием двух отрядов составили повозки в круг, выстроив импровизированную крепость, за стены которой и отступили остальные. Степняки остановились примерно в двух километрах от лагеря.

— Что делать станем, воевода? — собрались после ужина вокруг Багряной Челки старшие. — Половцев, почитай, втрое супротив нас ныне будет, коли не вчетверо. У нас не один десяток за скотиной смотреть должен да за повозками присматривать.

— Пленных связать, на козлы освобожденных невольников посадить, дабы обоз вели. Из раненых тех, кто на ногах стоит, заместо пастухов пустите, а всех способных тетиву натянуть — сюда.

— Ты чего, оглох, кузнец?! — повысил голос Княжич. — Их втрое больше будет. Коли до сечи дойдет, перебьют усех до последнего! Отрываться надобно, кузнец, отрываться!

— Не ори, не в море, — спокойно осадил ватажника Середин. — Это на воде следов не остается, чтобы в темноте смыться можно было. А здесь, коли сейчас тайком уйдем и всю ночь спешить станем, всё едино завтра же догонят. Пусть лучше отдохнут люди, завтра бодрее будут. Как сегодня шли, так и пойдем, стрелами степняков отгоняя. В сечу они не полезут, чтобы за каждого из нас одного своего положить, и то при лучшем раскладе. Нам главное до Олыма дойти. Там, на узкой реке среди лесов, им нас никак не обойти будет, только сзади скакать. Опять же, припаса-то у них нет, второпях сбирались. А в зимнем лесу лошадям жрать нечего. Нам надобно только семь дней пути продержаться. Хотя нет, теперь шесть.

— Как выдержим столько, воевода? — подал голос Буривой. — За сегодня половину стрел уже расстреляли.

— Как это половину?! — вскинулся Олег. — Я же по двести стрел на нос просил запасти! Кто это тут исхитрился сто стрел выпустить, хочу я знать? Хоть один из ратников твоих это смог?

— Ну, не половину, — смутился старшой. — Треть, наверно. Мы ведь, воевода, и в сече перед кочевьем пускали их, сколько успели. А собрать все не смогли, не нашли. Да часть порчеными оказались, поломанными.

— Значит, старайтесь экономить, — сухо посоветовал ведун. — Шесть дней.

— Налететь надобно, пока темно, — опять втиснулся Княжич. — Как там, у Волчьего бора! Налететь, да порубить нежданно.

— На месте степняков после такого налета я бы обязательно округ лагеря засеку из копий поставил. Чтобы в темноте самые умные на них сами поналетали. Не уверен, Княжич, что кочевники сильно глупее меня. Вопросы есть?

— Мы еще узнаем, кто глупее, кузнец, — сквозь зубы процедил ватажник и пошел к своим.

— Ладно, до утра, — кивнули Захар и Буривой.

— Но с тем ночным наскоком ты добро придумал, — добавил от себя Кожемяка.

Ночь пролетела быстро, а с первыми лучами половцы уже закружили вокруг лагеря, метая стрелы всего с пары сотен метров. Чтобы их отогнать и безопасно собраться в путь, пришлось стрелять. Мчащийся всадник — не самая лучшая цель, а потому удалось подстрелить всего шесть лошадей и одного бедолагу, который неудачно вылетел из седла, а потому не убежал прочь, а медленно похромал к своим. Потом из-за телег начали выходить ратники — первыми Олег нарочно выпустил ватажников, с их полным доспехом, сверкающим, как новенькое серебро.

Степняки попытались приблизиться всем отрядом, но ливень стрел вынудил их отойти, оставив еще трех коней. Обоз медленно развернулся, вытягиваясь в походную колонну. Кочевники попытались зайти с одной стороны, с другой, потом опять разделились, подступая всякий раз, едва охотники переставали работать луками — а потому экономить стрелы никак не получалось. Но самое неприятное — их не удавалось собирать. Ни свои, ни чужие — ратники не могли позволить себе остановиться, пройтись по снегу, выдергивая вестниц смерти за длинные древки.

К вечеру рать потеряла два десятка коней, половцы — примерно столько же. Выпущенные с предельной дистанции, стрелы падали только сверху, как капли дождя, изредка попадая людям в шлемы и чиркая по кольчугам — но глубоко впиваясь в спины и крупы коней, разрезая им шеи. Олег даже перекинул щит гнедой на круп, совершенно перестав бояться за себя, но не желая терять преданную кобылу.

Второй день привел к тому, что к сумеркам в колчанах осталось всего по нескольку стрел — да и то не у всех. Поэтому на третье утро по запетлявшим вокруг лагеря половцам уже никто не стрелял.

Степняки осмелели, стали кружить всё ближе и ближе, уже не просто пуская своих шелестящих убийц в лагерь, а выцеливая конкретных людей. Охотники, седлая коней, ругались, втягивали головы — но сделать ничего не могли.

— Ну, и как мы будем выходить, воевода? — подбежал к Олегу Захар.

— Выбери лучших стрелков. Десяток, но лучших, — вздохнул Середин. — Отдай все оставшиеся стрелы им. Остальные пусть берут копья.

В этот раз первым он вылетел из лагеря сам: застегнул бармицу, подвесив кольчугу к полумаске на глазах, крепко ухватил рогатину, взял в левую руку щит и дал шпоры гнедой, посылая ее с места в карьер. На всем скаку вырвался из-под прикрытия высоко нагруженных возков и попытался нагнать одного из лучников. Те, не ожидая подобной атаки, прыснули в стороны, как утята при появлении коршуна. В лагере половцев зашевелились, начали садиться на лошадей — тем временем и ратники выехали на открытое пространство, смыкаясь у воеводы в монолитный строй. И когда лава половцев двинулась было на лагерь — охотники все дружно, опустив рогатины, ринулись вперед. Над головами, между ратниками зашелестели стрелы, но отряд, развернувшись в тройную линию, уже решительно разгонялся для атаки.

Копейный удар конницы — страшная сила. И половцы не стали испытывать на себе его эффективность. Когда между отрядами осталось всего около ста метров, они развернулись и бросились наутек, не забывая метать стрелы. Русская конница тоже остановилась, начала отходить, закинув щиты за спины — половцы потянулись следом.

Выигранного времени хватило, чтобы обоз смог безопасно вытянуться по дороге — но на этот раз за успех пришлось заплатить не только двумя конями, но и четырьмя ранеными воинами. На малом расстоянии стрелы уже не падали сверху, они летели по прямой — в грудь, в лицо. А когда охотники отступили — то и в спину. Олег дважды ощущал тяжелые удары в щит и, даже не оглядываясь, был уверен, что там сейчас торчат две стрелы.

Рать опять разделилась натрое, не давая обходить обоз с двух сторон или подобраться к нему сзади — но сегодня охотники отступали молча, никак не отбиваясь, и половцы, что ни час, подступали всё ближе, метясь не в лошадей, а в щиты и затылки воинов — а ну, пробьет тяжелая стрела деревяшку, дотянувшись до тела? А ну, протиснется в щель под прочным шлемом, прорезав кольчужные звенья?

К полудню половцы шли уже совсем по пятам, всего метрах в ста за отступающими русскими. Судя по отдельным болезненным выкрикам, их стрелы и вправду начали пробивать щиты, а потому Олег, оглянувшись на бледного Одинца, тоже несущего в щите четыре стрелы, громко скомандовал:

— Пора! — Несколько ратников резко развернулись на «скифский выстрел», зловеще запели луки. С такого расстояния отборные мастера просто не могли промахнуться, и почти каждая из драгоценных стрел нашла себе жертву. Половцы отхлынули, оставив на снегу семь неподвижных тел — а раненых было, наверняка, больше раза в три.

Кровавый урок пошел на пользу — приближаться так близко степняки больше не рисковали. А потому третий день окончился так же, как и предыдущие — в сумерках обоз благополучно свернулся в кольцо. Однако до Олыма оставалось еще три, целых три очень долгих перехода.

На четвертый день, к изумлению ведуна, половцы позволили своим врагам тронуться в путь без всяких препятствий, а сами первые два часа светлого времени мирно скакали позади на удалении около километра. Но потом… Потом от общей массы кочевников отделились около полутора сотен всадников и с гиканьем, посвистом и улюлюканьем помчались вперед, грозно вскидывая копья.

— Ко мне!!! — закричал Олег, разворачивая скакуна. — Сомкнуться, сомкнуться!

Ратники, прикрывавшие обоз по сторонам, помчались, погоняя коней, к воеводе, сомкнули общий строй, все дружно опустили рогатины, поскакали навстречу — но в последний момент половцы отвернули — а степняки из второго ряда торопливо выпустили по нескольку стрел, гулко застучавших по щитам.

— Не гоните! — натянул поводья Середин. — От обоза далеко оторвемся! Возвращаемся…

Они повернули и поскакали назад, сопровождаемые насмешливым улюлюканьем. Но к тому времени, когда охотники нагнали хвост обоза, половцы успели восстановить прежнее построение, с копейщиками в первом ряду, и опять начали атаку. Ратники развернулись — подставить копьям спину способен только законченный самоубийца.

— Хе-хе, воевода! — проорал Лабута, оказавшийся рядом с Олегом. — Похоже, мы всё-таки уйдем из этой проклятой степи!

— Чего?! — не понял ведун.

— Стрелы у них, мыслю, тоже кончились! Вот и берегут, в копи…

Договорить бортник не смог — одна из половецких стрел вошла ему точно под срез железной шапки, пробив лоб. Степняки, сделав свое дело, отхлынули. Прихватив пошатнувшегося суравчанина за плечо, Середин удержал его в седле, ухватил поводья, поворачивая коня. Остальные ратники тоже направились за уползающим обозом.

— Одинец, — попросил ведун, когда они поравнялись с задними повозками. — Скачи с Лабутой вперед, найди телегу, чтобы его туда положить… Электрическая сила!

Половцы с радостным гиканьем затевали новую атаку.

Одинец вернулся с Багряной Челкой минут через двадцать, пристроился рядом:

— А это правда, что дядя Лабута сказывал?

— О чем?

— Ну, что у половцев стрелы кончились, и теперь они пускать токмо изредка станут?

Олег вздохнул, помолчал, думая о том, стоит ли открывать мальчишке глаза, потом решился:

— Видишь, вдалеке конница половецкая идет?

— Да, дядя Олег.

— Идет спокойно, не торопясь. Отдыхает, можно сказать. А мы с сотоварищами весь день то в их сторону скачем, то обоз нагоняем, потом опять от малой силы половецкой избавляемся, потом опять нагоняем. У нас, Одинец, этак к сумеркам сил не останется ложку держать, не то что сечу серьезную вынести. Да и лошади все запыхаются. Так что не стрелы они берегут. Они нас выматывают, чтобы к вечеру главной силой и прихлопнуть.

— А что делать, дядя Олег?

Это был серьезный вопрос — что делать? Рассчитывать на уставших не менее его самого охотников смысла нет. К сумеркам они не то что сопротивляться — они смерть с радостью примут, только бы покой обрести. Магию использовать, чтобы отвести глаза от такого огромного сборища людей и добра, — тоже тяжеловато. К тому же Ворон предупреждал, что в степи — своя магия, и особо учеников ей не учил. А может — сам знал не лучшим образом. Предупреждал только, что в степях ни в коем случае не стоит беспокоить Белого змея, хранителя безлесых угодий.

— Захара мне найди, Одинец. Немедленно!

Старший из суравских охотников примчался через полминуты — судя по тому, то у его плеча кольца брони расползлись и снизу выпирала сложенная тряпица, мужику уже досталось от настырных степных стрелков.

— Что скажешь, воевода? — с хрипотцой спросил он. — Придумал чего, али в последний путь готовиться присоветуешь?

— Слово я знаю нехорошее, Захар, — скинув рукавицу, отер лицо ведун. — Сорок сороков бед на нашу проклятую голову.

— Нешто нам этой напасти мало? — указал в сторону половцев, готовящих новую атаку, старшой.

— Так ведь степь одна, Захар…

— То верно… колдун, — кивнул мужик.

— Волосы мне нужны и слезы. Того, кто на этой земле родился. И огонь открытый.

— Ну, волосы у пленницы любой срезать можно. И слезы… Токмо куда я их соберу?

— На тряпицу любую, — облизнул пересохшие губы Олег. — Пусть в начале обоза огонь кто запалит. Одинца послать не могу. Он, сам видишь, ныне однорукий. Как огонь, волосы и слезы приготовишь, за мной посылай. Авось, успею, пока рать мимо не пройдет.

— Попробую, воевода, — вздохнул мужик. — Ныне на тебя вся надежа.

— Коли половцы прорвутся, как я одной лапой отбиваться-то стану? — вдруг высказался мальчишка. — Да еще левой!

— А каково бабам нашим приходится, коли нам их защитить не удается? — покосился на него Олег. — Нам хорошо: сгинули, коли слабы оказались, в сече — и никаких печалей. А им терпеть. Вот и побудь маленько в их шкуре. Вкуси, так сказать, разницу.

— Я же не баба, дядя Олег! — обиделся паренек.

— Ну и что? Всё равно знать нужно разницу между тем, что значит умереть с честью или победить любой ценой.

— А в чем разница?

— Чаще всего — это одно и то же. Но иногда можно выбирать. Держи Челку, знаменосец. Половцы идут…

И уже в который раз русские ратники, опустив рогатины, ринулись в контратаку — и в который раз степняки, рассыпавшись, метнули стрелы и пустились наутек. Охотники натянули поводья — но из их строя выбежали сразу два коня, помчались в степь. Один из воинов выпал из седла — другой так и остался, понурив голову, раскачиваться на своем скакуне.

— Есть выбор, — пробормотал себе под нос Середин. — Или сгинуть в честном бою и не увидеть, как добро наше грабят, раненых режут да девок обратно в рабство тащат. Или пропасть всем вместе, ни на какие милости от врага не надеясь. Что скажешь, Одинец?

— Плечо, дядя Олег. Плечо.

Стрела с граненым бронебойным наконечником вошла мальчишке опять же под правую ключицу и высунула окровавленное острие у него из спины.

— Да что же ты, бедолага… — оглянувшись на половцев, ведун обломил стрелу, ухватил наконечник под древко, дернул вперед, освобождая рану: — Скажи что-нибудь, Одинец! Ну же, скажи!

— Я умру, да?

— А чего-нибудь повеселее придумать не можешь?

— Мы все умрем…

— Только не от этой раны… — пообещал Середин и, хлопнув его коня по крупу, чтобы перевести на рысь, поскакал следом к обозу.

Голос мальчишки не изменился, кровавой пены на губах не появлялось — значит, легкие не пробиты. Заражения в такую холодрыгу тоже можно не опасаться. Значит, и эта рана обойдется, лишь шрам на память останется.

— Дядя Олег, а почему крови нет совсем? — забеспокоился вдруг Одинец. — Ведь у живого она литься должна, правда?

— У тебя под кольчугой рубаха и толстенный поддоспешник, — напомнил ведун, — они всё и впитывают. Вот только новые потом шить придется. Не отмоешь.

— Зачем? Мы ведь всё равно погибнем.

— А ты что, собирался жить вечно? — не выдержал Середин. — Мы все за Калинов мост уйдем, от прекрасной Мары никто не спрячется. Ты хотел повоевать? На войне умирают, Одинец. Ты забыл, зачем мы пришли в эту степь? Мы пришли, чтобы отомстить за деревни разоренные, за погибших и искалеченных. Мы добились того, чего хотели. Нет больше кочевья, что дорогу к нам решило проторить. Нет больше тех, кто над девками нашими надругался да детей баловства ради передушил. Некому больше к деревням русским соваться. А коли еще кто за добычей на Русь соберется, тот отныне про кочевье хана Биняка вспоминать станет. Да думать — не найти ли жертву попроще? Так что, чего мы хотели, Одинец, — мы сделали. Какая теперь разница, останемся мы живы или нет? Чуть раньше, чуть позже. Через полста лет никого из нас не станет всё равно.

— Я тоды за тобой мчался, дядя Олег, — отчего-то вспомнил Одинец. — С Челкой Багряной. Ты двух половцев срубил, да сам из седла вылетел. А другой половец на меня мечом махнул. Но я Челку подставил, да сам его мечом ткнул. Он и свалился. Потом я с другим биться начал, но на правую сторону несподручно бить было, он меня по плечу и стукнул. А потом в ухо краем шита попали, я и обеспамятовал.

— Тяжело в сече знаменосцам, — ответил ведун. — Оттого их самыми храбрыми и считают.

— Не хочу, чтобы меня, как хряка, закололи, дядя Олег. Я биться хочу!

— Тогда перестань думать о смерти. Биться только живые умеют, не мертвые… — Ведун привстал на стременах, разглядев впереди Захара, призывно машущего рукой. — Кажется, пора. За мной, Одинец. Пусть невольницы перевязку сделают. — Олег углядел рядом старшего от Кшени, громко окликнул: — Кожемяка, за главного остаешься! Мне тут дело одно надобно сотворить…

* * *

— Вот… — передал старший Олегу обрывок серой влажной тряпки, в которую была завернута прядь волос. — От половчанки одной. Она в кочевье родилась, это я точно проведал. А костер Зырянка впереди разводит. Мальчишка, что в невольники летом попался. Может, уже и запалил. Еще чего надобно?

— Как всегда, перо и полынь. Но это у меня с собой в запасе есть… — Как старший заставил несчастную половчанку плакать, Олег спрашивать не стал. — Одинец мой стрелу поймал. Перевяжете?

— Это мы сделаем, — кивнул Захар. — А ты свое дело твори, бо сил скоро не останется половцев держать.

Середин пришпорил гнедую, обгоняя арбы и отары и выглядывая впереди заветный дымок.

Увы, дымка не было. Мальчишка в широком ватном халате, снятом с кого-то из половцев, и в шапке настольно огромной, что мог, наверное, свернуться в ней целиком, сидел на корточках возле сложенных шалашиком поленьев и старательно дул куда-то под них. Но пока без особого эффекта.

— Ну, что?! — спешился рядом Олег.

— Сырое всё, дяденька, сырое, — заскулил тот. — Снег везде, холодно. Трут не тлеет, щепа не горит.

— Дуй! А то совсем погаснет.

Ведун взял крайнее полешко, начал строгать ножом, подбрасывая мальчишке растопку. Тот совал стружку под поленья, пыхтел, как кузнечные меха. Над дровами появился слабенький серый дымок.

— Счас, счас, — испуганно пообещал мальчишка — и дымок тут же пропал.

— Дуй, не отвлекайся!

Мимо одна за другой прокатывались повозки, утаптывали снег крохотными ножками пухлые овечки. Еще немного, и половцы покажутся — а огня всё еще не было. Хотя… Мальчишка облегченно отвалился в сторону, дыша так тяжело, словно целый час провел без воздуха, а сквозь щели между поленьями ослепительной желтизной замигали огненные языки.

— Всё, беги. — Олег снял из-за спины щит, кинул на землю, сел сверху. Ожидая, пока костер разгорится, раскрыл сумку с травами, поставил рядом, сосредоточился, перебирая заученные заговоры и заклинания.

Неподалеку послышались выкрики, залихватский посвист. Это означало, что ждать больше нельзя — обоз вот-вот пройдет мимо.

— Ладно, придется начинать. — Олег растер над огнем между пальцами немного мяты, из другой щепоти сыпанул соли с перцем, чтобы пробудить местных духов, начал проговаривать заговор: — Тебе, небо, поклонюсь, тебя, землю, поцелую, тебя, ветер, попрошу… Лети, ветер, семью вихрами, семью ветрами, семью бурями. Неси, ветер, слова мои всем живым и всем мертвым, каждому дереву, каждой травиночке, каждому зверю… — Ведун уронил в пламя несколько перьев. Огонь поймал их на лету, мгновенно превратил в невесомый дымок. — Летите, слова мои, на крыльях ветров, во все концы земли моей родной, слова мои, дочери твоей возлюбленной, плоть от плоти твоей единой… — Волосы рожденной здесь девушки затрещали на углях, сворачиваясь серыми колечками. — Пришла беда, откуда не звали…

— Годислав, не отставай! — чуть не над самым ухом проорал Кожемяка. — Не задели? Захар, своих вправо оттяни, не то весь строй в кучу собьете. Воевода, а ты чего сидишь?

На краткий миг ведуна охватила паника — не успел! Но Олег тут же прогнал ее усилием воли: останавливать заговора нельзя. Неведомо, чем откликнутся незавершенные слова.

— …поникли буйные головушки, поломаны милые цветочки… — В огонь упали бутоны ромашки. — Пришел на землю нашу ворог страшный, именем… — Середин вздохнул: земля на своих детей не оборотится, половцев в заговор не подставишь, нужен иноземец. А коли подставляться, то уж лучше одному. — Ворог страшный, именем ведун Олег. Кровушкой половецкие пастбища оросил, ядом страшным колодцы отравил, и нет ведуну Олегу ни страха, ни совести, ни милостивого слова. Полились на землю родную, любимую, слезы женские, горючие. Стала земля, как полынь, горька… — Середин бросил в костер приготовленную полынь. — Горька земля, как мертва вода, нет в ней места ни корням травяным, ни мышам полевым, ни червям дождевым, ни гадам ползучим, ни…

В памяти вдруг вспыхнуло ярким образом — сидящий на корточках на краю скамейки Ворон с бутылкой пива в руке, его тихие слова: «Не тревожьте в степях Белого змея. Коли Белый змей из норы вылезет, всем смертным впору самим под землю зарываться». И Олег произнес:

— …ни Белому змею. Аминь!

Поставив завершающую точку, ведун выпрямился, огляделся. Охотники гарцевали шагах в тридцати, не решаясь уйти за обозом и бросить воеводу одного. Половцы, смутясь от странного зрелища и опасаясь подвоха, тоже остановились в нескольких сотнях метров.

— Ладно, быть по сему, — передернул плечами ведун, провел ладонью над полыхающим костром: — Гори, священный огонь, защищай степи половецкие от злобного врага. Степь одна…

Он решительно поднялся в седло, поскакал к своим, и ратники тут же повернулись следом. Половцы продвинулись на освободившееся пространство, но к костру приближаться не рискнули, вполне справедливо заподозрив в нем некое враждебное колдовство. Обогнули по широкой дуге, метрах в двухстах, и продолжили погоню.

— Ну, что, колдун? — подъехал ближе Захар. — Где твое чародейство?

— Степь не моя вотчина, — ответил Олег. — Кто его знает, как и когда это подействует. И когда начнется. Да и вообще, получится или нет…

Нагнав хвост обоза, ведун придержал гнедую, закрутил головой, пытаясь найти хоть какие-то признаки изменений. Вроде ничего. Всё, как и вчера, и позавчера, и сегодня с утра. Хотя… По небу, по облакам, протянулась ровная череда завихрений, словно кто-то огромный промчался под самой нижней их кромкой, взбаламутив пухлые, мягкие очертания. Будет обидно, если Белый змей учудит что-нибудь простенькое и эффектное — типа, грохнет молнией главного обидчика, и вся недолга. Хотя, тогда бы про него не ходила столь дурная слава. Да и какие зимой грозы?

Под копытами тонкими извилистыми струйками побежала поземка, удивительно быстро занося следы от копыт. Озабоченно фыркнула гнедая, и одновременно Середин ощутил теплое прикосновение креста к запястью. Слева поднялся снежный вихрь, словно оглядывая обоз со стороны, но почти сразу рухнул. Нет, снова вырос. Опять опал — тут по лицам воинов сильно хлестнуло жестким ледяным порывом. Вихри закружились над степью сразу в нескольких местах, поднимая снег, новый порыв ударил уже колючей крупкой, затанцевал вокруг коней. Борода Захара мгновенно заблестела множеством искр. Старшой отер лицо заячьей рукавицей, довольно кивнул:

— Коли такой ветер удержится, то с луков бить несподручно станет. Снесет стрелы-то. — Тем временем поземка начала зловеще завывать, просачиваясь под брюхами повозок, между спицами телег; временами она подпрыгивала, кидаясь снегом в лица людей. — Пойду-ка я налатник накину. Тебе хорошо под плащом меховым, а я погорячился чегой-то. Половцы, мыслю, пока не кинутся.

Захар помчался вперед, вдоль обоза, и вскоре скрылся с глаз за снежной пеленой. Ветер хлестал всё сильнее и сильнее, и теперь не то что с лука стрелять — кони от резких порывов покачивались.

— Пусть сильнее грянет буря, — усмехнулся Олег тому, какие силы обрушил на него Белый змей. — Степь одна…

Буран шипел, словно настоящая гигантская змея, гнал перед собой барханы в половину человеческого роста, превращая степь в подобие белой пустыни, жалил холодом, запускал свои щупальца за ворот одежды, под полы налатника, в рукава. Это было неприятно… Но не более. Меховые штаны, войлочный поддоспешник, лисий налатник, куньи рукавицы делали любого смертного неуязвимым для самых страшных морозов. Еще шлем на малахай поменять — то и вовсе хорошо было бы.

Половецкая конница давно скрылась с глаз, но ратники пока не спешили уходить со своего места: а ну, попытаются степняки под прикрытием непогоды налететь — что тогда? Но многие, ежась, уже убирали рогатины к стремени, натягивали шапки. Некоторые доставали из сумок меховые накидки.

— Обманул я Княжича, — пробормотал себе под нос ведун. — Не только на воде следов не остается. При такой погоде хоть на версту от половцев оторвись — ни одна собака следа не возьмет.

Он всё еще опасался, что сквозь стену из белых вихрей вот-вот вырвутся кочевники в своих толстых ватных халатах поверх брони, на заиндевелых лошадях, в последней попытке дотянуться до уползающей прочь добычи — но час проходил за часом, над злобно ревущей бурей медленно сгущались сумерки, а степняки не показывались.

— Неужели ушли? — И тут гнедая поднялась на дыбы, едва не врезавшись грудью в последнюю телегу остановившегося обоза. — Это еще что? Почему стоим?!

Олег проехал рядом с телегой, увидел остановившуюся перед ней арбу, дальше — еще одну.

— Электрическая сила!

Держась ближе к телегам, где размолотый тысячами копыт снег лежал не так высоко, он пустил гнедую вперед, любуясь тем, во что превратил Белый змей военную добычу. Кони стояли плотной толпой, положив головы на крупы друг друга и безнадежно закрыв глаза, овцы просто попадали мохнатыми кочками, спрятав морды куда-то в шерсть. Возницы, что сидели на каждой десятой телеге, дрожали на облучках, кутаясь в трофейные халаты, на лицах многих раненых уже не таял снег.

В густой пелене невозможно было различить ничего, дальше конских ушей, и Захара он узнал, только когда Гнедая чуть сдвинулась, пытаясь разминуться со встречной лошадью.

— Вставать надоть, воевода! — заорал старший, пытаясь перекричать рев ветра. — Замело всё! Ночь! Дороги нет! Ветер! Холод! Сгинем!

— Вперед! — так же громко заорал Олег. — За ночь уйдем, степняки более не найдут! Следы заметет!!!

— Нет дороги!

— Костров не запалить! — замотал головой ведун. — Замерзнем! Вперед! Кто двигается — жив!

— Заплутаем в буре, воевода!

— Мимо Олыма не промахнемся!

— Нет дороги!

— Электрическая сила! Найди, чем раненых укрыть, Захар! И ратных вперед присылай!

Путь к первой телеге занял минут двадцать. Под порывами ветра гнедую качало, как надувную куклу, било о борта телег, но каким-то чудом она всё-таки держалась на ногах и не падала, подобно некоторым конягам, что дергались в постромках. Казалось, этот кошмар должен стать пределом для любой стихии, но Олег всё-таки никак не мог отделаться от ощущения, что буря продолжает набирать силу.

Перед первой телегой лежал бархан высотой гнедой по грудь. В первый миг Олег подумал просто разметать его, благо дальше должна быть прогалина с высотой покрова от силы несколько сантиметров — но ведун тут же спохватился. Коли буран намел один такой бархан — будут и другие. Нужно сделать так, чтобы они перестали быть препятствием для обоза, а не разрывать каждый голыми руками. Ведун наконец-то снял шлем, тафью, напялил теплую меховую шапку, повернул назад. Через три телеги наткнулся на Буривого с несколькими ратниками.

— Залегать надобно, воевода! — закричал горожанин. — Сгинем!

— Буря уляжется — половцы порубят! — заорал в ответ Середин. — Уходить надобно! Ночь, день, и более не найдут, степь большая!

— Заметет!

— Жить хочешь?! — И Олег выдал удивительно вписывающуюся в ситуацию банальность: — Жизнь — это движение! Коней сюда гоните. Табун к первой повозке!

Мужик кивнул, развернулся, что-то заорал воинам — за пять шагов было уже не слышно, — и они все вместе растворились в пелене. Примерно через полчаса, тяжело разбивая снежные волны копытами, вдоль обоза подошло около сотни коней, подгоняемых полусотней охотников под командой Буривого. Олег, неуверенный в своей способности управлять лошадьми, подъехал к старшему, указал на бархан, успевший подрасти еще на пару ладоней:

— Отдели от табуна десяток коней, пусти через сугроб, следом еще десяток, а дальше остальных гоните. Через полверсты первые выдохнутся — так вы других заместо них пускайте.

Ратники пришли в движение, направив своих скакунов прямо на табун, отделили от него полтора десятка лошадей, погнали к нужному месту, окружая со всех сторон — воинов оказалось почти столько же, сколько и коней. Четвероногие, подгоняемые к бархану, начали прыгать через него, задевая гребень передними копытами, падая на него в толкучке животом, пробивая грудью. Дальше, через осевший почти вдвое снег, волей-неволей пошли воины, потом остальные охотники погнали табун. Четыре сотни ног разметали препятствие до высоты ниже колен, и ведун замахал руками на возницу:

— Пошел, пошел! Не стой, заметет!

Телега наконец-то покатилась вперед, за ней — другая. Обоз стронулся — Олег поехал навстречу движению, криками растрясая погонщиков и пастухов, помогая возницам поднять уставших лошадей. Чтобы дойти до последней повозки, потребовалось столько времени, что в степи уже настала черная, непроглядная ночь — и только колея, проложенная через снежные волны, позволяла не потеряться многочисленным подводам и стадам.

— Не говори «гоп», — поправил сам себя ведун. — Еще неизвестно, сколько их уцелеет, когда буран уляжется. Может, половина уже пропала, а мы и не заметили. — И Середин, грозно покрикивая на всех, кто проталкивал обоз сквозь бурю, начал пробиваться обратно — вперед.

Таких походов — вперед и назад вдоль обоза — он сделал всего четыре, когда снежная пелена из черной стала серой, а потом и вовсе побелела. Наступал новый день — а ветер и не думал утихать, воя в ушах, словно низко пролетающий реактивный лайнер. Обоз шел — но было видно, каких гигантских усилий стоит это людям и лошадям. Еще несколько часов такой битвы — и люди начнут падать без сил.

— Ты здесь, воевода? — Когда Олег снова пробился во главу обоза, из снежного вихря перед ним появился Захар. — Сделай что-нибудь, воевода! Степь большая! По такой метели нам по ней не уйти! Как мыслишь, много за ночь прошли?! Почитай, верст двадцать! Да токмо встанем скоро! Нет, ляжем ужо! Лучше половцы, колдун! С ними хоть биться можно, а в буре токмо помирать! Кончай ее, колдун, коли в силах!

— Проклятье…

— Чегой?! — Достаточно было ответить не в крик, а просто в голос — и на расстоянии вытянутой руки никто ничего уже не слышал.

— Думаю!!!

Подумать было над чем. Накликав на степь неведомого Белого змея, Олег добился того, чего хотел: обрушив его гнев и на своих, и на чужих, сделал невозможной не только битву, но и саму погоню. Вот только не подумал о том, как остановит весь этот кошмар. Не до того было. Да и не представлял, чем хранитель степей аукнется.

А вот надо ли останавливать? Если степь утихнет, кочевники быстро настигнут уставший обоз. Они здесь дома, они налегке, фору русские набрали небольшую.

— Чего надумал, воевода?!

— Попону дай! Сала дай мне дней на пять да овса запас.

— Зачем?!

— Степь большая, Захар! Не может в ней одной погоды от края и до края быть!

— Чего?

— Попону дай! И припас! Как я уйду, буря притихнет. Так вы не останавливайтесь, до темноты идите!

— А стихнет?!

— Слово дай, что обоз не остановишь!

— Сделаю!

Чтобы найти среди вьюги арбы с нужными припасами, ушло еще не меньше часа. Олег забрал стеганую ватную попону, накрыл ею гнедую прямо поверх седла. Забрал свою медвежью шкуру, тяжелую чересседельную сумку с ячменем, суму со своим припасом — уже одну, с едой, — перекинул на спину гнедой, прижимая разрываемое ветром полотнище. Махнул Захару рукой: «Уходите!» и на пару шагов отступил назад. Радостно взвыл буран — и обоз мгновенно исчез в непроглядной белизне.

— Всё очень просто, — сказал гнедой Олег, поглаживая ее по морде. — Степь большая, в ней не может быть везде одинаковой погоды. Коли Белый змей озлился именно на меня, то центр бури всегда будет надо мной. Чем дальше наши от нас уйдут, тем легче им будет. А коли половцы не отстали, то, как они до меня дойдут, их тут сдует всех к лешему. Нашим до Олыма еще дня три идти. Хорошо бы тут, поперек дороги, буран всё это время не затихал. И врага не пропустит, и следы все скроет. Мы потерпим три дня, моя хорошая?

Кобылка, жмурясь от бьющего в глаза ветра, доверчиво ткнулась лбом в его плечо.

— Я уверен, вытерпим.

Взяв лошадь под уздцы, он довел ее до ближнего сугроба, поднявшегося по уровень плеча, отпустил ей подпругу, поскидывал вещи со спины, прямо на край сугроба бросил попону. Потом, поглаживая гнедую по шее и тяня за уздцы, заставил ее лечь, на голову положил щит — чтобы не засыпало — накрыл медвежьей шкурой, прижал сверху сумками, поднырнул…

В ушах зазвенело от нежданной тишины. Совсем забытая, она оглушала хуже барабанного боя. Вдобавок здесь было удивительно тепло. От огромного конского тела веяло жаром, как от печки. Олег придвинулся к гнедой поближе, изогнулся, прижимаясь спиной к податливому брюху. Разумеется, для них двоих места под шкурой не хватало — и его, и лошадиные ноги торчали наружу. Впрочем, в меховых штанах не замерзнешь — да и кобыла, надо думать, не простудится.

Измученная скотина дышала ровно и не шевелилась — наверное, уже дрыхла, как байбак. Она не чувствовала, как шкура всё сильнее прижимается сверху — видимо, буря наметала на усталых путников изрядный сугроб. Ну, и ладно — только теплее будет. Щит гнедой задохнуться не даст, лошадиное тело — ему.

Олег закрыл глаза — и почему-то увидел Танечку из зоопарка.

— Ну, рассказывай, — строго спросила девушка, — как гулял, с кем спал?

— С лошадью… — честно ответил Середин и провалился в объятия Морфея.

* * *

Проснулся он не от привычного ночного кошмара, а от того, что ветер сорвал шкуру, обернул ею сумки и заполоскал, как флагом. После тихого сонного тепла холод и рев ветра показались вовсе нестерпимыми. Гнедая, отбросив мордой щит, вскочила, возмущенно заржала. Олег тоже поднялся, передернул плечами.

Буран бушевал вовсю, неся на ветру плотную пелену снега, которая сразу выбелила и лошадь, и человека. Было светло. Сказать точно, сколько они проспали, Середин не мог. Может, несколько часов, а может, и сутки. С одной стороны — есть ему пока совсем не хотелось. С другой — он отлично выспался, что, учитывая минувший день, за пару часов было бы трудно.

— А ты как, подруга? — спросил ведун гнедую. Кобыла сердито тряхнула мордой и заржала.

— Понимаю, — поймал ее за повод Олег. — На человеческом языке это означает: завязывай с этим штормом, и сматываемся. Но тут есть два тяжелых вопроса. Во-первых — смогли ли наши уйти? Во-вторых — как это сделать?

Коняга снова подала голос.

— Хватит ругаться, мне тоже не сладко…

Посматривая по сторонам, ведун понял, кто раскопал их убежище: снежные барханы из высоких, почти непреодолимых, стали низкими, чуть выше колена. В такие от непогоды не зароешься.

— Давай-ка мы лучше прокатимся, укромное место поищем, — предложил он и решительно затянул подпруги.

Со всеми вещами лошади было тяжелее, чем обычно — но, опять же, и теплее. Олег пустил ее плавной трусцой, наугад метясь в направлении Олыма. Или просто — на запад. Ветер яростно выл, мягко пинал то в спину, то в бок, то в грудь — но по ровной замерзшей степи гнедая шла довольно ходко, и Середин, ежась от попавшего за шиворот снега, подумал, что по такому пути обоз должен катиться, как по шоссе — было бы желание. Если они смогли уйти за пределы бури — тогда и вовсе всё хорошо.

Впереди, в нескольких шагах, проявился высокий темный силуэт. Олег придержал лошадь; прищуриваясь, наклонился вперед. Встречный всадник подъехал так же медленно, и тоже наклоняясь.

Малахай точь-в-точь, как у Олега, глаза так же прищурены, такие же тонкие длинные усы… Отражение, что ли? Лошадь сделала еще шаг, Середин различил ворот стеганого халата: половец!

Ведун выхватил саблю, тут же рубанул — степняк отшатнулся, мелькнул его прямой меч. Олег отмахнулся, попытался нанести укол — послышался заглушивший бурю металлический звон, клинок отлетел в сторону. Ведун качнулся, отклоняясь от возможного встречного удара, гнедая, почувствовав его движение, тоже отошла — и когда Олег выпрямился, никакого противника перед собой не увидел. Только несущийся в воющем ветре снег.

— Ква… — Он оглянулся, опасаясь удара сзади, пятками подогнал кобылу вперед и натянул левый повод, заставляя ее описывать круги. Ничего, только белая рыхлая пелена.

Так же неожиданно, как и в прошлый раз, справа показался конский хвост, круп — Олег качнулся туда, выбросил саблю, метясь в спину, но ощутил жесткое препятствие — похоже, на спине врага висел щит.

— Алыб барын! — услышал он грозный возглас. Всадник повернулся боком, различимый сквозь бурю только как серый силуэт, гнедая скакнула вперед — и половец снова исчез. На этот раз навсегда. Но свое подлое дело сделал: теперь ведун совершенно не представлял, в каком направлении нужно двигаться. Оставалось одно — найти укрытие.

Увы, Олег крутился среди хлещущего ветра несколько часов, но ничего подходящего выискать не смог. Холод, несмотря на теплую одежду, стал добираться до тела. Вдобавок хотелось пить, да и голод начал давать о себе знать. Ведун спешился, достал торбу, сыпанул в нее зерна, повесил гнедой на морду, полез в суму за салом — и тут заметил, что вокруг происходит нечто странное.

Воздух вдруг стал прозрачным. Не настолько, как в обычные дни — с неба непрерывно сыпались крупные хлопья, но ветер уже не гнал их плотной непроглядной стеной. Ветер раскололся на множество вихрей, которые танцевали, изгибаясь, словно на дискотеке. Но самое невероятное — вихри один за другим начали наклоняться, складываться пополам, падать на землю и кататься по ней, продолжая причудливо выкручиваться. Рука ведуна вместо сумки потянулась к щиту, пальцы крепко сжались на рукояти, а губы прошептали:

— Белый змей…

— А-а! — Один из вихрей метнулся вперед, упал, сложился пополам и резко выбросил свою верхушку в сторону человека.

Олег вскинул щит, выдернул саблю. Крест на руке запульсировал нестерпимым жаром. И… ничего не произошло.

Ведун медленно опустил щит, выглядывая над верхней кромкой, — и увидел огромного дракона. Белый змей имел красивую клыкастую голову в вычурном китайском стиле, кружащееся вихрем бесконечное тело диаметром метра три и очень грустный взгляд, которым он вперился в свою жертву.

— Поговорим? — сглотнув от неожиданности, предложил Олег.

Вместо ответа змей кинулся вперед — Середин еле успел присесть, вскидывая щит. Нижняя челюсть дракона разбилась в куски об окантовку, верх головы пролетел дальше, ударился в землю и превратился в плотный сугроб.

— Я же предлагал поговорить! — облегченно рассмеялся ведун, но тут по земле опять прокатились вихри, всасывая снежинки, подтянулись, вставили точно такую же, как и прежде, голову, а пульсирующий жаром крест напомнил, что ведун имеет дело с нежитью — а нежить обычно умирает с очень и очень большим трудом.

Дракон снова метнулся вперед, чтобы опять разбиться о щит — но на сей раз удар был такой силы, что ведун не просто упал, а отлетел на несколько шагов.

— Электрическая сила! — поднявшись, рубанул саблей воздух Олег. — Должно же быть у тебя слабое место!

Грустно глядя с высоты в три человеческих роста, дракон качнулся из стороны в сторону, а потом резко обрушился вниз. Ведун вскинул навстречу клинок и без малейшего усилия прорубил нижнюю челюсть от начала и до конца — но вся снежная масса рухнула на него, больно впечатав в землю, забив глаза, ноздри, рот, заполнив всю одежду изнутри.

Перед глазами поплыли алые круги. Человек, с трудом отпихивая снег, повернулся на живот, прокашлялся, с облегчением сделал глубокий вдох, поднялся на четвереньки, немного продышался, потом повернул голову наверх — и увидел грустное белое создание, созерцающее эти мучения с высоты третьего этажа. В следующее мгновение дракон снова кинулся вниз.

* * *

Буран продолжался. Ветер подхватывал падающие с небес снежинки, разгонял их, словно стрелы, уносил куда-то в дальние края, а вместо них приносил другие, точно такие же, и катил их по снегу, складывая в высокие белые барханы. Между двумя такими горками, склонив голову к зажатому снегом телу, стояла гнедая лошадь, и именно ее Олегу было жальче всего. Привыкшая к полным яслям и душистому сену, навьюченная, с торбой на морде — как она выживет в морозной зимней степи? За себя ведун ничуть не беспокоился — ведь ему было тепло и покойно. И вроде бы даже сытно — во всяком случае, голода он больше не ощущал.

Поддернув подол и осторожно переступая через снежные заносы, к нему подошла высокая стройная женщина с бледным, четко обрисованным лицом, словно вырезанным мастером из слоновьей кости. Тонкий точеный нос, туго обтянутые кожей скулы, глубоко посаженные черные глаза, уши скрыты копной пышных смолистых волос.

— Здравствуй, ведун Олег, — еле заметно сместив уголки губ, улыбнулась она.

Над ее ладонью взвился вихрь, вспыхнул и сложился в легко различимые очертания человеческого черепа, окованного серебристым металлом. Видение наполнялось красками, обретало объем. Однако череп продолжал меняться. Его очертания снова поплыли, как воск под лучами солнца. Верхняя часть провалилась, оставив пустоту, стенки покрылись рельефным узором — и оказалось, что гостья держит перед ним небольшую серебряную чашу на короткой ножке. А внутри, вспыхивая рубиновыми искрами, переливается тягучая жидкость.

— И ты здравствуй, прекрасная Мара, — кивнул богине смерти Олег. — Похоже, мне пора в новый путь?

— Я всё слышу… — Богиня отвела свой взор от чаши и вперила его в Середина.

— Разве я сказал что-то обидное?

— Нет, — покачала головой женщина. — Нет. Я всё слышу, ведун. Всё, что только есть в вашем мире. И только ты называешь меня прекрасной.

— Не может быть…

— Только ты, — покачала она головой. — По-разному меня люди кличут. Темная Божиня, Ледяная Богиня, Погибель Ледяная. Убийцей называют безжалостной, и даже проклятой стервой. И только ты называешь меня прекрасной. Ты знаешь, как приятно женщине, когда хоть кто-то ценит ее красоту?

— Теперь я навсегда стану твоим, — напомнил Олег. — И ты сможешь слышать это постоянно. Целую вечность.

— Нет, не услышу, — брезгливо сморщила губы богиня. — Все, кто переходит Калинов мост, перестают поминать меня вообще. Согласись, ведун, это странно. Смертные боятся меня, пока обитают в этом мире, — но совершенно перестают опасаться, когда переходят в мое царство, под полную мою власть. Почему?

— Может быть, ты слишком редко бываешь в своих владениях? — предположил Середин.

— Да, у меня достаточно хлопот здесь, чтобы тратить время на тот мир, — согласилась Мара. — Эту землю я слушаю всегда, а свою — очень редко. Хотя нет: свое царство я не слушаю никогда. Я правлю там — но мне нечего там делать.

Окованная серебром чаша стала терять свои очертания, потекла с руки Мары белесым мороком и растаяла.

— Что ты делаешь, красивейшая из богинь? — не понял Олег.

— Я слушаю, — кивнула женщина. — Тебя.

— Ты так красива, богиня, что, знай об этом люди, любой мужчина всегда стремился бы к смерти, лишь бы хоть миг созерцать твое лицо, — горячо заговорил Олег. — Я сказал тебе об этом при нашей первой встрече и готов повторить эти слова. Ты невероятно красива. Невероятно даже для богини.

— Да, — качнула головой Мара. — Я красива. Вспоминай об этом почаще.

Она развернулась и пошла прочь,

— А я… — растерянно развел руками Олег.

— Если я заберу тебя к себе, — отозвалась через плечо богиня, — то уже никогда не услышу твоих слов. А мне нравится их слышать, ведун. Могу я позволить себе одну маленькую слабость?

— А-а-а… — Середин посмотрел на тело у ног гнедой, на богиню, опять на лошадь. — А-а… я что? Я что теперь, призрак, что ли?

— Да, совсем забыла спросить, — оглянулась Мара. — Что слаще всего льется у твоего врага?

Легкие прорезало нестерпимой болью, судорога сложила пополам — Олег исступленно закашлялся, перевернулся на живот, опять закашлял, извергая из легких куски изрядно обтаявшего снега, поднялся на четвереньки, закачался. Перед глазами плыли розово-черные круги, никак не желающие складываться в картину окружающего мира. Но уже через миг он ощутил жгучий холод и вместе с ним обрел способность к равновесию.

— Мамочка моя, что это было… — пробормотал ведун, поднялся на ноги и первым же движением сдернул у гнедой с головы торбу. Встряхнул: она была пустая. — Ква… — сглотнул Олег. — Это, значит, сколько же я пролежал? Ни себе чего… Воистину, милость прекраснейшей из богинь не знает границ. Ее маленькие слабости стоят целого мира.

Он тряхнул головой, окончательно приходя в себя, огляделся — хотя, кроме снежной пелены, все равно ничего не увидел, погладил гнедую по морде:

— Хорошая моя. Испугалась, наверное? Не бойся, мы с тобой не расстанемся ни за что… — И тут в памяти его всплыл последний вопрос Ледяной Погибели. — Слушай, подруга, а что слаще всего льется у нашего врага?

И тут же замер, осененный вспышкой озарения:

— Я знаю, родная! Я знаю, как снять заклятье! Всё, хватит бури. Хватит…

Он опять расстелил попону, заставил гнедую лечь на ее край, перекинул стеганый прямоугольник через нее и себя, прижал край коленом и, укрывшись так от ветра, начал торопливо разрывать снег, потом повыдергивал траву, обнажая твердую черную землю. Перевел дух, отполз к кобыле, расстегнул сумку, достал из нее священную чашу Суравы, встал на колени, глядя в желтое нутро черепа.

— Нет ничего слаще… Нет ничего слаще, подруга, нежели пролить кровь своего врага… — Он закатал левый рукав, выдернул нож и решительно полоснул кожу вдоль руки, от запястья до локтя. Темная струйка, выпирая из предплечья, потекла в чашу, быстро ее наполняя. Голова закружилась — Олег тут же со всей силы согнул локоть, нащупал и пережал артерию. Умирать в его планы больше не входило.

Чаша запарила, распространяя неприятный сладковатый запах, но ведун всё равно вытерпел минут пять, чтобы рана хоть немного запеклась, и только после этого взялся за чашу:

— Нет ничего слаще крови твоего врага. К тебе обращаюсь, степь раздольная. К вам, птицы и звери земные, к вам, черви земляные, к вам, гады ползучие, и к тебе, Белый змей! На вас проливаю кровь врага вашего, ведуна Олега. Пусть прольется кровь врага на земли степные, пусть вымоет горечь полынную и слезы человеческие, пусть снова сделает ее сладкой и сытной, черной и плодородной. И для трав, и для зверей, и для тебя, Белый змей… — Середин вылил кровь из чаши в приготовленное место с обнаженной землей и, откинувшись на гнедую, закрыл глаза, пытаясь справиться со слабостью от потери крови.

* * *

Когда ведун снова пришел в себя, над попоной было тихо. Олег поднял руку, сдернул в сторону стеганое покрывало — и невольно зажмурился от ослепительного солнца. Степь была не просто спокойна — она была светла, как в день творения.

— Ты почему спишь, кобыла?! — в восторге захохотал он. — Ты посмотри, где мы живем!

Гнедая фыркнула, тряхнула ногами, качнулась, поднялась. Олег перекатился на четвереньки, быстро разгреб снег:

— Видишь, что это такое? Это называется трава. Жри ее, пожалуйста, чтобы брюхо не болело, а не то овса не дам!

Вряд ли лошадь поняла его угрозы, но траву щипать начала, хотя поминутно и мотала головой — дескать, почему холодная? Середин настрогал себе сала, сжевал ломтик за ломтиком, потом скатал попону, перекинул ее гнедой на холку и поднялся в седло.

Часа через два скачки спиной к восходящему солнцу они миновали рощу, что подпирала пирамидальными тополями небо далеко по левую руку, еще часов через шесть едва не попали в поросшую камышами низину. Сумерки застали Середина в голой степи, но он кинул кобыле попону, себе взял шкуру, намотал поводья на руку и вполне благополучно переночевал, никем и ничем не тревожимый. С первыми лучами солнца он снова двинулся на рысях и еще до полудня вышел к реке.

Географию здешних земель ведун представлял плохо, но подозревал, что речушек шириной около десяти метров тут не так много — а потому двинулся вниз по течению. Вскоре девственный снежный покров, застилающий лед, оказался перепахан тысячами ног, пришедших со стороны степи и повернувших вниз; глаза зарябило от множества овечьих и конских катышков.

Середин перешел на галоп — и вскоре увидел впереди сверкающих доспехами всадников и множество телег бесконечного воинского обоза.

Дуван

— Ну, как ты ушел, воевода, дале и вправду легче стало. Сугробы ниже пошли, ужо и так проехать можно стало, без табуна. Ну, а как заместо бурана просто метель началась, то и вовсе вздохнули все. Я наказ твой сполнил, остановиться не дал. Токмо как до рощи дошли, там и встали. Костров запалить вьюга не дала, но с собой дров припасли, а новым вечером и горячего поснедали.

— Из людей никого не потеряли?

— Дык, воевода, — отвел глаза Захар. — Рази за всем уследишь? Тем паче, в бурю такую. И без того бед хватало, токмо разгребать успевай.

— Ну, и?

— Померзли в усмерть несколько увечных. Те, что совсем плохи были, сами ни покрывала поправить, ни на помощь позвать не могли.

— Понятно… — поморщился Олег. — Больше никого?

— Не, остальные на месте все. Я, как непогода улеглась, сам всех перечел, никто не отстал. Биняк твой и тот уцелел, негодяй. Полонянки не забывали, каженный день покормить его напоминали, воды дать. То ли не знают, зачем он тебе нужен, то ли недолюбливают тайно.

— Это хорошо, — кивнул ведун. — Раненых, конечно, жалко, но я опасался, хуже будет.

— А ты как, воевода? Как сумел бурю в одиночку пережить?

Олег подумал, потом засучил рукав и показал старшему длинный свежий шрам на руке. Мужик кашлянул — любому понятно, что рана не ратная, с иной целью наносилась, — но вопросов задавать не стал. Чем меньше колдовских дел касаешься, тем оно самому спокойнее.

От первых телег донеслись радостные крики. Олег привстал на стременах, разглядел над головами едущих впереди товарищей возвышающиеся на берегу бревенчатые стены и тоже улыбнулся:

— Селезни. Похоже, Захар, мы вернулись.

Обоз выбрался на берег, к сумеркам докатился до развилки, от которой шли дороги в Сураву и на Кшень. Олег уже предвкушал горячую баньку и сон на печи, до которых оставалось всего несколько верст — но ратники, не дожидаясь команд, начали выставлять обозы в круг, двинулись в лес за дровами. Вскоре на поляне заполыхали костры. Уставшие от долгого похода воины резали баранов и целиком зажаривали их над огнем, пели песни, плясали, тискали девок. Веселье длилось до поздней ночи, причем без единого глотка хмельного — выпито оказалось хмельное еще в степи всё до последней капли. Постов старшие выставили вчетверо меньше обычного, причем сторожить оставили мальчишек помоложе — тех, кому в походе не очень-то доверяли. Хотя, с другой стороны, чего на родной земле бояться? Ну, случиться может всякое — так для того караульные и стоят. Но и перестраховываться тоже ни к чему.

На рассвете ратники опять же прощаться и собирать вещи не стали. Перекусили остатками вечернего пира, после чего начали потихоньку собираться на краю лагеря, возле почти пустой телеги, на которой осталось всего несколько капустных кочанов. Середин, которого ни о чем не предупреждали, тоже придвинулся поближе, но уселся всё-таки в стороне, кинув щит возле монолитного колеса арбы с войлоком и привалившись к ней спиной.

Наконец толпа всколыхнулась, зашевелилась — это на телегу забрался Кожемяка. Скинув шапку, он поклонился на три стороны и громко спросил:

— Верите ли вы мне, люди, али иного дуванщика избрать хотите?

— Любо, любо! — разрозненно отозвались из толпы. — Не первый год тебя, старый, знаем. Дувань, тебе верим! Чай, не Кинька Кривоглазый.

Кожевенник переждал, пока люди отсмеются по поводу неведомого Киньки, кашлянул, вытащил из-за пазухи несколько берестяных лент, снова поклонился:

— Слушайте меня, люди. Счел я ныне, на дуван нами взято было юрт двадцать три малых да пять больших. Скота лошадьми — семь сотен и еще пять. Отары овечьи три, по девять сотен в каждой, да еще семьдесят на нынешнее утро, коли никто больше ни одной не сожрал. Как, не оголодал никто спозаранку?

— Видел-видел, Собышкинич чегой-то у костра ел! — заорали из толпы. — А косточки тайно под телегу отбрасывал!

— Да сам ты кости отбрасывал! — возмутились с другой стороны, замахали руками.

Кто-то засмеялся, кто-то начал угрожать, и только Кожемяка невозмутимо сообщил:

— Собышкинича я и сам счесть попытался, да оказалось, он вчерашнее добивает. А то на кошт походный списывается, у него не отнять.

— Вот так! Слыхал?

— А чего косточки от того белые были, а не желтые?

— Я сейчас у тебя самого косточки посмотрю… — То, что начиналось шуткой, грозило перерасти в драку — но смутьянов быстро утихомирили, дабы не мешали слушать дуванщика.

— Доспеха железного взяли мы на половцах тридцать две кольчуги, да семьдесят три брони дощатой, семь кольчуг мало порченных, и порченых дощатых броней осьмнадцать, шеломов числом три сотни без двух шапок. А прочие шапки, халаты, штаны и иное я зараз к прочей рухляди приписал, каковой аж одиннадцать возков загрузилось. Мечей больших взяли три сотни и еще семь, секачей разных две сотни и еще сорок два, ножей малых шесть сотен и пятнадцать, топоров разных девяносто штук. Зерна, корней всяких, да кочанов взяли без счета, да без счета и оставили, потому как скотине по дороге почитай всё и скормили. Девок разных добрых сорок пять, баб обычных два десятка, детей годных тридцать одного. И одного же хана увечного тоже взяли. Упряжи и седел нагрузили семь возков, точно счесть не смог — однако же гружено одинаково, оттого мыслю возками и делить…

Перечень добычи длился еще довольно долго: железные прутья и станины, скребки и шкуры, кошмы и попоны, ковры и посуда. Олегу это очень быстро надоело — однако ратники слушали, затаив дыхание, словно вещего старца.

— А еще в кочевье освободили мы сорок одного невольника с разных мест, — опустив грамоты, наконец-то закончил Кожемяка. — На кошт их по обычаю приняли, а ныне должны до весны приютить, дабы те по сухой дороге до дома воротиться могли. Рухлядь у них ныне есть, не голые. Дабы в тягость никому они не стали, прошу сход милостью своей по два барана на каждого отделить, да по ножу ладному, и по кошме для сна. Кто приют им даст, тому и скотина достанется.

— Любо, любо, — хоть и без особого энтузиазма, но согласились воины. — Грех землякам в беде не подсобить. Все мы люди русские, не оставим.

— Быть по сему, — кивнул Кожемяка. — Ну, а ныне с долей воеводы нашего нам определиться должно…

Олег вскинул голову — происходящее внезапно показалось ему интересным.

— Воеводе по обычаю нашему десятина всего полагается, дабы и за хлопоты ему отплатить, и расходы вернуть, и зачин ладный одобрить. Десятиной у нас коней сочтется семь десятков с небольшим, да овец две сотни, да броня, да девок четыре, две бабы, детей три, рухляди возок… Однако же, ведомо мне, воевода наш сильно в свою руку хана половецкого желал. Он, понятное дело, хоть и покалечен в сече маленько, ан с родичей за него выкуп спросить можно немалый. Тут не десятиной, а и тремя кончиться может. Посему спросить сход желаю: согласны ли воеводе нашему за хитрость, удачу и дело доходное хана половецкого без счета за десятину дать?

— Какая десятина?! Кому?! Лапотнику безродному?! — послышался удивительно знакомый голос. — Да какой он воевода?! Чего он сделал доброго?! Пред кочевьем за спины спрятался, пока мы с половцами не на живот бились, опосля добра попортил в кочевье немало, а под конец и вовсе рать бросил, в бурю куда-то сховавшись! Гнать его надобно, а не десятину давать!

— Что?! — возмутился в ответ Захар. — Ах ты, тать, душегуб кровавый! Ты, ты в погоню метнулся, воеводу не слушая! Ты родичей наших под мечи половецкие подвел! Ты!! Кто с воеводой в сечу кинулся, все целы остались! А ты токмо наших троих загубил, тварь!

Происходящего далеко впереди Олегу было снизу не разглядеть, но, судя по звукам, разгорячившегося Захара люди пытались удержать.

— Что? Что скачешь, лапотник? Где твой кузнец разлюбезный? Отчего сходу не скажет, почто за нами не пошел, почто струсил?

Толпа заволновалась, крутя головами, и в наступившей паузе ведун четко произнес:

— А чего тебе объяснять, барану тупоголовому? То, что, не кинься ты вперед, как щенок за костью обглоданной, мы не спеша всей ратью туда бы подошли да копейным ударом без потерь степняков смяли? Что из-за дури твоей мне тебя же, козла безрогого, пришлось внезапной атакой из беды выручать? Да разве тебе, шпана подзаборная, это понять удастся? Тут ведь умнее курицы быть надобно. А у тебя, Княжич, сие ну никак не получается.

Ратники подались в стороны, образовав между Олегом и ватажником живой коридор. Тот расправил плечи, положил руку на рукоять меча:

— Как ты меня назвал, грязный лапотник?

— Так ты еще и глухой? — изумился Середин.

По толпе пробежал легкий смешок. Княжич налился краской, как помидор, рванул из ножен клинок.

— Правильно, — улыбнувшись, поднялся на ноги ведун, подхватил свой щит и вытянул саблю.

Всё! Поход закончен! Он больше не нуждался в сплоченной силе княжичьей ватаги, в ее мечах и броне. Теперь настало время вспомнить хвастовство Княжича, его наглость, надменность, кубок из ягодного тиса и откровенное хамство, которое он позволил себе минуту назад. Считает ведуна трусом? Пусть докажет, что это действительно так.

Княжич вытянул в сторону левую руку — кто-то тут же вложил в нее щит, — быстрым шагом двинулся вперед. Шлема он не надевал — Олег тоже не стал бегать к своим сумкам, скинул только налатник и шапку. Судя по всему, сейчас всё равно станет жарко.

Ватажник, не замедляя шагов, метнул вперед меч — ведун принял его на щит, сделал ответный выпад и тоже угодил клинком по умбону. Тут же последовал новый выпад — Княжич бил его из-за плеча, с оттягом, нисколько не смущаясь, что выпады приходятся на щит. Видимо, рассчитывал быстро расколотить его и оставить Олега безоружным — но окантовка надежно стягивала дерево. Ведун, уловив момент новой атаки, тоже рубанул из-за головы — но рядом с приоткрытым щитом ватажника. Клинок едва не располосовал врагу лоб — но в последний миг Княжич всё-таки отпрянул, а по кольчуге кончик сабли чиркнул, не причинив видимого вреда.

Чудом избежав смерти, ватажник отступил, прикрылся щитом, двинулся по кругу, оценивая противника и придумывая новую тактику атаки. Олег вскинул саблю, открылся, словно начиная атаку, но удар нанес не клинком, а окантовкой в правый край вражеского деревянного диска. Противоположный край качнулся вперед, ватажник, как это обычно и бывает, напрягся, выправляя положение. И переборщил: край щита выдвинулся слишком далеко вперед, открывая тело, — ведун моментально сделал выпад, но Княжич отмахнулся мечом. Опять закружился, зло поглядывая над щитом:

— Ты думаешь одолеть меня, кузнец? Ты, лапотник безродный, меня, боярина в пятом колене?

— Чмо ты бездомное, а не боярин.

— А-а-а! — Княжич кинулся вперед, с силой ударил ногой в низ щита Олега, чиркнул клинком поверху, но, ни до чего не дотянувшись, тут же отскочил — ведун ответным выпадом попытался уколоть его через верх, вывернув саблю — однако промахнулся.

Ватажник опять ринулся в атаку. Олег напрягся, принимая удар ноги на эфес сабли, плечо и колено — но разогнавшийся враг не просто ударил его, а прыгнул выше, наступил на край щита, обрушился на ведуна сверху. Середин попытался ударить навстречу саблей, но та со звоном столкнулась с плечом, что-то больно резануло по уху, тело покачнулось от неожиданной нагрузки, и он потерял равновесие, падая куда-то вбок. Щит врезался в мерзлую землю, вылетел из руки, Олег больно грохнулся на плечо, подтянул ноги, пнул наугад в нависающую массу, перекатился, вскочил, взмахнул саблей — цела.

Княжич тоже поднялся на ноги, зловеще улыбнулся, окинул Олега взглядом сверху вниз и небрежным движением откинул в сторону щит, вправо-влево повел мечом:

— Всё будет честно, лапотник. Я тебя приколю по всем правилам. Дабы ты за Калиновым мостом на обманы не жалился. А, кузнец? Поиграем? — Он положил меч на сгиб локтя, замер, расставив ноги, вдруг движением предплечья резко метнул вперед — Олег еле успел отмахнуться. Княжич уронил клинок плашмя вниз, ударил коленом, заставив стремительно взлететь обратно, толкнул вперед — и если бы Олег не наклонил голову, то лишился бы уха. Меч, холодно сверкнув, опять упал, описал в руке полный круг, замер острием к нему — но ватажник резко опустился на колено, всем телом утягивая клинок за собой, разгоняя его, направляя вперед. Олег поставил поперек саблю, отпрянул — а оружие уже лежало у веселого врага на плече:

— Что же ты не бьешься, лапотник? Хоть помахай сабелькой-то своей! Не так на овцу похож станешь… — Плечо ватажника дернулось вперед, посылая клинок Олегу в грудь, и опять только хорошая реакция и стремительная, послушная сабля спасли ему жизнь. Легкость, с какой Княжич играл тяжелым, килограммов на шесть, мечом, напоминала непревзойденное мастерство Ворона, внушало ощущение безнадежности и тоски. — Ты чего примолк, лапотник? Скажи чего-нибудь гордое. Как ты боярина в сечу по воле своей посылал, как его уму-разуму учил. Будет теперича чего вспомнить. Да, пожалуй, и хватит…

Меч подпрыгнул к небу, разогнался по сверкающей дуге, явно направляясь Олегу в живот. Ведун выставил саблю поперек — и от страшного стремительного удара она взмыла высоко к зениту, несколько раз крутанулась и рухнула среди сгрудившихся повозок. Княжич засмеялся:

— Ку-ку. Улетела птичка. Не пахарям безродным с такими играть.

Олег глубоко вздохнул, принимая неизбежное, поднял руки к небу, к светлым облакам, уползающим куда-то на восток.

— Интересно, что скажет прекрасная Мара на этот раз? — тихо пробормотал ведун. — Как там с ее маленькими слабостями?

— Если ты молишься богам, кузнец, то правильно делаешь, — осклабился ватажник. — Коли просишь о пощаде, то зря.

Он опустил меч и с силой послал вперед, метясь Олегу в живот. Ведун повернулся боком, втягивая брюхо, — клинок врезался в тело не прямо, а по касательной, легко вспоров бархат бриганты, проскрежетал по приклепанным снизу стальным чешуйкам. Привычным, многократно отработанным еще в спортзале движением Середин опустил руки, левой перехватил ватажника чуть ниже локтя и дернул вперед, заставляя потерять равновесие, а правой поймал его кисть, выкручивая в обратную сторону. Как всегда напоминал Ворон, запястью супротив всей руки не выстоять, — а потому меч выскользнул у Княжича, перекочевав в ладонь Олега, ведун резанул им в обратном направлении, и падающий потомок боярского рода в пятом колене сам налетел горлом на острое лезвие собственного клинка.

Ш-ш-ших-х… Голова покатилась дальше, остановившись в нескольких шагах, глазами к ведуну. На лице замерло выражение предельного изумления. Полусогнутое тело в узорчатой броне ткнулось плечами в снег, пару раз плюнуло кровью и вытянулось во весь рост. Почти во весь.

Олег поймал себя на том, что замер в книжной позе — по стойке «смирно», удерживая меч перед лицом. Он тряхнул головой, расслабился и кинул чужой клинок на землю.

— Ты чего натворил, лапотник вонючий! — завизжал другой ватажник, схватившись за оружие.

Но его удержали сзади за руки, спереди заступил дорогу Захар:

— Они честно бились! Княжич сам признал… перед смертью.

— Убью! Живьем зарою!

— Сейчас зароешь, — согласно кивнул Олег. — Только саблю найду.

— Только суньтесь, тати, к воеводе, — пообещали в ответ. — Всех под лед спустим.

Пожалуй, Княжич зря так много говорил, что пахарям и лапотникам с кузнецами воинским мастерством владеть не дано. Забыл, наверное, что таких в рати — каждый второй, если не более.

— Дык, сказываю я, — напомнил о себе сходу Кожемяка, — сказываю, нехорошо, коли воевода до дома вовсе без добычи явится. Посему предлагаю за десятину отдать ему хана половецкого да вдобавок одного воина долю. Любо?

— Любо, любо! — на этот раз весьма бодро отозвались ратники.

— А ты что скажешь, воевода? Согласен?

— Согласен, — кивнул Олег.

— Ну, значит, и быть по сему. Теперича со старшими решить надобно. Нам по обычаю пять долей положено, однако же не знаю ныне, на Княжича считать али нет? Он ведь не с половцами в сече пал, да и жены у него нет, кому долю передать…

— Не давать! — с готовностью взревела толпа. И тут же эхом отозвалось:

— Положено!

Опять послышались угрозы, толпа закачалась из стороны в сторону. Ведун заподозрил, что сейчас всё-таки начнется драка против ватажников, и повернул к повозкам, полез под колеса. Найти саблю удалось не сразу, и когда он вернулся, ссора уже затихла, а сход обсуждал не менее горячую тему: как делить девок? По подсчетам дуванщика, каждая из них тянула на две доли. Но ведь девка — не арбуз, пополам не разрежешь. Тем не менее, выход нашелся: к каждой девке порешили давать в нагрузку освобожденного невольника, которого «счастливчику» надлежало поселить у себя до теплого сезона. Число охотников до гладких юных тел сразу поуменьшилось, и красоток быстро разыграли по жребию. Половина досталась ватажникам, половина — желающим из прочей рати. С остальными бабами и детьми оказалось проще — их оценили каждого в половину доли, что-то на уровне пары лошадей. Покричав, разыграли. На рабов опять претендовали в основном воины Княжича — видать, знали, куда живой товар можно выгодно продать. Им почти всё и досталось.

Потом возникла тихая перебранка между Кожемякой и одним из ватажников, дуванщик решительно махнул рукой:

— Любо?

— Любо, любо… — согласились те, кто стоял ближе, и ватажники начали выбираться из толпы. Похоже, выторговали себе еще какую-то долю на всех и больше ни на что не претендовали.

Действительно, вскоре послышалось ржание коней. Отъехали в сторону несколько повозок. Мимо Середина прошли трое ратников, подняли тело своего командира, забрали голову, меч.

— Еще увидимся, кузнец, — пообещали ведуну сквозь зубы. — Земля маленькая.

— И вам того же желаю, — кивнул в ответ Олег. Он отлично понимал, что в ближайшее время беспокоиться не о чем: нагруженным добычей ватажникам будет не до мести. И всё-таки с их уходом на душе стало спокойнее.

А «дуванивание дувана» продолжалось. Уравнивались по долям юрты и доспехи, рухлядь и кони, овцы и повозки, шкуры и мечи. Временами дело доходило до драки. Иногда, словно устав от споров, ратники начинали соглашаться на все предложения Кожемяки подряд. Торговались охотники до глубокой ночи и легли спать на пустое брюхо: готовить ужин оказалось некому и не из чего, весь скот оказался учтен до последнего хвостика.

Олег потерял интерес к спорам еще в середине дня. Пару часов он просто слушал перебранку, восхищаясь высочайшим интеллектом здешнего народа, ухитряющегося удерживать в памяти огромное количество разнообразных мелочей, сравнивать по некой абстрактной шкале гвозди с рогами и порченую броню с жеребыми кобылами. Но вскоре он окончательно запутался, отошел к своим сумкам, завернулся в шкуру и закрыл глаза, решив наконец-то отоспаться за все ночи и тревоги долгого похода. Время от времени, выплывая из дремы, он навострял уши, ловил обрывки фраз, снова отключался, потом снова прислушивался.

Споры оборвались только в полном мраке, чтобы возобновиться на рассвете. Олег провалялся сколько смог, потом поднялся, порезал на ломти недоеденный овцами кочан, пожевал капусты, чтобы хоть чем-то наполнить брюхо, попытался развести огонь, чтобы растопить снега для сыта.

И вдруг настало затишье. Не веря в такое чудо, ведун вскочил, забыв про кресало. Действительно, ратники подводили к телегам лошадей, запрягали, а мимо бегал Кожемяка, сверялся с берестянками и указывал:

— Это нам, это нам. Это в Глазок Пинещиничу и Наместу на двоих. Это Захару, это мне, эго семье Словятиной за отца сгинувшего, отсюда половину седел на пустой возок, для Суравы перекиньте, это Гнездилу и Савину, заместо коней…

Олег с большим удивлением узнал, что на них с Одинцом каким-то образом выпала большая юрта на двоих и три повозки, одна из которых с рухлядью. Это не считая скота, что определялся: «как всем одному».

Телеги начали разъезжаться в стороны, составляя сразу три разных по длине обоза. Самый короткий оказался суравский — всего около полусотни телег. Впрочем, и в поход от деревни уходило лишь три десятка желающих. Четверо из них ныне лежали холодными, еще трое — не могли ходить, да человек пять имели на теле раны не особо опасные. Почти половина воинов попробовали на себе крепость половецкой стали, тяжелая выпала на этот раз война. Но возвращались — с честью!

Охотники врезались в табун, отделили небольшой косяк лошадей, пересчитали, двух отпустили назад, прочих погнали по дороге. Следом, возмущенно блея, потрусили похожие на грязные клубки овцы. Олег, поднявшись в седло, подъехал к Одинцу, что устраивался на облучке телеги с объемистыми тюками войлока — наверное, являвшегося покрытием той самой юрты, жерди и прутья к которой возвышались на втором возке.

Знакомые и родичи из Кшени и Суравы, из ближних деревень начали обниматься.

— Ну, а нам целоваться не с кем вроде бы, — кивнул ведун Одинцу. — Поехали домой.

Воля мельника

В Сураву ратный отряд входил во всей своей грозной красе. На гребне холма, перед спуском, Захар приказал пустить коней и овец вниз — куда они из долины между лесом и болотом денутся? Обоз составили в общий поезд, вожжи первой телеги накинув на луку седла одного из ратников. Мужчины расхватали рогатины, надели вместо шапок шлемы, скинули налатники и двинулись по дороге.

Селяне уже сбегались к воротам — трудно было не понять, что случилось, когда неведомо откуда появляется богатый табун и выходит из леса огромная отара. Рать неспешным шагом двинулась по дороге, миновала валун, вышла на прямой путь. Впереди гордо гарцевал, удерживая Багряную Челку, Одинец с замотанной в лубки правой рукой, следом ехали Олег с Захаром, при полном оружии, дальше — все остальные. Зрелище должно было выглядеть довольно грозно: ровный ряд нацеленных в небо пик, блеск шлемов и брони, большие щиты в руках воинов.

К своим мужчинам с криками кинулись жены, дети. Две незнакомые ведуну девицы ухватились за стремена Одинца — это были не сестры, и уж точно — не Людмила. Но вскоре появилась и она, в темной душегрейке поверх сарафана и темно-зеленом платке на волосах. Подбежала к сыну, отпихнув одну из девиц, погладила по ноге, заглядывая в лицо. Но он, балбес, гордо таращился прямо перед собой, пытаясь олицетворять мужество и неколебимость. А женщина отступила, глаза ее забегали, остановились на Середине. Она облегченно вздохнула, низко поклонилась, приложив руку к груди.

— Сейчас разъедемся, — негромко сообщил Захар. — Коней своих оставим, броню скинем, да сюда вернемся, скотину разберем. Я детей пошлю дрова заготовить, тризна с тебя. Согласен, воевода?

— Само собой, — кивнул ведун.

— Да, и хан твой в моей повозке вместе с юртой катается.

— Сделай доброе дело, Захар, пусть он еще пару дней у тебя побудет. А то я за себя не ручаюсь. Потом поможешь мне кару для него устроить. Договорились?

— Добро, — кивнул старшой. — Токмо не затягивай.

Они въехали в ворота, отвернули в разные проулки. На то, чтобы снять с себя броню и завести лошадей в конюшню, ушло несколько минут. Еще столько же — чтобы обнять Третю, потискать в объятиях сестру. Ведун с Одинцом вместе вышли из поселка, забрали из оставленных повозок свои, пошли на поле снова.

— Ну, Челкач, — приветствовал Одинца старший, — ты у нас оберегом был, у тебя и глаз должен быть верным, поворачивайся к полю спиной. Чьи кони?

Коля и Трувор — захаровские пострелята, как раз отделили от табуна трех коней.

— Это… Твои!

— Быть по сему! Лада, ты где? Гони их к нам на двор. А это чьи?

— Проскури.

Как и дележ дувана, процесс распределения коней вызвал всеобщий интерес, каждая тройка, уходящая к новым хозяевам, провожалась радостными криками. Себя Одинец назвал последним, заполучив пару чаграевых кобыл и саврасого мерина. Потом точно так же разошлась по рукам отара — с помощью сестры и брата Людмилин сын угнал себе на двор пятнадцать овец.

Там через щель над дверью бани уже вовсю шел дым, предвещая парную и сколько угодно горячей воды — но сегодня путники не спешили смыть с себя грязь после долгого пути. Одинец с восторгом рассказывал, как он рубился одной рукой, иногда прикрываясь древком Челки, как едва не погиб от меча половца, но отделался покалеченной рукой, как удар краем меча в ухо едва не снес ему половину головы — и даже не замечал, как постепенно каменеет лицо его матери. Однако он не просто рассказывал — здоровой рукой он распускал узлы, стягивающие рухлядь на доставшемся в качестве трофея возке. Наконец кожаный полог сполз. Олег увидел большую груду половецких халатов, не меньше сотни, почти все старые и истрепанные, но под ними… Под ними, скатанные в аккуратные рулоны, лежали яркие самаркандские ковры.

— Да помогите же! — взмолился уставший Одинец.

Олег, не мудрствуя лукаво, прихватил от стены конюшни оглоблю, оперся ею в халаты, толкнул, сбрасывая всю кипу на землю. Небрежно отметил:

— Сойдут попоны сшить.

Потом подхватил один из ковров, раскатал. Девчонка пискнула, наверное, впервые увидев столь яркий рисунок из неведомых цветов.

— Нравится? — Она закивала. — Ну, так давай на стену повесим. И красиво, и дуть будет меньше. Давайте, таскайте да на полу расстилайте. Пусть проветриваются, а то моль сожрет.

Через полчаса изба Людмилы стала напоминать чертоги шамаханской царицы: разноцветные ковры с коротким плотным ворсом закрывали весь пол, висели на стенах, прибитые к растрескавшимся бревнам деревянными щепами, выстилали топчан и полати. Помимо красоты, ковры скрадывали шумы, поглощали эхо — и теперь каждое слово, каждый шаг звучали в избе вкрадчиво и таинственно, словно в сказке.

Кроме того, среди рухляди нашлись две связки лисьих шкур, несколько шапок разных форм и размеров, несколько пар детских меховых штанов — и в конце концов, при виде преобразившегося дома, при виде детей, щеголяющих в соболиных треухах и беличьих колпаках, даже Людмила смягчилась, и глаза ее наполнились радостью.

— Всё, ратники, в баню выметайтесь, а я вам пока стол накрою, как на праздник положено.

— Идем-идем, мама, — согласился Одинец. — Токмо как же я с лубьем-то?

— Как все, — пожал плечами ведун. — Старую одежду придется срезать, новую поверх лубка натянуть. Ну, и не мыть пока правую руку, только тело споласкивать…

Они вышли на улицу. Паренек сразу потрусил к баньке, а ведун остановился, прислушиваясь к странному звуку. Среди радостного разноголосого гомона, несущегося со всех сторон, резким перепадом отличался протяжный однотонный вой, лишь иногда прерываемый всхлипываниями. Совсем неподалеку плакала женщина. Одиноко и безнадежно. Похоже, в чей-то дом вместе с богатой добычей пришла и тяжкая, непоправимая беда.

* * *

К небогатому святилищу Суравы участники похода собрались только в полдень. Прочие деревенские остались у ворот, издалека наблюдая за таинственным обрядом прекращения войны.

Несмотря на мороз, все воины — и здоровые, и раненые, — юные и зрелые мужи были обнажены по пояс, шли безоружные, сжимая в руках по толстому жгуту соломы. Только Олег нес священные атрибуты войны и победы — чашу из черепа древнего латинянина и несущую свежие зарубки на древке Багряную Челку. Перед валуном, на поле их уже дожидалась высокая поленница, на которой покоились Малюта, Лабута, Путята и еще один сельчанин. Вокруг стояли еще несколько составленных для костра поленниц.

Ежась от холодка, Середин остановился в четырех шагах от Велеса, взглянул на его снежную шапку и подумал о том, что старику, должно быть, тоже не жарко. Тем временем из-под валуна выбрался волхв в сопровождении мальчишек, вооруженных деревянными вилами. Он подошел к Олегу, сурово потребовал:

— Говори!

— Я пришел вернуть великому Велесу его обереги, которые смогли сохранить нашу рать в тяжелом походе и позволили добиться небывалой победы над злобным врагом, — склонив голову, протянул ведун чашу и Челку.

Волхв принял вымпел, оглядел, удовлетворенно хмыкнул:

— Я вижу, она билась в сече, смертный?

— Да, она сражалась вместе с нами и принесла нам победу.

— Что же, отныне и твое имя станет частью ее славного имени, твоя жизнь станет частью ее истории, твоя отвага станет частью ее отваги и продолжит приносить победы нашим детям, — принял Багряную Челку старец, отнес к валуну, вернулся. Взял у Олега чашу, осмотрел. Осторожно принюхался: — Здесь была кровь?

— Да, волхв.

— Чья?

— Моя, волхв, — показал ссадину на предплечье ведун.

— Ты решил смешать свою кровь с амулетами предков? — настороженно склонил голову старик. — Ты хотел получить их силу?

— Я пытался спасти нашу рать, — честно ответил Середин. У меня не было другого выхода.

— Ты использовал силу предков, смертный, — укоризненно покачал головой старик. — Тебе это помогло?

— Но ведь мы живы, волхв, — напомнил про очевидное Олег.

— Да, живы, — согласился волхв. — Да, ты смешал свою кровь с нашей, твоя сила станет нашей силой и сделает детей наших еще сильнее. Ты поступил правильно, смертный. Сила никогда не приходит без крови. Родная кровь дает новую силу. Ты сделал амулет сильнее, смертный, Велес благодарит тебя за это.

Старик спрятал оберег, вернулся с косой длиной около метра и толщиной в руку, сплетенной из соломенных жгутов. Замер перед Олегом, сверля его взглядом:

— А скажи мне, смертный, не творил ли ты зла, находясь в ратном походе?

— Я делал только то, что должен, волхв, — пожал плечами Середин.

— Ужели? — волхв начал зыркать по его телу, словно искал кого-то мелкого и ловкого. — Ведомо мне, к людям, трудом тяжелым, ратным занятым, извечно окаянники пристают. За плечами прячутся, мерзости советуют, злобствуют руками человечьими, непотребства учиняют жестокие… А ну, признавайся, не творил ли ты зла в походе ратном!

— Творил! — вздрогнул от неожиданности Олег. — Убивал людей в походе как мог, волхв, боль им причинял, страдание и разорение.

— То не ты, то окаянники баловали! — Волхв хлестнул ведуна по плечу, по спине: — Вот я их! Всех побью! Всех изведу, повыдергаю… Ой, вот они прилипли… — Старик брезгливо отбросил косу, попав, тем не менее, точно на один из заготовленных костров, вытянул руку, присыпал голову, плечи Середина теплым и сухим шелестящим песком: — Накрой, Триглава, одеянием своим сына верного, за тебя нестрадавшего. Очисти его от греха чужого, окаянного. Очисти от помысла злого, от деяния прошлого, от памяти чужой. Очисти живот, очисти сердце, очисти душу… Всё, смертный, нет более на тебе стыда. Чужое зло я с окаянниками прогнал, твое мать твоя Триглава взяла. Чист ты отныне пред землей, Велесом, перед людьми и прародителями нашими. — Старик обогнул ведуна, встал перед Захаром:

— Скажи мне, смертный, не творил ли ты зла, находясь в ратном походе?

— Я убивал волхв и причинял боль.

— И на тебе окаянников вижу, ратный. — Старец забрал у него соломенный жгут и принялся охаживать: — Но прогоню я их, прогоню… Вот они, размазал…

Волхв откинул солому, посыпал Захара песком, двинулся дальше. Мальчишка пробежал между мужчинами, наколол жгут вилами, опасливо перекинул на кострище поверх косы.

Когда старик дошел до последнего ратника, над костром появился слабый дымок. Вскоре он повалил всё гуще и гуще, по соломе заплясало пламя, над которым поднимался вязкий смолянистый дым.

— И вы гляньте, сколько мерзости окаянники для вас напасли, — покачал головой волхв. — Какие твари злобные. Ну, да зло сгорит, вы для земли останетесь. Пусть улетает кровавое зло, не бывать ему на вас, прочь!

Как ни странно, но Олег действительно испытал облегчение — он понял, что эта страница перевернута. Войны, страха, боли и крови больше нет. Есть жизнь, в которой живут обычные, нормальные люди. Такие, как он.

Суравчане, увидев густой дым, поспешили к святилищу, неся своим родичам рубахи, тулупы, теплые налатники. Многие прихватили кувшины с медом, караваи хлеба, некоторые гнали баранов. Олег понял, что обряд плавно перетекает в следующую часть.

— Мир вам, дети мои, — обойдя вокруг приготовленной поленницы, осыпал павших воинов серым порошком волхв. — Вы принесли животы свои ради покоя земли нашей, за что поклон вам низкий от каждого из нас, от каждой травинки и каждого деревца. Вашей жертвой не оскудеет земля наша детьми и хлебом, скотом и дичью. Ваша кровь с нами остается, в жилах наших, в жилах потомков, вами оставленных. В них честь ваша и ваша плоть. Покуда не прервутся колена наши, покуда не исчезнут дети и внуки с земли русской — до тех дней и вы живы будете, с нами и радуницами нашими. Ступайте спокойно в счастливые земли, дети мои. Не посрамим мы вашей памяти, не предадим ваших заветов.

Незнакомая женщина в темпом шерстяном платке заплакала, схватив Путяту за руку, и не отпускала его несмотря на то, что сухие дрова, запаленные сразу в нескольких местах, разгорались стремительно, дыша во все стороны жаром. Ее оттащили только тогда, когда платок и тулуп на ней начали тлеть, а костяные пуговицы обугливаться. Несчастная упала на колени и жалобно завыла, как подстреленный волк.

Тем временем умелые мужицкие руки спустили с барашков шкуру, принялись закреплять туши над теми небольшими кострами, которые были приготовлены вокруг. Людмила накинула на плечи Одинцу и ведуну по тулупу, поставила на снег крынку, деревянные мисочки, примостилась рядом. Олег налил себе, мальчишке и ей, поднял чашу, задумчиво сказал:

— Хороший был парень Малюта. Храбрый. Когда мы с конокрадами столкнулись, от верной смерти меня спас. Спасибо ему… — Олег отпил хмельного меда.

— Лабута хорошим был человеком, — отозвались с той стороны погребального костра. — Помню, пока маленький был, всегда медом меня угощал. Как увидит, обязательно немного сот отломит.

— Малюта мне как-то рыбу всю отдал. Мой малой увидел, как тот кукан несет от болота, да стал рыбки просить. А Малюта возьми, да и отдай.

— Путята работящим был мужиком. И в помощи никогда не отказывал…

Так и длился этот день. Собравшиеся вокруг костра люди пили хмельное пиво, закусывали жареным мясом и вспоминали всё то доброе, что видели от людей, чьи души с дымом костра улетали в новый, неведомый мир. Это продолжалось, пока от поленницы и погибших не остался лишь ровный прямоугольник из догорающих углей. Тогда деревенские начали один за другим возвращаться к домам. Захар тоже поднялся, но возле Олега присел снова:

— Замучил он совсем. Катается, мычит. Когда убивать станем?

— Завтра, на рассвете поедем. Ты мне поможешь?

— Отчего бы и нет, — пожал плечами бородач. — Вестимо, помогу.

* * *

Хотя Одинец, придерживая меч левой рукой, и рвался помочь ведуну в его деле, Олег от его помощи категорически отказался.

— Еще помну, коли впаду в беспамятство, — покачал он головой, седлая гнедую, — А тебе с одной рукой и не отбиться. Нет, сами с Захаром управимся. Он мужик крепкий, сдюжит.

Небо за ночь развиднелось. Солнце, серебря снег множеством искорок, осторожно выглядывало над далеким горизонтом — такое яркое, красивое, светлое… Что-то будет сегодня? Чем задумка давняя выльется?

Захар к серединскому приезду уже успел запрячь кобылу, вывести телегу из сарая. В ней, на голых досках, шевелился продолговатый сверток из ватных халатов, перемотанный сверху бечевой.

— Крутится и крутится, крутится и крутится, — покачал головой старший. — Може, чует что?

— А хоть бы и так, какая разница? — повел плечами ведун. Потом расстегнул пояс с саблей, ножом, ложкой и поясной сумкой, опустил на повозку: — Пусть у тебя побудет, Захар.

— Пусть побудет, — невозмутимо ответил мужик. — А что за пытку такую страшную ты придумал, колдун.

— У мельника на дворе увидишь. Только просьба одна у меня будет. Коли я до приезда туда и выгрузки пленника нашего опять в беспамятство впаду, кидаться на половца стану, еще чего чудить — ты меня оглуши чем-нибудь да в телегу кинь. Договорились?

— Оглушить, гришь? — с усмешкой мотнул головой Захар. — А что? Отчего не оглушить хорошего человека? Сделаю…

Он запрыгнул на телегу и тряхнул поводьями:

— Н-но, пошла, ленивая!

До дома Творимира они доехали часа за четыре. Захар предусмотрительно оставил телегу за воротами, заглянул во двор. Олег, замотав поводья гнедой, двинулся следом.

Внутри за минувшие месяцы не изменилось ничего — если не считать, конечно, снежного покрывала, придавшего чистый, нарядный вид и покосившемуся навесу, и выломанной двери, крыльцу и сараям.

— Здесь смерти его предать желаешь? Это добре. Где пакостил — там пусть и ответ держит. Сожжешь его с домом, да?

— Давай, притащим этого паразита сюда… — Вдвоем они сняли с телеги пленника, затащили во двор, распутали веревки, выкатили половца из халатов. Одновременно поморщились: хотя кормить хана и кормили, но выгуливанием его никто не занимался — со всеми вытекающими отсюда последствиями. В окровавленной полотняной рубахе и темно-синих штанах, обшитых атласом, с короткой русой бородкой и взлохмаченными кудрями, лет тридцати, Биняк на вид ничем не отличался от точно таких же парней, что жили в окрестных деревнях, любили своих жен, растили детей. С той лишь разницей, что этот степняк был кровавым мясником, убийцей, насильником и разорителем.

— Фу, какая гадость, — брезгливо тряхнул руками Захар. — И что теперь?

— Давай привяжем к столбу навеса. — Мужчины подняли пленника, прижали спиной к столбу, скрутили руки за спиной. Половец застонал, мотнул головой, пытаясь спрятать глаза от непривычно яркого света:

— Кто вы такие? — внезапно прохрипел он. — Проклятье на ваш род до самого седьмого колена! Отпустите меня! Отпустите, не то карающие мечи очень скоро надут на ваши головы. Вы знаете, кто я такой?!

— Обложить его сеном? — спросил старший.

— Отрежь от его бечевы кусок веревки и свяжи мне руки за спиной.

— Тебе-то зачем?

— Свяжи, потом скажу.

— Ох, уж эти чародеи, — фыркнул Захар, однако просьбу выполнил и стянул Олегу руки довольно туго, даже пальцы онемели. — Теперь чего?

— Что вы делаете, дети собаки? — насторожился половец. — Вы знаете, кто я такой?

— Слушай меня, Захар. Сейчас я кое-что скажу. Потом хватай меня, как бы я ни сопротивлялся, что бы ни говорил, чего ни обещал, кидай в телегу и вези в Сураву. Договорились?

— А этот степняк?

— Просто хватай и вези. Биняк — это не самое главное. Есть кое-что поважнее.

— Ну, как скажешь, — пожал плечами Захар. — Ране от твоих слов беды не случалось, токмо ладное всё…

— Я хан Биняк! — захрипел пленник. — Отпишите про меня родичам, вам заплатят выкуп. Огромный выкуп. Вам хватит его на всю жизнь и детям…

— Заткнись и слушай меня, — повернулся к нему Олег. — Посмотри по сторонам. Ты узнаешь этот двор? Здесь ты и твои подонки загубили целую семью.

— Бросьте! Несколько жалких лапотников! Одних побьешь, новые народятся. За меня вы получите выкуп. Дайте мне поесть и новые штаны.

— Мне не нужно от тебя выкупа, убийца. Ничего не нужно. Я тебя отпускаю. Ты связан, но, если захочешь, можешь раскачать столб, перетереть веревки, ослабить их и выбраться. Потом уметайся в свою степь. Захар, бежим отсю…

Олег едва успел переступить порог, как ощутил знакомый позыв тошноты, нечто неосязаемое словно ударило его изнутри в горло и…

— Ну, ты и вязать… — борясь с болью в запястьях, Олег перекатился на бок, приподнял голову. Он валялся с телеге, позади послушно трусила гнедая, впереди виднелись вершины леса. — Мы что, всего на пару верст отъехали? А, Захар? Что со мной было?

— Как сказывал, колдун, так и было, — ответил с облучка мужик. — Как из ворот вышел, так и начал назад рваться, бился как припадочный, по земле катался, телегу грыз. Ну, а я, как ты указывал, в повозку тебя затолкнул, к борту подвязал, дабы не выпал, да поехал. Ты тут бился, словами непотребными бросался. А опосля затих. Теперича что?

— Наверное, ничего, — вытянулся во весь рост ведун. — Кончилось.

— Может, поведаешь всё же, к чему чудачества сии? Свербит ведь любопытство-то!

— Ты же видел, Захар, как мельник Творимир в меня вселился. Как из-за семьи своей убивался.

— А то, помню. Рази забудешь такое?

— Как думаешь, разве стерпел бы мельник, кабы знал, что убийца его детей и любимой цел остался да на свободу вот-вот вырвется, домой уйдет? Думаю, когда он понял, что его увозят, а хана отпускают, то должен был всё сделать, чтобы на волю вырваться и половцу отомстить. Темницей его, так получилось, тело мое стало, которое он по осени заполучил. И если ему хотелось вернуться…

— А ты хитер, колдун, ох хитер, — тряхнул вожжами Захар. — Выжил, стало быть, из себя чужую душу, избавился. Вот только половца жалко. Уйдет ведь.

— Разве? — не поверил Олег. — А ты помнишь, как мы к мельнику в плен попали? Вот то-то. Причем мы попали на время, а хан Биняк — навсегда.

— Рази забудешь? — повторил мужик.

Середин попытался приподняться, поднять голову:

— Интересно, что там сейчас с мельницей происходит? Может, вернуться, посмотреть?

— Пусть мокрицы смотрят, — ответил Захар. — А я лучше на внуков полюбуюсь.

— От елки-палки, — опять перекатился с боку на бок Олег. — Слушай, да развяжи же ты меня, больно! Теперь-то это зачем? Всё уже позади.

Старший опять оглянулся на него через плечо, хмыкнул в бороду:

— Тут такое дело, колдун. Знал я мельника нашего, знал. Ох, и ушлый был мужик! Хитрый, верткий… Посему полежи-ка ты пока связанным. Вот в Сураву приедем, тогда и отпущу.

— Да я это, я!

— А хоть бы и так. Полежи, отдохни маленько.

— Может, ты и прав, — откинул голову на дно телеги Олег. — Полежу.

От Суравы соблазнительно пахло вареным мясом. Причем за версту — Олег учуял запах, когда телега еще только перевалила гребень холма и покатилась вниз.

— Эк вкусненьким-то повеяло, — попытался сесть он. — В лесу все волки слюной захлебнутся.

— А куды денешься? — пожал плечами Захар. — Скотины-то ныне много оказалось. А сена заготовили не очень, токмо для той, что на дворе была. Давай путы-то обрежу. Нехорошо, заметят еще с терема. Так получается, колдун, избавился ты от заклятия Творимирова? И что делать ныне станешь?

— Работа найдется, Захар. Одинец, вон, однорукий ныне, не помощник. Дел же не перечесть. Не управится Людмила одна, подсоблю. Да и кузнец в деревне нужен, куда вы без него?

— Ладные слова гришь, чародей, добрые, — отбросив веревки, кивнул старший. — То и верно — чего тебе у нас не остаться? Живи.

Что означают слова Захара про нехватку сена, Олег понял, только въехав в ворота двора. Там, на перекладине возле хлева висела освежеванная туша барана, с которой Людмила срезала в миску ломти мяса. Всё, что мог делать Одинец своей левой рукой — так это носить полные миски в дом. Ведун завел лошадь в конюшню, расседлал, налил воды, скинул налатник и пошел помогать.

Всё это походило на хорошо отлаженный конвейер: утром Олег закалывал очередную овцу, свежевал, счищал с костей мясо. Людмила раскладывала его по горшкам и крынкам, ставила в жарко протопленную печь на несколько часов, после чего выносила на улицу, на мороз. Желтоватый бараний жир, плавающий поверху толстым слоем, быстро схватывался, закупоривая горлышко сальной пробкой — и горшки отправлялись в погреб, на ледник. Кости собирались в чугунок, тоже долго вываривались — и на ужин, завтрак и обед в доме постоянно были густая мясная похлебка и холодец. Дети поначалу радовались непривычно щедрой мясной диете — но уже через несколько дней начали просить кашки, репы да капусты.

Передышка наступила, когда в хлеву осталось только три овцы. Людмила решила, что на них запасов хватит, а шерсть пригодится — пусть растут и плодятся. Однако одно цепляет другое — чтобы припасы в плотно набитом погребе не испортились за лето, нужен был лед. Причем сразу всей деревне, а потому разлив ручья перед болотом спасти Сураву не мог — на нем этого естественного морозильника от силы на один ледник намерзало. Причем за десять дней — раньше лед нужной толщины набрать не успевал. А потому возить его пришлось с Олыма — тем паче, что там и вода чище, и лед зеленоватый, прозрачный, ядреный.

Мужики собирались к опустевшим Селезням целым обозом. Полдня пути туда, еще полдня на то, чтобы нагрузить телеги. Тут и темнота наступала — люди запаливали костры, пили пиво, отъедались мясным кулешом. Поутру — домой, чтобы денек отдохнуть, а потом обратно на Олым — ко льду, пиву и кострам.

Заготовка льда закончилась общим праздником — Велесовым днем. И хотя все сельчане с самого утра величали Велеса, пили в его честь хмельной мед, приносили к идолу жертвы и подарки, однако все игрища почему-то оказались связаны с волками.

Мальчики с палками сторожили пущенные проветриться деревенскую отару и табун — в то время как ребята повзрослее, накинув на себя серые шкуры, пытались незаметно подкрасться к скоту. Парни с девками, напялив венки из сена, небольшими группками рыскали по деревне, заглядывая в каждую щель в поисках волков — дескать, как бы не затаились! Ближе к вечеру волков начали искать по сеновалам, и чаще всего — парочками.

Одинцу в честь праздника волхв снял лубки. Рука, как оценил Олег, срослась правильно, рана зажила. Но вот мышцы за месяц с лишним полного безделья совершенно усохли, и рука напоминала обглоданную цыплячью лапку.

За Велесовым днем настало подсечное время — время расчистки пашни от леса и заготовки дров. Потом — Турицы, праздник мужского естества. Опять заготовки… Постепенно Олег втянулся в ритм деревенской жизни, в котором дни тяжелого труда прерывались веселыми общими праздниками, а многие насущные потребности оборачивались общими застольями.

После виевых дней в Сураву неожиданно приехал из Кшени тамошний кузнец — счастливый, как наевшийся сметаны кот. Привез, как водится, бочонок меда, соленых грибков, большущий свиной окорок и — полтора десятка крупных, с голову, похожих на покрашенный в серый цвет пенопласт, криниц. Рассказал, что дочка у него вышла замуж и вроде даже как уже на сносях, долго обнимал Олега, предлагал при любой беде обращаться за помощью и, прожив два дня, уехал, оставив Людмилу в полном недоумении. Причину подобной щедрости он так и не объяснил, а Олег выдавать чужие тайны тоже не привык.

В кузне снова послышался звон: ведун и Одинец расковывали криницы в лепешки. Больше, впрочем, работал мальчишка — ему руку нужно было разрабатывать. Спешить с криницами всё равно ни к чему — они и непрокованными могут своего времени спокойно подождать.

Спустя неделю обнаружилась новая напасть: заготовленный прежним хозяином уголь кончился. Нужно было пережигать новый.

Собственно, добыть уголь не так уж и сложно — это не руду в домницах пережигать. Сложить груду дров высотой метра полтора, сверху засыпать землей, поджечь и подождать, пока деревянные чурбаки не превратятся в угольные. Но это в теории. А на практике достаточно вспомнить, что только горит эта куча целые сутки, и каждую минуту за ней надобно следить, чтобы огни наружу не вырвались — не то весь труд насмарку. А еще — нужно заготовить сами дрова, площадку, трубу, мокрую солому, землю, продыхи…

Готовый уголь Одинец и ведун начали перевозить на теплый и сухой чердак дома только через десять дней — и Олег с удивлением заметил, что, оказывается, снег уже не нарастает, а начинает сходить, оставляя на южных сторонах кочек, холмиков и мелких взгорков влажные черные проплешины.

Весна…

* * *

— У-а-а!

Заспавшийся Олег от неожиданного шума вздрогнул, повернулся на постели, открыл глаза — и шарахнулся к стенке, испугавшись уже по-настоящему: прямо перед ним, выставив вперед черные рога, стояло красно-коричневое чудище с большими черными глазами и торчащими из соломенных волос длинными петушиными перьями. Ведун схватился за запястье — нет, крест холодный. Тогда что?..

— Вставай, весну проспишь! — вышло из-за печки еще одно соломенное чудище, но с Людмилиным лицом и ее голосом. — Волхв всех созывает зиму прогонять. Напугать надобно хорошенько, не то так навсегда и останется. Идем!

Хозяйка дала двум маленьким чудовищам оловянный котелок и деревянную миску — и те немедленно начали лупить в них ложками.

— Только не здесь! — взмолилась Людмила. — На улицу ступайте.

— Ква, — перевел дух Олег. — Так человека можно заикой оставить.

— Так ты идешь? — Женщина натянула на голову деревянную расписанную маску с кисточками по нижнему краю и взяла в руки колотушку для белья.

— А как же вы без меня…

В сенях Олег напялил вывернутый мехом наружу тулуп, на голову накинул мешковину, прихватив ее на шее веревочкой, взял немытую ношву, из которой хозяйка кормила поросят, длинное полено. Шагнул на улицу.

Здесь стоял такой гвалт, что все окрестные звери и птицы наверняка должны были разбежаться куда подальше.: и на всю жизнь заречься приближаться к Сураве ближе десяти верст. Во всех дворах люди колотили в доски, орали, мяукали, каркали. Где-то свистели, где-то трубили в рог. Нагоняя вышедших в проулок Людмилу с детьми, Олег тоже постучал поленом в ношву. Тихо гукнул, рассмеялся собственной стеснительности и заорал во всю глотку:

— У-а-а!!! Зима, прочь иди!

— Зима, прочь иди!!! — подхватили Людмила с детьми и еще яростней заколотили в свои инструменты.

Вслед за селянами Середин вышел за ворота, присоединился к грохочущей и вопящей процессии, что двигалась к ручью, к тому самому плесу, возле которого и пропадали в деревне мужики. Скоро опять пора будет сторониться. Это зимой мавки не то спят, не то из-подо льда вылезти не могут. А как вода откроется — только злее становятся.

На широкой прогалине между тыном и ручьем красовалась среди прибрежной прошлогодней осоки воздетая на шест Масленица. Хотя здесь ее, наверное, называли как-то иначе. Коли проводы Зимы — то Зимой, наверное. Толпа сельчан собралась перед соломенным чучелом, громыхали, свистели, кричали. Грозили ему кулаками. Как показалось Середину, многие, войдя в раж, делали это уже всерьез.

Положение спас волхв, разрезав толпу с посохом в одной руке и факелом в другой. Остановился, крестообразно осенил чучело посохом:

— Была пора, была ты нам госпожа и хозяйка! Ныне нет тебе боле ни дня, ни минуточки. Пришел из-за поля, из-за гор господин новый, от века Хорс нареченный. Глаза у него горячие, лик у него светлый, голос его могучий. Его отныне власть и сила, не тебе Хорсу перечить! — Волхв поднес факел, и чучело в несколько минут занялось ярким огнем. — Неси, вода чистая, вода быстрая, Зиму холодную за дальние леса, за высокие горы, в омута глубокие, под камни тяжелые. Забирай вода, Зиму, не нужна она земле более!

Волхв толкнул чучело — и оно медленно завалилось на темный лед ручья. Огонь затрещал, но не погас — вода до него добраться не смогла. Деревенские же радостно заорали, побросали маски, кинулись обниматься и целоваться:

— Нет больше Зимы! Кончилась! Ныне Хорс пришел, лето за собой ведет!

Вскоре на поляне загорелся костер, в который многие побросали свои соломенные костюмы. Ведун тулуп пожалел, отступил в сторонку и ушел к деревне. В доме оставил ношву и верхнюю одежду, прихватил со стола оставленный хозяйкой кувшин со сладко пахнущим медом. Да и вообще — стол был накрыт, как для праздника: пироги, миски с грибами, квашеная капуста, тушеная баранина. Можно подумать, Людмила не знала, что сегодня гульбище большое предстоит.

Когда ведун вернулся к ручью, девушки уже водили на нем хоровод, а парни прыгали через костер — то ли избавляясь от злых духов, то ли просто для веселья. Пламя стояло высоко, в рост человека — так что и удаль молодецкую они тоже показывали. Ближе к воде, на расстеленных коврах — богато зажила деревня — стояли блюда с большущими блинами, миски с медом — не хмельным, обыкновенным. Хмельной мед был в крынках, приглашающе открывших свои широкие горлышки.

Олег с удивлением заметил, что вокруг чучела уже образовалась довольно обширная полынья — то ли из-за тепла огня, то ли благодаря обряду, но ручей очищался ото льда буквально на глазах. Ведун присел на край ковра, кивнув Захару и Скреженю, скатал один из блинов в трубочку, макнул в мед.

— Прощай, Зима, идет Ярило! — похоже на тост произнес старший, поднимая свой блин.

— Долой Зиму, ура Яриле, — кивнул Олег, ответив на тост своим блином.

Впрочем, запивали угощение всё равно пивом и медом, причем с большим удовольствием.

Костер частично прогорел, пламя осело. Теперь через него начали прыгать подростки, а парни, разбив хоровод, затеяли с девушками игру в жмурки. Причем игравшие мало-помалу всё больше удалялись от общего застолья. Тем временем захаровские мальчишки принесли котел, торжественно зачерпнули из дошедшей до берега полыньи «ярилиной» воды, водрузили на угли. Ребятня, отогнанная в сторону, затеяла игру в шапки, быстро переросшую в драку. Их начали разнимать парни постарше… И дело кончилось классической русской забавой — кулачным боем. Иначе говоря, слегка облагороженной правилами боя общедеревенской дракой «стенка на стенку».

Олег ввязываться в веселье не стал, его тревожило совсем другое: серебряный крест потихонечку начал нагреваться, указывая на нарастающее со стороны воды магическое воздействие. Вот только подсказать не мог христианский оберег: то ли это колдовство вызвано обрядом изгнания зимы, то ли водяная нежить подтягивается к открытой воде, собираясь наконец-то выглянуть из своего царства на воздух. Болото, насколько хватало глаз, покрывалось темными пятнами из-за выступившей из-под липкого снега воды. Кое-где, скорее всего, это была уже не вода, а самые настоящие полыньи. Сила Хорса пробуждала болото ото сна.

Драка закончилась перемирием, блинами, пивом и перловой кашей из котла. На месте прогоревшего парни запалили новый костер, прыгать через который подбивали уже девиц. Те хихикали, отнекивались, но иногда, взяв кого-то из молодых людей за руку, всё же прыгали. В свете пламени приближающиеся сумерки были незаметны, и Олег не поверил своим ушам, когда раскрасневшаяся Людмила присела рядом:

— Младших пора укладывать, Олег. Останешься али с нами пойдешь?

— Пойду…

Только во дворе, в тени дома, сараев и навесов, стало понятно, что на Сураву опускается ночь — вокруг было так темно, что приходилось ходить чуть ли не на ощупь. Людмила повернула в конюшню, подвела малышей к сваленному в углу сену, велела ложиться на брошенную поверх сухой травы попону:

— Смотрите не подеритесь ночью! — предупредила она детей, накрывая каждого отдельным тулупом. — Коли по нужде побежите, не забудьте, куда спать вертаться.

Середин ошарашенно оглянулся на избу, потом повернулся к детям.

— Вот, — выпрямилась женщина. — Давно ли я Одинца так же укладывала. А ныне уже — мужчина вырос. Может и вовсе не прийти, не спрашивается.

— А чего в дом-то не идем? — перебил ее ведун.

— Дык, последний день зимы сегодня, — напомнила Людмила. — С мертвого на живое всё меняется. Навий день. Духи предков сегодня в дома возвращаются. Смотрят, всё ли в порядке, как дети порядки и заветы их чтут. Я им и стол ужо накрыла. А живым сегодня в дома нельзя. Навки с собой в зиму унесут, враз застынешь до смерти.

— Где же тогда спать? Ныне даже сеновалов нет, пустые, лето на носу.

— Ну, кто где может, тот там и устраивается, — засмеялась хозяйка, взяла его за руку, повела к бане.

Олег собрался было напомнить про всякого рода банщиков и их сотоварищей, но Людмила зашла с другой стороны, указала на приставленную к чердачному окошку лестницу. Забралась вслед за ведуном.

Наверху было тесно, пахло перегноем. Олег ощутил под ногами толстый, рыхлый слой соломы, настеленной, должно быть, для тепла. Продвинулся чуть дальше и оказался на толстой попоне.

— Помню, в девках была, сколько раз над баней ночевала. Отец строгий был, до петухов не успела — зараз двери на засов. Ты там опасливей крутись, мед опрокинешь.

— Так ты и мед сюда принесла?

— Я же знала, где ввечеру укладываться придется. Там и хлеб должон лежать, и расстегаи с грибами.

— Нашел. — Олег отхлебнул немного, протянул ей на голос. — А Одинец сюда не явится?

— Кто же в его годы домой спать ходит? — хихикнула Людмила. — Нешто у девок сеновалов нет? Бери пирог… Нащупал?

Так, на ощупь, они допили мед, каким-то чудом не разлив по чердаку, поели пирогов.

— Еще хочешь? — спросила женщина. — Последний. Я больше не буду.

— Давай, — вытянул руку Середин, но вместо холодного теста ощутил пальцами нечто мягкое и горячее, обтянутое полотняной тканью. — Что это?

— Это не он, — с усмешкой ответила Людмила.

— Я посмотрю…

Олег придвинулся вперед, дотронулся губами до горячей кожи, понял, что попал на брови, и начал легкими прикосновениями спускаться вниз, пока не нашел горячие губы, прижался к ним. Людмила откинулась на спину, забросила руки за голову, подставляя поцелуям подбородок, шею. Ведун провел рукой вниз, чувствуя, как тело жадно прижимается к ней в ответ, нашел юбку, собрал ткань в горсть, нащупал раскаленную, как сам Хорс, ногу и так же медленно начал продвигаться по ней наверх, к самому главному сокровищу.

— А-а-а-а!!! — Вопль, исполненный неподдельного смертельного ужаса, заставил его дернуться вверх, больно удариться головой о стропила. — А-а-а…

— Электрическая сила… — Олег колебался всего секунду, потом отполз к окошку, спрыгнул вниз. Крик перешел в хрипы, и было понятно, что доносится он из-за частокола, со стороны ручья.

Навки не навки — ведун всё равно заскочил в дом, схватил пояс с саблей, застегнул, побежал по проулку, на ходу бормоча заговор на кошачий глаз. Ворота Суравы были заперты, но Середин, благо находился внутри, подпер плечом засов, скинул на землю, толкнул левую створку, кинулся вдоль забора к заводи.

Здесь, возле самого берега, лежала Всеслава, в высоко задранной нижней рубахе, босая, с растрепанными волосами и бледным, как мел, лицом. Олег упал рядом на колени, прижал пальцы к горлу, нащупывая пульс… Нет, ни малейшего биения…

Распухший, как надутый козий мех, утопленник распластался чуть дальше, лицом вниз. Кожаная безрукавка и штаны выдавали в нем степняка. Половца.

— Эх ты, девчонка, — закрыл Всеславе глаза ведун. — Дались тебе эти черевики и сарафан? Нешто не понимаешь, что просто так хороших вещей никто в траву не бросит.

У ворот показались яркие пятна факелов, повернули к ручью. Олег поднялся, провел ладонью по лицу, стряхивая наговор.

— Чего? Кто здесь? — первым, запыхавшись, показался Захар.

— Мавка признавалась, двух половцев в омут затащила, — ответил Середин. — Стало быть, больше опасаться некого. Вот только она, думаю, не одна ночью гуляла. Интересно, парень ее куда делся? Может, хоть для него обошлось?

Старший вытянул факел, освещая второе тело, поморщился:

— Скаженные, нигде от них покоя нет. Ни от живых, ни от дохлых. Ладно, его завтра закопаем, а Всеславу хорошо бы домой всё же отнести. Неча ей тут ночью… Проснулась, стало быть, мавка? Разбудили…

* * *

Одинец, с кругами под красными глазами, но довольный, как пригревшийся на солнышке змей, появился, когда Середин уже разжег горн и докрасна раскалил в нем один из недавно прокованных из криницы блинов

— Нагулялся, кот мартовский? — не удержался от комментария Олег. — Давай-ка, рубаху красивую сними, фартук надень да зубило возьми.

Ведун ухватил клещами блин, перекинул на наковальню:

— Вот здесь, по краю полосу отруби.

— Сделаем, дядя Олег…

От недавней раны у него теперь оставался только шрам, рука обросла мясом и работала не хуже, чем раньше. Да и сам парень за зиму заметно подрос, расширился в плечах. И вправду, как сказала Людмила, мужик. Пусть пока и безусый.

— Дядя Олег, — перехватив взгляд ведуна, спросил Одинец: — а когда мы снова на степняков пойдем? Скоро трава в степи поднимется, с собой ничего вести не нужно будет. После посевной время свободное появится…

— Никогда, — отрезал ведун, бросил блин на землю, а отрубленную полоску опустил на угли. — Иди лучше, меха покачай.

— Почему? — взялся за рукоять парень. — Вон как нынешней зимой славно сходили.

— И на кого ты идти собрался? Кто из степняков тебе зло причинил?

— Ну… — задумался Одинец, пожал плечами и повторил: — Дык, славно ведь зимой сходили, дядя Олег.

— Угу, — кивнул Середин. — Скажи уж прямо, понравилось, когда за пару месяцев сразу несколько коней, отару овец и груду рухляди заполучить можно.

— А разве плохо?

— Эх, мальчишка… Не понимаешь ты, что нельзя на чужом горе своего счастья построить. Потому, что когда за добром ты к людям с мечом ходишь, когда чьим-то рабским трудом выжить пытаешься — то мечтать все окрест станут только о том, как извести тебя скорее да надежнее. И раб твой при первом случае нож тебе в спину вгонит, и родичи обязательно освобождать его придут. Как бы силен ни был ты, но рано или поздно, а улучат момент, да изведут под корень, как мы кочевье половецкое извели. Разве не так? Сила народа русского, земли русской, духа русского в том и состоит, что своими руками мы богатство свое создаем, на себя только, на руки и мастерство свое надеемся. А с мечом — не грабить, а карать только выходим да слабых защищать. Понятно? Оттого и стоять земля русская в веках будет. А половцы с их нравами разбойничьими в небытие скоро сгинут. Как сгинули туда и хазары, и авары, как сгинут и печенеги, и византийцы, и римляне. На чужой крови и костях невозможно построить ничего. Можно только отравить ядом свой род. Рано или поздно этот яд выступит, убив если не тебя, то детей, внуков, правнуков. Как бы то ни было, но колено разбойничье истреблено будет полностью, до последнего человека. Так устроен этот мир. И ты знаешь, Одинец, это правильно. Очень правильно.

— Сложно ты как-то говоришь, дядя Олег.

— А чего тут сложного? Убить честного человека — грех. Убить татя и душегуба — благо. Разве не так? А народы, Одинец, страсть как на людей похожи. И характеры у них есть, и привычки. Вот поймал ты татя, горло ему перерезал — честь тебе и хвала. И коли золото на нем взял — то награда богов за благой поступок. Но бойся кровавую охоту за серебром в ремесло свое превращать, всякого встречного путника добра его лишать. Может, и поживешь немного в богатстве и праздности — но ведь придет охотник и по твою душу. Наколет голову твою на копье к всеобщей радости да бросит собакам на ужин. Хочется такого? Нет? Ну, так давай, берись за ручник. Мне крюк сковать надобно, размером с указательный палец, а толщиной вдвое меньше.

Найти когти оказалось легко — Захар вспомнил, что у Скреженя, с которым они вместе ходили на половцев, долго висела на виду волчья лапа. Заколол по молодости матерого серого в лесу, вот и хвастался. Сходили вместе, мужик изрядно поеденную молью лапу в сенях нашел и отдал бывшему воеводе безо всякого спроса. Труднее было превратить эти когти в порошок. Они не крошились, не давились — понадобилось сидеть до ужина и скрести ножом на лоскут замши.

Дальше всё пошло проще: перец у ведуна имелся в достатке, цветы и бутоны «куриной слепоты» он тоже за время странствий успел запасти. Осталось всё в миске растереть для лучшего запаха рукоятью ножа да пересыпать в берестяной стаканчик. Железный крюк он привязал себе на шею веревочкой так, чтобы тот не доставал до пупка сантиметров пять. Саблю брать не стал — в этом деле пользы от нее никакой.

За частокол ведун вышел уже в сумерках. Хотя на берегу и в болоте кое-где еще белели полоски снега, здесь было достаточно тепло, и к тому же безветренно. Олег остановился на том месте, где накануне погибла Всеслава. Достал стаканчик и, высыпая из него тонкую струйку порошка, двинулся по кругу:

— У родовитого холма, на мертвом россохе, на Алатырь-камне дуб стоит, небо держит. Ветви в небо вросли, корни в камни вросли. Никто его не покачнет, не передвинет, ни со света сживет. Дай, дуб, силу когтям волчьим за землю держаться, как корни твои держат, дай стенам силу, чтобы, как ты, не качались. Построй, дуб, округ меня забор железный, дом булатный, нору камену, но открытую. Да не будет из той норы хода ни злому, ни доброму, ни летучему, ни ползучему, ни холодному, ни горячему, ни слову колдовскому, а только плоти живой, человеческой. Да не будет стене той ни износу, ни обману, ни перегляду до самого моего века. Аминь…

За время чтения наговора круг получился не одинарным, а двойным, даже с хвостиком. Что же, прочнее будет.

Олег уселся в центре круга спиной к заводи, наклонился вперед, так, чтобы крюк оказался на уровне пупка, и завел острие в выемку. Поправил одежду и приготовился ждать.

На небе потихоньку расползлись облака, засверкали холодные далекие звезды, а вскоре из-за лесистого холма выбралась и луна, словно желая посмотреть — что это тут такое происходит. В болоте плеснула вода, успокоилась. Однако крест начал согреваться, и вскоре донесся новый всплеск, уже от заводи, зашуршала осока. Ведун ждал, не оглядываясь, не показывая водяной нежити своей внешности.

— Лы-ыку-уша-а… — тихонько пропели за спиной.

Олег не реагировал. Снова зашуршала осока, послышались шаги:

— И кто это тут загостевался? Отзовись, добрый человек. Коли стар ты, будешь дедушкой. Коли зрел, станешь батюшкой, коли юн да красив, станешь милым другом…

И опять нежить не дождалась ответа.

— Ай, никак заснул гость дорогой, молодец красный? Чую, стучит сердечко горячее, течет кровушка красная. Отчего же не крутится его головушка?

Шаги приблизились. Мавка обошла Олега и остановилась в двух шагах перед ним:

— Да никак ты это, милый друг? Ай не обманул с подарками славными, не хитрил с девой беззащитной…

Томила теперь была не просто красива — а красива ослепительно! Русые косы доходили до пояса, пухлые губы призывно улыбались, на щеках играл задорный румянец. Вышитые на сарафане тюльпаны и маки горели огнем, словно внутри прятались маленькие лампочки, лодочки на ногах переливались из серебра в золото и обратно.

— Что же ты ждешь? — изогнулась ее соболиная бровь. — Я так ждала тебя, мой желанный. Ну, иди же ко мне, иди…

Она раскрыла объятия. Не чувствуя в этот миг ничего, кроме страстного желания целовать эти губы, овладеть этим телом, Олег вскочил… И тут же острая резкая боль чуть не вспорола живот, принеся короткое просветление в завороженное сознание. Этого как раз хватило, чтобы сильно оттолкнуться и выкатиться из круга. Мавка шагнула следом — но наткнулась на невидимую стену.

— Что это? — Она толкнула преграду, стукнула по ней кулаком. — Что это? Стой, свояк! Это ты? Выпусти меня. Выпусти-и!!!

Олег, согнувшись, выдернул крюк из пупка, растер пальцами, щупая ткань рубахи. Вроде, сухая. Значит, крови нет. Всё прошло даже лучше, чем он ожидал.

— Свояк! Свояк! Я ведь помогала тебе. Я ведь тебе поверила. Вьппусти-и-и…

Отрезанная от человеческого сознания, она выглядела теперь жалкой, мокрой бродяжкой с выцветшими волосами и блеклым лицом.

— Извини, — глядя мимо, произнес ведун. — Мы из разных племен.

Он снял с шеи веревку с крюком и побрел к воротам Суравы. Под теремом сел на корточки, привалился спиной к частоколу и закрыл глаза.

Разбудил его истошный болезненный вой. Первые солнечные лучи как раз расцветили лес на холме, проявили старческую личину Велеса под камнем, осветили воздевшего руки к небу волхва.

— Давай, открывай, — застучал Олег по воротам. — Не спи, охрана, утро уже.

Вскоре послышался стук запора, скрипнули створки. Середин протиснулся внутрь сразу, едва образовалась достаточно широкая щель, быстрым шагом пошел по проулку к дому старшего:

— Эй, Захар! Не спишь?

— Поспишь тут с вами, — сонно ответил хозяин и открыл калитку. — Чего там опять стряслось?

— Крик слышишь?

— А то! За глухого принимаешь?

— Это мавка.

— Что? — Сон из глаз старшего моментально исчез. — Опять она?

— Понимаешь, Захар, мавки без воды не живут, высыхают. Это на нее солнце светит, влагу тянет, вот и мучается Томила ваша. Убить мавку нельзя, зато высушить можно. На солнце за неделю сгинет, никакая сила вернуть не сможет. Ты, главное, проследи, чтобы не подходил к ней никто. Если границу заговоренного круга снаружи нарушить — вырвется.

— Ты так говоришь, кузнец, словно тебя здесь и не будет более… — тихо отметил старший.

— Пора, — ковырнул землю носком сапога ведун. — Ремесло мое, Захар, не кузнечное, и не ратное. У вас я свое дело сделал, пора и в дорогу собираться. Не вам одним подмога требуется. Русь большая.

— Вот оно как… — покачал головой старшой. — Да, помню, зачем звал. О серебре мы с тобой так и не урядились. Сколько просишь за мавку?

— Ох, Захар, — поморщился Олег. — Эту деревню я уж и мечом оборонял, и знанием ведовским, и ремеслом кузнечным помогал, и праздники с вами праздновал… Совсем родной стала. Разве со своих деньги берут? Ничего я не хочу. Живите в радости, да не поминайте лихом.

— И ты счастлив будь, колдун… — Захар вышел со двора и крепко обнял Середина. — Прощай.

От старшего Олег вернулся в Людмилин двор, в сарае отыскал свой мешок, пошел в кузню собирать инструменты. Затем вывел чалого, начал навьючивать сумки и тюки. Из дома показался Третя, добежал до уборной. Потом, не глядя на Середина, вернулся в избу. Через мгновение оттуда выскочили Людмила и Одинец.

— Ты чего, дядя Олег? — сошел с крыльца парень. — Никак, съездить куда собрался? Может, с тобой прокатиться?

— Нет, Одинец, ты здесь нужен. Должен же мужик при хозяйстве быть?

— Так ты что… Надолго сбираешься.

— Надолго, — кивнул Середин, стараясь не смотреть в сторону Людмилы. — Пора мне ехать, Одинец, пора.

— Зачем же, дядя Олег? Тебе в этом доме рады…

— Понимаешь… — остановился ведун. — Ты знаешь, кто такой приживалка, Одинец? Знаешь, не отворачивайся. Тот, кто в чужой дом, в чужое хозяйство приходит да живет, пользуется всем готовым. Как считаешь, достойно это мужчины? Можно честному человеку так жить? Это всё, всё вокруг твой отец строил, копил, берег. Для того, чтобы детям своим отдать. Трете, тебе. А никак не бродяге заезжему. Так пусть всё и будет по желанию его. Хозяйствуй, Одинец. Ты стал совсем взрослым, справишься.

Людмила развернулась, кинулась в избу. Громко хлопнула дверь.

— Ты обидел мою мать, дядя Олег, — сглотнув, сказал парень.

— Я знаю. И мне очень жаль. Если бы можно было жить, никого не обижая и не обделяя, я был бы счастлив. Но на этот подвиг моих сил недостаточно. Ты береги ее, Одинец. За меня, за себя, за отца своего. Твоя мать дорога нам всем.

— А чего ты только двух коней берешь, дядя Олег? А остальные? Мне ты пару в поход давал, у половцев трех взяли.

— Ты видишь, сколько у меня вещей, парень, — развел руками ведун. — На что мне лишние лошади? Пои их, корми, в конюшню определяй, а проку никакого. Пусть остаются.

— Тогда юрту возьми! Может, остановишься где в дороге, вот и пригодится.

— Ты видел, как ее ставить? Какого она размера? Ну, куда она мне одному.

— Дядя Олег… — насупился Одинец. — Сам ныне про честность сказывал, про то, что чужое брать стыдно, а опосля добром своим меня заваливаешь? Бери свою долю с добычи нашей, не то обиду на тебя держать стану. Я свою честь тоже хочу в чистоте сохранить!

Олег поморщился: похоже, нашла коса на камень. Учил парня честности — вот и получи. Он ведь и вправду обидится. А ведь сейчас и без того по живому приходится рвать — почти срослись за зиму, родными стали.

— Ладно, будь по-твоему. Грузи свою юрту.

Грузить юрту не понадобилось — ее никто с повозок и не снимал. Пришлось расседлывать чалого с гнедой да заводить их в оглобли. Провозились они с этим минут двадцать. Одинец, похоже, успокоился, но Людмила из избы больше так и не показалась.

— Ладно, Одинец, — похлопал пария по плечу Олег. — Долгие проводы, лишние слезы. Коли будет воля богов, еще свидимся. Прощай.

Под истошные крики мавки ведун покинул Сураву, перевалил холм, за полдень подъехал к россоху и натянул вожжи.

— Ну что? — завел он разговор сам с собой, начиная привыкать к одиночеству. — Прямо ехать — это в Кшень попадешь. Там через реку как-то переправляться надобно, да еще есть изрядная толпа с острыми мечами, что про меня наверняка не забыла. Налево ехать — дороги неведомые. Однако же там Олым ото льда наверняка вскрылся, ладью торговую можно встретить, юрту за полцены продать. Хоть какую денежку получу, а то поиздержался я с походом ратным. Опять же, сказывали, вдоль берега тракт проезжий в Рязань ведет, а в Рязани я еще не был… И-и-и, ех!

Он потянул левый повод, заставляя гнедую повернуть к Олыму, и хорошенько тряхнул вожжами:

— Н-но, пошли, залетные! Застоялись на дармовых харчах! Ужели вам в Рязань не хочется? У них в Рязани грибы с глазами, их едят — они глядят. Айда, посмотрим!

Примечания

1

Погост — единица территориального деления в северной Руси. Позднее — крупное селение с церковью и кладбищем, а примерно с девятнадцатого века — просто кладбище.

2

Рожаницы — дочери бога Рода. Небесные Хозяйки Мира, которые присутствуют при рождении детей и определяют их судьбу.

3

Коловратов день — он же праздник Коловорота, он же день Ивана Купала, он же день рождества Иоанна Крестителя, сопровождался не только собиранием целебных трав, цветов, обрядами с огнем и подои, песнями, играми, хороводами и гаданиями, но и, мягко говоря, широким сладострастным весельем.

4

Она же — вех ядовитый, по виду почти неотличимый от съедобного дудчика. Самое неприятное — признаки отравления проявляются только через полтора-два часа после употребления, когда яд усвоен почти полностью.

5

Последователям сибирских шаманов следует помнить, что первые признаки отравления этими грибами проявляются только через несколько часов, а смерть наступает через полсуток. Так что выбрать безопасную дозу, исходя из личных ощущений, абсолютно невозможно

6

Имена Третя, Третьяк означают на Руси третьего ребенка в семье, а потому встречались довольно часто, равно как и Одинец или Вчоруша.

7

Черные сотни набирались в случае нужды из ремесленного люда, или «черного» — не сидящего на боярских землях.

8

Последыши — так называли не только последнего ребенка в семье, но и вообще что-то последнее. Например, последние грибы перед зимой, последние огурцы, последние сторонники либерализма.

9

Висящие там по сей день.

Content

Александр Прозоров
Тень воина

Дом у дороги

Череп любовника

Багряная Челка

Белый змей

Дуван

Воля мельника

Примечания