Елена Смехова

Французская любовь

Моим любимым мужчинам, Сереже и Лёне, посвящаю…

Глава 1 Как не повезло яблоку…

Я опять гуляла по Парижу. По несравненному городу-мечте. Шел дождь, и Париж был похож на картины Писсарро. Или Клода Моне.

Никогда прежде не принимала дождь я с таким восторгом. В Париже он обладал особой, необъяснимой прелестью — не повергал в обычную беспросветную тоску, а напротив, настраивал на легкую, невесомую грусть.

Почему-то в этот раз я не плыла на теплоходе по Сене, не любовалась собором Парижской Богоматери, не бродила по Монмартру, улыбаясь встречным прохожим.

Я увлеченно покупала продукты на рынке в центре Парижа. Никогда не думала, что буду заниматься подобной ерундой в городе своей мечты. И потому отчетливо, со всей определенностью осознавала, что это было не во сне.

Раньше я с завидной регулярностью улетала в своих снах туда, где в недосягаемой дымке обитали удивительные и не понятные мне существа — французы. С раннего детства воспитанная на романах Ги де Мопассана, Андре Моруа, Оноре де Бальзака, А. Дюма, на фильмах Рене Клемана, Жана Трюффо, Кристиан-Жака, я буквально бредила этим городом — самым романтическим городом на земле…

И я летала, летала туда во снах несчитанное количество раз… и с каждым разом все отчетливее и ярче вписывалась в улочки, бульвары и даже рестораны Парижа, но никогда — не в атмосферу рынка! (Да если и возможно опускаться до подобных бытовых мелочей, то лучше уж как угодно, только — не во сне!)

Выходит, на этот раз мне повезло и я смогу осуществить все задуманное: посетить места, которыми бредила с детства, прикоснуться к неподвластным времени святыням, пообщаться с живыми, невыдуманными французами!

Но я все ходила по рыночным рядам — прицениваясь и трепетно трогая красивые глянцевые овощи, одновременно равнодушно проходя мимо мясных рядов и не обращая внимания на уговоры словоохотливых торговцев.

Наконец я остановила свой выбор. На салате из свеклы.

Ничего «романтичнее» нельзя было придумать!

Почему не на салате из спаржи или артишоков?

Почему не на свежевыловленных устрицах или, на худой конец, не на пресловутых лягушачьих лапках?

Как же меня угораздило? В недоумении от своего столь неординарного поступка я проснулась.

12 ноября. Суббота

9.00. Медленно выплываю из сна и пытаюсь собраться с мыслями. Звонок.

— Доброе утречко! Какие планы? — знакомый томный голосок. Сколько я ни репетировала, ни разу таких воркующих интонаций добиться не смогла. (Может, именно в этом кроется мой неуспех у представителей бомонда?) Хорошо, начинается суббота. Не надо ломать голову, куда себя деть. Какие планы? Да не придумала еще…

— А что? — Осторожный вопрос с надеждой в голосе. Не грядку же вскапывать, в конце концов, зовет меня жена любимого дяди в середине ноября?! Точно, не грядку.

— Собирайся и приезжай. Часам к четырем. Продумай форму одежды. Как? Ну, строго и элегантно. Как это — ничего нет? А-а, понятно: то, что объединяет всех женщин?.. Все, некогда болтать, надо еще пирог испечь. Кстати, у тебя хорошо сырный получается, приезжай с запасом времени, поможешь… — и брякнула трубку.

Главного так и не успела спросить. Ради кого сыр-бор? Впрочем, это не важно. Иду в гости. Значит, суббота не пропадет…

13.00. Еще не придумала, чего бы такого строго-элегантного на себя нацепить. Знать бы, перед кем красоваться… Надо перезвонить.

13.10. Во дела! Оказывается, в гости приглашен француз. Настоящий! Спокойно, детка, спокойно! Тебе не 16 и даже не 20 уже, чтоб впадать в такое нездоровое возбуждение! …Эээ… «эситюн экзистепа…»

14.30. Через час выходить, а я все еще не придумала, в чем идти! Как можно так жить?

В битком набитом гардеробе — ни одной стоящей вещи. Ну, чтоб француза покорить. Интересно, кстати, а сколько ему лет? Может, и не стоит расшибаться в лепешку? Или все же стоит? Это ж француз, а у французских мужчин, как известно, нет возраста!

Эх, было бы у меня маленькое черное платье!..

Кстати, а куда запропастился мой вязаный пуловер цвета давленой вишни? Он вполне мог бы сойти за платье… ну, если напрячь фантазию. А-а, вот и он, драгоценный! Сколько же раз он выручал меня? Уж очень выигрышная длина — повыше колен, но не слишком… в самый раз. Ох, нет… опять мимо. Год назад вроде еще так сидел, так сидел!.. Горько, до обидного горько осознавать, что все меняется… Все, тогда буду скромницей. Черные джинсы и черная водолазка. По-моему, беспроигрышный вариант. Ну, в общем-то неплохо, хотя слегка и мрачновато. Боже мой, времени уже нет совсем, а мне еще пирог печь!

Что бы такое придумать, чтоб оживить мрачность? Шаль бы какую-нибудь. О! Гениально! Посадский платок! Есть же у меня — ярко-синий, с крупными цветами… Где он?.. Вчера же глаза мозолил… Все, выключаю электричество… Ах, вот он! И смех и грех. Сама же пристроила его на днях поверх торшера — для красоты и рассеянного света. Вовремя попался на глаза. Здорово придумала. Можно на плечи накинуть небрежно, можно на бедре повязать. И смотрится оригинально, и национальный колорит в одежде появился непринужденный. Славно получилось. Пошла я.

0.30. Знакомство состоялось. Непонятно только, зачем мои родственники позвали и других одиноких женщин помимо меня.

Я встретилась там даже с Галкой, которую не видела полгода. Теперь, правда, она считается подругой тети, потому что когда-то оказала той неоценимую услугу по бесплатному удалению грыжи у любимого пуделя. И на основании этого ее теперь стали приглашать на всевозможные светские мероприятия. Я, разумеется, понимаю тетино глубокое чувство благодарности, подкрепленное желанием иметь в ближайшем окружении столь необходимого человека, но при чем тут вечер моего знакомства с французом? Я, конечно, изобразила безумную радость от встречи, идеально продемонстрировав свои открытость и доброжелательность. Затем приступила к главному. К нему. Французу.

— Жерар, — представился он и галантно поцеловал мне руку. Кажется, я слегка покраснела.

— Анна, — откликнулась я и зачем-то сделала книксен.

Он был рыжеволос. Сухощав, подтянут. На вид от сорока трех до сорока шести. Не красавец, но весьма мил. Мы пили французское вино, закусывали сыром (как принято в Париже), но больше всего его покорили пироги. Особенно мой, разумеется! Как выяснилось, у себя дома он редко позволяет себе даже круассаны, но в России-то чем красна каждая изба? Известно чем, и Жерар уяснил это с самого первого своего приезда. По-русски он говорил отменно, и потому беседа текла легко и непринужденно. Он с неподдельным интересом поглядывал на каждую из приглашенных для него дам из-под рыжих бровей, а уж они (мы) старались, как могли. Делились, например, своими познаниями в области современной литературы, театра и кино, что его, специалиста-киноведа, живо интересовало.

И все же то, что приглашен он был исключительно ради меня, стало понятно лишь под конец вечера. Мы все вдруг как-то совершенно синхронно засобирались домой. Каждый к себе, разумеется. Но вместе — из гостей.

Галка-ветеринарка тут же засобиралась с нами. Подогретые хорошим вином, мы щебетали всю дорогу. Самые глупые наивные женские вопросы, которые крутились на языке весь вечер и которые мы стеснялись ему задать, чтобы не нарушить заданного тетушкой светского тона, буквально посыпались из нас. Он быстро подхватил нашу с Галкой игривость и отвечал в том же духе, поблескивая лукавым французским глазом.

— А какие женщины вам нравятся? — собравшись с духом, выпалила я.

— Уф-ф-ф, — по-французски раздул он щеки и выпустил воздух, выдерживая паузу. — Ну, видите ли, у меня здесь нет стереотипа. Если взять, к примеру, актрис, то у Вивьен Ли я выделяю ее прекрасные глаза, у Софи Лорен — красивую грудь, у Шарон Стоун — изумительную фигуру, а Сьюзен Сарэндон — умная, тонкая натура с богатым внутренним миром. В каждой женщине есть свой, неповторимый шарм…

— Скажите, Жерар, а если все вами вышеперечисленное — и глаза, и грудь, и фигура, а самое главное — бездонная душа — соединяются в одной женщине?! — с наигранным надрывом воскликнула я. — А… счастья нет?

И тут он внимательно на меня посмотрел.

— Как я понимаю, вы намекаете на себя? — и окинул меня с ног до головы еще более пристальным взглядом. Хорошо, что я была в пальто. До щиколоток.

Мы спустились в метро, продолжая диалог на заданную тему.

Подруга все это время отрешенно улыбалась, понимая, что отступает на задний план. Но вклиниться, увы, было уже некуда.

Напоследок, нехотя выходя из вагона на своей станции, она предложила встретиться еще раз. Всем троим. Мы с Жераром согласно закивали, душевно с ней попрощались и продолжили свой путь вдвоем. Он жил в двух остановках от моего дома.

— Зайдем ко мне? — неожиданно предложил он, когда поезд подъехал к его станции.

Я не была готова к такому стремительному развитию событий.

— Ну, как хочешь, — тем же тоном отреагировал он на мой отказ, — я тебе позвоню…

Удивительно, но это прозвучало не вопросом, а именно утверждением. Наверное, у них так принято. У французов.

16 ноября. Среда

Пролетело четыре дня. Я работала над очередным редакционным заданием.

…Помню, как несколько лет назад на негнущихся ногах шла по коридорам Останкино, чтобы взять свое первое интервью. Меня, начинающего корреспондента без специального образования, кинули как слепого котенка в бурлящий океан профессии с захватывающим дух названием «журналист», не поинтересовавшись даже, умею я брать интервью или… Впрочем, «или» не существовало. Мой добрый дядя помог мне устроиться в популярный еженедельник, отрекомендовав мое перо как «быстрое», «легкое», «энергичное», и ему поверили на слово. Да и как ему, известному деятелю культуры, могли не поверить? А он просто очень верил в меня, вот и дал мне возможность для самореализации.

«Тебе надо писать, Анюся, — говорил он мне, — научными статьями в наше время ты себя не прославишь и тем паче не прокормишь. Я вижу твой потенциал не только в науке. Ты интересная, разносторонняя девушка, и рано тебе зарывать свою молодость в архивах Ленинки».

Я слегка посопротивлялась, доказывая необходимость своей диссертации для всего прогрессивного человечества, но недолго — в душе я понимала его правоту. И вот — смело ринулась осваивать новые высоты.

Но когда в первый же рабочий день я с ходу получила задание взять интервью у корифея тележурналистики Владимира Цветова, мои лихость и задор неожиданно куда-то испарились… Почему-то меня никто и не собирался просвещать, КАК это делается: с чего надо начинать и чем заканчивать, как должны придумываться и задаваться вопросы, каким образом отлавливается нужный персонаж и чем его заманивают в коммуникационную ловушку… Тогда я изо всех сил постаралась замаскировать на лице смятение — напротив, изобразила полную боевую готовность и, поразмыслив, пошла своим, исследовательским путем.

Самым сложным, казалось, было добыть его номер телефона и договориться о встрече. К счастью, благодаря многочисленным дружеским связям осуществить это удалось всего за полдня. Вооружившись ручкой и блокнотом, я рванула в Останкино к назначенному времени, но по мере приближения к кабинету интервьюируемого ноги все больше деревенели и начали едва ли не заплетаться.

Цветов встретил меня доброжелательно, сразу предложил сесть. Моя открытость была мне порукой.

— Вы не против, если я буду за вами записывать? Дело в том, что это — мое первое интервью, я не успела раздобыть диктофон… и… очень волнуюсь! — выпалила я с неподдельной искренностью.

— Не беспокойтесь, — понимающе улыбнулся он, — я буду говорить медленно.

Как выяснилось позже, далеко не все обладали благородством и деликатностью Цветова. Мой следующий интервьюируемый — телеведущий Бирман — при попытке записать его ответ в блокнот отчитал меня за неподготовленность как девочку-двоечницу и предложил прийти в другой раз — уже во всеоружии. Он был на поколение моложе Цветова и не столь знаменит, но, вероятно, сам считал себя фигурой настолько значительной, что даже мою просьбу говорить помедленнее посчитал оскорбительной.

Я стойко пережила все свои первые ошибки и поражения.

Блестящего В. Цветова я до сих пор вспоминаю с благодарностью, чего не могу сказать о Бирмане, следующего свидания с которым, разумеется, не состоялось. Даже сейчас, встречаясь на разнообразных тусовках, я делаю вид, что впервые вижу его и якобы совсем не узнаю. Допускаю, что это выглядит по-детски глупо, но чувство унижения и тех комплексов, которые я приобрела вследствие общения с этим персонажем и от которых избавилась лишь после десятка последующих успешных интервью, вряд ли возможно забыть…

Однако я отвлеклась. Свою авторскую программу, о которой мы тогда беседовали с Цветовым, он передал преемнику, к которому меня и отправил в начале этой недели мой редактор. Расшифровав пленку, я схватилась за голову.

— Дорогая, сочувствую, — сказала коллега по цеху после того, как я дала ей прослушать кусок записанного безобразия. — Тебе надо или оставить все как есть, ничего не меняя и не редактируя, тем самым выставив его полным дураком, либо причесать текст до неузнаваемости. Нехилая работка тебе предстоит!

Она оказалась права. Материал нужно было сдавать во вторник. То есть уже на следующий день. Изрядно попотев, мне пришлось убрать из двухчасового разговора три четверти пустой болтовни и словоблудия, в собственной интерпретации передать «непричесанные мысли» молодого телеведущего и, наконец, пригладить то, что осталось, пытаясь найти, осознать и сохранить основную мысль.

— Аня, вы — гений, — позвонил мне герой моего репортажа после прочтения готовой статьи. — Я даже не подозревал, что так умно и складно выражаюсь!

19.30. Решила вознаградить себя за проделанную работу. Зашла в магазин и купила цыпленка. До зарплаты оставалось несколько мучительных дней, и потому ни на что другое денег уже не хватало. Облизнувшись на маринованные грибочки, мясистые розовые помидоры, ароматную черемшу и роскошные пирожные в желе, пошагала домой с одним цыпленком.

20.00. Натерла добычу солью, чесноком и перцем, кинула ее в кипящее масло на сковородку под груз. Славный 8-килограммовый булыжник достался мне от предыдущих жильцов. Обычно он выразительно лежит на кухонном подоконнике, вызывая неизменные вопросы гостей: «А это что?» или «А это для чего?».

Я люблю отвечать вопросом на вопрос: «А вы как думаете?»

Ответы порой поражают своей неординарностью, но чаще всего оказываются верны. Булыжничек действительно служит мне грузом и для лучшей сцепки склеиваемых поверхностей, и для квашения капусты, и конечно же для жарки цыплят.

Пока моя распластанная жертва шкворчала на сковороде, издавая дразнящие запахи, я готовила салат. В него, как правило, у меня идет любое овощное, которое я нахожу в холодильнике.

Сейчас пригодились кусок сырой капусты, морковка, пара редисок, соленый огурец, луковица, нарезанная кольцами и вымоченная в трех водах, и даже полбанки салата «Дальневосточный» (из морской капусты). Ах, как хорошо было бы добавить еще и помидорчик! М-да-а…

21.30. Все равно это был пир. Я даже допила красное вино, оставшееся от визита Кольки — давнего поклонника, безнадежно влюбленного в меня со времен пионерского лагеря. Он периодически наведывался в гости. В основном когда ссорился с женой. Видимо, чтоб пощекотать себе нервы непременно ностальгическим образом. Моим то есть. Причем прекрасно знал, что практического толку от своих визитов он никогда не получит. Однако мой светлый образ щекотал ему не только нервы, но и душу, вот он и довольствовался этим.

Вино было средней вкусности, но идти покупать себе новую бутылку, чтобы выпить ее в одиночестве, я посчитала неприличным. Не дошла еще до такого состояния, чтоб самой покупать себе духи, цветы и спиртное. Какого «такого» состояния — сформулировать, как ни старалась, не смогла. Такого, и точка. Всегда находится кто-то, кто считает за честь доставить удовольствие очаровательной барышне. Прелестнице. Чудной обворожительнице. Красотуле, чего уж там!

Странно даже, что приходится пировать в одиночестве такой восхитительной, несравненной… нет даже точного определения, чтобы подчеркнуть всю многогранность этой… меня… У-у-у-у, вино ударило в голову…

Зажечь свечи, включить Дассена. Срочно Дассена! «О-о-о, шанзелизе…»

22.30. Звонок.

— Анна? Добрый вечер. Это Жерар. Как дела?

Вот это неожиданность! И прямо под Дассена. Соберись, детка, это всего лишь традиционное французское приветствие: «Коман сова?»

— Сова бьен, — парирую. То есть «отлично».

— О, — довольный смешок в трубку, — очень рад. Я улетал в Питер, сегодня вернулся. А как ты?

— А я никуда не улетала. Писала статью.

— Статью? Какую? Куда?

Хороший вопрос. Он, оказывается, даже не знал, чем я занимаюсь! Впрочем, что тут удивительного — говорили ведь мы в прошлый раз в основном о нем!

Немного о себе. Совсем чуть-чуть, чтоб не показаться занудой.

— Что ты делаешь завтра?

Так. Выдержать паузу. Никаких «А что?». Работаю, что еще можно делать в четверг?

— Мы могли бы поужинать вечером?

Спокойно. Задержать дыхание. Не суетиться. Отвечать с достоинством.

— Я должна подумать. — Так, кажется, изображают достоинство?

22.45. Он дал мне время на раздумье. О боже, ужин с французом! Мечта моего девичества! Итак, собраться с мыслями. «Мет-рополь» или «Националь»? Тут главное — не продешевить. Раз с французом, то самое фешенебельное… Самое романтичное…

22.50. Звоню тетке. Можно, наконец, не скрывать ликования.

— Он мне позвонил!!! И пригласил на ужин!!!

— Нюра, возьми себя в руки. Пригласил — хорошо, правильно даже, ты и должна была ему понравиться.

— Куда он любит ходить? На что мне рассчитывать? Может, самой предложить «Метрополь»? Или «Националь»?..

— Детка, о чем ты говоришь? Не обольщайся. Скорее всего, он сам напросится к тебе. На ужин. Или пригласит к себе. И учти: он жмот, как все французы. На особую щедрость не рассчитывай!

Зачем она так? Хочет остудить мой пыл, чтобы я своими бурными эмоциями семью не позорила?

17 ноября. Четверг

8.00. Чуть не проспала — так разнежилась-размечталась. Вчера он больше не перезвонил. Наверное, я ему показалась слишком… раздумчивой.

15.30. Работать не могу. В голове только он, наше предстоящее свидание и мелодии из репертуара Поля Моруа.

19.30. Что надеть в ресторан? Перерыла весь гардероб. Тоска. Нельзя так аккуратно носить вещи — они совсем не снашиваются. А выкинуть в таком виде — рука не поднимается: привязываюсь, прикипаю даже. Зато когда важное свидание, все сразу кажется старым, дряхлым и невыразительным. Уважающие себя леди покупают одежду каждый сезон. А потом относят в церковь. Или просто раздают. И всегда выглядят свежо, уверенно. У них, настоящих леди, не возникает вопроса, сколько раз они появлялись в этой кофточке на той или иной тусовке и что надевали на предпоследний день рождения кузины со стороны отца. Они просто всегда в обновках, и потому для них не существует угрозы повторения. Надо в себе что-то менять. И начинать зарабатывать. Или, в конце концов, найти богатого мужа. Как пошло, фи! Сама-сама… Грустная тема.

20.30.

— Алло, это Жерар. Коман са ва? Ты освободилась? Поужинаем?

Выдерживаю оптимальную паузу и важно отвечаю:

— Почему бы нет? (В смысле, пуркуа па?)

— Ну тогда я сейчас к тебе приду…

— КО МНЕ???

— Ну да. Я принесу бутылочку вина, ты приготовишь ужин… Какое вино ты предпочитаешь?

Я не ослышалась?

— Алло! Ты здесь?

— Да-а-а-а…

— Есть проблемы?

— Ну… Да…

— Этические?

— Гастрономические!

— Ну, мы можем поужинать у меня. Я имею в холодильнике две котлеты, две картошки, ты принесешь бутылочку вина.

— Прости, что я должна принести?

— Ну, вино или водку, что ты предпочитаешь?

К такому повороту событий я не подготовилась. И почему я тогда прервала тетю на полуслове? Отмахнулась от ее советов, не дослушала…

— Ну, или коньяк, — продолжал перечислять француз.

— Нет уж, лучше ты приходи ко мне, — сдалась я.

Еще не хватало идти в гости к мужчине с бутылкой!

21.00. Зато теперь можно не наряжаться. Пусть все будет по-домашнему. Облегающие лосины и свободный свитер с глубоким вырезом. Все лучшее непринужденно подчеркнуто.

Итак, остается полчаса. В сущности, обычное дело — спешно наметать на стол. «Две картошки…» У меня их целых пять! А что в холодильнике? «Зима…» — как пел Визбор. Немного колбаски, немного сала, полбанки морской капусты заправить луком и маслом, ему это должно понравиться. Оригинально, во всяком случае. Капустку с морковкой построгать опять же…

Ну вот, стол готов. Жаль, что от вчерашнего цыпленка лишь четвертинка осталась. Плевать, я пожертвую ею ради гостя — подам с жареной картошечкой на красивой тарелочке и солеными огурчиками обложу. А еще поставлю-ка я графинчик с «калгановкой» — нашей фирменной семейной настойкой. Пусть удивится нашим предпочтениям!

Звонок в дверь.

Ой, забыла губы накрасить!

23.30. Полчаса назад от меня ушел мужчина по имени Жерар. Моя несостоявшаяся французская любовь.

Романтическое представление о французах подверглось жестокой цензуре.

Однако все по порядку.

Так и не успев накрасить губы, я открыла дверь. Впрочем, сожалеть не о чем — они мне, собственно, и не понадобились. Хоть на помаде сэкономила.

Он вошел — в светлом плаще и элегантных ботинках с налетом московской непогоды.

Размашисто снял плащ и швырнул его на тумбочку для телефона. Сразу прошел на кухню. Удивительным магнетизмом обладают наши кухни. Ни в одной стране мира их не выделяют, как у нас. Нигде в мире гости прямо с порога не проходят на кухню.

Она, кухня, издревле служит местом для приготовления пищи. И только. Трапезничают в столовой. Отдыхают и общаются в гостиной. Особы важные — в каминной. Ну, или в кабинете. Где захочется. Кроме спальни и кухни. Эти места — святая святых любого дома.

У нас все иначе. Где бы в квартире ни располагалась кухня, всех всегда тянет туда как магнитом. Даже если она размером с санузел. Кухня обладает фантастической способностью растягиваться до нужных размеров — в ней всегда можно разместить любое количество желающих. И дело даже не в исторической подоплеке российских граждан утолять здесь свою главную физиологическую потребность. Дело в традиционной для моих сограждан необходимости тесного душевного контактирования.

А в гостиной или, например, в каминной такого контакта, как ни старайся, достигнуть не получается. У наших граждан.

Почему иностранный гость с ходу прошел на кухню, как и все мои соотечественники, так и осталось для меня загадкой.

Итак, он уселся за стол, окинул его цепким взглядом и после вступительного «Какая красота!» принялся комментировать:

— Так, это сало? Его я не ем. А это? Колбаса? Не люблю. А это что? Что это? Капуста?

— Это не простая капуста, а морская, — задетая за живое его манкированием, парировала я. — Это водоросли. Очень полезные, между прочим. При склерозе и вообще…

Похоже, это на него подействовало.

— Ну хорошо, — кивнул он. — Цыпленка я люблю, — и подвинул блюдо к себе.

Вина при нем не было. Забыл? Не успел? Тетя рассказывала, что наша славянская привычка не приходить в гости «с пустыми руками» абсолютно не свойственна французам. Получается, что и я вполне могла бы явиться к нему без «бутылочки»… Жаль, что убедилась в этом лишь теперь.

— О, какая прелесть! — Он разлил «калгановку» по рюмкам и посмотрел свою на просвет.

Цвет ему понравился. Мы чокнулись и выпили. Он откинулся на стуле, закинул ногу на ногу и уперся плотоядным взглядом в вырез на моем свитере.

— Ты имеешь любовника? — был задан бесцеремонный вопрос.

Хорошо, что жизнь научила меня владеть собой и быстро реагировать на любые выпады.

— Да, только что ушел один… Прямо перед твоим приходом. А следующего я жду после, ближе к ночи.

Ответ его, однако, отчего-то не смутил.

— Ты была замужем?

— Была.

— Почему развелась?

Мне совершенно не хотелось обсуждать эту все еще болезненную для меня тему, о чем я ему и сообщила.

— А у тебя во время брака были любовники?

— Конечно нет! — запальчиво ответила я.

И гордо подкрепила: — Я моногамна!

— Фу, — сморщился он. — Как это скучно!

— Скучно — что? Хранить верность? А у вас это не принято?

— Конечно нет. Адюльтер — это прекрасно! Мой брак ничуть не сковывает меня в желании обладать другими женщинами. — Его глаза горели огнем.

— То же самое ты позволяешь своей жене? — ехидно спросила я.

— Я не запрещаю ей этого. Если она не будет привлекательна для других, то и меня рано или поздно перестанет волновать!

К моему счастью, зазвонил телефон.

Я вышла в коридор и сняла трубку. Звонил Женька. Мы поссорились месяца два назад, и я была уверена, что видеть его никогда больше не захочу. А услышав голос — такой далекий, но именно в эту минуту неожиданно показавшийся самым родным, — испытала смутные угрызения совести. Он справлялся обо мне, я с искренним удовольствием отвечала на его вопросы и… почти забыла о своем госте.

Устав ждать, Жерар подошел ко мне сзади и поцеловал в шею. Я отстранилась. Он поцеловал снова. Оборвав разговор с Женькой, я резко повернулась к Жерару. Он круто развернул меня назад и, не дав опомниться, умело положил свои ладони мне на грудь.

— Жерар, — воскликнула я, убирая его руки, — я так не люблю!

— Хорошо, — спокойно ответил он, — давай так, как любишь ты.

Я перевела дух и плюхнулась в кресло напротив него.

— Я люблю… когда за мной ухаживают! — выпалила как пылкая гимназистка.

Он удивленно приподнял бровь:

— А я что делаю?

Так. Пришло время разобраться в определениях.

— Что, по-твоему, означает «ухаживать»?

Полное непонимание ситуации… Но его ответ поразил еще больше:

— То, что я пришел к тебе! То, что ты мне симпатична! Что еще тебе нужно?

Если бы я умела свистеть, я бы присвистнула. И это говорит мне не соседский алкаш Вася, а образованный, рафинированный, пахнущий дорогим парфюмом мужчина?! К тому же француз!

— И ты считаешь, что мне этого достаточно?

— А чего тебе недостает?

Странно объяснять очевидное. Очень странно. Но я попытаюсь:

— Я люблю, когда мне дарят цветы.

— «Цветы…» — издевательским тоном передразнил он.

— Да, цветы. И еще когда меня приглашают в ресто…

— …раны, — закончил он за меня (снова с издевкой).

— Да. И когда не хватают с первого свидания за грудь.

И тут Жерар разозлился.

— Значит, ты — дура, — констатировал решительно и безапелляционно.

Я задохнулась от обиды:

— Почему так грубо?

Он подошел ко мне и погладил по голове:

— Ой, как грубо!

Наклонившись, чмокнул в нос:

— Ой-ой, как грубо…

Сама не заметила, как снова очутилась в его объятиях.

Но снова решительно и принципиально высвободилась.

— Послушай, — примирительно сказал он, — через три часа я улетаю в Алматы, у нас очень мало времени.

То есть он давал мне последний шанс. А я — может, и впрямь дура? — ну никак не спешила им воспользоваться.

И нудным голосом зачем-то стала объяснять ему, почему никогда не вступаю в интимную связь с мужчиной на первом же свидании. Рассказывать о своем дурацком (по его представлению), просто-таки ханжеском воспитании. О комплексах, привитых мне бывшим мужем. И о Женьке, которого я, как полчаса назад выяснилось, все еще люблю…

Он выслушал терпеливо, ни разу не перебив. Затем вздохнул, посмотрел на часы и попросил дать ему почитать мою последнюю статью. Внимательно прочитал. Попросил почитать остальные. Я вытащила подшивку газет за последний год, и он углубился в чтение.

Спустя полчаса Жерар констатировал:

— Хорошо. Ты хорошо умеешь задавать вопросы.

Затем оделся, поправил перед зеркалом прическу и попросил проводить его до лифта.

— Значит, так, — ровно сказал мне он уже в «предбаннике», — я улетаю в Алматы. Через неделю возвращаюсь. Ты меня встречаешь в аэропорту.

— Минуточку, — встрепенулась я. — Я тебя нигде не встречаю!

— ОК, — тем же тоном продолжил он, — через неделю я возвращаюсь из Алматы, еду мимо твоего дома, прихожу к тебе…

— И ко мне ты не приходишь, — упрямо произнесла я.

— ОК. Я позвоню тебе из Алматы! Оревуар!

И, впрыгнув в лифт, исчез из моей жизни.

00.30.

Голубой телевизионный экран. Юная девушка обворожительно улыбается в камеру. Рядом с ней — зеленое яблоко. Голос за кадром гипнотически вкрадчиво разъясняет, что если яблоко не мазать ежедневно французским увлажняющим кремом «Ой-лав-ю-лэй», оно скукожится от недостатка влаги и иссохнет. Весь процесс иссушения показан с поразительной убедительностью и быстротой.

А девушке — хоть бы хны! Она ведь использует этот чудесный крем и потому в отличие от яблока продолжает хорошеть и улыбаться в камеру.

«Как не повезло яблоку — как повезло вам!» — подводит итог вкрадчивый голос за кадром.

Тупо смотрю в телевизионный экран и впервые чувствую себя этим вот самым яблоком.

И завидую, мучительно завидую девушке, оказавшейся настолько мудрой и предусмотрительной.

…Вздрагиваю от телефонного звонка.

Звонит Галка.

Как всегда, вовремя.

— Ну, и где наш француз? — вопрошает она с легким вызовом в голосе.

— Только что ушел, — автоматически отвечаю я.

— Вы встречались? Без меня?! Вот гады! Мы же собирались вместе! Вот так всегда! Подруга называется! Могла бы и предупредить! Я бы тут же подскочила!.. Эх ты…

— Успокойся, Галка, сегодня тебе повезло больше.

И как не повезло яблоку…

Глава 2 Как повезло мне…

Зачем, зачем я пошла на эту вечеринку? Не смогла устоять перед соблазном? Надеялась познакомиться с очередным кавалером?

Слаба, каюсь. В вечном ожидании и вечных поисках проходит жизнь моя.

Ищу и жду. Жду и ищу.

Да где же искать? Все приличные мужчины давно пристроены, и не сковырнешь их с насиженных мест. Это ж какая силища нужна! Или терпение. Или попросту беспринципность. Я так считаю. Потому что девиз «Жена — не стена. Отодвинем» воплощают в жизнь только самые беспринципные представительницы моего пола (в дальнейшем именуемые хищницами). Эти-то ничем не гнушаются. Святого для них не существует в принципе — семья не является для них препятствием.

Наметила жертву — возжелала — план захвата запланировала — все на кон поставила — вцепилась мертвой хваткой — и давай кругами да зигзагами обхаживать. Да голосом сирены обольстительной насвистывать. Да взглядами чарующими, полными восхищения одаривать. Да нежностями-ласками беспредельными, какими даже самые лучшие жены не владеют, обволакивать…

А коль не поддается жертва — ату его, загнать любыми методами! Не ведется если на сладкие речи да жаркие объятия, не отлипает никак от очага родимого, тогда последнее, самое опасное, но проверенное веками средство (на которое, правда не всякая отважится, а лишь самая хищная хищница) — подлить, подсыпать, приворожить… Ну, после этого он точно уж никуда не денется! Ляжет смирненько рядышком и — затихнет. И ни-ку-да больше не дернется.

Случается, правда, что такой, послушный и присмиревший, он после окажется и не нужен вовсе. Либо сама в нем разочаруется: поймет, что обманулась — не ту добычу высмотрела, что при пристальном ознакомлении оказался далеко не столь хорош, как привиделось сослепу, в порыве поиска. Но — поздно уже: намертво к тебе припаян и отлипать не собирается.

Мало кто заранее об этом задумывается, правда. Хищницами ведь движет одно-единственное желание: «Хочу!» И точка.

…О чем это я? Разобрало, ох, разобрало! Накипело прямо-таки.

Зачем я взяла трубку?

Думала поспать подольше хотя бы в субботу, телефон подушкой даже накрыла — на всякий случай.

Хотя, конечно, это такой же самообман, как и в случае с будильником в школьные годы. Помню, слишком тяжко было в осеннее-зимний период подниматься в полседьмого, и я специально переводила часы на десять минут вперед, чтобы не было соблазна поваляться «ну еще пять минут» в постели. Услышав звонок и взглянув на часы — мгновенно вскочить, в ускоренном темпе засобираться, а потом, судорожно всовывая тело в ненавистно-омерзительную школьную форму, «вдруг» обнаружить, что десять именно этих золотых запасных минут у меня имеется! И — перевести дух.

Как будто бы не я сама, а кто-то другой, незнакомый заводил часы вчера вечером. Как будто утро начиналось с амнезии и я, охотно вздрагивая от резкого звонка, понятия якобы не имела, на какой именно час с минутами сама же поставила будильник. Но ведь действовало же!!!

Пряча телефон под подушку, я занималась примерно тем же.

Вместо того чтобы честно отключить его до полного своего назавтра пробуждения, я просто сверху укладывала подушку. Или даже — иногда — пару подушек…

Звонок тем субботним утром был таким резким, что и все пять подушек, уверена, не скрыли бы его воинственного воя. Категорически не хотелось просыпаться, но вечное «а вдруг что-то случилось?» заставило-таки побороть лень…

Звонила Мадам. Приглашала в гости.

Надо отдать должное — чувство благодарности ей не чуждо. Знала бы она, насколько не бескорыстно я лечила тогда ее пуделя!

Когда Анька попросила меня посмотреть собачку своего дяди, я не пошла — я полетела.

Ведь хозяином собачки был ОН — кумир моих девичьих грез. Сколько романтических писем было написано мною ему — ему, олицетворяющему истинно мужские благородство и величие. Он перевернул всю мою жизнь с того самого момента, когда я впервые прикоснулась к его искусству.

Я писала ему восторженно-длинные письма и… сжигала их, сознавая-ощущая-признавая собственное ничтожество. Я не пропустила ни одной телепередачи или творческого вечера с его участием! А фильмы его вообще знала наизусть…

Несколько лет подряд я даже пробовала поступать в разные театральные вузы. Не то чтобы чувствовала в себе какой-то талант — просто очень хотелось вращаться в пределах его орбиты.

Учась в медицинском училище и тайно от мамы, представляющей меня исключительно в накрахмаленном белом халате и спасающей людские жизни, я каждую весну бегала на прослушивания в ГИТИС, Щукинское и Щепкинское училища. Читала обязательные басню-стихотворение-прозу и готова была даже станцевать или спеть, но… до этого так ни разу и не дошло.

И все же больше всего я мечтала поступить во ВГИК, потому что ОН там время от времени преподавал, а когда-то прежде, я слышала, даже возглавлял кафедру. Я знала, что это утопические, просто идиотические мечты, ведь я реально оценивала и свои внешние данные, и свои артистические способности. Поскольку дальше моих вожделений они не струились, во ВГИК я не рискнула даже сунуться. К чему мне лишние подтверждения и без того многочисленных комплексов?..

Зато я познакомилась с Анькой. Случилось это, правда, значительно позже — когда после окончания медучилища и уже и несколько лет работала в ветеринарной клинике.

Из всех искусств я выбрала животных.

Со временем они заменили мне личную жизнь. Спасая кошек, собак, попугаев, я сама спасалась от одиночества. Я вовсе не отказывалась от общения с мужчинами, однако чем больше узнавала их, тем все отчетливее понимала, что собаки для меня как-то предпочтительнее.

Они не злоупотребляют алкоголем.

Не играют в азартные игры на деньги.

Не сматываются в любое время года на рыбалку.

Не отдают свое предпочтение непонятным приятелям и не задерживаются до глубокой ночи неизвестно где.

Не оскорбляют.

Не предают.

Никогда не кусают без причины. (Ну, если только не страдают бешенством.)

И главное — не бросают!

Они откликаются на доброе к себе отношение и сторицей платят за любовь. А все мои романы с мужчинами оборачивались, как правило, горечью и разочарованием…

По странному стечению обстоятельств Анька появилась в моей жизни в тот момент, когда я рассталась с очередной иллюзией по имени Павел.

Он тоже был из мира искусства — как и мой предыдущий друг, художник-карикатурист, в котором по неопытности я не сразу разглядела алкоголика. Хотя это меня тогда не сильно напугало. Опять же по наивности. Мне казалось, что я вылечила бы его, ну, или по крайней мере потерпела бы — ради того же искусства.

Однако его слабостью воспользовалась другая. Моя бывшая одноклассница. И ведь как изощренно воспользовалась! Прямо у меня в квартире. Пока я в ду2ше была.

Днем приехала с бутылкой и тортом в гости, ища утешения своей одинокой судьбине. Я ее пожалела. И даже на ночь пригласила остаться, разнесчастную эту. Постелила. Одеялко подоткнула. А когда душ перед сном принимала, тут-то она его тепленьким и взяла.

А еще через пару месяцев возникла на пороге с заявлением: «Всю жизнь мечтала о ребенке, случилось чудо, буду рожать».

Я-то сама и не думала рожать от алкоголика! Как медик понимала, что сначала вылечить его надо, а там уж и о детях думать будет можно. Но она опередила. Знала, окаянная, как он от детишек млеет, вот и исхитрилась — ударила по самому слабому месту.

Надо же, даже алкаши нынче нарасхват!

Очередной друг, Павел, был несостоявшимся актером. Медсестра из нашей клиники захотела познакомить его с одной из нескольких моих молодых подружек, которых я опекала (за неимением собственных сестер, братьев и детей).

Занятно, но мою кандидатуру она не рассматривала вовсе.

«У тебя, помнится, имелась в подружках длинноногая егоза. Так это как раз в его вкусе. Ты говорила, она недавно с мужем развелась и мечтает о новой любви? Вот то, что ей надо. Красивый парень, ну до чего красивый! А пропадает. Никто его в кино последнее время не снимает, а из театра он сам ушел — не сработался с главрежем. Тот приревновал его к своей жене и попросту уволил. А он даже бороться за себя не стал — такой добрый, такой славный».

Я, правда, в толк взять не могла, как славный, добрый и к тому же красивый может «пропасть», но номер своего телефона дала — чтобы доставить всем удовольствие.

Он позвонил через день и грустно представился.

Я пригласила его заскочить как-нибудь ненадолго (чтобы знать хоть, кого буду пристраивать младшей подруге).

И он пришел в тот же вечер. Зачем-то принес бутылку шампанского. Мы ее скоро и чудненько так распили, и он побежал за второй.

Я давно заметила, что шампанского почему-то всегда не хватает. Пока он бегал, я быстро начала приводить себя в порядок.

До его прихода такого желания у меня не возникло. Я встретила его в стареньком спортивном костюме и без макияжа — не для себя же, чай, кавалера ждала! Но когда он, уходя в магазин, бросил на меня на пороге неожиданно заинтересованный взгляд, я почему-то пулей понеслась мыть голову и спешно кидать на физиономию макияж. Потому что он и впрямь был хорош собой. Невероятно. И зачем ему надо знакомиться через третьих лиц, когда при одном лишь взгляде на него любая способна голову потерять?!

После второй бутылки он разговорился. Поделился со мной всеми тяготами жизни никем не признанного «великого» артиста. Он даже прочитал мне горькое и страстное стихотворение, отражающее внутреннее состояние мятущейся личности. Его то есть личности. А «на закуску» поведал о распавшемся союзе с любимой женщиной, оказавшейся легкомысленнее, чем он мог предположить. И главное, меркантильнее.

— Представляешь, я ей говорю: «Давай родим ребенка!» А она мне: «Павел! Мне нужны гарантии! Когда ты положишь мне на это десять тысяч, я подумаю». А я ей: «Какие тебе гарантии нужны? Ты — моя жена!» Но ей этого, оказывается, мало. Ей деньги важнее… — Он всхлипнул и подпер ладонью красивое лицо. А потом взглянул на меня и неожиданно констатировал: — Вот ты — не такая. Ты хорошая.

Почему он сделал такой вывод, я уточнять не стала.

Неожиданно вспомнив, ради чего, собственно, мы с ним знакомились, я сказала:

— Знаешь, пожалуй, я знаю, кто мог бы тебя утешить. У меня есть такая замеча…

Договорить он мне не дал. Схватив мою руку, принялся осыпать ее поцелуями. От неожиданности я запнулась на полуслове и с полным непониманием происходящего воззрилась на него. Потом запоздало обнаружила, что уже месяц как не делала маникюр, и поджала пальцы внутрь ладони, не видя другой возможности высвободить руку.

Он уставился на меня умоляющим взглядом и произнес:

— А у тебя есть водка?

Я растерялась. Неужели и этот алкаш?! Везет же мне!

Или, что еще более оскорбительно, ко мне можно проникнуться симпатией только после определенного количества спиртного?

Словно почувствовав мое отчаяние, он прошептал:

— Не обижайся, у меня просто очень тяжелый период, и ни в чем я пока не вижу спасения. Не гони меня! Я тебе пригожусь.

Он хватался за меня как за соломинку, и я не смогла ему отказать. Как и никогда, впрочем, не могла отказывать нуждающимся…

Два месяца мы почти не разлучались. Он приезжал ко мне в любое время суток, когда ему это было необходимо, или вызывал меня к себе примерно так: «Если не увижу тебя в течение часа, я умру!»

И я не могла противостоять его напору. Никогда прежде на меня не обращали внимания столь красивые мужчины. Он сумел уверить меня, что я привлекательная. И умная. И тонкая. Душой.

Однажды, заснув на моем плече, он неожиданно встрепенулся и вскрикнул:

— Прошу тебя, прошу, умоляю!

— Да, Павлуша, что, что такое? — воскликнула я испуганно.

— Прошу тебя, — заплетающимся языком произнес он. — Никогда, ни-ког-да не надевай этот свой лиловый пуховик, да еще в комплекте с рюкзаком! Это страшно несексуально. — И вырубился.

Так и не поняв, сон ли ему плохой приснился или это его подсознание выдало подобный бред, но на следующий день я пошла на рынок.

На отложенные на черный день отпускные купила жутко дорогой плащ на подкладке из искусственного меха и симпатичную вместительную сумку с двумя лямками через плечо. Ну что делать, ну люблю я большие и практичные вещи! И чем ему мой пуховик не понравился? Пять лет сносу ему не было! Пришлось тем не менее потратиться, ведь я, кажется, почти потеряла голову. Настолько, что даже светлый лик кумира моей юности стал постепенно меркнуть в лучах неожиданно нахлынувшего чувства к новому возлюбленному.

А возлюбленный… возник однажды на пороге моей квартиры (как всегда, поздно вечером). Позволив накормить себя ужином, он взглянул на меня загадочно-отстраненно и произнес:

— Ох…

— Что такое, Павлуша, что случилось? — вновь закружилась я.

— Знаешь, — сказал он после короткой паузы, — я обожаю свою жену. — Быстро взглянул на меня и добавил: — Но сегодня вполне готов к разврату!

Разумеется, я выставила его вон.

И прорыдала всю ночь…

Через две недели он позвонил, справился обо мне и… попросил в долг двести долларов, извиняясь и уверяя, что я самый добрый человек на свете и потому пойму и не смогу отказать.

— Жена прилетает из Италии, — приняв мое молчание за сопереживание, объяснил простодушно. — Представляешь, она наконец поняла, что лучше меня никого нет, и потому именно мне позвонила и попросила ее встретить!

Я продала плащ той самой медсестре, которая «устроила» мне Павла, и поехала с обзорной экскурсией по Золотому кольцу. По маршруту Суздаль—Палех—Шуя. Мне необходимо было уехать прочь из города и прикоснуться к вечным ценностям.

В автобусе сидели в основном пенсионеры со стажем. Один из них всю дорогу суетливо ерзал и кидал на меня призывные взгляды.

Он был в васильковом костюме с белыми лампасами и допотопной кепочке. Невзирая на отсутствие с моей стороны реакции на его неловкие призывы, тем же вечером он подкатил ко мне с предложением выпить с ним кофе с коньяком.

— Я не пью кофе после пяти, — сдержанно ответила я, чтобы не показаться грубой.

— Почему? — удивился он. — После пяти — самое то!

Не знаю, что он имел в виду, но я на всякий случай отошла. Купила в киоске женский журнал и поднялась в свой номер — подальше от пенсионера.

Все статьи в дамском журнале представляли собой своеобразные рекомендации по завоеванию мужчин. Советы, прогнозы, рецепты… От астрологических — до кулинарных. В подробностях разъясняющие, как, где и когда можно подкараулить, охмурить и захомутать любого из представителей мужского рода. Лучше бы девушки читали «Науку и жизнь» — там больше полезной информации. И гораздо более жизнеспособной. Но спрос рождает предложение, как известно. А моим мнением в данном случае никто не интересовался.

Из холла гостиницы раздавались звуки музыки. Накинув поверх спортивного костюма (нового, купленного в честь Павла и ни разу еще не надеванного) теплую шаль, я вышла из номера. Села в свободное кресло.

В центре зала резвились дети, а вдоль стен и несколько пар танцевали под музыку — значительно и старомодно. В основном, разумеется, танцевали дамы. В дальнем углу сидела молодая симпатичная женщина. Я сразу заметила ее. Она держалась особняком и смотрела на происходящее и окружающих равнодушно и отрешенно.

— Ага, попалась! — раздался голос сбоку.

Это был пенсионер в кепке.

— Что значит попалась? — оскорбленно отодвинулась от него я.

— Шутка! — тут же нашелся тот. — Потанцуем?

Я огляделась вокруг, ища спасения.

— Знаете, я не танцую. А почему бы вам не пригласить вот ту… — я указала на первую, кто попался на глаза, — миловидную особу?

— Вот ту?! — Он оскорбленно посмотрел на меня. — Она для меня слишком стара. И… как бы это выразиться? Не моего формата, вот.

Я выразительно оглядела его с ног до головы.

— Да не смотрите вы на меня так! Я, видите ли, совсем недавно расстался со своей подругой. Ей было… э-э-э… двадцать шесть. — Поймав мой еще более недоуменный взгляд, он добавил: — И она была от меня в восторге!

— Отчего же расстались? Она тоже оказалась не вашего формата? — съехидничала я.

— Не в этом дело, — проглотив ехидство, ответил он. — Ее родители воспротивились нашему союзу.

Чтобы избежать дальнейших расспросов, я сменила тему разговора:

— А что вы думаете по поводу во-о-он той девушки в дальнем углу?

— Я ее сразу заприметил, — оживился он. — Скорее всего, она поехала на экскурсию в поисках мужа или бойфренда, но никого подходящего пока не встретила. А вы как думаете?

— Я думаю, что она недавно рассталась с мужем (или бойфрендом) и приехала сюда зализывать раны.

— Не похоже! — запротестовал он. — В этом случае она стремилась бы к общению, я вам точно говорю! А она к себе никого не подпускает.

— Давайте спросим ее!

Победила я. Мы оказались подругами по несчастью. И очень скоро на все экскурсии стали ходить вместе.

— У тебя есть в доме животные? — задала я Анне свой сакраментальный вопрос.

Еще в детстве я таким образом тестировала всех, с кем знакомилась, и этот мною придуманный показатель человеческой доброты редко когда подводил. Все люди на земле делились у меня на две категории — тех, кто держал в доме животных, и наоборот. Со вторыми я даже не знала, о чем говорить, потому что девочкой росла застенчивой и трудно входящей в контакт с окружающим миром. А животные всегда представляли для меня неисчерпаемый источник радости, и говорить о них я могла с кем угодно и сколько угодно.

— У меня нет, но вот у моего дяди есть любимый пудель, и когда дядя с супругой на время отлучаются, то всегда доверяют его мне.

Если бы я знала тогда, КТО у нее дядя, я бы, возможно, лишилась чувств, не сходя с места. Но мне и в голову не пришло спрашивать об этом. Мало ли у каждого из нас родственников?!

— И что, у самой никогда-никогда не было? — поразилась я. По моему ощущению, у такой милой девушки просто не могло не быть животных. Хотя бы… хомячка.

— Когда я была маленькой, то часто умоляла родителей завести собаку. Но они всегда противились этому. Считали меня недостаточно ответственной, что ли…

Но однажды мама сама принесла в дом котенка. Из обычного подземного перехода. Он был таким беззащитным и трогательным, что она не смогла устоять. И я была бесконечно счастлива. Пулей мчалась домой из школы, чтобы побольше пообщаться со своим дружочком.

Как это мне было знакомо! Аня, видя мою понимающую улыбку, с удовольствием продолжила:

— Таких котов я больше в жизни не встречала. Он был, если можно так выразиться, абсолютно очеловеченным котом: перенимал повадки людей, даже ходил на задних лапах… Хотя никто его этому не учил. Он просто сам вставал и проходил несколько шагов. Ел он, кстати, тоже по-человечески.

— То есть хочешь сказать, пользовался столовыми приборами? — съехидничала я.

— Почти, — безобидно ответила Аня. — Представь себе: когда перед ним ставили суп, он не лакал его, а зачерпывал лапой, как ложкой, и отправлял в рот. Сосиску накалывал на когти, как на вилку, и аккуратно откусывал. Он даже на стул садился, копируя позы домочадцев. Мы его обожали. — Она вдруг погрустнела.

— И что с ним случилось?

— Он заболел. Мужественно перенес пять операций, но после последней… не вышел из-под наркоза. — На глаза Ани навернулись слезы. — Галка, это была моя первая любовь. И я готова была сделать ради того, чтобы он жил, все. Абсолютно все.

— Это очень больно, я знаю.

— Знаешь, я думала, что никогда уже не смогу завести животное, потому что больше не переживу потери. Но через год друг нашей семьи, музыкант, рассказал, что в их филармонии кошка родила пятерых котят. И нас… буквально потянуло туда. Нам навстречу выбежали красивые полугодовалые котята — гладкие, розовые, на толстых крепких лапах. Один из них кубарем бросился прямо к нам. Он единственный был немного жалким, каким-то непропорциональным, нескладным, c огромной головой.

— И ты его, конечно, пожалела…

— Да! Как только я увидела этого несчастного, то сразу сказала маме: «Послушай, его же никто не возьмет, давай возьмем его мы!» Папа был шокирован. Он считал, что мы предаем память того, кого он считал своим другом. К тому же тот был сибирским красавцем с пушистым хвостом и бакенбардами, а этот — абсолютным уродцем.

— Папу тоже можно понять… Однако вы его взяли и принесли домой? Как ты разжалобила отца?

— Это было бесполезно. Я пошла своим путем — назвала котенка Платоном. Мне казалось, что после этого к нему должны проникнуться любовью все.

— Сколько тебе на тот момент было лет? — усмехнулась я.

— Звучит наивно? А знаешь ли, что произошло дальше? Однажды папа вернулся с работы раньше времени, потому что у него разыгрался остеохондроз. Кот прыгнул к нему на плечи и до вечера не слезал оттуда. Он оказался настоящим доктором. И с тех пор он стал устраиваться на папиной шее регулярно. Тот расхаживал с ним по квартире, как с горжеткой. Ел, спал, даже умывался с Платоном на плечах. А кот, безошибочно угадывая больные места, всегда лечил папу. Ну как было его не полюбить?

По возвращении в Москву мы с Аней не потерялись. Сначала я пригласила ее к себе, а когда приехала с ответным визитом, то сразу… уперлась взглядом в большущую фотографию моего кумира, висевшую на самом видном месте. Вся стена была увешана многочисленными картинами и фотографиями, но, разумеется, именно эта бросилась мне в глаза.

— Ты его любишь? — спросила я, глупо покраснев.

— Очень, — лукаво улыбнулась Анька в ответ.

— А он? — наткнувшись на другую фотографию, где они были изображены вдвоем, да еще в обнимку, озадаченно пробормотала я.

— И он, — ответила она и расхохоталась. Но, увидев мое выражение лица, сжалилась: — Галка! Ну как я могу не любить родного дядю, подумай сама?!

— Дядю??? — Я была потрясена.

Такие совпадения, казалось, случаются лишь в кино. Хорошо, что я не успела рассказать ей о своей большой, но… безответной и бесперспективной любви.

— Знаешь, вчера, кстати, звонила тетя и жаловалась, что их пудель прихворнул и нуждается в профессиональном осмотре. Я пообещала им тебя. Ничего, что заочно? Ты сможешь подъехать к ним и осмотреть любимца?

На следующий день меня представили ЕМУ.

ОН был прекрасен. (Хорошо, что у меня появилась возможность скрыть свое смущение в пуделиных кудрях.)

Я осматривала животное с особыми тщательностью и пристрастием. У несчастного пса при пальпации прощупывалась грыжа. Я предложила прооперировать его лично. Никому другому не доверила бы я ЕГО питомца!

ОН растерянно смотрел не на меня, а на свою супругу, словно не мог самостоятельно решить проблему — можно доверить мне здоровье собаки или нет.

Разумеется, я знала, что ОН женат. Мне всегда казалось, что та, которая находится с НИМ рядом, дышит одним с НИМ воздухом, питается за одним с НИМ столом, ну и… все прочее, должна быть необыкновенной. Ведь это — ЕГО выбор. Тем паче, что во всех интервью он постоянно ссылался на нее: цитировал ее, восхищался ею. Своей Мадам.

Мадам и впрямь была недурна собой. К тому же производила весьма благожелательное впечатление: просто-таки очаровывала с первого взгляда. Я не опускалась до ревности, потому что никогда в жизни даже в мыслях не могла поставить себя вровень с ним. А она смогла. Смогла приехать из другого города, организовать встречу, потом еще одну, смогла выстроить стройную систему захвата и — не пожалеть на это ни времени, ни сил, ни средств.

Он был глубоко женат тогда, обожал семью, растил и воспитывал двух сыновей и потому, по мнению многих, являл собой уникальное явление для циничного мира искусства. Мира, где прочных связей практически не существует. Мадам пришлось проявить просто чудеса изобретательности, чтобы выкурить, выудить, вырвать его с корнем из родного гнезда. Но высшим пилотажем ее мастерства стало то, что она сумела-таки уверить и его, и окружающих в благородстве своей миссии. Миссии по спасению его от быта. Рутины. Опостылевшей жены. Ненавистных обязанностей. Бесконечных мелких и крупных проблем.

И — окунуть в нирвану. Где только она и он.

Я, может, тоже хотела бы восхищаться ею, но, сама пережив в детстве развод родителей, получила как бы некую прививку от такого типа женщин. Порода хищниц не вызывала во мне ни зависти, ни восхищения, а уж служить примером для подражания не могла тем более.

Мадам была ко мне добра и не давала ни малейшего повода для ненависти. Я честно постаралась от всего абстрагироваться и, приняв заданный ею светский тон, стала общаться с ней в том же ключе. Иначе другой возможности видеть ЕГО у меня бы не было. Иногда Мадам казалась мне даже искренней. Проявляла по отношению ко мне заботу… Привозила подарки из зарубежных поездок… Приглашала в гости, где я имела возможность пообщаться со многими интересными людьми… Так она выражала свою благодарность за опеку над их любимцем.

Когда однажды субботним утром она разбудила меня телефонным звонком, я поначалу решила, что снова нужно срочно спасать собаку. Ничего другого мне и в голову прийти не могло: зачем еще звонить так рано в выходной?

— Сейчас приеду! — отрапортовала я спросонья.

— Не торопись, Галюсик, — пропела трубка, — приезжай к четырем. Будет интересно, не пожалеешь… — И после паузы интригующе: — Есть шанс наладить личную жизнь.

Это было что-то новенькое. Я никогда не обсуждала с ней ничего подобного! Да она особо и не интересовалась. Может, меня раскусили?

Где же я прокололась? Смотрела на живого гения с нескрываемым восторгом? Так ведь ни одна женщина на него иначе и не смотрит!

И конкурентку во мне она вряд ли усматривает — «не тот формат», по определению пенсионера-Казановы. Нет у меня такой, как у нее, безупречной фигуры, не владею я умением преподнести себя с самой выгодной стороны, а уж хватки, напора, убежденности в собственной неотразимости у меня и в помине нет.

На этот раз в гости был приглашен какой-то киновед французского происхождения. А на него как на диковинный пирог слетелись подружки Мадам. И даже моя подружка Анька. Сто лет с ней не виделись, и я ужасно ей обрадовалась. Она, похоже, тоже рада была меня видеть, хотя в первый момент (или показалось?) на ее лице мелькнуло недоумение. Мадам не предупредила нас друг о друге. Впрочем, это в ее стиле. Любит она всякого рода «сюрпризы».

Стол являл собой смесь французского с нижегородским. В хорошем смысле. Вино, сыры — французская часть. Выпечка, соленья — наша.

Я впервые попробовала настоящее французское вино, и оно мне, прямо скажу, не понравилось. Терпкое и слишком кислое. Я больше люблю сладкие вина. Даже в шампанское «брют» сахар добавляю. Не верилось, что кто-то может восторгаться такой кислятиной. Однако дамы — все как одна — закатывали глаза, причмокивали и восторгались. Это явно, чтобы Мадам польстить. И французскому киноведу. Мадам обводила всех победным взглядом. Она была довольна. Что до меня, то я… чувствовала полную свою безграмотность в области кинематографии.

Конечно, я люблю кино. И французское в том числе. Но встревать в беседу истинных специалистов не рискнула ни разу. Все, кроме меня, понимали разницу между массовым и элитарным кинематографом, между коммерческим и артхаусным кино… Все так ловко жонглировали именами и терминами, что мне оставалось лишь вежливо улыбаться.

— А у вас есть собака? — влезла я в первую же образовавшуюся паузу.

Все с недоумением воззрились на меня, но Мадам сориентировалась мгновенно:

— Галочка — превосходный ветеринар. Она спасла нашего малыша. У нее золотые руки. Однако, Жерар, ты не ответил на вопрос…

— О, у меня есть бульдог.

— Французский? — решила сострить Аня.

Шутка удалась. Дамы захихикали.

— Ну, раз он живет во Франции, значит, быть ему французом, — не понял юмора Жерар.

Или тоже сострил. По-своему.

Он был мне симпатичен. Мне всегда нравились мужчины в возрасте, с багажом жизненного опыта и заинтересованным блеском в глазах. А наличие собаки указывало на то, что злым он не быть мог в принципе. Этот факт проверен был мною многократно.

Мы вышли покурить. Из всех присутствующих курящими оказались только мы с французом. Мне очень хотелось лично пообщаться с ним, обратить на себя внимание…

— Знаете, — как можно кокетливее начала я, — а ведь у меня есть опыт общения с французами.

— В самом деле? — изобразил удивление Жерар.

(Наверное, из вежливости.)

Останавливаться было поздно, и меня понесло:

— Да, еще в школе. Мне было пятнадцать, а ему — восемнадцать. Он жил в Париже, и на день рождения родители подарили ему тур по Европе. Нас познакомила соседка, старейший преподаватель МГИМО. Она дружила с его родителями и потому поселила юношу у себя. Понимаете, в то время в гостиницу устроиться было не столько дорого, сколько хлопотно… Водить его по Москве у нее не было времени, и она попросила меня. Уж как я обрадовалась! Мы же тогда с ума сходили от всего французского: кино, эстрады, литературы, наконец…

Жерар, довольный, закивал.

— Я повела Жан-Пьера гулять по Центру, поначалу даже не представляя, о чем смогу рассказать. Его интересовало буквально все. Мы останавливались через каждые десять шагов — он жаждал услышать историю каждого здания! К счастью, на многих памятниках архитектуры висели мемориальные доски, и я, бегло прочитав пояснения, могла излагать ему все, да еще и в красках. Я и сама не подозревала, что так много знала о Москве!

Жерар зацокал языком и с недоверчивой улыбкой покачал головой.

— Да-да! К примеру, остановились мы напротив Большого театра. Жан-Пьер заинтересовался гербом на фасаде. Ну, тут уж я разошлась! Ведь в школе мы разучивали государственную атрибутику буквально как букварную истину! Так вот я ему и выдала: и про колосья пшеницы, и про лучи восходящего солнца, и про пятнадцать республик, выложенных ровными стопочками ленточек, и про фразу, венчающую всю эту красоту: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Он попросил произнести это еще раз, помедленнее, и, вникнув, спросил с уважением:

— Кто это сказал?

— Карл Маркс, — бодро отчеканила я и, развернувшись на 180 градусов, провозгласила: — Вот, кстати, и он!

Жан-Пьер с любопытством обернулся и, проследив за направлением моей руки, уперся глазами в каменную фигуру Маркса работы скульптора Льва Кербеля.

Жерар расхохотался. Все-таки он понимал наш юмор. Это меня еще больше расположило к нему.

— И как развивался ваш роман? — заинтересованно спросил он.

— Какой роман? — смутилась я. — Мама меня так строго воспитывала, что даже на предложение зайти в кафе я гордо отвечала отказом, словно это угрожало моей… — хотела сказать «невинности», но постеснялась, — …репутации. Такие, знаете ли, предрассудки.

— Почему? — приподнял бровь Жерар. — Это что-то запрещенное, крими… э-э-э… генное? Или он вам не понравился?

— Нет, он был вполне симпатичным, хотя… — я сделала паузу, размышляя, сто2ит ли продолжать. В смысле, не слишком ли много я лишнего болтаю, — …хотя под конец дня я в нем разочаровалась.

— Вот как? Так скоро? Чем же он вас огорчил?

— Не знаю, поймете ли вы меня, Жерар.

В ходе нашей прогулки постепенно выяснилось, что он не только песен Мирей Матье и Джо Дассена не слышал, но даже Дюма не читал! Представляете?

Похоже, он не понимал.

— У нас, например, даже самые неблагополучные подростки успели пропустить через себя романтику мушкетеров, а он и слыхом не слыхивал о таком великом писателе! Француз называется, — фыркнула я, подведя черту.

На площадку просунулась Анькина любопытная мордочка:

— Господа, вы не накурились? Прошу на пироги.

Ах, ну как не вовремя! Только-только мы разговорились…

— Мы еще пообщаемся, — шепнул Жерар и тронул меня за руку.

Остаток вечера, как мне показалось, он украдкой, но с интересом поглядывал на меня. Значит, зацепила!

— Галюсик, не поможешь? — раздался сладкий голосок. Я вскочила и ринулась на кухню.

— А? Что?

— Ничего-ничего, — зашептала заговорщицки Мадам, — мне просто надо было тебя как-то вызвать. Ну как он тебе, понравился? Долго же вы курили, все тетки прямо обозлились. Кажется, он на тебя запал. Не отрицай, я вижу, со стороны виднее. Давай не упускай! Классный мужик! Очень эротичный, между прочим…

Зачем она все это мне нашептывала, я никак в толк взять не могла. Но все ее слова отчего-то падали явно на благодатную почву. Вдохновленная, я вышла в прихожую и увидела, что Жерар подает пальто Аньке. Не раздумывая, я тоже спешно принялась одеваться. Сто2ит только зазеваться, как прямо из-под носа мужика уводят!

Вместе, втроем, мы вышли на улицу.

Накрапывал дождик. Жерар открыл огромный черный зонт, и мы как пташки прильнули к нему с обеих сторон. Такое положение сделало допустимым возможность болтать на любые темы, не рискуя выглядеть при этом более легкомысленными, чем мы были на самом деле. Но очень быстро инициативу перехватила Анька. Она начала открыто атаковать его каверзными вопросами, и он принял вызов.

Мгновение — и я упустила его внимание к себе… Спустились в метро. Всю дорогу я мучительно прикидывала, как бы о себе напомнить. Доехав до своей станции и не дождавшись никакого движения со стороны обнадежившего меня мужчины, предприняла последнюю попытку. Я предложила встретиться еще раз. Нам всем. Троим.

К чему всем? Иначе вышло бы невежливо.

Они оба закивали так согласно, словно сговорились заранее.

Прошло несколько дней.

Ни привета, ни ответа.

Во вторник я сама набрала Анькин номер телефона. Поболтали чуток. Она мне о работе своей рассказала, о том, как гениально состряпала на днях интервью из совершенно неудобоваримого материала. Это она умеет, я знаю. Но меня-то интересовало совсем другое. Точнее, другой! Не выдержав, я спросила:

— Анют, а тебе никто не звонил?

— Кого ты имеешь в виду?

Ох и ловко же она умеет прикидываться!

— Колька тут заходил, бывший мой однокашник…

И еще на десять минут — рассказ о визите какого-то Кольки.

— Ну все, а больше никто не появлялся? — совсем уж нетерпеливо перебила ее я.

— Да кто ж тебя так интересует?

Вот хитрюга!

— Жерар, — выдавила я. — Мы ведь вроде хотели собраться вместе, помнишь? Так вот я подумала: может, он звонил тебе?

— Да нет, что ты, канул, я и забыла о нем!

Врет, определенно врет. Так кадрила его, так охмуряла…

Я бы, например, никогда не рискнула в лоб спросить малознакомого человека, каких женщин он предпочитает и «что делать бедным девушкам при наличии красоты, ума и длинных ног, но — при отсутствии умеющих все это ценить мужчин?»

Поучиться мне у нее, что ли? А то так и буду плестись на хвосте у удачи…

Конечно, шансов у Аньки больше, чем у меня. И моложе она, и стройнее, худее, зато у меня грудь больше, вот!

Прежде я сильно комплексовала по этому поводу, особенно летом, когда все девчонки ловко влезали в любые сарафаны и «топики», а у меня ни в какой одежде ничего не удерживалось — выпирало все и отовсюду. Буквально никакого спасу! Целую юность промаялась. Если б не мой художник (карикатурист), продолжала бы комплексовать и поныне. А он легко так, на примерах эпохи Ренессанса и картин Рубенса и Рембрандта доказал сходство моих форм с формами тогдашних общепризнанных красавиц.

Осознав, что большая грудь — не недостаток, а, напротив, истинное мое достоинство, мне как-то сразу стало легче ее носить.

Между прочим, мужики почему-то клюют на это с ходу. Особенно пожилые.

К сожалению…

Впрочем, Жерар — не мальчик, и от его опытного взгляда сия деталь не ускользнула.

Я зафиксировала.

Сказав, что ему нравятся актрисы с формами Софи Лорен, он заговорщицки подмигнул мне, а не Аньке, которая сама же и спровоцировала его на такой ответ. Жалко, что я не умею мгновенно парировать… А Анька тут же перевела разговор на свою персону: мол, в ней все совершенно, даже формы. Ей лишь бы потрепаться, а он на ее слова мгновенно поддался. Какие же слабые создания эти мужчины! Как их легко можно задурить!..

Увы, только не таким, как я.

Тихим. Скромным. Неброским. Самокритичным. Всегда — фоном, никогда не привлекая к своей персоне излишнего внимания.

Потому и оттесняют меня все кому не лень.

Зачем только Мадам направила меня по ложному пути?

Или это Анька дорожку перебежала?

Пошла на кухню, заварила себе травяной чай… Надо успокоиться.

Ну почему я всю жизнь тешу себя неисполнимыми надеждами?

Телефонный звонок отвлек от грустных мыслей. Вызывали на работу. Ночное дежурство. Какая удача! Люблю я своих подопечных. С ними всегда все понятно, не то что с людьми.

Хватит заниматься самокопанием — надо спасать, лечить, выхаживать. Это — мое. И отдачу получаю. Пусть и не в денежном эквиваленте, зато — эмоциональную.

Хотя за внеплановое дежурство должны хорошо заплатить. И тогда куплю себе наконец красивые шторы. Никак все не соберусь. Старые надоели, после последней стирки они окончательно расползлись, а дешевку вешать не хочется.

Что ни говори, шторы придают комнате особый вид. И — защищают от любопытных глаз. Говорят, в Америке многие покупают себе бинокли, чтобы подсматривать в окна соседей. Вот так вот они далеки друг от друга — чтобы не одичать совсем, им требуется бинокль!

У нас, слава богу, в этом нет никакой необходимости.

К примеру, моя шестнадцатиэтажная башня так плотно примыкает к торцу такой же близняшки, что можно переговариваться с теми, кто курит на балконе соседнего дома, даже не напрягая связок. А с каким интересом все они наблюдают чужую жизнь! В кино ходить не надо.

Я стала замечать это недавно. В основном перед сном. После того как лишилась штор. Теперь моя жизнь — как на ладони. Зато ложась спать, я больше не чувствую так остро своего одиночества. Это плюс.

И, выключая свет, я гордо говорю, обращаясь к страждущим:

— Извините, господа, сегодня ничего захватывающего вы опять не увидите!..

И машу им рукой.

Дежурство выдалось нелегким.

За ночь пришлось принять роды у лабрадорши, прооперировать таксу и оказать первую помощь персидской кошке, подравшейся с бультерьером и умудрившейся после этого выжить.

Весь следующий день мечтала только о подушке. Вернулась домой в четыре часа, заставила себя слопать вчерашнего супчика и — провалилась в сон.

Разбудил меня, как всегда, звонок телефона.

Эх, опять не сообразила его отключить. Или, на худой конец, подушкой накрыть.

Было темно. Даже в окнах соседнего дома света не наблюдалось. Интересно, сколько времени я спала? И который вообще сейчас час?

— Алло!

— Галюсик, привет! — проворковала трубка.

— Здрасте, — едва выдавила я. — Который час?

— Полпервого. Ты что, спишь? — Вопрос был задан так искренне недоуменно, словно разбудили меня в полпервого дня, причем рабочего.

— Ну, что-то вроде этого…

— Ну-у, — протянула трубка разочарованно, — а между прочим, могла бы сейчас тусоваться с Жераром!

— В каком это смысле? Он же исчез, не звонил…

— Не знаю, не знаю… Кое-кому звонил… Выходит, подруга твоя более предприимчивая…

— Аня? Да я с ней пару дней назад разговаривала, она тоже его потеряла.

— А вот у меня другие сведения… Позвони ей, полюбопытствуй!

— Зачем?

— Ну, возможно, она тебе расскажет о нем.

А может, и в гости позовет. Вы же договаривались о встрече втроем? — И как-то раздраженно, добавила: — Эх, Галюсик, говорила ведь я тебе: мужиков окучивать надо, а не раздаривать подругам!

Ничего не понимаю.

Звонок в ночи прозвенел словно приговор. Приговор моей женской несостоятельности, моей глупой доверчивости, моей неуверенности в собственных силах… И что это она там плела про Анютку? Чего я такого важного пропустила, пока дежурила? Неужели они договорились о встрече за моей спиной?..

Не в силах и далее сдерживать некстати нахлынувшие эмоции, звоню Анне и — без предисловий — строго спрашиваю:

— Ну, и где наш француз?

— Только что ушел, — звучит в трубке ошеломляющий ответ.

Права Мадам. Меня обхитрили. Обошли стороной.

Дело во мне — я не способна всерьез заинтересовать ни одного мужчину.

И зачем, за чем я вообще пошла на ту вечеринку?

Ради очередного поражения?

Тогда ради чего тешила себя дурацкими надеждами?

— Вы встречались? Без меня?! Вот гады… — Я чуть не плакала. — Мы же собирались встретиться вместе! Вот так всегда… — безнадежно высморкалась. — Подруга называется! Могла бы и предупредить, я бы тут же подскочила… Эх ты!

— Успокойся, Галка, — тихим и каким-то раздавленным, не своим голосом произнесла Анька. — Сегодня тебе повезло больше.

И подробно, в красках, как только она и умеет, рассказала мне о своем свидании с французом.

Слушая ее, я с каждой минутой все больше осознавала, как действительно повезло мне.

О, как же мне повезло! Стоп…

Кстати, а зачем вообще меня пригласили на ту вечеринку?

И зачем мне сегодня звонила Мадам?

А?

Глава 3 Мадам. Падам-падам…

Когда ОН позвонил, я принимала ванну.

К телефону подошел супруг. Он тут же постучал мне в дверь:

— Дусик, звонок из Парижа…

Я спешно накинула розовый махровый халатик на мокрое, с остатками мыльной пены, тело (прям как в импортных фильмах). С невинным видом, чмокнув в щеку супруга, взяла трубку и произнесла в нее бархатно:

— Алло-о-о?

— Бонжур, ма шерри!

— О, мон шер, — отреагировала я автоматически. — Какими судьбами?

Чтобы сдержать волнение, пришлось даже сесть в кресло и… сделать глубокий вдох.

— Я не вовремя?

Не вовремя? На долю секунды снова перехватило дыхание. Что, ну что еще можно сказать этому наглому, бесстыдному и своенравному французику, едва не разбившему мне сердце?

— Сколько лет, сколько зим!.. — не дождавшись ответа, произнес он нараспев.

Он еще издевается! Ровно столько зим и лет, чтобы я смогла его наконец забыть. Стряхнуть, как навязчивый сон, воспоминание о своей позорной неудаче. О жестоком просчете. О провале операции под именем «Жерар».

— Какими судьбами? — повторяю я, не придумав ничего лучшего.

— Звоню из аэропорта. Через четыре часа я буду в Москве, мечтаю тебя увидеть и заключить в объятия. Что думаешь по этому поводу?

Он мечтает, подумать только! Что это? Отсутствие предрассудков? Поверхностное восприятие бытия? Сколько лет прошло после нашего позорного прощания в том самом аэропорту? Четыре, пять?.. Целая жизнь!

— И… и надолго в наши края? — тяну время.

— В Москве буду ровно два дня, затем лечу в Питер, оттуда вернусь еще на пару-тройку дней и — в Алматы… Дальше поглядим, как пойдут дела. Так ты готова меня принять?

Вот и пробил мой час.

— Конечно-конечно, мы с мужем будем рады видеть тебя у себя. Правда, дорогой? — ласково обращаюсь к нетерпеливо недоумевающему супругу.

— О! — слышится на том конце. — О… о’кей! И… когда?

Надо полагать, когда обзавелась мужем?

Теперь пусть он помучается.

— Милый, надеюсь, ты вечером не занят? Мы ведь никуда сегодня не приглашены?

Посмотри, сделай одолжение, свое расписание… презентаций, съемок, интервью нет? Замечательно.

Интересно, кому я морочу голову? Уж точно не супругу. Лучше меня никто не может знать его расписание, т. к. именно я его и составляю. Более того, ни одна мышь не прошмыгнет напрямую к Мэтру без согласования со мной. Так уж повелось.

Человеку искусства иметь под боком личного помощника — секретаря, менеджера и продюсера в одном флаконе — большая удача.

Я с самого первого дня нашего совместного сосуществования взяла бразды правления в свои руки, чем заметно облегчила жизнь супругу. Теперь все переговоры, встречи, контракты и прочая мелкая, ненужная суета стали обходить его стороной.

Он полностью доверился мне, а я… я просто упивалась выпавшей мне возможностью устройства его творческой судьбы. Те, кто прежде смотрел в мою сторону недобро, позднее оказались буквально деморализованы необходимостью обращаться к Мэтру не напрямую, а только через меня. И потому были вынуждены если не полюбить, то по крайней мере признать мои значимость и незаменимость.

— Итак, Жерар, мы ждем тебя к вечернему чаю. Вино — с тебя, пироги — с нас.

Теперь надо быстро и со всей присущей мне изобретательностью отвлечь супруга. Чтобы лишних вопросов не задавал.

— Дусик! У нас сегодня такой интересный гость нарисовался! Я собиралась тебе его представить, когда мы сами будем в Париже, а он… он просто и не мечтал быть представленным тебе. Жерар — парижанин. Кажется, киновед. Учился, кстати, какое-то время во ВГИКе и наверняка посещал твои занятия. Ну-ну, не хмурься, знаю, ты сейчас скажешь, что вот, мол, опять перед фактом ставлю… Но, Дусик, он же как снег на голову! Сама не ожидала его звонка, надо было быстро решать! Ему повезло просто, что совпало, что мы… что ты свободен. А он и вообще-то всего на один день — проездом из Парижа…

И — с ходу, не дав опомниться, ринулась обволакивать-обволакивать…

— Тихо-тихо, ты же мокрая вся, не вытерлась, что ли? С ума сошла, простудишься, подожди, меня уже намочила… прямо с ума сошла… ну что ты творишь? Эй, это француз тебя так возбудил? Ой, ой… Ну, чумичка, ну… ой…

Еще десять минут — и бдительность усыплена: чувства растеклись, дыхание волнистое, весь окутан негой и гордостью за себя. Короче, уже не до вопросов.

Как это просто на самом деле, однако… все равно каждый раз радуюсь.

Теперь нужно уединиться. Вновь нырнуть в подостывшую ванну, включить горячую воду, добавить свежей пены… нет, лучше хвойного экстракта, для умиротворения… и — переварить… осмыслить… обдумать…

Не люблю я это пустое занятие — погружаться в глубины памяти. Даже анализировать не собираюсь, чем вызван нежданный его звонок. Личными неурядицами? Запоздалым осознанием ошибки? Да что там, может, ему попросту переночевать негде… Знаем мы этих экономных французов! И загружать себя его проблемами не собираюсь.

Сколько раз я представляла нашу с ним встречу на каком-нибудь международном кинофестивале, но… все никак как-то не состыковалось… Не сводилось в одном месте. Ни на Берлинале, ни на Каннском, ни в Сан-Себастьяне… Даже ни на одной Франкфуртской книжной выставке! Столько лет искала его взглядом… так хотелось, чтоб увидел меня под ручку с величавым Мэтром, знаменитым и многоуважаемым деятелем культуры… чтобы стушевался, смутился… чтобы понял, КОГО потерял безвозвратно.

Не складывалось. До сегодняшнего утра.

Сам объявился — нежданный, негаданный… И теперь мне надо использовать этот случай на все сто!

То, что я снова замужем, не слишком, похоже, его смутило, хотя, как мне показалось, было для него слегка неожиданным. Он ведь не мог исключать такую возможность? Если сам мною пренебрег, не факт, что другой не воспользуется. На всякий товар найдется свой купец.

Но он даже представить себе не может, за КЕМ я замужем на этот раз. Точнее, КОГО я выбрала себе в мужья. Конечно, он обалдеет.

И поделом!

Итак, чай. Или — «файф о’клок». Пардон, это у англичан. А у французов ничего подобного нет. У французов существует так называемое «суаре», или званый ужин. С обязательной сменой блюд, часть из которых приносят сами приглашенные. Таковы их порядки.

А вот полдника, ритуального чаепития в промежутке между обедом и ужином, у них нет. Зато есть у нас! И потому имеет смысл выпендриться. Дабы наш «полдник» получился похлеще их суаре!

В первую очередь надо продумать меню. Чтоб понял, от какой хозяйки отказался, каких завтраков-обедов-ужинов, а тем более полдников лишился, идиот несчастный.

Главное — приготовить обещанные пироги. Эх, времени маловато. Тесто хорошим получается, если его с вечера замесить — чтоб поднялось к утру. Такое по пышности-нежности ни с каким другим не сравнится. Это вам не магазинное, не быстрозамороженное в брикетах или пластинах. Домашнее тесто, если его правильно замудрить и поставить на строго определенное время в теплое место, взойдя, будет напоминать живой организм. Который дышит, шевелится, перекатывается… Даже вздыхает.

Вот тогда можно начинать колдовать. Главное — войти с ним в тесную взаимосвязь. Лишь в этом случае правильные пироги получаются. Спасибо маме с бабушкой — научили! Все женщины в нашей семье готовили отменно — быстро, ловко, с фантазией. Это, по сути, и сыграло… ну, если и не самую решающую роль в покорении моего личного Эвереста, то уж точно — не последнюю.

Давненько не затевалась я с пирогами. Обленилась. А ведь когда Дусика охмуряла, каждый день что-то новенькое изобретала.

К завтраку — нежнейшие кашки с курагой-черносливом, румяные сырнички с изюмом. Или запеканки там всяческие. С подливками прямо «из печи».

На обед чуть не ежедневно придумывала всевозможные супчики — всегда ароматные, свеженькие, наваристые. Особенно после того, как проговорился, что обожает вязкие, кремообразные. Я их сперва варила, затем протирала через сито, потом еще раз со сливками прогревала. Даже венчиком для пышности взбивала — не лень ведь было!

А уж про выпечку и говорить нечего! К каждому приходу гостей пироги варганила. Одни других сногсшибательней. Все в полном насыщении уползали и ни слова дурного после этого про меня ему сказать не могли — язык не поворачивался. Сплошные восторги. А ему и самому поначалу не верилось, что такое счастье наконец привалило.

Мымре-то его прежней всегда некогда было. То, видите ли, училась она, то дети пошли — один за другим, да еще и с непременными соплями-болячками. Потом — работа. Причем как у большинства дур, впереди семьи. Так что не до пирогов ей, курице, было. Вот и достался мне «клиент» неизбалованным, недокормленным. Какая удача!

Дура баба, такого мужика упустила!

— Дусик, пес изнемогает. Мы выйдем прогуляться? А ты не залеживайся там, сердечко пожалей!

Ну до чего ж заботливый! Как такого можно было запускать? Не стеречь?

Допустим, спать в одной постели двадцать лет подряд с одним и тем же хоть кому осточертеет, но другие механизмы не могла, что ли, подключить? Это ж аксиома: мужика кормить надо, хвалить и ласкать. Ну смотреть восхищенно. Снизу вверх. Тогда никуда не денется.

Она же ничем себя не утруждала. Привыкла, видите ли, к нему — с детства знакомы были. Он причем ее еще и добивался, долго и упорно. Сам рассказывал. Дрался даже с теми, кто тоже претендовал на нее. А когда добился, сразу на пьедестал водрузил: властвуй, распоряжайся мной и моей судьбой, как пожелаешь, дражайшая супруга! Не мудрено потому, что в их отношениях именно эта мымра главенствовала и помыкала мужем.

Нарожала детей, скинула на бабушек и — давай карьеру делать. Заело, видно, что его известность растет не по дням, а по часам, а ее знают лишь опосредованно. Зачем тогда рожать было? Если мечтала о пьедестале и за пределами малогабаритной квартиры, головой надо было думать, а не физиологии следовать.

Чего спохватилась ревновать и соперничать, когда с первого взгляда не только мне — всем видно было, какой он талантище? За что ни возьмется — все красиво, эффектно, ладно выходит! А она кто? Курица курицей. Одни амбиции — ни стиля тебе, ни искры… Говорят, в молодости надежды подавала и из себя ничего была, а теперь — без слез не взглянешь.

Когда мне ее показали, я прям ужаснулась: как может ОН жить с этакой кучей? И поняла: мои шансы резко возросли.

Правда, те же добрые люди, что ее показали, не забыли просветить, что ОН — отъявленный семьянин, что без ее совета и участия и шагу не ступит, что детей своих обожает, носится с ними как с писаной торбой, что в порочном мире искусства просто не сыскать второго такого же человека. Меня же это, наоборот, буквально завело и — подстегнуло к самым решительным действиям.

Больше всего в жизни люблю состояние острого риска, экстремальности. Терпеть не могу ровное, размеренное течение, плыть по которому предпочитает большинство.

Я не из их числа. Мне всегда нужна необычная идея, пусть самая авантюрная, которую сначала можно со смакованием вынашивать, осмысливать, проворачивать в мозгу всяческие комбинации, чем хитроумнее, заковыристее, тем лучше, далее — разработать план, расписать свои действия поминутно и идти к которой надо порой самым тернистым путем, всегда достигая цели поставленной.

Всегда! Всегда!

— Милая, ты скоро выйдешь? Валентина звонит плачущим голосом, просит тебя срочно, — вывел меня из состояния задумчивости мой драгоценный супруг.

— Милый, ты трубочку не просунешь? Неохота снова выпрыгивать из воды, только пригрелась… Спасибочки.

Чего это Валька ни свет ни заря звонит? Только с мыслей сбивает.

— Але, Валюсик, ну что ты рыдаешь, ну объясни толком. Опять этот хмырь тебя обидел? Ну сколько раз тебе говорила: нельзя так убиваться из-за мужиков! Чего на этот раз?

Каждый раз — одно и то же.

— Ну, напился после спектакля, и только-то? Это что, впервой? Все артисты пьют, и что? А, вернулся поздно… Когда? В полпятого? Поздновато, конечно. Или рановато. Да не издеваюсь я!

…Предупреждала ведь ее, тюху такую, — нет, хотелось поближе к искусству, к артистам! Со мной все хотела в соревновалки поиграть. Поиграла?

— Валюсик, знала ведь, кого в сожители звала! Что значит «последний»? Артист последний? Или подлец? Ах, мужик последний… Это где? На земле? В Москве и Московской области? Ах, в твоей жизни?! Это ты сама придумала или он убедил? Да ты оглянись по сторонам. Что значит — «лучше не оглядываться»? Что значит — «еще хуже»? Да ты себя совсем потеряла с этой своей несчастной любовью! А ведь ты еще баба в самом соку, поверь мне! Не веришь? Никто не смотрит давно в твою сторону?

…Следить за собой надо, ухаживать, времени и средств не жалея. Чудес-то, дорогуша, не бывает!

— Что значит — «перевелись»? Что значит — «расскажигдеводятся»? Расскажу. Значит, так: срочно умылась, высушила слезки, кремчик под глазки, масочку на мордочку, полежала полчасика под блюз, помедитировала и — приняла твердое решение в корне изменить отношение к жизни. Особенно к мужчинам. Показать хоть одного? Покажу. Когда? Сегодня вечером. Где? У нас. Что «кто»? Чай с сюрпризом. С каким, пока не скажу. Не с «киндером», но мне нравится, что ты уже шутишь. Ха-ха-ха. Главное, приведи себя в порядок. Договорились? Ну, вот и славно. Ждем!

Ох, погубит меня моя доброта! Хотя…

Хотя пусть… Увидит он Валюху — толстую, с несчастными коровьими глазами, опухшую от слез (и пять масок подряд не спасут)…

А рядом — я. Ухоженная, гладенькая, глазки сверкают, при любящем муже, блестящая хозяйка! Пусть сравнивает!

Здорово придумала. Своевременно подруга позвонила! А если она вдруг заартачится, не придет? Или тот же ее хмырь болотный мириться надумает? А способ у него только один — самый надежный, хоть и примитивный… Тогда она точно не вырвется!..

Однако идея с контрастом мне нравилась все больше и больше. Надо бы подстраховаться, если Валька вдруг соскочит.

Действительно, больно много чести — ради одного только ничтожненького французишки пир закатывать! Да и лишних подозрений у Дусика вызывать не стоит. В смысле, к чему его травмировать? Надо срочно вспомнить, кого из нужных людей женского пола мы давно не принимали. Чтоб блеснуть и гостем, и пирогами. А заодно — осчастливить кого-нибудь из них… Или всех скопом?! Ха-ха. Мало ли, в самом деле, одиноких женщин, мечтающих о знакомстве с новым мужчиной? Да еще с иностранцем! Образованным, эффектным… Не мало, думаю. Но всех подряд звать не буду, не стоит. Тут тонкий подход нужен. Чтоб ни одна из сторон подвоха не почуяла.

Во-первых, имеет смысл врачиху позвать.

На следующей неделе мне предстоит плановый визит, так что приглашение к нам в гости для нее лучше любого подарка будет. Она ведь, бедная, с таким душевным трепетом расспрашивает меня каждый раз: куда я ходила, с кем из знаменитостей общалась, где сумочку новую достала, откуда кофточку привезла?..

Хорошая тетка. Всегда правильно диагноз ставит, к самым лучшим специалистам направляет, не в пример многим внимательна, не халтурит, цену себе не набивает… Ей наше общение дороже денег, сама призналась как-то. Могу позвонить ей в любое время дня и ночи — по телефону проконсультирует без проблем. Знает мой организм!

Я о ней тоже время от времени вспоминаю — когда свободные билеты в театр, на концерт какой или на те же съемки телепередач образовываются, всегда ей первой предлагаю. Разве может она себе позволить что-нибудь подобное на свою нищенскую зарплату? Не знаю, правда, сколь уместна она будет на моем «суаре»… в данной ситуации?

Впрочем, в представлении иностранца принимать у себя за столом личного врача в профессорском звании очень даже показательно. Не думаю, что у них там это делается так запросто.

— Алло, Татьяна Тимофеевна, доброе утречко! Не разбудила? Знаю-знаю, вы как чижик-пыжик, ранняя пташка. Как поживаете? И мы тоже, слава богу. Вот решила сегодня пирожок испечь и вас в гости позвать. Вы не планируете на вечер никаких выходов? А то знаю ведь, вы у нас нарасхват… Нет, ну о чем вы говорите?! Это мы так, по-дружески, по-домашнему, без всякого повода… Ну, может, кто и нагрянет экспромтом… Вы ж понимаете, это процесс непредсказуемый. Тем более когда мы с мужем дома… Ничего не вздумайте приносить! Мы просто посидим, чайку попьем, полялякаем в непринужденной обстановке… Кстати, наш французский друг заскочит ненадолго, так что, уверяю, будет с кем пообщаться на международные темы. Что вы говорите? Во Францию собираетесь? Летом? Видите, какое совпадение! Так что слышать не хочу никаких «не знаю», «неудобно»… Мы вас ждем к пяти, и точка!

Отлично. Врачиха придет однозначно, и это грамотный ход, как ни крути. Жерар теперь ни за что не догадается, что это прием в его честь. Собрать гостей в субботу, за четыре часа, по их меркам нереально. Так что пусть он думает, что просто удачно вписался в заранее спланированный званый вечер…

Кстати, неплохо бы еще и Галке позвонить. Давно не показывала ей нашего пуделечка, а сегодня она, я думаю, с радостью осмотрит его, как говорится, и за харчи. Да и мне тогда не придется мотаться в эту вонючую ветеринарку на край Москвы. Главное, чтоб не на дежурстве была в выходные, а то ведь она обожает дежурить. Понятное дело: одинокая, невостребованная, зарплата мизерная, а за дежурства в выходные полагается двойной тариф…

— Алло, Галюсик! Ты свободна?

— Сейчас приеду!

Вот за что ценю, так это за быстроту реакции. И за безотказность. Умею я, что ни говори, окружать себя хорошими и нужными людьми!

— Не торопись, Галюсик, — успокаиваю я ее, — приезжай к четырем, будет интересно. — И после паузы для пущей важности добавляю: — Есть шанс наладить личную жизнь.

…Славная уже компашка складывается: семейный доктор, семейный ветеринар. Надо бы еще интеллектуалку, что ли, какую позвать? Для поддержания, так сказать, адекватной беседы. Умную, одинокую и… невзрачную.

— Ты мужа кормить думаешь? — отвлек от размышлений обиженный голос. Совсем увлеклась, надо исправляться. Голодный муж — злой муж.

— Лечу, лечу, любовь моя!

Чик-чик, и готов омлет с грибами. Вдогонку — горячие бутерброды и кофе с соевым молоком. Завязывать надо с этим кофием. Пора переводить Дусика на зеленый чай. Здоровее будет. Только не крепко заваривать — в чае кофеина тоже предостаточно.

— Что задумала состряпать на вечер, хлопотунья моя ненаглядная? Чем гостя хочешь удивить?

— Давненько не стряпала я кулебяку с капустой.

— Почему не с мясом?

— Насколько я знаю, он вегетарианец. Или что-то вроде того. Уместнее будут расстегаи с семгой… как ты считаешь? Или… рулет со шпинатом. Сыр, милый, потребуется нескольких сортов — под вино… придется на рынок сгонять… ну, а там… поглядим по ситуации… грибочков-солений всяческих… ох, извини… да какие же соления к чаю? Хотя чай — это только повод. Пусть убедится в очередной раз, как умеют принимать гостей у нас. Пусть-пусть…

— И это все — ради единственного гостя?

— Ты прав, любимый, слишком жирно будет одному! О! Ты натолкнул меня на светлую мысль: давай пригласим Татьяну Тимофеевну! Неудобно, давно ее не приглашали, а она столько для нас делает! Или Галочку. Ее мы тоже давно не видели… Пусть хоть раз выберется в люди, от животных своих оторвется, угостится, отдохнет… не все ж нам ее эксплуатировать?! Как ты думаешь? Ну, и Валентину можно… заодно.

— Странная, однако, компания. Не считаешь?

— Ничего странного. Татьяна Тимофеевна с дочкой собираются летом во Францию, язык учат. Посмотрит на парижанина со стороны, попрактикуется в общении… Она же мне никогда не отказывает в консультациях! Сделать ей приятное — дело нашей с тобой чести. А Валечку просто надо поддержать… она сегодня опять сильно печалилась из-за своего ковбоя. Так плакала!

— Добрая моя, славная моя девочка, как же ты обо всех печешься!

Ну все, поплыл…

— И не лень тебе будет на такую ораву готовить?

Смотрит нежно и влюбленно.

— Ну что ты, конечно не лень! Ты же знаешь, главное для меня — чтоб в нашем с тобой доме всегда было уютненько и вкусненько… и чтоб ты не переставал мной гордиться…

— Горжусь-горжусь. Только как-то это подозрительно… напоминает клуб знакомств.

— Ну и что с того, что мои неустроенные подруги познакомятся в нашем доме с мужчиной? Что в этом плохого? Мне лично не жалко, например…

— Все, все! Убедила. Тогда у меня к тебе просьба: позови Анечку. Что-то, мне кажется, она захандрила в последнее время. Да и я давно ее не видел. Соскучился.

…Вот так дела! Его Анечка ну никак в мои планы не входила!

Вечно он со своей премудрой племянницей как с писаной торбой носится! То на работу ее надо устроить, то личную жизнь помочь обустроить… Мало мне двух его спиногрызов?! Но те сами, к счастью, к нам не шибко набиваются: мать их, похоже, накручивает. И весьма, надо признать, успешно. Мальчики, люди говорят, всегда ближе к матери, чем к отцу. Вот они и стараются — изо всех сил демонстрируют свою близость. Мне, правда, это только на руку. Чем дальше они от отца — тем ближе он ко мне. А я — к цели.

Помнится, поначалу мне приходилось нелегко — никаких тебе желаний, никаких (упаси боже!) требований. Только — нежность, понимание и — круглосуточное выслушивание потока страданий.

Несколько месяцев — исключительная покорность судьбе и полное невмешательство в оставшуюся за бортом семейную жизнь возлюбленного. Необходимо было переждать, пока его бывшая делала глупости — бесилась и запоздало отвоевывала позиции. Эх, курица! Раньше надо было дергаться. И как только за столько лет женская интуиция ни разу не просигналила ей, что нельзя относиться к мужу, как к мальчику для битья?! Если каждый день пилить, критиковать, изводить ревностью — любой бы давно сбежал. Только не этот. Она ему: «Ну да, ты ж великий! Тебе все можно! А нам, земным, ни-че-го?..» И далее, по самой же навязанной теме, вкручивать уже что угодно…

А он, бедолага совестливый, умудрялся еще и детьми заниматься, и деньги зарабатывать.

И при этом продолжать расти — совершенствоваться, знаменитеть… Как впрягся сдуру в семейный воз в молодости, так потом по привычке и тянул, тянул… И даже представить не мог, что есть ДРУГАЯ жизнь.

Я ему ее показала.

Сдыхал бы уже сейчас, бегая по кругу под привычные удары хлыста! Если бы на его жизненной арене не появилась яркая, сочная, пышущая здоровой молодой энергией я.

«Женщина и ставит на ноги, и валит с ног», — любила приговаривать моя бабушка. Сама она обладала нетрадиционными, как теперь говорят, способностями, которые передались ей по наследству. Возможно, она и хотела обучить этому искусству свою родную дочь, но выдав ее замуж за моего отца — военного и убежденного члена КПСС, сама же потом сделала выбор в пользу личного жизнеустройства дочки.

Ворожба и партийная карьера вещами в те времена были несовместимыми, а этого бабушка, несмотря на наследие предков, как-то не предусмотрела. Меня же она тихонечко обучила всяческим хитростям-премудростям, и в дальнейшем они мне очень пригодились. А самое главное — она донесла и укоренила в моем сознании абсолютную убежденность в том, что для меня не должно существовать никаких препятствий в достижении целей… Жизнь моей матери никогда не являлась примером для подражания; скорее, бабушка осознавала свою давнюю ошибку и пыталась поправить ее через устройство хотя бы моей судьбы.

Я чуть ли не с младенчества знала, чувствовала, что меня ждут великие свершения. Откуда? Что могло давать мне такую уверенность, кроме прочитанных книг и тайных знаний бабушки?

До пятнадцати лет, помнится, мое зеркальное отражение меня не радовало. Скорее наоборот: причиняло лишь жгучее разочарование в связи с полным отсутствием зримых вторичных половых признаков.

Все изменилось как по мановению волшебной палочки, когда после окончания девятого класса нас отправили на прополку овощей. (Подобная эксплуатация детского труда именовалась тогда летней практикой.)

Я выбрала себе капустные ряды, так как они показались мне не только наиболее чистым вариантом, но и, главное, самым доступно-питательным. Кормили нас скудно и невкусно, поэтому вечное урчание желудка я научилась подавлять поеданием государственной капусты. Я потребляла ее как кролик — прямо на грядке. Снимешь пару грязных верхних листьев и хрусти себе на здоровье сочными остальными хоть целый день. Так незаметно и дохрустелась я до неведомо откуда возникших выразительных округлостей.

Мама ахнула, взглянув на меня по возвращении, а отец даже смутился. И наконец-то перестал заходить в мою комнату без стука.

А ошарашенные взгляды моих одноклассников да жадные встречных мужиков на улице лишь подтверждали изменения в нужную сторону и укрепляли мою растущую самооценку.

Да что там одноклассники — даже отцовские друзья стали заглядываться: в гости так и зачастили! Странно, что отец не видел очевидного… Или не хотел? Или делал вид, что ничего не замечает? Для собственного удобства…

Когда я впервые заикнулась о решении поступать в театральный институт, отец принялся буквально метать молнии:

«Куда-куда? В артисточки? — громыхал он. — Может, сразу на панель? — И — трах! — огромным кулаком о стол.

Я сперва сдрейфила, но потом рискнула ослушаться. Хотя в нашей семье это каралось сурово. Просто вид тихой, забитой мамочки — вечной труженицы и добровольной страдалицы — со временем перестал вызывать во мне жалость.

Мне не хотелось следовать ее примеру. Категорически! Жить исключительно интересами мужа, мотаться за ним по гарнизонам, стряпать, мыть, чистить, терпеть его разнузданное поведение, пьяные загулы, романы на стороне? И все это смиренно, без единой жалобы?! Ни-ког-да!

А ведь она была первой красавицей в институте!.. Однако выйдя замуж за военного, умудрилась так раствориться в своей всепоглощающей любви к нему, что полностью разлюбила себя. И мне всегда внушала, что отец — самое важное ее достижение в жизни, что без него она — ничто и что вообще служение мужу — главное предназначение любой женщины.

Я же верила в иное свое предназначение. Прочитанные книги, помноженные на богатое воображение, позволяли разыгрывать перед зеркалом потрясающе увлекательные сцены.

В кого я только не перевоплощалась!

Завернувшись в простыню, превращалась, например, в Семирамиду — рабыню, позже ставшую царицей Ассирии. Ко мне в руки слетались горлицы, к моим ногам склонялись цари…

Или — вживалась в образ Клеопатры, правительницы Рима. И что особенно важно, будто наяву видела своих великих мужей — Птоломея, Цезаря, Антония…

Мыслила себя супругой Наполеона Жозефиной, затмившей в жизни великого полководца всех прочих женщин.

Воображала себя прекрасной Еленой, из-за которой была развязана Троянская война…

Сама вела в бой войска и погибала на костре вместо легендарной Жанны д’Арк…

Карала и благоволила, будучи Екатериной Медичи…

Сводила с ума, можно даже сказать, жонглировала мужчинами — как обворожительные Жаклин Кеннеди и Элизабет Тэйлор…

Втихаря из старой гипюровой занавески бабуля сшила мне роскошный прикид — короткое пышное платье с глубоким декольте. Получилось настоящее воздушное пирожное — на длинных ногах, с кудрями до плеч и, самое главное, со сладкой сливочной начинкой. Разумеется, для тех, кто понимает! Понять хотели многие. А вот помочь — другой вопрос.

В театральный я провалилась на первом же творческом экзамене.

— Достаточно, барышня, — остановил меня на полуслове известный артист, набиравший себе курс, хотя я прочитала всего лишь абзац из «Легкого дыхания» Бунина.

— Но… почему? — задохнулась я.

Год репетировала! Часами читала этот отрывок перед своим любимым зеркалом, зная, что Бунин — безошибочный материал.

— Вы слишком… э-э-э… жеманны, — ухмыльнулся он снисходительно и кивнул головой на дверь: — Следующий!

Но ведь Мэрлин Монро, на которую я страстно старалась походить в тот момент, говорила именно так — жеманно, вкрадчиво, сексуально! Дорого же мне далась попытка подражания ей!

Выходит, был неверно выбран объект?

Или — что?!

Я подкараулила своего экзаменатора, с огромным трудом проникнув в ресторан Дома Кино, где он ужинал, и попросила прослушать меня еще раз. Отдельно. Тогда я еще не думала, сколько у него таких, как я: в своем волшебном платье я ощущала себя необыкновенно привлекательной, единственной и неповторимой! И он… оценил мою обворожительную дерзость. Я правильно выбрала место и время.

Он сделал для меня исключение — «оценивал» в течение целого месяца. Но несмотря на все мои старания, на все мои ухищрения, так и не взял к себе на курс. Разыгрывала-то я перед ним в реальной жизни все грамотно, но вот говорила, к сожалению, по-прежнему слишком жеманно…

Однако мир не без добрых людей — нашлись желающие помочь хрупкому талантливому цветку пропихнуться во ВГИК! На киноведческий, правда, факультет. Точнее, не сдаваясь и находясь в неутихающем поиске, я сама нашла их — тех добрых людей.

Не хочу сейчас вспоминать всех Сцилл и Харибд, которых мне пришлось обойти, ловко лавируя в океане закулисных страстей. Главное, что я справилась со всеми препятствиями: преодолела все скалы, выкарабкалась изо всех впадин… Правдами-неправдами, стараниями-уловками, наукой бабушки, природным обаянием несостоявшейся, погубленной завистливыми врагами Актрисы…

Дома же жить становилось все невыносимей. Отцовский диктат с каждым днем разрастался и принимал порой неприемлемые формы. Кажется, его возмущало во мне все — от выбора института до манеры одеваться. Слово «панель» стало буквально ключевым в его ежевечерней заключительной проповеди. Чтобы вырваться из атмосферы постоянных скандалов, мне необходимо было куда-то сбежать. К примеру, замуж. Но оглядевшись по сторонам в поисках избранника, я, подобно Данте, очутилась в сумрачном лесу: меня окружали либо инфантильные юнцы, не представлявшие собой никакого достойного материала для формирования опоры в семейной жизни, либо чудаковатые научные исследователи-бессребреники, либо недосягаемо высоко парящие Мэтры культуры.

Остановила свой выбор я на капитане дальнего плавания. Он бы вхож в наш дом, и каждая нечастая встреча с ним убеждала меня в особом, трепетном его ко мне отношении. На вопрос отца «Отчего не женишься?» он обычно пожимал плечами и нес какую-то несуразицу вроде: «Не родилась еще, понимаешь, моя невеста…»

Я смотрела на него и взвешивала: взрослый, основательный, высокий, плечистый, хорошо зарабатывающий. Романтическая профессия, сопряженная с частыми и длительными отсутствиями. За год учебы я, наглядевшись на киношников, поняла, что ловить среди них нужно долго, кропотливо, глубоко. Да и то не факт, что «рыбалка» увенчается крупным уловом. А этот — чем не жених? На данный, «горящий» момент он показался мне единственно достойным кандидатом. Не предел мечтаний, конечно, но может рассматриваться хотя бы как хороший промежуточный вариант. Удобный перевалочный пункт. Если вдруг не срастется.

Он же, похоже, и не подозревал о моих раздумьях. Придется действовать самой. Главное — вырваться поскорее из-под нависающего дамокловым мечом отцовского диктата. И — доказать ему свою взрослость, независимость, самодостаточность.

Я пригласила капитана в театр. Он смутился, но отказать не смог.

Театр был лишь предлогом. Благо находился неподалеку от гостиницы, где жил капитан.

Сознательно опоздав, я разыграла перед ним сцену невыразимого огорчения, переходящего местами в самое натуральное отчаяние. Я так искренне извинялась, глядя на него распахнутыми глазами, полными почти настоящих слез, что он окончательно растерялся, не зная, как и чем меня утешить. Мне на удачу началась гроза.

— Может, мы пойдем на второе отделение? — растерянно предложил он.

В ответ я разразилась укоряюще-обиженной тирадой о том, как давно мечтала посмотреть этот спектакль с самого начала, и мои глаза вновь наполнились слезами.

— Ну… давайте тогда зайдем в кафе, — сказал он.

— Как вы можете?.. — с укоризной взглянула я на него. — В таком виде? — И для убедительности показала выразительную дырку на заранее порванном капроновом чулке.

— Но мы же не можем здесь стоять под дождем?! Посмотрите, у вас… о, да у вас вся одежда… и даже туфельки уже вымокли…

Он снял с себя пиджак и накинул мне на плечи, но было поздно: я дрожала от холода, а это уже выходило за рамки игры.

— Значит, так, — решительно заявил он. — Идемте.

— Куда? — спросила я, словно бы не догадываясь.

— Ко мне.

— В гостиницу? — неподдельный ужас в голосе.

— Да. Вам надо обсохнуть.

— Но… — легкое сопротивление для проформы.

— Никаких «но»! Командовать парадом буду я!

Мне понравилась его решительность.

Пока я принимала горячий душ, капитан вскипятил воду в стакане. Банного халата в его номере конечно же не оказалось, и он предложил мне свой спортивный костюм.

Я набросила на голое тело «олимпийку», как бы случайно проигнорировав совершенно неуместные штаны.

— Выпейте чайку, — пряча глаза, сказал он.

— Спасибочки, вы меня просто спасли, — ангельским голоском пропела я. — А с чем чаек?

— С чем? — озадаченно переспросил он. — Вот, сахар-рафинад… Могу сбегать в буфет. За баранками.

— А меду или малины случайно нет? Видите ли, я так замерзла, что боюсь заболеть.

— Нет ни того, ни другого, — сокрушенно пожал он большими плечами. — Только коньяк… тьфу, что я говорю…

— Ничего-ничего, коньяк тоже сойдет… ну, раз меда нет…

Он откупорил бутылку армянского коньяка и плеснул чуть-чуть в маленькую стопочку.

— А себе? Одна я не буду!

Налил себе. Чокнулись. Опрокинули.

— Ой-ой, как хорошо… тепло пошло… давайте еще, — и протянула рюмку.

— Вы уверены? Вам восемнадцать-то есть?

— Есть! — уверенно солгала я. До совершеннолетия оставался месяц.

Он смотрел на меня как на юного неопытного ангела, но правду это напоминало очень отдаленно. На самом деле к этому моменту я уже прокрутила несколько романов и, одержав ряд ошеломительных побед, чувствовала себя теперь достаточно опытной и умелой. Точнее, хорошо поднаторевшей в области отношений между полами.

— Внутри уже тепло, а ноги до сих пор ледяные, — пожаловалась я после третьей рюмки и, чтобы ускорить процесс, положила предмет своей гордости на подлокотник кресла. Он уставился испуганно-непонимающим взглядом сначала на меня, потом — на мою конечность с ноготками, покрытыми возмутительно-алым лаком.

— Ну, убедитесь сами, потрогайте! — Боже, что за человек, ни до чего сам не может додуматься!

— В самом деле холодные… Что же делать? Хотите шерстяные носки? У меня есть чистые!

— Рада за них. Спасибо. Не хочу.

— Тогда вот что… — Он плеснул себе в ладонь коньяк и принялся растирать им мои заледенелые ступни. (Ну наконец-то дошло!)

— Ах, как хорошо… какой вы милый… и добрый… совсем другое дело… ну, а другую ножку? О, чудесно, еще… еще… ох, ах… — застонала я.

Остальное было делом техники. Он даже не успел сообразить, как оказался уже соблазненным.

В дальнейшем легенда зазвучала иначе: капитану больше не пришлось ждать, пока родится и вырастет его мифическая невеста, потому что соблазнение несовершеннолетних всегда каралось законом.

Мы поженились и переехали в его ленинградскую квартиру. Я перевелась в ЛГИТМИК, и началась моя взрослая, замужняя жизнь. Вдали от ненавистного отцовского диктата.

Первое время мне страшно нравилось хлопотать по хозяйству, на практике применяя все то, чему с детства обучилась у мамы с бабушкой. Муж меня просто обожал. Выполнял любые мои прихоти. Уходя в плавание, всегда просил подольше стоять на пристани — чтобы запечатлеть в памяти образ верной и любящей супруги. Из поездок привозил ворох шикарных шмоток, и я была самой модной, яркой и нарядной во всем институте. Да что там — настоящей звездой!

Тогда же я, к своему удивлению, обнаружила, что молодая замужняя женщина привлекает мужчин значительно больше, нежели незамужняя, хоть и такая же молодая. Как разъяснил мне один из местных кинематографических донжуанов, от замужних дам не исходит прямой угрозы, во-первых, быть пойманным в брачные сети и, во-вторых, подцепить какую-нибудь непредвиденную долгоиграющую инфекцию. На мой взгляд, данная теория достаточно иллюзорна и скорее всего относится к разряду неистребимых мужских заблуждений. Ну как, скажите на милость, можно полагаться на жену человека, месяцами отсутствующего дома?

Через полгода такой как раз жизни я взвыла и — сдалась. Вначале — напору того самого донжуана. Все вокруг сходили по нему с ума, а мне просто стало любопытно: как красивая внешность и неплохие актерские данные сочетаются у него… с темпераментом. Оказалось, никак. Человек находился в таком восторге от самого себя, что ему, как я постепенно выяснила, не требовалась партнерша, чтобы довести себя до экстаза. Публика — да, партнерша — нет! Настолько ему было хорошо с собой, любимым. Участие в его жизни другого персонажа вполне могло ограничиваться просто зрителем. Или просто слушателем. Принимать участие в процессе было для противоположной стороны необязательно.

Однако женщины — странные существа. Многие (да что там — подавляющее большинство!) готовы годами закрывать глаза на пренебрежение, эгоизм, невнимание и довольствоваться малым, лишь бы быть при мужчине. Или хотя бы просто значиться при нем. Условно, так сказать.

Я была устроена по-другому. Служить инструментом для утоления чьей-то страсти (в лучшем случае), реализации фантазий (ну, еще куда ни шло) или физиологических отправлений (что самое худшее) я не считала возможным. Как правило, уже одного раза мне было достаточно, чтобы определить, продолжать или не продолжать предлагаемые отношения. Мне были важны в первую очередь мои собственные ощущения. А для этого требовался достойный «противник». Чтоб было сложно, остро, с интригой! Чтоб победа доставалась тернисто, а не сама плыла в руки!

Жизнь представлялась мне то увлекательной шарадой, то хитроумной игрой в шахматы, то бегом с препятствиями, то гонкой по вертикальной стене. Наличие штампа о законном браке служило надежным прикрытием и почти не стесняло в перемещениях.

Я так и жила — между Москвой и Ленинградом. Под предлогом визита к родителям встречалась с кем вздумается. Часто наведывалась и к друзьям, в первую свою альма-матер. В одно из посещений студенческого общежития ВГИКа судьба и свела меня с Жераром.

Мы глянулись друг другу сразу.

Подружки буквально сделали стойку, когда он — якобы случайно — вошел в комнату, где мы собрались девичником.

— Excusermoi, — на чистом французском языке извинился он (успев, однако, пробежаться по нашим лицам быстрым оценивающим взглядом) и отступил назад.

— Ничего-ничего, заходите-заходите, сильвупле! — хором защебетали девчонки.

Он не стал отпираться. Более того, почти следом зашли его приятели, к которым он, по его словам, направлялся.

Наш девичник, таким образом, был благополучно разбавлен, но, похоже, никто об этом не жалел. Даже если это было вовсе и не случайностью, а просто очередным хитрым ходом со стороны юношей — использовать в качестве приманки иностранца.

Закусив две бутылки крепленого вина вареными яйцами и бутербродами с дешевым, но ужасно вкусным шпротным паштетом, мы гурьбой выкатились догуливать вечер на ВДНХ.

Шел пушистый снег. Мы пили из горлышка «Советское шампанское», хохотали как ненормальные, пулялись снежками и валяли друг друга в сугробах.

Как я оказалась у него дома, точнее, на съемной квартире, помню смутно. Знаю одно: иначе и быть не могло. Я сразу поняла, что он будет моим. Не то чтобы я влюбилась в него с первого взгляда. Или, например, он очаровал меня своей неземной красотой. Нет. Ничего подобного.

Дело в том, что у меня в принципе не могло быть конкуренток. К тому же я всегда безошибочно угадывала СВОЕ. И он стал именно моим в первый же вечер. И на некоторое время потом. Но — не навсегда. Где я просчиталась, не пойму до сих пор.

Любовь, которую демонстрировала ему я, невозможно было испытать ни с одной из его прежних многочисленных француженок! Он рассказывал мне о своих похождениях откровенно подробно, не стесняясь, не щадя моего самолюбия. Правда, всегда приправлял свои рассказы оговорками типа: «Это было до тебя» или «Разве можно это сравнить с тем, что я испытываю к тебе?».

И все же после его рассказов мною неизменно овладевало бешенство, граничащее, как мне казалось, с сумасшествием. Я тигрицей набрасывалась на него, и мы падали вместе в бездну, именуемую страстью. И боролись неистово, и тонули в ней… Оба. Пережить подобное он, клянусь, мог только со мной. «Падам-падам-падам…»

Жерар открыл для меня Париж. «О, Пари!»

Я летала туда к нему, исхитряясь невероятно, при любом удобном случае.

Поводов летать в Париж, к сожалению, подворачивалось не так много, как мне хотелось бы.

Тогда я придумала себе удобную тему курсовой — «Традиции и новаторство в эстетике современного французского кино» — и затем адаптировала ее к теме дипломной работы. Чуть позже организовала практику в студенческом театре при французской Академии искусств. Это, конечно, не «Комеди Франсез», куда я замахнулась поначалу, но и здесь оказалось совсем неплохо. «Падам-падам-падам…»

Каждая поездка была сопряжена с недвусмысленным риском, но эта сторона моих проблем душку Жерара волновала мало.

Я же страстно желала его в Париже и обожала Париж в нем.

Я примеряла на себя Париж, как бабушкино гипюровое платье, и оно казалось мне впору.

Но что бы я ни делала, оба — и Жерар, и Париж — оставались для меня недосягаемыми. Французская богема, его друзья, его родные не спешили принять меня. Несмотря на все мои старания.

Любые расставленные мной ловушки Жерар обходил умело и профессионально. Наверное, мои ухищрения казались ему наивным детским лепетом — так быстро он рассекречивал все мои задумки. Увы, я по-прежнему существовала для него лишь в одной ипостаси. И по его мнению, должна была гордиться этим, тем более что верностью он никогда и не бравировал.

«Падам-падам-падам…»

Однажды, разозлившись до предела, я решила сыграть ва-банк.

Используя последний, самый старый и испытанный, хотя и не самый честный, способ, я заявила, что мой муж подал на развод, поскольку рассекретил нашу связь, узнав о ребенке, которого я жду от Жерара.

Это был наш последний разговор. Он отвез меня в аэропорт, посоветовал помириться с мужем и родить здорового ребенка. А его — не держать за идиота.

«Падам-падам-падам», — звучал во всю мощь голос великой Пиаф, когда я покидала город несбывшихся надежд.

«Падам-падам-падам». Я рождена, чтоб сказку сделать былью?

«Падам-падам-падам». Никому не позволительно так со мной поступать!

«Падам-падам-падам». Отчаянно билось сердце.

«Падам-падам-падам». Никогда, никогда, никогда больше такого не повторится!..

— Дусик, ты Анечке позвонила?

Выхожу из задумчивости.

— Звонила, звонила, разбудила даже. Обещала, кстати, прийти пораньше — помочь с пирогами… Умница наша… разумница.

С паршивой овцы, как говорится, хоть шерсти клок, а с племяшки непутевой — хотя бы пирог.

— На рынок едем? Я иду греть машину.

— Через пять минут спускаюсь, дорогой.

Какое счастье, что у меня есть Дусик.

Мой главный приз.

Мой Памир, мой Эверест, моя Джомолунгма.

Моя священная корова.

Разве кто-нибудь с ним сравнится? Разве этот наглец французского происхождения сто2ит хотя бы ногтя моего благородного мужа? Разве можно их даже в один ряд ставить?!

И зачем только я устраиваю прием в честь этого ничтожества? В самом деле, зачем? Пир закатываю, суечусь…

Зачем-зачем… — чтоб знал. Чтобы по носу щелкнуть. Реванш взять.

Посмотреть чтоб в наглые глаза с высоты достигнутого положения. «Падам-падам-падам…»

Первой пришла Галка. Как же чудовищно она одевается! Ведь намекнула ей, дуре, о возможности знакомства с интересным мужчиной, так даже это не повлияло на то, чтоб что-нибудь повыигрышнее натянуть на свое, мягко говоря, немаленькое тело! Сколько шмоток привозила ей из загранок, а она… все одни и те же джинсы таскает. Пока, видно, не превратятся в труху. Удобно ей в них, понимаешь ли! Постирала хотя бы. Или голову бы, что ль, помыла. Не, главное, грудь цветастым трикотажем охватила и думает, что это красиво. Кто ей такое сказал, понять не могу. Уж точно — не я.

— Галюсик, солнце мое, как славно, что ты раньше всех! Ну тихо-тихо, пес! Ишь, распрыгался, нет, ну ты глянь, как радуется, соскучился по своей спасительнице! Давно он так не бесился. Только вчера еще хромал — где-то лапу подвернул… Посмотришь? Вот и ладушки. Это хорошо, что ты в джинсах… он ведь не соображает, сколько колготки стоят… с ним не напасешься…

Ой, звонят, пошел народ!

— Привет, Валюша, классное пальто, цвет идет тебе. Как это — мой подарок? Что ты говоришь, я и забыла! Точно, года три-четыре назад, когда похудела, я и впрямь тебе его отдала. А чего ж ты его не носила? Где оно пылилось, на антресолях небось? Ну и правильно… за это время мода сделала круг почета и вернулась… теперь опять в самый раз!

— Татьяна Тимофеевна, здрасте-здрасте, как вы хорошо выглядите! Всегда, конечно, хорошенькая, но сегодня — особенно.

К чему только этот дешевый турецкий шарфик поверх фирменной кофточки? Ни к селу ни к городу. И надушилась, как обычно, — хоть мертвых выноси. На работе ей не положено пользоваться духами, так она в выходные добирает, не зная меры.

— А что у вас за парфюм? Какой дорогой запах, неужели последняя «Шанель»? Что вы говорите?! Не признала! Познакомьтесь, это Галина, это Валентина, мои подруги, проходите, пожалуйста!

Где же Нюрка? Марафетится поди, чертова кукла. Сколько можно?

Просила же прийти пораньше. А, вот, кажется, и она в дверь звонит.

— Здравствуй, Анюсик, здравствуй, куколка, мы тебя заждались. Знаю-знаю, что успеешь приготовить, ты ж у нас виртуоз!

Видная девка, нечего сказать. Вкус вроде тоже есть… Лоска только не хватает. И пожалуй, смелости. Ну что, спрашивается, за необходимость всегда рядиться в черное? Я же ясно сказала и недвусмысленно: продумай форму одежды! Бесполезно. Все равно на своем стандарте остановилась. Вылитая Мэри Поппинс в молодости. Шаль какую-то дурацкую присовокупила. «А-ля рус» типа. С иностранцем, чай, шла знакомиться… Кстати, где-то я именно эту шаль уже видела прежде… Но точно не на ней. Кого-то раздела, видать…

«Падам-падам-падам!»

А вот и герой нашего вечера. Явился, не запылился. Светлый плащ, начищенные ботинки.

Ну что можно сказать? Постарел. Посерел. Волос заметно поубавилось. А брюшко, напротив, обозначилось.

— Бонжур, мадам.

— Бонжур, месье.

Все чин чином. Ни бровью повести, ни ухом, ни рылом.

С каждым расшаркался, к каждой ручке приложился.

Знакомлю. Рассаживаемся. Вечер начинается.

Обожаю светские вечеринки. Особенно когда сценарист, художник-постановщик, декоратор и режиссер — Я. Шарм заключается в том, что об этом никто (кроме меня) даже не догадывается. Всем участникам кажется, что они просто мило общаются, но я-то знаю, что каждому из них уготована своя роль. Не подозревают пока об этом…

— Скажите, Жерар, как обстоят дела с кризисом современного кинематографа во Франции?

— В нашем кино царит сплошной артхаус.

— Вы не находите, что европейское кино отступило-таки под натиском американского?

— Нет? А мы задыхаемся буквально.

— Очень люблю психологические драмы.

А вы какой жанр предпочитаете?

— Любой, кроме скучного.

— Остроумно. Где-то это мы уже слышали…

— Вы говорите, андеграунд уже вышел из моды? Странно, я как-то не заметила…

— Передайте, пожалуйста, кусочек вашего фирменного пирога… Ах, как же вы умудряетесь так вкусно готовить?! Ах-ах…

— А вот этот Анечка готовила… попробуйте… оцените…

— О, чудно, очень, очень вкусно, просто объедение — так, кажется, говорят по-русски?

— Вино великолепное. Неужели из самого Парижа?

— Да-да, такой букет… это «Божоле» или «Шардоне»?

— Это — «Шабли Гран Крю Бугро».

— Надо же, а такой букет…

И далее все в том же духе. Непринужденное щебетание дам, поглощение пирогов с непременными охами-вздохами, дегустация вин… Хорошо, что и я выставила бутылочку припасенного «Бордо»: знала, что на дорогое Жерар не расщедрится — ограничится обычным, которое французы пьют, как воду, во время обеда. И сто2ит оно — примерно как та вода…

Кажется, вечер удался. Дамы стараются вовсю: блещут эрудицией, кокетничают. Вот что значит свежий мужчина! Ну, в смысле новый мужчина. Незнакомый ранее. Свежим-то его, увы, назвать можно теперь с бо-о-ольшим натягом. Даже благоприобретенный внешний глянец не способен скрыть блудливой потасканности. Так и зыркает по сторонам своими сальными глазенками — словно все ему можно, все подвластно. Словно любую готов прям здесь осчастливить. Ну никаких сомнений в собственной неотразимости! Думает, котяра, что никто перед ним не устоит!..

А дамы словно и впрямь расцвели. Валька напрочь забыла о своих утренних страданиях и буквально сыплет кино-видео-театральными познаниями.

Татьяна Тимофеевна расспрашивает о Париже с нескрываемым пристрастием, что, несомненно, греет гостю душу.

Анька строит глазки и блещет остроумием. Как ей кажется.

Только Галина все никак вклиниться в разговор не может. Бедная. И вино ей явно не понравилось: мусолила-мусолила стакан да и отставила его тихонько. Не воспитан вкус у человека. Она там у себя, в ветеринарке, небось разбавленным спиртом балуется — вот это по ней! А вино французское ей, видите ли, не подходит!

Влезла с каким-то идиотским вопросом, когда беседа уже текла по заданному руслу! Словно готовилась, что бы такое поумнее спросить, а улучив паузу и не слыша, о чем шла речь, выпалила что-то про… собак. Ну понятно — на свою единственную любимую тему. Пришлось ее выручать, что поделаешь — положение обязывает. А когда Жерар курить пошел, тут же подсуетилась и за ним. Минут двадцать, если не ошибаюсь, курили… Обкурились, должно быть. И что они там так долго обсуждали? В толк взять не могу. Но когда вернулись, он ее под локоток вел — словно уже сговорились о чем-то.

Отлично — разозлилась я. Вот пусть вместе и уйдут из гостей. От нас то бишь.

А то ишь, на меня он — ни взгляда, ни полвзгляда. Сплошная светскость.

Да и на Дусика смотрит так, будто бы ничего его не потрясло. Будто каждый день его в таких домах принимают!

Мне-то хотелось — как минимум — увидеть на его наглой французской физиономии стремительную гамму чувств: недоумение, горечь потери, разочарование, подавленность, растерянность, в конце концов. «Падам-падам-падам…»

Ничего подобного! Болтовня, флирт, вопросы-ответы — все в рамках приличия, никакого намека на челе. Опытный, до чего опытный игрун! Какая выдержка, какое, черт побери, самообладание!

Пусть, пусть проводит Галку! Пусть зайдет в ее конурку, чайку с ней попьет! Вприглядку — с кусочком сахара. Пусть порадует несчастную мимолетным мужским вниманием. Пусть даже попробует перезрелый этот плод. И сравнит.

И еще раз убедится, насколько я недосягаема для него. Теперь.

Выманиваю Галку на кухню, вливаю нужную дозу нужной информации. Она, курица эта, в полном недоумении. Глаза выпучила, поверить своим ушам не может. Ну ничего не способна решить самостоятельно. Давай, говорю ей, дерзай, бери его! Эх, знала бы она, какой кусок от себя отрываю… «Падам-падам…»

Вдруг краем глаза замечаю, что его уже уводят. И не кто-нибудь, а Анька! Вот коза-дереза! Этого-то мне как раз меньше всего хотелось бы — от Аньки можно ждать любых сюрпризов. Не планировала я их вдвоем отпускать… Вразрез сценарию сюжет покатился. Стоило замешкаться на кухне — все вкривь и вкось… Буквально выпихиваю Галку следом, накачивая вдогонку, как могу. Моя взяла — ушли втроем. Теперь буду ждать результата. Интересно, кто из них первым позвонит?

Позвонил Жерар.

Следующим утром буквально.

«Большое спасибо. Все было очень вкусно. Рад был повидаться. Всех благ. Поклон супругу».

И это все?!

Впрочем, его можно понять. Не просто, наверно, изображать красивую мину при полном фиаско. Сработано, правда, безупречно, ничего не скажешь. И то, что на меня — ни полвзгляда, только, думаю, доказывает правоту моих выводов.

Следующий звонок — Галка. Поблагодарила за чудесный вечер, за угощение изысканное, за общество — «Как всегда, прекрасное!». В конце как бы вскользь обмолвилась: мол, доехала до своей станции метро, распрощалась, а они поехали дальше…

Вот курица! Ну как можно быть настолько в себе неуверенной? Сплошные комплексы. Упустила свой шанс, дуреха. А главное, и мои планы под откос пустила…

А Анька-то хороша-а-а-а… прям у подруги из-под носа мужика увела. Неужто к себе потащила? Ай да тихоня наша, ай да скромница! Дусику, что ли, капнуть на нее? Может, глаза наконец откроет, увидит, на что отшельница его ненаглядная способна?! В первый же вечер! Незнакомого мужчину! К себе домой! Безобразие.

Позвонить, проверить ненавязчиво?

— Алло, Нюсик, как вчера добралась до дома? Тебя, надеюсь, проводили? Нет? Вот жлоб, извини за выражение. Что? Сама отказалась? Вот это правильно, не посрамила честь семьи. Ну, отдыхай, кисик, спасибо, что пришла, помогла. Что ты, не за что, всегда счастливы тебя видеть. Заскакивай почаще, просто так, без повода, договорились?

Уф-ф! Все в порядке. Никаких осложнений. Даже до дома ее не проводил: в метро, говорит, расстались. Ну и правильно. Не такой уж он и неотразимый, чтоб с лёту хвататься за него. Если приглядеться, в нем вообще ничего выдающегося нет. А если вдуматься, то, наверное, и не было никогда. Хорошо, что я лишний раз убедилась в этом.

Сервантес как-то сказал: «Любовь носит такие очки, сквозь которые медь кажется золотом, бедность — богатством, а капли огня — жемчугом». Несколько дней подбирала для очередного проекта мужа библиографию по всем публикациям и экранизациям «Дон-Кихота». Много интересного почерпнула. О беспочвенных фантазиях, например. Об альтруизме и его последствиях. О том, как даже самую светлую мечту можно довести до идиотизма. Заодно остыла. Перелистнула очередную страницу своего жизненного сценария.

Не прошло и недели, как объявилась «любимая» племянница.

Мы только-только вернулись с презентации последнего альбома известного поп-музыканта, в прошлом моего любовника, а ныне — друга семьи. На мне было муаровое платье изумрудного цвета, специально для этого сшитое по эксклюзивному заказу у Славы Зайцева. Оно выгодно подчеркивало все изгибы моего тела, что, надо сказать, буквально никого не оставило равнодушным. Я имела просто сокрушительный успех у всех присутствующих мужчин! Виновник торжества даже изобразил демонстративный вздох, когда мы встретились, и выразительно, с глубоким значением, пожал руку моему мужу.

Все еще упиваясь собственным совершенством, я, разумеется, никак не ожидала «сюрприза», который поджидал меня дома.

— Он мне позвонил!!! — восторженно завопила трубка. — И пригласил на ужин!!!

— Нюра, возьми себя в руки, — строго сказала я, не успев сообразить, что к чему.

Хорошо, что она не заметила моего смятения и вполне серьезно принялась советоваться, в какой ресторан им лучше пойти.

Знала бы она, какая буря поднялась в моей душе! Нет, не буря — ураган!!!

Выходит, она его все же проняла. Обаяла. Вот паршивка! Я знала, я чувствовала, что не следует ее приглашать! Надо было как-то отбрехаться, как-то отвлечь мужа от этой неуместной идеи. Пожалел, понимаешь, бедную! Захандрила она, видите ли… Теперь вот зато повеселела… За мой счет.

А вдруг Жерар пытается таким образом достучаться до меня?

Или, наоборот, позлить хочет? Пожалуй, это больше похоже на правду. Вполне в его духе. И что, интересно, он хочет мне доказать?

— Не обольщайся, детка.

Надо как-то сбить с нее этот раздражающий ухо восторг.

— В ресторан он вряд ли тебя пригласит. В лучшем случае — к себе.

Вот это тонкий ход. Она ни за что не пойдет к малознакомому мужику, я уверена!

— Или напросится к тебе.

А это уж и совсем унизительно для нашей принцессы. Какой я все же классный психолог, как грамотно повернула разговор!

Теперь, чтоб отбить желание окончательно, — заключительный аккорд:

— И учти: он жмот, как все французы. На особую щедрость не рассчитывай!

Кажется, убедила. Судя по ее разочарованному мычанию.

Придется накапать себе эфирной валерьянки. Что-то возбудил меня Анькин звонок. Не понравился. Разбередил душу. Хорошо, что муж не видит моего расстройства. Потому как спит уже. Последние дни он какой-то подавленный, задумчивый ходит. Не пойму почему. Уставать стал быстро. Стареет?

Вот и на презентации сегодня ничему не рад был. Трудно ему уже переносить столько шума и суеты. Только ради меня пошел. Уговорила, уломала. Коварная я.

Необходимо было самой развеяться после стресса. Встряхнуться, чары свои лишний раз испытать.

Весь следующий день неотступно преследовала мысль, что я вновь терплю сокрушительное поражение в той части своей жизни, которая называется «Жерар». Почему так получается: сто2ит ему просто возникнуть на горизонте, как не только мое представление о взаимоотношениях между мной и мужчинами — вообще все мои умения, на практике многократно апробированные методы взаимодействия, годами приобретенный бесценный опыт, все мои четко выстроенные хитроумные комбинации и даже самооценка (!) сразу подвергаются жесточайшей цензуре?! Проще говоря — сводятся к нулю.

Почему никогда и ни с кем я не прокалывалась в расчетах, а с ним — второй раз? Надо что-то предпринять, надо срочно что-то придумать, чтоб ничего у них с Анькой не вышло. Я не желаю, я отказываюсь быть причиной их счастья!

А кто сказал, что у них получится? Никто.

Но сердце чует, что неспроста он Аньке позвонил. Никому другому — именно ей, паршивке… И по-тихому так, без моего на то разрешения…

Четверг прошел в дурацких размышлениях. Как я ни пыталась от них отвлечься.

Терпеть не могу заниматься самоедством, но сейчас это получается помимо меня.

Днем повезла мужа на телевидение: нужно было подписать контракт и обсудить детали постановки его будущего телефильма. Уже при входе нас чуть не сбил с ног какой-то телеведущий. Кажется, его ввел в свою программу Владимир Цветов. Прямо в дверях набросился с комплиментами.

Так всегда. Сто2ит только появиться в телецентре, как вокруг нас с Дусиком сразу же начинается круговерть. Приходится отбиваться от навязчивых редакторов ток-шоу, от всякого рода неуместных предложений, от комплиментов, от банального пустословия.

Возможно, я сегодня просто не в духе. Обычно мне нравится останкинский пульс — эта бьющая через край энергия телевизионщиков. Законы здесь, между прочим, покруче, чем в театральном закулисье. Не на жизнь, а на смерть — борьба за место в эфире! Поэтому и люди тут особые — активные, цепкие, зубастые, порой даже слишком разговорчивые…

Вот и этот новоявленный «герой телеэкрана», прощаясь уже, на бегу буквально, выпалил:

— Кстати, общался тут намедни с вашей однофамилицей. По имени Анна. Очень симпатичная девушка! Ну просто о-о-очень! Она не ваша родственница, простите за навязчивость? Племянница? Ну-у-у-у, теперь понятно… Сразу чувствуется — порода! Очень талантливая. Интервьюировала меня. Простите, не смею больше задерживать. Приятно было познакомиться!

Вот что это? Как нарочно. Надо же было умудриться на него напороться! Муж, конечно, расцвел — похвалили его любимицу. А меня — как резануло. И здесь она! Вот уж не думала, что из-за какой-то Аньки так придется трепать нервы. Ну что за ерунда?! Ну почему я должна о ней думать? Тем более как о сопернице? Я ж сама ее учила, как надо «обоевывать» мужиков. Инструктировала, наставляла…

До меня она даже джинсы обтягивающие носить стеснялась!

Недооценила ее, выходит. Хитрее оказалась, паршивка. И что теперь? Сидеть сложа руки? Ждать, пока у них все закрутится и она полетит с ним в Париж? Об этом даже думать не хочется! Она-то бредила Парижем с пеленок. А тут на тебе — пожалуйте, получите француза на блюдечке с голубой каемочкой. Спасибо доброй тете.

— Алло, Анюсик, как дела, куколка? Чем занимаешься? Гардероб перебираешь? Героя ждешь? Не звонил? Ну, это в его духе. Может и не позвонить, имей в виду.

Делать ничего не могу. Вся — в тихом бешенстве.

— Алло, ну ты как? Зачем на стол мечешь? Проголодалась в ожидании ресторана? Ха-ха…Что-о-о? Позвонил? А ты? Ну, я ж говорила! А он? К тебе? Во дает! На ночь глядя?! И ты согласилась?! Да нет, я ничего-ничего… Ты там это… сама знаешь. Ну, держи меня в курсе, я же переживаю за тебя!

Подлец, негодяй, мерзавец! Сам! Напросился! А она-то… Тьфу! Поехать к ним, что ли, испортить настроение? Нет, несерьезно. Несолидно, точнее. И вообще показываться в таком состоянии нельзя. Могу дров даже из мебели наломать. Надо что-то другое придумать. Чтоб кто-то еще к ним нагрянул. Как бы невзначай. Но кто? Кого бы послать на дело?

Так, где-то у меня записан телефон ее бой-френда… Как его… Жека, кажись, археолог голодраный. Расстались они или просто рассорились, не помню, но у него точно были ключи от ее хаты. Да… Если такое чудо мохнатое сейчас к ним нагрянет, любому воркованию мгновенно конец придет.

— Алло, Евгений? Здравствуйте, Евгений, как хорошо, что я вас застала. Что-то не видно, не слышно вас, как дела, что нового-неожиданного откопали? Черепки терракотовой вазы шестнадцатого века? Что вы говорите? Прям-таки шестнадцатого? Потрясающе! Знаете, а я вас просто спросить хотела: Анечку нашу давно не видели? Видите ли, у меня такое чувство, что с ней в последнее время что-то неладное творится. Я, конечно, не имею права вмешиваться в ваши взаимоотношения, мне не важно, на каком они этапе, но… мне кажется, что ей вас сейчас очень не хватает. Да нет, я не ошибаюсь… женская интуиция, знаете ли, такая тонкая безошибочная вещь — лучше любого барометра! Скучает без вас, точно-точно, меня не обманешь! Вы бы проведали ее, что ли. Уверена, уверена. Так просто, без всякого звонка, приехали бы, обняли, утешили… Про черепки бы рассказали. Мы, женщины, любим сюрпризы. И сильных, решительных мужчин. Говорю вам, поезжайте прямо сейчас! Я с ней только что говорила, она одна и в грустях. Да что тут думать? Я же по вашему тону слышу, что она вам далеко небезразлична, права я? Права? Ну так вперед!

Я полностью на вашей стороне. Только не выдавайте меня, ладно? Пусть это будет выглядеть вашей личной инициативой. И — нашей с вами тайной. ОК?

Получилось. Уф! Только бы он меня послушал и сделал все как надо!

Вот это будет Анечке сюрприз! А собственно, на что ей вообще сдался этот французишка? Кроме разочарования, с ним все равно ничего больше не светит! Жека ей, по-моему, гораздо больше подходит: человек надежный, благородной профессии, далекий от интриг. Мужик, одним словом. И опять же, в частых отлучках, что всегда благоприятствует длительным романтическим отношениям…

Прежде он мне казался излишне простоватым, но сегодня я как-то совсем по-другому на него взглянула. А как он откликнулся на мой призыв! Сразу же встрепенулся, заволновался, плюнул на обиженное самолюбие и — рванул к своей возлюбленной… Поверив мне… на слово.

Теперь могу передохнуть.

— Дусичек, телефон свободен, можешь звонить. А я пойду песика выгуляю, не хочешь с нами? Ничего не поздно, десяти еще нет. Ну-ну, отдыхай, мы недолго.

Странное дело, мне же совсем не нужен этот Жерар. Мелкий, неинтересный тип с примитивными, низменными инстинктами. В свое время я вдоль и поперек изучила его повадки и пристрастия, и, увы, за столько лет они практически не изменились. Ну, разве что кроме того, что он обзавелся собакой (хотя никогда прежде не любил собак) и женой (хотя не собирался жениться, как уверял, до самой старости). Видимо, удалось найти самую благородную породу — и в том, и в другом случае. Только это, думаю, и могло подвигнуть его на такое самопожертвование.

Впрочем, что я говорю: может быть там, на своей территории, он с удовольствием идет теперь на любые уступки? Возможно, даже находит определенную прелесть в обретении наконец тихой гавани… Трудно поверить, впрочем.

До сих пор не понимаю: зачем ему было мне звонить? «Падам-падам-падам…»

Ведь не постеснялся приехать в мой дом!

И потом, нагло поблескивая сальными глазками, еще и цинично выбирать жертву посговорчивее! Так вот почему он на Аньке остановился — она не только самая молоденькая, но и родственница! В смысле, племянница моего мужа. Извращенец.

Скорее всего, это для того и было сделано — чтоб я двойное унижение испытала. А ведь это я его собиралась проучить… И что из этого вышло?

Ну, я ему задам. Я его разоблачу. Мое лохматое возмездие небось уже ввалилось к ним….

Что-то похолодало. Заморозки скоро, вот и настроение поэтому неважное. Пойдем домой, песик, нагулялся? И я нагулялась.

— Это вы, мои родные?

— Мы, Дусик! Звонков не было?

— Знаешь, кто позвонил? Анечкин старый приятель, Женя! Мы с ним замечательно пообщались.

— Евгений? Звонил тебе? Зачем?

— Он только что вернулся с Урала — там удивительные места, говорит. Зимой можно кататься на горных лыжах не хуже, чем в Швейцарии! По-настоящему увлек меня рассказом о местных красотах. А что, Дусик, махнем на границу Европы и Азии?! Каких только мы с тобой границ не пересекали, а вот эту пока — ни разу…

Конечно, сейчас все брошу и ринусь к границе Европы с Азией! Что за чушь?! Зачем этот археолог бестолковый перезванивал? Хорошо, если ума хватило хоть мужа не впутывать в наши дела…

Или все же сболтнул по простоте душевной? Что-то больно вид у Дусика озадаченный… Заподозрил чего?

— Отчего такая взволнованная?

— Все хорошо, любимый, устала что-то. И замерзла слегка. Иди укладывайся, я ванну приму и к тебе под бочок.

— Я постелил себе в кабинете. Хочу выспаться, ты уж не обессудь. Утомился что-то… Будь умницей, не тревожь меня до утра. А уж утром, милости прошу, под бочок!

Вот и славно. Мне так даже лучше. А то не дай бог выяснять начнет, что да как, прислушиваться — кому звоню да зачем так поздно… Выкручиваться придется, ужом извиваться, а куражу прежнего, увы, уже нет…

Так что пусть себе уединяется в кабинете, принимает свое снотворное и спит спокойно. А я хоть выясню, что у них там произошло, чем дело кончилось.

— Алло, Евгений? Вот уж не ожидала вас дома застать… думала, что вы к Анечке сразу поехали… так мне показалось… Что? Зачем вы звонили ей, ну зачем звонили? Надо было ехать! Да, и что? Напряженный голос? Правильно, я же сказала: у нее — проблемы! Нет проблем? Гости? Какие гости? Вот как… Так и сказала? Ну ладно, дело ваше. Какие-то вы… нерешительные, мужчины. Неужели вам не важно, с кем ваша девушка время проводит? Мне? Мне-то как раз не все равно! Это вам, видимо, все равно. А мне — очень даже не все равно! Ну да ладно, что я вас задерживаю… время позднее. Очень жаль, выходит, я зря вас потревожила… Спокойной ночи, Евгений!..

Так, три пригоршни хвойного экстракта в ванну. Пока наполняется — пятьдесят граммов «Хеннесси». Без закуски. Это только олухи закусывают коньяк лимоном или, еще хуже, шоколадом. Букет пропадает, эффект теряется. Уймись, озноб, сейчас согреюсь. Надо что-то придумать… Что-то придумать… Какой облом! Шах за матом, мат за шахом… С меня довольно. На сегодня надо поставить точку. Признать поражение? Ни за что. Сколько там, интересно, натикало? О, уже за полночь. Поздновато звонить… Смотря кому. А кому? Знаю. Другу по несчастью. Товарищу по поражению.

— Алло! — просто умирающий лебедь какой-то. Неужели все-таки разбудила?

— Галюсик, привет!

— Здрассте, — голос какой-то сдавленный. — Который час?

Это она меня, что, на место решила поставить? Меня?!

— Полпервого всего. Ты что, уже спишь? — Главное — грамотно изобразить искреннее недоумение.

— Ну, что-то вроде этого… — неуверенно как-то.

— Ну-у, — тяну неодобрительно.

Как можно спать, дура, когда тут такое творится?

Что бы такое сообразить?

Да надоело выдумывать! Пора начать называть вещи своими именами!

— А между прочим, могла бы сейчас тусоваться с Жераром!

Мгновенно проснулась — голос аж зазвенел:

— В каком это смысле? Он же исчез, никому не звонит…

Ага, никому. Еще как — кому!

— Не знаю-не знаю… Выходит, подруга твоя более предприимчивая.

Только не надо на этом месте изображать удивление: какая подруга, что за подруга…

— Аня? — Надо же, быстро сообразила! — Я с ней всего пару дней назад разговаривала… Она тоже его потеряла.

Потеряла? Ах, даже так?! Вот вам и «тихоня»!

И подругу надурила, и меня вокруг пальца обвела!..

— А у меня… другие сведения… Позвони ей, полюбопытствуй!

— Зачем?

Зачем?! Ну ничего без подсказки сообразить не может. Даже разозлиться. Или, на худой конец, обидеться… Курицей не надо быть, вот зачем! — Ну… может, она тебя и в гости позовет… Вы же вместе договаривались о встрече?

Даже жаль ее, непутевую. Запыхтела, захлюпала…

К чему я все это замутила? Зачем этой дурехе мозги вправляю среди ночи? Пусть сами между собой отношения выясняют, в конце-то концов! Пусть теперь сами…

— Эх, Галюсик, Галюсик, говорила я тебе: мужиков окучивать надо, а не раздаривать подругам!

Последнее слово в ночи.

От всей души совет.

Теперь, по моим расчетам, она должна позвонить Аньке и начать выяснять с той отношения.

Анька, конечно, будет отбиваться, выкручиваться, всячески оправдываться, но, думаю, ни за что не обнародует присутствие в доме мужика.

Зато настроение у нее будет испорчено и романтический пыл угаснет.

Тоже результат. Во всяком случае, получилось столкнуть их лбами. Показать наглядно, насколько несовершенна женская дружба. Пусть поучатся жизни. Я вот, например, никому не доверяю и никому не открываю свою душу.

Потому что верить нельзя никому. НИ-КО-МУ.

Особенно одиноким, убогим, несчастным.

Ненавижу этих глупых куриц. Этих нелепых, закомплексованых дур.

За счастье надо бороться. Это я уяснила с детства. А они-то почему этому до сих пор не научились? У меня мозги иначе устроены, что ли? Не понимаю…

Не хотела бы я сейчас оказаться на их месте.

Пойду спать, пожалуй, — глаза уже слипаются.

Все, что могла, я сделала.

«Падам-падам-падам!..»

Глава 4 Шерше ля…

Хорошо, что Мадлен напомнила про зонт.

В Париже — солнечно и сухо. А здесь — сплошная грязь, лужи… Какая-то гадкая, унылая промозглость. Забыл, совсем забыл, что такое московская осень. Не хватает только застудиться. Да и подхватить инфлюэнцу было бы сейчас некстати. Следовало надеть кашемировое пальто. Этого даже Мадлен не предусмотрела. А сам я так спешно собирался, что тоже не подумал. Хорошо хоть, что есть зонт. И две теплые курочки по бокам.

— Скажите, а какие женщины вам нравятся?

О, да ты кокетка! Смешная. Восторженные глазки, веселые веснушки, аккуратный носик. Весьма, весьма недурна… Одевается только неоправданно строго. Для русской. Пальто до самого пола — и не разглядишь даже, что там, под толстым сукном…

Чем мне всегда нравились русские женщины, так это желанием подать себя во всей красе. Европейки в повседневной жизни не озадачиваются нарядами: удобство и комфорт — вот главный их критерий. Встретить красавицу в любом европейском городе, даже в Париже, — проблема. А приезжаешь в Россию — глаза разбегаются.

Итак, что же мне нравится в женщинах?

— Ну, если взять, к примеру, актрис, то у Вивьен Ли я выделяю ее прекрасные глаза, у Софи Лорен — красивую грудь, у Шарон Стоун — изумительную фигуру, а Сьюзен Сарэндон — умная, тонкая натура с богатым внутренним миром. В каждой женщине есть свой, неповторимый шарм…

Обтекаемо, абстрактно, дипломатично. Достаточно, пожалуй?

— Скажите, Жерар, а если все вами вышеперечисленное — и глаза, и грудь, и фигура, а самое главное — бездонная душа — соединяются в одной женщине… — страдальческая пауза, — а… счастья нет?

Ой-ля-ля! Так неожиданно откровенно себя предлагать?! Сущая кокетка!

К чему тогда, спрашивается, строила из себя Орлеанскую девственницу весь вечер? Смущалась и краснела при каждом нечаянном столкновении взглядов… Хотя стоп, не совсем так: когда я вышел покурить с этой, как ее, Галиной, очень скоро выскочила следом…

Ну что, кошечка, поиграем, пожалуй? Вдруг это поможет, раззадорит, черт возьми?!

— Зайдем ко мне?

Что значит НЕТ? Любит, чтобы ее уговаривали? Ну нет, это не ко мне… И не сегодня. Хотя, черт, было бы занятно развлечься с… как это… с… племьянницей.

С чертовкиной племянницей.

Они так трогательно прощались — трижды чмокнулись, долго обменивались взаимными благодарностями… А «под занавес» мне было поручено сопроводить столь ценное семейное растение куда оно пожелает. Про подругу Галину с ее золотыми руками, устремившуюся следом за нами, чертовка ни слова не замолвила. Хотя, подозреваю, вызывала она ее на кухню не случайно. Уж я-то как никто другой знаю ее уловки!

Разозлила меня чертовка.

Впрочем, именно от нее можно было ожидать любой эскапады. Устроила, понимаешь ли, ярмарку тщеславия, шоу-представление с собственным парадным выходом! Если б знала, насколько мне все это уже безразлично, не старалась бы так зря.

Вивьен Ли. Софи Лорен. Шарон Стоун. Сьюзен Сарэндон.

Восхитительные все же существа, эти женщины! С виду. Глубже заглядывать не сто2ит. Уже.

По правде говоря, прежде бывало интересно. Порой даже интригующе. Что там — за этим призывным взглядом? А за этим взмахом роскошных ресниц? Вот, любуйтесь: кокетливо повела плечиком, зазывно вильнула бедром, выразительно поправила волосы… Лишь бы возбудить охотничий инстинкт, заинтриговать, увлечь за собой!

И вот ты уже повелся, ты уже включен в придуманную ими игру — увы, всегда придуманную, увы, всегда игру! Однако тебя уже по инерции несет невидимой упругой волной на их свет, их запах, их жесты!.. Ты себе уже не принадлежишь, ты весь, целиком, превращаешься в одно-единственное ЖЕЛАНИЕ, рядом с которым, кажется, все остальное меркнет. Вот, думаешь, на этот раз точно уж будет нечто особенное — доселе неведомое. То, чего не познал прежде… Хм, да…

А когда цель достигнута — только разочарование. Всегда разочарование. И тоска.

И — скука.

Когда произошел очередной срыв, я запаниковал.

Такое уже приключалось. Пятью годами раньше. Тогда я сразу же рванул в Москву — воспользовавшись первой удобной возможностью и памятуя о своей страстной русской «борзой» по имени Зина. Шерше ля фам! Сочетание колоссального темперамента и буквально собачьей преданности страшно импонировало мне. Главное же — полное отсутствие притязаний.

В принципе то, что я родом из Франции, открывало мне двери и объятия многих прекрасных женщин по всей неохватной России. Поначалу это, признаюсь, изумляло меня. Затем стало настораживать. По большому счету, женщин во мне не интересовало ничего — кроме географии моего происхождения. Эстетика Запада являлась тогда для русских загадочным, непознанным феноменом, дарующим свободу волеизъявлений и открывающим дорогу к раскрепощенности, не допускаемой пуританским советским воспитанием. И я нещадно пользовался этим. Я упивался несложными победами, жаркими объятиями, щедро накрытыми столами, любовно постеленными постелями… Всем тем, что порой не складывалось (или складывалось с трудом) у себя на родине — там-то с каждым годом требовалось прикладывать все больше усилий, чтобы произвести впечатление. Обольстить, например. А главное — показаться героем, но не попасть при этом в капкан зависимости.

Зина была одинокой и ждала меня ВСЕГДА. Обычно я загодя предупреждал ее о своем приезде, и не было ни одного случая, чтобы получил отказ или услышал хотя бы тень сомнения в голосе. Я был для Зины подарком судьбы! Заморским принцем! Леденцом на палочке!

Неизменно при полном параде, надушенная, с красиво уложенной прической, в открытом платье и туфлях на шпильках, она всегда очень душевно встречала меня на пороге своей скромной, тщательно убранной квартирки.

Из кухни доносились дразнящие запахи жареного мяса; на столе, сервированном для двух персон, ожидали своей участи домашние разносолы и обязательная запотевшая бутылочка ледяной водки.

С виду застенчивая, Зина умела демонстрировать в постели такую пылкую отзывчивость, что думалось порой, будто в мое отсутствие эта тихая женщина принимает баснословное число любовников, с которыми и оттачивает свое мастерство. Впрочем, меня это особо не задевало. Мне были важны только собственные ощущения, ведь с Зиной я неизменно чувствовал себя Героем. Как ей это удавалось — осталось загадкой, но с ней у меня ни разу не случалось проколов.

Поэтому я и рванул прежде всего к ней, а не к популярному в то время в Союзе травнику, которого тоже планировал посетить. (Меня познакомил с ним Максим, который и сам неоднократно прибегал к услугам лекаря — в случаях, когда традиционная медицина «умывала руки».)

Накануне наш семейный доктор буквально оглушил меня, когда выдал свой безапелляционный и неутешительный прогноз.

Я очень торопился и не смог позвонить Зине из аэропорта.

В ее окне горел свет. Поднялся. Перевел дыхание.

Сколько раз я стучался в эту дверь, за которой меня ожидало блаженство!..

Открыла она не сразу. Глупец, ну почему ты не позвонил заранее?

Я даже не узнал ее первоначально.

— Добрый вечер, а… Зина дома?

— Жерарчик, миленький, здравствуй! Как хорошо, что ты приехал!

— Зина??? — С трудом разглядел в этой неприбранной, пахнущей лекарствами женщине свою всегда подтянутую московскую любовницу. — Зина, Зина, успокойся, ну не плачь, объясни толком…

Терпеть не могу женские слезы. Они стабильно ввергают меня в панику.

С трудом расцепив ее руки на своей шее, я попытался добиться вразумительного объяснения. Всхлипывая, рассказала, что уже второй месяц лечится от серьезного воспалительного заболевания. Не ходит на работу. Тоскует.

— Как хорошо, что ты приехал, — повторила она. — Ой, а угостить-то тебя особо и нечем…

Новый поток слез.

— Зина, милая, успокойся, я… проездом… хотел сделать экспромт… не ведал, что ты болеешь и не сможешь… меня принять. Мне очень жаль…

— Проездом? Ну ты хоть переночуешь? Сейчас я соображу на стол… у меня сосиски в морозилке есть… щи есть вчерашние, водочка осталась, обожди… — и устремилась на кухню.

Кажется, я попался. Ехал за утешением, а тут — такое…

Необходимо как-то выкрутиться. Срочно! Остаться с ней на ночь — безумие. Этот байковый халат, носки пуховые, рейтузы… Какое убожество! Неужели я мог желать ее прежде?

Бежать. Куда? Срочно звонить Максиму.

— Алло, привет, Максим, как поживаешь?

Я в Москве, сегодня прилетел. Ненадолго. Где остановился? Еще не решил. Давай встретимся, поужинаем?!

Загадочная русская душа! Мой московский приятель с ходу предложил остановиться в его квартире. Бежать, бежать отсюда! И как можно быстрее.

— Зина, мне пора уезжать.

— Как? А покушать?

— Не стоит беспокоиться, я не голоден, ты лечись, поправляйся, я позвоню…

Скверно получилось. Не люблю испытывать угрызения совести, но чувство дискомфорта для меня еще более неприятно.

Жизнь коротка — к чему насиловать свой организм, теряя время с тем, кто тебе несимпатичен? И какой резон морочить голову женщине, которая вызывает теперь лишь отталкивающие чувства? Пользы от такого общения никакой, одна досада. Мог ли я когда-нибудь предположить, что так горько разочаруюсь в Зине? Сам виноват: не дал ей возможности подготовиться к встрече. Но если хорошо поразмыслить, она наконец открыла мне глаза. Да-да, не застигни я ее врасплох, никогда бы не увидел свою «красавицу» в истинном свете, без прикрас…

У Мопассана есть рассказ, в 14 лет поразивший мое воображение. Некий господин, до безумия влюбленный в шикарную даму, случайно подглядывает за ней в момент, когда та раздевается.

Точнее сказать, разоблачается. Потому как этот акт обнаруживает вдруг всю искусственность внешней привлекательности: ее соблазнительная пышность оказывается бутафорской, роскошные формы — подкладными, а безупречно красивое лицо — результат многослойного, тщательного наложения грима.

И герой в отчаянии бежит прочь — так потрясло его увиденное!

Нечто подобное теперь пережил я. А ведь ехал совсем с другими намерениями. Прямо противоположными.

Зина, Зина, и зачем ты явилась мне в таком неприглядном естестве?!

Не думать об этом больше. Заехать в общежитие ВГИКа, встретиться с Максимом (там что-то вроде суаре намечалось), забрать у него ключи от квартиры, а дальше — видно будет.

К травнику поеду завтра.

Было холодно, очень холодно. Свирепствовала вьюга. Как это… «трескучие русские морозы»?

Еще этот дурацкий диагноз… Хорошо хоть, что не смертельный… Во всяком случае, доктор оставил мне шанс. И я его использовал.

В тот же вечер.

Шерше ля фам! Как, однако, все удачно сложилось…

Она сидела спиной к двери, в которую я волею случая заглянул. На ней был тонкий джемпер с глубоким вырезом на спине. Температура в комнате соответствовала температуре поздней осени в Париже, то есть жары далеко не ощущалось.

А эта чертовка сидела с классически прямой и возмутительно голой спиной, чем резко выделялась из толпы других, тщательно укутанных юных прелестниц. (Обнаженность и молочная белизна спины поразили меня. Никогда не думал, что эта часть тела может выглядеть столь эротично.) Она медленно повернула голову, и я поймал ее оценивающий, пронзительный взгляд — взгляд пантеры. Пантеры перед прыжком.

Мы стали любовниками в ту же ночь. Она действовала уверенно, не заискивала, не задавала лишних вопросов, и это импонировало. Мне понравилось ее умелое неистовство. В ту ночь я напрочь забыл о своем недуге. О весьма тревожном диагнозе. Я вновь почувствовал себя «на коне»!

По возвращении в Париж я даже вспоминал о ней. Не слишком часто, но — с приятным послевкусием.

Она мне писала. Красивым, округлым почерком. Очевидно, тщательно продумывая тексты и грамотно приправляя их цитатами и виньетками — словно выпекала замысловатые крендели. Эти письма почему-то не были похожи на нее, они шли вразрез с ее необузданной страстностью. Кроткий их тон несколько сбивал с толку. И я невольно втянулся в предложенную ею новую игру, поддался очередной интриге. Она говорила, что замужем, и это в какой-то степени усыпило мою недремлющую бдительность.

Однажды, поступившись многолетними принципами, я принял ее в Париже. Поездку, правда, организовала она сама. Поставила перед фактом: мол, прилетаю, захочешь увидеть — встречай в аэропорту. Ва-банк играла, чертовка! Не оставляла выбора. Прислушался к себе, и меня зазнобило — интрига всегда увлекательна. Ву а ля, подумал, остановиться я всегда смогу! Уж лучше пожалеть о том, что сделано, чем наоборот…

К тому времени я уже начал заплывать жирком. В прямом смысле и в переносном.

Меня никогда не устраивал размеренный и скучный образ жизни моих родителей — добропорядочных парижских буржуа. Все в их жизненном укладе было разложено по скрупулезно отлакированным полочкам с ажурными салфеточками, все было расписано на годы вперед, продиктовано незыблемыми законами, установленными еще моими прапрадедами, где-то между двумя революциями, я полагаю. А может, и раньше. Кто знает.

Будучи послушным мальчиком, я старательно внимал советам своих родителей, примерно учился, соблюдал все семейные ритуалы — отдавал визиты, отмечал торжества, — вообще безропотно выполнял все, чего от меня требовали. Или почти все.

Иной раз врожденное упрямство брало верх — я начинал спорить, бунтовать, оказывать неповиновение. И тогда мой властный родитель прибегал к последнему средству, исторически легализованному в нашем роду.

Меня наказывали розгами.

Это было больно и унизительно, однако чем старше я становился, тем с бо2льшим удивлением констатировал, что — с определенной периодичностью — сознательно провоцирую отцовский гнев своим непослушанием. Таким образом, как я теперь понимаю, мое скрытое подсознание само диктовало мне стремление быть выпоротым. Кроме обиды, унижения и боли я одновременно испытывал странное, диковатое чувство наслаждения.

Позже, читая «Исповедь» Жан-Жака Руссо, я наткнулся на подобное его откровение и подивился схожести наших с ним ощущений. В отличие от него, правда, это оставалось моей самой жгучей тайной, открыть которую я не согласился бы даже под пытками.

Она прилетела в начале весны. Нет, точнее будет — не прилетела — ворвалась в мою жизнь. Ураганом. Вихрем, закружившим нас на несколько дней в каком-то бешеном, стремительном танце. Я снял номер в отеле, скрылся от друзей, изменил график работы, забросил все дела. Все, кроме воскресного визита к родителям, — это было бы чересчур. Почему я так подстраивался под нее? Потому что она показалась мне мимолетной стихией, которой в тот момент совсем не хотелось противиться.

Ее восхищало все. Мой родной город словно заиграл свежими красками, заискрился, зацвел. Ее восторг подкупил меня, и я охотно показывал ей Париж во всем его многообразии, вширь и вглубь. А дорогие моему сердцу места вовсю старались — приобретали какое-то новое, трепетное, ошеломляющее даже меня очарование. Мы бродили по городу целыми днями, в отель возвращались поздно, а там, невзирая на усталость, исступленно занимались любовью. На следующий день все повторялось. Она была ненасытна. Хотя в быту, как ни странно, совершенно непритязательна. Никаких требований, намеков, просьб — ангел во плоти, да и только.

Кофе с круассаном — утром, суп, бокал вина и свежий сыр — днем. Все остальное время — кофе—кофе—кофе, много кофе, и — любовные утехи. Нескончаемые, изощренные. Ее безудержная похотливость, не свойственная советским девушкам, отсутствие каких бы то ни было предрассудков и безраздельная властность в постели являлись настоящим откровением. Мне не нужно было ничего изобретать — все придумывала она. Я не возражал. И все всегда складывалось как нельзя лучше. Без единого прокола с моей стороны.

Но и отказывать я, кстати, умел. Когда замечал, что мною начинают манипулировать. Этого я не позволял никому. Никогда.

— Жерар, милый…

О, эти чарующие капризные напевы…

— Да, ма шерри!

— Через два дня мне улетать, а ты так еще и не познакомил меня со своей компанией. Обещал же, плутишка!

Не помню я что-то подобных обещаний. Разве что в любовном угаре расщедрился?

— С кем? Милая, разве мы не договаривались? Ни слова…

— Помню-помню, — легкое раздражение в голосе, — …ни слова о том, что не касается нас двоих. Нам так хорошо… не будем терять время и опускаться до пошлых выяснений… не будем усложнять… не будем отвлекаться на банальности… Что там еще ты мне вливал? Ах, да. Самое главное. В вашей семье все браки свершаются в соответствии с традициями, с положением…

Голос окончательно поскучнел, пыл как-то слишком резко угас:

— С родословной…

— Момент, но мы достигли договоренности!

Яркая вспышка в мозгу: что за номера?!

— Ты же, ты же сама охотно согласилась! Или… или это была не ты?

— Это была я.

Кротко:

— Конечно, милый, мне нужен только ты…

Вздох:

— …И ровно столько, сколько нам отведет судьба, мы будем счастливы.

Глубокий вздох:

— …Ничего подобного в моей жизни до встречи с тобой не случалось…

Глаза наполнились хрустальными слезами:

— …Когда мы соединяемся, я уже не принадлежу себе, я продолжаю лгать мужу и родителям, чтобы лишний раз пережить слияние с тобой, испытать этот сумасшедший восторг. Ты же знаешь…

Хм, звучит убедительно…

— Мне не нужно от тебя ничего боле!

Тут, пожалуй, излишне пылко…

— Я состою в благополучном браке, муж меня обожает, — подожди, не перебивай! — И ничего в своей жизни я менять не собираюсь!..

— Тогда что за тон и разговор ты себе сегодня позволила?

— Ну… просто…

Безропотный взгляд из-под пушистых ресниц:

— Просто ты сам позавчера…

Ах, ну да. Позавчера было воскресенье… непреложный обед у родителей… пришлось оставить ее одну, вмиг поникшую, одну… вот и пожалел… ляпнул сгоряча: мол, в следующий раз пойдем вместе. Полагал, что следующий раз весьма эфемерен. А она, ишь ты — зацепилась. Выходит, пора закругляться. Пока не поздно…

— Ты куда, милый?

— Пора вставать, нужно делать дела… — Холод в голосе (довольно нежностей!).

— Ну уж нет, я тебя не пущу…

Прыг сверху, и сразу — ластиться, ластиться!

— …У нас еще не было утренней гимнастики.

— Сегодня сделаем перерыв. — Говорю как можно тверже, стараясь не глядеть в ее сторону.

— Ах, вот как?!.

Опережая меня, вскакивает, ловко хватает со стула мои брюки, одним движением выдергивает из них ремень и — застывает с вызывающим видом нагой амазонки.

— Верни ремень!

— Ты хочешь получить ремень? Или ремня? Сознавайся, паршивец!!!

— Ты… что ты себе такое позволяешь?

— А вот что: послушай, ты меня огорчил.

Глаза недобро сужаются, взгляд становится незнакомо колючим, а тон — леденяще надменным:

— Ты показал себя сейчас злым, непослушным мальчиком. А плохие мальчики должны получать по заслугам!

И, не дав прийти в себя — хлясть ремнем по бедру! От неожиданности теряю равновесие, падаю навзничь на постель, а эта… чертовка… принимается охаживать ремнем мои мягкие ткани.

Все сильнее и сильнее:

— Плохой мальчик, невоспитанный! Я научу тебя правильно разговаривать с госпожой! Со своей повелительницей! Ну-ка, признавайся, кто я? Кто?

— Перестань!

Перед глазами начинают проплывать знакомые фиолетовые круги… Как когда-то… как тогда…

— Скажи, кто я тебе?

— Прекрати!

Задыхаюсь… сопротивляться нет сил, волю словно бы парализовало…

— Пока не признаешься, не перестану! Давно тебя не пороли, поганец этакий?

Откуда она узнала? Как догадалась?

Такого острого блаженства я не испытывал с детства.

Еще, о, еще… госпожа!

— Что ты сказал? Не слышу! Громче!

— Госпожа моя…

— Куда мы сегодня пойдем?

— Куда прикажешь. Только перестань. Больно!

— Ты представишь меня друзьям, познакомишь?..

— Да! Да! Хватит!

— Ну-ну, вот и славненько… Больше не буду… не плачь, мой сладенький… хороший мальчик… дай я тебя приласкаю… иди ко мне…

Я погрузился в отчаяние. Моя детская боль, наглухо замурованная в глубинах памяти, была внезапно растревожена — выпущена на волю этой… чертовкой в ангельском облике!

Надо срочно выпроваживать ее. Отправлять восвояси — к мужу, к родителям… Пока она окончательно не возымела надо мной власть.

Чертовка ликовала. А я проиграл. И — вследствие этого повел ее в ресторанчик в районе Монпарнаса. Поужинать и… познакомить со своими друзьями. Серьезная, дружище Жерар, уступка принципам…

Законы нашего общества диктуют свои условия: если ты представляешь окружению некую даму, значит, ваши с ней отношения гораздо серьезнее, нежели банальная, непродолжительная связь.

Кроме Мадлен, ни одна из моих подруг не удостаивалась подобной чести. Но Мадлен — особый случай. Идеальное воспитание. Надлежащее происхождение. Незапятнанная репутация. Безупречные манеры. К тому же моя кузина.

Мадлен уже с момента своего рождения была уготована мне в жены. Судьбой и нашими родителями. (Что, собственно, одно и то же.) Так было принято в наших семьях исстари.

Именно Мадлен сопровождала меня на всех этих значимых мероприятиях, где предписано было появляться только парами. Сколько себя помню, столько она и числилась в моих невестах, а моя семья — с каждым годом все настойчивее — всеми силами подталкивала меня к принятию окончательного решения.

Все в Мадлен было складно, все меня устраивало — ум, образованность, любовь к порядку, приятная внешность, но… ее чрезмерная прагматичность действовала на меня отрезвляюще всякий раз, как только я задумывал «остепениться». Другими словами, поставить точку на своем холостяцком бытии.

И меня абсолютно не волновало, каково при этом ей. Я даже не задумывался о запасе терпеливого достоинства этой женщины. Ведь мы оба знали, что рано или поздно наши судьбы соединятся. Но отчего-то каждый раз, целуя Мадлен, я испытывал чувство одиночества и дискомфорта. И потому откладывал, оттягивал момент неизбежности брака на все более неопределенный срок. «Женщины ищут в браке счастья, мужчины ставят на карту свое». Очень верно сказал Оскар Уайльд.

Мои друзья встретили русскую гостью сдержанно, я бы даже сказал — слегка настороженно. На аперитив дамы заказали шампанское, а она — kir: по всей вероятности, название вызвало у нее какие-то ассоциации. Однако, отведав kir — белое вино с черносмородиновым ликером, не смогла скрыть своего разочарования: «И только-то?»

— В который раз вы в Париже?

— Впервые.

— Каково же первое впечатление?

— Знаете, Париж превзошел все мои ожидания!

— Приятно слышать. И что же вам понравилось больше всего?

— Меня, поверьте, восхитило все увиденное: архитектурные сооружения, парки, музеи… Буквально все! А теперь… еще и парижане…

— Как это мило, мерси. Вам только не повезло с погодой. В это время года Париж не особенно романтичен, вы не находите?

— Не знаю… Мне кажется, он хорош всегда. У нас в России говорят: «Увидеть Париж и умереть!»

— О, прелестно!

Никаких лишних вопросов — обычная светская болтовня, вежливые улыбки, дегустация блюд… Ради русской гостьи заказывается графинчик с ледяной водкой.

— Приятно познакомиться с очаровательной коллегой нашего дорогого Жерара! Ваше здоровье, мадам!

Все поднимают рюмки и, не чокаясь, осторожно пригубливают неродной напиток.

— Благодарю вас. Мне также очень приятно познакомиться с ближайшими друзьями… коллеги.

— Что вам еще удалось посмотреть в Париже?

— К сожалению, я не успела посетить все, что запланировала, ведь я приехала в командировку, по служебным делам.

Так ты, оказывается, в командировке, чертовка?!

— Но благодаря вашему другу мне посчастливилось попасть и в Лувр, и в Национальный центр Жоржа Помпиду, и в музеи Бальзака, и Родена, и конечно же в Музей кино.

— Когда же вы все это успели?

— Знаете ли, русские вообще чрезвычайно выносливы. Жаль, что в сутках только двадцать четыре часа. Я, увы, не охватила еще очень многого.

— Что же, к примеру?

— Например, Дворец открытий, кладбища Сент-Женевьев-де-Буа и Пер-Лашез, катакомбы и канализационную сеть Парижа. Но это я решила оставить до следующего приезда.

Не понял. До следующего?..

— Вы планируете приехать еще?

— Разумеется!

Спасибо, что поставила в известность.

— Если позволите, у меня тост. Давайте наполним рюмочки, поднимем их и… чокнемся. У русских есть хорошая поговорка: «Между первой и второй — промежуток небольшой!»

Бедные мои друзья. Они ведь даже не подозревали, на что бывает способна эта чертовка, когда берет инициативу в свои руки. Признаться, я и сам в тот момент не предполагал, на что она отважится.

— Итак, господа, станцуем джигу?!

И, обведя победным взглядом недоуменные лица присутствующих, принялась вдохновенно читать стихотворение знаменитого французского поэта Поля Верлена.

На языке оригинала причем.

Станцуем джигу!

Как я глаза ее любил,

Глаза светлее всех светил,

Лукавый взор, притворный пыл.

Станцуем джигу!

О, как подла она была,

Совсем с ума меня свела,

Но как она была мила!

Станцуем джигу!

Отныне жизнь моя проста,

Любые целовать уста

Могу без мук: душа пуста.

Станцуем джигу!

Но все ясней и все ясней

Я вспоминаю встречи с ней.

Не возвратить счастливых дней.

Станцуем джигу!

Аплодисменты. Чертовка опять попала в точку: недоумение на лицах сменилось любопытством, а у некоторых — явно и расположением. Она лукаво поглядывала на меня. Выбор стихотворения был, разумеется, не случаен.

— Господа, предлагаю выпить за любовь! — и, звонко чокнувшись с каждым, лихо опрокинула содержимое рюмки.

Все учтиво улыбнулись, но не стали следовать ее примеру — едва пригубив, поставили рюмки с обжигающим горло диким напитком на стол.

— Помилуйте, кто же так пьет водку? Тем более за любовь?!! За ЛЮБОВЬ положено пить до дна!

Я поймал недоуменный взгляд Николь. Сейчас, сейчас она выскажет свое фирменное «Пф-ф»!

Но… чертовка опять опередила.

— Да-да, мадам, не морщитесь, это совсем не страшно, я вас научу! Итак… берем рюмочку в правую руку… а в левую, к примеру… вот это канапе… делаем выдох и сразу же залпом — до дна! Молодцы, ну же, закусывайте теперь, закусывайте!

Мужчинам определенно все понравилось. Они с ухмылкой перемигнулись. Дамы с непривычки чуть не задохнулись, но, похоже, тоже остались довольны конечным результатом неожиданного эксперимента.

— Я научу вас правильно пить водку, — победно провозгласила чертовка.

Как же ее остановить? Я мягко пнул ее под столом.

— Главное — не дать ей остыть, — продолжала она, нисколько не реагируя. Я наступил ей на ногу сильнее, все еще пытаясь образумить.

— И закусывать, закусывать плотнее! Вот, смотрите, фуа-гра вполне подойдет. Мы можем заказать еще фуа-гра? Гарсон, и принесите, пожалуйста, еще один графинчик с водочкой, одного, пожалуй, нам будет недостаточно! Вы не возражаете, господа?

Никто не возражал. Воля гостя у нас не оспаривается.

— Где вы научились так хорошо говорить по-французски, мадам? Ваше чтение Поля Верлена нас приятно тронуло!

— Когда я готовилась к поступлению в театральный, я занималась с репетитором. Книжки французские читала. А теперь, специализируясь на французском кино, каждый день заставляю себя дрилить язык. Ой, в смысле, учить.

— Так вы поступали на актерский факультет? И что представляли на экзамене?

— Хотите, продемонстрирую?

— Это было бы занимательно, не правда ли, друзья? Попросим нашу гостью…

— Знаете, я вам лучше спою. Но только — после следующего тоста!

Я громко закашлялся. Ее и это не остановило.

— Вы простыли, Жерар? Нет? Поперхнулись? Давайте я похлопаю вас по спинке. Вам лучше?

Чертовка!

— Итак, выпьем за сегодняшний вечер, за наше знакомство и за ваш потрясающий город — город любви!

Выразительно посмотрела на меня. Я отвернулся с каменным лицом.

После третьей рюмки она по просьбе присутствующих спела «Катюшу», заглушив растерявшуюся ресторанную певицу. После четвертой — «Подмосковные вечера». Вместе со всеми, хором. Потом — «Очи черные». Дважды. Затем, окончательно оттеснив певицу в сторону, заказала музыкантам «Цыганочку» и первой пустилась в пляс. Водка ударила в голову. Всем.

Постепенно раскрепостившись, мои друзья, а следом и прочие посетители ресторана подключились к танцу и теперь оживленно отплясывали вместе с ней. По очереди. Я ни разу в жизни не видел танцующей чопорную Николь, но и она сдалась, ведомая возбудившимся Полем, который неожиданно забыл о своей хронической подагре и танцевал не просто бодро, а прямо-таки, скажем, залихватски.

Не танцевал лишь я. Мрачно взирая на веселье, я мечтал как можно скорее избавиться от постигшего меня наваждения. Мысли путались, эмоции переполняли. Противоречивые эмоции. Мое утреннее поражение все еще напоминало о себе горячими наплывами. Я бесился. Я снова любовался ею, ненавидел ее и — не мог дождаться ночи, когда мы вновь останемся наедине.

Наутро очень болела голова. Нет, не болела — разламывалась пополам. Наверное, Зевс, из черепа которого рождалась Афина Паллада, и то чувствовал себя лучше.

— Что ты стонешь, милый? Мигрень?

— Ты еще спрашиваешь?! Проклятье! Это даже не мигрень… Мне же нужно ехать на переговоры! Зачем, зачем я столько выпил?..

— Ой-ой, бедненький, и правда, зачем же ты столько пил? Лучше бы присоединился к нам, танцующим, а не сидел чернее тучи, надираясь в одиночестве.

— Молчи лучше, чертовка, не напоминай даже. Принеси, пожалуйста, холодного «Перье» с лимонным соком… Как же это русские работают после таких попоек? Теперь я, кажется, понимаю, почему у вас в стране такой бардак.

— Ну-ну, не ругайся. На-ка, выпей лучше «Алка-Зельцер». Тебе и полегчает… Да-а, в наших аптеках такого волшебного лекарства нет. Мы справляемся своими, народными средствами.

— Интересно узнать какими?

— Пожалуй, не сто2ит тебе их знать.

— Скажи! Интересно же!

— А вдруг хуже станет? Ты же у нас впечатлительный мальчик…

— Хватит глумиться, что за средства?

— Ну, например, огуречного рассольчика с утречка хлебнуть. А еще лучше — опохмелиться…

— Опохме… что?

— Это значит, сто грамм внутрь — и готово, все как рукой сняло. Может, налить? Куда, куда побежал? Я же предупреждала, что хуже станет! Успел? Ну и звуки… Успел, значит.

На следующий день мы попрощались, и я вернулся к своей обычной — размеренной и отлаженной — жизни.

Я не ведал, пожелаю ли увидеть ее еще когда-либо…

Мои друзья проявили присущую им деликатность, не обсуждая и даже не комментируя тот наш совместный ужин. Им давно было известно, что плутишка Жерар обожает русских женщин и любит экстравагантные развлечения. Это было лишь одним из них.

После очередного планового осмотра мой доктор, как ни странно, остался доволен результатами. — Вам надо быть внимательнее к своему здоровью, месье. Не запускайте себя, наблюдайтесь почаще. Видите, что значит вовремя начатое лечение?! Итак. Правильный режим, диетическое питание, регулярная половая жизнь. От всей души призываю остепениться — единственная партнерша для вас уже предпочтительнее. Пардон, месье, констатирую как врач… И спорт, спорт, месье!

Шерше ля фам! Знал бы он, в чем состояло мое истинное лечение…

Она наведывалась во Францию еще несколько раз. Независимо от моих желаний-нежеланий.

Порой даже не предупреждая о своем приезде. (Изменила тактику?)

Звонила постфактум, уже из Парижа.

Организовала себе стажировку в учебном театре. (Уму непостижимо — как?)

Завела собственных приятелей в Париже и его окрестностях.

Демонстрировала всеми силами свою независимость. Или просто злила?

Признаться, порой ей это удавалось. Несколько раз я попадался. Вернее, сдавался, шел на поводу. Подключался, например, к ее планам. Организовывал общий досуг… Но это происходило все реже. Я старательно отдалял ее от своей частной жизни. Был всегда начеку.

Ее предприимчивость не знала границ. Временами я всерьез задумывался: а так ли уж ей был нужен я? И так ли уж бескорыстна была ее любовь ко мне? И вообще — любовь ли это, как она уверяла, на самом деле?

Как ни странно, именно эти противоречивые размышления меня страшно заводили, и самые лучшие моменты нашей близости были спровоцированы столкновением парадоксальных пристрастий, хотя заканчивались иной раз бурными размолвками. Наше общение сводилось теперь в основном к единственному процессу, устраивавшему нас обоих. И развивалось оно исключительного в границах одного номера в отеле.

Я бывал порой беспощадным. Смакуя, раскрывал ей подробности своей интимной жизни, дразнил, подзадоривал, возбуждал воображение, подтверждая, возможно, ревнивые догадки. Ее это явно бесило, а я буквально наслаждался плодами этого бешенства. Непредсказуемость ее реакций нравилась мне, разжигала пыл, не позволяла застояться. Порой, когда чертовки не было рядом, я даже искренне скучал, вспоминая наши с ней неистовые выяснения отношений и другие зажигательные игры…

Удивительно, но как на все ее поездки, причуды, выкрутасы и авантюры смотрит ее муж? Или он еще до конца не осмыслил, с кем связал судьбу? А может, муж вообще был только ширмой, фикцией?

Впрочем, меня это не сильно заботило.

Каждый из нас получал на данный момент то, что хотел. До поры до времени, как говорится.

— Жерар, милый!

— Да, ма шерри?

— Ты был прекрасен прошлой ночью. Отчаянно страстен, горяч, ненасытен…

Умеет, умеет польстить, чертовка!

— Благодарю, но с тобой иначе нельзя, ма шерри, ты восхитительна.

Не оставаться же в долгу.

— Придется теперь быть осторожнее, милый.

В каком смысле — осторожнее?

— Мне кажется, пришло-таки время познакомиться с твоими родителями.

Очередной заход, чертовка?

— Милая, не начинай, мы же договаривались…

— Милый, увы, все течет, все меняется… Иногда жизнь, хотим мы того или нет, диктует новые правила, вносит свои коррективы… Порой даже… ломает традиции.

Так. Новая игра. Спокойно. Никаких эмоций.

— Извини, я тороплюсь. Совсем забыл, у меня важная встреча.

— Сегодня воскресенье. Твоя важная встреча — обед у родителей, и мы пойдем туда вдвоем.

Спокойно, Жерар, спокойно, не поддавайся!

— М-м-м… милая, ты когда уезжаешь?

— Все зависит от тебя.

Это уже что-то новенькое.

— Ты больше не торопишься домой? Тебя там никто не ждет?

— Никто. Уже никто. Мой муж подал на развод.

Ха-ха.

— Что ж, теперь нам будет проще встречаться.

— Не ерничай. Я беременна…

— Ой-ля-ля, вот это новость, поздравляю!

— …От тебя.

Все испортила, глупая чертовка.

А ведь могли бы еще столько ночей наслаждаться друг другом!..

Глупая, до чего же глупая. И — недальновидная.

До идиотизма.

Такой тривиальный, дешевый прием!

Могла бы придумать что-нибудь и более занимательное.

Увы, здесь она просчиталась. Просчет, за которым теперь для нее — пустота.

Какие, однако, широкие у нее запястья. И руки заметно крупные. Как у простолюдинки.

А размер ноги, похоже, не многим меньше, чем у меня. И щиколотки соответственно тоже нетонкие, неизящные. Далеки от аристократизма ее конечности, короче говоря. Прежде почему-то не обращал внимания. Скрывалось как-то — за общим антуражем. Не присматривался, точнее.

Так вот в чем суть! Как ни прикидывайся, сколько ни образовывайся, низкое происхождение все равно даст о себе знать. Рано или поздно.

И это многое теперь объясняет.

Выходит, ничего удивительного: все ее примитивные ухищрения должны, обязаны были со временем проявиться. Но так глупо?! Досадно даже…

В глубоком молчании я проводил ее в аэропорт. Она тоже замкнулась. Не могла взять в толк, вероятно, с чего это я вдруг стал неприступнее цитадели.

Адью, крошка. С меня довольно.

Все прежде происходящее между нами мне вдруг стало резко антипатично. До омерзения. Возможно, именно омерзение явственно читалось на моем лице. А этого данная особа была не способна пережить.

Во всяком случае, наша связь оборвалась так же круто, как и зародилась. Ву а ля!

Больше чертовка меня не тревожила. Я стер ее из памяти.

Так мне тогда казалось.

Нет, я был просто убежден в этом.

В тот же год мы с Мадлен поженились.

«Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства», — заметил как-то Оскар Уайльд.

Старина Жерар сдался-таки на милость законного супружества. Во многом меня подтолкнула к этому интрига с чертовкой. Захотелось уже обезопасить себя от прицельных нападок подобных ей «гончих». Перестать быть мишенью. Да и, попросту говоря, я вдруг и впрямь почувствовал изнеможение от частой смены партнерш, от состояния лихорадочного поиска свежих ощущений. Не то что бы категорически потянуло в тихую бухту, нет! Скорее, захотелось передышки. Прислушался к советам доктора, словом.

Да и семья вконец замучила навязчивыми рекомендациями, сходными уже, скорее, с угрожающими требованиями.

Мы с Мадлен переехали в фамильный особняк в пригороде Парижа и зажили безоблачной филистерской жизнью. Наши семьи вздохнули с удовлетворением и оставили меня наконец в покое. Я приобрел регулярные горячие завтраки с предусмотрительно подложенным свежим номером газеты «Le Monde», отутюженные носовые платки и рубашки, которые прежде ненавидел. А также массу приятных ненавязчивых мелочей, характеризующих ежедневную заботу обо мне другого человеческого существа. Если добавить к этому негласную договоренность никогда не посягать на свободу друг друга, можно было смело констатировать, что жизнь выказала мне величайшее свое расположение.

Мадлен была занята научной деятельностью, поэтому перед тем как заключить брачный договор, осторожно попросила меня не торопить ее с детьми. Ее пожелание звучало примерно так: мы оба должны отнестись к данному вопросу со всей ответственностью.

Она считала, что к столь важному мероприятию следует подготовиться заранее. Обследоваться у лучших специалистов. Восстановить запущенное. Зафиксировать приобретенное. Отказаться от алкоголя, табака, неправильной пищи. Продумать удобные для зачатия и воспроизведения сроки. Выбрать правильное время. Заранее лечь в соответствующую клинику на сохранение. Распланировать нашу дальнейшую жизнь с учетом вновь создаваемой. Но прежде ей необходимо завершить очередной этап в своей карьере: защитить диссертацию, получить ученую степень, укрепить научные позиции…

Я охотно поддержал ее в этом. К чему торопиться со столь ответственным актом, дорогая?

В качестве альтернативы мы завели себе бульдога с безукоризненной родословной.

В глубине души я был очень признателен супруге за подобное решение. Пусть рождение ребенка для нее и виделось всего лишь отсрочкой на неопределенный срок, однако… В общем, торопить я ее не собирался. Требовать — тем более.

Увы, я не осмелился признаться Мадлен до свадьбы, что планировать со мной детей бессмысленно.

Их от меня попросту не могло быть.

Никогда.

Я был бесплоден.

Жан Ренуар когда-то сказал: «Жизнь — это кино». Пожалуй, так оно и есть.

Впрочем, давно известно: лишь тот, кто отлично разбирается в премудростях жизни, способен по-настоящему глубоко понять кинематограф. Исследователей кино объединяет фанатичная любовь к нему. Я не являюсь исключением. Однако если внимательно изучить биографии большинства кинодеятелей, то легко можно заметить: в жизни они не всегда способны проявлять такую же свободу нравов, какую без труда демонстрируют на съемочных площадках или провозглашают в своих фильмах. Многие из них — откровенные невротики. Некоторые вообще страдают шизофренией в скрытой форме.

Со мной все обстояло иначе. Ажиотаж вокруг звезд кинематографа всегда напоминал мне поклонение предков сакральным фигурам, незыблемым авторитетам, недосягаемым божествам. Преклонение современных людей перед чародейственным миром кинематографа имеет, по сути, ту же основу, что и преклонение перед глубиной собственных чувств. Зная это, я всегда умело контролировал свои эмоции, предпочитая оставаться сторонним наблюдателем и никому не позволяя вовлекать себя в глубинные переживания.

При всем том приобретенный мною опыт был настолько занимателен, что со временем назрела зудящая необходимость выразить его кинематографическими средствами. Обучение в Сорбонне и во ВГИКе, многолетнее общение с кинематографистами всевозможных рангов, регулярное участие в кинофестивалях в Канне, Оберхаузене, Берлине, Локарно и Римини, многочисленные киноведческие статьи и исследования позволяли уже взяться за осуществление заветной мечты.

Русская тематика стала модной практически во всех сферах искусства, и я тоже ухватился за нее. На протяжении целого десятилетия изучая характеры и повадки русских, наблюдая за их взаимоотношениями в многообразных предлагаемых жизнью обстоятельствах, я готовился создать кинобестселлер, кинохит — le chef d\ &Ecirc;uvre des arts cinйmatographiques. Одним словом, шедевр — remarquable. Идею, понятно, вынашивал не один год.

Перестройка спутала все карты. В России наступил кризис кинематографа.

В аккредитации на Московский Международный кинофестиваль мне вообще было отказано. Места в делегации утверждались аж за восемь месяцев до события, но меня попросту проигнорировали. Несмотря на то что лучше меня русское кино не знал никто.

Это было мелкой местью некоего третьесортного режиссера, неизвестно за какие заслуги назначенного руководителем группы. Дело в том, что я дважды переходил ему дорогу. Не смог, ох не смог он забыть мне давней интрижки с его любовницей! Хотя скорее всего дело заключалось даже не в том покрытом мхом романе. Больнее, пожалуй, ранил его мой прошлогодний отказ лично ему, причем именно тогда, когда он перешел в иную ипостась. Он мне всегда был глубоко антипатичен: его внешняя и внутренняя заурядность раздражали безмерно. Поэтому, когда он предложил пойти с ним на сближение, я громко и публично высмеял его. Этого он, похоже, не смог пережить вдвойне.

Я никогда даже не задумывался, отчего именно мне он сделал тогда столь недвусмысленное предложение. Поводов, во всяком случае, я ему не давал.

Мне необходимо было следующим летом попасть в Москву. Во что бы то ни стало. Я приступил наконец-то к съемкам фильма по собственному сценарию. С рабочим названием — «Русская любовь».

Действие фильма разворачивалось в двух центральных российских городах и в Средней Азии. Павильонные съемки были закончены, все крупные планы и диалоги отсняты, поэтому нужно было срочно лететь — осматривать натуру и приступать уже к основной работе. В Москве, Санкт-Петербурге и Алматы. Я решил начать с Москвы.

Накануне позвонил Максиму, чтобы узнать, не смогу ли вновь воспользоваться его неизменным гостеприимством. На пару ночей.

— Отлично, Жерар, приезжай, давненько не виделись, буду рад, — искренне откликнулся Максим.

Я как бы невзначай поинтересовался: известно ли уже, кого прочат в председатели Московского кинофестиваля?

— Ходят слухи, что возглавить фестиваль следующим летом предложили небезызвестному тебе заслуженному деятелю культуры и бывшему нашему уважаемому зав. кафедрой.

— В самом деле? Хорошая новость! Как думаешь, он даст согласие?

— Думаю, его уломают. Лучшей кандидатуры явно не измыслить.

Максим сделал паузу и — со смешком — добавил:

— Ты, кстати, в курсе, что он теперь — супруг твоей бывшей пассии?

Вот как?

— Милый друг, это тоже слухи?

— Ты что, и вправду не знаешь? Она склеила его еще два или три года тому назад! Развела с женой, бросила своего питерского капитана, вернулась в Москву…

— И что теперь?

— Теперь на нем себе карьеру делает. Важничает страшно!

Похоже на нее. До чрезвычайности узнаваемо.

— А помнишь его мастер-класс? Кажется, после этого ты даже загорелся дисер у него писать. Потом что, передумал?

— Не передумал… просто не сложилось, — задумчиво отозвался я.

То, что я услышал, казалось невероятным. Профессор и чертовка?! Вот это поворот…

— А где они живут, не в курсе?

— В курсе. У нее.

— Вместе с родителями?

— Не совсем. Отец ее скончался вскоре после их соединения: два льва в одной клетке ужиться не смогли…

— Понятно.

Понятно, еще как теперь все понятно! В ближайшие дни мне непременно, просто необходимо к нему попасть! Главное, чтобы он оказался в Москве и был не сильно занят. Нужно любым способом заручиться его поддержкой и получить личное приглашение на кинофестиваль. Весьма недурно пока все складывается. Удачно даже, я бы сказал.

Вот только где найти номер телефона чертовки? Я ведь стер тогда все, что ее касалось.

В ярость впал. В буйство. Недопустимая слабость. Никогда нельзя позволять эмоциям брать над собой власть.

Проклятье, опять эта ноющая боль в низу живота. Стоит только немного понервничать…

Непременно надо показаться доктору перед отъездом. Месяца три уже, как испытываю подобный дискомфорт и частые позывы. Все некогда: пробы, съемки, суета… Теперь уж, похоже, деваться некуда.

Диагноз врача на этот раз прозвучал как вердикт.

Да, прежде док был не столь суров… Во всяком случае, давал мне шанс. И я его, помнится, правильно использовал. Тогда. С чертовкой. С тех пор прошло… с ума сойти — пять лет! Ничем серьезнее ангины я за эти годы не болел, и вот на тебе — застарелый недуг предательски напомнил о себе. Как не вовремя…

Что теперь? Отменить поездку? Лечь в клинику? Перенести сроки съемок? То есть — отложить дело жизни в долгий ящик? Ну, нет. Я столько лет шел к этому, я все уже спланировал… До такой степени увлекся своим будущим детищем, что даже забросил собственное здоровье! Забыл, что такое личная жизнь. К Мадлен не прикасался уже больше месяца. Пардон, гораздо дольше. Последний раз это случилось… да, где-то сразу после ее дня рождения. В последний день августа, если точнее. Нехорошо. А до того — ой-ля-ля — 14 июля. В День взятия Бастилии, точно помню. У меня тогда еще ничего не получилось. Все отвлекало — эти летающие самолеты, разноцветный дым, гул, стрельба, крики, хлопки…

Сдается мне, Мадлен себе кого-то завела, раз меня не тревожит. Впрочем, правильно делает. От этого предначертанного супружеского долга, от этого унылого нотариально заверенного интима просто тоска берет. Хорошо еще, что в брачном контракте хоть и указано: «Регулярно», но без уточнений — насколько. Иначе я давно бы числился в злостных штрафниках. Раз в месяц тоже ведь регулярно. Или еще лучше — раз в полгода.

Впрочем, это, пожалуй, перебор. Однако если подобная регулярность устраивает обоих — пуркуа па? В наших семьях у супругов-родителей всегда были отдельные спальни, вот мы с Мадлен благополучно и продолжили их славную традицию. Благо мне лично столь интенсивно, как прежде, уже не требовалось…

С годами, как это ни печально, сначала угасают страсти, а за ними постепенно и потребности. Такие однообразие, тоска и скука — эти отношения. В данной сфере уже мало что может меня удивить. Тем более растревожить. Взбудоражить. Возбудить. Заставить хоть что-то чувствовать, проще говоря.

«На брачном ложе гибнет не меньше надежд, чем в могиле», — заметил однажды мой любимый Бальзак.

По всей видимости, я действительно слишком увлекся своим фильмом. Вот в чем причина дискомфорта….

В Россию мне надо, в Москву! Только там я неизменно воскресаю.

Телефон… Вспоминай, Жерар, вспоминай! Он был удивительно простой: дважды повторяющаяся тройка цифр и пятерка в конце… Пятерку помню… В конце… Ну, а что в начале?..

— Жерар, дорогой, поторопись, самолет через четыре часа, такси ждет внизу, убегаю на лекцию, проводить не смогу.

— Спасибо, Мадлен, милая, в том нет нужды. Мои вещи собраны?

— Да, твой кофр внизу. Плащ с кашне — на вешалке.

— Ты звонила в аэропорт? Вылет подтвердили? Задержки нет?

— Все в порядке. Твой рейс сто двадцать пятый. Не забудь зонт!

Сто двадцать пять! Гениальное совпадение! Мой рейс — сто двадцать пятый, а московский телефон чертовки — 125-125-5! О, манифик!

— Добрый день, профессор. Мое имя — Жерар. Беспокою вас из Парижа. Могу я поговорить с вашей супругой?

— Одну минуту. Подождите, пожалуйста.

Глубокий, прекрасный, волнующий баритон. Женщины, наверное, до сих пор обмирают от этого голоса. (И не только женщины, черт меня подери.) Почему же он не стал актером? Интересно было бы узнать…

— Алл-о-о?

Забытая манерность, привет тебе!

— Бонжур, ма шерри! — бесцеремонно застаю чертовку врасплох.

— О, мон шер… — По тону слышно, что не ждала меня. — Какими судьбами?

Неисповедимыми судьбами, крошка. Сам не рассчитывал тебя услышать. Се ля ви!

— Я не вовремя?

Молчание. Собирается с силами. Надо ей помочь. Как-нибудь так ненавязчиво…

— Сколько лет, сколько зим!.. — Пожалуй, так.

— Какими судьбами? — переспрашивает настырно.

Ждет от меня запоздалого раскаяния, вероятно.

— Звоню из аэропорта. Через четыре часа я буду в Москве, мечтаю тебя увидеть и заключить в объятия. Что думаешь по этому поводу?

— И… и надолго в наши края? — Определенно тянет время.

— В Москве буду ровно два дня, затем лечу в Питер, оттуда вернусь еще на пару-тройку дней и — в Алматы… Дальше поглядим, как пойдут дела. Так ты готова меня принять?

Ну… скорее, скорее отвечай!

— Конечно, конечно, мы с мужем будем рады видеть тебя у себя. Правда, дорогой? — елейно обращается в безответную пустоту.

— О’кей! И когда?

После недолгой заминки получаю желаемый ответ:

— Мы ждем тебя к вечернему чаю.

Отлично. Я рассчитывал услышать именно это. Итак, полдела сделано. Пока я буду в воздухе, она придет в себя, все осмыслит и — захочет взять стремительный запоздалый реванш. Продемонстрировать, так сказать, свои достижения во всем блеске. Превосходно. Пусть и старается, и демонстрирует… Это самое лучшее прикрытие… Моя ГЛАВНАЯ цель не должна быть очевидной.

В аэропорту я купил «Chablis Grand Cru Bougros». Около пятидесяти франков. Ради такого события следовало раскошелиться. Можно было, конечно, купить и более дорогое, к примеру, «Chвteau Latour»,(«Chвteau Lafite Rotschild»), или мои любимые «Chвteau Mouton Rotschild» и «Chвteau Haut Brion», или в крайнем случае «Chвteau Margaux», но не хотелось чрезмерно показывать свою заинтересованность. Это могло вызвать подозрение.

В Москве шел гадкий колючий дождь. Хорошо, что Мадлен напомнила про зонт и кашне. Умница Мадлен. Как же я сам заранее не озаботился прогнозом погоды?

Прием был устроен эффектный, надо отдать чертовке должное.

Видно, не забыла меня, видно, крепко застрял я в ее душе, раз так расстаралась.

Как-то, правда, усохла она за эти годы… потеряла былой лоск… и упругость… Похоже, непростую борьбу пришлось ей выдержать, чтоб заполучить такого выдающегося мужа!

Интересно, каким же заключительным выстрелом добила она его? Слабо верится, что его можно было бы поймать в сети сообщением о внеплановой беременности…

Он сидел в своем кресле. Отчего-то я сразу догадался, что это его любимое кресло — так уютно-расслабленно он в нем расположился. За эти годы он почти не изменился — та же величественная осанка, та же роскошная шевелюра, наполовину тронутая сединой, тот же благородный профиль, те же бледные, холеные руки…

Толпа собралась весьма разнородная, экзотическая даже на первый взгляд.

По какому принципу в субботний вечер они приглашают гостей, я так и не смог постичь.

Это походило на слет многокрасочных птиц — так несуразно хаотично выглядели собравшиеся за столом одинокие разновозрастные дамы, непрерывно лопочущие про искусство. Между собою явно не слишком знакомые, но отчего-то все на один лад возбужденные, перебивающие друг друга и строящие мне глазки.

Чертовка дирижировала этой стаей, и вид у нее был торжествующий. Со стороны же все выглядело достаточно комично.

Я старался быть куртуазным, отвечая на многочисленные бессмысленные вопросы и стремясь — ненавязчиво — обратить на себя внимание одного-единственного необходимого мне здесь человека. Но нам так и не дали возможности пообщаться — за весь вечер обменялись лишь двумя-тремя незначительными фразами.

Он так и просидел в своем любимом кресле, потягивая привезенное мною нежное, бархатистое вино, раскрывающее тонкий ароматический букет белых цветов и вяленых фруктов, и отстраненно смотрел на окружающих своими огромными грустными глазами.

И такая вековая печаль сквозила в этом глубоком взгляде, что до меня постепенно дошло: он устал от суеты; возможно, он осознал, что совершил ошибку; он несчастен, наконец! Да, именно так — он трагически несчастен в этой своей новой жизни.

И мне вдруг нестерпимо остро захотелось дотронуться до него.

— Вы курите, профессор?

— Уже нет, бросил в прошлом году.

Осечка.

— Вам нужна компания? — следом за мной вышла Галина — одна из подружек чертовки и самая тихая из присутствующих дам, чем-то напомнившая мою давнюю знакомую Зину. Она весь вечер отмалчивалась, а тут решила, вероятно, откорректировать свою оплошность. Пока мы курили, она не закрывая рта щебетала, позволяя мне, таким образом, поразмыслить.

Итак, мой план срывается. До цели, казалось бы, всего несколько шагов, но как говорится в известной русской поговорке — близок локоток, да не укусишь. И рассекретиться нельзя: чертовка бдит, стойко стоит на страже собственных интересов! Если узнает истинность моих намерений, еще неизвестно, как поведет себя. Вот и приходится изображать безумную светскость и якобы заинтересованность всей этой пустой трепотней. Как же мне к нему подобраться? Сам он вообще не проявляет никакой заинтересованности, даже вопросов не задает. Просто наблюдает за всем со стороны… Или нет — сверху, с высоты своего полета.

И вдруг:

— Жерар, я могу вас попросить о любезности?

Ну, наконец-то!

— Конечно, профессор, разумеется!

— Не могли бы вы проводить до метро нашу племянницу Анечку? Поздновато уже.

И это все? Больше от меня ничего не требуется?

— Почту за честь, профессор, у вас прелестная племьянница.

Боже, зачем я это говорю, надо как-то воспользоваться моментом!

— Э-э-э…

— Огромное спасибо. Приятно было познакомиться.

Момент упущен. Слишком много глаз, ушей, чужеродных лиц… Не ожидал я такого количества людей. Не предусмотрел. Ошибка. Потом, не скоро сориентировался на месте. Снова ошибка. Позволил себя уболтать. Пирогами зачем-то набился… на нервной почве, не иначе… теперь изжога будет мучить всю ночь… И главного так и не сделал, самого главного, черт! Во всем она виновата — чертовка…

Что за погода такая мерзопакостная! Опять хочется в туалет… Постеснялся зайти перед выходом. Не то чтобы постеснялся, просто, по чести говоря, был излишне взволнован.

Когда меня попросили проводить Анну, не до туалета уже было.

Хорошо, что Мадлен напомнила про зонт. Из нас троих он был сейчас только у меня.

Ко мне Анна заходить отказалась. К себе тоже не пригласила, хотя, казалось, все шло к этому: по дороге к метро она откровенно флиртовала и беззастенчиво прижималась ко мне. Буквально предлагала себя, и я чуть было не поддался. Дома ждала пустая чужая постель, и завершить столь неудачный вечер в объятиях весьма очаровательной особы в какой-то момент представилось весьма заманчивым. Настаивать я не стал, хотя ее отказ показался мне нелогичным.

В Санкт-Петербург пришлось лететь уже на следующий день — без меня не решался ни один постановочный кадр. К счастью, дождь унялся, стояла прохладная, но солнечная погода, и нам удалось, несмотря на сжатые сроки, осуществить все запланированное. Я даже переиграл по ходу съемок пару сцен, в которых драматическое объяснение главных героев на Аничковом мосту достигло из-за коварства героини такой степени накала, что мне самому захотелось сбросить ее вниз, в студеную воду. Еле сдержал свою разбушевавшуюся фантазию и режиссерскую волю — негоже отрываться на беззащитных актерах!

Эти четыре дня оказались чрезвычайно плодотворными. Съемочная группа должна была потом лететь в Алматы, но я, никому ничего не объясняя, решил ненадолго вернуться в Москву, дабы предпринять еще одну попытку. Проигрывать я не привык. Ошибку надлежало исправить. Игра стоила свеч.

Зацепкой служило мое обещание позвонить Анне. Она, по моим расчетам, и должна была стать связующей нитью между мной и ее ускользающим дядей. Я же видел, что интересен ей. Наверняка она ждет моего звонка и продолжения общения. Однако следовало подстраховаться, поэтому я сделал предварительный звонок из своего гостиничного номера в Питере.

— Анна? Добрый вечер. Это Жерар. Как поживаешь? Сomment vas-tu?

— Зa va bien! — откликается бодро. — О, tres bien!

— Очень рад, — говорю приветливо и зачем-то докладываю: — Я улетал в Питер, сегодня вернулся, — лгу беззастенчиво. — А как ты?

— А я никуда не улетала. Писала статью.

Так мы коллеги? Это может упростить задачу. Надо ее прощупать.

— Статью? Какую? Куда?

Охотно рассказывает о своем интервью для какой-то еженедельной газеты. Это мне неинтересно. Имеет смысл применить таран.

— Что ты делаешь завтра? — спрашиваю напрямик.

Девушка отчего-то конфузится: что-то невнятно кряхтит на том конце провода, чем повергает меня в легкое недоумение. Наконец справляется смущенно, что конкретно я имею в виду.

— Мы могли бы поужинать вечером?

Ну же!

— Я должна подумать, — старомодно отвечает она.

Значит, я еду в Москву.

Итак, план следующий: завтра я соблазняю Анну и затеваю с ней концентрированный роман. Послезавтра в идеале мы вместе приглашаем ее дядю в ресторан и там уже абсолютно расслабленно беседуем. Он наконец заинтересуется моим родом занятий и кругом интересов, а я расскажу о своей картине и невозможности представить ее на МКФ из-за глупой чиновничьей неувязки. Он пообещает мне свое покровительство. Шерше ля фам!..

— Алло, это Жерар. Сomment vas-tu? Ты освободилась? Поужинаем?

Ответ звучит звонко и уверенно:

— Почему бы и нет?

Вот это другой разговор! Правильно выдержанная пауза всегда позволяет добиться нужного результата.

— Ну, тогда я сейчас к тебе приду.

Опять недоумение на том конце провода. Или беспокойство?

— Ну да. Я принесу бутылочку вина, ты приготовишь ужин. Какое вино ты предпочитаешь?

Опять молчание. Может, она больна? Или… живет не одна? Об этом я как-то не подумал.

А вдруг и вовсе замужем?

— Алло! Ты здесь?

— Да-а-а-а…

— Есть проблемы?

— Ну… Да…

— Этические?

— Гастрономические!

Не совсем понял, что это. На всякий случай предлагаю перенести наше свидание на мою территорию. У Максима в холодильнике я нашел отварную картошку и две котлеты. Для скромного ужина вполне достаточно. Анна принесет вино на свой вкус, а я до ее прихода спущусь в магазин за сыром и пирожными — дамы обожают, когда их кормят пирожными. Ни одна не способна устоять! Кроме тех, кто на диете. Но Анна явно в хорошей форме. Надеюсь, в здравом уме. Во всяком случае, она не похожа на барышню, истязающую себя голодовками.

— Нет уж, лучше ты приходи ко мне, — говорит вдруг Анна. Какая же она противоречивая и непоследовательная! Значит, действовать придется решительно и безапелляционно. Хотя это и не в моем стиле.

На ней был полупрозрачный свитер, выразительно подчеркивающий наличествующие прелести. Славная фигурка, отметил я про себя удовлетворенно и, сбросив плащ, немедленно пошел на запах еды.

Всякий русский дом, как известно, начинается с кухни, поэтому соответственно я направился прямо туда.

На столе стояла нехитрая закуска и графинчик с чем-то коричневым.

— Какая красота! — произнес я как можно искреннее. И остановил свой выбор на румяном, аппетитно пахнущем цыпленке. Все остальное доверия мне не внушило.

Мы выпили по рюмочке крепкой, вязкой настойки, и я ринулся в атаку:

— Ты имеешь любовника?

Вопрос ее не смутил.

— Да, только что ушел один… Прямо перед твоим приходом. А следующего я жду после, ближе к ночи…

Вот это я понимаю — «Орлеанская девственница»! Звучит впечатляюще, даже если она слегка и приукрасила реальность.

— Ты была замужем?

— Была.

— Почему развелась?

На этот вопрос она предпочла не отвечать. Что же, ее право!

— А у тебя во время брака были любовники?

Надо побыстрее подтолкнуть ее поближе к теме вечера.

— Конечно нет! Я моногамна!

Ух, как страстно сказано! И с каким вызовом! Тоже мне — нашла чем гордиться.

— Фу, — утрированно изображаю на своем лице гримасу неодобрения. — Как это скучно!

— Скучно — что? Хранить верность? А у вас это не принято?

Кажется, мои слова задели ее, раз с такой запальчивостью реагирует.

— Конечно, нет. Адюльтер — это прекрасно! Мой брак ничуть не сковывает меня в желании обладать другими женщинами.

Ну вот, наконец-то мы подступили к теме вечера вплотную!

— То же самое ты позволяешь своей жене? — решила меня поддеть, вероятно. Не выйдет!

— Я не запрещаю ей этого. Если она не будет привлекательна для других, то и меня рано или поздно перестанет волновать!

В этот самый момент в коридоре зазвонил телефон. Как не вовремя! Только я распалил ее, раззадорил…

Она бросилась к телефону со всех ног, словно только и делала, что ждала именно этого звонка, и исчезла надолго. В нетерпеливом ожидании я плеснул себе еще порцию калгановой настойки. Прислушался к шороху разговора за стеной. Тонкие все-таки у них стены — при определенном напряжении слуха можно уловить не только отдельные слова, но и целые фразы.

Она беседовала с кем-то явно мужского пола. Причем довольно нежно. И судя по всему, заканчивать разговор не торопилась. Пришлось, выпив еще рюмочку, пойти на штурм.

Неторопливо вошел в комнату. Она стояла с телефонной трубкой у окна, и ее напружиненная спина выдавала смятение чувств.

Я приблизился сзади и глубокомысленно, с чувством поцеловал в шею. Она испуганно отпрянула. От неожиданности, видимо. Я поцеловал еще раз, более категорично.

— Прости, у меня гость, дальше говорить неудобно, — быстро произнесла она в трубку и разъединилась наконец-то с моим невидимым конкурентом. Резко повернулась ко мне.

Меня обдало пряной волной. Ее лицо, нетронутое косметикой, оказалось в каком-то миллиметре от моего лица. Мне захотелось немедленно впиться в эти чувственные непокорные губы, но я сдержал себя, решив оттянуть удовольствие.

Властно крутанул ее назад и, не дав прийти в себя, безапелляционно заключил в объятия. Руки мои непроизвольно нырнули в давно уже зазывающий вырез на свитере, нащупали груди и — вожделенно замерли.

Впервые, впервые за долгое время я почувствовал подступившее возбуждение. И возрадовался тому.

— Жерар, — пробормотала она, с явной неохотой убирая мои руки. — Я так не люблю!

— Хорошо, — с трудом переводя дыхание, ответил я, — давай так, как любишь ты…

И приготовился к ответному броску.

Но Анна предпочла устремиться в кресло.

— Я люблю, когда за мной ухаживают! — заявила она отчего-то разгневанно.

Но именно этим я и занимался!

— А я что делаю?

— Что, по-твоему, означает «ухаживать»? — голосом строгой наставницы осведомилась вместо ответа Анна.

Я недоумевал. Как ответить на этот бредовый вопрос?

— То, что я пришел к тебе! То, что ты мне симпатична! Что еще тебе нужно?

В самом деле, что еще ей, разведенной женщине, нужно? К ней в дом является роскошный французский любовник, которому она сама же, между прочим, выдала аванс! И сама, между прочим, пригласила в гости. Она ведь не маленькая неопытная девочка! Отношения между полами известны ей не понаслышке, тогда что за игры такие? Что ей еще необходимо?

— И ты считаешь, что мне этого достаточно? — продолжает тестировать меня Анна с маниакальной настойчивостью.

— А чего тебе недостает?

Она на полном серьезе принимается перечислять:

— Я люблю, когда мне дарят цветы. И еще когда меня приглашают в рестораны…

Мне это стало надоедать. Возбуждение пошло на убыль. Вместо него нахлынули раздражение и боль в низу живота.

— …И когда не хватают с первого свидания за грудь, — закончила она с надменной убежденностью старой девы.

И тут я не сдержался:

— Значит, ты — дура!

В самом деле, сколько можно слушать подобную околесицу?

— Почему так грубо? — оторопела она.

Кажется, я перегнул. Но если она и вправду дура!

Кто научил ее так скудоумно мыслить?

И так аномально вести себя с мужчиной?

— Послушай, — смягчаюсь я, заметив ее расстройство, — через три часа я улетаю в Алматы, у нас очень мало времени.

Вместо того чтобы воспользоваться моим терпеливым снисхождением, Анна принимается повествовать мне, почему никогда не вступает в интимную связь с мужчиной на первом же свидании. О своих детских комплексах, иезуитски развитых ее бывшим мужем. О своем любовнике, которого, как именно сегодня вдруг выяснилось, она до сих пор сильно любит.

«Мышление женщины обладает невероятной упругостью: от сильного удара оно сплющивается, кажется раздавленным, но спустя определенное время принимает прежний вид» (Оноре де Бальзак).

Продолжать все намеченное уже не имеет смысла. Чтобы остыть и немножко подумать, прошу дать мне почитать ее последнюю статью. Статья оказалась довольно неплохой, но, на мой взгляд, чересчур короткой. Попросил принести другие. Делая вид, что вчитываюсь в каждую строчку, лихорадочно размышляю, что делать дальше. На это уходит почти полчаса.

Надлежит, видимо, похвалить ее профессиональные способности. Хвалю. Ноль эмоций.

Медленно одеваюсь. Чего-то ожидаю… Ничего не дожидаюсь.

Нужно уйти красиво, какие бы бури не бушевали в душе. Вместе выходим в холл.

— Значит, так, — говорю спокойно, — я улетаю в Алматы. Через неделю возвращаюсь. Ты меня встречаешь в аэропорту…

Внимание!..

— Я тебя нигде не встречаю! — упорствует она заносчиво.

Ну да, ехать в аэропорт ей не слишком близко, об этом я как-то не подумал. Но не сдаюсь.

— О’кей, — переигрываю на ходу, — через неделю я возвращаюсь из Алматы, еду мимо твоего дома, прихожу к тебе…

Ну хоть напоследок не будь ты дурой!

— И ко мне ты не приходишь… — произносит уныло. Кажется, она устала уже сама от себя.

— О’кей. Я тебе позвоню из Алматы! Au revoir, — говорю почти машинально и — лечу вниз на лифте. В непролазную, безнадежную, промозглую тьму…

Внутри все пылает от негодования.

Таких проколов в моей жизни еще не случалось.

Никто и никогда подобным образом со мной не поступал! Какая низость, какая подлость! А какова оказалась наша племянница-девственница! Она даже хуже чертовки — та хоть не скрывает своих интриганских наклонностей. А может, чертовка Анну и подговорила? Не исключено. У них ведь такие трогательные отношения… Как я сразу не сообразил? Надоумила, чертовка, подучила, с какой стороны ко мне подобраться…

Месть отвергнутой женщины — самая страшная месть. Я знал это всегда и потому со всеми старался расставаться красиво.

Как же меня обдурили! Как обвели вокруг пальца, как заморочили голову!

Я даже забыл, зачем пришел.

Черт, мой план! Мой план летит в тартарары!

Неистовство охватило меня.

Надо срочно ловить такси, времени в обрез.

Эй, такси!

«В аэропорт не подбросите?»

«Садись!»

«Вы? О боже! Но откуда?»

«Нам надо поговорить».

«Согласен, надо».

«Что ты делал у Анны?»

«Я просто зашел к ней в гости».

«Между вами что-то было?»

«Нет».

«Не лги мне. Эта девочка не должна страдать. Ей и так досталось».

«Да-да. Она такая… трепетная, такая впечатлительная… словно бы из прошлого века. Уверяю вас, мы просто разговаривали. Полемизировали. Я читал ее газетные материалы…»

«Хорошо, допустим. С этим разобрались.

С какой целью ты приехал в Москву?»

«Уф-ф, можно я закурю?»

«Кури. И мне дай, пожалуй, сигаретку».

«Вы же бросили! Может, не стоит?»

«Стоит—не стоит… Зачем ты объявился на мою голову? Что привело тебя в мой дом? Или ты думал, что так изменился за два десятилетия, что я не признаю в тебе того бесстыдного мальчишку с чертями в глазах? Дерзновенного смутьяна?»

«Но я всего лишь…»

«Всего лишь — что? Ты вернулся, чтобы “всего лишь” вновь попытаться влезть в мою жизнь, нарушить мой покой?»

«Прошу вас, это не так!»

«Ты же клялся, что тогда у тебя это было затмение, мимолетное помутнение рассудка».

«Да-да, именно так и было!»

«Что я больше не увижу и не услышу тебя…»

«Профессор!»

«Не называй меня так!»

«Но вы — мой кумир, мой бог! Я мечтаю пригласить вас в Париж, вы же ни разу там не были!»

«И что?»

«Я организовал бы для вас самый лучший отдых. Я отвез бы вас на курорт Виши, расположенный на берегу реки Алье. Всего около четырех часов езды на поезде от Парижа! Это самый красивый из курортных городов мира! Там бьют минеральные источники».

«Зачем? Ничего не понимаю».

«Вы бы отдохнули, набрались новых впечатлений, я лично организовал бы для вас программу…»

«Какой курорт, какой Виши, какую программу, о чем ты вообще говоришь?»

«Не хотите в Виши — могу устроить в Биарриц, Киберон, Ля Боль, Монте-Карло, Порник, Порт Круэсти, Эвиан. Там вы получите любой вид лечения! Там есть даже винотерапия — в Бордо».

«Постой, постой, разве я просил тебя устроиться на лечение? К чему все это?»

«Мне показалось, что у вас очень усталый вид, и захотел быть полезным, только и всего. Простите, если проявил бестактность».

«Так, не сбивай меня, ты не ответил: как ты попал в мой дом и зачем? Какие у тебя дела с моей супругой? К чему эти встречи с моей племянницей? Что тебе нужно?»

«Отчего вы столь строги со мной? Я ехал с единственной целью — побеседовать с вами о совместном кинопроекте. Но лично подступиться к вам побоялся».

«Не замечал прежде, что ты настолько пуглив!»

«Не смейтесь надо мной. Вы весь вечер сидели с таким неприступным видом! Я был уверен, что вы и не вспомнили меня».

«Хорошо, рассказывай. Что за проект? И чем он может быть мне интересен?»

…Я улетал из Москвы со смешанными чувствами.

После встрясок и потрясений последней недели я открыл в себе нечто неизведанное.

Я пережил катарсис и — возродился для новой жизни.

На меня снизошло наконец понимание, насколько сомнительно это пресловутое «Шерше ля фам».

Как нет пророков в своем отечестве, так невозможно и существу противоположного пола объяснить самые элементарные побудительные мотивы твоих слов, поступков, чувствований.

Мужчина и женщина могут иметь общие интересы, общие чувства, но никогда — одинаковых ассоциаций и идей. Они разговаривают между собой в течение веков, не понимая друг друга, потому что их духовные организмы построены по слишком разным типам. Уже одной разницы в их логике достаточно для того, чтобы создать между ними непроходимую пропасть, — считал знаменитый психолог Гюстав Лебон.

Я перестал понимать женщин.

Я разочаровался в них!

Я осознал, что больше мы ничего и никогда не сможем друг другу дать.

Я пробовал многократно, но теперь, только теперь постигнул, что не стоит даже пытаться больше.

Я вдруг в одночасье стряхнул с себя эту опостылевшую подневольность.

В конце концов, существует Великое Искусство. Вот в чем мне следует черпать вдохновение и получать ответы на все свои вопросы. Только Искусство определенно, незыблемо и вечно.

Я должен создать шедевр и прославиться.

И объездить с ним весь мир. Потом создать еще один. И еще…

Я стану очень успешным и независимым.

А все эти «шерше ля фам» отнимают слишком много времени и эмоций. Все, что мне было нужно, я от них почерпнул. Нет, точнее так: вычерпал из них все, что может мне пригодиться.

Теперь я знаю, чем закончу свою картину. Розовые сопли современному зрителю не интересны. Я коренным образом изменю финал. Моя героиня останется одна — в слезах и отчаянии. А главный герой уйдет от нее победной поступью в новую, благополучную жизнь, стряхнув с себя эти затянувшиеся утомительные отношения и ложное представление о таинственной женской душе, как навязчивый сон.

Русская любовь мало чем отличается от французской в конечном итоге. Конец всегда один — горечь и разочарование. На то он и конец.

Зритель поймет меня. Жизнь многообразнее и сложнее вымысла. Мой зритель будет благодарен мне, что я позволю ему додумать финал самому. Я уважаю своего зрителя.

Продюсерам, думаю, это будет объяснить несложно. Я как автор по контракту имею полное право переписать любую сцену — для усиления эффекта достоверности.

И наконец, главное — я объясню продюсерам, что нам просто необходим русский консультант самого высокого уровня. Как они сами прежде меня до этого не додумались?

Я обязательно приглашу Моего Дорогого Русского Эксперта. Я так решил. За ним тоже дело не станет.

И он прилетит ко мне. И я покажу ему Париж во всем его многообразии. И сделаю для него то, чего еще никому и никогда не удалось для него сделать. Я переверну для него весь мир, отдам все, что осталось во мне нерастраченного. Он заслужил это своей уникальностью, своим невероятным талантом, своими величием, благородством души и многими годами самоотречения.

Он даже не представляет, как будет наконец счастлив и удовлетворен!

И мы вместе добьемся оглушительных успехов.

И Париж еще будет лежать у наших ног!

А это, по словам писателя Жана Жироду, «…пять тысяч гектаров земли, о которых в мире писали больше, чем о каком-либо другом клочке суши на свете».

Content

Елена Смехова
Французская любовь

Глава 1 Как не повезло яблоку…

Глава 2 Как повезло мне…

Глава 3 Мадам. Падам-падам…

Глава 4 Шерше ля…