Володихин Дмитрий Михайлович

Мой приятель Молчун

Дмитрий Володихин

Мой приятель Молчун

2155 год, точная дата не имеет значения.

Терра-2, пригород Нового Кракова.

Иван Данилевич, 17 лет

Ну эта... Короче, я свалил оттуда. А кто бы не свалил? Ты бы не свалил? А? Нет, хороший он мужик, слов нет. Золото, а не мужик. И бабок – хоть зажрись. И круто у него там... Что – круто? Да все круто. Немереного бабла стоит. Только ведь как оттуда не свалить... Прямой кирдык. Ну. Слышь, там прямой кирдык нарисовался. Вотак. Замочат и не заметят, кого замочили. Он там у них – вроде живого мертвеца, они ему чисто кол пристроить хотят. Ну и я вроде как мандавошка на упыре. Ему, значит, кол, и меня, значит, заодно – нохтем р-раз! Поминай как звали. «Отче наш» сказать не успеешь... Но мужик душевный. Все мне как положено сделал... Что гришь? Кто – они? Ты глухой, что ли? Нет? А, не сказал я. Ну извиняй. Это новые шведы. Планета Вальс. А он кто? Что – кто? Тоже новый швед, понятно. Мне он – кто? А-а... Ну, по-нашему, он мне амиго... Не поймешь? Приятель он мне, кореш, пшиячув... Ты из каковских? Восп[1]? Понял. По-женевски я это слово не помню. А ты, значит, по-русски не знаешь... По-вашему, по-английски, вроде фрэнд... Врубился? Нормально. Ты пей давай, чего тебе еще? Виски тебе еще? Эй, парень! Парень, твою мать! Этому – еще виски, а мне еще пива. В смысле, еще два пива. И живей...

Ну эта... Ты, слышь, бабками своими тут не мети. Я угощаю. У меня день такой вышел. Хрусты на кармане, а надраться не с кем... Давай это, не дури. Спрячь. За все плачу.

Ну эта... Месяца не прошло, как я тут торчал, на том же самом месте... не... чуть подальше... у стойки у самой... кой хрен разница... Хрен? По-женевски? По-английски? Этот хрен по-английски будет well... Ну, такой well, вроде когда вы, раздолбаи, упились, и кто-то начал длинно говорить, дошел чисто до середины, а потом забыл, с чего начал, и говорит: «э-э-э well... э-э-э...» То есть ничего этот самый хрен не значит. Раздолбай? То же самое. Ты, слышь, брось. Если чо не понял, значит, не важно. Мне поговорить по душам с кем-то надо. Ты врубаешься? У меня тоска. По вашему – rainy day. Нестояк на все. Пей и слушай. Если только совсем ни рожна не поймешь, тогда спроси. А лучше помалкивай и слушай. Пойло дармовое же? Дармовое. Жратва сейчас будет. Тоже дармовая. По-женевски – «халява». Вот и сиди. Короче, я торчал тут месяц назад, и все у меня было полный абзац из шести букв. В смысле маздай. Лыбишься? Вижу, понял. Бабок было столько, что на веревку хорошую не хватит – повеситься. Только-только я, значит, отсидел и на свободу вышел...

Ну эта... Ты не боись. Сядь, кому говорят. Мужик ты или гайка дырявая! Не убил я никого. И не ограбил. И не хакнул. Просто дал менту в рыло. Пару раз. Ну или чуть больше. Народ тут у нас горячий. Хочешь быть человеком – дай кому-нибудь в рыло. А меня только-только из восьмилетки выперли, работы нет, на отцовой амфибии извозом занимался... Кодла у нас была, девочки клевые, ребята тоже крутые... Короче, мент надо мной при людях измывался, не дал бы я ему в рыло, был бы как чмо опущенное. Ну дал. Точно, менты у нас – дерьмо. Хуже разве что у афроафриканцев, говорят. Сам я не видел. Так что, говорю, народ у нас тут, на Терре-2, горячий. Заселяли этноизбытками русских, поляков, белорусов, латиносов разных. Коктейль вышел еще тот. Отвертка с атомным приводом. Я вот люблю жрать сало с картошкой, а запивать либо квасом, либо текилой. Текила из местных кактусов такая, что с похмелья глюки одолевают... А квас тут вроде экстази, только жидкий и безвредный, если, конечно, инфаркт не хватит и, опять же, глюки до смерти не замучают... Когда напьюсь, ору: «Ешче Польска не сгинела!» Так мой отец орал, когда напивался. У меня, значит, всяких кровей понамешано... Солдаты у нас хорошие – от русских, сержанты что надо – от хохлов. Старшины, унтера, значит, и прапорщики еще того лучше – от поляков. Офицеры, тоже, говорят, приличные – от латиносов. Генералы – вообще класс, опять же от русских... А вот менты – дерьмо. Ото всех сразу. Кроме спецназа. Но эти – вроде как и не менты... У нас тут, слышь, сплошные вербовочные конторы, нашего брата куда хошь берут. А что? Жизнь тут небогатая, трудная, ко всему мы привычны. Народ форсистый опять же, подраться любим. Я и хотел – завербоваться, поездить, вселенную посмотреть... если не прибьют, понятно. И вернуться... так это... на понтах. Чисто крутой. А попал в тюрягу. Отец с матерью в участок приходят, такие деловые. Мать мне гонит, типа они копили-копили, хотели как люди на старости лет пожить... А отец грит, мол, ты, придурок, о чем думал, когда кулачьем махал?! Я так понял, выкупать меня они не хотят. Был бы дед жив, он бы выкупил... И на старость бы насрал. А эти, значит, хрен на прилавок отвалили... Да, well на прилавок. Ну ладно. Значит, я им, типа, идите вы... Вотак. Разбежались мы. Давай, фрэнд, за родителей примем. Хор-рошо!

Ну эта... Выписали мне год. Как молодому. Понятно, на актиниевый рудник попал. С тяжелой статьей все туда попадают. Только нашего брата не хватает. Еще с других планет шахтеров вербуют. Вольнонаемных. На всю голову долбанутых. И уголовников чужих – тоже. Актиний, он на вес брильянтов. Или типа. Хрен бы мы без него от Женевской федерации отделились тридцать лет назад. Что? В смысле, не отделились бы. На чем-то кораблики должны летать, а это что-то – под нами, под терранцами, и мы его никому не отдадим. Ты... эта... чего бормочешь? Сам вольнягой записался? Ну, ты и есть на всю голову долбанутый. И контракт уже, значит, подмахнул? На сколько? На год? Вроде меня, значит... На кой оно тебе, мужик? Платят – да, платят много. За три месяца отмаксуют так, что на всю жизнь бабла хватит, да еще наследникам останется. Так что платят там как положено... Или родственникам отсылают. В смысле, родственникам жмура. Твоим тоже отошлют, когда подохнешь.

Ну эта... Чего не понял-то ты? Там через полгода один из двух возвращается, через год – один везунчик на три дохляка, через два года выживает один, а дюжину, значит, ногами вперед выносят... А четыре года, считай, порог. Может, случайный инвалид наверх выйдет... один из тысячи. Вотак. Одного человека знаю, который пережил больше. И все. Ты беги, мужик. Про бабки забудь и беги. Не веришь? Дурак, я там год пробыл. На руднике любой сложной технике срок пользования – пятнадцать минут. И каюк. Все металлическое живет несколько месяцев. Все пластиконовое – неделю. Все резиновое – минуту. Электрическое не живет вообще. Это ж актиний. Кирка и тачка, вот те и весь инструмент. Люди гниют и разваливаются, вроде игрушек, а врачи все не врубятся никак – от чего. У меня правое легкое на просвет как кусок дерьма, не лучше. И правый глаз ложку перед носом не углядит, прикинь... Ну, ты как, понял теперь? Тупой. Ты ж восп, зачем тебе бабки, у вас у всех там бабок завались... Не у всех? Ну, дохни, раз тупой. Контракт нарушить боишься? Мужи-ик... Вы там точно не такие, как мы. Чо тут сказать? Еще виски этому. Не, не разбавлять. Он на рудник записался. Вольнягой, прикинь. Чо? Дарма от заведения? На помин? Да пошел ты! Плачу за него. Сколько бы не высосал.

Ну эта... Сбил ты меня своей простотой. Год я, короче, отпахал. Повезло. Вышел. Правда, вышел – дерьмо-дерьмом. Весь из себя жидкий, как стул у желудочника... Куда меня теперь в армию? Хрена бы с два. Только если на Трансплутон, записаться к новым евреям, они там новых арабов мочат. Или к новым арабам – новых евреев мочить. Самое гнилое место. Народ быстрее зарядов к стрелковому оружию расходуется... Так говорят. Ну вот. Никуда больше, значит, не возьмут. Да и на Трансплутон, может, не возьмут, с такой-то дыхалкой... И на гражданке работы приличной нет. И девки наши, те самые, клевые, все куда-то попропадали, то ли замуж повыскакивали. И форсы на кармане – ровный шиш. Форса это бабки. Баксы по-вашему. Цент бакс бережет... гы-гы... бакс всему голова. На чужой бакс рот не разевай! Понятно, короче. Одно у меня пособие послеитээровское, а его на самый гнилой харч только и хватит. Еще у меня было две недели бесплатной койки от мэрии, такой у нас тут порядок. Ну и благодать в идентификационной карте от заботливых людей. В подарок... Как это... пониженный индекс профессиональной пригодности... Вотак. Чисто в уборщики сортиров брать такого, еще подумают: доверить ли ведро и швабру? Может, он с ведром и шваброй теракт устроит. Не-ет, дадим-ка ему одну тряпочку. И год испытательного срока... К родителям? Лучше обратно на рудник.

Ну эта... Короче, сижу, торчу в этом кабаке, кисло мне. Пособие свое допиваю. Еще дней на пять его, и давай, приятель, двигай на биржу труда. Ага, давай, фрэнд. Валяй, амиго. Конкретно за тряпочкой. Тут мне на чип приходит письмо... А больно, черт, чип дешевый, старый. Бесплатная государственная модель. Мне его еще в младенчестве вставили, такой тут был порядок. Теперь отменили уже, хошь носи его, хошь нет, а тогда – строго. Ну, больно. Чисто в мозги гвоздем ткнули. И, значит, я браслет наручный врубил... что у вас там? Не у вас, а у нас? Техника отсталая? Ну и пошел ты со своей техникой в задницу! Пошел ты, грю. Семигранную гайку в пятом углу искать, понял? Не понял? Тогда заткнись. Ты припомни, мужик, как наши вашу десантную миротворческую операцию без соли схавали. Двадцать девять лет назад, вот когда. Молчи, короче, пей, не зли меня. Сиди, пей, хавай и молчи. Русские угощают. В смысле, террорусские. Это у меня по карте национальность такая. Короче, врубил я браслет. И сперва не разберу, что за хрень. Ага, well... Перевод с женевского на все госдиалекты Терры-2. Сначала испанский прет, я его плохо знаю. Потом польский пошел. Это для меня раз плюнуть, отец у меня почти чистый террополяк, чуть и меня в террополяки не записал, мамаша ему подгадила... Но только я и по-польски не врубился от неожиданности. Dlia: Pan J. Danilievic. Это я Данилевич. Письмо. Моргаю на письмо. Перевод на все госдиалекты бывает, только если какой-то хрен послал тебе какую-то хрень с другой планеты. Нет. Хрен это будет здесь mister, а не well. Здесь хрен – это пан. Это господин. Это сеньор. Или missis. Смотря кто послал. Нет, хрень, это не missis и не miss. Молчи. В общем, потом пошло по-русски.

Ну эта... Типа такое там было: «Привет тебе, тезка. Не хочешь ли посетить старого приятеля? У меня тут скучное житье, хотя и весьма обеспеченное. Если тебе не позволят дела, я не буду в обиде...» В обиде он не будет, тоже мне болт! Сам там загибается. А в обиде, вишь, не будет. Тогда я, понятно, не знал, что он там загибается. Это я потом узнал. Ну, дальше: «Может быть, у тебя сложности с деньгами. Твой ответный вызов по N-связи будет оплачен вне зависимости от длительности контакта...» Я тут чисто обалдел. Это сколько ж бабок! Может, мы коданть научимся вещи передавать по мгновенной связи, а не только информацию. Тоже, будет, значит, наверно, как щас. Одни будут миллионеры пользоваться. Или типа. Ну и в конце: «Если захочешь со мной встретиться, я могу оплатить билет на лайнер по маршруту Терра-2 – Вальс, считая сюда пересадку на Нью-Скотленде...» Во как! А еще, оказывается, он может отмаксовать бабла за обратный билет, въездную визу с неограниченным сроком действия, страховку, трансфер от места посадки до его дома, «и все время пребывания на Вальсе»... Я чуть рылом в стойку не въехал вместо планеты Вальс. Если, грит, появится желание, все дела тебе, грит, налажу за трое суток после твоего ответа. «Буду рад с тобой поговорить. Иоганн Даниельссон». И все. Никаких соплей. Он вообще мужик такой был, неговорливый. Чисто молчун. Его так и звали: Молчун. Где? Понятно где. На руднике. Он оттуда за два месяца до меня «уволился». Срок ему, значит, вышел. Едва жабрами хлопал. Почки ему резали, кожа со щеки слезла рядом с ухом и с шеи тоже слезла, весь он розовый там. Еще двух пальцев на ноге не хватает, правый глаз мандой накрылся, чисто как у меня... Но это, считай, повезло ему. Поверить не могу, до чего ему повезло. Восемь лет Молчун отгрузил. Восемь лет! Как в лотерею – один шанс на миллион. И не только что жив, а еще не оглох, ослеп только на один глаз, и то не до конца, руки-ноги в наличии, нутро не стухло. Даже хрен стоит. Я точно знаю. Нет, не mister. И не missis. Член. Не понял? Как тебе объяснить-то? Ну, младший брат мужика. Гляди, врубился наконец... Короче, дико повезло Молчуну. Я все гадал: за какую радость ему восемь лет навесили? Верную, считай, смерть. Может, людьми закусывал? Или терроризм? Изощренно кого-то он отымел, что ли? Детей в мелкую стружку пошинковал? У нас тут, на Терре-2, только за одно дают исключительную меру, это если ты, как последний урод, церковь ограбил, сжег или попа замочил. Все равно какого: православного, католического... Синагога тоже считается, чтоб ты знал. Один хрен. За остальное тебе светит каторга. Четыре года на руднике максимум. Это «высшая мера» называется, а не «исключительная», то есть надежду тебе оставили: может, выживешь... после дождичка в четверг. Молчун выжил. Понятно, я не спросил у него, мол, чего он тут да за что... Там, мужик, слышь, не поспрашиваешь. Там, внизу, свой закон. За лишний вопрос могут и порвать. А начальство, оно разбираться не будет: упал в шахту, одним работягой меньше... выписать квиток на дармовую ходку в крематорий. А сам он молчит, не болтает. Там таких любят, кто не болтает и ни во что не лезет.

Ну эта... Короче, получил я письмо, помозговал маленько, вижу, надо гребсти на Вальс. А как? Тут сплошной облом, а там поглядим, может, зацеплюсь как-то к чему-то. Приятель, вишь, в людях, при бабках... под крыло зовет. Надо думать, кого-то он там не заложил и сидит теперь на откате. Или когда откинулся на рудник, то было за что... и ментам, гляди, не досталось. Вотак. Это я думал. Вышло-то иначе. Так что давай, фрэнд, еще разок. За бабло. Чтоб не переводилось. Погоди, я с тобой виски выпью... Ну, поехали! Какое фуфло это ваше виски...

Ну эта... Вызвал я диспетчерскую по N-связи, говорю, так и так, хочу разговор с Вальсом. Она мне, девка тамошняя, тарифы выдала. У меня аж очко заиграло. Это ж... Это ж... В общем, ладно. Девке я говорю, ты, мол, эта, давай, мол, за счет тамошнего господина, поняла? Она проверила. Все честь по чести, как положено. Я подумал-подумал и решил приятеля моего из бабок по нахалке не выставлять. Хоть он там какой богатый, а мы, Данилевичи, на халяву жить не приучены и чужое бабло тратить не охотники. Короче, ответил я Молчуну коротко: «Билет закажи на такой-то рейс. Трансфер мне твой нужен как козлу стоматолог, и страховка ровно так же. Все». Я, по правде, знать не знал, что это за хрен такой – трансфер. Разберемся, я подумал. Как-нибудь разберемся с ихним трансфером. Чо ты ржешь? Ты не ржи, ты бухай тихонько, пасть закрымши. А, ты насчет как я с ним познакомился... Обычно познакомился. В забое. Завалило нас. Восемь человек завалило вглухую, двое притом концы отдали. Сидим там, ждем, чего непонятно, спасать таких, как мы, никто не будет. Дешевле новых подвезти. Понятно тебе?

Ну эта... Я сижу тихо, молюсь. Захочет Он меня вызволить – так вызволит, а не захочет – кому нужна такая жизнь! Хрен бы, короче, с ней, с жизнью с распроэтакой. Рядом узкоглазый сидит, вроде китаец, с самой Земли. Тоже тихий такой, молчит, глаза закрыл. Еще там был афроафриканец, этот бубнит-бубнит, все каких-то своих бесов вызывает, мол, помогите. Но хорошо держится, спокойно так. Френч был один, с Марса, этот все плакал, соплями своими захлебывался, помирать, вишь, неохота. Страшно ему. Ну и второй черный, только другой закваски: криком кричит, робу на себе норовит порвать, о стену головой бьется, чисто артист. Одной вроде расы люди, а какие разные! Но, может, этот не афроафриканец был, а какой-нибудь вшивый афромарсианин или афроевропеец? Типа афроженевец? Слабонервный такой. А восьмой – как раз швед мой, Молчун. Я тогда еще не знал его. Может, видел случайно разок, а может, и нет. Короче, торчим мы там, торчим, кто воет, кто буянит, кто молится. Лампы газовые горят, старые, другие там скоро сдыхают. Эти тоже скоро бы погасли, так что концы отдавать, видно, в темноте пришлось бы. Тут Молчун встает, ни слова не говоря, начинает камни ворочать. Понятно, сначала его обругали, чуть погодя обсмеяли. Долбанутый. Чего корячиться – однояко помирать. Молчун ворочает, ему до нас дела нет. Афро... этот самый, буйный, ну орать на него, чисто пес затявкал, пристал как банный лист, не отстает. Молчуну – хоть бы хны. Тогда второй черный встает, первому, значит, – пинка хорошего, а сам тоже валуны тягать принялся. Ну и я к ним. Хоть дохнуть не скучно будет... И китаеза рядом встает. А потом все подтянулись. Пошло дело. Только медленно. Мы, значит, породу отбрасываем, а она, значит, еще сверху, сволочь, сыплется. Два булыжника скинули – три взамен получили. И еще. И опять. И еще, и еще, и еще... Молчун упрямый, тягает и тягает, ровно машина. Трое суток мы тягали с ним, с приятелем моим. Без жратвы, без воды, потом без света. Узкоглазому ступню камнем раздробило, потом уже в больничке тюремной концы отдал. Но выкопались мы. Слышь ты – выкопались! Вотак. А там уже об нас и думать забыли, в мертвецы записали. Даже из харчевой ведомости вычеркнули, из банной тоже... Ржали, суки: трупам мыться не надо, только раз обмыть... Поди ты! Народ косился на нас, как на нечистую силу. Типа воскресли в аду и дали тягу оттудова. Мы, понятно, всех на хрен посылали, ну, ты понял, фрэнд. По морде твоей вижу – понял.

Ну эта... Я чисто закорешился с ним. И тут вообще нормальная хрень вышла: он Иоганн Даниэльссон, а я – Данилевич Ян, мы вроде одно и то же. На руднике такая вот мелкая дурь много значит. Там хочешь выжить – цепляйся за все. За земляков, за одежду приличную, за тезок... Тебя-то как звать? Джонни? Джон, значит. И тоже в забой напросился, дубина. Ну, вроде нас с ним. Ян, Иоганн, Джон, один хрен... Три хрена? Три мистера? Нет, мужик, мистера три, а хрен один. Это я тебе потом объясню... Короче, режим там строгий, но тюрьма-то наша, терранская, а у нас умный человек всегда найдет, в какую дырку режим отыметь. Где, значит, покалякать можно, где едой приличной на двоих разжиться, один раз чуть было бабешку мы с ним не добыли. Медсестру. Правда, чего-то он смущался. Воспитание не то. Швед, короче, какой-то он новый, не врубаюсь я в его мозги. Ладно. Кой хрен. Вот уволился он, и так мне тоскливо стало, хоть волком вой...

Ну эта... Что я те все про шахты! Ну их к Богу в рай, шахты эти. Ну их в задницу. Короче, пережил я пару дней до нужного рейса, бабок совсем на донышке, удача ко мне ни с какого угла не прет. В церковь сходил. За родителей свечку поставил, хоть они такие у меня козлы... Святому Пантелеймону тоже свечку поставил. Дед говорил – Пантелеймон от дорожных неприятностей спасает. Отец с матерью у меня католики, дед православный, бабка, его жена, полная безбожница. Другие дед с бабкой на Земле живут, носа к нам не кажут, кто их знает, чего у них там... Я по деду крещен, потому что он в семье верховодил. Мать, говорят, с отцом хотели по-католически, но дед им, мол, не перечьте, на чьи деньги живете! Ну они и того... Понятно, короче. Крестили меня Иваном, Иоанном, стало быть. Отец со зла всю жизнь Яном зовет и в карте так прописал – уже после дедовой смерти. Вотак. Ладно, сел я в лайнер, думаю, вроде как навсегда. Тут ка-ак у меня засвербило! И что мне на Терре на моей, медом намазано? Дерьмом чистейшим тут намазано. А вот... Тоскливо – так просто взять и улететь. Не знал еще, что месяца не пройдет, как вернусь.

Ну эта... Круто он меня обустроил. В смысле – Молчун. В первом классе я! А по правде, я вообще никуда не летал. Только в школе. На Землю, на экскурсию... Но тут – никакого сравнения. Все так шикарно в первом классе, пей, сколько хочешь, хоть залейся, гипносон опять же, а жратва какая! У меня от хорошей жратвы на второй день желудок испортился. Непривычно ему, суке-желудку, подавай ему чо погрубее... А девки в форме! Они вокруг тебя танцуют, чуть только в рот не заглядывают, вроде скажи им, мол, заголите сиськи и оближите меня от ушей до пяток, – так заголят и оближут. Но это – вряд ли... Проверять не стал. Ты пойми, фрэнд, я год суходрочкой занимался, бром хавал... Потом одна, случайная, дала разок, да и все тут. А вокруг – такое! Член у меня стоял, как железный гвоздь, чисто звенел от напряжения, прикинь! Хотел одну за задницу ущипнуть, но раздумал. Порядки тут не мои, гляди, полон рот неприятностей схлопочешь... Что? Правильно не ущипнул? Ну, вот видишь... Я там под крутого косил. Весь такой суровый и напонтованный. Типа ничего мне тут нового никто не покажет... Видали! И еще не такое – тоже видали. Прикид, понятно, подводил. Весь я в дешевых терранских тряпках, а рожу корчу – чисто хрен с бугра. Что гришь? Хрен с бугра? Mister-владелец-горы? Нет, мужик, это не мистер-владелец-горы, это мистер-шишка-на-ровном-месте... Что есть шишка? Шишка... это... ну... да так, мелочь нестоящая. Не важно, короче. Весь маршрут с пересадкой – шесть суток универсального времени. И за шесть суток залоснился я, ровно сытый домашний кот, аж шкура от сытости поблескивает.

Ну эта... Прибыли. Не то чтоб лайнер этот куданть на космодром сел или типа. Нет. Прямо с орбиты они меня на шлюпе вниз доставили. Одного. А наверх шлюп и вовсе пустой пошел, никаких пассажиров, хотя штука эта летучая рассчитана человек эдак на сорок. Нормально. Я так подумал, вроде не очень они общительный народ, тут, на Вальсе. Людей к ним не тянет, и сами они – не охотники визиты визитировать. Вотак. Таможня – просто смертельная. Час целый я один ихнюю таможню проходил. Просвечивали они меня, прозванивали, прощупывали, протрясывали... чисто как тюбик с пастой выдавили и типа сливки взбили до пузыристого состояния. Вотак. Каждую шмоточку мою перебрали по нитке – по волоконцу. Везде надписи по-ихнему, по-шведски, я не пойму ни хрена. Что гришь? По-женевски положено вторую надпись писать? А вот накося тебе вторую надпись! Видал, фрэнд? Вот такая там у них вторая надпись. Ну, типа я уже на взводе, затвор мой передернут, только на курок нажми тихонько – и пальну. Ладно, терплю пока.

Ну эта... В конце самом ждет меня мужик в форме, хмурый такой, смотреть на меня не хочет. Значок на китель у ево приколот, а на значке шведское слово, одно из десяти, про какие мне Молчун рассказал. Это слово «сташун», станция, значит. Понятно, мужик из космодромной обслуги, космодром у них станцией называют, помню. Других у них никаких станций на планете нету, прикинь! Это мне Молчун объяснял. Я, правда, не понял, почему их нету... Ладно. Короче, мужик. Таможенник. Смурной такой, ровно торчок несытый. Глядит на меня исподлобья, глазами мигает. Ему бы давно надо мне на карту электронную метку подсадить, мол, въехал этот хрен с Терры, а он все чухается. Э, опять ты! Что тебе про хрен с Терры, фрэнд, сказать? Хрен как хрен. По-твоему будет типа что-то плохое. Bed thing, усвоил? Короче, черт этот ищет, к чему б придраться. Может, и нет во мне ничего такого, к чему стоило бы придраться. Ну что я – мужик и мужик, контрабанду не везу, панфиром не болею, заразы он, я так понял, никакой не нашел, зря просвечивал, виза в порядке, все в порядке. Только не любит он меня, скотина. Понял, да? Не любит, и все тут. И запускать меня на свою планету не хочет, хоть бы все и говорило ему, что, типа, какие проблемы? Может, я так подумал, ему все мужики с Терры не по нутру? Может, ему вообще мужики не нравятся, он такой странный? В смысле, долбанутый. Или русских он не уважает? У нас вот, на Терре, арабов не любят, могут посреди улицы прямо в рыло засветить. А почему, не знаю. Говорят, что козлы они, арабы, и хрен его знает, почему они козлы. Еврейскую нацию наши ценят, типа как умную. Они там у нас живут, правда, мало. Афро – ну тоже нормально. О воспах, извини, фрэнд, хорошо не говорят. Ну а что? Хрена ли было нарываться? Миротворцы мочканутые... Ладно. В рыло воспу, конечно, как арабу, не дадут. Ну, тихие вы, когда вас немного. На драку не нарываетесь, махаться с вами нет интереса. Ладно, фрэнд, не кипятись. У вас вот, я знаю, наших, терранцев, тоже терпеть не могут. Я ж знаю. И потом, кто вас вообще-то любит? Никто не любит. Скажи, вру я? Молчишь? Вотак. Ладно. В общем, где ни возьми, обязательно желают кому-нибудь голову свернуть. Или типа. И тот, новый швед с таможни, хотел бы мне голову свернуть. Ну, голову не голову, а чтоб я исчез, растворился. Крутил-крутил мою карточку, потом спросил, сколько я валюты к ним привез и какой. По-женевски спросил. Я по-женевски понимаю, ну, так, средне, в школе учил. И тоже ему по-женевски правду открываю: «Четыреста двадцать гривен и пятьдесят сентаво». Он рожу скорчил недоуменную, как бобер веслом ударенный. Вижу, застыл, по чипу своему вызвал, какая такая валюта – гривны и сентаво. Надо думать, давненько тут с Терры-2 никого не было, а может, и никогда. Что терранцам у шведов делать, прикинь? Ага, отмяк. Говорит мне: «Знаете ли вы о том, что на планете Вальс разрешено хождение только местной валюты?» Я не знал, но кивнул. «Ваши деньги, господин Даниилэфч, подлежат принудительному обмену по твердому курсу, установленному банком общины Вальс. Вы не испытываете желания заявить претензии?» И видно, как бы ему хотелось, чтоб я на дыбки встал и права качать принялся... Я – ему, мол, нет, не испытываю. Деваться-то некуда, хрена ли... В космодромном карантине обратного рейса ждать? А вот такого вам! Не за тем я сюда кости свои довез. Тогда эта рожа таможенная бабло мое забирает, а взамен выдает четыре монетки по одной кроне и одну монетку совсем маленькую – одно чего-то там из трех букв, мне Молчун потом сказал, что оно называется «эре». И я гляжу на эту голимую мелочевку, фишки, видно у меня на лоб вылезают, челюсть о прилавок брякает. «Это, – я грю, – что?» А он мне без улыбки, спокойненько так: «На бутылку недорогого спиртного вам хватит. На обратном пути вы имеете право совершить адекватный обмен за вычетом банковской пошлины в 35%». А потом еще по-тамошнему добавил, как сейчас помню: «Альт-э-дюрт-и-Сверье»[2]. Вот сука! Ну, я думаю, если чо не так с Молчуном, хана мне. Прикинь. Ладно, молчу. Только руки у меня кулаками не сделались только что чудом Господним. Очень уж харя эта пальчики мои к себе приглашала. На профессиональное ощупывание поверхностей. А он все никак не успокоится, все зенками своими меня лапает. Я чую, быть беде. Тут баба какая-то ихняя к нему подваливает, показывает на меня пальцем и по-своему лопочет не пойми чего. Одно слово я разобрал, и слово это было «Даниэльссон». О! Гляди-ка! У мужика сразу глаза такими стеклянными сделались. Сунул он мою карточку в свою машинку, враз электронную метку впендюрил и мне отдал. Вернее, на свой таможенный прилавок кинул, чтоб ненароком моей кожи не коснуться. Чтоб пока он карточку в пальцах своих держит, а я ее забираю, с меня на него никакие мандавошки не переползли. Вотак.

Ну эта... Я прикинул: крутой мой Молчун в этих местах, круче некуда. Я так подумал, может, у них тут мафия, а он за основного? Или типа. А может, чисто в правительстве сидит, и все ему задницу подставляют... Короче, разную я хрень тогда думал. Ничего путного. Ладно. Давай, мужик, опять же примем. За таможенников. Не. Я за них ничего крепче соку пить не желаю. А ты чо хошь, то и тово... Нет, я водки себе налью. Соком чокаться – козлом быть. Рванули. Ну, гляди, норма-ально... Хоть и за таможню.

Ну эта... Цепляю я свое барахло жеваное-пережеванное и выхожу из зала. Двери за мной затворились, и я оцепенел. Здание такое, знаешь, меленькое, стартовая площадка ровно на один корабль, тоже, я так понял, не из крупных, да еще стоянка для приезжающих-встречающих, вся чем-то таким стеклистым и сверкающим залита. И все. А вокруг – трава, трава, трава... До самого горизонта. Прикинь, фрэнд. У нас на Терре в Ольгиополе космодром вроде маленького города. А в Рио-де-Сан-Мартине еще того круче. Там вообще такой крутоты наворочено, упадешь – не встанешь... Заблудиться можно – на раз. А у этих, у вальсян, в смысле, новых шведов, всему космодрому цена пятачок. Смех разбирает. Ни хрена себе, думаю... Ни домов, ни дорог, ни кораблей, ни даже линии безопасности какой-нибудь, чтоб дурачье не лазало куда ни попадя... Степь голая, и одна трава.

Ну эта... Долго мне мозгой о мозгу ударять не дали. Вижу, Молчун на стоянке стоит, от скуки стеклистую хрень носком ботинка дырявит. Увидел меня, заулыбался. Подскочил, барахлишком поделиться заставил, руку жмет. И видно мне, что хочется Молчуну со мной обняться по-террански, давно ж не виделись. Однако, я так понял, тут это не в обычае. Ладно, жму и я ему руку. «Слушай, – говорит, – до чего я рад, Ян, что ты прилетел!» И я ему, мол, да ладно, вроде как я и сам соскучился. Не вру причем. Хороший мужик Молчун. Если б он у нас там где-нибудь жил, под боком, то я б и сам его нашел. Ладно. Сели мы в его амфибию... О! Так я удивился тогда, испугался даже. Чисто щенок, кутенок какой. Оказалось – не амфибия. Антиграв. Поднимаемся в воздух, Молчун мне и говорит: «Ну, держись теперь, Ян. Ничего опасного». Вмиг пропадают стенки, фонарь пластиковый, сиденья наши, и вокруг сидений – тоже. Мордой вожу туда-сюда, жутко, даже движка не видно. Несемся по воздуху, как нечистая сила. Вокруг – ничего, только облачка такие легонькие, да у Молчуна перед носом виртуальная приборная панель витает. Шума – ноль. Ну не хрена себе! Никогда я такой техники не видел. Даже не знал, что такая есть. На Терре-2, может, кто-нибудь имеет такую, из крутейших, но только я сомневаюсь. А бабок, наверное, стоит, несчитаных-немереных... Твою-то, а? Мой Молчун какой! Ну силен. Я, это, я, значит, тихонько рукой пошарил под собой... Слава Господу, все нормально. Сиденье не пропало никуда, просто невидимым стало. И стенки типа тоже.

Ну эта... Я у него спрашиваю, чтоб не молчать чисто дуб дубом, мол, какого хрена у них тут один всего «сташун» на всю планету. «Я же тебе говорил», – Молчун мне отвечает. «Да я не помню». – «А ты взгляни-ка вниз». Ну, я зенки ветошкой протираю, навожу... опа. Нету у них дорог. И городов я не вижу. Я вообще, значит, ни рожна понять не могу. Леса сплошные, степи, луга, реки. Типа как на Земле. Благоустроили, мать их. В небе – три луны, это я с лайнера видел, ровно как у нас на Терре, а все остальное ну точь-в-точь Земля. Ну, дали ребята. Благоустроили типа на всю катушку. Санаторий, а не планета. Вотак. «Понял, – грю, – только живете-то вы где? А? В субтерраносе?» Он задумался. «А! Это у вас, Ян, кажется так метро называют...» – «Любую подземку». – «Нет, у нас имеются, конечно, подземные коммуникации, но живем мы на поверхности». – «Где ж города-то ваши? Час универсального времени летим, твою мать, скорость невдолбенная, а городов нет... На другой стороне Вальса вашего? Или типа где?» Смеется. «Нет у нас городов. И деревень тоже нет. Только фермы и усадьбы. В лучшем случае хутора». – «А столица как же?» – «Столицы тоже никакой нет. На ферме Иорана Лагмана, он сейчас староста, собирается совет общины. На хуторе Ню-Сконе информационный центр, и военные там же... Их там с местными человек пятьсот – семьсот. Или тысяча. Вот, можешь считать, нечто вроде столицы. Инженеры и медики... сейчас не знаю где. Вроде были на хуторе Сварткат... Это еще до того, как я на рудник попал, давно. Ты пойми, Ян, всех нас, новых шведов, четыреста тысяч человек. Тут очень тихо. От усадьбы до усадьбы минимум пять миль. А то и все двадцать». Значит, думаю, не в правительстве Молчун. Если есть у них тут правительство... «Небось от туристов нет отбоя. Зелень, смотри, тихо все, на Землю похоже. Точно как бабы любят. А? Народ валит небось к вам...» Опять хмылится. Говорит: «На побережье Экваториального океана раньше было пять отелей. Сейчас остался один. Человек на семьсот. Да и тот никогда не бывает полон...» – «Чо за беда с ними?» – «От штрафов разорились. У нас тут очень любят чистоту и тишину. Когда община перебиралась сюда с Земли, наши предки хотели устроить себе демографический рай. А заодно и экологический. Отчасти у них получилось. Терпеть грязнуль тут никто не будет. Один отель погорел из-за теплового выброса в атмосферу. Я предполагаю, что на Земле, да и на любой планете Солнечной системы, этого бы даже не заметили. Тут – другое дело. Второй пострадал на почве звукового загрязнения. Семья с соседней усадьбы пожаловалась на шум. Разорили отель безо всякого шума... Третий утилизировал не все отходы. Кое-что они просто закапывали, думали, никто не узнает. В четвертом туристы раза три злостно нарушали периметр...» – «Что нарушали?» – «Потом расскажу. Вкратце – выходили за пределы территории отеля, за линию демаркации на земле и воде. Да еще и сорили». У меня фишки чуть наружу не выскочили. Круто они тут. «Круто вы тут, Молчун!» Не отвечает. Не нравится ему что-то. Я пацан упрямый, я повторяю: «Круто, говорю, вы с ними, а, Молчун?» «Может, мы и переборщили несколько. С четвертым отелем... не все одобрили», – это он так нехотя цедит. Чую, мужик темнит. Есть у него какая-то тут завязка. Может, он контрабанду через тот отель гнал? Наркоту? Или типа... Вишь, разговорился. И бойко так чешет. Про инженеров он чисто не в курсе, а тут, значит, про все знает... Как раз Молчун разжимает рот и вроде как отвечает мне, хоть я никаких вопросов ему и не задал. Ровно телепат. Вот что говорит: «В общем, не выходит у нас с туризмом. К сожалению... – видно, и впрямь ему жалко, со скукой в глазах на меня глядит, – я раньше работал по внешним контактам. Застал время, когда отелей было еще три». Вот, стало быть, откуда он такой знаток. Ладно, думаю. Что я буду ему без конца хвост прижигать, на мозги капать. Кем бы он тут ни был, он мой кореш... ну, фрэнд, амиго... не тормози. Короче, он мужик свой, и плохого я от него пока не видел. Чего мне с полпинка форсаж заводить? Потом разберемся. Надо бы расслабиться, я так подумал. Говорю ему, мол, Молчун, крутая у тебя эта летающая похабель, сил нет, до чего крутая. И места мне ваши вроде как сверху нравятся. Не знаю, как дальше будет, а сверху, значит, самое оно. О! Довольный сразу такой стал, приятель мой, улыбается, как девка, когда барахла себе накупит... «Да, Ян, у нас тут красиво».

Ну эта... Долетели мы. Садимся на полянке, вокруг лес. Ели, сосны, кусты всякие, хрен их разберет, как что называется. Аппарат его сразу же куда-то под землю ушел. Вотак. Дом у приятеля моего здоровый. Рота целая, наверное, в нем поместится со всей амуницией и бабами. Трехэтажный. Весь из какого-то древзаменителя и очень, значит, хорошего, потому что от бревен натурально смолой пахнет, трещинки всякие, кое-где мхом заткнутые, следы от сучков, неровности... Опа! Ну точно. Никакой это не древзаменитель, а настоящее дерево. Самое что ни на есть. Я не удержался, рукой погладил. Шершавое. Сыроватое. Дождь, я так думаю, был недавно. И пахнет так, что убиться можно. У нас на те же деньги можно квартал построить из литоморфа. И не где-нибудь, а в столице самой, в Ольгиополе... А если из пластикета – на маленький город хватит.

Ну эта... Ведет он меня, значит, внутрь. Говорит мне: «Ты походи, Ян, осмотрись, а я пока переоденусь. А заодно и технику на тебя настрою...» Ну и пропал куда-то. Я типа осматриваюсь. Чудно живет мой Молчун. Тут у него в одном углу бочонок открытый стоит. С пивом. На меду. Попробовал я, понятно. А бочонок тоже из натурального дерева. И черпак при нем... не знаю как назвать, из чего. То ли из тоненькой такой коры, то ли типа. Посуда, где я видел, везде либо глиняная, либо деревянная, только ножи из металла. Фризера нигде нет. Выяснилось, в погребе, под землей, Молчун свои харчишки хранит. Колодец тут у него за окном. Бился он потом, бился, приятель мой, но не втолковал мне, как по-русски вон та хрень над колодцем, которая ведро на цепочке вниз опускает, жердина эта здоровая с другой еще жердиной, короче, все эта дребедень как по-русски называется. А по-женевски ни он не знает, ни я. Ладно. Половики у него везде – тоже видно, что не фабричные, чисто в сувернирном магазине куплены за народный промысел... или типа. Мебель деревянная, лестница наверх деревянная, рамы у окон – и те деревянные. Стены вместо лаковой пленки или, скажем, по-старомодному, обоев, материей обиты, а материя все с рисунками. Просто застрелиться и не встать. Обратно, посреди всей этой радости неприме-етно так стоит навороченный инфоскон. А в технике, я гляди-ка, кое-что понимаю. Не тупой. Инфоскон у него – из последних моделей. С Земли. Или с Нью-Скотленда. Ну или с Юпитера, на худой конец, где типа узкоглазые обосновались. До наших разве еще только проспекты рекламные дошли. Этот инфоскон всем инфосконам инфоскон. N-связь – прямо из дома, а не как у нас, раздолбаев, через диспетчерскую. С любым электронным устройством планеты свяжет, и с любым биоскопом, и вообще с любым каналом связи, если только тот не защищен просто охренительно. В любой информационный банк влезет, прикинь. Хошь видео – будет тебе видео. Хошь прямой эфир? Будет тебе прямой эфир. Новости – откуда хошь. Газету захотел... их, правда, только долбанутые теперь читают или уж совсем старики, но ты, положим, долбанутый или дедушка столетний, так эта хрень тебе распечатает все, до чего дотянется... Вотак.

Ну эта... Ни бабы не видно, ни детей. И не то чтоб уехали они куда-то, ясно, что не было их тут никогда. Ну, может, совсем давно... От детей запах неистребимый и беспорядок ровно такой же, неистребимый. Баба... она баба и есть. В каждой комнате что-нибудь так сделает, чтобы было видно: это ее дом, ее территория, она тут чисто хозяйка и госпожа. Остальным бабам вход – через смертельный поединок. Мама, тебя типа тоже касается. И тебя, сестренка, не обижайся... А здесь никаких таких вещей не видно. Другая, значит, обстановка. Беспорядок – точно, есть. Но он мужицкий и взрослый. Чтобы, значит, каждую нужную вещь можно было не позже чем за двадцать минут найти. А ненужную – за полдня. Одиноко, значит, живет Молчун. Бобыляет. А вроде же говорил, кто-то его ждет... Или типа. Ну, если растут на Вальсе девки, до девок я дотянусь и себе чисто добуду, и ему, значит, достанется. Вотак. А то... это... ржаветь еще без дела! Разберемся как-нибудь.

Ну эта... Я еще не знал тогда, что с бабами тут выйдет хуже худого. Я мыслил, на Вальсе все как у людей.

Ну эта... Молчун явился, а на нем... полуперденчик какой-то. Без рукавов, мехом к пузу, типа из шкуры, что ли, сшито? Точно, из шкуры. Рубаха из грубой ткани, опять же не фабричной, а... домашней типа какой-то. Ладно. Одно мне ясно: вся эта деревня баблом накачана получше какогонть города... Я его спросил тогда:

«И что, много твоих этих новых шведов такие хаты имеет?» Он удивился, и вроде правильно так удивился, не картинно – я после рудника легко вижу, когда врут либо корчат из себя незнамо что, – в общем, Молчун ничего из себя не корчил. Отвечает мне попросту вопросом на вопрос: «Какие – такие?» Я ему разъясняю: «Ну, круто упакованные...» – «А-а! Вот что ты имеешь в виду. У меня обычное жилище. На Вальсе у всех такие. У кого-то, конечно, получше, у кого-то похуже, но в целом разница невелика. По законам Вальса, у каждого взрослого члена общины есть право на уединение и комфорт...» – «Все, что ль, поодиночке живут?» – «Нет. Как раз нет. Большая часть – семьями. Но некоторые предпочитают одиночество. Это не считается предосудительным». Сколько у меня тут вопросов в башке разом зароилось! Несчитано-немерено. Для начала один вот: «И на какие шиши? У нас вот актиний, и то живем так себе, средне. Не нище, конечно, как на Русской Венере, на Хароне у новых арабов или у афро... Но и без особой роскоши. А вы... вот... понимаешь, да?» – «Кажется понимаю, Ян. Это серьезный разговор, и мне хотелось бы его отложить. Как тезис для будущей беседы: подумай, сколько на Терре-2 населения...» – «Два миллиарда», – я его перебил. «Ну так вот, раздели одно и то же на два миллиарда и на четыреста тысяч. По сколько получится?» Вижу, не хочет он пока что про такие дела разговаривать. Чисто закрылся. А мне невдомек – ну как у них тут всего четыреста тысяч? Остальных что, прирезали? И опять же, бабло откуда качают? Деревянные бочки на экспорт? Темнит он мне что-то. Вотак. Ладно. Потом.

Ну эта... Показал мне Молчун, как технической обслугой в доме пользоваться. Типа где одними словами, а где руку приложить надо, а где-то, стало быть, на что нажать. Понятно, короче. С этими всеми делами я и так знаком. На Терре их знают. У нас вообще по таким делам спецов хватает. Вотак. Просто у него тут все побогаче, покруче... Ну, я, понятно, нахваливаю. Так у нас, у мужиков, положено: если один дорогие игрушки заимел, другой, по-нормальному если, должен либо похвалить, либо уделать. По дружбе, значит, или от зависти. А если ты чисто ноль внимания – кило презрения, то так можно только в падлу другому мужику, и он будет прав, если тебя ой как не залюбит. У нас с Молчуном, стало быть, дружба, и я его игрушки хвалю, обратно же они у него – что надо. Не хрен собачий... Комментировать про хрен тебе, фрэнд, или и так врубился? Не слышу? Что-то ты только булькаешь с перепою... Ох и слабы вы, воспы, на выпивку, никакой в вас мужицкой крепости не видно... Ладно. Короче, повел он меня в подвал. Ну-у! Тут еще у него целый дом. Только под деревню уже не выпендривается. Энергетические кабели тут, тянутся хрен разберешь откуда, и я спрашивать не стал. Бомбоубежище на четыре персоны, харчей-воды-воздуха и всего, чего душа пожелает, с расчетом, чтобы полгода не вылазить, накладено. Арткомплекс... Мечта! Из-под земли, в креслице сидя, может мой Молчун долбать из четырех видов оружия по наземным целям, и по воздуху, и даже космические объекты кусать, если они, суки, на низкой орбите. Ровно вшивый генерал какой-нибудь... Один раз, слышь ты, фрэнд, один только раз меня за все у Молчуна мое сидение завидки по-серьезу разобрали. Вот тут. В его поганом таком суперкрутом арткомплексе. Но, короче, это еще не все было. Показал он мне целую станцию подземки с вагончиком опять же – на четыре персоны. И три пути. «Один, – он мне грит, – на хутор Свенссонов. Другой – к усадьбе Карла Юханссона, моего друга. Третий... там... там родители бывшей моей невесты живут, Марты». Чуть было не влез я к нему в душу с вопросом, мол, куда невеста-то подевалась. Только гляжу, на морде у него будто бы старая городская помойка дымится, ну, я плюнул, не стал, короче, теребить человека.

Ну эта... Еще хотел мне свой сад показать, свой лес, какую-то еще хреновину, не помню, однако я ему так грю: «Мужик! Куда торописся? Похавать бы надо». – «Ой, извини, Ян, я так обрадовался твоему приезду! Хочется показать тебе сразу все. Прости, конечно же. Сейчас». Ну и завел своих шарманок, они, значит, ему такой экзотической хрени в тарелки наплевали, я и не врублюсь, чисто, из чего сделано... А пахнет вкусно. Очень даже вкусно пахнет. Он, значит, мне грит: «Подожди, Ян. Минуту еще одну. Пожалуйста». Понял я так, что он в погреб свой полез. Машины машинами, только не всякую слабость машиной обслужишь. Вотак. Пока он лазал, чисто черт в преисподней, одни оттуда звяки да грохи доносились, я тут начал смекать. Что-то не то с моим Молчуном делается. Не-ет. На руднике он крепкий был такой мужик. Крепенький. Зря не болтал. Слова не выдерешь, прикинь. А тут... чего-то он стелется передо мной, ровно перед девкой. Изветшал типа. Поверить не могу. Был у нас там один случай... Да даже не один там случай был, только этот я особенно помню. Запало мне... Короче, дисциплинка, видишь ты, на руднике в разных режимах форцает. Сверху когда, то там все строго. Шагу лишнего в сторону не сделай – пулю в задницу на раз получишь. А вниз конвой не очень-то лезет, и только за большие бабки притом. Все в спецкостюмах, и то ближе к лифтовым шахтам жмутся, редко кто полезет в самый забой, на хрена оно им? Так что между собой разобраться, если что, – только внизу. Там наш закон. Соображаешь, Джонни? Разок мы купили в тюремной лавочке выпивку. Выдают там кое-что заключенным. «На саваны», – охрана смеется. Вот и сбросились мы. На двоих. Иначе деньжонок бы не хватило. Из закуски опять же того-сего... Пристроились только, вдруг подвалил к нам Толстяк, имени его не знаю, так и звали – Толстяк. Вот, короче, он подвалил и борзо так нам: «Землячество великой расы полагает, что весь ваш харч и бутылку вы мне сейчас отдадите. Живей». И заточку вынает. Молчун мой на заточку – ноль внимания. Рубает хлебушек. Я Толстяка послал и уже тару раскупориваю. Толстяк – шестерка. Заточка у него на руках куска дерьма не опаснее. Да и хотел бы подрезать, подрезал бы без базаров... ну, попробовал бы, понятно. «Ладно, – он нам грит, – еще получите свое. Одуматься не хотите, мышата?» Я его во второй раз посылаю, понятно. Ну, назавтра, думаем мы, разборки не миновать. «Великая раса» – это ребята с Терры-4. Там так этноизбытков понамешали, что никто теперь своей нации не знает и не разберет. Законом даже специально запретили нации, значит, различать. Вотак. Что гришь? Умный закон? Да иди ты... Не булькай тут у меня. Государство у них – Совершенство. Вотак. В одно слово. А всех граждан Терры-4, Совершенства то есть этого, называют чисто «великая раса». А остальные у них – «недомески». На руднике, точно, было у них землячество «великорассов». Держались за свою кровь. С остальными – жестоко... ну, понятно. На другой день мы, значит, вместе держимся, и с нами еще этот, афро, который в завал тогда угодил, кличка у него Крюк. Он с нами часто так тусовался, пока не загнулся... Точно, явились к нам пять мужиков, «великорассы», давай педагогикой заниматься. Заточки у всех. А у нас кирки. На мозги капали-капали, потом буцканье началось. Кровавое вышло буцканье, я те не передам, до чего жутко было. Шрам у меня на ребрах, значит, остался. Ну, уделали мы их как положено. Одному ногу сломали, другому – нос. А нехрен! Вотак. Больше не лезли. За версту, суки перченые, обходили. Только без Молчуна ни хрена б не вышло. Ну, типа, если б не Молчун там был. Он там чисто за троих киркой ворочал, а потом руками-ногами. Или за четверых. Или типа. Отчаянный. Бесшабашный такой, короче, он, по правде, их уделал, а мы типа помогли чуток. Может, я подумал, он киллер, или боевик, или какой-то хрен того же типа... Врубаешься? А тут, видишь, такой он стал... не такой какой-то.

Ну эта... Вылезает он из подвала... В одной руке у него, понятно, бутыль с чем-то прозрачным. Ждали. Литра на полтора бутыль. Он грит: чисто новошведский рецепт – оно самое на кедровых орехах и траве, которая называется... которая называется... хрен упомнишь. Но пахучая зараза. И мягкая, как сиськи любимой женщины, – это я потом уже уяснил, когда мы, значит, исследованием занялись... А в другой руке у Молчуна оказалась деревянная миска с грибочками, и эти самые грибочки он, Молчун, сам с нежностью собрал, а потом засолил. И тоже по новошведскому рецепту, который рецепт запомнить Бог меня не сподобил. По вкусу на наши терранские бешеные грузди похоже... ну, те, что на газовых болотах растут... а, не в курсе ты, фрэнд... Ну и хрен с тобой. Йес, можешь не проверять. Молчун мне грит, мол, в натуре земная фауна, и там где-то на старушке-Земле ее называют «маслята». Или типа.

Ну эта... Началось тут у нас с ним. Сначала так вяленько. Он в каком-то напряге, и я тоже... чисто столбняк. А потом нормально. Миновали типа стартовую полосу, пошли на взлет. Молчун мне уже крыльями качает, и на крыльях у него намалевана желтая кошка, как у всех долбаных новых шведов. А я ему отвечаю таким же макаром, причем на крыльях у меня терранский шипастый остролист – с нашего герба. Он, значит, мне шпарит про свою невесту, что такая она женщина хорошая, хотя и редкая стерва, потому как вышла за другого. И я вроде его утешаю, мол, бабья навалом, найдем тебе, амиго, какую хошь, а потом сам себя так издалека слышу... нет, где-то я уже переключился, и пошло у меня про родителей, надо же им, гадам, так меня продать! Молчун с родителей на детей переехал, как переехал – не помню ни в зуб ногой, грит, у него лицензия на двух детей, он сына хочет, а вот ни хрена, ни жены, ни сына... Что за лицензия? Ну, я тоже вроде спросил, мол, что за лицензия. А он уже ревьмя ревет, отпустило его, а между рыданиями лопочет, мол, у них тут с детьми очень строго. Только запланированное число и не выше. Иначе избыточные будут жить типа сильно хуже прочих. Или вылетят на хрен отсюда. Точно, фрэнд, могут вылететь и с родителями. Я тоже так ему сказал. Вот в тех же словах описал. Но по-русски. Звучит сильнее, прикинь. А он мне толкует, что общине на это наплевать, и лишним людям рай не гарантирован. Я ему: а сам-то ты как, мужик? А он сидит краснее гибридного вареного рака, молчит, сопит, а потом опять его слезьми прорвало. Ну, я грю, моя Терра-2, может, не из крутейших мест, но на твердую четверочку мы живем, мы, типа, середняки с перспективой, так мой дед, светлая ему память, говорил. И такого у нас, стало быть, дерьма не водилось и не водится. И что могут они подавиться своим раем. И когданть точно подавятся. Вотак. А он давай поливать меня по-новошведски и по-женевски тоже. И я ему по-женевски отвечаю, как могу, а на новошведскую ругань кладу по-террорусски, но вдвое. И начал он интересоваться, чего, значит, какое слово обозначает. А мне чисто в порядке культурного обмена про свои сильные фразочки тоже рассказал. Ничего я не запомнил, кроме, что если тебе про тебя сказали «дин йет», значит, держат за козла... Потом мы вроде дрались... или не дрались? Но сломали какую-то хрень – точно. А не надо ломкие вещи под руки ставить! Вотак. И вроде он опять в подвал полез... И типа мы прыгали, кто выше прыгнет, а потом за бабами захотели поехать... и все...

Ну эта... утром я уже, в смысле, в середине дня... или типа... вроде начал просыпаться и долго не хотел фишки продирать. Потом продрал-таки и таращу. Лежу я в полной одежде, но хоть не на полу, на какой-то лежанке из натурпродукта, потому что невдолбенно мягкая, и, может, эта вот штука подо мной и есть то, что моя бабка называла словом «пух». Понятно, короче. А на столе у меня перед носом стоит стакан с водой... а может, не с водой, ну, потом-то точно стало ясно, что не с водой. И записка: «Выпей меня! Алиса». Баба, что ли, была? А я, дурак, проспал! И этот, жеребец, будить не захотел. Ладно, выпил я. Раз предлагают... Сразу мне полегчало, вроде стал как человек. Молчун на дворе, голый, в одних, в смысле, трусах, упражнения делает по какой-то особой системе. Сам себя криками подстегивает, вертится, весь такой энергичный, как хрен на пляже. Я ему грю: «Ты это... Баба же была, чего не разбудил?» Он гогочет. «Какая баба, Ян? Кстати, доброе утро. Рад тебя видеть». – «Утро какое есть. А баба – Алиса...» Он тут поскользнулся и прямо в куст упал. Ржет. Я ему чуть было пинка не дал. «Чего ржешь?» – «Да это не живая женщина, Ян. Это так... из одной книжки». И вижу я, что дурак мне название. Ну и грю ему:

«Дурак ты, Молчун, такие шуточки шутить!» А он никак не угомонится, все регочет, и я аж плюнул с досады. И тут я... опа! вижу и не врублюсь никак: вроде кожа у Молчуна на месте, и никакая она не розовая, а самая обычная. Прическа у него длинная, за день до того я не увидел... И пальцы на месте. И от шрама, где почки резали, – ни следа. Ну, крепко я прикинул на тему «чужие среди нас». Нет, никакой он не чужой и не мутант. Мутанты водку не пьют. Проверено. Химия у них нестойкая. Клоны пьют. Но за такое западло их везде и покончали... Или типа. Ну я ему осторожненько, мол, как у них тут с клонами, на Вальсе? «Как и везде, Ян. Абсолютный запрет под угрозой высылки. Да здесь никто этим и не баловался... Почему ты спрашиваешь?» – «А куда твои, черт, следочки от рудника подевались, если тело ты не менял?» – А сам стою чисто весь в напряге и глазами ищу чего б тяжелого в руку... Он так серьезно объясняет: «Это ты, брат, недооцениваешь нашу медицину. Наши и тебя могут привести в полный порядок». – «Врешь!» – «Тебя когда на таможне обследовали, не только на инфекцию проверили, но залечили кое-что. Сразу же. Ты ведь, наверное, и не почувствовал?» – «Да я здоров был». – «Да-а? А мне, пока ты с офицером разбирался, сообщили прямо противоположное. У тебя ликвидировано четыре инфекционных заболевания, хотя и в крайне слабой форме, семь очагов воспаления, в том числе пара достаточно серьезных, остановлено разрастание злокачественной опухоли в легких... Правда, опухоль полностью убрать не удалось. Правое легкое надо бы подлечить. Хочешь, на сегодняшний вечер я вызову медика с соответствующей аппаратурой? Это совершенно безболезненно. К следующему утру будешь как новенький». Я стою ровно гирей ударенный. Прикинь! Нижнюю челюсть едва подобрал. «Ладно, – говорю, – давай вызывай...» Он и вызвал.

Ну эта... Пока, значит, еще не вечер, ему надо было заделать какой-то объезд. Он и грит, мол, давай со мной, дело приятное, интересное дело. Я, дурень, думал, типа сейчас мы на амфибии его ка-ак... А он мне лошадь выводит. Ну, гляжу я, что ли, на эту лошадь, и понять не хочу, зачем она тут. «Мне – на нее?» – «Скорее, на него, Ян. Ты приглядись». Я пригляделся. И типа чего тут? «Ну, пегая тварь...» – «Не туда смотришь. Во-первых, это жеребец. Во-вторых, до чего он, шельмец, хорош! Ты погляди, ты только погляди. Какие бабки!» А я это слово по-женевски не понял. Короче, объяснял он мне, объяснял... Объяснил. Потом, городил про «в-третьих», и «в-третьих», оказалась коняга ужасно смирной, по его словам, бояться нечего, стоит попробовать. Я чисто смотрю на нее, на скотину, значит, и думаю, какая же она, гадина, высокая. И здоровая. В смысле, здоровый. И как смотрит на меня злобно. Глазом своим так и сверлит. Мрачно так зенкой своей косит. И мышцой играет. Сволочь. И по земле копытом, на заднюю ногу надетым, притоптывает. Типа намекает для особо тупых: если что, засвечу копытом в лобешник, и небо тебе, выродок двуногий, с овчинку покажется... Ладно. Короче, мужик я или хрен лежалый? Залез я на конягу. Ну и почухали мы – он на вороном, а я на пегом. Я те вот что скажу, фрэнд: с лошадиной породой дела не имей. Никогда. И забираться на это зверье труднее, чем, скажем, на бабу или на мотоцикл, и держаться там как надо тоже не сахар. Вотак. Понятно, Молчун помогал мне. Показал, типа, за какую хрень дергать и где чем жать, чтоб коняга шел куда требуется. Я, значит, дергаю, жму, жеребец едва трюхает, меня трясет, ровно мешок с дерьмом, а Молчун, поганец, заливается. Какая это клевая штука, конная прогулка по свежему воздуху. И как птички поют вокруг, а вон, значит, дятел хвостом об дерево трещит, или чем он там. А как пахнет, сил же просто нет, как пахнет! Я ему: «Да смени ты чип, твою мать! А то твой на биологии завис...» Ну, он тогда давай про любимую работу. Молчун, значит. Как он на своем лесном участке разводит барсуков и сколько они на настоящем крутом рынке стоят, лесные-то звери. Особенно молодняк. И как за ними следить надо. И чем подкармливать. И от каких напастей беречь. И как жалко потом отдавать... А мой зверина пегий все глаза на меня заворачивает, все примеривается, как ему, сучаре, об дерево меня это самое... Или взбрыкнуть, так чтоб я ему чисто под ноги свалился. А там добить. Копытом в рыло. И никогда. Больше. Не возить. Двуногих уродов!!! И я слежу за своим монстром в оба. Иначе бы каюк, веришь? Верный каюк. А Молчун про другую любимую свою работу, как он тут выращивает ценные породы дерева, а потом валит и продает, и как отец его тем же занимался, и дед, и какие цены нынче на межпланетном рынке по поводу редкой древесины. Так что за его труд община получает немало. Всю плешь переел. А я ему типа «хм», или «ну да», или «класс какой», но сам, значит, за маньячьей душой пегого колера наблюдаю. Не отрываюсь особо. Что-то он мне, в смысле, Молчун, показывал. То ли барсучонка, то ли кедр, то ли оба сразу. Я не врубился: не про то мысли. И все Молчун, значит, наяривал, до чего совершенная форма у шишечек на барсучьих ветвях, и какая, значит, расцветка у кедровой шкуры. Расцветка типа свидетельствует, что кедр здоров. Абсолютно. У больных кедров не так. Причем все. Все – в смысле шкуры. У них там что-то выпадает. И процесс типа идет очень болезненно. Вотак. Только тут до меня, безмозглого упыря, дошло: важное пропустил. Не про бобровые шишки, ясно... или у него тут еноты? Один хрен. Так. Короче: «Ты что, Молчун, бабки общине своей скидываешь? Или типа я не понял?» – «Понятие „деньги“ на Вальсе имеет смысл только для... иноземцев. Есть специальные магазины. Для своих бесплатно все. Но и они, если что-нибудь производят или оказывают кому-то услуги, делают это бесплатно. Я не исключение». – «И военные типа... тоже?» – «Несомненно». – «А наемники?» – «У нас их нет. Служат только свои, и никакая оплата за труд им не полагается». – «Значит, дровосек ты тут?» – «Можно и так назвать». – «Охренеть. Просто охренеть». А сам думаю: «Какой же у тебя основной-то промысел был? Не за контрабандных же сусликов тебя, черт, посадили. На восемь лет! И не за сокрытие конского навоза от казны. Темнишь. Темнишь, мужик...» Короче, заделал он свой обход. Вернулись мы. Я чисто расслабился. Слезаю с врага... и тут он меня, фрэнд, подловил. Как кота помойного. Коняга эта. В смысле, этот. Так он пегой задницей своей повел, что я живо на земле оказался и едва-едва спасся от копыт. Откатился резво. Бок ушиб. Ну, сгруппировался, вскочил, к драке готовый, мат у меня в горле стоит чисто фонарный столб. Типа не согнешь. Подходит Молчун и серьезно так мне грит: «Для первого раза отлично, Ян. Ты раньше никогда не ездил на лошадях?» Понятно, я в его довольную рожу тут же все фонарные дела и захреначил. Крупным оптом. Стоит, ухмыляется...

Ну эта... Вечером ждем сидим, когда, значит, медик подтвердит, мол, едет он. Ждем и ждем. Чисто так бывает: сунешь карточку в автомат, гривен с нее снялось сколько положено, и ты торчишь рядом, вот сейчас тебе из железной утробы стандартный пищевой пакет высунут... А вместо обеда тебе, значит, хрен вываливают: загорается типа лампочка такая «пакеты закончились». Ну и ты нажимаешь на все что ни попадя, стукаешь так и сяк, материшь его, автомат этот, карточку суешь, мол, отдай, гад, мои бабки обратно, а он, сволота, еще разок по столько же глотает и опять сигналит «пакеты закончились». Народ вокруг уже так это к тебе приглядывается, здоров ли типа, мужик... Вот и мы ждем, а сроки все проходят. Неудобняк в воздухе повис. Ну, Молчун попробовал связаться с тамошними, кто там есть. Бам! Увидел я, как рожа у него кривой сделалась, а потом всю энергию в доме вырубило к едрене фене. Вотак.

Ну эта... Он засуетился, значит, в антиграв свой влез – он у него автономный, – с высоты вокруг осмотрелся. «Ничего не понимаю. У Свенссонов огни горят, и у Юханссонов тоже». Я ему, типа, давай слетай туда, вызови, кого требуется. А он: нет, у нас без приглашения никто в гости не ходит, это предосудительно. Надо бы, короче, подождать, когда само включится... Я ему: да ты какой-то малохольный вообще. А Молчун грит: отстань, тут у нас свои порядки. Ладно. Раз так, грю, тут-то есть, чем посветить, или так и будем сидеть козлы козлами? Ну, он сунулся в бомбоубежище, там свет горит, но связь не работает. У Молчуна морда каменная. Такой облом? И опять же, привык, наверное, после рудника-то, со всей планетой связь держать. А тут инфоскон его в отрубе, и чип в башке тоже оглох. Ладно, я. У меня чип – дерьмо. Что есть он, что нет его, один хрен. А после рудника и вовсе подскис, хоть и экранировали его мясо мое и кости мои... Перед высадкой я выжал из него три убогих абзаца про Вальс, а потом он дуба дал. В смысле, не фурычит. Ни к чему тут не подстыковывается. А Молчуну типа от рождения гарантирован комфорт, и всяческий хрен не-едкий и перец не-деручий... Да, фрэнд, и такие хреновья бывают... Короче, кольнуло его в извилины, когда накрылась у нас энергия, и он, стало быть, в опупении пребывает.

Ну эта... Чо тут делать? Нарезаться еще разок – настроения нет. Сели мы, как зеленые пацаны, в карты на щелбаны играть. Прикинь! Два здоровых мужика. Он страдал, успеет медик прибыть, когда обратно все врубят, или не успеет... Ну, все вчистую и проигрывал. Лобешник покраснел, понятно. Потом решил: иди оно в задницу, раз такое дело. И сравнял счет, скотина... Тут, значит, все включилось. Тока в такое время хрен уже кто приедет, одна, может, реанимация. Да ладно... не очень-то я и настроился.

Ну эта... Мне бы еще тогда нечистое заподозрить. Извинялись перед ним, извинялись, мол, такие необычные неполадки в сети... не внедрилось ли чего через систему связи на шлюпе с лайнера... Чисто на вирус грешат. Или типа. Короче, мутота какая-то. Несерьезно. Это я теперь врубаюсь: инфоскон-то должен бы без сети работать, без ни хрена... У него биоаккумулятор – почти вечный. Да мне лень думать было. А ему, Молчуну, я так понял потом, думать было не лень. Ему страшно было думать. Он и не думал. Типа ладно, бывает, – он им сказал. «Завтра медик будет?» – «Несомненно, господин Даниэльссон! Ждите, он подтвердит свое прибытие в 11.00 по местному времени...» – «Отлично». Типа, «спи спокойно, малыш».

Ну эта... Наутро опять все с катушек соскочило. Но тут чисто все было не как для умных. Как для умных предъявили вчера. Тут было конкретно для последних кретинов. То есть для нас с Молчуном. Энергию снесло в 10.58. Ровно на полчаса. Молчун мне: «Недоумеваю, что опять могло произойти... Сейчас вызову...» – «Да не вызывай. Брось. Не хотят эти твои коты гладкие чужака лечить. Ясно же». Ничего мне тогда не было ясно. Молчун со мной резко так согласился, деловой такой, я еще удивился. Заизвинялся, понятно. Бывают, конечно, у них тут перегибы, и все такое. Это для него была хорошая версия. Удобная. Даже добрая. Вотак.

Ну эта... Он грит: да ну е н-на... По-женевски это круто звучит. Давай, грит, по морю покатаемся. Ладно, давай. Антиграв у него и за катер работает, и за подводную лодку... Сидишь, значит, посреди океана, глубина порядочная, все прозрачно, у самого твоего рыла рыбешки цветастые проплывают, осьминожина здоровая, как черт, тобой интересуется. В смысле, можно тебя схарчить или лучше погодить. Актиния чуть не в нос тебе лезет... Нормально так... Я как пацан глазею... Никогда я такого не видел. И мы типа расслабились. На вечер у него обратно рецепт выискался... новошведский. То же самое, только с какой-то хренью, что во сне увидишь – лопатой не отмахаешься. Прикинь, фрэнд: зеленая звезда, у меня на ладошке помещается... Во такая. Вместо лучей у ней бугорки такие... ну, не знаю, как сказать. Типа мутантный гибрид. Патиссон называется. А он его, хитрый хрен, замариновал. Я, значит, с опаской поначалу этим самым закусывал. А потом ничего, нормально пошло.

Ну эта... Утром опять, значит, я стаканчик местной медицины внутрь принял. Вовремя. Иначе бы – кирдык. В голове саперные работы стояли. По полному профилю. Ладно. Молчун меня типа на объезд зазывал, но тут ему не обломилось. «В следующий раз», – говорю. Ушел он, а я к инфоскону приспособился. Крутил сначала все что ни попадя. Потом спорт. Ну а потом и до девок дело дошло. У них тут на такие дела ни запретов нет, ни ограничений, им тут, короче, по хрену. Смотри, сколько хочешь... Я и вкопался туда аж по самое не могу. Пришел Молчун, отодрал меня от машинки, вовремя отодрал, гад, потому что я уже как раскаленный металл, еще чуток, и с конца охладитель забрызжет. Прикинь! Он мне, значит, и говорит: «Сегодня мы идем в гости, Ян. Форма одежды – парадная. Всем постирать робы, будет проверка из управления...» Хихикает, значит. Довольный. Я, понятно, интересуюсь: «Чисто куда? К кому?» Он мне и рассказывает, мол, у них тут каждая свадьба, рождение или смерть – региональный праздник. Или типа. Со всей округи народ собирается. С усадеб, короче, с хуторов прибывают... эти... хуторяне. Без приглашения. Типа если ты не козел какой-нибудь, а нормальный, ты оповещаешь всю шоблу на четыреста миль вокруг. Вотак. И если ты не шибздик опущенный, не шваль какая-нибудь и не при смерти, оповестили тебе – давай езжай, лети на праздник. Ну, нормально. Типа как у людей, а не у новых шведов... У Молчуна чучело какое-то было. Невдолбенное. Птица. Желтая. На голове гребень. Красивая, как моя бабка в юности. А бабка до деда четырех мужей поменяла, дед у ней был последний и навсегда. Вотак. Птица называется упупес. Это я не знаю, фрэнд, по-каковски. Молчун говорит, по-русски есть название. Удод. Типа русский это, значит, удод. Птичка, грит, – еще с самой Земли. Но тут уж я ему не поверил. Я в этом деле секу. Явный мутант его удод. Либо из марсианской лаборатории, либо с Терры-4. Видно же. Он смеется. «Да пошел бы ты!» – говорю. В общем, чучело свое решил он подарить соседской Карин из Свенссонов, потому что сегодня она станет женой какого-то Лейфа.

Ну эта... попрыгали мы с ним в антиграв, схиляли на хутор к этим самым Свенссонам. Ну, норма-альна... Рассказывать даже погано, какая хрень вышла. Я так это тебе коротенько, чтоб понятно было, фрэнд. Молчун чучело удодское невесте вручил, поздравил, ходит-ходит промеж гостей, всем улыбается. Кота нашел, жирного такого, рыжего, морда – как у налогового органа. В смысле, хамская и разъеденная. Кот мне конкретно понравился. Больше всех из новых шведов. Ну, кроме, понятно, Молчуна еще. Настоящий кот, солидный, не хрен тебе какойнть тощий. Вот ему, коту этому, Молчун тоже в самую налоговую рожу улыбался. Я, понятно, похавал-принял и сижу молчком в уголке, прикинулся ветошью и не отсвечиваю. И такой он нелепый, Молчун мой, со своей улыбкой кретинской и с чучелом обратно же кретинским... Ну чисто больной дауном. А мужик он какой, да я же знаю! Чо он шестерит-то? Новошведы на меня глядят, как на какашку, ну, тут я их понимаю, они меня типа не любят – не голубят, ну и я их типа тоже... Полная взаимность, короче. А на Молчуна они даже не глядят. Базарит он типа с кемнить, и тот хрен, с которым он базарит, зенки в сторону сворачивает, слова цедит... А если и посмотрит разок, то так, ровно не живой мужик перед самым рылом торчит, а пустое место, сплошная прозрачность. А Молчун стара-ается... Будто ему за это срок скостят. Я ему типа сказать хотел: отбыл ведь уже, амиго. Но не стал. Его дела. Он и сам тут на одну бабу упорно так не смотрел. Ну, я врубился: Марта эта его. А рядом с ней хмырь такой чернявый, жердина высоченная – ее теперешний мужик. Вотак. И тут, вишь, напряг выходит.

Ну эта... Час прошел. Или типа того. Я его в сад вытянул, грю: «Может, валить пора отсюдова? А, Молчун?» Он, значит, смотрит грустно так... тошно ему. Тут какое-то дите под руку Молчуну подвернулось. Маленькая такая девочка. Совсем еще фитюлька от часов... По размеру, в смысле. Ну, он ее по головке погладил, чего-то по-местному хорошего такого пролопотал. Шантрапушка лыбится, типа ей понравилось. О! И тут мамашка ее как коршун из кустов – раз! Закогтила свою малую, и ходу. Молчун было чего-то тявкнул, ну, понятно, с улыбочкой, я так думаю, типа «не хилую себе дочку отгрохала, мамаша», – а тех уже и след простыл. Вотак. Короче, мы свалили.

Ну эта... У Молчуна кресло было – типа из какой-то плетенки, хрен ее поймет. Ле-егонькое, весит нуль. Но, значит, крепкое. Его держало без скрипа, без ничего. Во мне так это килограмм шестьдесят пять или семьдесят, а он поздоровее будет и повыше, он вообще здоровый... Так вот, кресло его держало будьте-нате. Короче, вынес он свое кресло во двор, качается. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда... А морда чисто деревянная, деревяннее некуда. Я было намылился как-то вздрючить его, чтобы, значит, повеселел мой Молчун. Только хрена. Он глянул, ровно зарезать хочет, и сидит-качается. Туда-сюда... твою мать! Ладно, понимаю, не дурак. Успокоиться, значит, ему надо. Ладно.

Ну эта... Гляжу, коньяка себе налил. И гложет из стаканной тары, как чай, еще не закусывает... Маньяк тоже. Короче, выдернул я у него коньяк. Он сначала зыркнул так это серьезно, а потом сник и грит: «Ты прав, Ян. Не надо опускаться до свинства. Ты меня извини. Дай побыть одному. Полчаса, и я буду в порядке...» И чо дальше? Сидит-качается.

Ну эта... Фрэнд, я, короче, не любимая его жена, не отец духовный и не психоаналитик. Оставил я его как есть, ну, пускай один поторчит, может, мозги в сустав вправятся с характерным стуком. Или типа. А сам, значит, прикидываю: до чего ж его не любят. Это каким упырем надо быть, чтоб так не любили! И медика, ты пойми, фрэнд, не прислали, я так понял, не потому что типа я тут чужак, а потому что типа он сам – хрен знает кто... Врубаешься? Ну, намекнули ему: сиди, не рыпайся, упырь. Никто тебя видеть не хочет, а об кореша твоего конкретно нормальные люди руки марать не станут... Вотак. Да кто ж он тут? Что за дела? Я так понял, не по контрабанде он тут проходит, не по наркоте. Дровосек и наркота – это как турбонаддув в воздушном лифте и рефрижератор на продкомбинате. В огороде турбонаддув, а в Ольгиополе рефрижератор... Короче, не то. Убить кого-то... это он тоже вряд ли. Натура у него мирная. Если только по случайности. Или типа. Но за это кто ж его так опускать станет? Или я чего в местных разборках не понял? Чо-то тут такое позорное должно быть. Аж до самых печенок чтоб пробирало. Может, он извращенец какой-нибудь? Спец по детишкам? Нет... так, по всему, нормальный вроде... И это... темнит все равно. Сам не скажет. Молчун чертов! Вот, значит, отойдет он, я точно спрошу...

Ну эта... Пока я так-сяк прикидывал, у самого двора еще одна антигравина опутилась. Мягко она, сволочь, садится. Не почувствуешь ни грамма... Вылезает из нее, значит, баба. И типа видел я эту бабу у Свенссонов. И она, понятно, меня видела с Молчуном. Ну, может, чего путного скажет? Может, знакомая его, успокаивать прихиляла? Короче, встала напротив Молчунова кресла, зачирикала по-шведски. Я, понятно, ни бум-бум. Голос она такой особенный сделала, ну, такой типа голос, которым женщины мужчин к себе подзывают. Понимаешь ты, фрэнд? Понимаешь, вижу. Мя-акенько так. Молчун головой покачал. Типа не-а... Она опять, значит, принимается за дело. И пальчики у ней на правой руке бедро легонько так поглаживают. Чисто собачонку. Молчун на бедро ее, значит, и не глядит. Извращенец? Она к нему типа качнулась... ну, как сказать... не помню я уже... то ли шаг сделала, то ли рукой потянулась, то ли наклонилась над ним... Короче, качнулась. Молчун опять головой – не-а. А я так поодаль примостился, типа наблюдаю. Разглядываю, значит. Баба хороша. Высокая, рыжая, тряпок на ней – едва срам прикрывают. У нас в террорусских районах из нее бы за день глазами сито сделали. А в терролатинских за эксгибиционизм посадили бы за милую душу... На раз. Я, значит, высоких люблю и очень даже уважаю. Вотак. Зенки у нее такие... хитрые. Узкие. Она их специально щурит. Потому что, понятно, пока она зенки щурит, вроде бы даже она и проиграла чего-нибудь, проспорила, а понт такой, типа, все равно дела идут конкретно по плану, как и надо.

Ну эта... Стрельнула она фишками в мою сторону. Ага, разглядела. А наяривалась уже и сматываться. Короче, поворачивается и типа так шарит по мне: гожусь я? не гожусь? А потом молча башкой шатнула в сторону дома, мол, давай, дружок. И сама туда пошла. Ну, понятно, я к Молчуну: «Она тебе кто? Если я это самое... ты в обиде не будешь? Или что? В смысле или как?» Он так спокойно мне: «Нет, Ян. В обиде я не буду. Берта мне никто. Просто специализируется по части раскрепощения сознания... Только учти, мы для нее оба, что ты, что я, – экзотические зверюшки». Насчет раскрепощения я чо-то не понял ни хрена. Насчет зверюшек на ходу уже додумал. Если я типа понятная зверюшка, дикая, немытая и страшная, то он-то с какого края? Значит, не извращенец... Ладно.

Ну эта... Захожу я в дом. Берта эта самая прямо на полу стоит на четвереньках, голая, как мой хрен, если не в трусах. Рычит и зубы скалит. Оба! Сильна шведка, твою мать, новая! По-женевски мне заяву кидает: «Загрызи меня! Разорви меня!» А я человек простой, голодный до бабского общества, ну, думаю, грызть мне тебя незачем, другое у тебя применение. Но зверюшку, так и быть, покажу. И раздеваюсь, значит, медленно так, не торопясь так. А я, фрэнд, типа, извини за подробность, малость того, мохнатый... И шрамы у меня от рудника – по всей шкуре. У Берты глаза навыкат. Ну, короче, заголился я и к ней подбираюсь, причиндал мой уже почуял рабочую ситуацию. Она как-то и оробела, только вздохнула так: а-ах! А я ей в самые очи по-женевски сообщаю: «Тебе конец». И, вишь, глупость вышла: в общем, уже я был на взводе, поэтому чисто и не хотел, а первое слово с каким-то типа рыком вышло, а второе – на всхлип. Она как вскочит! У! Хотела удрать. Не уйдешь, свинка розовая! Не дам. Побрыкалась Берта, потом чует, харчить ее не будут, вокруг мужик, а не волчина какаянть. Короче, утихла. А я, понятно, дело свое делаю. И, значит, в азарт уже входить начал. Разрешите взлет, командир! Бертино женское естество ей типа посказку мечет, мол, нормально, можно получать удовольствие... И она, Берта моя, уже помаленьку верещалку свою включает. А потом не помаленьку. И покатились мы с ней по полу, мелочь всякую сбивая. Она хрюкает без устали, и я всякие шумы издаю. Вот как-то так у нас конвергенция проходила. Или типа...

Ну эта... На кровать мы перебрались для второго уже забега. И проснулся я типа там. Место слева лапаю – нет Берты. Место справа лапаю – нет Берты. Башкой мотаю... прочухался. Нет Берты. Ну и хрен бы с ней. Хорошего понемножку.

Ну эта... Сели мы с Молчуном хавать, он и грит: «Прости меня, Ян. Кажется, я испортил тебе вчерашний вечер». – «Чем это?» – «Постной миной на лице и нравоучениями...» – «Да нет, нормально... Это я, типа, с бабой возжался, когда человеку худо. Ты, типа, меня тоже извини, живой же я мужик». Ну, помолчали, а потом он, значит, спрашивает: «И как она?» – «Зверь!» Тут мы оба заржали. Все нормально у нас с ним. Вотак.

Ну эта... Потом он мне рыбалку показывал. Я те скажу, он и рыба-алку себе устроил! Короче, за одну его рыбалку все отдать можно. Ты знаешь какие у него там караси? Ты представить себе не можешь, фрэнд, какие у него караси. У него там во такие караси! Во такие! Нет, я те правду грю, чо ты морщисся? Не знает, а морщится... Они там настоящие, прикинь, фрэнд. Не мутанты уродские, а натуральные караси, с самой Земли привезены... А местные, значит, их развели. Нет, да ты пойми, фрэнд, во такой карась, и весь серебряный, аж блещет...

Ну эта... Вечером малина вся эта наша хренами поросла. Мы, значит, сидим, калякаем о том о сем, об нашей об рудничной жизни вспоминаем. Я тут вижу, за окном какие-то хари бегают. Ну, люди, конечно, только на рожах зверские маски. Бараны там, козлы, петухи, уроды, маньяки, упыри и типа того. И все носятся как нищие, в какой-то рванине. «Чо это?» – «Ты про карнавал читал, Ян?» – «Смотрел». – «Раз в году на Вальсе устраивают карнавал-маскарад. У нас он вроде рационально построенного религиозного обряда. В целях разгрузки психики от избыточного давления культуры. Сегодня разрешено все. Безобразничать, приставать к чужим сексуальным партнерам, ругаться на кого хочешь и как хочешь. Даже красть. На следующий день все делают вид, будто никаких проделок не было. Никто ничего не помнит и не знает. Если кто-нибудь переспит не со своей женой, это даже не считается...» Тут лошади его заржали. Дико так, с каким-то типа визгом. Чисто их на куски режут. Молчун – скок во двор. Чего-то там шумит, ругается... Слышу: эти, ряженые, тоже завопили. Сначала не в лад, а потом какую-то песню что ли запели... Ну или типа. Один хрен, я по-шведки понять ничего не могу. Но уж больно громко они там... И Молчуна моего уже не слышно. Чо-то не то. Я к окну. Твою-то мать! Десять или больше того харь хороводят вокруг Молчуна, орут, хрюкают, кукарекают, гавкают, прибаутки какие-то выпевают, погремушками трещат, ножами кухонными помахивают... Дурдом, короче. Но это, типа, хрен с ними. Только все они там по очереди пинают Молчуна, конкретно так пинают, от некоторых пинков зубам во рту запросто может тесно сделаться... Чисто не шутят. А Молчун стоит, рук не подымет, голову повесил. Что-то у него там под ногами чернеется... Это как понимать? Это ж был Вороной, прикинь фрэнд, они его зарезали до смерти! Кровищи – море.

Ну эта... Я одеревенел. Стою столбом. Жутко, как нарочно придумано. Ночь, но светло ровно днем. На небе – все три луны на полную дурь светят, из дома опять же подсветка, как в аквариуме. И прямо у меня под носом эта шальная круговерть из живого человека дух вышибает, а из твари бессловесной уже и выбила... Тут один, короче, свиньей наряженный, ножом пырнул Молчуна.

Ну эта... Я, короче, хватаю тогда парализатор – это маленькая такая хренюшка, с которой Молчун на объезды ездит, – выскакваю за порог. А сам, значит, никогда из парализатора не стрелял, даже в руках не держал. На что тут давить-то? Может, он, собака, незаряжен... Ладно, на испуг козлов этих возьму. Или типа. Ну, кричу им, мол, разойдись, стрелять буду! Нуль внимания, кило презрения. Не видят они меня и не слышат, слишком сами разорались. Что тут делать? Я, значит, беру здоровый такой ком сухой земли, и в самую кучу – р-раз! Оба! Одному прямо в рыло попал, в самое то место, где дыры для глаз вырезаны. Он, короче, на корточки сел, орет, воет, по-шведски матерно чешет, маску содрал, гад и зенки свои драгоценные трет. Остальные притихли. Я, значит, на них парализатор навожу и грю: «Щас конкретно вас, шакалы, делать будем...» По-женевски это та-ак звучит, животики надорвешь. Но им не смешно. Гляжу, забоялись. Очко заиграло. Постояли мы так маленько, для порядку. Потом, ладно, опускаю руку, с понтом пожалел... и они всем скопом – шшорх по кустам! «Мусор свой, – кричу, – заберите, козлы!» Это в смысле, ну, того недоноска, который земельки попробовал. Он лупала свои разорвать готов, бежать не может... «Тебе особое приглашение нужно?» Он, значит, руки от рожи отцепил, типа продрал моргалки наконец, ну и ходу. Тут Молчун вскрикнул: «Карл?» Мужик типа тормознул чуток, а потом еще скорости прибавил... Вижу: тот самый хмырь, что у Свенссонов был с молчуновой невестой, с Мартой. Ну, чернявый, короче. Вотак. Я прикинул: зря отпустили, надо было поймать и вломить по рогам...

Ну эта... Ушли вроде они, за деревьями уже и не видно никого. Молчун в дом пошел. Тут я слышу – издалека так, – негромко, но с понтами сказали: «И щенка твоего тоже удавим». Вотак. А Молчун, понятно, не слышал, и говорить я ему не стал. Чисто моя проблема.

Ну эта... Сгоряча я на него, значит, набросился: «Ты сдурел, мужик? Сдачи им почему не дал? Ведь замочили бы!» А он: «Я не знаю. Поверь, Ян. Как только они начали вокруг меня плясать, вся моя воля куда-то улетучилась... Я... я... как будто почувствовал себя ужасно виноватым». Ладно, всякое дерьмо с людьми случается, может, это синдром у него такой. Или типа. Ну, я парализатор на место положил, сел, башкой трясу, все никак отогнать не могу... типа видение у меня: хоровод под тремя лунами перед глазами стоит. Стоит, не уходит, хоть ты тресни. Жуть какая, Господи!

Ну эта... Пора бы порядок навести. Что он все молчит, достал уже. Я ему грю: «Слышь, ты это, сказать мне ничего не хочешь, нет? А?» – «Не понимаю». – «Все ты понимаешь! – Я обозлился. – Я тя от смерти спас, а ты все в молчанку играешься! Ты это... двинулся, что ли?» Вздыхает. «Ладно, Ян. Можешь задавать вопросы». – «Да вопрос-то тут один. Прикинь-ка. Какого черта они все тут зубы на тебя точат? Что ты такого сделал, мужик? За что сидел, твою мать, что восьми лет на руднике им мало?» – «Я не сидел, Ян». – «Оба... Ты давно отдыхал, Молчун? Типа усталость накапливается...» – «В том смысле, что я не преступник». – «А кто? Ты не темни, ты давай все как есть». – «Хорошо. Я так и собирался. Скажи мне, ты помнишь на руднике хотя бы одного нового шведа, кроме меня?» – «Да нет вроде...» – «Совершенно верно. За семь лет и два месяца – до нашей встречи – все остальные погибли. А прибыло нас девятьсот человек. И скоро опять отправят. Еще семьсот...» – «Не понял». – «Не торопи меня. Да, среди тех девяти сотен были преступники. Целых семнадцать человек. И среди этих новых будут. Четверо. Я никогда не относился к их числу. Мало того, Ян, при отправке между уголовниками и всеми прочими не делают разницы...» – «Может, статья какая-то особенная? Типа кража прошлогоднего снега в присутствии беременной женщины да еще с предварительным злостным сговором...» – «Говорят же тебе, не торопи. Это не так просто понять. На рудник прибыло семнадцать злодеев и восемьсот восемьдесят три здоровых молодых мужчины и женщины, не виновных ни в чем, даже в нарушении правил пожарной безопасности. Чтобы ясно было, повторю еще раз: ни в чем не виновных». – «На восемь лет?» – «На восемь лет. Так всегда бывает при необходимости. Вальс отправляет всех преступников, весь сверхлицензионный приплод обоих полов, а прочих добирает до нужной цифры по жребию». – «Тебе выпал жребий?» – «Нет, моему другу...» – «Ты вместо него? За ким хреном?!» – «У него талант. Он блистательный философ». – «Ну ты даешь, Молчун... Ты это... Да ты, типа, на смерть! Ты... ну ты...» – «Я надеялся, что шанс есть. Видишь ли, здесь не очень любят разговаривать о том, какие условия на терранских рудниках и сколько процентов на выживание у тех, кто туда отправляется. Так что я даже не думал об этом. Мне казалось естественным встать на его место». – «Кто это?» – «Карл».

Ну эта... Оторопел я тут как-то... По жизни так бы не должно быть. Это ж надо характер иметь... типа ангела небесного. А Молчун мой хотя и скромен с бабами, но никакой не ангел, а живой мужик. Вроде меня или тебя, фрэнд. Прикинь.

Ну эта... Я молчу. Глаза, наверно, по кулаку размером. А он мне и грит: «В общем-то я доволен. Не думаю, что совершил ошибку. Вот его книги, – куда-то он на стол свой показывает... я даже и смотреть не стал, – они стоят моих неприятностей...» – «А зачем вас отправляют-то? Что, секретное что-то?» – «Нет. Ничего тайного. За деньгами, Ян. Все заработанное нами перечисляется на счет общины. Это достаточно много... А при правильном подходе к помещению полученных средств они могут дать немалую добавочную прибыль... Собственно, Вальс и живет этим. Когда-то Рай-Во-Плоти основали очень состоятельные люди. Первоначальная община была несметно богата. Но такая жизнь, даже при самом экономном подходе, должна была когда-нибудь истощить начальный капитал. Так и случилось. С туризмом, как ты помнишь, ничего не вышло. Наши как-то не сумели поладить с... чужаками. Извини. Я сам тебя не считаю чужим, ты же знаешь...» – «Ну, понятно». – «Промышленности у нас своей нет. Полезные ископаемые никто не разрабатывает. Это же рай. РАЙ. Пойми. Его нельзя портить. А за редкую древесину, экзотических животных и натуральную пищу многого не получишь... К тому же у нас никто не обязан работать. Только по желанию. Я, например, мог бы ничего не делать. Просто привык... руки чешутся. Иными словами, община была на грани банкротства. Открытие рудников на Терре стало нашим истинным спасением...» – «Да это ж конкретное зверство». – «С твоей точки зрения – да. А с точки зрения общины это разумная жертва немногими ради всеобщего блага. Таков наш внутренний общественный договор: некоторые должны работать на износ, мучиться и умереть ради того, чтобы все были счастливы». – «Надо было мне замочить тех типов. Вчерашних. Или еще кого-нибудь. Веришь, типа, есть большое желание...» – «Глупости. Как ты думаешь, Ян, много ли найдется охотников заполучить такую планету? Планету-игрушку?» – «До черта». – Я говорю, а сам думаю, мол, и нашим бы не грех такой кусочек оттяпать. Две терранские луны из трех заселили, в Солнечной системе для нас места нет. Вот третью заселим, а потом... В общем, кой-кто уже на Терру-5 искоса поглядывает. Как бестолково они свою территорию используют! Слишком щедро. А тут у людей проблемы. Может, потеснятся? Или, типа, помочь им потесниться? И на Терре-4, по-моему, тоже непорядок. Великорассы эти... Только, фрэнд, я тебе этого не говорил, и если чо, никому я подтверждать свой треп не стану. Понял? Ну и хорошо.

Ну эта... Хихикает Молчун. «Что хихикаешь?» – говорю. «Как это по-русски... Гляза завэдущиэ, руки загрэбущиэ. Тут уже были желающие. Женевскую эскадру мы спалили на орбите. Полвека назад. А потом десантный флот новых арабов. Боюсь, они даже сами не поняли, как это произошло. При мне было... Еще до рудника. Как ты думаешь, сколько стоит подобного рода система обороны? Особенно если она не должна осквернять своим присутствием поверхность планеты?» – «Понимаю. Немерено». – «Рад, что понимаешь. Теперь наша жертва не кажется тебе столь бессмысленной?» – «Молчун, да по-моему, какой-то ваш управленец типа с катушек съехал, и вы все вслед за ним едете. Ну раз, допустим, отсрочили, ну, другой... Потом же можно было что-то другое придумать...» – «На мой взгляд, наши устои предполагают естественность именно такого хода дел».

Ну эта... Думаю я: ладно, врубился. Не одобряю, но хоть понял. А вот почему они, новые шведы эти, так не любят Молчуна, хоть убей... «Ты размышляешь, чего ради я оказался здесь в столь странном положении?» – «В столь говенном». – «Видишь ли, когда нас отправляют на рудник, община как бы вырезает из своего тела кусок живой плоти. Прощается с собственным мясом. Мы все становимся для Вальса мертвецами. Есть даже специальный психорелигиозный обряд... для таких случаев. Общинный понтифик...» – «Кто? Я не понял». – «Что-то вроде главы нашей церкви. Человек, отправляющий культ в особо важных случаях. Так вот, понтифик делает маленький надрез на шее каждого... каждого... нет слова. Каждого уходящего, что ли. Это символ своего рода смерти. Смерти человека для общины. А теперь подумай: я работал восемь лет и пережил все... что ты сам знаешь. Кажется, община мне кое-что должна». – «Ежу понятно». – «Но как община может быть должна что-то ходячему мертвецу, аналогу вашей нечистой силы?» – «Как-как... Да перемудрили вы тут. Облизать тебя им надо было со всех сторон, героем сделать. Вот и все». – «У нас нет героев. У нас есть только те, кто выполняет долг, и те, кто его не выполняет». – «Ты ж выполнил!» – «Меня нет. Осталась моя телесная оболочка, неприкаянно бродящая по Вальсу. Я труп, Ян. Я мертвец». – «Ты живой человек. И нечего брехать попусту». – «Для тебя, может быть... а для всех прочих я не существую. Ты, кажется, видел кое-что». – «Баба тебя хотела, вот что я видел». – «Берта просто обожает все необычное. Например, переспать с трупом...» – «Или с немытым русским, это я понял». – «Ты не знаешь одного... Марта... дождалась меня. Дождалась, Ян! Увидела. Поговорила. И вышла за Карла. Месяц назад». – «Почему?» – «Нельзя стать женой того, кто не существует». – «Я никак не разберу, зачем вам... в смысле, им... весь этот кошмарик. Это ж бредняк, если подумать. Сами себя запутали в трех соснах». – «Просто задача не имеет разумного решения. А значит, лучше б ее не было совсем». Я вижу, хрен его убедишь. У него в голове, фрэнд, все уже клумбами уложено, аккуратно так, кирпичик к кирпичику, цветочек к цветочку... Ладно. Только он меня тоже не убедил. Тут у целой планеты ад кромешный под боком. Людей мертвецами делают, лишь бы не думать, на чей счет они все здесь кайфуют. И тут один вылезает из преисподней и ходит среди них. Прикинь! Он типа свидетель их общего долга аду. Чисто бродит-бродит и всем напоминает. Ой как всем нехорошо. Конкретно за это они его замочить хотят. Ну, не вот так просто замочить – а чтоб он пропал, исчез, растворился. Не видеть его, не слышать и не нюхать никогда... Вотак.

Ну эта... Я, значит, в ту ночь никак не мог заснуть. Ворохался-ворохался... Потом вроде заснул, но эта... в общем, хреново поспал. Встал, как последний придурок, в дикую рань. Неспокойно мне. Да не боюсь я их. Чего мне бояться – после рудника-то? Да мы их с Молчуном поимеем по полной программе! Или боюсь? Так и так я прикидывал, не пойму... Слышь, фрэнд, у тебя так бывает, что ты типа не поймешь никак, боишься ты чевонть или не боишься? Ну, вишь, и у тебя бывает... Я, в общем, решил: боюсь – не боюсь, одно дело. А другое дело, из простого куражу голову под кувалду мне ложить не резон. Надо бы посоветоваться. С кем? Понятно, не с Молчуном. Пошел я его будить, а он и не спит. Сидит в своем кресле во дворе, сонными лупалами хлопает, морда вся черная...

Ну эта... Я ему говорю: «Типа доброе утро, ты, хрен моржовый. Где тут можно достать попа?» Он чуть с дуба не рухнул... Что тебе опять про хрен? Ты достал меня, фрэнд! Моржовый – это очень большой, чисто как у моржа. Откуда мне видеть-то его, ты, бачок мусорный! Это выражение такое. Вежливая форма обращения по-русски. Усек? В смысле, понял? Ну, нормально... Так вот Молчун мне и отвечает, мол, доброе утро, конечно, только я тебя не пойму, Ян. Мол, ты священника имеешь в виду, нет ошибки, а? И весь такой перестреманный, на кой мне, типа, сдался этот поп, не поехал ли я с катушек... Или типа. «Нет, – говорю, – все верно». Он задумался. Рожа у него задумчивая стала. «Видишь ли, Ян, это не столь уж простое дело...» – «Нет, что ли, у вас попов? Протестанты вы?» – «Не протестанты... А ты что, Ян, негативно относишься к протестантам?» Я рожу скривил, конечно, потому что дед мой тоже свою рожу кривил насчет протестантов, типа без попа и христианство не в христианство, но Молчуну я объяснять ничего не стал, понятно, только сказал ему: «Да так. Ничо». – «У нас, конечно, есть с тысячу или около того лютеран... Однако, судя по...» – «Да». – «Не годится, я осознал это в полной мере. Но все остальные, включая меня, универсалисты. А это еще дальше, если я правильно понимаю». – «Не понял?» – «Официальная церковь Вальса – универсалистская. Она с равным уважением относится к любому вероисповеданию, философии или практике психофизиологической трансформации. Но трансцедентное начало отрицает...» – «Чо отрицает? Да ты нормально говори». – «У нас считается, что ничего потустороннего нет». – «А во что ж вы верите? Зачем вам вообще вера тогда?» – «Верования надо иметь, поскольку они дисциплинируют дух, отвращают от нравственной распущенности и воспитывают чувство долга». – «Одурели вы тут ребята...» – «Ты все-таки у меня в гостях, Ян. Конечно, я не рассказывал тебе про это раньше, прости. Но на руднике у нас были разговоры иного рода. Я думаю, тебе не стоит...» – «Ладно, прости дурака». – «У нас культ рацио...» – «Ты типа давай попроще». – «Культ разума, человеческого разума, понятно тебе?» – «Ну, давай дальше». – «Каждый поступок должен быть исполнен разума, совершая его, ты четко осознаешь собственные мотивы и берешь на себя ответственность за последствия. Разумность, умеренность и прагматизм – вот во что мы верим. Мы исповедуем психологическую уравновешенность, сбалансированность и полный контроль над деструктивными эмоциями. Понимаешь?» – «Нет проблем». – «Кроме того, универсализм – это прежде всего особая этика. Без нее все прочее теряет смысл. Попросту не работает». – «Без предисловий, а? Ты ж знаешь меня». – «Хорошо, Ян. В общем, мы веруем в гармонично развитую личность. Такая личность должна сочетать в себе интеллектуальную глубину, нравственную чистоту и физическое совершенство. Она должна быть воспитана в духе отказа от слабостей. Я имею виду, от потакания собственным слабостям. С точки зрения универсализма, каждого человека тянет к двум полюсам: исполнению долга и наслаждению. Мы... в смысле... универсализм ставит на психологическую гармонию. То есть на среднее положение между полюсами. С одной стороны, в каждом из нас взрастили мощное чувство долга по отношению к социуму, к общине. С другой стороны, община старается всем обеспечить максимальный комфорт, из которого член общины может извлекать наслаждение. Пока община способна воспроизводить подобное положение дел из года в год, машина нашего общества – на ходу». – «Все?» – «Основное». – «Основное – все?» – «Полагаю, да». – «Где ж тут вера? Нет тут никакой веры. Это вроде как техники на амфибии гайки закручивают, блоки вынимают-вставляют, так и у вас. Типа болт „а“ вставить в отверстие „б“; если не лезет – повторить... Технику я вижу, да. А веры не вижу никакой». – «Давай мы об этом не будем дискутировать». – «Не хочешь – как хочешь. Мне-то что! Мне по хрену. Последний чисто вопрос. Ты сам-то во все это веришь? Восемь лет ты на руднике сидел, гнил, а вчера эта шпана твоего Вороного забила, и ты веришь во все такое теперь? Или как?» Молчит. Глаза отвернул. Или типа «машина» эта в башке у Молчуна сбой дала? Паленый же мужик, понимать же должен, прикинь... Молчит. А потом грит: «Тебе вроде священник нужен был?» – «Точно». – «Надо лететь в отель». – «На хрена?» – «Отель очень велик. Фактически это даже не отель, а маленький город. Многие по-настоящему состоятельные люди живут в нем постоянно, год за годом. Там, кажется, есть и православный священник, и католический, и дипломированный специалист по вуду, и даже какой-то эзотерический гуру». – «По-настоящему, гришь, состоятельные?» Ну, он заржал, и я тоже.

Ну эта... Подлетаем мы, значит. Вокруг отеля, ну, не рядом, а так, на расстоянии, – бетонная стена, колючая проволока. И типа даже... у меня чуть фишки на затылок не откочевали: это ж контрольно-следовая полоса! Я такое только в фильмах видел. Про гденть на Земле или на Марсе. У нас-то нет границ, на Терре... А за полосой – лес, озерко, птички чирикают, а потом уже домики... прямо в лесу начинаются... Ну и сама главная громада – у моря. Здоровая. Молчун говорил, может принять семьсот человек, и почти все места заняты... Вотак. Тут Молчун, на меня глядя, поясняет, так мол и так, чего видно, то неопасно. Не проволока тут Вальс от отеля отгораживает, есть вещи и похитрее... Так и сказал: «Вальс от отеля», а не «отель от Вальса». Понятненько. «Да врубаюсь я, врубаюсь, – ему отвечаю, – типа чистота и тишина...» – «О да».

Ну эта... В отеле тут, если кто из местных чо попросит, то с полным к нему уважением. Меня бы, может, как кота помойного со входа бы пинком... а Молчуна послушали, и на раз его дружка Данилевича внутрь пустили. Он грит, мол, я снаружи подожду. Я ему: «Побудь ты там. Это вроде полезно. Для души и, говорят, здоровью помогает... Психическому». А он улыбается так грустно и чисто с пониманием: типа, не затащишь. «Для меня этот путь закрыт», – грит. Ну, я плюнул, раз такое дело: «Вот же дурак! Ладно, тебе на сковороде жариться».

Ну эта... Вся эта халабуда крутая до жути. В смысле отель внутри. Женевцы его держат. Я, значит, по-женевски спросил у мужика из обслуги, как попа-то зовут. Он вспоминал, вспоминал, вспомнил наконец: «Otez Vassili».

Ну эта... Чуток я на службу запоздал. А там – всего человек десять. На службе. Поп старый, низенький, волоса всклокочены, в глазах красные жилки. Но старательно так ведет, нигде, видишь ты, не сбивается. Я, значит, подошел нему после службы. «Отец Василий, – говорю, – надо бы исповедаться и причаститься. Можно или как?» Он согласился. По морде его вижу: типа доволен. Скучно ему тут. Никого нету. В смысле, кроме этих десяти или там двенадцати... Наверное, раньше больше было. Ну ладно. Я-то, понятно, тоже рад. Я потому что всегда попов боялся. Ну, ты чисто пристал к нему за чем-нибудь, и так в тебе страх играет, что вот ему сейчас типа не до тебя, у него там всякие реальные дела, мысли в голове... или типа. Тратит он на тебя время, тратит, тратит, а тебе как-то все не по себе. Холодком пробирает. Может, оно так и надо. Храм – место хорошее, но ты с ним как с лялькой не балуй. Какая-то строгость нужна. Вотак.

Ну эта... Грехи он мои отпустил, причастил меня, значит, а я к нему с конкретным вопросом: «Отец Василий, надо бы чисто побеседовать... Время-то у вас есть? Кой-что спросить бы надо». Оба! Блеск такой в глазах появился у отца Василия, чисто рыбак на поплавок глянул, а тот рыбиной аж на самое дно утянут... Он отвечает: «Конечно. Время для духовной беседы у меня найдется». Понятно, страсть как хочется ему меня окормить. В смысле, духовно. Ну, я ему чешу, какие тут дела творятся на этом долбаном Вальсе, и до чего мне противно, и еще того больше непонятно, чо дальше-то делать? Как будет правильно, в смысле, по-божески, как надо? «...Потому что, – я грю, – это ж не жизнь с такими уродами! С упырями со шведскими...» А он глядит на меня со строжинкой. И точно, я тут только врубился: сам-то я хотел, чтоб поп какой-нибудь, или типа того, разрешил мне убраться отсюда, пока цел, а поп мне ничего такого разрешить не хочет. И сейчас он мне чисто врубит на всю катушку. Наверно, правильно врубит. Дед мне еще говорил, типа не надо путать попа с психоаналитиком. Типа, разные профессии. Ну, так и вышло. Говорит он мне, отец Василий, значит, правильно, как по-писаному, даром что старый пень, мозги ясные, в общем, мол, какого хрена я так много думаю о себе? И что-то там вроде хоть бы веры и было до едрени фени, аж горы сдвигать можно, а без любви, кроме дерьма, однохренственно ничего не выйдет. Вотак. Ну, новые шведы, да, значит, люди своеобразные, и благодать на Вальсе повывелась, а только и о Молчуне надо подумать... «Ведь он тоже новый швед, разве не так?» – «Ну, швед...» – а сам прикидываю, какой же он новый швед, он же вроде нормальный, он, может, потому и чужой здесь, что нормальный, а не потому, что живой жмур... А может, я хрень порю? По-вашему, фрэнд, это будет «нонсенс». И отец Василий мне: «Он тебя приютил, от нищеты избавил, так и люби его. Молчун – твой ближний, твой самый ближний. Люби его, молись за него». – «Да он меня в лихо втравил аж по самое не могу!» – «Прости ему. Все мы бываем слабы. И сказано: кто без греха, тот первым пусть бросит камень... Или ты безгрешен? Или ты честнее, храбрее, умнее других? Прости ему. Всех надо прощать. И того, кто ударит, и того, кто украдет, и того, кто предаст. А он тебе немало добра сделал». – «Вот вы говорите, отец Василий, всех прощать. А есть же мой любимый святой, Александр Невский. Из наших, из русских. Он что, немцам простил, когда они вперлись? Он типа вышел и отымел их всех. Так что перья конкретно летели... А? Не простил, а вышел и надрал. О! Как раз и шведов он тоже вздрючил. Что против этого скажете?» – «Так ведь он не за себя. Он за всю землю, за весь православный народ». Тут я заткнулся. Ну да, странно, но складно выходит. Никак не завязывается в моей голове узелок, что, значит, если бы немцы пришли и полили бы грязью одного Александра Невского, а свинства бы никакого людям не творили, то ему бы лучше подставить морду, и по его морде молотили бы и справа, и слева. Тогда бы он вроде был христианин что надо. А с другой стороны поглядеть: ну, личная разборка у него, Бог тут при чем? Бог говорит: убивать не надо... В общем, путаница выходит. Или нет?

Ну эта... Отцу Василию, понятно, я спасибо сказал, а покоя никакого не получил. Весь в смущении. Вотак.

Ну эта... Молчун, понятно, спрашивает меня: «Доволен?» И я, понятно, говорю ему, что да, мол, доволен. Я, значит, теперь отмалчиваюсь, а ему, вишь ты, интересно, чего там. Я вроде как он, а он вроде как я. Как я объясню-то ему все эти дела? Летим обратно. Ну, с самим Молчуном выходило яснее ясного. Прав поп: совестно его бросать. И надо бы, уже припекает... а совестно. Оставаться придется. На Бога я, фрэнд, понадеялся, что от смерти или какой другой беды избавит... Еще на родителей мысли мои зашли. Вот как их простить? Они ж меня продали. А если б я сгинул на хрен? Раз двадцать мог бы сгинуть. Запросто. На руднике это очень даже запросто. Пернуть не успеешь. С их стороны, значит, вышло прямое злодейство. И я старался, и с той стороны заглядывал, и с этой, а никакой типа зацепочки, чтоб их простить, никак найти не мог. Вотак. А потом меня чисто перещелкнуло: я ж не хочу их простить! Мне ж удобнее их за уродов держать. Сам я кто? Да никто, кусок дерьма. Школа, потом три года частного извоза, потом год рудника. Семнадцать лет мне, а ничего больше у меня нет, и не видно, когда моя жизнь на крутые дела и большие бабки повернется. Даже бабы порядочной и той у меня нет. Вообще никакого толку... А пока, значит, я папашу с мамашей не простил, есть кому в моих бедах виноватым быть. Значит, сам я имею полное право жить охламон охламоном. Простить всегда можно, только чаще всего очень не хочется, прикинь, фрэнд. Что теперь? Теперь только подумать осталось, вот если б я хотел их простить, как бы я их злодейство обошел? Да просто бы я обошел его. Это я, я знаю, как там говенно, на руднике, и что люди там в момент загибаются, и что никуда, кроме рудника, с моими статьями не попасть. А они, лохи, уши развесистые, простые оба как банка пива или дешевый чип в башке. Они знать ничего не знали. Думали, наверно, козлы: сынок-придурок отсидит тихо год, выйдет, остепенится... А ведь еще чуток, и мне бы загреметь по хорошей статье, по настоящей, потому что жизнь у нашей кодлы была крутая, а бабок на нуле, и мы уже итак типа кой-чьи карманы подчищали до чистого... Ладно. Может, и не знали они. Даже скорей всего не знали. После рудника искали они меня? Искали. Встретить хотели? Хотели. Да я сам им не дал... Вотак.

Ну эта... Повеселело мне. Сижу я, вишь ты, лыблюсь, наверно, Молчун потому что рожу мою разглядывает и тоже лыбится. А я тут решаю, может, кинуть им весточку, паразитам моим, а? Завязался, значит, узелочек в моей башке. Не сразу, правда. Но получилось. Прикинь. И сидит рядом со мной мужик двадцати шести лет, надо ему, чтоб я никуда не делся, чтоб я чисто не свалил... Ну, надо ему, так и ладно. Типа дровосеком пока заделаюсь. Все лучше, чем нищим побираться... И я его так это нормально по плечу хлопаю, ну и говорю: «Да ты не вибрируй, братан, никуда я...» Оба!

Ну эта... Падаем мы. Последний мандец наступает. Я и докукарекать не успел, а наша эта хрень в воду грянулась и, значит, на дно идет. Череп у меня трещит, потому что черепом я об что-то приложился как положено. Чуть мозги не расплескал. И вижу я, как Молчун матерится по-своему и все пытается, значит, что-то там задействовать, что форцать перестало, но ни хрена у него не выходит. Ну или выходит... как раз – хрен. По-английски, фрэнд, этот хрен будет «маздай». А вода уже вокруг зеленая с пузыречками... Хлюп! Сели мы. На самое дно. Черные разводы по сторонам, это, значит, ил поднялся, водоросли, рыбки, как в аквариуме... Молчун мне и говорит: «Я поднять машину не могу. Аварийная служба тоже почему-то не вызывается. Но нам нельзя, Ян, сидеть в бездействии. Ил нас засосет, и дальше будет очень трудно выбраться... Так что я открываю фонарь, и мы всплываем. Ты плавать умеешь?» – «Угу. Где мы, мать твою?» – «Озерко у меня рядом с усадьбой помнишь?» – «Ну». – «Мы в нем. Пять метров воды над нами. Максимум семь. Риск невелик, Ян». – «Твою мать!» – «По счету три...»

Ну эта... Полна пасть грязи у меня. Тригоссподабогараспроматьтак. Въезжаешь, Джонни? Молоток.

Ну эта... Сидим на берегу, обсыхаем. Он грит: «Невероятное совпадение... Одновременно отказала электроника и отключилась связь с диспетчерской. Они должны были удержать нас в воздухе или мягко посадить – по лучу. Не может быть, Ян, этого просто не может быть». – «Может». – «Не понимаю». – «Да все ты понимаешь. – Я уже разозлился, как со щенком он со мной типа, что ли? – И я давно, видишь, врубился». Молчит. Сказать ему нечего. Плакать на руднике разучился. Без водки не плачется ему. А если б я типа не задержался чуток? Ну, у попа. Чуток побольше не задержался бы для беседы, а? Прикинь. Эта б его долбаная электроника гробанулась бы, пока мы летели. А мы на такой высоте летели, что от нас бы тогда и перьев не собрать. Повезло нам, как раз в жизни везет. А второй раз уже так не везет. Ладно. Короче, спрашиваю у него: «Молчун, ты типа не хочешь на Терре пожить? С твоими бабками будешь там как слон в зоопарке – на всем готовом... И я рядом буду. Устроиться помогу, если что». Он вздыхает чисто баба над дырявой колготкой: «Разве можно по своей воле уйти из рая?» – «Да ты офонарел! Какой тебе тут рай!» – «Это ты так думаешь. А я свою землю очень люблю, Ян. Я ради нее восемь лет... И если... даже... она... они... я все равно отсюда...» – Ну, рожу сморщил, а слезы однохренственно не текут. Я ему: «Ты точно решил, мужик? По-моему, ты ошибку делаешь». – «Может быть, Ян. Но я от своего дома не отступлюсь. За пределами Вальса мне места нет. Вернее, я сам другого места для себя не хочу». – «Твердо?» – «Да. Я уже думал». Чо мне делать-то? Вроде и я все решил. Там, в воздухе. Но никто ж мне не сказал, что шкуру тут свою каждый день на кон ставить придется. Ну или типа. Я так не могу. Я живой человек. Эти игрушки мне во где! И вот здесь я не хочу, а говорю: «Сам подохнешь и меня угробишь. Я с тобой не останусь». Думал, он расстроится. Смотрю, нет! Какое там. Заулыбался, типа его от неудобства избавили. И грит: «Прости, что подверг тебя опасности, Ян. И спасибо за твой визит. Я несколько ожил... Сегодня ночью я приобрел для тебя место в лайнере. Ты отбываешь через десять часов, и я даже не знал, как тебе об этом получше сообщить. Думаю, антиграв службы доставки сташун’а по пути не откажет... На твое имя я приобрел домик в вашем городе Рио-де-Сан-Мартин. С таким расчетом, чтобы ты смог сдавать полдома. У вас, на Терре, тебя встретит банковский служащий. Он должен вручить тебе карточку... подлечить твои легкие там хватит. И еще немного сверх того... к сожалению, мои финансовые возможности далеко не беспредельны. Не знаю, чем еще искупить неприятности, которые тебе достались по моей вине...» – «Брезгуешь?» – «Да ты что! Я действительно не хочу потянуть за собой еще одного. С самого начала я проявил непростительное малодушие». – «Знаешь, ты вызови доставку прямо сейчас. А сколько надо, я на сташун’е вашем отторчу». Молчун закивал так понимающе. Чо он там подумал себе? Он подумал: вот Ян Данилевич от смерти лютой спасается. И ни хрена он не понял. Да я стоять чисто рядом с ним, таким святым из себя, просто не мог. Мне бы только его не видеть. Прикинь.

...Вот я и думаю, фрэнд, как он там сейчас, хренов Молчун? Э, братан, да ты типа совсем окосел. Губешками хлопаешь незнам чего... и какая же у тебя рожа красная! Что? Уже и понимать перестал? Да что тут понимать... Дерьмо я обыкновенное. Продал Молчуна, а потом бабки его взял. Слышь ты, восп, Джонни, заснул ты? Нет? Дерьмо я. Понял ты? Да, братан, хрен я лежачий, даже еще хуже... Чо? Чо? Для меня это хороший шанс на карьеру? Я тя правильно понял, Джонни? Я типа не ослышался? А хочешь по роже тебя шмазну? Как цуцика сапогом, а? Мне по роже тебе дать щас очень хочется, прикинь, восп! Ты... ты... гад! А он... Молчун... он как спаситель для них был. И для меня он был как спаситель... Нельзя, чтобы спаситель был один, понимаешь ты, рожа недоделанная? Нельзя так, нельзя, вот что хошь, а нельзя так, неправильно.

Э! А ты, чего тебе надо? Да не трясу я его, амиго, не трясу я воспа, вот, видишь, уже перестал... Да не пьяный я. Я не пьяный, я даже норму не выбрал, прикинь, мужик? Типа тоскливо мне... Все. Все, отпустил я эту красную рожу... счет мне давай, я валю отсюдова... Что он там лепечет? А? Не врублюсь никак... А? Я – сумасшедший? Я типа – мэд? Я типа – данки? Это я – сумасшедший? Совсем оборзел. Оба! Да не трогай ты меня, парень, не трогайте вы меня, ребята, черт, а ну! Сам уйду. Так, блин, хотелось мне разок засветить фотку этому воспу, все, засветил, свободен... нет, не надо ментов... слышь, братан. Ты русский или нет? Латино? Ну один хрен ты наш, не надо ментов... два тарифа я плачу и за такси для этого урода тоже... пойдет? Давай, это, помоги мне его поднять. Он грит, я сумасшедший... Да черта лысого! Я – нормальный! Это я-то как раз нормальный и есть. Просто плохо мне... Ты понимаешь, как мне плохо, парень? Ни рожна ты не понимаешь. Чем отличаюсь? Да не такой я, как он, парень... Мозги – это не все, парень... Именно. Ты понял, мозги – это не все, парень. Погоди. Прислони его. Давай. Во-от так. Подожди чуток, еще две гривны – с меня. Так подождешь? Дарма? Ну спасибо, братан... Я... сейчас... я... две минуты всего...

Диспетчерская! Диспетчерская! Да что ж ты не вруба... Диспетчерская, мать твою, дай мне разговор с Вальсом... Да, с планетой Вальс. Стоимость? Да плевать мне, я заплачу, я разденусь, но заплачу, не вибрируй, девка, твое дело счет отправить... Да быстрее же ты, дура, черт, ты пойми, пойми ты, ты только пойми меня... он один там... он не может быть один... он не должен быть один... должен быть кто-то рядом... обязательно... хоть кто-то – рядом.

Март – апрель 2002, Москва – Севастополь

Примечания

1

Восп – от англ. WASP (White Anglo-Saxon Protestant).

2

«В Швеции все дорого» – любимое выражение современных шведов.

Content

Володихин Дмитрий Михайлович Мой приятель Молчун

Дмитрий Володихин Мой приятель Молчун

Примечания