Николай Басов

Дело 000 01 / 1920. Золото Росийской Федерации

1.

Низкорослый солдатик из пополнения, фамилию которого Рыжов еще не помнил, что-то сосредоточенно делал с поилкой для коней, то ли чистил ее, то ли наоборот, разводил грязь и муть. Впрочем, морозно было, необычно даже для здешних, привычных к холоду мест, а значит, он мог и лед сбивать, чтобы кони напились, ведь не носом же им об острые кромки тыкаться? И ясно же было, что солнышко уже пригревает, все же конец марта стоял, а вот поди ж ты… Вспомнив о холоде, Рыжов запахнул шинель, наброшенную на плечи, но от этого теплее не стало.

Печка горела тускло, больше дымила, чем грела, и радости от нее никакой не было. В большой комнате, где Рыжов устроил себе постой, куда даже приказал принести топчан, было гулко и пусто. К тому же, в углу были свалены книги. Кажется, командиры полуэскадронов пробовали из них вырывать страницы на курево. Но бумага в книгах оказалась плотной, почти не горела, и рвать их было трудно. В общем, ничего с этими книгами тоже не выходило, как с печкой.

А вот самому Рыжову книг было жалко, правда, буржуйское это было добро, так пусть хоть с пользой сгорит в качачьих самокрутках, но жалко все-равно. Неожиданно в дверь протолкнулся Шепотинник, и хозяйственный казак, и бестолочь при том редкостная. В последнее время он считался вроде бы ординарцем Рыжова. Сам уже пожилой, лет за тридцать, а при нем, при Рыжове держится.

– Товарищ командир, – Шепотинник мучительно собрал морщины на лбу, – тут пришли до тебя.

Дверь открылась шире, и в комнату вошел невысокий, но очень ладный с виду мужичек, в кожаной кепке с хитрыми клапанами, чтобы уши прикрывать, и с кобурой нагана спереди, под правую руку, в изрядно большой для его роста шинели.

– Командир разведэскадрона Рыжов? – спросил вошедший.

– Так точно. С кем разговариваю?

– Представитель омской губчека Табунов, Виктор Сергеевич. Прибыл к тебе комиссаром, и с особым для эскадрона заданием.

Табунов сел, снял свой кожанный картуз и вытер лысину. Тут-то стало ясно, что и он, пожалуй, постарше Шепотинника. Оглянулся, увидел, что самоназванный ординарец не ушел, быстро спросил глазами у Рыжова разрешения, и попросил:

– А вы, товарищ, принесите-ка нам кипятку. – Повернулся к Рыжову. – Я приехал к вам уже как час, но пока разыскал… Почему так далеко от города расположились?

– Народу у меня осталось не много, – задумчиво, не вполне понимая, как вести себя с представителем губчека, тем более, присланным в роту комиссаром, отозвался Рыжов. – Но все же, сотня с небольшим наберется. Им помещение, нужно, опять же, коней следует расположить… А эта усадьба, со службами, с хорошей водой, конюшня теплая, в самый раз подходит. Не понимаю, почему я нужен в городе, если тут удобнее.

– Эскадрон глубокой разведки, после боев, как мне говорили в Омске, и вдруг… Больше сотни?

– У меня был сдвоенный эскадрон, до прошлого месяца насчтитывалось сто восемьдесят сабель. Теперь же по списку сто шесть. И то, пожалуй, с десяток придется оставить тут, в лазарете. Лошадей ремонтных нет, так что, да, оставить с десяток людей придется… – Он задумался над своими, почти хозяйственными делами, которые одолевают всякого командира на переформировании.

А вновьприбывший Табунов как ждал, что Рыжов об этом подумает, и заговорил негромко, хотя его голос все-равно заполнил всю комнату:

– Значит, вас привели сюда пополнение подкинуть?

– Точно так. Давно пора, – Рыжов чего-то подобного ожидал, – мы же с месяц по степи мотались, овса и того не стало.

Дверь хлопнула, вошел Шепотинник, волок перед собой солдатский закоптелый чайник, от которого валил на холоде пар. Две кружки нес в другой руке.

– Чай я нашел только липовый, прям в чайник его набил, может, тебе не подойдет, товарищ комиссар, а мы – люди и не к такому привычные. Если что, – от поставил все хозяйство на стол, отступил на шаг, – прошу прощенья.

– Все так, Шепотинник, – сказал Рыжов ровно, – можешь идти.

– Славный у вас ординарец, – заметил Табунов.

– У меня нет ординарца, по чину не положено, – сказал Рыжов, вслед за гостем наливая себе липового чаю, который почему-то отчетливо дышал крапивой, – и по революционной практике. Он просто так, самочинно как-то…

– Звания у нас в Красной армии, а не чины, – заметил Табунов. Отхлебнул, обжегся, но не расстроился, и принялся расстегивать шинель. Осмотрелся уже по-хозяйски, словно решил именно тут, на пару с Рыжовым остановиться. Скорее всего, так и было.

– Товарищ Табунов, я жду пояснений. Почему, например, у нас, в эскадроне будет комиссар? Прежде я сам, кажется, неплохо справлялся, меня и комполка хвалил.

– А еще что можете сказать, – Табунов неопределенно повел в воздухе рукой, – о себе и вообще?

– О себе больше ничего не скажу, – Рыжов решил быть строгим, как положено комэскадрона, хотя бы и неполных девятнадцати лет. – А вот зачем нас отозвали с передовой, оставили тут, в глубоком тылу уже… – Он подсчитал. – Да, уже больше недели, и при этом – никакого пополнения, которое обещали… Не знаю, что и думать.

– Воюешь ты хорошо, Рыжов, – сказал Табунов, неожиданно поднялся со стула, распоясался, но шинель не скинул, холодно все же было. Дошел до печки, присел около нее, заглядывая в открытую дверцу на огонь. – Книги-то почему не жжешь?

– Не хочу, – отозвался Рыжов.

– Это тоже хорошо, – вдруг улыбнулся комиссар. – А вызвали тебя, потому что рекомендован ты командиром дивизии. Он сказал, что ты парень грамотный, надежный, с любым заданием справишься.

Посмотрел на топчан, на котором оставалась еще одна шинешь, поверх которой Рыжов и спал. Комэскадрона даже неудобно стало, чего комиссар так-то на его лежбище уставился? Пробует понять, что за человек, к которому явился? Так для этого у него, поди, было время разузнать, и какой человек, и откуда? В губчека ведь тоже не орехи считают, а людей.

– А задание у нас будет с тобой, командир, сложное. И секретное, никому о нем рассказывать нельзя. Только мы с тобой должны знать что делаем, и как его следует выполнить.

– Что за задание? – Рыжов сдвинул письменный прибор из белого мрамора на угол стола, за которым сидел, за которым прежние хозяева дома, вероятно, барыши считали, и где теперь Рыжов пытался научиться, как положено командиру, карты читать. Сейчас прибор этот мешал ему наблюдать за комиссаром.

– Ладно, – решился Табунов, – поясню тебе с самого начала. Когда мы пришли к власти, то золотой запас Российской Федерации был отправлен в Казань, в банк. Почему так решили, кто распорядился, сейчас неважно, давно это было, еще в восемнадцатом. Потом, как тебе известно, товарищ Троцкий приказал белочехам разоружиться, но они восстали, захватили несколько город и в августе восемнадцатого взяли Казань. Когда мы на них нажали, они это золото с собой прихватили, и стали отходить на Владивосток, чтобы оттуда пробраться во Францию, предложив Антанте считать себя отдельных легионом французской армии. Понимаешь, о чем я?

– В восемнадцатом я уже воевал, многое слышал на митингах, да и листовки приходили с пояснениями.

– Хорошо. – Табунов вернулся к столу, говорить через все комнату было все же не с руки. Налил еще чаю, согревая теперь руки о кружку. – В ноябре прошлого года Омск мы взяли, но есть сведенья, что за несколько дней до того, как мы туда пришли, золото было отправлено в Иркутск. Товарищи, конечно, о нем позаботились, загнали основные составы в тупик, развинтили рельсовый путь, и даже разобрали вагонные буксы, вытащили из них подшипники. Это золото скоро снова будет нашим, в этом нет сомнения. Но пока Колчак имел к нему доступ, он отправил из Омска шесть литерных поездов, закупая обеспечение для своей армии у японцев. Не все эти поезда дошли до Владивостока, да и чехами придется теперь заниматься особо, но… Дело вот в чем, вот в чем наше задание, Рыжов. Осенью прошлого девятнадцатого года на станции Татарской произошла авария одного из этих поездов. Так как движение было невозможно, да и наша армия уже была близка, золото перегрузили в какой-то обоз. И на телегах повезли дальше, придерживаясь железной дороги.

– Странно, – удивился Рыжов, – вдоль дороги главные бои-то и шли.

– Перед погрузкой на следующий поезд, до которого эти ящики все же довезли, их решили пересчитать. Открыли и обнаружили в них ржавые снаряды и другой хлам. Золото где-то по пути к новому паровозу пропало.

Все-таки невоенный он человек, решил Рыжов. «Ржавые снаряды», «паровоз» – он по-прежнему не знал как относиться к новому комиссару.

– Есть подозрение, что при перегрузке, вынужденной и в целом оправданной для белых, пропало около пятидесяти пудов золота, в монетах и в слитках. А именно, – Табунов даже брови чуть поднял, чтобы подчеркнуть Рыжову это замечание, – двадцать шесть ящиков. Сумма огромная, почти два миллиона рублей. Золотом, учти это.

– Учту, – вздохнул Рыжов, он уже сообразил, каким будет задание, ради которого его эскадрон глубокой разведки оторвали от боевых действий. – Что же, если поиск этого золота и есть задание, которое мы должны выполнять, выбор был правильный. Разведка, поиск, обеспечение охраны, если необходимо, – все это наше. Вот только…

– Да? – комиссар Табунов поднял брови, изображая внимание.

– Вы на коне сидите? А то ведь до Татарска более ста верст, если напрямик. А пойдем мы конным маршем, хотелось бы дня за два туда докопытить.

– «Копытить»? – Табунов усмехнулся. – Увы, хоть у меня и самая что ни на есть конная фамилия, наездник из меня плохой.

Ну точно – не военный, снова подумал Рыжов. «Наездник» – это надо же как кавалериста обозвал? Пожалуй, придется его пока в тачанке возить. И естественным образом возник следующий вопрос:

– А с пулеметом вы обращаться можете?

2.

Изба эта притулилась сбоку от железнодорожной станции, верстах в двух от вокзала. И вид ее Рыжову сразу показался знакомым, такие вот будинки и стояли вдоль любого железнодорожного полотна на всех просторах бывшей империи, а ныне Российской Федерации. Поэтому к нему он и привел свой эскадрон.

Люди подустали за двусуточный перегон. Да и лошади истомились, хотя перед этим и отдыхали больше недели, как он и доложил Табунову во время памятного разговора в Калачинске. Плохо это, но с другой стороны, понятно – весна, все слабы, и люди, и лошади. Хотя лошади по особому, у них же бескормица, когда еще трава свежая появится, а до той поры ждать и ждать.

Пока бойцы обустраивали постой, сообразив, что тут можно разжиться овсом и хлебом, Табунов приходил в себя. Скачка по степи, лишь изредка перебиваемой кое-где перелесками, заставила его собрать все силы, это было видно. Он стал бледен, слабые его руки начинали дрожать, когда он из тарантаса выбирался, а ходить у него вообще не получалось. И все же он держался, за что Рыжов был ему втайне благодарен. Поди ж ты, штатский, а старается.

Оставив устройство постоя для эскадрона на младших командиров, а лично для себя с комиссаром – на Шепотинника, Рыжов подхватил двух справных солдат, Мякилева и Супруна, и отправился с комиссаром на станцию. Как разговаривать с людьми, когда требуешь овса, довольствия для людей или чистой воды, это он знал, пришлось научиться. А вот задавать людям вопросы, чтобы они рассказали, какая у них тут произошла авария литерного поезда месяца четыре назад, он не умел. Для этого ему и нужен был комиссар, пусть даже бледный и усталый до последней крайности.

Начальника станции они нашли в его комнатухе, представились, да он и сам, как оказалось, уже знал, кто они такие. Пришел к нему телеграф из Омской губчека несколько дней назад, так что представление было недолгим. Но вот о литерномм поездом он ничего не знал. Даже не догадывался, кого об этом спрашивать, потому что сам начальник прибыл в Татарск лишь пару месяцев назад, уже после того, как беляки отступили.

Пришлось Рыжову с Табуновым выискивать какого-то старшего кондуктора, который считался тут старожилом. Кондуктор этот, еще в старорежимной теплой куртке под изрядно грязным тулупом, оказался неразговорчивым, даже злым мужиком, с окладистой бородой, которая мешала понимать его правильно. Или речь кондуктора была не совсем внятной, или он так дурачком прикидывался. И все же Табунов настоял. Отправился в местный комитет, пропадал там часа два, а когда вернулся, стало известно, что теперь-то местные будут разговорчивей.

Передохнули, впервые за две ночи выспавшись почти всласть, следующим утром снова вчетвером отправились на станцию. Правда, когда второй раз шли к путейным зданиям, Табунов стал расспрашивать Рыжова:

– Ты что же, командир, решил с собой этих двоих всюду таскать?

– Они не помеха, да и мало ли что? У нас такого в заводе нет, чтобы в одиночку расхаживать.

– Но я же предупреждал тебя… о сложности задания, – настаивал Табунов.

– Так что же мне им глаза завязывать, что ли? – Рыжов улыбнулся, но не очень широко. – А совсем без людей ничего сделать невозможно, вот и приходится… выбирать, кто понадежнее.

Табунов осмотрел станцию, на которой было довольно много народу, по сибирским меркам. И пришлые какие-то шастали, и солдат было немало. Бабы квохтали над узлами, беженцы, кто от Красной Армии пробовал уходить, возвращались домой, кто до Омска, а кто и дальше надеялся на поезд подсесть. Как всегда у станций, немного в стороне, образовался рынок. Кто-то выменивал еду, какие-то мужики из деревень пробовали за свою картошку разжиться мануфактурой… Менять-то власть уже разрешила, гоняли этих торгашей, конечно, но в целом, не очень и цеплялись. Сибирь все же тут, народ зажиточный, а где достаток – там и мена.

– Эх-ма, разжиться бы настоящим табачком, а то самосад этот… – бурчал Супрун, когда они топали к станции.

– Лучше бы отрез на портянки найти, – заспорил с ним Мякилев. – У меня ноги сопрели за зиму, без новых портянок, почитай, с лета хожу.

– На то и армия, чтобы крепиться, – рыкнул на них Рыжов, но и сам подумал, с лета в одних портянках – не дело.

– А ты бы, – посоветовал Мякилеву Супрун, – салом у наших в обозе разжился и обменял. Тут вон сколько проезжих да голодных, вмиг обменяют, хоть от настоящей байки два куска отрежут.

– Скажешь – сала… У нас конины и той уже мало.

– А хоть бы и конины, – заметил Супрун.

– Но-но, – прикрикнул Табунов, – вы же бойцы Красной Армии, а торговать затеяли?

– Так ведь ноги-то не спрашивают, в какой они армии, – отозвался Мякилев. – Им портянки нужны, у них сознательность слабая.

– Это у вас, товарищ боец, сознательность… – начал было Табунов.

Но его перебил Рыжов, с заметной мечтательностью в голосе протянувший:

– Портянки из байки, это хорошо. Это просто здорово.

Не хотелось ему, чтобы новый комиссар слишком уж наседал на двух таких бойцов, как эти.

Потом выяснилось, что бородатый в старорежимной куртке куда-то удрал за ночь, и даже тулуп на себе, принадлежащий как бы всем станционным разом, прихватил. Начальник по этому поводу даже матерился, пока его Табунов не приостановил, резко и властно.

– Ты бы, начальник станции, – Рыжов отметил про себя, что на этот раз обошлось без «товарища», – не ругался грязным словом, а делом занялся. Поди, знаешь, какое у нас дело?

Начальник посидел тихо, потом почти спокойно высказался:

– Все одно, если я этого гада, мародера окаянного, достану…

– Достанешь, тогда и займешься, – Рыжов решил внести свой вклад в разговор. – А сейчас думай вот о чем, с кем нам о том поезде теперь разговаривать?

– Теперь… С Желудем, – решил начальник. Куда-то сбегал и скоро вернулся с каким-то мужичком. – Это Желудев, – доложил он с гордостью, – он на антресольке с телеграфным аппаратом сидит. Тоже здесь был тогда. Что можешь сказать начальству о литерном, который с рельс сошел в декабре?

Желудев этот был простужен, глаза у него слезили. К тому же, нос его опух не только от болезни, но и пробился жилками, выдававшими изрядную любовь к горячительному. Он постоял перед начальством, чуть покачиваясь, и стал вдруг говорить сильным, уверенным, басовитым голосом, от которого и в церкви не отказались бы.

– Так что, господа товарищи, мне начальник рассказал, какая у вас система… И почему вы сюда прибыли. Сейчас подумаю, что вам сказать.

– Думай быстрее, – поторопил его Рыжов, он-то видел, что этот пьяница решил с них, если повезет, стаканчик заполучить, но уже решил, что ничего у Желудя не выйдет. – А если ничего не придумаешь, придется тебе, гражданин, с нами отправляться, в даль несустветную, для тебя, может оказаться, и погибельную.

– Как же я без телеграфиста? – начал было начальник станции, но Рыжов только посмотрел на него, и тот выскочил за дверь комнатухи, даже слышать не хотел, что бы им Желудев ни наплел о декабрьском литерном.

– Я же у аппарата сижу, почитай, всегда, так что, знаю все с чужих слов, – Желудев присел на стул у стеночки, сложил руки на коленях. – Но знаю, что ящики эти стали из вагонов выносить под ружьями. Мужиков не пускали, все солдатики… То есть, белые делали. Офицер у них был, поручик, несмелый такой, все зачем-то про Уфу говорил, жил он там что ли?..

– Поручик этот у них главным был? – спросил Рыжов.

– Нет, какой там поручик… У них был свой, есаул Каблуков, он, когда они тут застряли, чуть паровозную бригаду не расстрелял, все орал, что они большевики, раз эшелон этот опрокинули. Но потом выяснилось, что поездные не виноваты, они за рельсы не отвечают, и Каблуков никого расстреливать не стал. А вот поручика почему-то, сказывают, кончил, когда они верт на десять от Татарской отъехали.

– Как кончил? Расстрелял, что ли? – не понял Табунов.

– Ну да, я же говорю…

– Ты вот что, не отвлекайся, – вмешался Рыжов. Складывалось так, что ему, а не комиссару новому приходилось обо всем расспрашивать. – Сколько у Каблукова солдат было?

– Никто не считал, но думаю, сотни полторы. И телег они много забрали, сани-то не захватывали, снега у нас тут неглубокие уже… Прямо беда случилась, у беженцев все тут в грязь выкидывали, а самих лошадей и телеги уводили. Говорят, они еще в степи пробовали казахов найти, чтобы те помогли им с ящиками, но… Казахи умные, они, если что им не нравится, уходят, даже не разговаривают.

– Стой, – не поверил Рыжов. – У вас же тут и дороги-то, почитай, нет. Откуда же они столько телег взяли?

– Не знаю, как у вас с дорогами, – блеснул вдруг глазами телеграфист, – а у нас, если на север, до Тартасса дойти, или до Еланки, там много чего достать можно. Только нужно через Омь перебраться, ну да в то время она замерзла уже, крепче рельсов была. Каблуков туда и сбегал, прямо сам с коня не слезал, пока не вернулся.

– Сколько народу с собой брал?

– Да половину своих, поболе, чем у вас, господин товарищ командир.

– Господ у нас нет, – пробурчал Табунов, но дальше вмешиваться не стал.

– Ладно, разжились они транспортом, перегрузились, двинулись… – снова заговорил Рыжов. – И довольно скоро для такого-то похода зачем-то расстреляли поручика из Уфы. Ну, это мы потом выясним, если получится… Двинулись – куда?

– А вдоль полотна, на Чаны. Там тоже сотня какая-то была, уже ожидала их, сказывают. Но только я по своему аппарату узнал, что до Чанов они дошли через десять ден, не меньше. Что-то еще делали по дороге, как бы вам сказать…

– Что делали?

– Может, к озеру пустились, на юг.

– К какому озеру? – спросил Табунов.

– Так у нас тут одно озеро, Чанами и называется.

– Это южнее станции Чаны, – пояснил ему Рыжов, он-то по карте, пока сидел в Калачинске, видел. – Так далеко же туда, верст восемьдесят, а зимой, поди, с обозом дня четыре идти, и столько же назад.

– Нет, зимой проще, пусть и по степи, но земля-то мерзлая… Ну да, зимой проще.

– Проще, если дорогу знаешь, а если нет?

– У них же мужчина был, странный такой, все о себе заботился да о какой-то барышне. Он с этим Каблуковым все время шептался, и тот его слушал. Никого больше не слушал, а этого слушал.

– Какой мужчина, в каком звании?

– Ни в каком, в пальте он был, с богатым воротником. У наших за такой воротник, поди, до Иркутска доехать можно. И в шапке тоже богатой, каракулевой, только не папахой, а лучше. Я таких прежде и не видал.

– Как к нему обращались солдаты, или этот… поручик расстрелянный? Или сам Каблуков?

– Солдаты к нему близко не подходили, говорили, страшный он очень. А поручик обращался к нему господином Вельмаром.

– Откуда знаешь? – не поверил Рыжов. – Точно запомнил фамилию?

– Так поручик все время, когда на нас тут кричал, как все мимоезжие кричат, то и дело – господин Вельмар то, господин Вельмар се… Поневоле запомнишь.

Что-то тут было не так. Зачем-то поезд с рельсов спустили, уж не для того ли, чтобы перегрузить золото на подводы? Украсть, что ли, это золото Вельмар хотел с Каблуковым? Но тогда зачем поручика расстреляли? Или он не захотел в слам с этими двумя вступать, честным оказался?.. Да, за это Каблуков, который уже видел себя богатеем, мог и поручика порешить. И солдаты его могли поддержать, если бы есаул с ними правильно поговорил.

– Так, а что тебе, или не тебе, а путейцам вашим странным показалось в этой аварии? Может, знаешь, кто ее устроил, может, кто из комитета большевиков до этого заранее с рабочими разговаривал?

– Нет, большевиков тут бы давно узнали и кончили. Нет, большевиков не было. А вот Каблуков на самом деле телеги для обоза стал дня за три заранее собирать. Мы даже и не поняли сначала, зачем ему? Он же тут много народу турнул, когда обоз свой собирал.

– И казахи, говоришь, ушли заранее? – задумчиво переспросил Рыжов. – Ладно, ты вот что скажи, как нам Вельмара узнать, если мы его встретим невзначай?

– Ну, про воротник и шапку его я сказал. А еще, когда он чай пил и шапку снимал, волосы у него белые оказались. Не седые, нет, и не редкие, а белые.

– Чудной он какой-то, – вдруг вступил и Табунов, – этот Вельмар. И солдаты его боялись… Чем же он для них страшным казался?

– Вежливый очень, – вздохнул телеграфист, видимо, уже сообразивший, что разговор подошел к концу, а стаканчик ему так и не предложили. – Таких вежливых лучше по широкой дуге объезжать, иначе… Нет, сам не бросится, а других напустит, и те уж пощады не дадут.

3.

Сотня шла легко, наверное, потому что солнышко вдруг пригрело. Такое тут бывало – холод собачий, и вдруг чуть ли не жарко делается. Рыжову показалось, что он в своей шинели хорошо согрелся. Хотя расстегиваться поостерегся, на ветру могло и прохватить. Сколько у него так-то вот бойцов из строя вышло, рассупонятся на марше, а вечером уже миску с кашей не держать, жаром горят и перхают на каждом слове.

Табунов по-прежнему ехал в тачанке. Но выглядел уже не таким размазней, как вначале. И все-то его интересовало, или недоверчивым он был от природы?

Вот и сейчас привстал, начал махать руками, Рыжов понял, подождал, пока тачанка, которая шла перед обозом, его догонит. Тогда комиссар и напустился, не стесняясь бойцов, которые этот разговор слышали:

– Рыжов, ты что же так смело идешь? Ты же не знаешь, куда тот обоз направился? А телеграфист сказал, они вдоль полотна пошли…

– К следующему поезду, который их ждал, прибыли ящики с железным ломом, так? – Рыжову не нравилось, что разговаривали они о такой очевидности, но приходилось. – Значит, они куда-то тут свернули, причем, недалеко, иначе бы до поезда добрались с большим опозданием, чем за десять дней, как сказал нам телеграфист.

– А почему ты решил, что они сюда направились? – и Табунов обвел рукой все лежащие перед ними холмы, реденькие пятна леса и огромное небо, хмурившееся вдали, на юге.

– В этой степи вода – первое дело. Сюда и казахи потому доходят, что тут можно всех напоить. Вот найдем казахов, у них сразу и спросим. Они тут все видят, все знают, от них ни один обоз не скроется, тем более груженный.

– Казахов искать, это же… – комиссар не знал, что дальше, и Рыжову стало жаль его немного. Это надо же, настолько не понимает человек, как устроена жизнь.

К вечеру третьего дня они прибыли к крохотной казачьей станице. Хотя и станицей это назвать было нельзя, так выселки какие-то, хутор – в лучшем случае. На хуторе решили заночевать, но случилось иначе.

– А чего вы тут, у меня? – спросила хмурая по виду тетка, которая, кажется, всем тут и командовала. – Вам, краснозвездным, дальше надо, до Щавеля скакать.

– Кто такой Щавель? – не понял Табунов.

– А это ближе к Чанам, версты четыре от меня, – пояснила казачка.

– Почему именно туда? – спросил Рыжов.

– Так у него и постой лучше, и анжинер этот, подстрелянный, отлеживается. Вы же его ищите?

– Какой такой инженер? – теперь уже и Рыжов ничего не понимал. А вот не дури, сказал он себе, не хвастай, что все на свете знаешь.

– Ехайте туда-ть, сами и увидите.

Делать нечего, пришлось эти четыре верты проскочить, оставив на постое у вредной хуторянки половину эскадрона. Но сделано это было не зря, хозяйство Щавеля оказалось и большим, и налаженным на удивление. Тут же обнаружился и бледный человек в черной инженерной шинели. Почему-то Табунов на него сразу взъелся.

– Знаем мы, как вы, офицерская кость, под интеллигенцию маскируетесь, – заявил он, когда к ним, сидящим у тачанок, бойцы подвели этого человека. – Мы еще посмотрим, что ты знаешь, и тогда…

– Вы лучше рассказывайте, – сказал этому человеку и Рыжов, который был в целом доволен тем, что они тут остановились, и что наступало весеннее тепло, и что для коней наконец-то овес нашли у хозяина, этого самого Щавеля, и что ночевать придется не в степи, а в почти теплых казачьих лабазах, и что ужинать скоро Шепотинник принесет.

– Рассказывать нечего, – начал допрашиваемый. – Я не офицер, а Раздвигин Алексей Михалыч, путейный инженер. В октябре прошлого года был направлен сюда по распоряжению главковерха… – Он поперхнулся.

– Ага, а главковерха вашего, то бишь адмирала Колчака в феврале еще расстреляли, – сказал Табунов. – Так что он вас просил тут сделать?

– Собственно, не он, а администрация железной дороги. Получилось довольно странно, знаете ли… Меня, путейца, вовсе незнакомого с геологией, попросили обыскать здешние степи, чтобы найти бурый уголь. Он тут есть, это точно, его добывали лет двадцать назад… Но даже карт при этом не выдали.

– И тебя прямо перед зимой отправили на поиски угля? – снова щелкнул зубами на Раздвигина Табунов.

– Точно так, направили. А что перед зимой, так ведь понятно – тогда у нас холода и стоят, – инженер скупо усмехнулся, вероятно, насмешничал над комиссаром. – Уголь я не нашел, то есть, карьеры нашел, но они либо выбраны, либо… Нет угля там больше. Я решил найти другое место, откуда можно бы этот уголь брать, но меня и обоих приданных мне казаков подстрелили.

А вот это уже интересно, подумал Рыжов, принимая решение. И пошел устраивать полуэскадрон на ночевку, лишь после этого направился в главный дом. Здесь уже расположился Табунов, под большим, на весь горшок войлочным колпаком прела каша на столе, а Шепотинник даже расстарался, подставил длинную лавку и разложил ложки. Рыжов пересчитал их, оказывается, ординарец нашел ложку и для пленного Раздвигина. Вот только Табунов ему не верил, на лавку присесть не предложил, а держал стоя перед собой, и разговаривал с ним нахмурившись.

Инженер был спокоен, поглядывал на дверь, куда, вероятно, скрылась семья Щавеля, потому что оттуда доносился детский плач и рокочущий бас хозяина, отдавшего власть на своем хуторе бойцам с винтовками.

Рыжов снял шинель, в избе было тепло, погрел руки на печке, уселся на лавку. Хозяин на минуту выглянул, тряхнул бородой и уставился на Рыжова во все глаза. Недобрый это был взгляд, но Рыжов к такому привык, да и кто был бы доволен, если бы к нему в дом такая орда закатилась.

С этим Щавелем, или как его там, бойцы уже успели переговорить, и получалось, что все верно, в декабре, перед Рождеством, он нашел в степи инженера Раздвигина, истекающего кровью, без коня, и выходил. Потому что тут, в степи, иначе нельзя. Да и человек он оказался, по мнению хозяина, порядочный, даже заплатить пытался за лечение и за постой, отдав свою винтовку и пол-шапки патронов. Винтовка эта Рыжова немного беспокоила, но не слишком. Пускаться без оружия на любые поиски по этим местам, где зимой то и дело откуда-то выскакивали волки, было глупо. А инженер глупым никак не выглядел, умученным, не до конца здоровым – это да, но не глупым.

Рыжов еще раз посмотрел на разом замолчавших инженера и комиссара. Они тоже почему-то смотрели на него, словно от него сейчас все и зависело.

– Итак, вы искали уголь, – сказал Рыжов.

– Когда осенью прошлого года пошла эвакуация, – начал Раздвигин, – от вас, кстати, люди в поездах насмерть замерзали. Я этого не забуду…

– Значит, на советскую власть злобу копишь? – спросил угрюмо Табунов.

– При чем тут власть? Люди же замерзали, их по-любому жалко, не заслужили они такого.

– Революция без смертей не бывает, понятно тебе?

– Я о том, что люди не виноваты, а смерть приняли мучительную. – Раздвигин вдруг всмотрелся в комиссара, глаза его стали ясными и жесткими. – Вот вы когда-нибудь замерзали? Не так, когда просто согреться нечем, а до смерти? Вы – замерзали?

А ведь он молодец, решил Рыжов. И не хорохорится, говорит, что думает, хотя знает – расстрелять его можем по одному подозрению, что он белогвардеец переодетый.

Табунов смотрел на Раздвигина откровенно зло, ненавидяще, Рыжов и не знал, что этот человек так устроен. Плохо, если он такой, скоро с ним придется поговорить… Армия, это ведь не только люди с оружием, армия ясности и справедливости требует, иначе ничего не выйдет, и бойцы за таким комиссаром не пойдут.

– Вы вот что, Раздвигин, – вмешался Рыжов, – вы подсаживайтесь к столу. Будем кашу есть, а то простынет.

Раздвигин усаживался неуклюже, тяжело опершись руками о столешницу, усмехнулся, когда увидел, что Рыжов все это заметил.

– Рана болит еще, и Щавель меня лечил, и казахи тоже… А все не вылечили.

– Если Щавель такой крепкий мужик, почему же его не мобилизовали? – буркнул Табунов, принимаясь, однако, за кашу.

– Вы не заметили, а он сухорукий. Еще когда с хунхузами воевали, покалечили его, но он сумел-таки хозяйство наладить. За это его и уважают.

– Подкулачник он, – высказался комиссар.

– Не знаю, – инженер ел аккуратно и вкусно. – Я здесь замерз бы зимой или от голода до весны не дожил. А у него – все правильно, и не жадный он, мне казахи рассказывали, когда сюда приезжали.

– Казахи здесь бывают? – спросил Рыжов.

– Часто бывают, иногда патроны выменивают, иногда просто вдоль берега Чанов со своими стадами бредут и сюда наведываются.

– Теперь вот что, – жевать приходилось быстро, а сейчас это почему-то раздражало. – Кто вас подстрелил?

Инженер посмотрел на Рыжова, словно впервые увидел. И такой это был взгляд, что стало ясно – нечего этому человеку скрывать. Если бы он был враг, настоящий, как белогвардейцы, он бы давно сам об этом сказал.

– Не знаю, мне говорили, тут странные люди появились перед Рождеством. Обоз целый, и что-то они тут такое сделали, чего даже казахи испугались, ушли, и давно тут не показываются.

– Что же они такого страшного сделали? – удивился Табунов. – Или расстреляли кого-нибудь из этих… ваших подкулачников, к которым прежде наведывались?

– Нет, – спокойно отозвался инженер. И хотя был еще голоден, отложил ложку, вероятно, из вежливости. – Ими командовал очень плохой человек, как казахи сказали, колдун.

– Беловолосый? – уточнил Рыжов.

– Так вы о нем знаете? Да, он.

– Куда они шли?

– Куда-то в сторону старых курганов, как я слышал. Подробностей не знаю, но это чуть в стороне от тех карьеров, которые я прошлой осенью разведывал.

– Вы знаете эту местность?

– Как же я могу не знать, если месяца три уголь этот чертов пытался найти?

Он ведь впервые выругался, заметил Рыжов. Но не потому, что привык ругаться, как раз наоборот, он выражал так свою неспособность справиться с задачей. Практически, на себя ругался, и еще на уголь, конечно, которого в карьерах не оказалось.

– А вы про женщину, которая с этим, беловолосым Вельмаром была на станции Татарской, ничего не слышали? – спросил Рыжов.

– Нет, про женщину кого-нибудь другого спросите. Европейской женщине тут опасно, если о ней кто и знает, так только другие женщины, казачки.

Эх, подумал Рыжов, нужно было ту злобную тетку на предыдущем хуторе расспросить. Она могла бы сказать, если бы захотела.

4.

Как всегда, сначала двигались почти весело, потом стали втягиваться в ритм долгого перехода, потом пошли по-настоящему. Рыжов знал, в таком темпе сотня могла наворачивать версты и версты, лишь в крайнем случае ей следовало давать роздых, чтобы она не потеряла этот темп, но и не забывала его, легко оставляя за собой расстояние и пространство.

Степь неожиданно похорошела, стала светлой, будто весь свет мира стекал с небес, под которыми они копытили землю, даже краски немного выцвели. Он был бы почти счастлив, если бы еще понимал, зачем это, кому это нужно, и разумеется, что ждет их в конце пути. Но он не знал, как-то так получилось, что потерял необходимое понимание происходящего, и это ему, разумеется, не нравилось. Поэтому он срывался, и почти против своего настроения счастья бывал криклив.

Бойцы, похоже, его неплохо понимали, все же с этим командиром они с осени воевали. Лишь чуть более ворчали на песок, который тут уже стал вязнуть на зубах, несмотря на весну, да тщательнее чистили шашки и винтовки. Известное на войне дело – если командир нервничает, скоро будет бой.

Первому, конечно, досталось Шепотиннику, он как-то очень неловко сунулся разок с обедом, который бережно принес в котелке, и Рыжов не сдержался, отругал его за… Он и сам не мог бы ничего внятно объяснить, но и без слов было понятно – ухаживают за ним, как за красной девицей, а ему этого не нужно, все же не просто так воюют люди, а ради счастья и свободы всех людей. Зачем же тогда старорежимные штучки?

Потом, кажется, Рыжов высказал что-то комиссару, мол, тому следовало быть повысносливей. Табунов не ответил, наверное, и сам своей слабости смущался, но все одно, плохо вышло. Вот Раздвигин был молодцом, держался среди других бойцов, ел свою кашу, которую готовили на всех, и хотя был еще слаб, все же в нем чувствовалась привычка к седлу, к таким вот безразмерных маршам и к необходимости быть правильно настороженным.

А настороже приходилось оставаться все время, степь тут была такая, что в любой момент что угодно могло случиться. И ведь до озера Чаны еще не дошли, а уже такие места обнаружились, что любая банда могла затеряться от наших, и при виде этой сотни непременно бы напала.

Нет все же, лениво думал Рыжов, покачиваясь в седле, не нападения белых он боится, что-то другое его пробирало. Даже под этими небесами, на этой свободной, по-весеннему еще голой земле.

После третьей ночевки Раздвигин вдруг объявил:

– Уже недалеко. Я тут, неподалеку уже, те карьеры обнаружил, в которых угля не оказалось.

– Нечего сказать, славная находка, – буркнул в ответ Рыжов.

– Все же, по местным меркам, это были хорошие карьеры, – не согласился вдруг Раздвигин. – Тут, где привыкли навозом топить, даже этот уголь – на вес золота.

Вот тогда и Табунов вмешался, подслушал, а вернее всего, просто прислушивался к тому, что бы Раздвигин ни говорил.

– Вы зачем это о золоте, инженер?

Путеец пожал плечами и ничего не ответил. Сейчас Рыжова раздражало многое, например, этот почти дворянский, в любом случае офицерский жест инженера. И чего он так-то высокомерничает? Неужто не может проще и понятнее?

А потом Шепотинник, который все же слегка расстроился после того выговора, который ему Рыжов устроил на прошлом переходе, подъехал и почему-то понизив голос сообщил:

– Боцы в нервах, командир. Говорят, что слышат голос, только не разобрать, что он говорит.

– Ч-чего? – Рыжов даже заикаться стал от негодования. – А бабы в белье им еще под кустами не мерещаться?

– Нет, но многие говорят, что голос бабий, – Шепотинник был уверен, что командиру это следует знать. – И еще, зовет она нас куда-то.

– Куда? Рукой покажи, – все еще сердито пошутил Рыжов, и вдруг понял – это же и с ним происходит.

Только он признаваться не хотел, но что-то в этих словах ординарца было. Вот так-то, пусть и оглядываясь, чтобы на неприятеля не нарваться, в дреме едешь-едешь, а потом вдруг начинаешь понимать – зовет тебя кто-то. Никогда с Рыжовым такого не было, он привык, чтобы все было ясно и понятно. Привык, потому и не хотел этого замечать, лишь на небо смотрел, да на холмы по сторонам, да на траву, что пробивалась к солнышку.

Но теперь он тоже стал прислушиваться. И дослушался – даже вздрогнул, когда словно бы издалека, с холмов, что стояли верстах в трех по левую руку, вдруг долетело…

Он даже коня взял в шенкеля так, что тот запрыгал, перебирая ногами. Стал всматриваться, конечно же, ничего не увидел. Зато… Нет, этого не могло быть, так не бывает, и все же…

А потом у него словно бы прояснилось что-то в голове, и он, сам того не желая, понял, если пройти еще верст семь немного в сторону, они встретят казахов. Настоящий перегон овец, который по весне устраивают, чтобы до свежего корма и до воды добраться, хотя по весне-то тут воды хоть отбавляй.

Он переменил направление, и тогда лишь заметил, что многие из его бойцов так же, как он, вздрагивают, и их кони тоже вздрагивают, а иные слишком часто останавливаются и весь окоем осматривают с преувеличенным вниманием. Словно в этой пустоте, в этом пространстве можно что-то увидеть, помимо неба, солнца и ветра, который бродит по совсем еще весенним холмам.

– Плохо тут, – сказал и Табунов, хотя уж его-то в этих… слуховых миражах Рыжов заподозрить не мог. Такие, как комиссар, по должности ничего подобного слышать не должны.

А потом выехали, совсем неожиданно, к казахам. Как всегда с ними бывало, вроде бы ничего нет, и вдруг они уже появились. И отары их, и кони под всадниками, и даже костерок какой-то почти бездымно растекся от невесь какого топлива. Кизяк Рыжов знал, от него вонь такая, что в иной юрте глаза щиплет, но это был не кизяк, от него и дыма-то другой.

Отряд казахи встретили спокойно, даже не все от огня оторвались, потому что люди с винтовками, пришедшие от железной дороги, их не интересовали. Было их пятеро, все мужчины с такими бородами, что даже трудно возраст определить. Про этих-то степняков иногда думаешь – старик, и лицо ветром выдублено, и глаза мутноваты, а оказывается – почти мальчик, лишь чуть старше Рыжова. А другой и веселый, и взгляд светлый, а говорят, что аксакал.

– Здравствуйте, пастухи, – сказал Рыжов, подъезжая к ним.

– Аллейкум асалям, – отозвался один из них. Был он какой-то шерстистый, и одет в такой рваный халат, что больше репейник напоминал, чем человека.

Сотня расположилась, удумав, что будет привал. А Рыжов не разрешил, приказал узду из рук не выпускать, так только, по нужде сходить, если кому нажно, и обмотки перемотать.

Табунов, впрочем, оказался почти сразу же рядом, не хотел комиссар ничего упустить, хоть и покачивало его после долгого пути.

– Идем мы тут, через степи, чтобы… Вы тут ничего необычного в последнее время не наблюдали? – спросил Рыжов, с благодарностью принимая выщербленную плошку с чаем, которым его угостили, когда он подсел к огню.

– Наблюдали, как не наблюдать, – отозвался шерстистый. – Степь – разная, и много в ней всего происходит.

Табунов чай не принял, лишь сердито мотнул головой, а это было неправильно, от чая отказываться в степи нельзя, невежливо. Поэтому с ним больше и не разговаривал никто из пастухов. Хотя, что значит – разговаривать?.. Никто, кроме бородача в рваном халате и слова не произнес.

– Что именно?

Шерстистый дождался, пока тот же вопрос задаст Рыжов, а не Табунов, и так же неторопливо, с сильным акцентом отозвался:

– Из других юрт к воде отары гонят. И много других юрт с юга пришло, мы не всех даже знаем.

– Спроси их про обоз? – прошептал Табунов, до которого вдруг дошло, что с чаем он промашку совершил.

– Большой обоз с другими русскими видели? – спросил Рыжов послушно, не веря, что вопрос задан кстати. Все же четыре месяца прошло, и целая зима миновала. – Он где-то тут неподалеку бродил, от железной дороги, примерно, сюда направлялся, как бы на водопой.

– От дороги, где горячие и черные по дереву ездят, приходили. Только зимой еще, снегом мело.

– По какому дереву? – не понял Табунов.

– Они считают, что дерево, из которых шпалы сделаны, важнее рельсов, поэтому часто дорогу не железной называют, а деревянной, – поянил Рыжов. – Правильно, бабай, еще зимой было, снегом мело.

– Сейчас тоже, рассказывают, близко русские на конях, и с винтовками, как у вас, – вдруг добавил казах. – Только они чай наш не пьют, ругаются много.

– Чего им ругаться?.. И какие русские, с погонами? – не выдержал Табунов, вмешался все же.

– С погонами у них не все, но тоже есть.

– Беляки. И далеко? Сколько их?

– Недалеко, дня три проедешь, найдешь.

– Ну, три дня, это же, – Табунов был почти рад, что и с ним стали разговаривать, – верст, наверное, сто, а то и сто пятьдесят.

– Для степи – это рядышком, – вздохнул Рыжов. И подумал, что зря тут отряд белых бродить не станет. Или на поезд нападут, или… Хотя, вернее всего, они что-то знают про золото, и его ищут.

– А что они ищут? Если вам рассказывали про них, то должны были пояснить, что им нужно.

Шерстистого, который и вел эти переговоры, даже удивило такое непонимание.

– Так они тоже про тех, кто зимой к нам зашел с севера, спрашивают.

– А еще про что-нибудь эдакое спрашивают? – спросил Табунов. Ему даже в голову не пришло, что словечко «эдакое» не слишком-то разумно звучит. Особенно, в разговоре с этими людьми.

– Мы про тот обоз не много знаем, – отозвался, начиная осторожничать, пастух. – Мы его видеть – видели, но не подъезжали, побоялись.

– Так что же, они спрашивают, где тот обоз проезжал? – спросил Рыжов.

– Нет, они и сами знают, у них есть есаул, тот в обозе зимой был.

– Есаул? – Теперь Рыжов определенно знал, что с этими белыми придется наверняка воевать. – Зимой был в обозе, говоришь?.. Его фамилия не Каблуков, случаем?

– Он всех спрашивает, а про каблуки мы не знаем, у нас обувь без каблуков, – ответил пастух.

И непонятно, то ли он придуривался, то ли решил поскорее от этих настырных русских избавиться.

– Каблуков и есть, не так уж много у них в обозе есаулов было, – проворчал Табунов. И поднялся на ноги, оказалось, пока они говорили и чай пили, он тоже присел. Но вот Рыжов был неуверен, что правильные вопросы задавал, а может, еще что-то важное вызнать удасться?

– Если есаул у них в том, зимнем обозе был, и они его путь отлично сами помнят, о чем же они вас расспрашивают? Что они ищут?

– Известно чего – белую женщину вашу, русскую, – равнодушно отозвался пастух, и на миг вокруг стало очень тихо.

– Какую русскую женщину? – спросил Рыжов терпеливо. Да, теперь самым главным было – проявить терпение.

– Я ее не видел, но говорят, что русская, – отозвался шерстистый пастух, убежденный, что все русские, как и казахи в степи, если сами подумают чуть-чуть, непременно догадаются, кого он имеет в виду.

– Где она сейчас?

– Это же та женщина, которая, кажется, с Вельмаром на Татарской была, – зашептал Табунов горячо, но сейчас это было не к месту.

– Известно где, живет в юртах бая Кумульчи.

– Вот туда-то нам и нужно, бабай, как к нему добраться?

– Ты тоже ее ищешь? – удивился пастух. – Что же сразу не спросил?

– Где ее следует отыскать? – почти приказным тоном, сам того не замечая, вмешался Табунов. Рыжов только осуждающе посмотрел на него, но ничего не сказал.

– А вы к Кумульче скачите, там и найдете, – и пастух добавил к этому оч-чень информативному объяснению нетерпеливый взмах руки. От разговоров он, определенно, устал.

Вот тогда Рыжов и понял, что все было не напрасно.

– У нас есть одно одеяло, хорошее, ватное, как твой халат. Оно будет твоим, если кто-нибудь проводит нас до Кумульчи.

– У вас, русских, много всего… – Глаза пастуха стали как щелочки, в них ничего невозможно было прочитать. – А отряд большой, и мне нужен чайник, и котелок, и… – Теперь он вообще глаза закрыл. – И шинель, как у тебя, с пуговицами блестящими.

– Котелок я дам, – согласился Рыжов. – А вот чайника нет, сам понимаешь, мы на марше, лишнего не взяли. Но шинель я тебе найду, со всеми пуговицами.

– Котелок не нужно, дай еще пять патронов, чтобы волков стрелять, – сказал неожиданно другой пастух, самый бородатый. Видно, ему стало жалко, если все захапает себе один шерстистый из их компании. – Нет, не пять, а дважды по пять.

Рыжов осмотрелся внимательней, ружей у пастухов видно не было, но патроны без ружей не стреляют. Если бы он знал, что можно патронами сторговаться, он бы про шинель и не упоминал. Но теперь требовать ее назад было, конечно, неправильно.

5.

Лошадка у пастуха оказалась неказистой, как и его халат. Она даже отставала поначалу, когда двинулись. Зато под вечер стало ясно, что на ночь пастух останавливаться не намерен. Бледный, как бумага, Табунов даже в голос застонал, когда Рыжов ему об этом сказал.

– Он что же, всю ночь скакать хочет?

– Судя по всему, да.

– У нас же кони не выдержат, он-то свеженьким в седло сел, а мы до этого… На марше были.

– По его меркам наш марш и на прогулку не тянет. – Рыжов подумал. – Людей он, конечно, не пощадил бы, но коней наших, скорее всего, чувствует точнее, чем лучшие коневоды.

– Не верю я ему, – продолжал комиссар. – Подозрительный он…

– Комиссар, тут нет подозрительных. Тут есть они, со своими отарами, и мы – пришлые, конечно, куда более подозрительные, чем все, что только можно придумать.

Незадолго до полуночи, как решил Рыжов по луне, стало ясно, что дорога подходит к концу. Лошадка пастуха даже вперед вырвалась, и прядала ушами по-особенному. Рыжов это ясно видел, хотя и темновато было. В тот момент к Рыжову подъехал на своем дончаке Супрун, он тоже устал, но еще держался, недаром казак.

– Командир, кони истомились, нужно останавиться. – Помолчал и веско добавил: – Я у этого, проводника нашего спросил, мол, далеко еще, но он все талдычит, что близко. Он так с самого начала говорит.

Супрун был почти в отчаянии, и от усталости, и потому, что не понимал, как в темноте, лишь слегка разбавленной неполной луной, пастух распознает дорогу.

Рыжов ему даже отвечать не стал, лишь головой покивал, хотя в темноте это было, наверное, не очень заметно. Но пастуха догонять не стал. Если бы тот заподозрил, что ему не верят, он бы сейчас просто растаял в ночи, и все, ничего бы они от него больше не добились.

А потом, когда Рыжов уже и сам решил все же потребовать от казаха, чтобы тот позволил эскадрону и лошадям передохнуть, тот вдруг подъехал к нему.

– Все, командир, как все тебя тут называют, давай шинель и патроны.

– Ты что, с ума спятил? – спросил визгливым от усталости голосом Табунов. – Ты думаешь, что…

– Юрты бая Кумульчи видны, мы договаривались, – все тем же привычным для разговоров в степи голосом отозвался пастух.

Рыжов присмотрелся, и тогда понял, что проводник прав, где-то на грани темного неба и еще более черной земли светился огонек, слабый, как недокормленный светляк.

– И впрямь! – почти обрадовался Шепотинник, который, оказывается, тоже был поблизости.

Но тут же другой голос его перебил:

– Это еще верст пятнадцать может оказаться, во тьме не разберешь.

– Это точно юрты Кумульчи? – спросил Рыжов строго. И получив неопределенный ответ, приказал Шепотиннику отдать казаху вторую из своих шинелей и обговоренный десяток патронов.

А потом пастух просто растворился, тут где-то был, рядышком, и вдруг его не стало. По всему, он двинулся назад, к своим, с новообретенной шинелью с пуговицами, которые он даже пальцем потрогал, и десятком патронов против волков. Отдыхать коню он не дал, наверное, хотел от этих русских подальше отъехать, чтобы не разговаривать с ними больше.

На ночевку стали прямо тут же, хотя Рыжову и казалось, что пятнадцати верст до огня нет как нет, но кони нуждались в роздыхе. Эскадрон устроился с радостью, и кошевары занялись несытной, но такой необходимой едой.

Вот будет номер, подумал Рыжов, засыпая после неизбежной полусырой каши и кружки «липового» чаю, который он организовал на пару с Шепотинником, если завтра выяснится, что это был не огонь, а лишь низковисящая звезда. Тогда придется, пожалуй, новых казахов искать, и еще не факт, что проводник не привел их, предположим, совсем в степь, откуда и до озера-то или русских хуторов добираться теперь в два перехода придется. А впрочем, нет, такого казахи устроить не могли, в степи честность диктуется необходимостью, как и любое коварство, а что выигрывал от этого коварства шерстистый пастух?

Проснулся он, когда едва туман стал виден, а за его стеной было по-прежнему темно. Но все же утро уже намечалось. По командирской привычке он обошел охранение, люди и подремывали, и все же стерегли – коней, людей, эскадрон, обоз и сон своих товарищей. Придраться было не к чему.

Ругаясь про себя на туман, Рыжов попробовал было отыскать правильное направление на ночной костерок, но это было бесполезно. Потом как-то развиднелось и пришла пора поднимать людей, кормиться и собираться для последнего до Кумульчи перехода.

Табунов жаловался, что тело у него задеревенело, что он не может привыкнуть спать на земле, но Раздвигин пару раз посмотрел на него со странным выражением, и комиссар умолк. Стыдно ему стало, что он, пролетарский чекист перед инженером слабость выказывает.

В путь двинулись, когда весь эскадрон из-за туманной этой дымки и обозреть не удавалось. Но идущие спереди указывали путь тем, кто за ними следовал, а направление Рыжов запомнил, и надеялся, что и кони уже чувствуют юрты Кумульчи, поэтому не слишком волновался, что собъется с правильного направления.

Так и оказалось, еще солнце не поднялось над степью, а впереди вдруг стали видны юрты и даже овечьи отары, и несколько таких же неказистых на вид лошадок, которые паслись скромно в сторонке от овец. Это и было становище Кумульчи.

Оказался он баем зажиточным по степным меркам, у него было семь юрт, и отары, которых и подсчитать на глазок было непросто. А еще у него оказалось немало женщин в юртах, еще больше всякой ребятни, конечно, грязноватой, в обрывках ткани, лишь отдаленно похожих на одежду, но подвижных и любопытных, как все дети.

Когда эскадрон направился на это становище, в воздухе повеяло напряжением, словно люди в юртах, хотя и увидели конников, которые к ним направлялись, но ничего в своих делах и заботах менять не стали, лишь затаились, не понимая еще, что происходит. Подъехали часа через два, расстояние в ночи, определенное кем-то из бойцов в пятнадцать верст, почти совпало с догадкой.

Когда подъехали и расположились, вперед двинулся Рыжов, комиссар, верный Шепотинник и почему-то Раздвигин. Рыжов спросил его:

– Вы решили с нами?

– Кумульчу я знаю, видел прошлой осенью. Будет лучше, если он меня вспомнит, я у него мясо выменивал.

– Ишь, поиски затеял, а мясо выменивал, – словно это было обвинение, пробормотал Табунов.

– Тут больше ничего другого и нет, – вздумал оправдываться Раздвигин, слегка растерянно. – Если что-то другое выменивать, так для этого на казачьи хутора пришлось бы идти.

Когда из одной юрты вышел высокий, пожилой, но кряжистый, с совершенно седой бородой казах, Рыжов ему сразу сказал:

– Ассалям, Кумульча-бабай.

Тот важно кивнул.

– У тебя, я слышал, есть русская женщина. Мы приехали за ней.

– Женщина есть, – Кумульча, если это был он, подумал. – Но она давно у нас живет, зимой много еды на нее ушло.

Это было почти деловое предложение. Помощь – помощью, но оставаться внакладе за спасение кого бы то ни было, пусть даже и женщины, а может быть, именно женщины, бабай не соглашался. Или тут было что-то еще, чего Рыжов пока не понимал.

– Я дам тебе проса, гречки и немного солдатского самосада. – Рыжов подумал, что очень удачно получилось, что у него осталось еще это чертово одеяло, которое он предлагал пастуху, и от которого тот отказался.

Одеяло это давно мучило его, слишком это была барская штучка, его в доме, который они заняли в Калачинске, нашел Шепотинник, и зачем-то приволок командиру. Что с ним делать Рыжов до вчерашнего дня не знал.

– Кашу я возьму, а самосад не нужен. Что-нибудь еще дай.

– Дам одеяло, чтобы твои дети ночами не мерзли.

– Разве они мерзнут? – Кумульчу даже развеселило такое предположение. Но вдруг откуда-то появилась одна маленькая, как ребенок, женщина, она что-то резковато высказала, и тут же пропала за пологом юрты. – Ладно, давай одеяло. И патроны дай, мне против волков нужно.

У всех у них одна байка про волков, подумал Рыжов. Но вынужден был согласиться.

– Дам тридцать штук, больше не проси.

После этого он обернулся к Шепотиннику, и попросил того проследить, как казахам выдадут пшено, не слишком много, и лишь чуть побольше гречихи, но и чтобы они не сердились. А Шепотинник вдруг приуныл, и стал бормотать, что командир слишком уж щедрится перед этими, которые и одеяла-то человеческого не видели… Жалеет он, что ли, задался вопросом Рыжов, но Табунов довольно резонно и веско перебил его размышления:

– Где она?

– В крайней юрте, сами идите, – отозвался Кумульча, – я должен патроны считать.

Втроем, с неотстающим Раздвигиным они дошли до крайней юрты и вошли. Причем по степному этикету Рыжов хотел немного потоптаться у порога, даже пошуметь, чтобы внутри знали, что сейчас туда чужие войдут, но Табунов был на такие тонкости не способен. Он просто вошел, как в нормальную армейскую палатку, и пришлось протискиваться за ним следом.

Внутри было темно, но через слабый костерок, от которого ощутимо пахло, сидели три женщины. Одеты они были почти одинаково. Лишь у одной из них был большой пуховый платок. Она-то и подняла голову, слабо улыбнулась бледными, тонкими губами и сказала на чистейшем русском:

– Наконец-то вы пришли.

6.

Спать в юрте женщина отказалась категорически, на скромное замечание, что ее в обозе эскадрона и положить-то будет некуда, с непонятной интонацией ответила:

– А вы в этих юртах когда-нибудь ночевали? – Она дернула плечами, и снова, как уже разок у Рыжова было с Раздвигиным, он подумал, что это совершенно дворянский жест. – Это же хуже китайской пытки, когда тобой заставляют кормить всех блох на свете.

– И что же, такая пытка у китайцев есть? – спросил Раздвигин.

– Не знаю, но от этого не слаще.

Пришлось забирать ее, как была, в эскадрон. Женщине это почему-то понравилось, Рыжов видел, что она смутно улыбается, когда проходила мимо юрты Кумульчи, из которой сам бай, впрочем, не показывался, наверное, на самом деле, патроны считал. Зато вокруг стояло много казашек, которые настолько прониклись торжественностью момента, что даже детей своих неугомонных придерживали.

В обозе эскадрона возникла другая сложность. Следовало либо найти для женщины коня, хотя бы самого спокойного, чтобы он не сбросил ее, либо угнездить ее во второй тарантас, где перевозились все вещи эскадрона – от патронов и запасных клинков до подков и прочего имущества. Сделать это было почти невозможно, места в этом передвижном сооружении определенно не было, как бы барахло не перекладывалось, оно от тряски все-равно сбивалось неопрятной кучей.

К тому же выяснилось, что переодеть ее для верховой езды не во что – ни лишних штанов, ни подходящего кителя для нее тоже не имелось.

– Ладно, тогда пока будете трястить в тачанке, – решил Рыжов. И повернулся к комиссару. – А тебе, комиссар, придется все же пересесть на коня, оставлять пулемет даже во время переходов без обслуги я не намерен.

Так и тронулись назад, куда-то на север, хотя точного направления Рыжов еще не определил. Табунов трясся на коне осторожно, словно это был шаткий, нетвердый забор, а он был котом, который на него забрался и теперь не решается слезть. Рыжову даже пришлось пару раз объехать строй своих конников, чтобы криками и мелочными придирками стереть с их лиц ухмылки, которыми те сопровождали эту… с позволения сказать, езду эскадронного комиссара.

Лишь через пару часов он понял, что ситуация как-то выровнялась, и что теперь можно поговорить. Он подскакал к тачанке и обратился к женщине, которая – удивительное дело! – уже сумела таинственным образом привести себя в порядок. Она причесалась, у нее посвежело лицо и она посверкивала глазками в разные стороны, рассматривая бойцов и их оружие.

Разумеется, почти сразу же около Рыжова оказался и Раздвигин, а спустя еще несколько минут, заметив, что около тачанки что-то происходит, подъехал и Табунов.

– Итак, – начал Рыжов, – представьтесь, пожалуйста.

– Ого, вы умеете быть вежливым, – в голосе женщины прозвучало удовлетворение. – Анна Владиславовна Борсина.

– Вы были в обозе, который вели есаул Каблуков и некто Вельмар?

– Была, хотя, вынуждена признать, недолго.

– Расскажите вот о чем. Вас пересадили в декабре прошлого года на станции Татарской из поезда, который потерпел аварию, подстроенную Вельмаром, в сотню есаула Каблукова. Что было потом?

– Потом мы ехали, довольно долго… – она вдруг нахмурилась.

Вздохнула, еще разок осмотрелась вокруг, ни на чем не останавливая взгляд, и посмотрела Рыжову в глаза. Это был странный взгляд, от него по спине бежал холодок, и в то же время, Рыжов мог покляться, он был наполнен таким огнем, что поневоле начинало краснеть лицо. И еще, эта женщина умела вчитываться во что-то, что имелось на лице собеседника, о чем сам этот собеседник даже не подозревал. Это было совсем незнакомое Рыжову ощущение. Она как гадалка, которая взялась определить чужую судьбу, подумал он, поневоле раздражаясь от этого слишком пристального внимания.

– Есаул убил поручика, хорошего мальчика, который хотел… Кажется, он хотел всего лишь исполнить свой долг, но мессир с есаулом думали иначе. Они мне потом сказали, что поручик был ненадежен, хотя я видела другое.

– Что такое «мессир»? – спросил Табунов, который дышал совсем неспокойно, должно быть, трудно ему приходилось в седле, но отказываться от участия в разговоре он не собирался.

– Мессир Вельмар, так он себя величал.

– Что вы с ним делали вместе?

– Это он делал, я же привыкла его слушаться. Он был посвящен в придворный кружок медиумов и мистиков, к которому принадлежала и я. – Борсина начинала говорить что-то лишнее, но это, возможно, тоже следовало выслушать. – Знаете, при дворе императрицы Александры Федоровны было довольно мистических кружков. Один из них возглавлял Вельмар, но ему нужны были медиумы, всего их было шесть, двое совсем еще девочки, едва ли лет по десять. Я была одной из остальных четырех.

Спросить что ли, кто еще, помимо нее был в этом кружке… медиумов, вяловато подумал Рыжов, и не стал спрашивать. Потому что свой вопрос задал Табунов:

– Какова была ваша роль в этом кружке?

– Я же сказала, я была медиумом мессира Вельмара. – Она отвлеклась и провела руками перед лицом, словно умывалась без воды, или отгоняла таким образом тяжелые воспоминания. – В какой-то момент я стала его самым доверенным медиумом, все, самые сложные свои… магические операции он проводил через меня. – Неожиданно она улыбнулась, и улыбка у нее оказалась очень грустной, словно она не хотела этого говорить, но приходилось. – Сейчас я жалею об этом. Но что-либо изменить в своем прошлом никто не в силах.

– Да, прошлого не изменишь, – согласился вдруг Раздвигин. – Когда вы делались медиумом, Вельмар давал вам что-нибудь выпить?

– У него это называлось «питьем Кассандры». Не знаю, что он в это пойло намешивал, но от него очень болела голова. И возникало чувство, словно тебя заживо выпотрошили. – Она помолчала и посмотрела на Рыжова, заново оценивая его. – Поэтому я многого не помню, мессир давал мне это питье и тогда, когда хотел, чтобы я не все происходящее вокруг понимала… в достаточной мере.

– Не помните? – вдруг почти взъярился Табунов. – Ничего, когда мы спрашиваем, вам придется все вспоминать.

– Я не могу, – развела руками Борсина, и пуховый платок странно нарисовал в низком еще солнце ее тень, бегущую сбоку по прошлогодней траве.

Рыжов как раз смотрел под ноги своему коню, и видел эту тень очень отчетливо. Нужно было с другой стороны тачанки ехать, подумал он, тогда бы я лучше видел ее лицо.

– Вы помните, как оказались на станции Татарской? Когда это было, хотя бы примерно? – спросил он.

– Нет, я помню Омск, помню здание их театра, где мы почему-то довольно долго жили… А потом поезда, не один поезд, а несколько. В одном, кажется, было много дерева, и были такие… купе, где удавалось уединиться при желании. А вот затем мы оказались в поезде, в котором впору перевозить разве что скот.

– Теплушки это называется, мадам, – вмешался Раздвигин, которые побаивался, что Борсина скажет что-нибудь неприятное для Табунова. Рыжова он почему-то не опасался.

– Да, кажется, так и называлось… – Борсина вдруг покраснела. – Труднее всего было… Соблюдать необходимую гигиену, но на это в том вагоне никто не обращал внимания, хотя… Это было ужасно. Но Вельмар был доволен, и я, следовательно, тоже. Я была тогда очень настроена на его чувства и состояния, это, кажется, меня и подвело.

– Как именно? – снова спросил Рыжов.

– Когда в каких-то розвальнях мы проехали уже много-много верст по холодной, заснеженной степи, Вельмар вдруг изменился. Стал таким жестоким, вызвал в себе такие чудовищные, прямо адские силы, что я не могла… Больше уже не могла за ним уследить. Он к чему-то готовился, к чему-то ужасному. – Она покусала губы, задумавшись.

– Это было до или после того, как есаул убил поручика? – спросил Раздвигин.

– Что вы, после того, как поручик исчез, прошло уже несколько дней. Я не сильна тогда была, чтобы следить за днями или даже неделями, но уверена – это было много позже… смерти поручика.

– Так вы не знаете, где проходил путь обоза, который перегонял Вельмар? – злясь на что-то непонятное, спросил Табунов.

– Нет, конечно. Я в этих степях вообще не могу определить направление.

– Зря только за ней гонялись, – сказал Табунов через тачанку, в которой сидела Борсина, словно той и вовсе рядом не было. – Она для нас бесполезна.

– А вы за мной и не гонялись, – сказала, вскинув голову, Борсина, бывшая медиумом какого-то придворного кружка мистиков. – Это я вас призвала, чтобы вы… Спасли меня. Одна я, сами понимаете, не могла бы уехать из стойбища.

– Призывали? – не понял Раздвигин.

Но Рыжов отчетливо вспомнил, как из ниоткуда, из пустоты слышал голос, который… Да, который его звал, манил, требовал сделать именно то, что он, в итоге, и сделал.

– Значит, Вельмар стал каким-то чудовищным, – усмехнулся Рыжов, – и вы от него ушли?

– Я поняла, что больше работать с мессиром, а тем более находиться под его волей, не могу. И убежала, хотя, – Борсина снова странно улыбнулась, – вынуждена признать, у меня это не слишком удачно получилось. Следовало найти кого-то из наших, русских казаков, и жить у них. Они бы помогли мне и до станции добраться, уехать куда-нибудь, когда бои затихли. А вместо этого, я тут застряла, и ничего у меня толком не получилось. – Она помолчала, снова оценивая Рыжова. – А потом я почувствовала, что несмотря на всю силу мессира, есаул задумал как-то на него напасть, и ему тоже пришлось от есаула спасаться. Впрочем, кажется, он сделал это более ловко, чем я.

– Погодите, мадам, вас же там, при обозе уже не было, когда это прозишло? – спросил Раздвигин. – Или я что-то путаю?

– Нет, не путаете, но я тогда еще была в очень хорошем состоянии. Понимаете, когда выходишь после длительного воздействия напитка Кассандры, сознание проясняется, и многое, в чем прежде путаешься, становится вдруг понятно. – Она усмехнулась, словно говорила не с инженером, а с малым, несмысленым ребенком. – Я почувствовала это еще и потому, что впервые тогда оказалась в юртах Кумульчи, меня вдохновляло ощущение безопасности и покоя. Тогда мне еще там нравилось, и очень нравилось, что я не замерзла а степи, в снегах, а добралась до людей, которым хоть и нет до меня дела, но которые могут мне помочь. Может быть, именно потому, что им не было до меня дела.

– Вы почувствовали… Хотя находились от отряда Каблукова на расстоянии десятков верст?

– Расстояния не важны при том состоянии, в каком я находилась. – Она помолчала и сказал совсем уж странную штуку: – Вельмар сделал что-то очень плохое, что-то такое, чего я от него не ожидала. Если бы я знала заранее, что он на это решится, я бы никогда… А Каблуков ждал, чтобы напасть на мессира, но тому удалось сбежать, как я уже сказала. Тогда Каблуков стал гоняться за мессиром, но ему было не по силам поймать такого сильного человека. Понимаете, мессир действительно очень мощный маг, и очень необычный человек, в нем почти невозможно разобрать.

– Магии не существует, – буркнул Табунов. – Это бабьи сказки, вымысел первобытных, неграмотных и угнетенных людей.

– Сильные маги обычно бывают чрезвычайно образованными и умными людьми, – уронила Борсина как бы между прочим. – Вас обманывают на счет этой самой необразованности и…

– Вы будете мне перечить? – Табунов взъярился по-настоящему.

– Спокойно, комиссар. Нам нужно дело делать, а не препираться, – вмешался Рыжов. – Товарищ Борсина, значит, вы это чувствовали. А направление отряда есаула Каблукова вы могли чувствовать? Если уж понимали, что в его отряде происходит, тогда…

– Разумеется, – пожала в своей высокомерной манере Борсина. – Это элементарно. Они – люди в высшей степени жестокие, но и сильные, поэтому оставляют на этих равнинах… – она снова осмотрелась вокруг, теперь в посадке ее головы, даже в ее глазах появилось что-то птичье, Рыжов никогда не видел, чтобы человек так сильно менялся, причем постоянно, словно вода, принимая форму той емкости, в которой она оказывалась. – Они оставили очень ощутимый след. Я найду примерный их путь без малейшего труда.

7.

– Командир, подожди-ка, – крикнул Табунов, и подрысил к нему. Рыжов еще раз удивился, как ему удалось заставить бойцов не смеяться над такой посадкой в седле… их же эскадронного комиссара.

День клонился к упадку, вечер уже дышал свежим весенник холодом, для Борсиной пришлось найти еще одну шинель, хотя она, кажется, даже в ней не могла согреться. И все же они шли в направлении, которое она указала.

– Ты ей веришь, командир? – спросил Табунов, понизив голов. – Странная она какая-то, и вполне может оказаться засланной.

– Не может, – вдруг решил Рыжов. – Именно потому, что странная. Заманивают в ловушку чем-то, что выглядит обычно, что совсем не должно вызвать настороженности. Иначе – какая же это ловушка?

– Она же чокнутая, это видно. О каких-то магах всерьез говорит… – Комиссар подумал и все же признался: – Я ее даже не понимаю.

– Я тоже, но вот какая штука, комиссар… Если даже чего-то не понимаешь, следует выполнять то, что приказано. А если не получается, если не выходит, то командиры потом разберутся, по твоей вине это вышло, или обстоятельства были сильнее. – Рыжов вздохнул, и закончил свое объяснение: – Поэтому я лучше буду делать так, как приказано. Сейчас у нас есть Борсина, и ее способности… Какими бы странными они не казались, их следует использовать.

– Строгий ты, – вздохнул опять Табунов. – Но может, ты и прав. Иначе как нам до этого золота добраться. И все же… То она не может ничего в этих степять определить, то указывает направление, где проходил отряд Вельмара и Каблукова. То она не способна заметить даже золото в ящиках из под снарядов, то знает все на свете.

– Она, вероятно, что-то знает для себя, по своим соображениям. В этом нет ничего удивительного, люди так и живут. Одно, для себя неважное, не замечают, а другое, что им и узнать никак нельзя, видят, как бы это не прятали. Таковы люди.

– Философ, – фыркнул Табунов, но спокойно, без злости.

Опять шли по этой земле, только теперь у Рыжова была уверенность, что все происходит верно, что они, поблуждав в темноте, нашли единственно правильный выход в этой ситуации. Он не хотел себе в этом признаваться, но у него почему-то даже возникло странное убеждение, что именно то, что с ними случалось, и должно было с ними приключиться. Как будто они были предназначены для этого, когда еще только пускались в путь по следам отряда есаула Каблукова.

Когда стали на ночевку для Борсиной пришлось искать особенное место, но тут неожиданно помог Шепотинник. Он зажег для нее и отдельный костерок, и даже предложил пару раз сходить с ней в степь, посторожить пока женщина справит свои разнообразные нужды. Его услужливость вызвала на лице Борсиной усмешку, но и понимание. Почти полная сотня бойцов, из которых многие были едва ли не откровенные охальники, вызывала эту необходимость.

К костру бывшей мистички, когда уже совсем стемнело и вскипел чай, присоседился и Раздвигин. Вот инженер как-то очень легко и спокойно нашел с Борсиной общий разговор. Рыжов даже подосадовал на себя, что ему такое недоступно. Наверное, думал он, образования недостаточно. Все эти, образованные, как-то очень верно определяют своих и несвоих, даже не задумываясь об этом, находят и общие темы для разговора, и общие правила в поведении.

Впрочем, разговаривала с Раздвигиным Борсина недолго. Она определенно почти весь вечер хотела оставаться в одиночестве. Рыжов даже подумал, что она дичится его людей, если угодно, дичится даже Раздвигина, который, может и не был ей ровней в старом социальном смысле, но все же был ближе, чем Табунов, и уж в любом случае подходил ей для компании куда больше, чем любой из его бойцов, почему-то кроме Шепотинника.

Вот ему Борсина поверила сразу и основательно. Это было видно по тому, как она легко принимала от него обычную для ординарца Рыжова услужливость, частенько становящуюся, по мнению самого Рыжова, навязчивой. Для Борсиной все, что делал или хотел бы сделать Шепотинник, навязчивостью не было.

Под утро, обходя охранение, Рыжов заметил, что Борсина не спит, а стоит, повернувшись к костру боком, и водит перед собой, как слепая, руками. Он подошел к ней, а получилось плохо – женщина испугалась. Она задрожала и присела, почти как казашки делают, когда хотят стать меньше и незаметнее.

– Вы что? Я же посты обхожу, это моя обязанность…

– Я понимаю, господин Рыжов.

– Товарищ Рыжов… Не путайте, ваши привычки оставьте в прошлом.

Борсина вдруг улыбнулась, и спокойно, словно бы даже не заметила его откровенно командного тона, поднялась в рост и отозвалась:

– Слушаюсь, товарищ Рыжов. Или у вас так тоже не говорят?

– Иногда говорят, особенно старослужащие, кто еще в империалистическую служил. – Он подсел к затихающему огню, подбросил несколько прутиков, которые бойцы нарубили в тощем степном кустарнике. – Вы еще «будет исполнено» вспомните.

– Не такое уж плохое выражение. – Внезапно Борсина тоже подсела к огню, довольно близко к Рыжову, кутаясь в свой платок поверх чрезмерной для нее шинели. – Я вот что должна вам сказать, командир. Я просеивала зимний путь отряда есаула, но… Теперь я знаю, он тоже где-то тут. Неподалеку.

– Я знаю, мне казахи говорили, что он собрал какую-то банду и никуда отсюда с белыми не ушел. Он от них оторвался и вернулся сюда.

– Он ищет то, что оставил тут мессир. Это было что-то важное?

– Никому не говорите, но из того поезда, о которым вы, к сожалению, вспоминаете так мало, находилась часть золотого запаса Российской Федерации.

– Золото? – удивилась Борсина. – Никогда бы не подумала, но я его вообще не ощущаю… Я, знаете ли, привыкла работать с людьми, или с другими живыми объектами. Однажды, году в одиннадцатом, мне пришлось даже подсказывать одному ветеринару, как вылечить пуделя княгини Голицыной… Нет, все, что не живо, мне не доступно. – Она вдруг подняла голову и в упор посмотрела на Рыжова. – Зато с тем, чего достигают мои возможности, я работаю очень хорошо.

А Рыжов думал уже о другом, впрочем, ее взгляд, ее присутствие почему-то не пугали сейчас, а помогали. Это было хорошее ощущение, поддерживающее, почти дружественное, хотя если бы еще день назад кто-нибудь сказал Рыжову, что его будет поддерживать бывший классовый враг, и даже приближенный ко двору императрицы, он бы не стал слушать такой вздор.

– Что ваши слова означают? – спросил он.

– Как вы выразились, банда бывшего есаула Каблукова… Теперь-то его никак нельзя назвать офицером, даже если быть к нему беспристранным… – Она сбилась, снова стала отдаленной и жестковато-критичной. – Они теперь вспомнили обо мне, и думают почти постоянно. Разумеется, думает сам Каблуков, но люди под его началом в него верят. Они ищут меня, они не знают, что я пережила эту зиму, и не уверены, что я могла тут оставаться так долго, но надеются… И Каблуков меня ищет.

– Он вас ищет, – медленно проговорил Рыжов, и вдруг понял, о чем он думает. Это была довольно безумная идея, но… Кто знает, возможно, из этого можно было бы устроить проверку возможностей для самой Борсиной. – Вы давеча сказали, что подзывали нас голосом, который звучал из ниоткуда, из голой степи, где не видно было ни одного человека. Вы и их можете подозвать?

Борсина смотрела на Рыжова такими огромными, такими черными глазами, что ему даже неудобно стало, словно он сморозил что-то невероятное.

– Значит, вы поверили. Я знала, что вы поверите… Да, я могу их подозвать. Это нетрудно, это даже будет легко, раз они думают обо мне. – Она снова попробовала плотнее закутаться в шаль. – Вы хотите… Заманить их в ловушку, чтобы покончить с ними?

– Я думаю, золото тут было, – сказал Рыжов почти с отчаянием от того, что полученный им приказ окажется невыполенным. – Но вернуть его трудно. А мы тут бродим-ходим, целую сотню на это дело отозвали с фронта, а ведь там мы были бы нужнее… Так хоть с бандитами Каблукова расправимся, все какой-то смысл в этом нашем блуждании будет.

– Я вам нужна, чтобы они выехали на приготовленную вами позицию? – Борсина опустила лицо. – Кажется, так говорят военные?

– Да, так. И именно так я подумал, когда вспомнил вашу уверенность, что вы нас вызвали к юртам Кумульчи.

А может, все это чушь, подумал Рыжов, все же у них был казах-пастух, они его разговорили, он признался, что поблизости есть какая-то русская женщина, не казачка… Если подумать, ничего особенного не произошло, не было ничего такого, что подтверждало бы странные слова Борсиной. Вот только… Только ее уверенность, и какое-то чувство, что это может быть правдой, как оказался… почти настоящим тот голос в степи, что звал его.

– Хорошо, я сделаю… Только скажите мне, что вы отдали Кумульче, чтобы он отпустил меня с вами?

– Как он мог не отдать? – удивился Рыжов. – У нас почти полный эскадрон, ребята обстрелянные, при желании я мог бы силой заставить его.

– Но вы не стали… силой.

– Я подумал, будет лучше, если мы не станем с ними воевать. А торговаться, особенно за женщину, пусть и не казашку, они привыкли.

– Так вы скажете, чем заплатили за меня?

Рыжов честно ответил. Борсина зашлась беззвучным смехом. Рыжов ожидал от нее чего угодно, но только не смеха.

– Хорошо, – отсмеялась Борсина и посерьезнела, вспомнив, что ей предстоит. – Договор есть договор. Я сделаю, о чем вы просите… То есть, приказываете, госпо… Товарищ командир. Я сделаю. Но будет лучше, если я начну свои… пассы не на походе, а с того места, куда они должны будут явиться.

Вот тогда Рыжов и понял, как он, заодно уж, если пустился во все тяжкие, в той ситуации, в какой оказался, может проверить и Раздвигина. Он поднял голос, позвал Шепотинника. Тот проснулся почти мгновенно, хотя крепко до этого спал, подложив под голову седло, подстелив на жесткую, прошлогоднюю траву лошадиный потник, и Рыжов был уверен, ни слова не слышал из их тихого и неторопливого разговора.

Через миг он уже был на ногах, озирался. Потом выслушал Рыжова и ушел в темноту. А сам Рыжов почему-то думал о том, что вот, связался с этой магичкой и теперь у него появились явно барские замашки. Которые почему-то Шепотинника не удивляют, но очень удивляют его самого. Но он все сделал правильно, он чувствовал. Нужно обсудить все, что можно, в присутствии этой женщины, чтобы она знала, на что идет.

К тому же, и то хрупкое равновесие, которое было вызвано ее согласием помочь уничтожить банду Каблукова, нуждалось в том, чтобы он не уходил. Борсина могла передумать, ведь она не была включена в эту борьбу, в эту войну. Да, он сделал правильно, что вызвал Раздвигина через Шепотинника.

Инженер появился не слишком скоро, но все же быстрее, чем Рыжов надеялся. Шепотинник, кстати, за ним не шел, видимо, инженер по его мнению уже не нуждался в конвое.

– Доброе утро, – отозвался инженер и тут же окинул глазами тьму, висящую вокруг, как непроницаемый занавес. – Если это можно считать утром. Зачем я нужен, командир?

– Присаживайся к огню, инженер. Разговор у нас будет не простым, а ответ следует найти определенный. Скажите, есть тут поблизости место, откуда мы могли бы ударить на банду Каблукова из засады?

Брови Раздвигина взлетели вверх. Но он присел у огня, погрел руки.

– Тут же все гладкое, как ладонь… А впрочем, да, знаю одно место. Те самые карьеры, в которых я не нашел уголь. Там, знаете ли, все перерыто, есть перепады высоты и отвалы. Впрочем, вы сами должны посмотреть, я в тактике не силен, особенно, в тактике вашей войны.

– Посмотрю, – согласился Рыжов. – А как туда поскорее добраться?

8.

Подготовка к этому бою была странной. Неизвестно же было, откуда появится Каблуков, но Борсина в длинной темно-синей юбке в дурацкий горошек и зеленые стручки, говорила, что они прийдут с юга. С той стороны был проход, узкий, темноватый. Склоны его поросли тяжелым кустарником, который будет мешать целиться. И вообще, Рыжов не был уверен, что эта женщина не обманщица.

Но люди ей почему-то верили, комвзвода Гуляев отвел коней на другую сторонку холма, в низинку. При нем Рыжов оставил еще полдесятка старослужащих, чтобы следили во все стороны и не дали коням разбежаться от выстрелов, хотя и думал, что из этой низины ни хрена вдаль не видно, и можно ничего не заметить, если банда Каблукова пойдет стороной. Но зато и их не было видно, откуда ни посмотри.

Почему-то у Рыжова сапог стал натирать кость, с чего бы? Неужно он боится? Да нет, вроде… Но лодыжка чесалась так, что ее хоть через сапог шашкой дерябай – и то не помогало. Супрун как всегда перед боем стал сварливым, шипел на Мякилева:

– Ты, дурень, вперед землю не сваливай. Мы же в засаде.

– Тут, куда ни плюнь, везде земля, и не видно, где сидим.

– Я и говорю, дурень. Свежую землю только вблизи не видно, а если они поедут, издаля им нарисуется, как на картинке.

Гостюжный раздавал патроны. Проходя мимо него Рыжов приказал:

– Ты раздавай с умом, чтобы на другой бой хватило.

– Знаю, – отозвался Гостюжный и послал Шепотинника отнимать у кого-то лишние обоймы.

Это будет получше, чем говорить перед людьми любую речь, подумал Рыжов. Когда я думаю о следующем бое, они сразу начинают верить. А с верой в этот второй бой они не сломаются.

Только вот Борсина… Ходила, странно смотрела на мужиков, одному мальцу, невесть как затесавшемуся в эскадрон, в целом, обстрелянный, опытный, посоветовала:

– Ты не крепись, парень. Чуть что – ложись, пусть мужики воюют.

Табунов на нее сразу набросился:

– Прекратить пораженческую пропаганду.

– Это вы во всем пропаганду видите, – спокойно отозвалась Борсина. – А я просто разговариваю.

К пулемету Рыжов поставил Николу Рязанцева, у него руки не дрожали, когда он за рукояти пулемет держал. На этой вот взрыхленной земле это было важно.

В целом все получалось неплохо, Рыжов даже отошел шагов на триста, посмотрел, людей было почти не видно, но им зато видно было все. Они это тоже поняли, сообразили, что командир бой выстраивает. Половина из них даже прицелилась в него, ладно, подумал Рыжов, пусть планку выставят, триста шагов – это все же два деления, хотя я буду ждать до нуля.

Вернулся, постоял, еще разок снизу оценил – нет, быстро, даже если Каблуков своих в атаку бросит, им на этот склон не забраться. Хорошо бы они действительно с юга пришли, тогда у них шансов нет. Хотя, если банда через верх холмов дернет, тогда эскадрон его сомнут, и уже у них шансов не будет. До коней отсюда не добежишь, шашками возьмут – и все.

А Гуляев, хоть и должен сообразить, как младший командир, когда коней к своим гнать, может опоздать… Нет, надо на что-то решаться, и пусть все будет, как он с самого начала задумал. А теперь нужно речь говорить.

– Красные бойцы, – заорал Рыжов, – слушай сюда! – Уже спокойней. Совершенно спокойно. – Ночью не курить, костров не палить. Стрелять только после меня. Повторяю, первый выстрел мой. Если у кого терпежа не хватит – самолично рожу начищу.

Гогот, мужики оценили. Но кто-то смеяется нервно, визгливо. Это плохо.

– Затаиться так, чтобы на вас тушканы запрыгивали. Молчать, как в дозоре. Тут мы сидим не просто, а со смыслом.

– Смысл, командир, будет, когда потом их сапоги подтибрим.

– Это кто такой веселый? Ага, Тулубеев, тебе сапоги достанутся, тебя над похоронной командой назначу, чтобы их зарыть, тогда и подтибришь.

– Договорено, – согласился Толубеев.

Все же струсоват он, но зато по нему настрой эскадрона можно мерять, другие-то покрепче.

– Раздвигин, кто тебе винтовку отдал?

– Это не винтовка, командир, а карабин. Я для него две обоймы выпросил.

Шепотинник, подумал Рыжов, только он мог вытащить карабин из обозной телеги, а ему никто и возразить не сумел. Все же ногу перемотать придется, лодыжка болит уже адски, не хватало, чтобы он хромать начал.

– Теперь, главное. Там будут разные, сначала стреляем в головных, потом по казакам. Если их сразу не взять, они уйдут. И лишь потом по остальным, понятно?

– Это все знают, командир, – отозвался Мятлев. – Ты лучше скажи, у них обоз хороший?

– В обозных коней не стрелять, мать вашу. Чапыгин, тебя касается. Прошлый раз пришлось своих запрягать… Если телеги и разбегутся, в степи отловим.

– Я – что? Я как лучше думал, чтобы пожрать чего было…

Чапыгин, матрос, не верил, что казакам эти телеги собрать – как хорошую самокруточку сварганить. Не верил, потому что плохо на коне сидел. Зато пререкаться горазд, привык, должно быть, к флотским офицерам. Из черноморской вольницы, до сих пор когда бьет – ленточки закусывает.

– Башка, ты будешь в первом дозоре.

Башубаев, тихий, очень послушный, но ночное зрение у него – как у филина. Немного даже до мистики доходит, но мистики теперь в эскадроне и без того – не в проворот. Одна Борсина чего стоит.

– Банников и Жмур, во втором и третьем дозоре. Берите с собой только проверенных, понятно?.. А вы, женщина, спрятались бы. И пока палить не станут – не высовываться. В бою, если страшно станет, раненных вытаскивайте, это помогает.

И тут же понял, зря он так. По этому склону, если она начнет кого-то тащить, мишенью сделается. Подстрелят ее.

– Нет, не нужно никого тащить. Бой будет короткий, до конца дотерпите.

– Командир, а в кусты можно?

– Пробку поставь, Талихов. – Снова гогот, и потом сразу тихо. – Ну, все. Потом посчитаемся. – Он помолчал, подумал, что этим мужикам воевать, что землю пахать. Надежный у него все же эскадрон, проверенных людей больше. В империалистическую, почитай, треть воевала. – И пленных не добивайте, Карамурза, твой штык и приклад после боя проверю.

– Я того голубя разок и шмякнул только, он сам откопытился.

– Проверю сказал. – Рыжов еще разок окинул позицию. – Комиссар, поговорим.

Табунов выскочил из какой-то норки, даже окопчиком это назвать было нельзя.

– Вы бы с ними посерьезней, – сказал он, спускаясь с сыпучего склона. – А то маскарад получается. Нужно что-нибудь про врагов, про Антанту…

– Это ты серьезничаешь, – отозвался Рыжов. – Но дело вот в чем. Мне кажется, вам лучше с конями посидеть.

И тут же стало ясно, что он неудачно сказал. Приравнял, как-то так вот, комиссара с лошадью. Но в нем Рыжов все-равно сомневался больше, чем в остальных. Табунов это тоже понял, вскинул голову.

– Молод ты, командир, мне советовать.

И полез снова в свою нору. Ладно, подумал Рыжов, если все получится, потом разберемся. Кстати, после боя придется ту баклагу спирта раздать. Если ее до сих пор трогали, чтобы раны промывать, теперь придется выпить. Нервный какой-то бой получится. Недаром говорят – хуже нет, чем ждать и догонять… А в засаде ждать вдвойне приходится.

Он разлегся сбоку от всех, солнышко садилось в степь, как в море. Скоро трава будет, подумал Рыжов, и понял, что чуть ли не засыпает. А люди его и кони совсем притихли. Кто-то переговаривался едва не шепотом, кто-то винтовку чистил, кто-то ножом ковырял под ногтями – невиданное франтовство…

Молчание спустилось на всех… А ведь они только утром придут, подумал Рыжов. И тогда над ним, со стороны солнышка нависла тень.

– Господин командир, – сказала Борсина. – Комиссару в этом бою участвовать нельзя.

– Почему?

– Не знаю, – она даже слегка растерялась. – Но ему – нельзя.

– Оставьте, – и тут же Рыжов понял, что она разговаривает с ним преувеличенно вежливо. А ему хотелось простоты, особенно с ней. Так получалось, что остальным он приказывать мог, а ей – нет.

– Не отмахивайтесь от меня. Я хочу как лучше.

– Вот и выведите на нас Каблукова с правильной стороны. Большего я от вас не прошу.

– Они выйдут, – убежденно сказала Борсина. – Но комиссара этого…

– Я сказал – оставьте.

Она дернула плечом, поправила свой пуховый платок, который диковато смотрелся поверх шинели, и отошла. Уже издали сказала:

– У вас три мешка моркови в телеге. Половина из них сгнила, я хотела пребрать…

– Хорошо, скажите Гуляеву, что я разрешил. – Он поднялся на локти, посмотрел на нее. – Гнилую не выбрасывайте, просушите больше.

Она опять дернула плечом и ушла перебирать морковку. Потом настала ночь. Рыжов и спал, и не спал. Пару раз поднимался, выходил на холмики, чтобы посмотреть, не видно ли противника. И с тылу посматривал. Нет, никого не увидел.

А утречком они показались, ехали толково, веером. Всех сразу при таком строе не взять. И лишь перед карьерами этими, забодай их вдоль и поперек, стали собираться в колонну. Вползли в проходную лощину, сильные мужики, незнакомые. Лица хмурые, не выспатые, и кони изморенные. Вокруг обоза было больше, чем впереди, а это тоже плохо. Особенно, если Каблуков там окажется, сразу его не подстрелят, и он будет боем командовать.

Да, нужно было увидеть Каблукова, нужно было в него стрелять в первого. Нужно было… Рыжов взвел боек на своем нагане, только бы затвор никто не передернул, этот лязг слышен за версту… А про затворы-то не сказал. И он стал вглядываться в лица подходящей банды, пока их глаза не увидит – не станет целится.

9.

Выстрелил Рыжов со знанием дела, когда выход из этого дурацкого карьера перекрыли телеги. Если бы был уверен, что никто не выстрелит или затвор не передернет, еще бы подождал, но как-то и сам почувствовал, что пора.

Сейчас же ударил пулемет, причем крошил правильно, в дальную часть колонны, где гуще цели для него расположились. Передних-то постреляли почти сразу, а вот дальние… Пулемет бил, и все-равно его очереди как-то сверху ложились, прошивая коней и людей, но людей почему-то меньше, многие из них, грохнувшись с конем на землю, все же вскакивали. Кто бросался сбок, чтобы раскрыться пошире и уже оттуда выискивать цель, а кто просто хотел уйти с общего, почти продольного пересечения чужих и своих выстрелов. Многие из таких, впрочем, не добежали, слишком уж плотный на этой позиции огонь красного эскадрона получался, кто и стрелять не очень-то умел, все-равно попадал, Рыжов это опять чутьем командира хорошо понял…

Но таких было немного, люди поневоле обучились, и воевали долго, и сибиряков хватало в эскадроне, эти-то без правильной стрельбы никого и мужиком не считали. Вот только все очень хаотично получалось, пальбы много и убитых сначала много было у противника, а вот потом… Потом нужно было что-то придумывать.

Люди Каблукова тоже быстро очухались, многие залегли, кто-то прижался так, что его и видно почти на этом сером фоне не стало, а другие за передних спрятались, и тоже куда-то уползали. Нужно было что-то придумывать, что-то решать. Рыжов и не ожидал, что они такими стойкими окажутся.

И вдруг вперед выскочили кони, они почти закрыли людей, прошлись широким полукругом, пальба даже реже стала, по коням же стрелять не хотелось, и сам Рыжов это приказал. Тогда некоторые кони вдруг перемахнули через ту ложбину, в которую каблуковцы и направлялись, она могла привести только к той низинке, где кони его, Рыжовского эскадрона стояли с телегами. Зато другой образовавшийся безвсадниковский табунчик бросился назад, вела его какая-то кобыла, на редкость здоровая и сильная.

Без седока, с поводьями провисшими до земли, с болтающимися стременами, она вывернулась перед сыпучим склоном, на который и подняться было невозможно, пошла назад и попробовала вырваться через обоз банды. Кони прыгали, чтобы вырваться в поле, уйти от этой пальбы и смерти, многие спотыкали, не допрыгнув. Получилась куча мала, вот тут-то пулемет снова ударил. Но как!.. Какими-то дикими зигзагами, подняв прицел, убивая все, что смялось, заткнуло вход в этот карьер с другой стороны…

Это было ужасно, но люди Каблукова сразу поняли, если сейчас не получится удрать, если не догнать этих еще целых лошадей, тогда… Да, тогда все, кто-то из его бело-погонной банды попробовал подняться, добраться до лошадей, и это снова позволило бить по ним прицельно.

Рыжов и сам подхватил винтовку, оброненную кем-то в общей свалке, стал стрелять, не очень точно, главное – чтобы в эту кучу и хоть немного поверху. Это же последнее дело для командира – собственные приказы не выполнять.

Все стало понятно, люди Каблукова, которые попрятались, должны были скоро начинать сдаваться. У них выхода не было. Но они прикрывали отход тех, кто мог еще вырваться из карьера и уйти в поле. Тем более, кто-то в почти франтовской фуражке привстал в стременах и принялся размахивать шашкой, выкрикивая что-то вроде – «коней не выпускать… за узду держи, не за стремя… выводите их вперед, чтобы…»

В общем, он пытался организовать бой. Рыжов попытался его снять, трижды стрелял, и не попал. Потом патроны кончились. Он осмотрелся, выискивая кого-нибудь раненного или убитого, чтобы до него добраться и до его подсумка. Никого не нашел, и как тут только винтовка оказалась?.. Может, ранили кого-то, он уполз, а винтовку бросил?.. Ничего не понятно, странный бой, неправильный.

Хорошо – помогли, офицер… если это был офицер, в седле вдруг обмяк, а потом вовсе завалился на землю. Но и без него с десяток бандитов, по посадке видно, что казаки, слишком высоко стремена подняты, прорвались. И вот тут-то случилось самое плохое.

Они-то уходили, прорвались через телеги и свой обоз, а вот наши… Кто-то с другой стороны нашего склона вдруг поднялся и бросился вперед, увлекая за собой людей, сначала не очень много, потом весь правый фланг… А те из каблуковцев, кто еще недавно был растерян, потому что не видел, где сидят красные, и откуда стреляют, стали отбиваться. Прицельно, и тоже – едва ли не в упор, на расстоянии шагов двухсот или чуть больше.

И хорошо ведь отбивались, рядок самых рьяных атакующих, самых первых скосило, словно роли в бою поменялись, теперь уже белые били с позиции, хотя и целиться им приходилось вверх, но ведь можно было даже не торопиться, а выбирать… Красные рвались вперед, бежали, и стрелять прицельно не могли, но бежали… И подставлялись. Их выбивали, как на стрельбище.

Направление этой дурацкой атаки оказалось неправильным. Если уж атаковать, то следовало ближе к центру, чтобы у белых не было возможности хоть на пару сотен шагов отступить. Чтобы оба их фланга перерубить этой атакой. А те, с правого фланга, побежали прямо, к ближайшим врагам, которые и сами стали уползать, отстреливаясь, и тогда даже те, что в сторонке оказались, тоже решили своих огнем поддержать…

Стало ясно, что нужно атаковать уже всей массой, иначе потери будут большими, иначе белые, кто еще мог сопротивляться, слишком значительный выигрыш во времени получат.

Рыжов поднялся, не очень-то выпрямляясь, понимая каждой клеточкой своего тела, как в него, именно в него сейчас прицеливаются эти бородатые, с чужими лицами мужики, как они вылавливают его на мушку, подгоняют прорезь, и…

– Впе-е-еред, быстрее… – Не было у него слов, кроме этих вот. – Впе-еред, ура-а-а!..

И побежал, но кто-то уже его обгонял, потому что не очень быстро спускался он по своему сыпучему склону, не выходило у него быстрее ноги переставлять, увязал он, как муха на клею… И когда его стали обгонять, он вздохнул с облегчением, теперь он не один, мишень в рамке прицела, а лишь силует из таких же мужиков в шинелях, и хотя в него еще не попали, теперь, может, попадут уже позже, может, через сотню шагов, или даже он добежит до тех бандитов, что оказались на его фланге перед эскадроном…

Сбоку, холодно, как нож режет сухое мясо, вылетела команда на конях. И когда они успели? Он же просил Гуляева, чтобы он вывел людей не под пули, а для преследования, когда бой уже будет решен… Но вот они-то там, сидя в низинке, не выдержали, решились. И зря вышли, теперь они, в свою очередь, перед расстрелянным обозом белых замешкаются, не успеют ту, на дальней стороне карьера низинку проскочить и по ним тоже будут бить, еще ближе, чем его эскадрон бил, хоть с закрытыми глазами попадая… Но нет, конники широко раскрылись, и пошла рубка на добивание тех, кто еще не побежал… И быстро все получилось.

Ну, это понятно, весь бой-то шел на дне карьера, на вытянутом, но все-равно небольшом пятачке шагов триста-четыреста вдоль, не больше, вчера же сам проверял… И все вдруг утихомирилось, лишь кто-то еще орал, кто-то стрелял, но уже не совсем в противника, скорее от нервов.

Бандиты поднимались, задирали руки, многие при этом опускали голову, страшно все же было смотреть, как на тебя, беззащитного летит всадник с шашкой наголо, привстав для удара, как некоторые казаки говорили, от седла, со всей силы… Которой сейчас, когда бешенство боя еще не улеглось, не мерянно…

Такое и раньше случалось, особо боязливые добивали сдавшихся, но таких бывало немного. Не жаловали таких, припоминали, когда потом, за кострами бой обсуждается, причем не по-командирски, а по-свойски, не выбирая слов. Вот и сдерживались мужики, пробовали все же остановиться… Кому-то удавалось.

А Рыжов вдруг обнаружил, что идет, хромая так, что у него ноги едва не заплетаются. Надо же, ногу подвернул, когда по склону сбегал, подвел его ненадеждый склон… Или лодыжка эта под сапогом… И винтовка, на которую он теперь то и дело опирался, не помогала, неуклюже у него получалось. Но его место было там, впереди, среди тех, кто сдавался, и тех, кто брал в плен недобитых.

Еще где-то совсем уж у противного склона звучали выстрелы, кого-то кончали, кто не хотел сдаваться… Нет, просто кому-то пришло в голову перемахнуть через тот склон, хотя – зачем? Они что же в чистом поле сумеют от тех конников уйти, кто в преследование ушел?..

А ушло, если подумать, немало, пожалуй, десятка два или больше. И удрали-то самые ушлые, кто не растерялся, кто сумел вовремя среагировать… Казаки, наверное, думал Рыжов. Ну, теперь все от коней зависит. Если у наших кони недокормленные, или не успели за ночь передохнуть, те-то, каблуковские, непременно уйдут. Казака только пулей в степи…

– Где есаул, кто есаула видел? – заорал он. – Каблукова ко мне! Если жив… – добавил он, и понял, что последние слова едва не шептал, так в глотке пересохло.

Потом он прошелся среди своих, многие видели, что он хромает, удивлялись, хотя по этим залитым еще боевым потом лицам ничего невозможно было прочитать. Кто-то думал, уж не подранили ли командира? Но другие видели, что он просто бежать в атаку быстрее не мог, и это было правильно.

Хотя и плохо, все-равно, пусть и на одной ноге, но бежать следовало быстрее. Вон сколько его бойцов беляки на правом фланге постреляли, пять, семь… Почитай, десятка полтора, не считая раненных, кого уже кто-то пробовал подтащить в центр, или на месте перевязывал.

Опять же, незаметно, рядом оказался Шепотинник. Ремень уже поправлен, сам аккуратный, винтовка за плечом, хотя и грязная какая-то, в глине, так бывает, если на бегу пробуешь снова залечь, или упадешь руками вперед.

– Командир, да сняли Каблукова, есть же среди белых живые, они и говорят – сняли есаула.

Рыжов остановился, чуть не упал при этом, осмотрелся. Стоял он теперь в самом центре карьера, обоз белых, рассрелянный и неподвижный, казался отсюда крошевом в крови, чаще лошадиной, но и трупов там хватало. Ах да, пулемет же всех сначала подрят взял… С противоположного склона тащили пленных, тоже немало, десятка два. Коней, которые из карьера так и не сумели вырваться, кто-то уже ловил, охолаживал.

Кому-то понадобилось в беляцком обозе рыться, то ли водку искали, то ли воду – сейчас все едино. Комиссара на них надо, чтобы остановил, если кто-то водку найдет, а водка у белых всегда имеется…

– Комиссара ко мне! – заорал Рыжов.

Шепотинник было дернулся в сторону, но сбоку уже подходил Раздвигин. Тоже с карабином через плечо, в дурацкой своей черной шинеле, в дурацком кепи с опущенными ушами. И что-то говорил, пришлось прислушиваться:

– Командир, комиссар погиб. – Голос у Раздвигина, впрочем, спокойный был. Или усталый. – Это же он в атаку бросился на том склоне, а его сначала никто слушать не хотел, лишь потом… Но его убили, сам видел. – Раздвигин остановился, снял шапку и вытер ею пот. – Он упасть не успел, как в него еще раз попали. А потом, когда хотели оттащить, говорят, его еще раз пуля нашла.

И тут Рыжов не сумел на ногах удержаться, сел, хотя и не следовало. Нужно было подниматься, дел было – не в проворот.

– Шепотинник, собирай пленных. И пришли ко мне Недолю, пусть он своих казаков, десятка два, в помощь тем пошлет, кто в погоню ударился…

– Так это Недоля и пошел в погоню, – отозвался Шепотинник. – Он же у нас всегда так, чуть что – догонять бросается.

– Разве он? А где же Гуляев?.. Ладно, тогда собирай тут всех, конвой для пленных выдели… В общем, давай сюда, кто у нас на ногах остался. Будем эскадрон собирать.

И тут-то Рыжов увидел Борсину. Она шла по карьеру в очень неподходящей сейчас длинной юбке и расстегнутой шинели, кутаясь в свой платок, хотя солнышко уже высоко поднялось, даже восточный склон осветило. Тогда Рыжов вспомнил, что не будет долгой и сосредоточенной погони за остатками банды Каблукова. Другое у него задание.

А Борсина, увидев Рыжова и Раздвигина, пошла к ним, и еще издалека сказала, но так, что они ее услышали:

– Многие тут умерли… А ведь все – русские.

Мы теперь не русские, хотел ответить ей Рыжов, мы либо красные, либо… другие. Но не сказал, уж очень она была бледной, такой Рыжов ее прежде не видел.

10.

Трофейных коней хватило, чтобы толково отремонтировать конский состав всего эскадрона, и то, некоторых раненных, наскоро подлечив, казаки решили в поводу увести, на будущее. Слабых коней из телег выпрягли, а уж в тачанку вообще таких запрягли, что любо-дорого посмотреть. Рыжову даже жаль стало, увидит кто-нибудь из больших командиров его тачанку, и отберет. Такое уже случалось. Но волочь тачанку на клячах – тоже не дело.

Гуляев со своими казаками вернулся лишь крепко за полдень, говорил, что пробовали уцелевших каблуковцев подстрелить, но те тоже не лыком шиты оказались. И уходили быстро, и направление выбрали такое, что не очень-то постреляешь, распластались над темной-то землей, как ни целься – все одно промажешь. Тем более, против солнца и на скаку.

Коням Гуляев радовался больше всего, Рыжов даже заподозрил, что он только коней и хотел отловить в степи и привести в эскадрон, его они больше людей интересовали. А ведь будет Гуляев командиром эскадрона, подумалось Рыжову, если меня чпокнет, тогда моего. А если уцелею, то скоро собственный получит. Вот коней побольше соберет, и прикажут ему эскадрон составить.

Борсина, когда чуть в себя пришла, стала укладывать раненных на телеги. В помощь ей Рыжов определил Шепотинника, и тот, как всегда стал со всем очень хозяйственно разбираться. Что-то приказал перенести в свои эскадронные телеги, которые по всем степям почти без толку до сих пор таскали, но тут они понадобились, да так, что еще три трофейные пришлось в добавок ремонтировать.

Рыжов сходил, посмотрел, как мужики с этим управляются. Хорошо они работали, вот только… Дай Шепотиннику волю, он чуть ли не колеса от телег на них нагрузит. Крестьянин он все же, собственник, куркуль. Хотя до сих пор эта его способность была эскадрону на пользу.

Потери оказались все же большие для такого-то боя. Если бы Табунов в атаку не бросился, обошлись малой кровью, а так… Два десятка убитых, столько же раненных, из них семь человек довольно серьезно. Еще с десяток раненных могли в седлах сидеть, но все-равно и перевязки требовали, и смотреть за ними приходилось. Сам-то Рыжов знал как это бывает, крепится мужик, говорит, мол, да я на коне уверенней рану заращу, а потом брык, и все, уже его лежачим везти приходится.

В общем, главная трудность – так шесть десятков людей распределить, чтобы и раненных скорее к своим доставить, и еще на обоз для золота хватило. А его, как говорил Табунов, двадцать шесть ящиков. И теперь быстро его не вывезешь, если найдешь… Все-таки придется, думал Рыжов, охрану усилить, и может быть, ждать, пока дополнительные телеги со станции приведут. А до тех пор охранять – и от чужих, и от своих тоже. Вот для этого надежных людей уже не слишком много у него осталось, лучше бы побольше.

Но делать нечего, два десятка хороших бойцов, под командой Гуляева выделили, чтобы раненных везти. И пленных заодно с ними под конвоем довести, пусть с ними другие разговаривают, сам Рыжов к ним и не подошел ни разу, даже когда с иных из них сапоги снимали, а ведь идти им нужно было далеко, босиком не получится. Но тем, кого совсем уж подъраздели все же разрешили в другую обувку влезть, задерживаться в этом переходе Гуляев им не позволит, для раненных это плохо. И вообще, как ни крути – плохо.

Направление ему Рыжов определил не на Татарск, а на станцию Чаны. По словам всезнающего Раздвигина это было быстрее, потому что ближе. А потом, уже пообедав поплотнее, согревшись остатками разбитых телег, и распределившись по-новому, снова в путь отправились.

От нормального эскадрона их было теперь менее половины, и смотрелись они как-то не так, словно куцый хвост у овчарки. Но делать нечего, уж лучше Каблукова в ловушку заловить, как они заловили, чем дать ему по степи носиться. Сами же двинулись восточнее, куда Борсина указала. Сказала, по своему обыкновению, туманно:

– Мощная там энергетика, господин товарищ Рыжов. Я чувствую.

Он попробовал было на нее опять прикрикнуть, чтобы не обращалась к нему старорежимно, до для нее сейчас это было все равно, она как после боя сделалась бледной, так и оставалась. Кажется, переживала.

И эта фраза ее дурацкая, мол, все – русские, не давала Рыжову покоя. Он даже подумал, что ночью следует приставить какое-нибудь охранение к ней, вдруг вздумает удирать? И ведь уже разок удрала, у Кумульчи затаилась, и теперь, если удерет, хлопот будет много, пока найдешь ее… А впрочем, Раздвигин сказал, когда Рыжов попробовал было его заставить при Борсиной находиться, что она на это уже не решится.

Рыжов и сам видел, что она обмякла, словно сама получила одну из тех пуль, которыми их белые поливали. Скромной сделалась, молчаливой. И уже голову держит не так высоко как прежде. И сидит в тачанке ссутилившись. Но она нужна, как и Раздвигин зачем-то нужен. А ведь Рыжов хотел его с Гуляевым в Чаны выслать, чтобы и с ним там по-красноармейски поговорили, но передумал, чего уж… Знает он эти места, вон какие карьеры нашел на раз.

Под вечер второго дня они увидели холмик, чудной такой, словно бы чуть ярче освещенный заходящим солнцем. И правильной формы, как курган, хотя тут, кажется, курганов уже не было. Далеко все же от тех мест, где курганы бывают.

Но от холмика этого вверх поднимался дым, плотный, даже на темнеющем небе издалека заметный. Кто-то из несовсем знающих бойцов ружья приготовили, ведь в эту же сторону остатки каблуковцев ушли, на восток или на юго-восток. А приблизительно туда же они теперь и двигались.

Холмик этот Рыжов решил осмотреть как следует, к нему и людей повел. С собой захватил пяток ребят на конях посвежее и Раздвигина, но тут оказались просто казахи. Они сидели на кургане, жгли костер из какого-то кустарника как бы без надобности, и чего-то ждали. А юрты свои поставили в стороне, чуть не в двух верстах. И овец в округе видно не было, может, ушли они за свежей травой, а может, еще что-то…

К казахам подскакали плотной группой, казахи головой повертели, когда к ним бойцы направились, но никто из них даже на ноги не поднялся. Словно у них было дело поважнее, чем всяких проезжих приветствовать. У самого склона, прямо перед конями неожиданно, словно из-под земли, вырос еще один казах, молодой, даже борода не выросла.

– Кто такие? – спросил Рыжов, мельком вспомнив, что первый вопрос обычно задавал Табунов, но теперь он был похоронен под склоном карьера.

– Мы тут делом занимаемся, – отозвался молодой казах. – Отары не пасем, мы теперь это место долго обходить будем.

– Что? – не понял Рыжов.

– Вы бы, молодой человек, – начал Раздвигин вежливо, – пояснили, что за дело. – Он теперь гораздо чаще держался около Рыжова, и даже приходил ему на помощь, хотя никто его не просил.

– Это колдуны наши, мудрые люди, – пояснил казашек. – Они делают то, что должно быть сделано.

– Не понятно, – буркнул кто-то с седла, кажется, Супрун.

И резковато поднял коня вверх по склону, в сторону дымного костра, только круп жеребца его засверкал в заходящем солнце. Рыжов за ним поскакал, пусть и не так резво у него получилось, но все же решительно. За ним стали подниматься на курган и остальные.

Казахи сидели кругом, было их человек десять, и все почтенных лет, бороды почти до пояса. Многие в какие-то завитушки убраны, у одного из них деревяшка, вроде бы палка-палкой, а вдоль нее струны натянуты. Только он на ней не играл, все сидели молча, вероятно, ждали, пока к ним бойцы Рыжова подъедут.

Молодой казах тоже бросился за всадниками, чтобы переводчиком служить, как догадался Рыжов. Потому и не стал вопросы задавать, пока молодец этот не поднимается к ним. И остальные ждали, просто полукругом расставились. Кони тут же принялись головы опускать, пробовали траву выискать, но бесполезно, рановато было еще для свежей-то травы, хотя тут, без сомнения, она раньше, чем в других местах появлялась, это было понятно.

Казашек запыхался, пока добежал, быстро поклонился, стал что-то объяснять старцам. Рыжову это было не нужно, он сказал и сам удивился, как звонко тут зазвучал его голос. Нет, на самом деле, после боя почему-то все хрипел, а тут вдруг голос прорезался, да еще какой, мальчишеский, как у петуха.

– Салям Алейкум, уважаемые. Что вы тут затеяли?

Казашек зашептал одному старцу, тот медленно покивал и тоже что-то сказал, но что именно – непонятно, потому что большая часть стариков тоже отозвалась привествием.

– Они говорят, – казашек казался почти рассерженным, – как и я вам сказал, что они тут колдуют. Колдуны они наши, почтенные люди.

– О чем же колдуют? – спросил Рыжов.

– Это сложно объяснить, у меня слов русских таких нет.

– А ты попробуй, – предложил Супрун. И выразительно постучал камчой по сапогу, звук этот сейчас резал воздух, словно шашка.

Старики стали переговариваться, молодой казашек крутил головой, как заведенный, наконец, тот старик, к которому он обращался, сказал что-то, и снова в кругу около костра установилась тишина.

– Тут пришлый белый человек нарушил целость мира. Беда это, так нехорошо…

Молодой казашек произнес это, глядя в огонь. Словно там читал эти слова, а не переводил то, что старики сказали.

– Что, вот так-то вот – и нехорошо? – недобро усмехнулся Супрун.

Но на него внезапно очень пристально посмотрел Раздвигин. И Рыжов понял, что больше ничего более существенного они тут не услышат. Он вздохнул, и попробовал соображать, но в голове не прояснилось.

– Вокруг же этого вашего… «нехорошо» не видно, – сказал он осторожно.

– Чтобы это видеть, нужно быть как старцы, – пояснил молодой казах.

И вдруг вслушался в слова, едва слышно уроненные кем-то из казахов, а потом оглянулся на их обоз. И Рыжов понял, что смотрит он на Борсину. Он сам едва не обернулся.

– У вас есть женщина, она так же чувствует, – добавил казашек. – Ее спросите, у нее ваших слов больше. – И как это ни чудно было, почти замахал на них руками. – Все, уходите, вы разорвали важную работу, мы ее продолжим.

Покрутившись еще чуток, с каждой минутой чувствуя, что их присутствие тут делается все более глупым, Рыжов наконец решился и направил своего коня назад, в сторону полуэскадрона под курганом.

– Ага, женщину эту спросите, дак она же разговаривает… через слово не поймешь, – бурчал Супрун.

– Поймут, если надо, – отозвался кто-то из бойцов, и Рыжов понял, что имеют в виду его, а может быть, его с Раздвигиным на пару.

Да, подумал он еще раз, жаль, что Табунов погиб, пусть он иногда не очень толково задавал вопросы, но после него что-то да прояснялось, может, именно потому, что он частенько не то думал, о чем следовало. А как теперь без него быть, Рыжов пока не знал. Раздвигин на роль такого вот спрашивающего без раздумий, не годился.

11.

Рощице Рыжов обрадовался, как старому знакомому. Было в этих кривых деревцах, щедро окруженных кустами, что-то другое, чем степь, которую они наблюдали последние дни. Обещание леса и пусть не очень обильной, но все же воды. И хотя даже почки еще не набухли, все-равно, это были деревца.

Полуэскадрон его пошел веселее, не вполне размашисто, но рысью побежали даже кони в тачанке, а за ней, чтобы не отстать, зарысили и запряженные в телеги. Тачанка дребезжала, Шепотинник тут же подъехал и принялся хмыкать, как только он один умел. Рыжов догадался, повернулся к нему, заранее нахмурившись.

– Я что говорю, командир, пусть лучше этот тарантас с пулеметом кузнец отремонтирует. Ведь развалится… к лешему. – Для Шепотинника это было не ругательство, но этот… почти ординарец берег уши Борсиной. Рыжов оценил.

– Пока придется тебе его укрепить. Хотя я не понимаю, с чего? Мы же всего-то пару недель в походе, а до этого стояли, и что же, ты не сподобился тарантас подправить?

– Я – что? Я же не знал, ныне только и заметил.

– Вот-вот, – кивнул Рыжов многозначительно, хотя и сам не знал, что это должно обозначать, но на Шепотинника это впечатление произвело, как Рыжов и ожидал.

Он вообще пребывал в странном состоянии духа. С одной стороны, они явно и неуклонно приближались к окончанию задания, к его завершению. С другой, его выполнение почему-то для самого же Рыжова оказалось под вопросом. Почему – он и сам не знал, не понимал он разговоров Раздвигина и Борсиной, да и задания, как выяснилось, тоже не понимал.

Вот ведь получилось, свои прямые обязанности – воевать и уничтожать противника – он знал, и кажется, умел справляться, и то, что сотню Каблукова рассеял, тому доказательство. А если по-другому, если его обазанность найти золото – это почему-то удалялось… Делалось недостижимым, словно солнышко на горизонте, он и сам это чувствовал.

Роща, когда они в нее въехали, изменилась. Все было просто, деревья, кустики, и вдруг – какая-то тяжесть, неповоротливость мыслей, словно пелена упала на глаза, и на остальные чувства. Рыжов огделся. Люди вокруг него тоже изменились, стали суровыми, даже злыми. И лица у них изменились, тени легли под глазами, пропыленные рожи вдруг проступили едва ли не звериным своим воплощением, что с людьми, в общем-то, тоже случается, когда им плохо, или они чего-то бояться. А он не хотел этого, он неплохо относился к своим бойцам, некоторых даже уважал.

Выехали на полянку, перед ней странно покосившись, росла низкорослая и кривая сосенка, не то что северные красавицы. А главное, она росла не вверх, а в бок, будто ее корни были вывернуты ветром или взрывом, но она не упала, продолжала все же расти куда-то на юго-восток.

И поляна вокруг нее была кривоватой. Казалось бы, небольшая, из конца в конец все видно, но земля тут в центре образовала один из тех малых, незаметных холмиков, за которым можно было спрятаться при желании, и пока Рыжов на самый верх этого холмика не въехал, он конца своего полуэскадрона не увидел. А ведь оборачивался, чтобы найти Борсину.

Остановились, кони прядали ушами, вертели хвостами так, словно вокруг было полно мух, но их еще не было, рановато еще для них. Рыжов попросил Шепотинника привести к нему Борсину и Раздвигина.

Женщина вылезла из тачанки, кутаясь в свою шаль, хотя вечер еще не стал холодным, еще солнышко пригревало, пошла к нему вдоль строя всадников. Рыжов бы приказал привал, но не хотелось тут… «приваливаться». А потом он понят, хотя весь день думал о весне, о том, что вот и шинель можно скинуть, а тут, на этой поляне почему-то продрог до костей, будто ехал в мокрой шинели. Руки стали коченеть и колени выше сапог. А подвернутая нога разболелась адски, как у старика с подагрой какой-нибудь.

Борсина подошла, выпрямилась, чтобы поднять голову.

– Ты правильно угадал, командир, тут они и были, – сказала она ровно, без интониций.

Рыжов оторопел, как это – тут? И где – тут? К ним подскакал и Раздвигин. Он тоже ежился, но все же спешился, стал смотреть внимательней, кажется, Борсина ему уже сказала то же, что и Рыжову.

– Вообще-то, не видно, чтобы они тут копали, – признал инженер. – Пусть и зима прошла… Но тогда же земля была не очень поддатливая, глубоко они не могли все ящики уложить, да у них и лопат, поди, не было.

– Если Вельмар такой умный, как я о нем подозреваю, – сказал Рыжов, – он мог лопаты в телеги заранее собрать.

Раздвигин кивнул, соглашаясь, поправил карабин, переброшенный по-кавалерийски, прикладом под правый локоть, ствол над левым плечом. Он этот карабин как получил перед боем с каблуковцами, так и не расставался с ним. Пожалуй, даже патронами набил подсумок, который носил поверх своей шинели. Только шинель эта черная да фуражка с опускаемыми ушами и выделяли его среди остальных бойцов. Ну и конечно, у него шашки на боку не было.

Рыжов тоже спустился с коня, оставив поводья Шепотиннику. Походил, ничего не понимал. Хотя, когда стал ходить, стало еще холоднее.

– Товарищ Борсина, вы же сказали, когда мы достигнем места, вы укажете довольно точно, где следует копать.

А женщина даже брови подняла от удивления.

– Копать? Зачем? Я не понимаю…

– Они же должны были закопать… ящики. Вы знаете, их много, двадцать шесть, просто так не спрячешь, да и привык русский-то человек все в землю прятать. Вот и найдите, если сумеете, место, где…

– Они его не закопали, а прикопали, оставили почти на поверхности, – сказала Борсина едва слышно. – Но потом… Потом Вельмар его куда-то убрал. И мы до него сейчас добраться не сумеем.

– Что? – переспросил Рыжов. – Если он его тут оставил, как вы сказали, тогда…

– Товарищ командир, вы не сможете его достать. Оно уже не здесь, оно где-то… еще. И я не сумею его оттуда вытащить. Вельмар был большим спецом на такие штуки, а я – нет, я всего лишь медиум, у меня командное колдовство не получается. А для того,.. – она помедлила, – чтобы вернуть что-нибудь из параллельной реальности, не хватит ни сил, ни умения.

– Та-ак, – протянул Рыжов. – Ну-ка, сударыня, и вы, товарищ инженер, отойдем в сторону.

Они отошли. Рыжов посмотрел на женщину, на инженера. Они стояли перед ним, спокойно, опустив руки, без малейшего волнения на лицах. Глаза у Борсиной, правда сделались отсутствующими, словно она стакан водки выпила, а у Раздвигина нос слегка побледнел, но в целом они были вполне нормальными. И трезвыми, в этом Рыжов был уверен.

– Давайте-ка с самого начала. Что это за фокусы?

– Вы не понимаете… Ладно, я скажу, чтобы вам стало понятно. Бывает, что люди, самые обычные люди, вдруг видят вещь последний раз в своей жизни, и внезапно понимают это. Чаще всего это происходит, когда они пробуют эту вещь спрятать. – Борсина оглянулась на инженера, тот тоже слушал с интересом, хотя по лицу его отношение к тому, что он слышал, никак нельзя было угадать. – Это знакомо почти всем, только мало кто признается. Так вот, когда люди хотят что-то спрятать, у них мельком вдруг возникает такая мысль, что они эту вещь назад не получат. И она исчезает. У одного моего знакомого пропал редчайший знак отличия, шифр государыни императрицы Екатерины Первой. Музейная вещь, он над ней трясся, как… Не знаю, над чем такие люди по-настоящему трясутся. Он сунул ее в карман, карман застегнул на специально расположенный клапан, чтобы этот клапан раскрыть, нужно было последовательно три пуговицы расстегнуть. И вот представьте, когда он стал этот карман расстегивать, шифра в нем не было. Он пропал вместе с футляром.

– Украли, – сумрачно проворчал Раздвигин.

– Не могли украсть, просто не могли. Был случай, когда у одного моего знакомого банкира пропал брегет из сейфа. Он его тоже очень берег, потому что, по некоторым слухам, он принадлежал роду Пушкиных, не камер-юнкеру Александру Сергеевичу, но его семейству. Он этой вещью очень дорожил, но… Когда в сейф его прятал, знал, что с ним случится что-то плохое. Когда через несколько недель пытался его найти, чтобы перед другом похвастаться, его уже не было.

– И что же? – Рыжов снова не понимал.

– Есть еще люди, которые из воздуха, из ничего, по нашему разумению, достают разные вещи. Иногда это камешки, иногда что-то странное… Назвается это – лингамы. Об этом довольно много написано в мистической литературе.

– Вы мне кончайте про мистикук, – почти взъярился Рыжов. – Вы дело говорите.

– Я и говорю. Это есть, это существует, вот только объяснения с вашей, рационалистической позиции нет. – Она подумала, пожевала губами, посмотрела на сухую траву под своими казашскими чоботами. – Я не знала, что Вельмар на такое способен. Но он оказался способен. Он прикопал ящики с золотом тут, на вершинке этого холмика, кстати, и прежде этот холмик нехорошим был, а может, Вельмар его заранее присмотрел, ведь он тут крутился, как я помню… Я тогда в Омске оставалась, а он уезжал куда-то, и не один раз.

– Вы же говорили, что о том времени ничего не помните, что он вас то ли опаивал, то ли еще как-то… дурил.

– Иногда вы пытаетесь говорить простонародно, – заметила вдруг Борсина, – вам это не идет. – Глаза у нее стали мутноватымими, как от сильной боли. – Я знаю, они спрятали золото тут, но в какой-то карман, из которого достать его может только Вельмар. Потому что оно в другом мире.

И она замолчала. Рыжов спросил:

– Но если что-то прячешь, золото, например, то его со временем надеешься вернуть. Забрать, присвоить. – Он вдруг воодушевился, и понес, кажется, не то, что следовало: – Вы-то понимаете, что это золото им украдено, что оно принадлежит Российской Федерации, что…

– Я все понимаю. Но он услал его в некий другой мир, доступ в который без него невозможен. Я не стану даже пробовать. К тому же, вход запечатан.

– Это еще что такое? – спросил Раздвигин довольно вежливо.

– Нужно знать что-то ключевое, какое-то слово, наговор или знак… Без этого никак.

– Вы ей верите? – спросил Рыжов у Раздвигина.

– Я знаю, что в мистической литературе многократно описано, что вещи действительно пропадают куда-то из отлично запечатанных, недоступных мест хранения. Читал у Блаватской, что в Индии полно мудрецов, которые достают из воздуха лингамы. Но чтобы спрятать несколько десятков пудов золота?.. Нет, этого я представить не мог. Но… Если госпожа Борсина говорит, то я, кажется, начинаю ей верить.

– И что? – не понял Рыжов. – Мы вот тут постоим с эскадроном, и поедем назад? Ни солона хлебавши…

– Нет, – снова отозвалась Борсина, каким-то далеким, чужим голосом, без интонаций, – тут оставаться нельзя. Это именно то место, которое пытались залечить казахи, колдуя по своему разумению. Но это у них вряд ли получится.

Рыжов задумался. Потом вызвал Мятлева и Супруна, и повернулся к Раздвигину.

– Гражданин инженер, попрошу вас сдать винтовку и патроны. Теперь вы арестованы. Прошу вас обоих держаться вместе, за вами теперь все время будут следовать конвоиры. – Он кивнул бойцам, Супрун, принимая от Раздвигина карабин, хмуро кивнул в ответ. Рыжов снова подумал, и добавил: – Хотя, для составления рапорта начальству, я вынужден буду обратиться к вам за помощью.

12.

Горница была большая, и душистая смолистым деревом, как и повелось среди сибиряков еще с незапамятных времен. При хуторе, где стоял этот дом, имелась и небольшая кузница, что заставило их тут задержаться. Весь отряд расположился, бойцы были довольны передышкой, Шепотинник пробовал с помощью местного хозяина подправить тарантас с пулеметом, лошадей тоже следовало осмотреть, некоторые нуждались в перековке. До станции Чаны осталось едва ли два перехода.

Хозяев этого дома Рыжов попросил перейти куда-нибудь еще, а сам расположился тут, чтобы… Он и сам не совсем понимал, что и как будет делать, но вызвал к себе Раздвигина с Борсиной, которых и привели Мятлев с Супруном. Обоих бойцов он усадил в другой комнате, попросил их быть настороже, и никого к нему не впускать. А сам уселся за широкий стол, за которым, вероятно, не одно поколение хозяев дома обедали семьей и даже пировали всем местным миром на праздники.

Из телеги принесли сидор Табунова, и снова, в который раз, Рыжов пожалел, что комиссар так глупо полез под пули. Он был нужен сейчас, а не во время той дурацкой атаки. Он бы что-нибудь посоветовал, ведь он куда лучше, чем Рыжов, разбирался в этих возникших у новой власти правилах. И умел, наверное, писать отчеты, и вообще, умел с начальниками разговаривать. А что умел Рыжов? Умел воевать, немного командовать, немного разбирался, как водить эскадрон по этим степям и перелескам… И все.

Но теперь от него требовалось представить всю работу, которой они были заняты последние две недели, чтобы начальство ему поверило. И чтобы поверили суховатые, жесткие люди из Омского губчека. А этого он опасался.

И ведь было чего опасаться. Ну, на самом-то деле, что он им напишет. Прошли, выследили с помощью найденной в юрте бая Кумульчи бывшей придворной мистички Борсиной путь, по которому прошел отряд бывшего есаула Каблукова с золотом, разгромили сам отряд, явно направленный против советской власти, потом отыскали место, где некто Вельмар это золото прикопал, и затем… Провозившись, по совету Раздвигина, с водой этой и перековав попутно всю поляну, ушли назад на станцию Чаны. Потому что, видите ли, эта самая Борсина, возможный агент мирового империализма, сказала, что вернуть золото без участия Вельмара не получится. Что тут замешана какая-то очень густая мистика и вообще…

Нет, такой отчет Рыжов писать не мог, все в нем боролось против такого отчета, он бы и сам, если бы прочитал что-то подобное от любого командира, посоветовал этого самого командира упрятать в желтый дом. И все дела. Или рассрелял, как прямого вражеского пособника, если бы во время допросов он не сознался… Вот только даже сознаваться-то ему было не в чем.

Рыжов разобрал сидор Табунова, в нем оказалось не очень много всего. Перочинный ножик с тремя лезвиями, довольно хорошая бритва с кусочком мыла в отдельном футлярчике, коробок спичек в промасленной, водостойкой бумаге. Картонная складка, подтверждающая, что Виктор Сергеевич Табунов является членом ВКПб с позапрошлого года. Мандат на него же, как на члена Омской губернской ЧК, и еще один мандат, требующий от всех правительственных и военных органов Российской Федерации непременной помощи при выполнении задания, связанного с особым решением Омской же чрезвычайной комиссии.

В отдельном коленкоровом мешочке имелось несколько листов чистой бумаги и три карандаша, один был химический, дающий на бумаге линии, если его слегка намочить, как перо, но у него грифель сломался, другой вообще красный, а вот третий Рыжов очинил для себя. Чтобы этот самый рапорт написать, хотя и не знал, как это по-настоящему сделать.

Он поднял голову, посмотрел на Раздвигина. Сказал тоном, которому сам удивился:

– Вас, кажется, зовут Алексеем Михайловичем?.. Так вот, гражданин Раздвигин, я заметил, и многие другие мои бойцы заметили, что у вас имеется блокнот, в котором вы все время что-то писали.

– Я и не скрывал, – отозвался Раздвиги. – Могу вам показать…

– Прошу его не показать, а передать мне. – Рыжов постучал карандашом по столу. – Вы ведь нарисовали там план местности, где мы проходили во время этого похода? И вероятно, обозначили место, которое гражданка Борсина указала, как то, где Вельмар спрятал золото… И где он отослал его в какой-то карман, до которого у нас нет доступа.

– Да, я снимал местность, вы не говорили, что этого делать нельзя.

– Я еще не знал, что наше задание будет провалено. Я думал, что… это довольно простое дело. Теперь же мне, чтобы объяснить произошедшее, требуются все знания, которые вы выяснили во время… поиска этого золота.

– Разумно, – кивнул Раздвигин. И выволок из внутреннего кармана шинели блокнотик в сатиновой корочке, и даже карандаш, которым он этот блокнот заполнял.

Рыжов быстро просмотрел его. Записи были сделанные ровным, грамотным почерком, настолько быстрым, что читать было непросто. Но все же Рыжов сумел, и понял, что это очень краткое перечисление всех событий, которые с Раздвигиным происходили. Еще, если перевернуть блокнот задом наперед, там были рисунки. Два или три плана, первый сделан был еще осенью прошлого года, второй рисунок относился к карьерам, где произошел бой с каблуковцами, а вот третий… Да, тут было почти все, что нужно. И колдуны, которые на кургане жгли свой костер, и рощица, и поляна. Даже сосну, ростущую под углом к земле, Раздвигин обозначил. А вверху этой схемы он провел вбок стрелку, указав, что это север, а еще там было зачем-то указано направление до станции Чаны.

– Вы готовы подтвердить, что гражданка Борсина отказалась указать место, где Вельмар закопал золото?

– Я не отказалась, а только посоветовала вам этого не делать, потому что бесполезно.

– Пожалуй, – осторожно сказал Раздвигин, – я могу только подтвердить, что она это место определила, согласно своим способностям, но предупредила о вмешательстве каких-то мистических сил, которые не позволят нам до этого золота добраться. Так будет честнее.

И вот тогда Рыжов не выдержал. Кажется, впервые он заорал на этих людей, каждый из которых странным образом вызывал у него уважение, и даже доверие. Но которые продолжали говорить то… Чего он не понимал, и потому не мог им поверить.

– Да вы понимаете?!. Вы понимаете, что это же нелепость. Это же бред, за это нас всех троих расстрелять мало!

Помолчал, взял себя в руки.

– Вы что же, предлагаете и мне в рапорте для начальства написать, что все так и прозошло?

– Но ведь все так и произошло, – тихо отозвалась Борсина.

– Да, конечно, так и произошло… Но ведь никто не поверит, что Вельмар там, именно там, спрятал золото, и теперь его по каким-то нелепым причинам невозможно вернуть. Вы это понимаете?

– Вы сами знаете, – Борсина помолчала, понимая, что ее в упор рассматривают и Рыжов, и Раздвигин, – я ничего не выдумываю. Я знаю. И вы теперь тоже знаете. – Она посмотрела в глаза Рыжову. – Вы не такой человек, чтобы ничего не чувствовать. Вы и сами ко многому предрасположены… Вы слышали голос, поверили мне, когда предложили подозвать Каблукова с его отрядом. Вы все это видели и знаете не хуже меня.

Да, голоса, бой на карьере, казахи-колдуны эти… Все так. И сам Раздвигин, он же сражался в его эскадроне, стрелял, потом даже как-то неловко гордился тем, что ему достался карабин… Не верить им обоим было невозможно, они сделали многое, куда больше, чем Рыжов вначале от них ожидал. А потом…

Но верить сейчас, когда они несут такую несусветную чушь, тоже невозможно. Это же курам на смех!

А ему писать рапорт, отчитываться, объяснять. Он даже приуныл, потому что знал, как члены партии, материалисты, ученые головы ко всему этому отнесутся.

– Хорошо, что же теперь делать? – спросил он. – Написать-то, я напишу, как было дело. Но что из этого выйдет?

– Все просто, – сказал вдруг Раздвигин спокойным, звонким голосом. – Нужно ловить этого Вельмара. Далеко он не уйдет. Не для того он золото тут оставил, чтобы… Значит, нужно его поймать, привести на ту полянку, и потребовать… Хотя, если он настолько умен, как я думаю, это будет непросто.

Рыжов только хмыкнул.

– Он мог удрать к белякам. Он мог вообще из России уехать, с полномочиями, которые он получил от колчаковцев, это нетрудно, например, через Владивосток. Он может и затаиться, да так, что мы его не сыщем… – Рыжов взъерошил свои короткие волосы. – Возможно, он собирается вернуться, когда все забудут об этом окаянном золоте… Может, через десять лет!

– Десять лет – это не много, – сказала Борсина.

– В общем так, вы составите самое полное описание Вельмара, какое сможете, – сказал он Борсиной. – Вы его знаете, вы с ним вместе… мистикой занимались. Вот вы его нам и опишите.

– Я согласна, – Борсина медленно пожала плечами. – Могу даже помочь кому-нибудь из умеющих рисовать составить его портрет.

– Ладно, – решил Рыжов. – Это уже хоть какое-то, да предложение, что и как теперь делать. А вы, Раздвигин, составите более полную и точную карту места, где мы ковырялись… Копали.

– Мне нужна настоящая карта, тогда я сумею на ней обозначить все места, где мы проходили… И где находится эта поляна. Лучше, если это будет физическая карта, и подробная, подобная тем, которые делались в Империи для наших железнодорожных строителей.

– Империи больше нет, – буркнул Рыжов. – А я действительно предложу этого Вельмара отыскать… В общем, понятно. Если мы его поймаем, а вполне возможно, что он все же у колчаковцев, и не ударился в бега куда-нибудь в Китай или Японию, он откроет нам свои замки над этим золотом, как миленький.

– Вы уверены? – спросила вдруг Борсина. Как-то неудачно она говорила сегодня, совсем не то, чего от нее ожидал Рыжов. – Человек, способный на такие чудеса, свидетелем которых мы стали, уйдет от вас как… В общем, даже от вас уйдет.

– От кого это – «от вас»? – спросил Рыжов.

– От чекистов, от ваших солдат, даже от таких… командиров, каким я видела вас.

– Чудес не бывает, гражданка, бывают только ленивые солдаты, – сказал Рыжов угрюмо. И тут же понял, что просто отговаривается, оказывается, и чудеса бывают, о которых он раньше ни сном, ни духом…

И тогда он начал писать, иногда призывая то Борсину, то Раздвигина себе помогать, чтобы они вот тут, сидя в этой горенке подсказывали ему правильные слова, определения, иногда выспрашивая, как эти слова правильно пишутся. И они старались, помогали ему, хотя Борсина чем-то была раздражена, и сама-то по себе помогать не хотела. Но пришлось.

А к вечеру Рыжов понял, что писать, к счастью, пришлось не очень много. Слишком уж невероятной была эта история, подробности легче было рассказать в устном докладе. Но основные факты он все же отметил.

И как с ним частенько случалось, еще не окончив свой рапорт, он уже стал думать о том, что и как следует делать дальше. Например, о том, что эскадрон, конечно, следует теперь вести на рысях. И что все-равно Чаны, и все, что лежит в округе от него, уже наше, красное, и командовать теперь будут наши командиры… И даже подумал, что скоро и все остальное в России будет наше, рабоче-крестьянское.

Даже это чертово золото и все эти «карманы» паралельного мира. Вот только Вельмара надо поймать, чтобы он вернул то, что украл у Российской Федерации. Вот только заниматься этим, скорее всего, придется уже не ему, его-то дело там, на фронте. Чтобы все действительно стало нашим, принадлежащим красной Российской Федерации, и никому другому.

Content

Николай Басов
Дело 000 01 / 1920. Золото Росийской Федерации

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.