Наталья МИХАЙЛОВА, Юлия ТУЛЯНСКАЯ

Ветер забытых дорог

Часть 1

Сны Дайка, портового бродяги, сводили его с ума. Он видел незнакомцев, которых мог назвать по именам, и неведомые края, о местоположении которых догадывался. Сны были похожи на воспоминания. И это больше всего мучило Дайка: ведь наяву воспоминаний у него не было совсем.

Дайк знал о себе только то, что почти три года назад в море около побережья Анвардена его, закованного в ржавые кандалы, подобрал рыбацкий баркас. Он не утонул, потому что цепь прочно обмоталась вокруг обломка мачты. Одет Дайк был только в штаны и заношенную рубашку, поэтому по одежде о нем ничего нельзя было толком сказать. В онемевшие ладони въелась смола: бывший матрос? В цепях - может, и раб. Рыбаки осмотрели тело, но клейма не нашли.

Трое друзей из прибрежной деревни вместе держали один баркас. Они посовещались, что делать с полумертвым оборванцем. Выбросить снова за борт - об этом не шло и речи: не в обычае рыбацкого братства, каждый из которого может оказаться без помощи в море, дать утонуть еще живому человеку. Решили метать жребий: кому выпадет - тот возьмет спасенного в дом, а остальные поделят между собой расходы на лечение.

Рыбак, которому выпало взять бродягу к себе, спокойно кивнул головой. Самым вероятным исходом ему казалось, что беднягу и до берега не довезут живым. Он и так был, как мертвый, тело холодное, точно уже без жизни, и вот-вот оборвется последнее дыхание. Тогда останется только его похоронить, как условились - вскладчину, и вовсе незачем брать на душу никакого злодейства.

Однако спасенный дотянул до берега, не умер ни на следующий день, ни через два. Хозяйка хижины, где лежал больной, безропотно присматривала за ним: она была женой и матерью рыбака и сочувствовала человеку, который спасся из морской бездны. Сознание не возвращалось к чужаку почти месяц. Наконец он начал ненадолго приходить в себя, но не был в ясном рассудке и не мог даже назвать свое имя.

Теперь рыбаки по-настоящему встревожились. Человек, оказавшийся в одиночестве в открытом море, нередко сходит с ума, - уж они-то об этом слыхали! Видно, бедняга помешался. И если даже заботой трех соседских семей он встанет на ноги, то не станет ни помощником на баркасе, ни работником по дому. Как с ним быть? Не век же держать у себя.

Трое друзей обсудили новый поворот судьбы чужака. Другого выхода нет: придется отвезти его в городскую больницу для бедных. Так они вскоре и сделали, из жалости дав незнакомцу еще чуток оправиться и прийти в себя. И без того в рыбацкой хижине он прожил четыре месяца.

Чтобы как-то звать незнакомца, ему дали имя Дайк, под которым его и записали в больнице. Это было самое расхожее имя среди анварденского простонародья. Дайк - поденщик, грузчик, матрос… Уличных собак тоже часто называли этим простым именем.

Благотворительная больница, которая существовала в Анвардене на добровольные пожертвования, была настоящими воротами на кладбище, жуткой морилкой для неимущих, какими всегда становятся заведения, живущие на подачки. Но Дайк и там не умер, хотя спустя пару месяцев во время очередного повального поветрия среди больных заразился и опять слег. Так целый год своей жизни, с тех пор как рыбаки обнаружили его на волнах в обнимку с обломком мачты, Дайк пролежал полумертвый и едва ли не все время без памяти.

Наконец по выздоровлении он покинул больницу и отныне должен был заботиться о себе сам.

Сны стали преследовать его не сразу.

Дайк старался вспомнить себя. Вместо собственной памяти он пробудил в себе странные видения, которые никак не могли быть его судьбой и принадлежали кому-то другому.

Сперва Дайк думал, что это у него бред от голода. Он был широкоплечий парень, хотя сильно исхудавший и ослабевший. Такому не подают охотно. Ремесла Дайк никакого не знал, а может, просто не помнил. Ему оставалась поденщина, но Дайк был подавлен, непредприимчив и не выдерживал соперничества с местными, которым совсем не улыбалось, чтобы чужак отбивал у них хлеб.

Дайк жил в гавани и ночевал среди разбитых бочек, от которых несло солониной и рыбой. Вернувшись к себе на ночлег, парень с ужасом ждал приближения снов. Они не всегда были кошмарными. Может быть, если бы Дайк помнил, кто он на самом деле, он с радостью отдавался бы своим ярким видениям. Но он, потерявший себя самого, раз за разом становился свидетелем чьей-то чужой жизни, неизвестно как связанной с ним и мучающей его неразрешимым вопросом.

Дайк затих, закрыв глаза, закутавшись дырявым плащом. И вот перед ним в сияющем зерцале уже стоит прекрасный, как пламя, небожитель. Его зовут царь Бисма, Бисма Содевати.

Небожители - великий народ Вседержителя. Когда Дайк лежал в благотворительной больнице, он не помнил самых простых сведений о сотворении мира, даже тех, которые знает любой простолюдин, хоть изредка посещающий храмы. Послушники, приходившие даром ухаживать за больными, рассказали ему суть веры.

Дайк лежал на подстилке у стены и тяжело дышал, а молодой белобрысый круглолицый послушник сидел рядом. Он думал, что больному скоро конец, и пытался наставить его. Оказалось, Дайк начисто забыл - если когда-то знал - кем создан мир и кто такие люди, и почему они должны чтить Вседержителя.

– Ты в храме хоть бывал? - сочувственно спрашивал послушник.

– Не помню…

– Тебе надо просить милости Вседержителя. Тогда ты попадешь в Небесный край. Понимаешь?

Дайк молча качнул головой: нет. Послушник, запахнувшись в длинную грубую рясу, старался коротко и понятно объяснить больному суть спасения.

– Люди - падший народ. Все злы от природы. Ты ведь вот лгал, воровал, делал зло? Надо просить милости…

– Я ничего не помню, что я делал…

– Ну, ничего. Даже если не помнишь. Все равно все люди виноваты. Ты понимаешь, что я говорю?

Дайк снова кивнул. Он каждый раз открывал глаза, когда послушник обращался к нему, а потом веки сами собой вновь опускались.

– Вот послушай. Когда-то Вседержитель сотворил себе прекрасный небесный народ. Они были бессмертны. Они были все равны, и только один сильнее остальных. Он был князем небожителей. Ты знаешь, что такое князь?

– Угу, - промычал Дайк.

– Небожители жили в небесном краю. Там никто не умирает, ничего не вянет… цветы везде. Они могли делать, что хотят, только им нельзя было ходить в Обитаемый мир.

– В наш? - прошептал Дайк.

– Вседержитель им строго-настрого запретил.

– А почему? - Дайку казалась непонятной эта история.

– Вседержитель не объяснил. Просто запретил. Наверное, ему виднее. Но князь небожителей стал их уговаривать: пойдемте туда, там… - послушник запнулся, подбирая понятное больному бродяге слово. - Источник силы, могущества, понимаешь? Там мы станем такими же, как Вседержитель.

– Пошли? - уронил Дайк.

– Не все. Половина - пошли. А половина - остались верными Вседержителю.

– И нашли? - Дайк облизнул пересохшие губы.

– Что?

– Это… могущество?..

– Нет… Какое могущество, в бренном-то мире. Наоборот, небожители пришли да как увидели, что тут творится… все растет, умирает, родится, разрушается, сплошная круговерть. Они испугались и захотели вернуться. Но их уже обратно не пустили. Они потому что изменились от мира и стали смертными.

Дайк снова открыл глаза и посмотрел на послушника мутным взглядом.

– Вседержитель создал Подземную тюрьму и посадил туда этих падших небожителей вместе с их князем. Князь с тех пор стал править Подземьем, и называется Князем Тьмы, а его друзья-сообщники стали демонами. А их потомков Вседержитель пощадил и оставил жить на земле. Это и есть мы, люди. Поэтому мы умираем, и поэтому мы все падшие, и злые по самой сути. Мы живем в мире, в котором Вседержитель не разрешал нам жить.

Из снов Дайк узнавал гораздо больше, чем могли рассказать ему самые грамотные послушники в благотворительной больнице.

Потомки небожителей в Обитаемом мире вновь разделились. Одни основали державу, которую назвали Сатра. Другие небольшими племенами расселились по миру и начали забывать о своей связи с небесным народом. Они звали себя людьми и стали понемногу дичать в постоянной борьбе с природой…

Потерявший память бродяга понимал язык небожителей. «Сатра» означало «царство». Бисма Содевати - смертный сын падшего небожителя Содевы. Содева уже заключен в Подземье, а его потомок Бисма живет в Обитаемом мире.

Бисма вел небольшой отряд, чтобы разведать окрестности и найти место для строительства нового города.

На царе был шлем превосходной работы: он покрыт гравировкой и позолотой, украшен восемью сходящимися к вершине полосами, а низ шлема весь отделан чеканкой. Зерцало начищено до блеска, выпуклый узор сияет на груди. За спиной у Бисмы наискось висит в ножнах двуручный меч, так, что рукоять торчит над левым плечом.

Вдалеке за излучиной реки виднелись невысокие горы. Бисма остановился среди поросших лесом холмов под ярким синим небом, у его ног текла широкая и быстрая река; стояла осень, и по воде плыли листья.

Падшие небожители собирались совершить обряд очищения земли. На этой земле вскоре будет воздвигнута Бисмасатра - царство Бисмы.

На небольшой ровной площадке рабы вырыли яму в два локтя глубиной. Вчера они трудились над ней, выкладывая ее камнями, скрепляя камни раствором. Священнослужитель в голубом, белом и золотом держал ларец из блестящего металла, похожего на медь, простой, гладкий, без украшений. В руках Бисмы - вышитый мешочек. Развязав тесьму, царь и строитель Бисмасатры извлек прозрачный камень голубого цвета - один из тех, что небожители принесли из Небесного края.

– Я кладу в эту нечистую землю сердце новой Сатры. Оно взято из Небесного края, где нет скверны. Да очистит оно землю. Корни трав и подземные воды, где лежит сердце Сатры, станут чисты. Деревья, которые вырастут над ним, будут чисты. Злаки, которые посеет здесь мой народ, будут чисты. Скот, который станет есть траву, будет чист. Да не осквернится больше вовеки эта земля, в которую я кладу сердце Сатры!

Священнослужитель подал Бисме раскрытый ларец. Теперь говорил он:

– Как Сатра, будучи ограждена Стеной от нечистого мира, сохраняет чистоту среди скверны, так сердце Сатры да будет ограждено стенами этого ларца от земли, в которой пребывает.

Бисма опустил прозрачный камень в ларец. Ларец засмолили, чтобы он не пропускал воздуха. Теперь «сердце Сатры» никак не соприкасалось с миром, внутри которого ему предстояло лежать. Встав на колени и опираясь на руку, другой рукой Бисма опустил ларец в неглубокую яму. Звон металла по камню - ларец коснулся дна. Бисма выпрямился и встал.

– Эта земля отныне принадлежит Сатре, - возгласил священнослужитель, и его возглас разнесся по всей равнине. Он поднял руку к небу. - Эта земля объявляется очищенной!

Двое воинов принесли гранитную плиту и закрыли отверстие колодца.

– Здесь - Бисмасатра! - произнес Бисма.

Когда обряд был закончен, рабы установили на гранитной плите каменный столб, чтобы во время будущего строительства никто случайно не потревожил сердца царства.

Дальше сон путается. Дайк видит уже более поздние времена. Бисмасатра построена и обнесена Стеной. Неподалеку зияет большой ров. Воины в сверкающих зерцалах сгоняют к нему одетых в холщовые рубахи и шкуры людей.

Людей гонят, как скот, всех, старых и молодых, детей и больных, женщин и мужчин, - и сталкивают вниз. Тела падают друг на друга. Крик, плач и стон… Воины Бисмы спешат скорее покончить с делом. Когда яма наполняется людьми, их забрасывают камнями, которые остались от строительства. Это последние из людей, которые жили на здешней земле раньше, до Бисмасатры.

Дайк просыпается, в ушах у него все еще стоят стон и крики, стук осыпающихся в яму камней…

Во сне Дайк шептал на чужом языке. Спал он крепко, иногда даже проливной дождь не мог его добудиться. Наконец с рассветом приходило освобождение от морока. Открыв мутные глаза, парень тревожно повторял про себя: «Я Дайк… меня зовут Дайк». Он боялся забыть и это имя, последнее, что у него оставалось.

Бродяга поднялся, загремев пустыми бочками, которые он задел. Впереди был еще один день чужой непонятной жизни.

Дайк искал заработка: он брался копать, колоть дрова, носить тяжести - за все, что не требовало мастерства. С утра он обходил город, спрашивая работы по дворам, по пекарням, по лавкам.

На окраине Дайк долго стоял у калитки деревянного ветхого дома, окруженного запущенным садом. Рядом с домом виднелся такой же ветхий флигель.

С крыльца сошла девушка. Светлые волосы гладко расчесаны на пробор, убраны сзади в косу и подколоты. Поверх серого нижнего платья надето темно-оливковое верхнее. В руках корзина: должно быть, на рынок…

– Хозяйка, - негромко окликнул Дайк.

Он боялся, что она его испугается; она и впрямь испугалась. Брови девушки чуть приподнялись: что?

– Я ищу работы. У тебя не будет? - он покосился на заросший сад.

– Нет, - сказала она.

Дайк прятал беспокойный взгляд, чтобы девушка не посмотрела ему в глаза. Он боялся: по глазам она может догадаться, что у него мутится рассудок. Дайк стыдился своего помешательства больше всего: больше нищеты, рванья, отросшей нечесаной бороды и спутавшихся волос. Ему чудилось, у него что-то не так с глазами: в них проглядывает нездешнее.

Дайк повернулся, чтобы уйти.

– Погоди, - вдруг остановила его девушка. - Сейчас нет, но потом будет работа. Знаешь что? Давай я тебя накормлю, а потом приходи - и отработаешь?

Дайк молча посмотрел ей в лицо - узкое, тонкие черты, бледные, неяркие губы. Собственно, краска только в глазах - серо-голубых. Казалось, она старается преодолеть страх перед бродягой. Дайку тоже по-прежнему было не по себе. Он пошел с ней, и они оба старались, чтобы расстояние между ними был побольше.

Девушка отвела Дайка во флигель, где была кухня. Там оказалось чисто и бедно, открыто окно в одичавший сад. На выскобленном столе стояли в глиняном кувшине цветы.

Табурет, на который девушка усадила Дайка, заскрипел под ним. Дайк не смел шевельнуться, чтобы не подломились ножки.

Девушка отрезала кусок хлеба и стала разогревать вчерашний обед. Дайк заметил: она держится настороженно и не закрыла дверь, чтобы - если что - успеть выбежать во двор. У него потемнело в глазах от запаха похлебки.

– Вот, ешь, - девушка поставила перед ним миску.

Чтобы он не стыдился, она отвернулась к очагу. Он безмолвно взялся за еду, от голода совсем не чувствуя, что горячая похлебка обжигает.

– Как тебя зовут? - спросила девушка.

– Дайк.

– А меня - Гвендис.

Она уже перестала его бояться, а он по-прежнему был совсем скован.

– Ты пока доедай, я сейчас, - девушка встала и быстро вышла, Дайк услышал, как скрипят ступени старой лестницы под ее легкими ногами.

Он доел похлебку, получше огляделся. Как пусто на кухне. И едой запахло только тогда, когда хозяйка поставила котелок на огонь. У нее у самой почти ничего нет…

Гвендис появилась на пороге кухни с узелком.

– Вот для тебя одежда, - она положила узел на свободный стул. - Мне все равно не нужна мужская, а тебе… - она вдруг улыбнулась, окинув взглядом сильно исхудавшего, но огромного бродягу. - Тебе будет совсем мала. Надо хоть немножко перешить, а то ты даже не натянешь. Посиди, я сейчас.

Гвендис разложила на столе нитки, иголки и ножницы, убрав опустевшую миску Дайка, и, теперь уже совсем его не опасаясь, села напротив. Она распорола боковые швы и расставила их полосами ткани. Дайк опустил голову, глядя в крышку стола. Сердце у него щемило, в душе нарастало непонятное беспокойство.

Во флигеле - да, наверное, и во всем доме - было заброшенно, ветхо и тихо. Только запущенный сад шевелился от ветра за окном.

Это было первое необыкновенное событие в жизни самого Дайка, а не в его снах. Слоняясь в гаванях, он нетерпеливо прикидывал, когда снова можно будет пойти к Гвендис отработать ей за похлебку. Наконец он решился. Осеннее небо поливало дождем. Дайк встряхивался и хмуро думал, что, пока он доберется, у него будет совсем жалкий вид. Он даже остановился в полутемной подворотне, размышляя, не повернуть ли назад? Но не выдержал и зашагал дальше. Морось стала слабее, правда, Дайка с вымокшей бородой и прибитыми дождем волосами это уже не спасало. Добравшись по грязным окраинным улочкам до большого ветхого дома Гвендис, он остановился у калитки, в смущении постоял и хотел уже уйти. Но пока он топтался на месте, во флигеле открылась дверь, и появилась закутанная в плащ Гвендис, - с котелком в руках, подобрав подол платья, она побежала по двору к кадке с водой. Набрав воды, Гвендис обернулась к калитке и увидела Дайка.

– Хозяйка! - первым окликнул он. - Я пришел отработать.

Гвендис подошла и открыла калитку. Она узнала этого высокого, широкоплечего бродягу. Его светлые волосы свисают до плеч; выразительный рот, широкий подбородок. Борода темнее волос, короткая и тоже неприбранная. Он смотрит растерянно и тревожно, губы плотно сжаты.

– У меня сейчас нет работы, Дайк, - сказала Гвендис. - Все равно заходи. Согрейся, поешь, а потом отработаешь за два раза.

Дайк отрицательно покачал головой. «Лучше я зайду в другой раз», - собирался сказать он. Но помимо воли шагнул во двор.

Во флигеле Гвендис поставила котелок на огонь и встряхнула свой мокрый плащ.

– Дайк, снимай башмаки, я их поставлю сушиться, - и, увидев, что тот смущается, повторила настойчивее. - Снимай! Ты простудишься.

Дайк стащил распадающиеся по швам, насквозь промокшие башмаки, и выдвинул их на середину кухни, а ноги как можно дальше спрятал под стол. Гвендис взяла башмаки и поставила к очагу.

– Сейчас поедим, - пообещала она, бросая в котелок крупу. - Где ты живешь, Дайк?

Тот неопределенно повел плечом:

– В гавани.

– Знаешь, Дайк, пока дождь, не ходи никуда, все равно у тебя вряд ли будет работа. Пересиди здесь. Обсушишься.

Дайк понял, что ей жаль его. Он сам не разобрал, горечь или тепло разлилось у него в душе. Гвендис добавила:

– Как ты живешь, когда осень?.. Хочешь, Дайк, приходи ночевать в этом флигеле? Я не буду его запирать и принесу тебе одеяло.

Дайк отрывисто сказал, что придет, а подумал, что не придет ни за что. Он боялся своих снов. Когда Дайк ощущал, что его готово охватить странное и чужое видение, ему хотелось забиться в угол, спрятаться, затаиться в щели. Он со страхом ждал, что однажды, даже открыв глаза поутру, не сумеет проснуться: темную, ненадежную память Дайка поглотит та, которая пробуждается, когда он спит. Тогда он станет кем-то другим, не человеком и не жителем теперешнего мира. Лучше бы, когда это случится, никого не было рядом. Они - те, о ком снятся Дайку сны - ненавидят и убивают людей.

В эту ночь Дайку приснился родич царя Бисмы, небожитель Дасава Санейяти.

Бродяга видел небожителя в темном покое без света, в неподвижности - и знал, что Дасава сейчас погружен в созерцание. Он может так сидеть часами, высвобождая в своей душе особенные силы - магию небесного народа.

Сумрачный покой иногда озарялся яркой вспышкой - юный небожитель учился окружать себя сиянием. Во сне Дайку это казалось самым обыденным делом…

Видел он Дасаву и под открытым небом, на воинских учениях. Тот вскидывал руку, и воздух пронзала быстрая молния. Любой воин Сатры умеет сводить небесный огонь.

Дасава - тирес, это означает «царевич»: точнее, «наследник царства», а не «сын царя». Дасава - небожитель, которому предстоит построить новое подвластное Сатре царство - Дасавасатру. Это право перед государем Сатры заслужил его род.

В снах Дайка Дасава изредка появлялся совсем еще мальчиком, подростком. Он отвечал на вопросы небожителя, одетого в спадающую вольными складками накидку и песочного цвета поддевку без рукавов.

– Ты тирес, - говорил Дасаве наставник, - твое призвание весьма высоко. Ты - один из тех, кто приблизит бессмертие нашего народа, когда скверна будет уничтожена.

Вокруг простиралась огражденная Стеной благословенная земля Бисмасатры, где-то в ней было скрыто ее драгоценное сердце-бриллиант. А за Стеной царства шумел лесами первозданный и бренный Обитаемый мир.

– Все в Обитаемом мире - скверна. Наши славные предки осознали свою ошибку - здесь нет источника могущества. Мы нарушили волю Вседержителя и понесли справедливое наказание. Но мы опомнились и покаялись. Отныне мы не соприкасаемся с Обитаемым миром, хотя и вынуждены в нем жить. Есть ли в тебе скверна, Дасава?

Дасава в вышитой золотом длинной белой рубахе с широкими рукавами, подпоясанной золотым ремешком, отвечал урок:

– Во мне нет скверны, учитель. Ни одна нить в моей одежде не спрядена из скверного растения, я никогда не ходил по скверной земле и не ел хлеба из скверных злаков, не пил молока от нечистого скота.

Скот и растения можно использовать только те, которые выращены внутри Стены. Лишь птица с нечистой земли порой пролетает над Бисмасатрой, и ветер пригоняет тучи и приносит семена. Но существует множество очистительных обрядов и для земли, и для воды, и для самих небожителей. «Вся наша жизнь - очистительный обряд», - говорят священники, хранители веры.

– Почему ты знаешь, что будешь прощен Вседержителем? - спрашивает Дасаву учитель.

– Потому что я ненавижу мир, который Создатель нам запретил, и никогда не осквернюсь от него, - убежденно говорит Дасава. - Мы исправили то, что нарушили наши отцы, - Вседержитель запретил им жить в мире, ибо он мерзок для него. Мы и не живем в мире, и мы - избранный народ.

– Однако ты смертен? - пронзительно глядя в его глаза, спрашивает учитель.

– Я смертен, - отвечает урок мальчик.

– Почему ты смертен?

– Потому что еще не пришел великий час полного очищения, и нас окружает Обитаемый мир, хотя мы и не живем в нем. Он истощает силы нашей души.

– Стремишься ли ты стать бессмертным, как надлежит твоему народу?

– Да.

– Что нужно для этого?

– Предохранять себя от скверны, - начинает перечислять Дасава, - не соприкасаться с миром, развивать в себе силы моего небесного народа… - он слегка сбился, - и приближать час очищения и спасения.

– Что нужно сделать, чтобы приблизить час?

– На все восемь сторон света, - наизусть говорит Дасава, - должен распространиться небесный народ, уничтожая величайшее оскорбление замысла Вседержителя - людей. Среди их убогих земель будут выситься стены Сатр, и когда они покроют почти всю землю, остальное будет сожжено нашим огнем. Все люди будут уничтожены, как и звери, и обитатели вод, которые живут на скверной земле. Останется только чистое, и мы станем бессмертны. - Мальчик переводит дыхание. - И Вседержитель позволит нам вернуться в небесный край.

Смерть тела не очень пугает молодого Дасаву, хотя мысль о ней унизительна: во всем равный небожителям Небесного края, он отличается от них тем, что однажды умрет! Несмотря на обряды и духовные упражнения, жизненные силы падших небожители угасают с годами. Раньше всех умирают рабы - это те, в ком наблюдается тяга к скверне и которых осудили на низкий труд. Чтобы они не уподобились отвратительным «говорящим животным», в которых превратились люди, их держат в узде. Лучше быть рабом среди избранного народа, чем смешаться с мерзостью Обитаемого мира.

– Расскажи, как расширяются владения Сатры? - говорит наставник.

– Владения Сатры расширяются так, - отвечает Дасава. - Сначала надо основать новое царство. Впереди идут разведчики, которые находят место. Их тирес опускает в землю «сердце Сатры» в ларце, чтобы земля начинала очищаться. Затем приходят воины. Они выжигают лес или степь и убивают людей. Но часть людей оставляют, чтобы они строили Стену, дороги, работали в рудниках и каменоломнях. Когда Стена будет готова, священнослужители освятят новую Сатру. Людей, для которых не найдется работы, надо убить, потому что они не нужны. Но и тех, кто работает в рудниках и каменоломнях, тоже надо убивать и заменять новыми, чтобы не было привычки щадить их. Вот как расширяются чистые владения Сатры, наставник.

Дайк лежал в пустой бочке, вытянув наружу ноги. Бродяге казалось, что Сатра все-таки существовала, а не родилась в его поврежденном рассудке.

Не вставая, Дайк продолжал думать, но теперь уже о Гвендис. Представив ее себе, он сразу же ощутил тепло очага у нее на кухне. Похоже, она совсем одна. Одежда, которую она отдала Дайку, должно быть, ее отца. «Мне все равно не нужна мужская, а тебе…»

Дайк вспомнил, как Гвендис насыпала крупы в котелок. Она варит пустую кашу. Большой дом весь скрипит. Если бы Дайк мог что-нибудь сделать для нее… Неужели он никогда не знал никаких ремесел? «Чем я жил? Кто я был?» - спрашивал себя Дайк.

Но ему легче было представить себя царем Бисмой, чем человеком из ныне живущих.

Дайк отправился в город. Иногда с одной из окраин он видел вдали очертания гор. Между ними тек просторный Эанвандайн.

– Эй, друг! Не знаешь, что там, за городом? - окликнул Дайк такого же оборванного человека, как сам. - В той стороне.

– Не знаю, - ответил прохожий.

Но эти же очертания гор Дайк не раз видел во сне. «Эти же?» - подумал он. Ему было трудно переступить черту между тем, чтобы бояться своих снов и пытаться забыть их - и тем, чтобы поверить и заставить себя искать их след наяву.

Несколько дней Дайк прожил, как в лихорадке. То, что он видел во сне глазами царя Бисмы, опять и опять вставало перед его помутившимся взглядом. Ровная площадка за излучиной реки, осеннее небо над головой, плывущие по реке желтые листья…

Неужели где-то там, в каменном колодце, в ларце спрятан голубой драгоценный камень? У Дайка стучало в висках. Вдруг он добыл бы камень и подарил бы Гвендис?.. Подумав об этом, Дайк широко улыбнулся. За похлебку, которой она кормила его якобы в счет будущей работы, он добудет ей драгоценное сердце Бисмасатры. Она пожалела его, голодного, вымокшего под дождем. А у него в руке будет драгоценный камень. В следующий раз он придет к ней, как царь Бисмасатры, с сокровищем, которое небожители принесли с собою с небес!

Дайк прикинул время пути до видимой из города невысокой горной гряды. Дня два-три, если не обманывают глаза. А у него нет даже сухаря на дорогу…

Но от одной лишь этой задумки Дайк окреп и выпрямился. У него, у Дайка, начинала появляться собственная судьба. В ней была Гвендис и был поиск чудесного камня. Пусть даже без единого сухаря на дорогу, - он отправится на поиски тайника. Отправится в свой сон о древней Бисмасатре, на месте которой давно стоит другой, человеческий город.

Дайк исчез из Анвардена на две недели. Столько времени занял его поиск.

Он доверился сну. Тайник был в гористой местности за излучиной реки, и Дайку казалось, он представлял, в какой стороне от Анвардена.

Парень слыхал, что в окрестностях города встречаются «старые развалины». То заросшая дорога из белого камня, только он почти совсем раскрошился, то плита какой-то стены. А порой в лесу или в море находят обломки колонн. Еще в благотворительной больнице кто-то рассказывал, что это Древний Анварден, который был гораздо сильнее и больше теперешнего. А может, это Бисмасатра?..

Дайк ушел в дорогу, как был, с пустыми руками. Рывок не на жизнь, а на смерть. Все равно снарядиться в путь нечем: все имущество Дайка - ржавый нож. Он когда-то нашел его у входа в портовый кабак.

Весь запас сил, который был в его теле, Дайк собирался растратить на поиски «сердца Бисмасатры». Плоды-дички по пути, горсть ягод - это было его пищей в двухнедельном походе, но Дайк держался. Он привык мерзнуть ночами в порту и греться у маленького костерка из обломков ящиков и бочек. Теперь он точно так же мерз и грелся у небольшого огня из мелкого хвороста, потому что у него не было топора нарубить сучьев. Дайк шел вдоль берега Эанвандайна. Он помнил, что тайник - за одним из поворотов реки.

По сравнению с тем, что он видел во сне, вокруг многое изменилось, но русло Эанвандайна осталось прежним. Дайк остановился среди поросших лесом холмов под ярким синим небом, у его ног текла широкая и быстрая река; стояла осень, и по реке плыли листья… «Те самые…» - хмуро усмехнулся Дайк.

Он стал обыскивать местность. Дважды Дайк ошибался и искал зря. Но наконец под узловатым матерым дубом он наткнулся на вросший в землю, покрытый мхом и увитый диким плющом обломок то ли дерева, то ли круглого столба. Да, столба: он отломился неровно, и на сломе было видно, что это не дерево, а камень. Дайк наклонился и стал расчищать место ножом, срезая плети обвившего обломок вьюнка, соскребая мох…

– Здесь - Бисмасатра… - вдруг шепотом вырвалось у него на языке царя Бисмы, теми словами, что он слышал во сне.

Под грудой листьев оказался замшелый холмик. Встав на колени, Дайк принялся копать. Острие ножа скоро звякнуло о камень. Должно быть, та плита, крышка колодца…

До сумерек Дайк расчистил плиту, которая сровнялась с землей, подрыл по краям, а потом отыскал крепкий сук и выворотил ее из земли. Последним усилием он поднял плиту, поставил на ребро - и оттолкнул. В земле осталась широкая яма почти по колено Дайку. Дайк начал разгребать глинистую почву с корнями и червями, просунул в сырую глубину руку и с замиранием сердца нащупал холодную поверхность ларца.

Дайк вытащил его. Да, тот самый ларец! Весь потемневший от времени…

Рубашка Дайка была в грязи, в земле, в налипших листьях. Он даже не отряхнулся, изо всех сил прижимая к груди ларец и ища взглядом камень. У реки Дайк видел множество больших и малых темно-серых валунов. Здесь они тоже попадались. Положив ларец на плиту, которая с незапамятных времен хранила его под собой, Дайк обеими руками поднял над ним один из камней и изо всех сил опустил. Окаменевшая за века смола треснула. Дайк отбросил валун и подцепил крышку ножом. Затаив дыхание, он открыл ларец и извлек голубой прозрачный камень. Спустя много столетий рука человека вырвала из тайника в земле сердце Бисмасатры.

Прислонившись спиной к холодному стволу дуба, Дайк затих и закрыл глаза. В кулаке крепко зажат крупный самоцвет круглой огранки. Дайк улыбнулся широко и устало.

Он придет к ней, будет ждать около ее дома. Долго, с самого утра… Она выйдет и скажет: «У меня сейчас нет работы, Дайк. Согрейся, поешь, а потом отработаешь». Дайк засмеялся. Он раскроет ладонь, и на ладони - голубой самоцвет. Милая Гвендис, я последний царь Сатры!..

Дайк вернулся в Анварден, завернув камень в оторванную от рубашки тряпицу.

Деревья в городе почти облетели. Листья устилали улицы, мокли в лужах. Дайк так ослабел в пути, что от запаха увядших листьев, как от вина, у него кружилась голова.

Дом Гвендис был заперт. Дайк неподвижно стоял у калитки. Ему хотелось сесть у забора на землю, но он удержался. Дайк боялся попасться Гвендис на глаза в этой униженной позе.

Наконец в конце улицы показалась молодая женщина, закутанная в темно-синий плащ. Гвендис шла, то обходя лужи, то перескакивая через них, и несла закрытую корзину. Наверное, ходила за покупками. Дайк бросился к ней навстречу. Гвендис узнала его - остановилась, чуть не выронив корзину из рук.

– Дайк! - она откинула накидку плаща. - Тебя так долго не было!.. Что случилось?

Вид Дайка - оборванного сильнее прежнего, с запавшими щеками, с лихорадочно блестящими глазами - поразил ее. Она неподвижно вгляделась в его лицо и хотела еще что-то сказать, но Дайк схватил ее за руку. Девушка тихо вскрикнула и попыталась вырваться:

– Ты что?!

– Вот, Гвендис, это тебе от меня. Продай. Это от меня, - повторял хриплым, простуженным, надорванным голосом Дайк, насильно всовывая в руку девушки самоцвет.

Все вышло не так, как он мечтал возле разрытого тайника. Не дожидаясь в ответ ни слова, Дайк бросился прочь и скрылся за углом. Вслед донесся голос Гвендис:

– Дайк, не уходи!

Он дворами выскочил на другую улицу. Дайк не хотел, чтобы Гвендис спрашивала его о драгоценном камне: он не мог рассказывать правду о своих снах, чтобы она не сочла его помешанным. А как солгать, он не придумал.

На поиск чудесного самоцвета Дайк растратил весь запас сил, какой был в его теле. Парень чувствовал, что его оставляет воля к жизни. Он вернулся в гавань, но не дошел даже до закутка, где обычно ночевал. Дайк сел под стеной маленького грязного кабачка, мимо которого проходил, и закрыл глаза. Можно было подумать, он мертвецки пьян и не в силах идти дальше. Сейчас же видения вступили в свои права.

…Дасава Санейяти схватился за искривленное деревцо. Вокруг стоял туман. Везде под ногами лежало болото.

Дасава приказал разведчикам разделиться на восемь дюжин. Одну он сам повел на северо-восток в поисках места для основания Дасавасатры.

Разведчики забрели в чащобу, потеряли направление, долго блуждали, наконец вышли на открытое место. Перед ними зеленел луг с высокой острой травой. Отряд двинулся вперед, и двое сразу же увязли в трясине - это оказалась обманчивая поверхность топи. В тяжелых доспехах они погружались в болото, как камни. Небожитель, который пытался протянуть руку тонущему товарищу, не удержался на ногах, поскользнулся на кочке и окунулся в топь вслед за ним. Пока остальные искали подходящий сук, чтобы протянуть соратникам, их головы уже скрылись в черной воде. Смерть небожителей была быстрой и страшной.

Мир подстроил им подлую ловушку. Дасава сжимал зубы от бессильного гнева. Но он не знал, как выбраться из болота. Замкнувшиеся за стенами Сатр, отвергшие Обитаемый мир небожители не умели выживать на его просторах. Разведка в незнакомом краю была для них опаснее открытого боя с жалкими дикарями-людьми.

Спустя короткое время в трясине пропал еще один воин. Невозможно было понять, какой шаг станет гибельным. Просвеченный солнцем туман казался желтым. Где-то далеко кричала птица. Воинам казалось, их окружают призраки.

Вдруг, словно поднявшись прямо из топи, меж редких искривленных деревьев соткалась женщина в платье из простого небеленого холста, украшенном пучками болотной травы и мха, с серыми, как мох, волосами до пояса, с огромными зелеными глазами. От опытных разведчиков Дасава слышал о земнородных - детях Обитаемого мира. Они зарождались в особых местах земли - некоторых рощах, заводях, зарослях и пещерах - и для небожителей были еще более нечистыми созданиями, чем люди.

Легко скользя по поверхности топи босыми ногами, болотница приблизилась к отряду и безмолвно замерла в камышах.

– Прочь, земнородная тварь! - крикнул один из товарищей Дасавы.

Со взмахом руки небожителя воздух рассекла извилистая молния. Но болотница уже растворились в туманной мгле.

До ночи разведчики потеряли в походе еще двоих.

Стемнело. В траве метались крошечные огни. Невозможно было ни сесть, ни лечь: небожители столпились на зыбком островке, с трудом выдерживая тяжесть доспехов. Наутро воины совсем обессилели.

К полудню в живых остался один Дасава. Только он добрался до нового островка твердой земли.

Припекало солнце. От болота поднимались испарения. Усилием воли не давая ногам подогнуться, Дасава двинулся дальше.

Он оступился в заросшее осокой окно совсем рядом со своим островком. Дасава успел схватился за подвернувшуюся под руку корягу. Но топь засасывала, и доспех тянул вниз. Пытаясь бороться, Дасава все быстрее уходил в трясину. Он погрузился по пояс, по грудь… «Проклятый мир. Он убил нас всех», - думал несостоявшийся царь Дасавасатры. Еще миг, и он начнет захлебываться болотной жижей.

Сквозь сон Дайк различил смутно знакомый встревоженный голос.

– Дайк! Дайк, проснись, - кто-то тряс его за плечо.

Дайк с усилием открыл глаза - и увидел над собой бледное, взволнованное лицо Гвендис в обрамлении темного наголовья плаща.

– Дайк, проснись. Встань, пожалуйста.

Дайк окончательно пришел в себя.

– Гвендис, - отозвался он и начал вставать, опираясь о стену кабака.

Девушка подала ему руку.

– Дайк, я тебя искала, еле нашла. Пойдем ко мне. Почему тебя не было? Куда ты ходил? Тебе надо в дом. Ты же совсем болен, - Гвендис решительно сжала его грязную, исцарапанную ладонь. - Пойдем.

Пара полупьяных матросов в разорванных робах, выйдя из кабака, остановились, бездумно глядя на них. Должно быть, решили: молодая отыскала, наконец, своего неприкаянного пропойцу-мужа, и ждали, не будет ли, на что поглядеть?

Дайк пошатываясь пошел за Гвендис, и вдруг его охватила шальная радость. Он засмеялся, несколько раз принимался что-то говорить, но ему не хватало слов. Им вслед посматривали редкие прохожие.

Они добрались до дома Гвендис, и она повела Дайка вверх по скрипучей лестнице. Дайк уже затих и нахмурился.

– Осторожно, тут перила расшатаны, - Гвендис поддержала его, и вовремя - он оперся рукой на перила, которые опасно подались под его тяжестью.

Они вошли в сумрачную комнату. Кресла и столик из темного дерева, по стенам на полках - от пола до потолка - кожаные корешки книг, в углу - конторка.

– Садись, - она подвела Дайка к креслу. - Я сейчас.

Дайк сел и сразу закрыл глаза - приступ радости сменился у него слабостью во всем теле и дремотой. Он уронил голову на грудь.

Наконец вернулась Гвендис с миской овощной похлебки и большим куском хлеба.

– Дайк, поешь, пока не остыла, - она поставила миску на столик возле его кресла. - Ну, не спи. Увидишь, тебе сразу станет лучше.

Дайк медленно начал есть. Гвендис хлопотала в комнате. Она принесла теплое одеяло и застелила узкую кровать в нише.

– Ты сильно заболел, у тебя горячка. Я постелю тебе здесь. Это библиотека, но, бывало, отец тут спал. Отец был лекарь, - добавила она. - Я приготовлю лекарство, но главное тебе сейчас быть в тепле и в покое.

Гвендис сбегала на кухню еще раз и вернулась с охапкой дров, начала растапливать камин. Скоро в комнате стало тепло.

Дайк доедал похлебку, Гвендис ждала, когда вскипит вода - она подвесила котелок на крюк над очагом, чтобы заварить травяной чай.

Девушка грустно улыбнулась. Дайк отблагодарил ее за пару мисок похлебки, за старую одежду и доброе слово таинственным голубым камнем. У Гвендис не было даже догадок, где он его достал. Она не знала, настоящий это бриллиант или нет. Но яркая игра света и живой блеск заставляли Гвендис думать, что настоящий. Она была уверена: Дайк нигде не украл удивительный самоцвет. Он казался ей таким бесхитростным человеком, что она не могла представить себе, как бы он украл драгоценность у богача: ведь богачи умеют защищать свои сокровища от воров! Дайк бедствовал и не умел даже стянуть булку на рынке. А тут - самоцвет из сказки!

Гвендис вгляделась в своего нового друга. Обветренное лицо почти обезображено невзгодами и болезнью, но в нем до сих пор чудится что-то правдивое, что еще раньше подсказало Гвендис не бояться его. Она подошла, чтобы взять из рук Дайка пустую миску - он держал ее на коленях. Впервые после смерти отца она была не одна в библиотеке.

– Тебе надо отдохнуть, - сказала она. - Я принесу одежду отца. Пока я перешью, поспи тут, в кресле.

Гвендис укрыла его, сидящего, одеялом.

– Гвендис, - шепотом сказал Дайк. - Я ничего не помню…

Она не поняла, что он хочет сказать.

– Ты скоро поправишься. Все будет хорошо. Дайк…

У Гвендис не хватало дров, чтобы натопить в другой комнате. Она вообще берегла дрова для кухни и топила очень редко, только в сильные холода. Зима в Анвардене была дождливой, случалось, выпадал мокрый снег. Гвендис пряталась в своем расшатанном просторном доме, кутаясь в одеяла и платки. Но сегодня она разожгла камин для больного и сама осталась в библиотеке с шитьем.

Дайк не заметил, как уснул, и проснулся, услыхав, что его зовут по имени. Он чувствовал сквозь сон, что кто-то держит его за руку и даже гладит по волосам. Тяжело дыша после беспокойных видений, он открыл глаза. Дайк смутно помнил, что Гвендис уже несколько раз подходила к нему, давала выпить холодного отвара, отирала лоб мокрым полотенцем. Значит, он спал долго.

Стемнело, только в камине чуть светились медленно догоравшие угли. Дайк сидел в деревянном кресле, а напротив сидела Гвендис в простом сером платье, со светлой косой, которую, собираясь на улицу, она подкалывала вокруг головы.

– Ты очень тревожно спал, - сказала она. - Я решила разбудить. Тем более что пора ужинать. Тебе снятся плохие сны? На, выпей воды.

Дайк не сразу пришел в себя. Сделал несколько глотков из протянутой ему кружки, осмотрелся туманным взглядом.

– Лучше бы я совсем никогда не спал… - пробормотал он.

Гвендис была задумчива - во сне Дайк невнятно говорил на чужом языке. Девушка решила пока не расспрашивать его об этом.

За ужином она зажгла фитилек в плошке с жиром. Он чадил и давал мало света, но свечи были слишком дороги. У девушки мелькнуло: если продать драгоценный камень, она сможет каждый вечер читать при свечах в библиотеке возле ярко горящего камина.

Ужин - хлеб, чай на травах и кашу - они с Дайком съели быстро. Для себя одной Гвендис не стала бы варить кашу, но ради него было нужно. За окнами совсем стемнело, и Гвендис закрыла ставни. По крыше стучал дождь, но в библиотеке было тепло и спокойно. Дайк представил, как холодно и сыро сейчас в порту.

– Я никогда не видела такого большого и красивого камня, как твой, - сказала Гвендис. - У меня даже голова закружилась, когда ты дал его мне. Спасибо, Дайк.

Он улыбнулся в ответ, как улыбаются бродяги и собаки - скаля зубы.

– Дайк. Расскажи, пожалуйста, откуда он у тебя, - тихо продолжала Гвендис. - Если это тайна, я обещаю никому не говорить. Может быть, это из твоего прошлого? Ты обеднел, а раньше был богатым? Но нет, - Гвендис покачала головой. - Невозможно. Почему ты жил в порту, голодал, когда у тебя был этот камень?… Видишь, я теряюсь в догадках. Все кажется невероятным.

– Это потому, - произнес Дайк, - что я вижу во сне Сатру. Камень был спрятан в тайнике, который устроил царь Бисма. Я видел это.

Он опустил голову. В благотворительной больнице Дайк насмотрелся на сумасшедших, которых держали в цепях. Страх, что его сочтут помешанным, был для него невыносим.

– Что ты сказал? - изумилась девушка. - Ты видел тайник во сне?

– Это все было на самом деле. Я нашел плиту и каменный столб. То место, которое было во сне, - повторил Дайк.

– А откуда ты сам родом? - Гвендис снова подумала о незнакомом языке, на котором он говорил в бреду.

– Не знаю, - Дайк поглядел на нее и нахмурил светлые брови, чуть темнее своих русых волос. - Я ничего не помню. Мне просто снится эта проклятая Сатра…

Гвендис наконец поняла.

– Вот что… Мне еще раньше казалось, что с тобой что-то не так. Жаль, ты не сказал сразу. Значит, ты потерял память о себе - но вдруг стал видеть в снах то, чего с тобой никогда не было? Надо посмотреть, что пишут о болезнях памяти в лекарских трактатах, - и, чуть улыбнувшись, девушка пояснила. - Я знаю, не принято, чтобы женщина изучала лекарское ремесло. Но я научилась у отца. Его считали ученым и чудаком… Я даже занимаюсь практикой. Многим людям не хватает денег, чтобы обращаться к настоящему лекарю. Они зовут меня. Этим я и живу с тех пор, как не стало отца.

– Почему он умер?

– Заразился от больного. Уже давно. При отце дом был еще совсем крепкий, а сейчас весь скрипит.

– Когда ты продашь самоцвет, все будет хорошо, правда? - спросил Дайк.

– Конечно… Это просто чудо, - Гвендис помолчала. - Прошу, Дайк. Поживи у меня, пока не будешь здоров и пока я не продам камень. Он, наверное, очень дорогой. Его цены хватит, чтобы беды кончились не только для меня, но и для тебя тоже. Тебе не надо сейчас уходить, Дайк.

Дайк сидел в кресле, грея руки о чашку с травяным чаем. Гвендис сняла с прута несколько кусков жареного хлеба, выложила их на блюдо. Дайк был тревожен и хмур.

– Что такое Сатра? Что тебе снится? - спрашивала Гвендис.

– Царство небожителей, которые нарушили запрет Вседержителя и ушли в Обитаемый мир, а потом раскаялись и попытались отречься от мира.

Гвендис промолчала. Она считала, что хорошо знает священную историю, но ей ни разу не попадалось упоминание о царстве небожителей на земле. Гвендис глядела на догорающий в плошке фитилек. Плошка стояла на каминной полке.

– Падшие небожители ненавидели людей: ведь люди обжили запретный Обитаемый мир, как собственный дом. За это небожители считали их отступниками, из-за которых Вседержитель не позволяет им вернуться обратно на небеса, - говорил Дайк. - Во сне я иногда вижу все так, как если бы смотрел глазами царя Бисмы или Дасавы… Я видел, как убивали людей после постройки Бисмасатры! Их просто засыпали камнями и землей в одной большой яме - живых.

Стиснув зубы, он сильно замотал головой, чтобы прогнать видение. Гвендис привстала с кресла. Дайк признался, сжав руками виски:

– Я был кем-то другим, а потом стал Дайком. Когда я засыпаю, я боюсь, что проснусь опять незнакомцем. Себя у меня нет, я чувствую внутри пустое место, которое может занять кто-нибудь еще.

Дайк помолчал, потом поднял на нее измученный взгляд:

– Скажи правду, Гвендис: я безумный?

Дочь лекаря почувствовала, как у нее защемило сердце.

– Нет, Дайк. Правда, нет. Тебе пора ложиться спать.

– Гвендис… запри дверь, - хрипло попросил Дайк.

Она не поняла:

– Ты боишься, что кто-нибудь сюда придет?

– Нет, - быстро ответил Дайк. - Если я останусь у тебя на ночь, запри дверь той комнаты, где я буду спать. Заложи кочергой снаружи.

Она утешительным жестом провела ладонью по его густым русым волосам.

– Не надо. Ты должен перестать так думать.

Дайк замер.

– Ты плохо придумал про кочергу, - ласково, но твердо продолжала Гвендис. - У тебя горячка, я не хочу оставлять тебя на ночь одного. Ты не безумный и не должен относиться к себе, как к дикому зверю. Я лекарь, Дайк, слушайся меня. Я дам тебе снотворное, и тебе совсем не будет сниться никаких снов. А ты прямо сейчас постарайся верить в себя, что ты в здравом рассудке. Ты нашел для меня драгоценный камень. Это было так трудно, но ты сумел. А я сумею вылечить тебя, я обещаю.

Была еще одна причина, по которой Гвендис решила спать в библиотеке. Ей не хотелось топить у себя в спальне: лучше поберечь дрова. Дайк перетащил в библиотеку ее небольшую деревянную кровать. Он виновато улыбнулся, видя, как ослабел и не справляется один, так что Гвендис пришлось ему помогать. Во всем доме стоял промозглый холод. Дайк почувствовал это, когда они вышли из теплой библиотеки.

Гвендис показала, где поставить кровать, чтобы, ложась спать, они с Дайком не стесняли друг друга. Наконец она затушила фитилек, они легли, и Дайк, боясь снова разбудить ее своим бредом, не позволял себе заснуть. Но Гвендис, как и обещала, дала ему снотворное, так что Дайк продержался недолго.

Дайк видел: сквозь болотный туман проступили очертания человека. Через трясину, легко и быстро, как посуху, шагал высокий светловолосый парень. В руке у него была длинная жердь. Он шел стремительно и уверенно, движения были точны - жердью незнакомец нащупывал впереди себя твердую почву и ступал на нее. Одет болотный житель был в холщовые грубые штаны, заправленные в сапоги из кожи, и длинную рубаху с вышивкой по подолу и рукавам, Поверх рубахи - куртка нараспашку без рукавов, мехом наружу. За спиной - лук и колчан.

Увязший в топи уже по самые плечи, небожитель Дасава не сводил с него глаз. Человек оказался рядом на островке и сразу же протянул Дасаве жердь. Небожитель мертвой хваткой вцепился в нее. Незнакомец крикнул. Его язык напоминал язык небожителей, и Дасава понял: «Держись!» Человек с силой потащил жердь на себя. Подтащив Дасаву поближе, он протянул ладонь. Дасава медлил. Он знал, что не должен браться своей рукой за руку человека. Это осквернило бы Дасаву. Но человек крикнул: «Хватайся, ну!» - и тогда небожитель крепко схватил его ладонь. «Держись, не шевелись, я сам тебя вытащу!» - приговаривал незнакомец. Дасава послушался.

Не сразу, с большим трудом человек выволок на островок закованного в доспехи небожителя. Лежа навзничь, Дасава разглядел его: у лесного человека серые глаза и длинные, собранные в хвост волосы. На шее у него на кожаных шнурках висит несколько маленьких деревянных изображений - колесо и другие причудливые фигурки.

– Снимай эту железную куртку, задохнешься в ней, - говорил человек, неумело ища способа снять с него доспехи. - Я шел по вашим следам. Если бы мне поспеть раньше!

Дасава почти не делал усилий, чтобы понять его язык - это были искаженные слова его родной речи.

Парень нашел ременные завязки и снял с Дасавы зерцало. Человек с удивлением рассматривал грудную половину доспеха.

– Зачем вы полезли в этом в болото? - обескураженно спросил он. - Ну, ничего, слава старому лесу, ты живой. Я отведу тебя в наше селение.

Дасава, еще не опомнившись от близкой смерти и неожиданного избавления, не находил, что сказать. Лесной человек продолжал:

– Отдохнешь у нас, а потом я тебя выведу к твоему народу. Мое имя - Белгест. А твое?

Несмотря на сонный отвар, который давала ему Гвендис, Дайк проснулся еще до рассвета.

«Как мое имя? Кто я?» - задумался он. Бывший матрос, раб или каторжник, которого полумертвым в кандалах выловили из моря… Откуда тогда в голове у него Сатра?

Дайк встал. Камин давно остыл, и в библиотеке стало холодно. Гвендис сразу предупредила, что спать надо тепло одетым. Она сама еще спит… Дайк, стараясь ступать потише, подошел к ее кровати. Это было против правил того доверия, которое они друг другу оказали. Но он оправдывался, что только хочет укрыть ее одеялом, которое ему самому больше не нужно…

Гвендис проснулась, когда уже рассвело, от непривычного тепла, и полежала некоторое время, закрыв глаза. Потом вспомнила: Дайк. Быстро сев на кровати, она увидела второе одеяло - и обвела взглядом комнату:

– Дайк, где ты?

Он сидел в кресле, обхватив плечи руками.

– Ты же замерз, - Гвендис, с растрепанными от сна, выбившимися из косы прядями, взяла одеяла и быстро подошла к нему, приложила руку ко лбу. Она смущенно и ласково улыбалась.

– Спасибо, Дайк. Мне было так тепло под утро, - она поспешно накрыла его обоими одеялами и закутала до плеч. - Но, пожалуйста, не делай так больше, у тебя вчера был жар, и ты еще нездоров. А теперь я приготовлю чай, и ты согреешься.

Гвендис вышла и вернулась уже причесанная, снова растопила камин, начала кипятить воду и скоро дала Дайку чашку травяного чая с поджаренным куском хлеба. Он смотрел, как она улыбается - радостно, как ребенок.

– Вот, выпей для бодрости, - сказала Гвендис. - А потом надо нагреть тебе воды и вымыться хорошенько.

Она засмеялась, и Дайк засмеялся, без всякого стыда представив себе самого себя - потрепанного и недомашнего, как пугало в огороде.

За окнами по-прежнему моросил дождь. Дайк прислушался к стуку капель о стекло.

– Да, льет, - подтвердила Гвендис. - Но мы будем греться у камина. Только после обеда у меня есть дело. Ведь наш камень - драгоценная находка: за нее полагается награда, и у нас будет много дров, будем топить каждый день. А пока давай нагреем воды, ты оденешься в чистое, - Гвендис показала рубашку, расставленную в швах. - И у тебя, наверно, ушибы, и ноги стерты. Не стесняйся, я ведь лекарь. Я смажу мазью. А потом мы позовем цирюльника, чтобы он сбрил тебе бороду…

Было уже заполдень, когда они управились со всем этим. Дайк растерянно поглаживал выбритый подбородок. Гвендис с удивлением сказала:

– Ой… Я думала, ты старше.

Дайк нетерпеливо посмотрелся в маленькое, висящее на стене зеркало. Он пытался узнать сам себя. Но это лицо с широким ртом, светлыми бровями и серыми глазами ничего не говорило ему.

Посещая больных, Гвендис многое узнавала о человеческой жизни. Хозяева старались задобрить лекарку, посвятить ее в свои дела, словно временно принимая в семью. Как-то раз Гвендис рассказали о парне, нашедшем клад. Этот парень был каменщиком, мостил улицы. Находчику из простонародья, неимущему и бесправному, клад принес одни беды. Беднягу держали в тюрьме, допрашивали, где и как ему улыбнулась такая удача, полностью ли он сдал сокровище в казну или кое-что утаил.

Гвендис даже представить себе не могла, что будет с Дайком и, наверное, с ней, как с сообщницей, если они со своим самоцветом попадут в руки дознавателей. Дайка в тюрьме на самом деле сведут с ума, стараясь выбить из него более правдоподобное признание, чем приснившийся ему тайник.

Безопаснее всего было бы спрятать камень и забыть о нем насовсем. Но Гвендис возмущала такая мысль: это было малодушие. Дайк с трудом добыл самоцвет, надеясь, что от этого улучшится ее жизнь, а она не примет его дар, спрячет или выбросит, хотя могла бы прекратить его и свои беды? Нет, драгоценный камень должен пойти в дело.

Гвендис пыталась припоминать, кто из влиятельных людей был настолько обязан ее отцу, чтобы теперь она могла решиться прибегнуть к его помощи?

На это не ушло много времени. В доме хранились рукописные книги, которые вел отец. Там подробнейшим образом были описаны истории всех больных за последние двадцать с небольшим лет. К каждой истории подкалывались выписанные из трактатов рецепты лекарств, заметки по поводу лечения и вся переписка с больным, вплоть до коротких записок. Книги были пронумерованы, на каждой стояли годы, когда она была начата и закончена.

Эти дневники Гвендис и решила перелистать. Вскоре она наткнулась на описание случая с одной знатной женщиной. Приглашенный к ней на консилиум, отец Гвендис по некоторым малозаметным признакам верно распознал ее болезнь. Ученые собратья не соглашались с мнением чудаковатого старика, но он переупрямил всех и быстро поставил больную на ноги.

В отцовском дневнике сохранилось упоминание, что сын знатной больной - сьер Денел, порядочный и благородный молодой человек, - после выздоровления матери всячески настаивает на том, чтобы отблагодарить лекаря. Но отец никогда и слышать не хотел ни о какой благодарности, кроме обычной оплаты.

На полях дневника напротив записи стояла цифра - номер рукописной книги, где можно найти подробную историю болезни.

Гвендис, пододвинув к полкам стремянку, сняла нужную книгу. Быстро перелистав ее за конторкой, она нашла и описание болезни, и адрес больной, и благодарственные письма сьера Денела с заверениями, что он никогда не забудет оказанной услуги.

Этому человеку Гвендис и решилась довериться.

В темном шерстяном платье с широкими рукавами Гвендис пешком отправилась в особняк рыцаря Денела. На пересечении двух улиц стоял дом с опрятным фасадом и башенкой. Кованые перила украшали крыльцо. Гвендис отворил дверь сухощавый слуга. Девушка передала ему письмо для сьера Денела и попросила разрешения дождаться ответа.

Вскоре где-то в глубине дома раздались быстрые частые шаги: это сам молодой хозяин сбежал вниз по лестнице. Одетый в домашнюю сине-серую куртку и суконные штаны, сьер Денел выглядел проще, чем все у него в доме: эти вазы, роскошные подсвечники, натертые полы и картины в тяжелых рамах. Его худощавое лицо с твердым подбородком, густые темные брови, живые серые глаза, чуть приподнятый нос - вместе и мужественное, и мальчишеское - заставило Гвендис слегка улыбнуться. Сьер Денел между тем был серьезен. Он заверил, что помнит об оказанной ему неоценимой услуге и готов быть полезен своей гостье настолько, насколько это в его силах.

Гвендис облегченно вздохнула. Она не надеялась, что все пойдет так хорошо. Рыцарь Денел пригласил ее подняться в его личный покой. Гвендис была осторожна: она сказала только, что дала поесть незнакомому бродяге, а спустя чуть больше недели он подарил ей ограненный прозрачный камень, похожий на драгоценный.

– Дайк нашел этот камень. Если самоцвет настоящий, я бы хотела получить награду за находку. Я надеялась, что в память о моем отце я могу попросить помощи у тебя, сьер Денел. У меня нет близких родственников.

– Законы у нас суровые, это правда, - подтвердил сьер Денел. - Дайк простолюдин, и веры ему на слово никто не даст. Да, его ждала бы тюрьма и допросы. Это справедливо по отношению к таким, как он: простонародье приходится держать в узде, хотя, признаюсь, тут мало милосердия. Иными словами, госпожа Гвендис, я сам готов выяснить, насколько честен этот Дайк. Коль скоро он не вор, я уверен: мне хватит влияния избавить его от допросов.

– Сьер Денел, - замялась Гвендис. - Я прошу тебя поклясться, что ты никому не расскажешь про Дайка, даже если не сумеешь выяснить, откуда он взял камень.

Рыцарь удивленно вскинул брови. Гвендис поспешила объяснить:

– Дайк… он не в ясном рассудке. Ему трудно различать сон и явь.

– Тогда я понимаю, госпожа Гвендис, почему тебя так пугает законное дознание, - покачал головой сьер Денел. - Дело для бедняги наверняка кончится тюрьмой или ошейником в благотворительной больнице. У тебя доброе сердце, госпожа. Я дам клятву с одной оговоркой.

Гвендис насторожилась.

– Я дам клятву на Священном писании хранить в тайне все, что мне станет известно, - предложил сьер Денел, - при том условии, что приобретение камня этим бродягой не нарушает ничьего права собственности.

Гвендис помолчала, раздумывая.

– Ведь если Дайк нашел самоцвет, а теперь мы хотим вернуть его владельцу…

– То вы поступаете по закону, - успокоил сьер Денел.

Он взял с особой полочки Писание в усыпанной мелким жемчугом кожаной обложке и, почтительно поцеловав книгу, повторил слова клятвы.

– Я хочу увидеть бриллиант и заодно взглянуть на этого диковинного бродягу, - сказал сьер Денел.

– Камень у меня дома, - ответила Гвендис.

Сьер Денел приказал запрягать коляску.

Вскоре Гвендис уже пропустила гостя через ветхую калитку своего сада. Молодой рыцарь в плаще-накидке с каймой, скрепленном на правом плече блестящей застежкой, поднялся вслед за ней по скрипучей лестнице старого дома.

Забравшись на стремянку в библиотеке, Гвендис сняла с полки одну из толстых книг и достала из-за нее камень, завернутый в платок.

– Отец так хранил ценные вещи, - объяснила она сьеру Денелу. - Ведь никто не знает, за какой именно книгой во втором ряду пустое место.

Она быстро спустилась вниз и подала камень рыцарю. Самоцвет мерцал в неярких отблесках очага, казалось, это он сам светится в полутемной комнате. Денел быстро шагнул к камину, где было светлее, поднес камень к глазам, поворачивая так и этак. Пламя отразилось в прозрачной глубине бриллианта.

– Госпожа Гвендис!.. - у сьера Денела перехватило голос. - Мне кажется, или он действительно голубого цвета?

– Он голубой.

Сьер Денел молча смотрел на живое мерцание камня. Наконец он вернул девушке бриллиант.

Самоцвет Дайка поразил молодого рыцаря. Внешне сьеру Денелу удалось себя обуздать, но в душе он совершенно уверился, что имеет дело с чудом. Должно быть, самоцвет - потерянное наследие древних королей Анвардена. Камень стоил несметных денег. Даже третья часть его стоимости - целое состояние. И этот бесценный бриллиант бродяга дарит своей благодетельнице за миску похлебки!

Сьер Денел попросил Гвендис позвать в библиотеку самого Дайка. Пока она ходила за ним, рыцарь успел подумать, что Дайк - не обычный лжец. Владей кто-нибудь из лордов таким редкостным камнем, сьер Денел слыхал бы об этом, а уж кража подобной драгоценности наделала бы шуму. Да и крадут такие вещи обычно ловкие молодцы, а не бродяги, которые ждут под дверями миску похлебки. Тут была какая-то загадка, и сьер Денел обрадовался, что согласился помочь Гвендис. Приключение взволновало его.

Дайк вошел в библиотеку и остановился на краю освещенного пятачка у камина. Рыцарь пристально посмотрел в его покрытое грубым загаром лицо. Бродяга молчал, углы рта у него были опущены.

– Почему ты не взял камень себе? - спросил сьер Денел.

– Потому что я нашел его не для себя.

Сьер Денел почувствовал беспокойство. В этом человеке ему чудилось что-то знакомое. Неужели он уже видел его?

Подавив это странное ощущение, сьер Денел стал расспрашивать бродягу. Гвендис сказала правду: парень путает явь и сон. Дайк утверждал, что нашел самоцвет потому, что видел тайник во сне. Еще диковиннее был его рассказ о падших небожителях. Сьер Денел внимательно слушал, но непонятное ощущение, что он когда-то раньше встречал этого человека, не давало рыцарю покоя. Наконец он не выдержал:

– Ты разрешишь мне кое-что проверить, Дайк?

– Да, сударь, - без выражения уронил бродяга.

Сьер Денел вынул из ножен меч и сунул рукоять в широкую ладонь Дайка:

– Возьми. А теперь попробуй замахнуться мечом. Сделай вид, будто ты хочешь ударить кого-то. Просто встань, как тебе удобно, и ударь.

Дайк как столб стоял перед ним с опущенным клинком, и во взгляде его читалось только непонимание.

– Замахнись мечом, - требовал сьер Денел. - Представь, что перед тобой стоит враг, и ударь его.

«Только бы он не полоснул себя же по колену», - тут же встревоженно мелькнуло у молодого рыцаря. Но Дайк послушно принял позу человека, который колет дрова: расставил ноги, замахнулся мечом и по прямой опустил его сверху вниз.

Сьер Денел с облегчением рассмеялся:

– Да… Похоже, ты никогда не держал в руках оружия.

– Сьер Денел! - Гвендис встала со своего кресала. - Зачем ты это делаешь?

Рыцарь поколебался, но сказал:

– Он напомнил мне кое-кого. Но я знал этого человека давно и недолго… - сьер Денел опять пытливо взглянул на Дайка. - Имя Гойдемира из Даргорода тебе ни о чем не говорит?

Тот нахмурился:

– Нет…

Сьер Денел кивнул головой:

– Что ж. Я так и думал.

Лет шесть назад сьеру Денелу пришлось путешествовать по делам королевской службы. В ожидании судна ему предстояло провести ночь в портовой гостинице. Увидев рыцаря короны, хозяин стал сетовать, что последнюю отдельную комнату недавно занял путник из Даргорода по имени Гойдемир: «Ну да я спроважу его, господин рыцарь: невелика птица!». Но сьер Денел счел это несправедливым и просто попросил разрешения переночевать вместе с путником.

Одетый на западный лад, в короткой перепоясанной синим шнурком блузе и черных штанах, путешественник-северянин имел одно дело, которое должно было занять у него весь вечер. Нынче пришло осеннее равноденствие - праздник Ярвенны, небесной вестницы, покровительницы Даргорода. В это время на его лесной родине зажигают огонь и просят, чтобы она провела свой народ через долгую темную зиму, сохранила озимые посевы, скот и тепло в домах.

Гойдемир расстелил на столе белый платок, для украшения устлал пожелтевшими осенними листьями, снял с шеи образок и уложил на самодельный алтарь. Теперь пора было зажечь каганец. Гойдемир угрюмо нахмурился от охватившего его сиротливого чувства. Для него некому было зажечь огонь. Это должна была сделать женщина: мать, жена или хотя бы сестра. В Даргороде вдовцы звали в таких случаях соседку. Но в чужом краю Гойдемиру некого было попросить это сделать.

Однако ему было известно: в дороге человек поступает под покровительство Ярвенны Путеводительницы. Он вправе сам зажигать в равноденствие ее каганец. Гойдемир достал из дорожного мешка кремень и огниво, раздул трут и засветил фитилек.

– Проводи меня, предивная Ярвенна, невредимым через холод и мрак.

На столе стоял кувшин с вином и оловянная кружка. На праздниках глава семьи посвящал Ярвенне чашу: поднимал ее над образом, семья кланялась, а чашу пускали по кругу. Гойдемир наполнил кружку вином, подержал ее в воздухе и выпил один, стоя.

– Даруй мне радость в темные зимние дни.

Ему полагалось поднести «даргородской хозяйке», как называл ее простой народ, хлеб из недавно смолотой муки, яблоки и горсть рябины - и сказать:

– Прими от меня последние плоды этого года, да доживу до времени новых плодов!

Гойдемир вздохнул. Вино не развеселило его, а только разбередило воспоминание о родине. Он достал хлеб и яблоки, которые нынче купил на базаре, чтобы поднести Ярвенне, но обряд прервал стук в дверь и оклик хозяина.

Узнав, что путник-вард просит разрешения ночевать с ним в одном покое, Гойдемир ответил:

– Скажи: пусть пожалует.

Совершая поклонение Путеводительнице, не мог же он в это самое время отказать в просьбе путнику!

Но обряд был нарушен. Гойдемир молча положил яблоки и хлеб около образка. Даргородец не хотел прятать образок Ярвенны и гасить против всех обычаев каганец с осенним огнем. Не стыдится же он своей «хозяйки», что остерегается, как бы его не застали с ней чужие глаза!

По шаткой лесенке в комнату поднялся белобрысый вард и в недоумении остановился в дверях.

– Добрый вечер, путник, - сказал ему Гойдемир. - Я молился. Позволь, пусть каганец постоит перед образом, пока не догорит.

Но вард учтиво ответил:

– Я не хотел мешать твоей молитве. Сейчас я уйду и вернусь позже, когда ты закончишь.

Он закрыл за собой дверь, и раздались его шаги вниз по лестнице. Гойдемир в благодарность тихо сказал ему вслед:

– Благослови его, Ярвенна, он тоже в странствии.

Гойдемир закончил приношение осенних даров даргородской хозяйке, сказал все нужные слова, и обряд был завершен. Теперь наступила пора праздничного пира. В одиночку - какая это пирушка? Но нельзя было не почтить Ярвенну, не накрыть ради нее стол. Зато теперь Гойдемир ожидал возвращения рыцаря, чтобы позвать его отведать своего угощения. Он убрал со стола образок и разложил припасы: здоровенный кусок ветчины, каравай хлеба и десяток яблок.

Наконец вернулся и молодой рыцарь. Они с Гойдемиром назвались друг другу.

– Отведай со мной дорожного хлеба, - стал приглашать Гойдемир. - Ты мой гость. Сегодня праздник небожительницы Ярвенны, это трапеза в ее честь.

– Благодарю, - отозвался сьер Денел. - Вера не позволяет мне разделить языческую трапезу.

– Как же ты зовешь поклонение дивной, пресветлой Ярвенне язычеством? - с обидой спросил глубоко задетый Гойдемир. - Через вестников Вседержитель дает людям знать свою волю. Неужто ты думаешь, что мы отвергаем Вседержителя, когда чтим небожительницу Ярвенну?

– Да, отвергаете, - спокойно ответил Денел. - В некоторых землеописаниях Даргорода говорится, что вы забыли о Вседержителе и поклоняетесь богине-матери. Я знаю, что это ошибка, потому что занимался этой наукой. И все же вы чтите свою Эрвенн выше единого Творца. Вы приносите ей жертвы, как в диком и темном прошлом приносили жертвы пням на лесных полянах, делаете ее изображения, как делали идолов, вымышляете обряды, которых нет в писаниях, и подносите ей плоды и цветы. Когда до вас донеслась весть об истине, вы внешне приняли ее, а по духу остались язычниками. Вот почему - ты сам видишь - я не могу есть вместе с тобой эту пищу, - вард указал на стол. - Она посвящена тобой твоей богине и лишена благодати Вседержителя.

У Гойдемира заныло сердце, как по возлюбленной: сьер Денел увидел, что он даже прижал руку к груди.

– Пища Ярвенны лишена благодати! - воскликнул он. - И это потому, что мы любим ее и поклоняемся ей больше, чем того требуют священные книги?

– Добавь, что она для вас превыше Творца, северянин, и ты выскажешься до конца, - подсказал рыцарь.

– Так, по-твоему, и весь Даргород лишен благодати, раз чтит Ярвенну как свою хозяйку и мать? - с нажимом спросил Гойдемир.

Но вард не смутился.

– Хочешь услышать от меня одобрение идолопоклонству? Все, что я могу сказать: вы еще не научились чтить Вседержителя, вас не спасет и обожествление одной из его вестниц. Живите во тьме и в глуши, кланяйтесь доске, - таков и будет ваш удел среди прочих народов.

Гойдемир встал из-за стола.

– Ну, ладно. Хулу на Ярвенну я даром не спущу, поэтому давай с тобой биться.

Сьер Денел из Анвардена окинул богатыря-северянина любопытным взглядом:

– Ты равен мне родом?

– Да, я из старинного рода, - произнес даргородец. - У меня есть и меч, и доспех, и я знаю порядок честного поединка.

– Хорошо, - кивнул сьер Денел. - У меня нет оснований тебе не верить. Ты не похож на простолюдина, хотя, сдается мне, заражен суевериями вашего северного простонародья. Но если ты хочешь драться, давай не будем откладывать. Облачайся в доспехи - и пойдем.

– Пойдем, - сказал Гойдемир. - Или лучше откажись от своих слов, рыцарь. Не нравится - не ешь со мной, но подтверди, что Ярвенна - дивная и прекрасная хозяйка Даргорода. Не твоей же страны! - с явно просительной ноткой добавил северянин.

– Лучше бы ты принес своему народу истинную веру, чем потакать суевериям черни, - отрицательно покачал головой рыцарь.

Оба поединщика вышли на задний двор гостиницы. Даже если бы их и увидел с улицы случайный прохожий, все равно не осмелился бы помешать. Неприятели встали друг против друга. Сьер Денел отдал приветствие мечом, Гойдемир поклонился - каждый на свой лад. Поединок начали осторожно: кто его знает, какие хитрые извороты припасены у чужака. Они то сходились, пробуя защиту друг друга, то отшатывались подальше. Наконец первая жесткая сшибка: Гойдемир нанес, а сьер Денел отбил удар, в ответ перешел в нападение, но северянин спасся быстрым уходом вбок.

Перед началом схватки Гойдемир спросил варда: «Как дерутся по вашим правилам?» Рыцарь ответил: «Не следует наносить удары ногой или безоружной рукой, потому что так дерется уличный сброд, и это не подобает в поединке благородному человеку». Правило немного стесняло Гойдемира. Северяне, носящие тяжелую одежду и сапоги, умеют обходиться без ударов ногами, но то, что нельзя свободной рукой ни удержать, ни ударить соперника, было неудобно даргородцу.

Меч варда обрушился на Гойдемира рубящим ударом наискосок. Даргородец уклонился, поймал его клинок внизу, отбросил в сторону. Его собственный меч рванулся вверх по дуге. Был миг, когда, когда его рука находилась на уровне виска противника почти горизонтально, обращенная ему в висок навершием меча. Тогда, вместо того чтобы занести клинок для верхнего удара, Гойдемир хватил варда навершием.

Конический шлем, украшенный гравировкой и позолотой, хоть и защитил голову рыцаря, но вард был оглушен. Он опустил руки, качнулся. Гойдемир отступил на шаг и быстро приставил острие меча к его горлу.

– Все, конечно дело!

Сьер Денел снова качнулся, помотал головой.

– Правила вынуждают меня признать твою победу, северянин. Этот удар был все-таки нанесен вооруженной рукой… хотя… - он зажмурился от головокружения. - Хотя я, конечно, не ожидал такого.

Гойдемир убрал от него свой клинок.

– По условию поединка, я признаю небожительницу Эрвенн дивной и прекрасной хозяйкой твоего народа, - ровным голосом закончил Денел.

– Угу… - обронил Гойдемир. - Тогда и я доволен.

Сьер Денел не догадывался, что на самом деле даргородец расстроен едва ли не больше него самого. Поклоняясь Путеводительнице, Гойдемир подрался с путником; в день осеннего равноденствия затеял ссору. Он наизусть знал поучение Ярвенны, которое в Даргороде называется «праздничным»:

«На праздниках бои пусть у вас будут для потехи, а не для раздора. С кем ты в ссоре, с тем помирись перед игрищами, и тогда, если пойдешь биться с ним, состязайтесь как братья и друзья, а не как недруги. Когда веселишь себя вином, не давай вину помрачить твой разум и не становись буйным, не задевай соседа и родича, сидящего рядом, обидными словами, и не сам не впадай во гнев, чтобы не было между вами раздора».

Даргородец и рыцарь-вард вернулись в гостиницу молча. Гойдемир наскоро поужинал, уже не приглашая Денела разделить с собой хлеб, и нарочно раньше лег спать, отвернувшись к стене. Денел тоже поел один и, исходя из того, что комната не была рассчитана на двух постояльцев, лег на ту же кровать.

Только рассвет наконец избавил невольных товарищей по ночлегу друг от друга. Они наскоро простились и разошлись, выбросив из головы эту встречу.

Едва сьер Денел увидел Дайка в доме Гвендис, ему припомнился молодой даргородец. Но окончательной уверенности рыцарь не чувствовал. У Гойдемира было простое лицо без особых примет.

– Скажи, Дайк, ты в самом деле убежден, что эта драгоценность принадлежала падшим небожителями? - обратился сьер Денел к стоявшему перед ним бродяге.

– Да, - подтвердил Дайк.

Он стоял, уронив руки и чуть сутулясь. «Ясновидящий? - размышлял сьер Денел. - Во сне ему было указано место, где хранится сокровище. Но что это за выдумка о древних небожителях, которые жили на земле?! Этого нет в Священном писании. Это не противоречит писанию, но и не подтверждается в нем… Что же делать? - рыцарь попытался собраться с мыслями. - Драгоценный камень, который небожители принесли в Обитаемый мир с небес! Смертные не имеют права владеть им, его нужно передать церкви. Но чего стоит свидетельство потерявшего память бродяги? Нельзя же вдруг объявить, что через сны полоумного Дайка нам открылась великая реликвия… Для начала надо показать камень надежному оценщику, как бы не оказалось - подделка».

– Хорошо, Дайк, пока иди, - рассеянно сказал сьер Денел. - Когда ты понадобишься, я тебя позову.

Дайк без единого слова вышел.

– Вот что, госпожа Гвендис, - произнес рыцарь. - Для тебя этот бриллиант - лишь драгоценная находка, третью часть стоимости которой ты вправе получить. Но с камнем связана какая-то загадка. Я хочу попросить тебя об одолжении. Я собираюсь взять камень к себе на хранение прямо сейчас. Взамен я готов выплачивать некоторую сумму, о которой мы договоримся. Согласна ли ты, госпожа?

Гвендис кивнула:

– Я согласна, сьер Денел. Я только рада. Мне не нужно много денег, но хотелось бы побыстрее. Я боялась, что дело затянется надолго.

«Так многого не хватает, - одновременно думала она. - Даже дров. Дайк болен. Надо будет купить мяса на рынке. Да, не забыть про свечи…»

Сьер Денел описал ей условия договора, но Гвендис с задумчивой улыбкой уже погрузилась в мысли о том, чего не хватает и чем надо будет обзавестись, чтобы завести уют в своем просторном, холодном доме.

В ту ночь Дайк снова видел во сне небожителя Дасаву.

Все деревянное, поселение Белгеста стояло на поляне у лесного озера. Сразу за частоколом темнел густой еловый лес.

Дасава сидел за столом на лавке, а немолодая женщина в вышитой длинной до пят рубахе наливала ему похлебку. Седые волосы женщины были перехвачены на лбу вытканной из шести цветных нитей узорной повязкой. Хозяйка выставила на стол несколько мисок с угощением.

Дасава с интересом смотрел на человеческую пищу. Небожители не ели ни грибов, ни лесных ягод. В Сатре питались тем, что можно было посеять и вырастить самим в черте своего «чистого» царства, без соприкосновения с землей Обитаемого мира.

– Ешь, Деслав, - напомнил Белгест, который сам после шатания по болоту живо взялся за ложку.

Дасава не понимал, что делает. Взяв деревянную ложку, небожитель стал есть с человеком за одним столом его оскверненную пищу. Обычай Сатры строго запрещал ему это. Для воинов, как Дасава, которым приходится уходить на разведку и на войну в мир, существовали особые послабления в соблюдении законов. Добытую в походе «нечистую» пищу небожитель мог брать особыми рукавицами и, приготовив, после еды непременно закусить хлебцем, испеченным из «чистого» зерна. Эти высушенные хлебцы небожители брали с собой в особой суме, которую Дасава не сберег на болоте. Теперь он держал ложку голой рукой и ел ту же похлебку, что Белгест, сам не веря, что решился на это.

Но в доме Белгеста после избавления от смерти Дасава чувствовал себя недавно родившимся ребенком, - а охотник и его мать, опекавшие его, казались надежными и уверенными взрослыми.

Женщина дала Дасаве холщовую рубашку Белгеста, а тонкую белую рубаху Дасавы, запачканную болотной жижей, отдала синеглазой девушке с льняными волосами. На шее у девушки висело ожерелье из ягод, много таких же деревянных оберегов, как у Белгеста, и даже коготь дикого зверя.

– На озеро отнесет стирать. Вельта, дочка моей сестры, - пояснила хозяйка.

Девушка бросила взгляд на Дасаву и молча вышла.

«Одежда все равно осквернена, ее нельзя будет носить», - хотел сказать Дасава, но тут же осекся. Женщина не поймет, почему. Да и сам он уже надел «нечистую» одежду людей из грубой пряжи.

Дасава знал, что за самые страшные преступления небожителей наказывали так: их просто изгоняли из Сатры. Ступив на землю Обитаемого мира без благословения священников, преступник становился оскверненным, приравнивался к «говорящим зверям» - людям, и тогда его убивали стрелой со Стены. Он позорно умирал человеком.

«Меня теперь тоже?..» - думал Дасава. Но ему было хорошо у теплого очага, которому, прежде чем зажечь, кланялась мать Белгеста, и в котором горело какое-то лесное растение, наполняя дом диким, необычным, но приятным запахом.

– Какое это дерево? - кивнул Дасава на очаг.

Он понимал все, что ему говорит Белгест, и сам, хотя с некоторым трудом, мог объясняться. Язык людей был лишь изменившимся языком небожителей, с тех пор как люди расселились по материку и прижились в Обитаемом мире.

– Это можжевельник. У вас такой не растет? - Белгест удивился. - Ты пришел издалека.

Дасава кивнул.

– С запада.

– А что там, на западе?

– Бисмасатра.

– А зачем ты носишь одежду из железа? Неудобно охотиться, жарко, тяжело. Зачем вы сюда пришли? - спрашивал Белгест. - Хотите поселиться здесь? А как зовется твой род?

– Мой род - Санейяти.

– А мой - род Оленя. Оставайся с нами, сколько хочешь.

Дасава покачал головой: нет.

Дасава ходил, слушал и говорил, как во сне. То ему казалось, что это все не взаправду, и поэтому все можно - есть оскверненную пищу, спать в доме людей и носить «нечистую» холщовую рубаху. А иногда мерещилось, что, может быть, не взаправду были прежние годы, и никакой Бисмасатры нет, а есть только затерянный в лесах клочок земли, на котором живет род Оленя.

Небожитель вышел во двор. Несколько домов - низких полуземлянок, и две бревенчатых длинных постройки. Еще две избы на отшибе, за частоколом.

– Там живет кузнец, - показал Белгест на один из них. - А там - шаманка, к лесу ближе. Матери моей тетка. Вельта - ее внучка, та девушка, что стирала твою рубашку.

– Шаманка - это лекарь? - спросил Дасава, рассеянно оглядывая двор, на котором разлеглась стая мохнатых серых собак. Он вспомнил: когда Белгест едва ли не на себе приволок его в поселение, они пытались облаять его, но им велели молчать.

– Шаманка - и лекарь, и травы знает лучше прочих, и лес понимает лучше, - сказал Белгест. - У ней отец был дубровник.

– Вы породнились с земнородными? - изумился Дасава.

Он снова вспомнил о земнородных: лесовицах, полевицах, дубровниках, о порожденных Обитаемым миром существах, подобных людям. Они не были творениями Вседержителя, поэтому родство с ними казалось Дасаве кощунством для потомков небесного народа.

Но Белгест просто ответил:

– Да.

– А это - волки? - кивнул он на серых собак.

– Собаки. Но с волками водятся, приносят щенят. Вот этот помет, - он кивнул на клубок играющих щенков, - от волка. И тот пес - наполовину волк. Тут всех и не упомнишь, сколько в ком какой крови.

Солнце над еловым лесом уже клонилось к закату.

– Вам не страшно… тут жить? - вырвалось у Дасавы.

Белгест удивленно посмотрел на него:

– Отчего?

– Вы смешались со всем этим… - Дасава обвел рукой траву и лесные деревья. - Вы сделались частью этого мира! Вы больше никогда не станете такими, какими вас создал Творец!

Белгест не понял:

– Творец? А я думал, люди тоже были земнородными.

Дасава хотел сказать о Вседержителе, но вдруг понял, что ему не поверят и не поймут. Этим людям и в самом деле уже не стать такими, какими Создатель хотел их видеть. Они - часть Обитаемого мира. Вот почему сатрийцы зовут их «нечистыми» и «говорящими зверьми», хотя происходят из одной разделившейся ветви падших небожителей… Дасава вздохнул, осознав, какая пропасть лежит между ними…

Они с Белгестом вышли за частокол и сели на опушке в густую траву. Над головой пролетали жуки. В воздухе пахло нагретой за день хвоей.

– Мы помянем твоих братьев, которые сгинули в топях, - наконец заговорил Белгест. - На тризне наши женщины зажгут огонь, чтобы им светло было на посмертной дороге. Они погибли на нашей земле, беда, что мы их не спасли.

– На какой дороге? - Дасава очнулся от своих мыслей.

«Там нет никакой дороги», - подумал он. Там было только Подземье, которое в гневе за их ослушание сотворил Вседержитель. Дасава называл это место Ависмасатрой, люди - владениями Князя Тьмы.

Из-за ели показалась девушка в сером одеянии, рыжая, почти ярко-красная, со светло-карими глазами. Белгест улыбнулся, сделал знак Дасаве - приложил палец к губам: тсс… Дасава замер. Лесной человек пошарил в мешочке на поясе - нашел вытканную из трех цветных нитей ленту, бесшумно встал, подошел ближе к девушке и положил перед ней на траву. Девушка молча взяла и исчезла вместе с лентой.

«Земнородная, не человек!» - понял Дасава.

– Осинница, - тихо сказал, улыбаясь, Белгест. - Хороший осинник у них, подосиновиков тьма.

На другой день Белгест сводил Дасаву на озеро и показал, как ловят рыбу. Человек закинул донки и ждал. Одежда Дасавы пропахла дымом, сапоги, которые дал ему Белгест, намокли от росы. Но небожитель чувствовал, что ему непривычно легко. Пока они шли по лесу, ветки касались его лица и плеч, словно мир хотел дотянуться до Дасавы. Когда пришли к озеру, Белгест снял обувь и закатал штаны.

– И ты бы так сделал, - кивнул он Дасаве.

Но тот не мог заставить себя ступить на землю босыми ногами.

Закинув донки, Белгест повесил ленту на гибкую ветку ивы, которая клонилась над водой.

Вчера Дасава заметил, как парень, входя дом, поклонился высокому, узкому деревянному столбику в углу. Столбик был тоже украшен лентами и венками из лесных и луговых цветов, а на блюде возле него лежали лесные плоды.

В другой раз Белгест поклонился и огню в очаге. В третий раз поклонился своей матери, коснувшись рукой края ее подола.

На рыбалке Дасава спросил:

– Белгест, скажи мне… Кто же все-таки твое божество? Твоя мать? Огонь? Тот идол в углу дома? Дерево, что ты повязал лентой?

Тем временем какое-то существо с большими глазами цвета озерной воды, с длинными волосами - Дасава только успел увидеть, что это женщина, - на миг показалось в ракитнике и сняло ленту с ветки. Озерная обитательница сразу же исчезла в камышах. Дасава вздрогнул от неожиданности.

– Озерница, - довольно сказал Белгест. - Она нам рыбы сейчас нагонит.

«Этот мир чужд и непонятен нам. Он живет своей жизнью. Люди полюбили его… Поможет ли им их детская вера?» - думал Дасава.

– Земля-мать, вот кому я кланяюсь, - улыбнулся Белгест.

Тут пришла Вельта. На поясе у нее был короб из бересты.

Дасава сидел, обхватив руками колени. Он пытался сосредоточиться, обратиться к своей силе небожителя, но не мог - да и понимал, что сейчас попал туда, где тверда власть совсем других сил.

– Деслав, - сказала Вельта, застенчиво улыбнувшись. - Хочешь земляники?

Она села рядом с Дасавой. Ему подумалось: как хорошо, что я жив! Небожитель вздохнул полной грудью и радостно улыбнулся.

Вельта протянула туесок.

– Возьми.

Ее волосы свободно спадали до пояса. Дасава посмотрел на деревянные дощечки на шнурках у нее на груди.

– А что это? - спросил он.

– Это мои обереги, - сказала Вельта.

– А почему колесо?

– Знак солнца… и это тоже солнце, а вот это - огонь, - показывала девушка. - А у тебя какие? - она кивком указала на мешочек, который висел у Дасавы на поясе. В мешочке лежал драгоценный камень, сердце будущей Дасавасатры. Пока среди болот и дебрей севера Дасава не нашел подходящего места для него. Ему стало не по себе. Почему-то захотелось завезти камень как можно дальше от этих краев…

– Мой… оберег, - выговорил он незнакомое слово, - нельзя видеть.

– А, понимаю, - серьезно сказала Вельта. - Но пока ты ходишь по нашим краям, тебе нужен здешний оберег.

Она сняла с себя солнечный знак, похожий на цветок из множества лепестков, и повесила Дасаве на шею.

– Спасибо, Вельта.

Дасава ел землянику и слушал о предосторожностях, которым учила его девушка, об опасностях, подстерегающих одинокого охотника без оберега. У Вельты были немного печальные, глубокие синие глаза. «Это - не взаправду. Или то было не взаправду», - отгонял Дасава мысли о Сатре.

– Где ты взял такую рубаху? - спросила Вельта. - Такую тонкую нитку даже и не спрядешь. Это из чего же пряжа?

– Не знаю, Вельта, - сказал Дасава. - Я-то ведь не умею прясть!

– И вышивка какая, - сказала Вельта, рассматривая тонкий, вышитый золотой нитью узор на рукаве его рубашки. Она приложила для сравнения к его рукаву свой собственный широкий рукав, по краю которого тоже вились, переплетаясь, причудливые знаки, - красная и зеленая нить по серому холсту.

На тонкой руке у нее Дасава заметил деревянный браслет. Обереги, браслеты, - на Вельте все это было так естественно, как листва на дереве. Сам Дасава носил на пальце лишь узкое кольцо из белого золота.

Белгест подсек рыбу. Теперь он вываживал ее с уверенным и сосредоточенным лицом, все время держа в напряжении дрожащую лесу. Через несколько мгновений борьбы он подвел рыбу к берегу и, нагнувшись, ловко схватил ее за жабры.

Вельта радостно засмеялась, Белгест тоже. Дасава с внезапной грустью смотрел на них, вспомнив, как мало живут люди. Ему самому минуло полсотни лет, а он казался не старше Белгеста. «Этой весной Белгест будет жить на свете уже девятнадцать лет», - недавно сказала Вельта, которая сама была на четыре года его моложе.

Стемнело - Белгест рыбачил по вечерней зорьке. Над елями вспыхнули огромные звезды. Во тьме вокруг небожителя и двоих людей стали виться крупные бабочки, у которых на мохнатом тельце и крыльях светилась пыльца. Это были ночницы, две-три из них сели на волосы Вельты, словно нарочно, чтобы украсить ее собой…

Дайк выздоравливал. Он дремал в кресле у теплого камина, пил лекарства и травяные отвары, приготовленные Гвендис, и рассказывал ей свои сны.

Гвендис переживала радость первого ощущения уюта, первого душистого запаха мяса в похлебке, первой ночи в хорошо натопленной комнате. В доме появились свечи в старых бронзовых подсвечниках, которые до сих пор пылились на чердаке. Стол Гвендис покрыла новой скатертью, купленной у мастерицы в лавке. Утром после завтрака Дайк смотрел, как она составляет список покупок на сегодня. Брать прислугу Гвендис не торопилась и в конце концов наняла только садовника: одичавший сад почти поглотил дом.

В холодный солнечный день сьер Денел подошел к калитке Гвендис. Рыцарь все еще размышлял о снах Дайка. Голубой самоцвет не оказался подделкой. У оценщика глаза сделались величиной с блюдце, когда он увидал это чудо.

Значит, Вседержитель пожелал, чтобы вместо своей жалкой человеческой памяти Дайк обрел знание о падших небожителях - может быть, в назидание людям, может, ради чего иного? Дайк стал орудием, живыми скрижалями. «Надо понять, ради каких высших целей это могло с ним случиться?» - думал сьер Денел.

От калитки через сад вела дорожка. Она совсем недавно была выложена камнем. Коренастый седой человек спиливал сухие ветви на яблоне. В той части сада, что окружала дом, уже воцарился порядок. Бурьян, в котором еще недавно утопал весь сад, на этом клочке был повыведен, земля перекопана в ожидании зимы. Чуть подальше шумели буйные заросли одичавших роз, из них доносились лязгающие звуки садовых ножниц. Кто-то прореживал кусты.

Увидев важного господина, старик поклонился.

– Ты кто? - с удивлением спросил сьер Денел.

– Садовник, сударь. Молодая хозяйка наняла.

– Вот как? Много работы, - отметил рыцарь.

– Что много, то много, - подтвердил садовник. - Молодая хозяйка хорошая, а сад запустила. Что чащоба, заблудиться впору. Очень запустила.

Лязг ножниц в зарослях прекратился, и кусты затрещали - кто-то шел к дому.

– Одному тут не справиться, - продолжал садовник. - Но, спасибо, хозяйка дала помощника. Хороший парень, старается. Быстро управимся.

Из зарослей вышел Дайк с огромной охапкой сухих веток.

– Вот он, - с довольным видом кивнул на парня садовник. - Дайк, неси все в ту кучу.

Дайк понес сухие ветви за дом, и, пока сьер Денел осматривал ухоженную часть сада, вернулся, отряхивая руки.

– Добрый день, сьер рыцарь.

– Добрый день, Дайк, - сказал сьер Денел. - Я пришел с тобой поговорить.

Дайк пошел впереди рыцаря в дом. Пол и ступени знакомо поскрипывали.

– А где госпожа Гвендис? - спросил сьер Денел.

– Ушла на рынок, скоро вернется, - ответил Дайк.

Он проводил рыцаря в библиотеку. Сьер Денел опустился в высокое деревянное кресло, велел Дайку:

– Подойди ближе, - и продолжал. - Итак, ты нашел бриллиант, потому что видел во сне тайник?

Дайк еще раз коротко рассказал, как добыл драгоценный камень.

Сьер Денел одобрительно кивнул:

– А сам этот… ларец и бриллиант? Они были в твоих руках точно такие, как во сне?

Дайк подтвердил.

– Значит, ты мог бы найти любое место из твоих снов и любую вещь?

– Я думаю, - подтвердил Дайк. - Конечно, если место не ушло под воду и если вещь до сих пор там лежит.

– А ты бываешь в твоих снах только здесь, на земле Анвардена?

Дайк мотнул головой.

– Я много что вижу… Здесь - Бисмасатра. На севере, наверно, будет Дасавасатра. Ее собираются строить, - Дайк понял, что оговорился, и растерянно объяснил. - То бишь… Когда во сне я вижу Дасаву Санейяти, он собирается ее строить… А их главная Сатра далеко…

– Ты, я смотрю, говоришь на языке небожителей? - усмехнулся Денел. - Все эти имена и названия…

Дайк только повел широким плечом - мол, лучше бы я не говорил на нем.

– И если бы, к примеру, тебе дали корабль, лошадей, охрану, ты нашел бы, где были эти древние поселения? Ты помнишь их?

– Да… помню. Я бы смог проехать путем Дасавы до поселения племени Белгеста.

Денел насторожился:

– А туда, где было главное государство небожителей? В Сатру? - продолжал расспрашивать он.

Дайк утвердительно кивнул.

У Денела забилось сердце.

– А что было там?

– Там они сотни лет живут… жили… за такой… - Дайк показал руками, - большой Стеной, чтобы отделить свою землю от всего мира. У них были сокровища и светло-серые кони с белыми копытами. Небожители привели их с собой из небесного края. Они много чего принесли оттуда: украшения, ткани, оружие… Не такое оружие, с которым потом ездили воевать сюда. То ржавело от крови. А небесное хранилось в память о славных предках, которые теперь правят Ависмасатрой… брошены в Подземье, вот что я хочу сказать. Оружие, выкованное еще до Ратваханы… до Сошествия небожителей с небес, - перевел сам себя Дайк и закрыл глаза, вспоминая блеск и сверкание небесных драгоценностей.

Денел молча слушал. Так он и предполагал еще до этого разговора… Выслушав Дайка, рыцарь стал прощаться. Ему нужно был обдумать, как следует распорядиться этим необыкновенным даром?

После завтрака Гвендис перемыла в тазу посуду, вытерла полотенцем.

– Я на рынок, Дайк, - сказала она, сняв с кресла свою шаль и накинув на плечи. - Не скучай, скоро вернусь.

Дайк послушал, как она легко сбежала по скрипучей лестнице, - и пошел работать в сад.

Как раз в тот день приходил сьер Денел. Когда вернулась Гвендис, Дайк рассказал ей об этом.

– Чего он хочет? - удивилась девушка. - Чтобы ты привел его в Сатру?

– Я не поведу его в Сатру, - вдруг сказал Дайк. - Рыцарь Денел спрашивал про драгоценный камень, как я его нашел и могу ли еще находить такие вещи. Должно быть, он хочет, чтобы я нашел сокровища для его короля.

Гвендис обеспокоенно молчала. Глаза Дайка вдруг хмуро блеснули:

– Но я никому ничего не скажу о Сатре. Да, я сумел бы найти туда дорогу. И да, там были сокровища. Но они никогда не попадут в сокровищницы анварденской знати.

До сих пор Дайк не мог себе представить, чтобы кто-нибудь из знатных господ в чем-то от него зависел. Именно поэтому Дайк в благотворительной больнице или среди пустых бочек гавани совсем не задумывался о них. Но неожиданно оказалось, что Дайк держит в руках какую-то нужную высшему сословью нить. Он мог отдать им ее, а мог и не отдать. И он сразу ощутил с забившимся сердцем, что ни за что не отдаст.

– Это из-за благотворительной больницы, - Дайк криво усмехнулся. - Теперь я дал себе слово никогда не делать ничего для тех, за счет чьих подачек я лечился…

Гвендис еще никогда не видела, чтобы Дайк говорил о чем-нибудь с чувством унижения, оскорбленной гордости.

– Там было так ужасно? - поняла Гвендис.

Дайк утвердительно кивнул.

– Пусть хоть раз нищий бродяга не даст им того, что они попросят. Пусть у них тоже будет не все, что они хотят, - добавил он.

Дайк умолк, в углах губ пролегли упрямые складки.

Потрясенная Гвендис коснулась его руки. До сих пор она присматривала за Дайком, как за ребенком. Ее обрадовало и одновременно встревожило, что у него, забывшего себя, тем не менее есть своя воля.

– Хорошо… - успокоила его Гвендис. - В конце концов, никому неизвестно, что именно тебе снится на самом деле. Если ты скажешь, что перестал видеть дорогу в Сатру, тебя никто не сможет заставить ее показать. Твоя память - не карта и не компас, Дайк, чтобы ими пользовались без твоего согласия. Только обещай мне не дразнить сьера Денела, что ты все знаешь, но не скажешь.

Под вечер садовник ушел домой. Дайк поднялся из сада наверх к Гвендис. Она сидела у камина с тяжелым целительским трактатом в руках.

– Гвендис, ты читаешь?

Она подняла голову:

– Хочешь поговорить?

– Нет… - Дайк чуть замялся. - Я хотел позвать тебя в сад. Там закат и… уже не такая чащоба, как раньше. Пойдем?

Гвендис улыбнулась. Она почувствовала, что в короткий срок Дайк привязался к саду и хочет, чтобы она посмотрела на изменения, в которые он вложил свой труд. Гвендис встала и накинула на плечи шаль. Дайк подал ей руку на лестнице. По-прежнему держась за руки, они вышли за порог.

По выложенной камнем дорожке Дайк повел Гвендис в глубину сада, в прореженное пространство между кустами одичавших роз и сирени, облетевших по осени. Над головой нависали тонкие сплетенные ветви вишен и слив.

– Я буду садовником у тебя, - весело сказал Дайк. - Здесь много места. Можно держать сад так, чтобы он цвел с самой весны и до поздней осени. Все цветы, кусты и деревья цветут в свой срок, вот и подобрать, чтобы, когда одни отцветут, распускались другие.

Дайк возился в саду целыми днями, а Гвендис сидела за книгами. Она продолжала и посещать окрестных больных. Теперь Гвендис можно было перестать заниматься лекарским ремеслом, но она не хотела его бросать.

Дайк сам делал всю работу во дворе, колол дрова, носил воду, топил очаг. Гвендис готовила, ходила по лавкам, прибирала в нескольких комнатах (остальные так и остались нежилыми) и шила. Она сшила себе платье и пару новых рубашек Дайку.

Кровать Гвендис Дайк перенес обратно к ней в спальню, потому что камин теперь топился и там. Дайк уже меньше тяготился своими снами, хотя по-прежнему часто видел Сатру. Гвендис убеждала его:

– Тебя лишил памяти не сон. Ты сам сказал: сны появились потом, после всех бед, которые ты перенес. Как любой человек, ты наутро просыпаешься самим собой. Поэтому тебе нечего бояться. Попробуй думать о своих видениях иначе. Они дают тебе знания, которых нет ни у одного живущего в наши дни человека. Они уже помогли тебе найти удивительный драгоценный камень. Твои сны - странный, необычный, но все-таки дар. А если тебе приснится кошмар, - я же тут, рядом. Я разбужу тебя, ты расскажешь мне сон и успокоишься.

Гвендис говорила с Дайком обо всем, что знала сама. Девушка втайне надеялась, что какая-нибудь мелочь из ее рассказов натолкнет Дайка на воспоминание о прошлой жизни.

Недавно сьер Денел упомянул о похожем на Дайка человеке по имени Гойдемир из Даргорода. Это навело Гвендис на мысль: Дайк не обязательно вард; высокий и светловолосый, он мог быть и северянином из даргородской земли, и даже хельдом. Хельды - мореходы из Хельдерики, с холодных берегов Хельдвика. А Дайка спасли из моря. Нужно проверить: пусть бы он услышал речь того или другого из этих народов, увидел их вещи, одежду. Есть растения, которые растут только на севере. Дайк говорил о северных ягодах и кустарниках. Здесь таких нет. Но о них Дайк знает из снов про родину Белгеста…

Гвендис жалела, что никогда не училась даргородскому наречию. Отец его не знал, и книг на нем Гвендис никогда не видела. А у хельдов, кажется, и вовсе нет книг. Отец считал эти края варварскими, дикими, глухими - что может дать образованному человеку знание таких языков? Девушке оставалось ждать, пока на рынок приедет купеческий обоз из Даргорода.

Сьер Денел принадлежал к ордену орминитов. Небесным покровителем ордена считался первый король Анвардена Ормин, законодатель и просветитель вардов. Своим оружием и имуществом орминиты клялись поддерживать королей Анвардена и священное мироустройство.

Сьер Денел считал, что Дайк сделал свое дело: донес весть до того, кто в состоянии ею распорядиться. Теперь он, Денел, несет ответственность за дальнейшую судьбу предания о стране падших небожителей и о сокровищах, похищенных с неба.

Чудесный камень, находку Дайка, сьер Денел воспринимал как знамение. Высшая воля недаром лишила Дайка памяти: большинство людей в ясной памяти постарались бы утаить клад или использовать его в своих интересах, а Дайк исполнил роль орудия, хотя и тупого, но честного.

Теперь вардские рыцари должны отправиться на поиски небесных сокровищ небожителей, какую бы дорогу ни указал им этот бродяга-сновидец, чтобы сокровища Сатры были возвращены Вседержителю и возложены на алтари в его храмах.

С этими мыслями сьер Денел снова пришел в дом Гвендис для разговора с Дайком. Неожиданно Гвендис стала горячо упрашивать его оставить Дайка в покое и позволить ему жить своей жизнью. Сьер Денел строго объяснил ей, что ее подопечный - орудие высших сил.

– Как ты собираешься употребить свой дар? - спросил он стоящего перед ним Дайка.

– Никак, пока не узнаю, кто я, - коротко ответил тот.

Денел покривил губы:

– Ты хочешь получить денег за свое знание?

Дайк отрицательно мотнул головой:

– У меня уже все есть.

– Твой дар даст тебе возможность послужить государю.

Дайк промолчал.

– Твой дар будет употреблен во славу Вседержителя.

Новое молчаливое отрицание.

Рыцарь короны встал с кресла возле камина и подошел к Дайку вплотную. Их глаза встретились.

– Почему же нет?

– Потому что я не знаю, кто я, - повторил Дайк. - Может быть, я бы никогда бы никому не сказал о Сатре, если бы я это знал. А может, наоборот… Я должен сперва понять, зачем я жил, что любил, ради чего рисковал в той жизни, чтобы в этой не стать врагом самому себе.

Сьер Денел внезапно повысил голос:

– Это так важно?! А если ты был ублюдком, морским разбойником, грязным мерзавцем? Ты такого высокого мнения о себе, что желаешь сохранить себе верность? Боишься по неведению пойти против самого себя - и ради этого готов зарыть в землю дар Создателя? Высоко же ты себя ставишь, парень. А у самого грязные руки.

Дайк внимательно осмотрел свои исцарапанные ладони.

– Это въелся сок от коры. Водой сразу не смоешь, только со временем сойдет.

– Ты ставишь себя самого выше того дара и предназначения, которое в себе несешь? - глаза рыцаря гневно потемнели.

– По-твоему, то, что со мной случилось, - высшая воля, сьер Денел? Ну, что ж… Мне было очень тяжко, когда я болел, и еще хуже, когда стал считать себя сумасшедшим. И если кто-то сделал это со мной нарочно, я ему никогда не прощу без объяснений, и вслепую не буду ему служить.

– Человек всегда служит Творцу вслепую, - оборвал его сьер Денел. - Уже потому, что смертные не могут постичь его мудрости.

– Я никогда не буду делать того, чего не понимаю, - возразил Дайк. - Ты говоришь о Вседержителе, который создал небожителей и людей. Если мы вправду созданы неспособными его понимать, то, стало быть, он не получит и моей службы.

Сьер Денел побледнел, меряя его взглядом.

– Советую не забывать, что бриллиант, за который ты имеешь теперь стол и кров, ты получил только благодаря своему особому дару. Придется отрабатывать, парень. Никуда не денешься: не захочешь добровольно - Создатель взыщет. У тебя очень мало выбора, дружок. Если будешь продолжать в том же духе, то, боюсь, все-таки кончишь жизнь под забором. Не шути с высшими силами: они могут и отнять дар. И тогда у тебя не будет ни своей, ни чужой памяти. Останешься ты полоумным Дайком, какому место в благотворительной больнице.

– Господин королевский рыцарь! - твердо перебила его Гвендис. - Я должна извиниться, что не успела раньше сказать… Может случиться, что Дайк - на самом деле Гойдемир, младший сын даргородского князя. Ты не должен говорить с ним, как с бродягой.

Сьер Денел обмер. Только мелькнуло в голове: «И тот Гойдемир тоже сказал: «Я из старинного рода».

Эту неожиданную новость Гвендис узнала совсем недавно.

Осень подходила к концу. Косо летели густые хлопья мокрого снега, и едва долетев до земли, начинали таять. На дороге стояли лужи, одна натекла у самой калитки. Ветви облетевших деревьев в саду поникли. Нижние окна дома заслоняли отсыревшие голые кусты палисадника.

Дом Гвендис весь скрипел и шатался, поэтому она недавно наняла плотника. Зимой у Дайка не было работы в саду. Он попросил Гвендис не говорить плотнику, что он сам - не наемный работник. Тот, как в свое время и садовник, думал, что Дайк - поденщик, взятый госпожой ему в помощь.

Дайк чувствовал себя увереннее оттого, что делал дело, и из его рук выходило что-то прочное, что можно пощупать. Они с плотником уже заканчивали починку лестницы, которая раньше так и плясала под ногами. Так же Дайка раньше радовал сад, теперь засыпанный снегом. Гвендис с улыбкой думала: «Он сам нашел себе лечение. Дайк приручает наш дом. Он починил лестницу, перестелет половицы и почувствует, что все в его руках».

Утром на рынке Гвендис сказали, что прибыл торговый обоз из Даргорода. Она сейчас же вернулась домой за Дайком. Вместе они разыскали торговый ряд, где приезжие разложили товары: пушнину, мед, украшения и ткани… Бородатые купцы в длиннополой одежде на меху, одетые теплее, чем жители Анвардена, потому что пришли из холодных краев, важно ожидали покупателей. Дайк подошел к ближайшей лавке, глядя то на товар, то на чужие лица. Он сам не знал, что с ним будет, если память вдруг отзовется на что-нибудь и размотает перед ним весь клубок его прошлого. И тут же всплывала тоскливая мысль: «Нет, не вспомню, не одолею… Темно, как в омуте, в голове…»

Гвендис стала выбирать ткани. Она не только хотела дать Дайку время осмотреться, но и на самом деле собиралась купить материи.

Вдруг один из купцов, мельком бросивший взгляд на Дайка, разинул рот. Другие сгрудились, наперебой обращаясь к нему на своем тяжелом и звучном языке.

Дайк окаменел. Ему чудилось, он вдруг вообще позабыл человеческую речь. Переводя беспомощный взгляд с одного купца на другого, он видел лишь их шевелящиеся губы, выпускающие облачка пара в холодный осенний воздух.

– Он не понимает по-вашему, - вмешалась Гвендис, обращаясь к торговцам.

– Как же не понимает, когда он сам наш княжич Гойдемир?! - на наречии вардов ответил старший купец. - Что ты, княжич, молчишь? А у нас для тебя добрые вести! Можешь ехать домой. Тебя уж год как простили!

– За что?.. - почти шепотом спросил Дайк.

– Как за что? - широко развел руками купец. - Вот тебе и раз!

Дайк потряс головой:

– Я не Гойдемир… Я не знаю, кто я.

– Он ничего не помнит после болезни, - вставила Гвендис, взяв Дайка за локоть.

Ошеломленный бородач замолк. Внушительные, с обветренными с дороги щеками, купцы начали сочувственно разглядывать Дайка. Он опустил голову и ссутулился, точно осужденный, который стыдится людских глаз.

Старший обернулся к Гвендис. На его широком добродушном лице читалось раскаяние:

– Беда! Может, и ошиблись. Посмотришь - будто бы он… А будто и не он!

– Ведь с тех пор шесть лет минуло, - подсказал ему товарищ. - За такие сроки меняется человек. Как его узнаешь, когда он сам себя не узнаёт?

– Мать бы узнала. Любимый сын был у княгини, - добавил третий.

Дайк снова поднял голову и обводил даргородцев беспокойным взглядом.

– Пойдем, Гвендис, - вдруг нетерпеливо попросил он.

– Сейчас, идем, - подтвердила она и быстро попрощалась с купцами.

Те в своих меховых полушубках все переглядывались и ахали по-своему им вслед, сочувственно и как-то хлопотливо взмахивая руками и мотая бородами.

Гвендис привела Дайка домой: он шел, как во сне, и чуть не прошел мимо калитки.

Это было похоже не на разгадку, а скорее на новую загадку в судьбе Дайка.

– Если он Гойдемир, почему он тогда знает наш язык, но не помнит своего родного? - спросил сьер Денел.

Гвендис на правах лекаря о многом расспрашивала Дайка. Он рассказывал ей, что, отлеживаясь в хижине спасшего его рыбака, сперва вовсе не говорил ни слова. Понемногу Дайк начал повторять за хозяйкой, которая ухаживала за ним. Долгое время и сама Гвендис замечала, что Дайку трудно выражать свои мысли. Девушка-лекарь ответила Денелу то, что казалось ей самым возможным:

– Если Дайк до болезни знал язык вардов, после болезни он скоро заговорил на нем, просто потому что все время слышал его вокруг.

Дайк не вмешивался в разговор, с нахмуренным лицом прислушиваясь к объяснениям.

Гвендис продолжала:

– Дайк может быстро научиться всему, что знал раньше, и стать таким, как был. Если он родом из Даргорода и вернется домой, он начнет вспоминать все, что делал в прошлом.

– Почему он тогда не сумел взять в руки меч? Ведь я пытался проверить, привычно ли для него оружие! - возразил сьер Денел. - Неужто княжич не держал в руках клинка!

Гвендис ответила:

– Дайк не сумел взять меч, как не смог сразу начать говорить в хижине у рыбака… - и добавила, высказывая заветную мысль, вычитанную из лекарских трактатов. - Но если бы Дайк испугался или рассердился, если бы он сам захотел тебя ударить, сьер Денел, его руки могли бы вспомнить, как это делается.

«Судьба этого парня все запутанней, - сдвинув брови, рассуждал рыцарь. - Может, он и в самом деле сын государя из далекого Даргорода. А вдруг купцы обознались? Кто не хотел бы, не имев ничего, получить разом все - дом, семью, власть и богатство? Что если Дайк теперь осмелится «вспомнить» то, чего на самом деле с ним никогда не было?…»

– Госпожа Гвендис. Я вижу, ты до сих не наняла никакой прислуги, сама ходишь на рынок. Боюсь, я должен просить тебя потерпеть немного еще. Я не хочу, чтобы через прислугу вышел наружу слух про даргородского княжича и вообще про все странности Дайка. Если тебе нужен домашний слуга, я пришлю тебе своего, он не станет болтать. Я уже говорил, что мы становимся соучастниками какой-то тайны.

– Мне ничего не нужно, сьер Денел, - поспешно заверила Гвендис. - Я не хочу видеть посторонних людей, даже если это прислуга.

Сьер Денел нахмурился.

– Хорошо. На этом я прощаюсь, госпожа Гвендис, не откажи проводить меня до двери.

Они вдвоем вышли на лестницу. Сьер Денел в раздумье проговорил:

– Все не так просто, госпожа Гвендис. Возможно, Дайк - княжич Гойдемир. Но одновременно он безумный человек, который кажется мне не таким смирным, как на первый взгляд. Будет лучше, госпожа Гвендис, если в доме станет ночевать мужчина, который готов тебя защитить. Я хочу прислать своего оруженосца: это скромный и смелый юноша…

– Сьер Денел! - перебила Гвендис. - Я ценю твою заботу. Но Дайк и так боится самого себя! Если он узнает, что ко мне приставили сторожа… Нет, я этого не допущу.

Сьер Денел вздохнул. Он видел, Гвендис считает себя «мужчиной» в собственном доме, хозяйкой самой себе. Она слишком привыкла жить по-своему. Пока они втроем связаны общей тайной, это хорошо. Но вообще для девушки в этом нет ничего хорошего… Сьер Денел ощущал невольное сочувствие ее судьбе: Гвендис ему все сильнее нравилась.

С этих пор королевский рыцарь стал часто бывать у нее в доме, чтобы убедиться в ее безопасности.

Когда он ушел, Дайк сказал Гвендис:

– Я хочу знать, в чем был виноват этот Гойдемир. За что его простили? Не могу больше ждать. Сейчас пойду к обозникам спрошу.

Гвендис подняла на него неспокойный взгляд:

– Сходить с тобой?

Дайк чуть улыбнулся:

– Я сам. Не надо тебе идти, скоро стемнеет. Вернусь - все расскажу.

– Хорошо, Дайк, - Гвендис кивнула. - Я закроюсь. Когда вернешься - постучи. Не лягу, пока ты не придешь.

В ответ на эти слова Дайк вдруг улыбнулся широко и открыто, молча сделал утвердительный жест и пошел на лестницу. Только у двери обернулся:

– Счастливо, Гвендис! Скоро приду!

Чтобы скоротать время, она села за шитье. Это занятие у Гвендис не переводилось, потому что ни у Дайка, ни у нее еще толком не было хорошей запасной одежды. А вдруг Дайку придется ехать в Даргород? Гвендис грустно улыбнулась. Ткань хоть куда, она сошьет не хуже, чем можно купить…

Свечи сильно оплыли: Дайка не было долго. Гвендис еще не боялась за него. Ведь купцам нужно рассказать ему длинную историю. Дайк не помнит ни обычаев Даргорода, ни быта. Ему все придется объяснять.

«А если они ошиблись?» Дайк слушает рассказ о беспокойной судьбе этого Гойдемира (была бы его судьба спокойной, купцы не говорили бы: «тебя простили, можешь ехать домой».)… Каково примерять на себя чужую судьбу: вдруг моя? С чем Дайк вернется назад: с желанием, чтобы этого с ним никогда не было, или с предчувствием, что Даргород - его родина?..

Гвендис несколько раз вставала, смотрела в окно, выходившее на фасад дома, но темная улица была пуста, падал мокрый снег. Наконец хлопнула калитка. Гвендис схватила свечу и побежала вниз. Отворив дверь, она увидела промокшего Дайка. Снег таял на его волосах.

– Ну что? - она взяла его за руки. - Тебе холодно. Пойдем скорее, потом расскажешь.

Гвендис пошла впереди наверх. Тяжелый подсвечник Гвендис несла в левой руке, а правой поддерживала высокую, недавно заправленную свечу. Идя следом, Дайк смотрел на ее плечи в темной шали и венком уложенную вокруг головы светлую косу: в свете свечи коса стала точно белого золота.

Часть 2

Дайк не мог судить, что в рассказах даргородских купцов правда, а что просто байки, каких, должно быть, немало ходило в народе о княжиче Гойдемире.

Веледар и Гойдемир были братья-погодки. Старшему Веледару суждено носить даргородский венец. Младшему - как придется.

Их отец все силы кладет на укрепление в Даргороде единой власти. Самодержавие и неизменный вовеки, поддержанный церковью уклад - вот чего он хочет добиться. А препятствие на этом пути - сильный, буйный даргородский народ, за прежние века привыкший совсем к другому укладу.

Пока старший брат служит отцу как даргородский воевода, младшему дана воля…

В ту пору Гойдемир ездил на охоту, бывало, сиживал в кабаках, а, бывало, молился в храме даргородской небожительнице Ярвенне, заводил дружбу с простонародьем и участвовал в любых игрищах и состязаниях, которые заставал.

В деревне Лесная Чаша он появлялся чаще всего. Но там не девушка у него завелась, а старик-знахарь, от которого княжич перенимал совсем не те истины, что перенял бы от молодой красавицы.

– Кулак, княжич, - палица простого человека. Это ты всегда при мече. А мы и с голыми руками… Бьешь ты без ума: все с плеча. Добьешься, что сухожилья себе порвешь, - старик пощупал Гойдемиру плечо, показывая, где именно порвутся сухожилья. - Стой на месте, дай я тебя чуток толкну.

От толчка в грудь Гойдемир оступился и взмахнул руками, чтобы не упасть.

– Ну вот, вот! - высоким голосом воскликнул старик. - Ты посмотри, сколько в тебе весу, а сколько во мне - и что с тобой сделалось? Не сила нужна, а хлест.

Старый бобыль по кличке Волчий Хвост, сам бывалый боец, в молодости не раз ходил в «стенку» с соседними селами, показал себя и на Даргородских игрищах, где наравне с княжеской дружиной состязалось простонародье.

– Сам увидишь, княжич, погасит твой отец светоч Даргорода, - с безнадежностью говорил он Гойдемиру.

Тот понимал, что за «светоч»: сила народа. Исконно дружина дарогродских князей была невелика. В случае войны поднималось народное ополчение, поэтому простые люди хранили у себя в домах боевое снаряжение, а в обычаях держалось немало воинских праздников, состязаний и игрищ.

Опора на ополчение была помехой для княжеских завоеваний: ополчение без особого задора шло драться на чужой земле. Больше того, даргородскому князю всегда самому приходилось помнить страх перед народом. Хорошую смуту дружине было не сдержать. Самый лихой князь должен был править с оглядкой, чтобы у его пахарей не переполнилась чаша терпения.

Этот расклад попытался изменить князь Войсвет. Он задумал по примеру западных королей набрать постоянное войско, запретить простонародью не только носить, но и хранить оружие и упразднить многие игрища и состязания в деревнях. Гойдемир с детства слышал, как отец говорит: «Не попущу, чтобы князь терпел узду от холопов. Я за свою власть дам ответ перед своей совестью и Вседержителем: ему, а не черни, судить, где от меня было благо, а где зло. Как хотят, а слушать себя я людей заставлю!».

– Быть нам, Гойдемир, как стадо овец, - дребезжащим голосом жаловался худощавый, пепельно-седой старик. - Разучатся люди за себя стоять. Сильная власть и слабый народ - вот где начало всем бедам. Я тебя еще научу биться, а там все забудется. Не только доспехи у нас князь Войсвет отобрал, он ратный дух из нас вырвал. Наше дело теперь только его кормить, а уж он нам будет пастух с дружиной-собаками.

Старик не боялся говорить этого Гойдемиру. Что младший княжич - чистое сердце, знал всякий, доноса от него не жди.

– А ты хороший плясун - ну и боец будешь хороший, - перевел он речь на Гойдемира, похлопав его ладонью по широкой груди. - Разницы-то немного. Пожалуй, княжич, на солнцеворот приходи к нам на игрища. Только язык держи за зубами.

– Где ты был, брат?

– На охоту ездил, - лукаво улыбнулся Гойдемир.

– А кто же скулу тебе разбил?

– Да в кабаке отдохнуть остановился.

Братья сидели друг против друга за дубовым столом. Между ними стояло угощение: солонина и кувшин пива. В просторной горнице никого больше не было.

Услыхав ответ Гойдемира, Веледар покачал головой:

– А делом тебе не хочется заняться, брат?

Гойдемир поморщился:

– Какое дело, брат?

– Когда мне придет черед надеть княжеский венец, тебе быть бы у меня воеводой, - произнес Веладар.

Гойдемир усмехнулся, опустил голову, потом снова посмотрел на брата:

– Велишь - буду. Ты старший.

У Гойдемира только начинала пробиваться борода, у Веледара уже оброс подбородок. Но оба были похожи: два молодых богатыря, со светло-русой гривой, почти такими же светлыми бровями, с серо-голубыми глазами и крепкими скулами.

– А без веления ты мне служить не хочешь? - тяжело уронил Веледар. - Мне со временем нужен будет верный человек, а кто вернее брата? И тебе не всю жизнь по полям зайцев гонять и в кабаках с девками обниматься…

Гойдемир отхлебнул пива из украшенной резьбой кружки и ответил о другом:

– Откуда-то, брат, у нас роскошь стала заводиться. Как я одет, а как ты. Зачем отец поборы увеличивает? В тереме ковры восточные, драгоценное оружие, меха. Твое зерцало сияет, как у небожителя, и все в золотой насечке, колчан изукрашен каменьями, уздечка у лошади самоцветами горит. Князь за стол - чужеземные яства, везде шелк да бархат. К чему это? Так у нас прежде не было заведено.

Он сам был в льняной рубашке, а брат - в расшитом кафтане из тонкого сукна, охваченном изукрашенной опояской.

Веледар шевельнул бровью:

– Ты, брат, уж не завидуешь ли? - и махнул рукой. - Не понимаешь ты, Гойдемир… Отец делает все, чтобы Даргород стал великой державой. Думаешь, дорог мне этот кафтан? Мне дорого, что никто не скажет больше, будто даргородские князья - деревенщины и ходят в отрепьях. Ты не понимаешь, Гойдемир, что мы с отцом делаем сейчас, - повторил он. - Наши предки не знали роскоши, потому что не смели возвышаться над простонародьем. Народ был слишком силен, а князья слишком слабы. Теперь мы должны показать другим державам, что и мы - властелины, не слабее других. Я хочу, чтобы Даргород стал великим. А для этого есть один путь: чтобы у нас, как в Анвардене, князь был единственной защитой и спасением народу, а не наоборот.

– Пастухом… - с тихим упреком сказал Гойдемир. - Чем тебе Даргород прежде не был великим? Никакого соседа мы не боялись, потому что кто рискнет против народной войны? Торговали мы не меньше. А Даргород был богаче, - не приходилось содержать ваше большое войско и вашу чужеземную роскошь. Не верю, будто величие Даргорода в том, чтобы вардский король вас с отцом не называл деревенщиной. Зачем Даргороду другое признание, кроме того, что у нас есть пушнина и мед, и зерно для торговли, а завоевать нас не сможет ни один король?

Веледар молча до дна осушил свою кружку и шмякнул ее на стол.

– Уж не в кабаках ли ты этого наслушался?

Гойдемир пожал плечами:

– А хоть бы и в там. А может, мне на охоте сорока протрещала.

Веледар сурово нахмурился:

– Ты бы меньше слушал всяких сорок, Гойдемир. Вот я не знал, что у нас Даргородом любой нищеброд управлять готов, а ты и слушаешь!

– Сам видишь: что из меня за воевода и преданный тебе человек?

– Это верно… - Веледар помолчал. - Что ж, счастливо гонять зайцев по полям, брат. Вижу, ничего путного из тебя не выйдет.

Гойдемир заглянул в покой матери Ладиславы. Здесь всегда тихо, летом прохладно, а зимой тепло. Выходящие в сад окна открыты, и ветер шевелит вышитыми занавесками. На дощатом полу перед лавкой - узорный мягкий ковер из Этерана. Дубовые лавки, сундуки, на столе лежит закрытая книга на наречии вардов. Княгиня учена и знает языки.

– А где матушка? - спросил Гойдемир заглянувшую в покой служанку.

– Сейчас позову, она в девичьей вышивки смотрит, - ответила та.

Гойдемир постоял посреди покоя, который помнил с раннего детства. На столе блюдо - с яблоками. По стенам вышитые полотна и образы небожительницы Ярвенны. В народе Ярвенну звали «даргородской хозяйкой». Ей был посвящен собор на Старой площади. Вседержитель ниспослал ее старинному северному княжеству, чтобы передавала здесь его волю, творила чудеса и благословляла славные начинания.

Вот изображение Ярвенны Путеводительницы - светлая фигура на темном. В высоко поднятой правой руке - светильник, и сама вся в сиянии. Народ верит, что если такой образ положить умершему в гроб, то Ярвенна Путеводительница «выведет» душу на небо и спасет от мрака Подземья.

Вот Ярвенна Созидательница. По преданию, когда возводился Даргород, небожительница явилась и благословила первый камень в основании крепостной стены. Ярвенна на этом образе простирает руки в сторону строителей и тогдашнего молодого князя.

Созидательнице молились при закладке новых зданий, а женщины - и просто так, чтобы она помогла обустроить дом.

Ярвенна Наставница со свитком в левой руке. Ярвенна Целительница над ложем больного. Гойдемир улыбнулся: на этом образе Ярвенна особенно напоминала ему мать. Ему иногда так и казалось, что он смотрит на изображение молодой Ладиславы. Выражение лица - милое, ласковое, спокойное. Но в широко открытых серых глазах - мудрая твердость. Голова ее непокрыта, и гладко зачесанные назад распущенные ниже плеч светлые волосы переливаются в сиянии, которое излучает небесная вестница. «Славься, даргородская хозяйка», - поклонился образам Гойдемир и сел на лавку за стол, открыл книгу…

Княгиня вошла в покой - прямая, в синем платье до полу. Лицо ее начало увядать, появились морщины, темно-серые глаза с каждым годом казались все больше, а щеки впадали; в светлых волосах, заплетенных в косу, поблескивала седина. Тонкий серебряный обруч украшал голову. Ладиславе сказали, что пришел Гойдемир.

Гойдемира князь, словно в уступку за старшего сына, оставил матери. Однажды, навещая жену, он даже сказал об этом вслух. «Смотри, Ладислава, - произнес князь Войсвет. - Младший - бездельник, от рук отбился, ни на какое дело не годен. Пока гуляет и бьется на кулаках, я его не трону. Но будет что хуже - смотри!» Сердце Ладиславы сжалось от тревоги, но она ответила твердо: «Оставь его в покое. Веледар все дальше уходит от меня, ты готовишь его быть тебе сменой - а второго моего сына не трогай. Он вашим делам не мешает».

Когда в покой вошла мать, Гойдемир встал, но она сейчас же усадила его на лавку.

– Вот яблок поешь, а сейчас прикажу подать пирогов.

Но Гойдемир удержал ее, взяв обе ее руки:

– Подожди… Ты что-то побледнела, нет, матушка? Много сидишь над книгами и над рукодельем. Давай уж пойдем с тобой в сад гулять. Я теперь нескоро из дома отлучусь. Совесть заела. Как подумаю, что ты тут одна… Хочешь, матушка, я тебе перепелку поймаю? Сколько их в поле возле старого ветряка!

Княгиня засмеялась, прижала к груди голову сына.

– Пусть бегает перепелка в траве, не тронь ее, даргородский сокол.

– Ладно, - сказал Гойдемир, не отстраняясь. - А что мне делать? Не знаю… Так бы хоть перепелку ловил… Нет мне места в Даргороде, матушка. Только бездельничать, да пить, да верхом скакать. Или в воеводы метить после брата, когда он сам княжить будет. Так уж лучше по мне быть дураком безобидным, чем с отцом и с Веледаром гнести народ и укреплять под собой престол.

Княгиня молча гладила волосы сына, не отпуская его от себя.

– Да, не надо тебе быть с ними… Ты прав, лучше безобидным…

Гойдемир тяжело вздохнул, но вдруг тихо хмыкнул, высвободился из рук матери:

– Выходит, я тебе жаловаться пришел? Ну, нет. Пойдем в сад, матушка? Дай яблоко.

Княгиня подошла к блюду с яблоками, переложила несколько, выбирая лучшее. Оно было бледно-желтым, точно налитое медом под кожурой. Мать подала яблоко Гойдемиру. Чудилось, от спелости оно даже чуть светится изнутри. Когда Гойдемир взял яблоко в руку, на его широкую ладонь лег будто бы лег слабый золотистый блик.

Вскоре князь Войсвет ополчился и против народной веры. На этот раз князь начал с собственной семьи.

– Вот что, - сказал он жене, придя на женскую половину. - Сама ты с детства веруешь, как простолюдинка, и Гойдемира приучила.

Ладислава удивленно подняла на мужа настороженные большие глаза:

– Никогда ты плохого о моей вере не говорил. Что-то новое у тебя на уме?

– Чьими образами у тебя все стены завешены?

– Так и сам знаешь чьими, - пожала плечами Ладислава. - Даргородской хозяйки, Ярвенны.

– Вот потому и говорят о нас в мире, что мы - дикари, не Творцу, а простой его вестнице поклоняемся, - сказал Войсвет. - Небожительница Ярвенна пусть славится, только у нас ради нее Вседержителя забыли. Чуть что: оборони, хозяйка, защити, хозяйка! Про Творца только по особым праздникам вспоминают. Получается, у нас не единый бог, а мы себе новую богиню-женщину сделали. И ты ей все кланяешься, как деревенская баба, и сын за тобой!

– И так держишь меня взаперти, хоть веру мою оставь в покое! - не стерпела княгиня. - Да и народа веру лучше не трогай, Войсвет. Не иди с народом на разрыв, - вырвалось у нее.

– Ты понимаешь, что говоришь? - сурово нахмурился Войсвет. - Я бьюсь за то, чтобы даргородские князья отныне правили державой по собственной совести и без страха, а ты меня учишь с чернью считаться!

Настроенный искоренить суеверие, князь Войсвет приказал строго ограничить почитание Ярвенны и запретил справлять народные праздники, связанные с ее именем, но возникшие как земледельческие или семейные обряды.

Гойдемир, по-прежнему часто бывавший в Лесной Чаше и окрестных деревнях, слыхал, что кое-где княжеская дружина разгоняла игрища в честь Ярвенны, и князя Войсвета в ту пору, несмотря на поддержку церкви, впервые стали называть нечестивцем. Осенью, когда стоячая вода уже начинает покрываться паутиной льда, началась смута.

Сам Гойдемир в то время был дома, в своем покое, просторном и пахнущем не жильем, а деревом, из которого он был сделан: Гойдемир редко жил у себя подолгу, и здесь не устоялось никаких жилых запахов. По его попущению углы давно бы затянула паутина, но мать сама присматривала за покоем сына.

При вести о смуте Гойдемир угрюмо заперся у себя. Он не хотел выходить, мерил шагами пол, не пускал никого прибраться и приказывал принести себе браги. Тем временем первое выступление даргородцев было подавлено окрепшим за последние годы княжеским войском. Но сам бунт еще не захлебнулся в крови, как раздался клич: «Венец - Гойдемиру!»

Князь Войсвет не принял всерьез призвания бунтовщиками младшего княжича, который до сих пор был больше всего замечен в бабьем поклонении Ярвенне, скачках за зайцами по полям и слабости к пенной бражке. Узнав, что Гойдемир заперся и никого не пускает к себе, Войсвет махнул рукой: ясно, забился в угол, и выйдет, только когда кончится дело.

Побег Гойдемира стал громом среди ясного неба. Князь узнал - и сказал внезапно осипшим голосом: «Ударил в спину… изменник!» Ему вдруг увиделось во всем прежнем не озорство, а тайный расчет. Вот почему младший по кабакам шатался! Почему его никогда не было на глазах… Стало быть, у него на уме была своя затея. Пока князь укреплял престол, Гойдемир тайком мутил воду, чтобы его призвали на княжение! Отвел отцу глаза - да и всадил нож…

– Не верится мне, отец, - возразил Веледар. - Дурак он: с отчаяния, из оскорбленного честолюбия кинулся за лакомым куском. Ручаюсь, ничего Гойдемир заранее не подготовил. Так, что-то в голову ему ударило - он и сбежал.

Князь нахмурился так, что весь лоб покрылся сеткой морщин.

– Ты воевода: разбей крамольника Гойдемира и приведи ко мне.

А на женской половине не находила себе места княгиня. Сделав Гойдемира своим избранником, чернь подводила его под княжескую опалу. Ладислава боялась, что сыну придется держать ответ за дерзость против отца, в которой он ничем не повинен. Она подолгу стояла перед образом Ярвенны, беззвучно прося: «Защити, хозяйка!»

Битва между двумя братьями состоялась под Даргородом спустя трое суток. Брат-воевода недооценил брата-мятежника. Он не знал, сколько у Гойдемира людей, а тот был осведомлен о силе княжеского войска. Гойдемир прикинулся, что народу у него меньше, чем есть, и Веледар не усомнился в этом - нанес удар и погнался за отступающей в беспорядке толпой, но угодил в засаду, словно очутился между жерновов. Гойдемир разбил брата: Веледар сам чуть не попал в плен.

Старший вернулся в Даргород, униженный неудачей и понимая яснее прежнего: им с Гойдемиром не уйти от братоубийства.

А у матери обоих братьев с первых дней словно пропасть разверзлась под ногами. Когда Веледар уехал с войском, Ладислава день и ночь металась по своему покою, изредка без сил садясь за стол и кладя голову на руки. Слез у нее уже почти не было. Княгиня в ужасе ждала, что Веледар привезет пленного Гойдемира, и ей останется только умолять мужа сохранить ему жизнь. Она ждала суда над ним, как собственной казни.

Когда Ладислава услышала, что Гойдемир не только не дал привести себя пленного, но и сам чуть не пленил брата, она в глубине души вздохнула с облегчением. Все-таки живы пока оба!

Гойдемир жив, и просто так его не возьмешь… Он со своим бунтарским войском стоит под Даргородом. От Гойдемира явился посланник: худощавый пепельно-седой старик, который с насмешкой отжившего свое человека глядел на схвативших его дружинников. Княжич писал отцу: «Я встал не против тебя и брата, а между смутой и вами». Он просил у князя милости для зачинщиков и позволения людям свободно почитать хозяйку Ярвенну, которая есть светлая небожительница и вестница самого Вседержителя. Вдобавок Гойдемир требовал всего лишь отмены некоторых поборов.

«Сделай, отец, как я прошу, пока я еще стою между даргородцами и тобой, - писал Гойдемир. - Кто знает: может, другого раза не будет…»

Но в ответ он получил суровый отказ. Гойдемир понял, что князь надеется укрепить свою власть победой над бунтовщиками, и готов пожертвовать младшим сыном.

К Войсвету пришла жена Ладислава и, глядя на него сухими глазами, умоляла о пощаде для Гойдемира. Князь с тяжелым вздохом покачал головой: нет. Ладислава ушла, опустив плечи, и бродила по своим покоям, как призрак. «Тяжело… - думал Войсвет, охватив ладонью седеющую бороду. - Но избавиться от него надо сейчас, пока он бунтовщик, пока есть повод…»

Пользуясь тем, что Гойдемир не начинает сражения, князь Войсвет послал гонцов за подмогой в Гронск. Вскоре Гойдемир отступил от Даргорода: до него долетел слух о подходе гронцев. Теперь у него вскипело сердце на отца, который ввязал соседей в войну против собственного народа.

Гойдемиру сыграло на руку умение даргородского простонародья драться на своей земле. Он еще не подоспел к границам, а приграничные с Гронском деревни уже сами ушли в леса. Гронцы разозлили их, начав грабежи, и поэтому где ни проходил Гойдемир - его войско увеличивалось: небольшой отряд из попутного села, горсточка - с ближайшего хутора…

Наконец князь Войсвет получил весть, что гронская конница разбита и повернула назад, не дойдя до Даргорода. Сам Войсвет боялся покинуть укрепленный город, зная, что и его дружине теперь тоже придется столкнуться с умелой народной войной.

…Княгиня тихо сидела на краю скамьи. Гойдемир чуть хмурил брови во сне, и его лицо казалось усталым и замкнутым, рот был плотно закрыт. Оцарапанная полусжатая рука лежала на одеяле.

Гойдемир вернулся домой, но вернулся не пленником. Он все-таки добился мира с отцом. Князь Войсвет принял условия сына и призвал в свидетельницы договора Ярвенну и Вседержителя. Гойдемир утихомирил мятежников и распустил их по домам.

С княжеского двора он теперь не выходил. Не отец держал Гойдемира взаперти. Княжич сам бывал только у матери, изредка виделся и с братом. Он сказал, что болен. В дни смуты, рыща по лесам и болотам, Гойдемир и вправду застудил грудь. Неопытный воевода, он извел себя усердием, с которым следил за порядком в войске и лично вел людей, назначая себя самого в каждое опасное и трудное дело. Это не надломило его крепкого здоровья всерьез. В другой раз Гойдемир не обратил бы внимания на недомогание и легко перенес бы его на ногах. Но теперь он сказался больным, пил травяные отвары и жаловался матери на слабость.

С трудом пережив радость от его возвращения, не упрекнув его ни словом, Ладислава ни о чем не расспрашивала Гойдемира. Княгиня чувствовала, что болен он не столько телом, сколько душой. Хорошо ему было только в ее покоях, уют которых знаком ему с детства и дает утешение. Заполдень Гойдемир пришел посидеть с матерью, а потом признался, что хочет спать.

– Ложись, я тебе на лавке постелю, - сказала она и открыла сундук с постелью. - А сама посижу, почитаю. Никто сюда не войдет, не помешает тебе.

Когда Гойдемир уснул, мать поправила на нем одеяло и с тяжелой книгой на коленях тихо присела рядом. «Жив, со мной, - повторяла она про себя. - Время излечит и сердце. Лишь бы больше не грянула гроза».

Но гроза все же не миновала. Спустя небольшой срок в покой к Гойдемиру для разговора заглянул брат. Тот в нижней рубашке сидел за столом. Горница Гойдемира теперь не казалась такой запустелой, как прежде, когда он подолгу не живал дома. Одежда была брошена, где попало, на столе стояла чашка сбитня, от которой пахло медом и мятой. Перед изображением Ярвенны лежал пучок совсем увядших, сухих цветов. Медвежья шкура на полу была сдвинута так, что видно: Гойдемир споткнулся об нее и не поправил.

Веледар уронил:

– Здравствуй, брат.

Он пришел с плохой вестью. У князя Войсвета побывали послы из Гронска - Гойдемир не слыхал об этом, сидя взаперти.

– Они требуют твоей казни, Гойдемир, - произнес Веледар. - Пал сын гронского воеводы. Гронцы считают вероломством со стороны Даргорода, что мы звали их на подмогу против тебя, ты их разбил, а нынче мирно живешь в княжеском тереме. Им, говорят, похмелье в чужом пиру.

Веледар бросил на брата выжидательный взгляд. Гойдемир спокойно встретился с ним безрадостными глазами:

– И как теперь со мной быть?..

Веледар опустил голову.

– Мы с отцом поклялись Ярвенной не делать тебе вреда. Отец ответил, что теперь ты под покровительством даргородской хозяйки. Но гронцы требуют твоей выдачи. Они не клялись, им ничто не мешает отправить тебя на плаху.

Гойдемир молчал.

– Придется тебя выдать, - продолжал старший брат. - Но слушай, - Веледар понизил голос и заговорил торопливее. - Веришь ты мне или нет? Когда тебя повезут, смотри в оба: до Гронска ты не доедешь. Тебе помогут бежать, передадут от меня золото и оружие, - и лети на все четыре стороны. Положа руку на сердце, Гойдемир: в Даргороде тебе все равно не жизнь. Может быть, на чужбине приживешься. За мать не бойся: это от нее не секрет. Предупредим ее потихоньку, что на казнь тебя везут только для вида.

Дайк понимал, что судьба «доброго княжича» - уже почти предание. Вон и купцы якобы знают о тайном разговоре с глазу на глаз двух братьев! Как разошелся слух? Может, люди Веледара, которые подстроили младшему княжичу побег, потом рассказали кое-кому правду. Или вовсе не было этого разговора: Гойдемир изловчился и бежал, а молва сама помирила двух братьев, словно протестуя против братоубийства?

Историю даргородского княжича Дайк рассказал Гвендис на другой день. В тишине библиотеки, теплой и обжитой, в старом кресле темного дерева он весь вечер повторял для нее то, что ему рассказали обозники.

Подняв на Гвендис тяжелый взгляд, Дайк прибавил.

– Надеюсь только, что Гойдемир - не я. Я не боюсь… Просто не знаю, как надо быть княжичем Гойдемиром. Он, видно, сильно любил свой народ, а для меня Даргород - чужая земля. У Гойдемира была своя правда, он за нее стоял, как умел, а у меня своей нет…

Ярвенна была только одной из вестниц, просветительницей Даргорода. Дайк понимал, что почитание ее народом превыше самого Вседержителя - и вправду язычество. Зачем же княжич Гойдемир заступался за исконное для даргородского простонародья поклонение «пресветлой и дивной Ярвенне», раз она похожа скорее на хозяйку-мать, которой молился Белгест, чем на Создателя мира, всемогущее и всеведущее божество?

В доме Гвендис Дайк по-прежнему жил в библиотеке. Поздно вечером он зажег свечу и сел к столу, подперев голову руками. Может, своей верой княжич Гойдемир просто хотел угодить народу? Но ведь сьер Денел рассказал, как даже в чужом краю, на постоялом дворе за запертой дверью он зажигал осенний огонь Ярвенны!

Даргородские обозники подарили Дайку образок. «Возьми, если ты впрямь наш княжич - Ярвенна тебя исцелит». Дайк выложил его перед собой на стол, вгляделся. Молодая женщина с серыми глазами, светловолосая, и косы уложены венцом вокруг головы, как носит Гвендис. Ее облекает сияние.

У Дайка сдавило сердце. Обожествление Ярвенны было человечно, даже если на самом деле она не была божеством. Это было почитание матери, почитание любви. Она хранит семьи, жалеет путников, дружит с девушками-невестами, которые украшают весной «Ярвеннино дерево», она может понять зрелых женщин, стариков и детей.

Всемогущий Вседержитель в силах сделать все, что захочет, - и он допускает страдания людей. Дайк помнил: послушники в благотворительной больнице произносили это с многозначительным видом и прибавляли - «ради нашего блага». Вседержитель сотворил Подземную Тюрьму. Он может спасти всех - но не спасает никого, кроме угодных ему. У него свое, непонятное людям понимание добра и зла, которому можно только подчиняться, но против которого в каждом живом человеке кричит душа: неправда!

Ярвенна не всемогуща. Глаза у нее на образке печальные. Она не госпожа, не небесная королева. Ярвенна не отвечает за зло в этом мире, и у нее нет ни одного средства ни заставить людей слушаться, ни наказать. И ее не в чем упрекнуть. Никто не скажет: это Ярвенна тебе послала болезнь. Ее любят лишь за то, что она мать, целительница, сестра, жена.

Дайк вздохнул и взял образок в ладони. Посмотрев на Даргородскую хозяйку еще немного, он надел на шею Ярвеннин образок.

Случалось, Гвендис по утрам, взяв с собой холстину и лекарства, уходила к окрестным больным. Сьер Денел заехал раньше полудня и не застал ее дома. Дайк отворил ему калитку. Плотник нынче отпросился по семейным делам. Дайк продолжал без него перестилать пол в сенях. Там были сложены доски, а в волосах Дайка запуталась пара щепок.

– Доброе утро, сьер рыцарь Денел!

– Здравствуй, Дайк. Поднимешься со мной в библиотеку?

Они оба прошли наверх.

Гвендис не сказала рыцарю, что княжич Гойдемир возглавил народную смуту. Она уверяла, что ничего не знает о причинах, заставивших княжича покинуть родину. Гвендис сказала только, что написала письмо матери Гойдемира и отправила с купеческим обозом в надежде, что мать отыщет способ узнать и вернуть своего сына.

Огонь в библиотеке не горел, на столе у камина рядом с начищенным подсвечником лежал тяжелый том в тисненом кожаном переплете. Сьер Денел замечал: рассохшийся старый дом с каждым днем становится все более уютным с тех пор, как хозяйка перестала нуждаться в деньгах. Гвендис однако не приобрела ни одной дорогой вещи.

Дожидаясь, пока она придет, сьер Денел исподволь внимательно разглядывал Дайка. Тот теперь не стоял перед рыцарем, а сидел, сложив на коленях тяжелые, по-прежнему исцарапанные ладони. Дайк не заметил, что деревянная дощечка на шнурке с изображением Ярвенны выскользнула у него из-за воротника. Сьер Денел изумленно пригляделся:

– Что это у тебя, Дайк?

– Это премудрая Ярвенна, - ответил тот, смутившись и убирая образок под рубашку.

Брови сьера Денела быстро сошлись:

– Не рано ли ты поклоняешься даргородской деве? Уж не вернулась ли к тебе память, раз ты присвоил суеверие Гойдемира?

Голову Дайка охватил жар.

– Ярвенна - не одному Гойдемиру путеводительница, - сумрачно уронил он. - Я думал о ней, и я понял, почему Гойдемир ее чтил. Эта вера несет в себе добро. Народ Даргорода вложил в нее все лучшее, что есть в нем самом. Ярвенна - целительница, заступница, мать…

Сьер Денел прервал его:

– Да это дикарство, убожество! Пренебрегать Вседержителем, всесильным, непостижимым, всемогущим Творцом всего, и поклоняться его служанке. Делать себе богиню из женщины! В этом есть что-то… нечестивое, неприличное. Благородному человеку подобают отношения с божеством, как с королем, с господином, воле которого он послушен и за которого готов умереть. Цепляться за материну юбку - удел простонародья. И мать, и сестра, и чуть ли не возлюбленная - вот кто твой бог! Хотел бы я знать, что на самом деле чувствует молящийся, когда любуется вот такой вот красавицей…

Разгневанный сьер Денел протянул руку и снова вытащил у него из-за воротника на свет образок Ярвенны.

– Погляди на нее! И признайся честно, Дайк, почему ты предпочитаешь своему Отцу и Господину эту воображаемую любовницу?

Дайк схватил его за запястье, кровь прилила к лицу, точно на него плеснули кипятком.

– Ну, за такие слова… надобно нам с тобой биться, - сдавленно произнес он.

Сьер Денел тоже вспылил:

– А стоишь ли ты, чтобы я вышел с тобой на поединок? Мы не знаем, княжич ли ты по рождению, а по рассуждению - так и вовсе суеверный простолюдин.

– А это не поединок, - мрачнея еще сильнее, проговорил Дайк. - Это просто драка.

– Ну, ладно, - сквозь зубы ответил сьер Денел. - Не я это начал. Идем в сад, получишь свою трепку.

Дайк покачал головой:

– У нас раньше боя не хвалятся.

«У нас!» - отдалось у него в душе. Где «у нас»? В Даргороде?..

С забившимся сердцем Дайк вышел вслед за рыцарем в сад. Сьер Денел в посеребренном чешуйчатом панцире и плаще, сколотом на плече, видел, что Дайк - в одной рубашке, но не стал его останавливать. Он собирался только проучить Дайка, а не драться с ним всерьез.

– Дело за малым, у тебя нет меча, - хмыкнул сьер Денел. - Ты можешь найти две крепких палки?

Дайк, не чувствуя легкого мороза, стоял перед ним, и даже ворот рубашки у него все еще был распахнут. Он кивнул: «Сейчас» - и пошел за дом: там в начале осени они с садовником сложили лишние подпорки для яблонь. Дайк вернулся с двумя прямыми сухими палками, которые топором сровнял по удобной длине. Сьер Денел одобрительно кивнул: то, что надо.

Дайк принял неуклюжую стойку со своей палкой, стараясь вызвать перед глазами образ небожителя Дасавы и подражать ему. Рыцарь глядел на его старания с небрежной улыбкой. «А, ну и ладно, - подумал Дайк. - Одной силой возьму: ее мне не занимать». Он крепче сжал дубинку и, когда сьер Денел подал знак начинать, послушно размахнулся.

Вначале Дайк сгоряча не замечал пропущенных ударов. Уклоняясь от своего неумелого противника, сьер Денел расчетливо бил его палкой, нарочно не пользуясь случаем оглушить или выбить из рук дубинку и разом все прекратить. Дайк должен был сперва получить урок. Сьер Денел ударил его под колени и заставил упасть на четвереньки. Дайк ошеломленно потряс головой. Он тяжело дышал.

Дайк поднялся, но рыцарю, похоже, надоела эта игра. Он перехватил дубинку обеими руками. Дайк, похолодев, понял, что получит удар в висок… отчаянно вскинул руку, подставив предплечье под предплечье самого сьера Денела, и направил удар мимо…

Варда повело от силы собственного замаха. Дайк сам опустил дубинку ему на затылок. Теперь сьер Денел осел на колени и тут же снова вскочил, развернувшись к неприятелю.

Его палка скользнула низко, так, что конец было направлен Дайку в живот. Тот, пропустив ее мимо себя, отклонил удар снизу вверх, и когда промахнувшийся сьер Денел сблизился с ним вплотную, подбил ногой его ногу. Рыцарь рухнул навзничь.

Дайк словно прозрел: он начал понимать, чего ему ждать от противника и что делать самому. Зато теперь сьер Денел не мог взять в толк, что произошло. Его неловкий соперник вдруг начал мастерски обороняться, а потом перешел в наступление так искусно и яростно, точно за него дрался кто-то другой.

Сьер Денел просто потерялся и даже не заметил того удара, который снова сбил его с ног. На этот раз рыцарь пришел в себя только через какое-то время и, слегка приподнявшись с припорошенной снегом земли, ощутил, что за эти мгновения замерз и ослабел. Стоящий над ним Дайк держал в каждой руке по дубинке: и свою, и его…

Сьер Денел ушел, не дождавшись возвращения Гвендис. Нынешняя стычка неприятно напомнила ему первую встречу с Гойдемиром в гавани. Теперь сьеру Денелу стало казаться, что Дайк, пожалуй, и впрямь даргородский княжич.

Это значит, Гойдемир вернется на родину и расскажет отцу и брату про Сатру. А что взбредет в голову этим варварам-северянам, заранее не угадать никому. Вдруг они сами отыщут страну небожителей? Привезут оттуда реликвии - разбазарят или свалят в кучу в княжеском хранилище и забудут. А еще хуже, если отдадут сокровища в свои храмы, объявят миру о подвиге даргородских витязей, о том, что они посвящают своей Эрвенн богатства, взятые падшими небожителями с небес… С Дайка-то это станется, недаром он уже носит дощечку с изображением Эрвенн на груди.

Но сьер Денел был связан клятвой, которую дал Гвендис перед тем, как она показала ему драгоценный камень. Молодой рыцарь обещал сохранить ее историю в тайне при условии, что Дайк не приобрел самоцвет незаконным путем. Клятва молодого орминита продолжала действовать, как ни запутывалась нынешняя судьба Дайка. Парень откровенно рассказал о том, как камень попал к нему в руки, сьер Денел не поймал его на лжи и не мог ни в чем обвинить.

При дворе сьер Денел слышал разговоры насчет возможного введения закона о наказании за духовные преступления: «Представления, желания и цели человека во многом порочны и неразумны, поэтому следует вначале приучить людей к добру, отвратив их от зла, а затем уже принимать во внимания их свободы». Денел сам был одним из немногочисленных пока сторонников нового закона.

Он думал: «Если бы за духовные преступления человек у нас мог предстать перед судом, Дайк в конце концов докатился бы и до каторги. Чего стоят уже его слова, что он не прощает Вседержителю своих бед! Так он возьмет на себя дерзость спорить и о справедливости миропорядка. Насколько правильнее было бы, если бы за эти преступные мысли человека можно было просто лишить свободы и заставить понести какие-то труды и тяготы, чтобы он одумался и вновь прибег к Творцу».

Но пока этот закон не был принят, Денел не мог нарушить клятву и рассказать своему лорду в ордене ничего, что узнал от Гвендис и Дайка.

В это время Дайк, умываясь во дворе у бочки с водой, все не мог успокоиться. Его руки умели то, чего не умел он сам! Он только что сражался за дивную и премудрую Ярвенну! Дайк сунул голову в бочку, которая стояла под водостоком, и выпрямился только тогда, когда стал задыхаться. С волос за ворот потекли ему холодные ручейки. Дайк кинулся к брошенной наземь палке, подобрал и стал рассекать ею воздух. В его теле продолжало жить умение, которое принадлежало не ему теперешнему: что-то от того, кем он был раньше, еще несколько лет назад… Или от давно сгинувшего с лица земли Дасавы Санейяти?

Скрипнула калитка. Вошла Гвендис, закутанная в теплый синий плащ, из-под которого виднелись полы серого платья. Увидев Дайка, Гвендис тихо ахнула: на дорожке, в одной рубашке, он сражался палкой с невидимым противником, задевая ветви вишен.

– Что случилось, Дайк?! Что с тобой? - она кинулась к нему, не зная, что и думать.

Дайк услышал оклик, обернулся навстречу ей и опустил палку.

– Рыцарь Денел мне кое-что показал… И я вспомнил, как надо, - он медленно отер рукой лоб.

– Ты вспомнил? Что ты вспомнил?! - торопила Гвендис.

– Я раньше умел биться на мечах, - сказал Дайк. - Не знаю, чья это память…

– Я же говорила! - вырвалось у Гвендис. - Видишь, ты можешь вспомнить то, что умел раньше, - она взяла его за руку. - Пойдем скорее в дом, тебе надо переодеться. Какой ветер, ты простудишься! И откуда у тебя эти ссадины на лице?

В доме Гвендис налила ему горячего травяного чая, заставила греться у камина и сама села напротив с чашкой. Дайк рассказывал ей про поединок. Он немного чувствовал себя провинившимся, но невольно улыбался при мысли, что теперь Гвендис знает, как он смог постоять за Ярвенну - значит, смог бы и за нее.

В эту ночь Дайку опять снился Дасава Санейяти.

Небожитель Дасава лежал без сна на деревянной лавке в доме Белгеста. Снаружи доносился скрип елей и крики сов - так близко лес подходил к поселению. Иногда возле дома начинала лаять собака.

Дасава встрепенулся и сел на лавке. Ему захотелось выбежать во двор, за частокол и кинуться прочь из поселения людей. «Что я здесь делаю? В этом тесном, низком, деревянном жилище? Я давал им кормить себя, одевать, стал носить дикарские амулеты… Я осквернен… Нет, надо уходить. Нужно забыть их. Сердце Дасавасатры должно лечь в здешнюю землю».

Рано утром Дасава попрощался с семьей Белгеста. Белгест с луком за плечами пошел с ним проводником. Он легко провел небожителя через болото. А еще через несколько дней Дасава стал узнавать окрестности, в начале похода нанесенные им на карту. Он боялся, что Белгест выведет его слишком близко к стоянке, где условились ждать друг друга разведчики-небожители. Белгест горел любопытством посмотреть на племя Дасавы. Тот с трудом его отговорил:

– Белгест, к нам нельзя чужому.

– Даже с тобой? - простодушно недоумевал тот.

– Да, и со мной. У нас такой обычай.

Против обычая парень не возразил.

Они простились у прозрачного ручья в сосновом подлеске. Дасава вспомнил заветы Сатры о том, что люди - скверна, и что он должен без зазрения совести убивать любого человека, как представителя падшей расы, от присутствия которой нужно очистить Обитаемый мир.

– Счастливого пути, Деслав!

– Погоди, Белгест, - неровно дыша, ответил Дасава. - Погоди… Вот это тебе.

Он снял с головы шлем с восемью сходящимися к вершине золотыми полосами.

– Белгест, поклянись самым дорогим, что если в твои края придет война, ты будешь в моем шлеме. Это… да, такой оберег, - Дасава запнулся. - Он спасет тебе жизнь, обещаю. Поклянись, что ты пойдешь в бой в моем шлеме!

Белгест встревоженно и удивленно рассматривал чужую железную шапку.

– Какая война, Деслав? У нас мирные соседи.

– Ты поклянешься мне или нет?! - вдруг крикнул на него небожитель с таким нетерпением и болью, что Белгест замолк и ответил:

– Клянусь матерью-землей, что в бой пойду в твоем шлеме.

Смущенный Дасава сам надел шлем на его русые волосы:

– Вот так. Ну, прощай.

– Приходи снова, Деслав. Если долго не промешкаешь, может, тебя кто-нибудь и будет еще ждать, - он лукаво улыбнулся.

Дасава подумал: «Вельта?..» Они, наконец, распрощались, и высокий охотник в железном шлеме и меховой куртке растаял среди деревьев.

Через два месяца, когда наступила осень, Дасава Санейяти с уцелевшими из сотни разведчиков воинами нашел подходящую для строительства Дасавасатры равнину и опустил «сердце Сатры» в землю на опушке леса. Этот лес будет вырублен и выжжен, племена охотников, вроде Белгеста, - убиты или согнаны строить Стену, а потом все равно убиты. Драгоценный камень с небес освятит землю новой Сатры.

Но Дасава думал, что сумеет спасти Белгеста. А, быть может, и Вельту. Он даст им уйти в чащобы, дальше на север, куда еще не скоро придут воины Сатры, и они успеют там прожить до конца свою короткую человеческую жизнь.

Подаренный Вельтой оберег Дасава выбросил по дороге - все равно он не мог сохранить его, не признавшись, что жил среди людей и был осквернен.

Поздней весной войско небожителей вышло в поход. Лес и кустарник покрывала светло-зеленая дымка - совсем недавно распустились листья. Сотенные начальники собрались в шатре Дасавы. Он стоял перед ними в начищенном до блеска, украшенном гравировкой и чеканкой зерцале - тирес, основатель нового царства. «Передайте этот приказ всем. Если в бою кто увидит человека в моем шлеме, не убивайте его, а доставьте ко мне живым».

Сотенные в знак согласия наклонили головы, хотя и были удивлены. Но как они могли в походе ослушаться будущего царя Дасавасатры? Один Дасава был в ответе за свой приказ.

Но когда Дасава их отпустил, полог шатра откинул старший священнослужитель в белом и золотом. В делах очищения Дасава подчинялся ему. «Что за приказ ты отдал, тирес, - щадить тварей скверны?» - взыскательно спросил он. Будущий царь тревожно посмотрел на жреца: «Ведь людей можно использовать на работах. Этого человека я хочу видеть на строительстве. Я приказал взять его живым»…

…Дайк рассказывал Гвендис свой новый сон, глядя в огонь очага - точно так же, как любой, сидящий у камина, непременно начинает смотреть в огонь.

– А на самом деле Дасава хотел его отпустить, правда, Дайк? - перебила, поежившись, Гвендис.

Тот кивнул:

– Да… Белгеста, у которого только что перебили весь род, приволокли бы в крови и в цепях. Дасава стоял бы перед человеком, как вождь захватчиков. Жизнь, свобода Белгеста оказались бы наградой за то, что он вытащил небожителя из трясины, а другие люди остались бы по-прежнему говорящим скотом, который гонят на бойню или на работы. Сама видишь, Гвендис… Дасава хотел, но не смог бы спасти Белгеста. Дасава только думал, что сможет. На самом деле Белгест не простил бы гибели рода Оленя, не смирился бы с постройкой Дасавасатры. А небожителю и во сне не привиделось бы заступиться вообще за всех людей, а не только за одного или за двоих. И вчерашние друзья не поняли бы друг друга. Если бы Дасава успел полюбить Вельту - кто знает, тогда бы, может…

Гвендис растерянно спросила:

– Неужели Дасава сам не подумал об этом?

Дайк признался:

– В моих снах - нет. Он смотрел на все не так, как ты и я. Он привык смотреть на людей, как небожитель. Само собой, Дасава ожидал, что Белгест будет оплакивать род Оленя. Но для Дасавы все равно главное было - «хочу я сам его гибели или хочу подарить ему жизнь»?

Дайк рассказывал дальше.

Замысел Дасавы не удался, но не потому, что Белгеста приволокли к нему на цепи. Дасава просчитался еще раньше. Жрец, узнавший о его приказе пощадить какого-то особенного человека, был возмущен.

«Мы противостоим скверне через подчинение своей жизни очищению, тирес, - строго напомнил он. - Гордость и своеволие лежит в корне всякого противления и бунта, и мы видим их последствия с самого начала, когда наш предок Ависма ослушался Вседержителя. Оставайся смиренным, тирес Дасава, или тебя смирят. Твое желание выходит за пределы дозволенного и подает дурной пример остальным».

В наказание за заботу о судьбе человека и чтобы оградить войско от дурного влияния военачальника, священнослужитель приказал Дасаве сложить свои обязанности и возвращаться в Бисмасатру.

На низком столике с изогнутыми ножками лежало несколько тяжелых старинных книг. Гвендис день за днем все усерднее изучала случаи забвения больными своего прошлого.

– Ученые целители сделали много описаний того, как люди неожиданно теряли память, - рассказывала она.

Тяжелые ладони Дайка лежали на темного дерева ручках кресла, он ловил каждое слово девушки-лекаря.

– Я слышала, некоторые звери, если попадутся лапой в капкан, отгрызают сами себе эту лапу, чтобы остаться в живых. То же иногда делается с человеческой памятью. Бывали случаи, у человека выпадали из памяти какие-то невыносимые страдания - именно те дни, месяцы, даже годы, когда он их перенес. Другие забывали все. Третьи начинали вспоминать что-то такое, чего с ними никогда не было… Некоторые ученые лекари объясняют это только тем, что мы, сами того не подозревая, запоминаем много случайных слухов, свои выдумки и мечты. Некоторые предлагают другие объяснения.

Я думаю, Дайк, с тобой случилось что-то страшное, и твой разум сам запретил себе любые воспоминания, - продолжала Гвендис. - Разбудить их могло бы что-нибудь такое же страшное, большое напряжение всех сил. Как тогда, когда вы со сьером Денелом устроили бой, и ты вспомнил, что сам умел драться. Или, наоборот, что-то очень-очень радостное. Может быть, когда ты вернешься в Даргород и увидишь свою семью, это вдруг пробудит у тебя какие-нибудь воспоминания. Но это счастливая случайность. Так бывает, когда забудешь какое-то место в книге и открываешь наугад: помнишь только, что это написано справа вверху или слева внизу страницы… Ты должен быть готов, что тебе придется снова мысленно вернуться в прошлое и пережить дни, когда тебя носило по морю, в ледяной воде, - и, может быть, не менее страшные дни перед этим. Лучше, если это произойдет не внезапно, когда ты сам меньше всего ждешь, а понемногу, шаг за шагом.

Гвендис рассказала Дайку, как собирается его лечить. Этот способ она придумала сама, но опираясь на множество случаев, вычитанных ей в трудах целителей.

Для восстановления памяти в трактатах советовали применять лекарственные средства, которые улучшают кровообращение. Лекари знали, что кровообращение связано с ясностью ума. Кроме того, Гвендис умела готовить отвар на основе вытяжки из дикого корня, усиливающий работу мозга. Еще ее отец пил его, когда должен был на всю ночь оправляться к больному. После приема этого средства человек ощущает необычайный подъем, который сменяется утомлением и истощением сил. Но у Дайка будет время отдохнуть и восстановить силы. К тому же первую порцию средства Гвендис даст ему небольшую, чтобы проверить, как оно подействует на него.

Во флигеле, кроме кухни, был чуланчик с окном, где она сама приготавливала лекарства и хранила составляющие для них. Стены там были увешаны образцами трав, которые собрал ее отец, на полке стояли флаконы с вытяжками и настоями.

Повязав волосы косынкой, Гвендис достала с высокой полки связку растений. Дайк смотрел, как в тусклом свете чуланчика она взяла доску, нож и села перед узким столом.

– Вот он, дикий корень, - сказала она, взяв двумя пальцами сухую метелку. - На самом деле в ход идет не только корень, но и стебель, и венчик. Но сам корень, конечно, хранит больше всего возбуждающего вещества… - она оторвала похожий на паука корень растения. - Если его жевать, можно не спать и не есть несколько суток, работать не переставая. Человеку кажется, что он очень силен и готов свернуть горы. Но это обман. Дикий корень не придает новых сил, а использует силы самого человека, просто сжигает их все за один раз. А потом человек внезапно слабеет, наступает истощение. Поэтому дикий корень жевать опасно. Кто к этому пристрастится, долго не проживет. А вот вытяжка из него довольно безвредна, по крайней мере, если сердце здоровое. Но злоупотреблять тоже не надо, - говорила Гвендис, нарезая корень и стебель растения.

– Дейявада… - Дайк нахмурился, припоминая. - Небожители Сатры тоже знали это растение. А где оно растет?

– Просто в лесу, - ответила Гвендис. - Не на каждом шагу, но часто попадается. Хорошо, что не все знают его свойства, думают - обычная трава.

Теперь Дайк должен был попытаться пройти до конца всю цепь своих видений о Сатре. Может быть, тогда он вспомнит и то, из-за чего они возникли? Исчерпав чужие воспоминания, увидит наконец и мгновение, которое связало с Сатрой его самого? Увидит, кем он был и как попал в открытое море неподалеку от берегов Анвардена?

Тогда Дайк сможет судить и сам, правильно ли говорит сьер Денел, что память о Сатре вложена ему высшими силами, и обязанность Дайка теперь - служить этим даром Господину всего сущего, Вседержителю?

«То, что со мной случилось, - высшая воля? - неспокойно думал Дайк, и перед его глазами вставали благотворительная больница и страх безумия. - Если кто-то сделал это со мной нарочно, то он мучитель и палач».

Гвендис оставила его одного в полутемном покое. Окна были закрыты ставнями. Дайк сосредоточенно вызывал в себе связанные с Сатрой воспоминания. От питья, которое готовила для него Гвендис, тишины и полумрака мысли делались четкими, образы - яркими, и сосредоточиться становилось легко. Вдруг Дайк начинал чувствовать свежий ветер, слышать шелест травы. Он больше не сидел в четырех стенах - вокруг дышал сумрачный дремучий лес. Что-то подсказывало Дайку: это воспоминания Белгеста, человека из рода Оленя.

…Дайк почувствовал легкое прикосновение Гвендис к плечу и открыл глаза. Гвендис осторожно вывела его из сосредоточенного напряжения.

– Пора отдохнуть. Ты устанешь, если сразу будешь вспоминать слишком много. Завтра попробуем еще раз. Теперь - укрепляющий отвар, а потом поешь: тебе нужны силы.

– Я докопаюсь до сути, - все еще с отсутствующим взглядом, но уже в ясном сознании обещал Дайк.

…Белгест проснулся в беседке, которая заросла желтыми цветами дрока. Он не знал, что это за место, куда его занесло?

Белгест прожил тут с неделю - в забытой уже безопасности. Он долго скитался в поисках убежища. Белгест был болен, уже давно и привычно, и так ослабел, что рана, полученная еще три месяца назад, никак не хотела заживать. Он сплел из лозы вершу, и нередко ему случалось наловить рыбы в озере. Охотиться было не с чем: тетива на луке порвалась, а из чего сделаешь новую? В ножнах оставался обломок меча. Не выбросил: пригодится в хозяйстве. Пригодился: выкапывать съедобные корешки, которые Белгест знал с детства.

Он сберег шлем Деслава. Деслав из рода Санейяти сказал: «Поклянись, что ты пойдешь в бой в моем шлеме! Он спасет тебе жизнь, я обещаю». Так и случилось. Когда мужчины и даже молодые женщины из рода Оленя вышли на битву против чужаков, одетых в железную одежду, они все полегли, и только Белгест пришел в себя ночью на месте побоища. От удара шлем слетел с его головы, но парень был так тяжело оглушен, что его приняли за мертвеца: и не добили, и не забрали в плен.

Белгест стащил тела родичей в овраг, прикрыл хвостостом и травой. Засыпав, как сумел, неглубокую общую могилу, он разложил возле нее костер в знак короткой тризны по умершим, тихо спел погребальную песню и ушел.

С той поры Белгест днем и ночью охотился на пришельцев-врагов. Парень начинал понимать, что, если бы род Оленя не вышел на открытую битву, надеясь прогнать чужаков со своей земли и поскорее зажить мирно, а развязал бы долгую войну из лесных укрытий, то не сгинул бы так зазря. Оружием Белгеста стала тихо летящая стрела, быстрый нож, умело расставленная ловушка. Он насылал на стоянку врага лесной пожар, подпиливал недавно возведенный пришельцами мост через реку, делал засады.

Он три года воевал один против целой державы, и небожители уже знали о человеке, который преследует их. Они пытались травить его верхом, со сворами собак, но Белгест прятался на болотах.

Понемногу он сам обессилел от бесконечной войны, на ногах перенес несколько ран, зимой то и дело бывал на грани смерти от холода и от голода. Тогда Белгест покинул родные края.

Он решил идти на запад, найти своего друга Деслава и попросить убежища у него.

После многих дней пути дорогу Белгесту преградила заросшая плющом стена. Парень изумился: кто мог построить в лесу высокую стену? Но за ней лежал его путь на запад, в края, где живет Деслав. Ночью с помощью одного только ножа, рискуя сорваться вниз и разбиться, Белгест поднялся на стену. И что же? За ней тоже был лес - и ничего больше… Белгест спустился и - настороже - двинулся дальше…

Вскоре ему заслонили проход бесконечные заросли шиповника. Белгест прорвался через них, исцарапав руки и лицо, изорвав одежду. Обойти кусты было негде: они тянулись так же бесконечно, как и стена.

Вот тут-то он и оказался в заколдованном кругу, в чудесном месте, где, похоже, не было никакой опасности: ни хищного зверя, ни двуногого врага. Белгесту не попадались ни возделанное поле, ни жилье, и, точно зачарованный, он или не мог или не хотел выйти из этого места, - блуждал по кругу.

Он наткнулся на беседку - странное жилье, такого он никогда еще не видел: без двери, с тонкими стенами, а внутри нет очага, лишь лавки да стол. Белгест изумился и обошел вокруг. Все заросло медуницей и дроком, и ни сарая, ни огорода. В доме никаких вещей.

Белгест решил дождаться хозяев, но они не пришли даже на ночлег. Тогда Белгест стал здесь жить сам. Он спал на лавке, пил из ручья рядом, кормился тем, что удавалось добыть в округе.

Белгест не знал, что этот сад - владения царевны Йосенны, дочери царя Бисмы.

Она любила гулять по заросшим дорожкам то на рассвете, то на закате, то во время полной луны. Бисма считал Йосенну самым большим сокровищем своего царства. По его приказанию царевна не должна была показываться за пределы насаженного для нее обширного сада. Сад был окружен живой оградой из кустов шиповника.

Так царь Бисма берег свою дочь, боясь, как бы ее не коснулась никакая случайно проникшая скверна. Как Бисмасатра была огорожена стеной от мира, так и сад Йосенны был огорожен запретом.

Однажды теплым вечером, еще до восхода луны, Белгест пошел к озеру и разделся, чтобы вымыться, прежде чем возвращаться в свое загадочное жилище.

С распущенными волосами, с тонким золотым обручем на голове Йосенна пришла в свой сад. На ней было платье из серо-голубой ткани, с вышитым серебром круглым вырезом. В озерных зарослях царевна услышал шорох и плеск. Она подумала, что это олень пришел напиться воды. Йосенна захотела посмотреть на него. Она пробралась в заросли ивняка, где темно-зеленые листья наполовину скрывали ее.

Белгест забрел в озеро так, что вода доставала ему чуть ниже пояса, и умывался песком и илом, которые зачерпывал со дна. Белгест отдохнул, выздоровел. Он наклонялся, разворачивал стан, и каждое напряжение мышц было исполнено гибкой и быстрой силы. Он растирал илом грудь и живот, заводил руку за спину, чтобы сыпнуть влажного песка, и эти движения напоминали борьбу с невидимкой, в которой участвовал каждый мускул.

«Это один из тех, кого зовут земнородными, порождение леса или озера!» - любуясь, подумала Йосенна. От разведчиков, от своего родича Дасавы она слышала о них. Земнородные дети мира считались зараженными скверной даже более чем люди.

Но здесь, на земле Бисмасатры, а особенно в саду Йосенны, - откуда здесь взяться скверне? Чистая земля рождает травы и деревья, которые считаются чистыми. И звери, и птицы в лесу, и скот на лугах - чисты, небожителям можно их есть, к ним можно прикасаться. Значит, дубровник, родившийся здесь, тоже не может быть нечист.

Вряд ли так же красивы, как он, существа, которые рождаются в бренном мире, где все лежит в тлении и убожестве, и над всем нависла тень смерти. А сад Йосенны породил чистое существо… Наверно, дубровник появился в рощах царевны, потому что здесь так уединенно, и никто не бывает.

Что же с ним теперь делать? Говорят, они зимой засыпают… Йосенна, затаив дыхание, смотрела из ивняка на дубровника, как смотрела бы на забежавшего в ее сад оленя.

Чтобы лучше видеть, она чуть отвела гибкую ветку.

Белгест услыхал едва слышный шелест, насторожился. Ему почудилось, из прибрежных зарослей за ним наблюдает лесовица. До сих пор Белгест не видел их тут. У него не было ленты, чтобы повязать на куст для здешней хозяйки: пусть возьмет и вплетет к себе в волосы. Но чуть дальше от берега росли белые кувшинки. Если нет ленты, лесовица охотно возьмет в дар и цветы. Белгест бесшумно бросился в воду и вынырнул среди кувшинок. Собрав несколько цветков, он легко подплыл к берегу и, не выходя из воды, умело сплел их в венок.

Прячась в камышах, Белгест скользнул туда, где лежала его одежда, и поспешно натянул холщовые штаны, которые ниже колен уже истрепались в лохмотья. Он не стал одеваться полностью, торопясь, пока лесовица не исчезла.

Бесшумно ступая босыми ногами, он подошел к зарослям, где затаилась хозяйка этого заброшенного места. Вот колышется на песке тень от ивы, хотя нет ветра, - значит, она еще здесь. Белгест решил повесить венок на ветвь. Но заросли расступились, и лесовица в серо-голубом платье вышла навстречу.

«Сама показалась! - обрадовался Белгест. - Добрый знак».

Он подошел совсем близко и сказал:

– Вот тебе дар от меня, хозяйка.

Вблизи Белгест разглядел вышивку по вороту лесовицы и удивился: они не вышивают своих платьев! Лесной человек поклонился, положил венок к ее ногам и отступил на несколько шагов, смотря за лесовицей - как она сейчас примет дар и исчезнет.

Та гибким движением нагнулась, коснувшись песка одним коленом, тонкими пальцами бережно взяла венок и, улыбаясь, надела себе на светлые, легкие волосы, на которых уже желтел обруч. На волосах заблестели капли воды от мокрых кувшинок.

Только когда Белгест надел всю свою одежду, Йосенна стала догадываться, что перед ней человек. Он натянул на себя оборванную рубаху грубой серой ткани и косматую накидку из звериной шкуры. Царевна знала, что так и выглядит человеческая одежда. Но как смел один из людей проникнуть в Бисмасатру, где его ждет неминуемая смерть?

Белгест стоял в нескольких шагах и любовался Йосенной открыто и просто. Лесовица была для него то же, что птица, цветущий шиповник или рябиновая гроздь: он мог смотреть на нее, сколько хотел, пока лесовица сама не уйдет.

Йосенна не боялась его, раз он подарил ей венок из кувшинок. Белгест был слишком молод, чтобы его лицо сильно заросло: борода и усы у него были еще редкими и не мешали царевне разглядеть очертания его подбородка и губ. Что-то трогало ее в нем, так что жалко становилось выдать человека страже, рассказать о нем во дворце, чтобы его убили - «уничтожили скверну».

– Что ты на меня так смотришь? - с удивлением спросила Йосенна. - Ты человек?

Белгест плохо понимал ее, но три года без пощады сражаясь с небожителями, он все же немного научился их речи. Услыхав, на каком языке говорит девушка, Белгест отступил на полшага.

– Разве ты не лесовица и не озерница? - с внезапным отчаянием спросил он. - Ты не из тех, кому мы с сестрой приносили в подарок ленты и венки?

Белгест и Йосенна молча смотрели друг на друга, и вдруг одновременно у обоих вырвалось:

– Кто ты?

Только Белгест воскликнул порывисто: «Кто же ты?!», а она - в тихом изумлении.

Так встретились Белгест из рода Оленя и Йосенна, дочь царя Бисмы. Измученный дальней дорогой, обессилевший в скитаньях Белгест был все же хорош собой. Ничто в жизни не поражало царевну так, как он. Он был совсем иным, чем небожители, живущие за Стенами в вечной тревоге за свою «чистоту». Белгест был всего лишь человеком с недолговечной судьбой, но скитания и тяготы наложили особую суровую печать на его лицо, и он выглядел мужественней и старше самого царя Бисмы. Тем не менее, Йосенна понимала, насколько он молод, и с удивлением смотрела на тонкую морщинку, пересекшую его лоб, и на скорбные складки в углах губ.

Когда незнакомец впервые взглянул на нее, сердце Йосенны сжалось от острого чувства, которое ей не к кому было испытывать в счастливой Бисмасатре: от сострадания. Какой у него был взгляд! Что они видели, эти глаза, что в них столько боли? Йосенна протянула ему руку и ощутила, что его ладонь жесткая, как кора, вся в мелких шрамах.

Царевна решила тайком отпустить Белгеста из Бисмасатры. У него сломался меч и порвалась тетива лука, износилась одежда. Йосенна хотела снарядить его в дорогу, а потом пусть уходит в свой большой мир за Стеной. Она знала, что осквернится, если будет заботиться о человеке. Но Белгест уйдет - и она очистится сама, и проведет нужные обряды в той части сада и в той беседке, где он жил. Царские семьи в Сатре имели жреческое достоинство, Йосенна была вправе это сделать.

А пока царевна каждый день приходила на озеро, где ее ждал Белгест, и расспрашивала его о жизни за Стеной. Ее изумляли его рассказы. Он много голодал, мерз там, в снегу, на севере. Йосенна не могла отвести взгляда от человека из большого мира, где страдали, голодали, мерзли - и счастье мерили золотниками, а беды принимали без счету.

– Я пошел на закат и однажды наткнулся на удивительную стену. Она стояла в лесу, и за ней тоже был лес. Я перелез через стену и пошел дальше. Наконец я уткнулся в густые заросли шиповника… Я иду на запад, Йосенна, чтобы найти Деслава из рода Санейяти.

– Дасаву Санейяти? - воскликнула царевна.

– У меня есть его шлем, - Белгест достал из дорожного мешка украшенный золотыми полосами шлем Дасавы.

Йосенна вспомнила: к царю Бисме приходили донесения о человеке в драгоценном шлеме. Он причинил небожителям много зла на земле будущей Дасавасатры. «Так вот ты кто, Белгест…» Но Йосенна уже не могла его ненавидеть: она успела его понять. Он дрался за свою землю, за маленький клочок «скверной», «нечистой», но родной ему земли против всего «чистого» народа захватчиков…

Что шила вчера весь день царевна Йосенна? Рубашку Белгесту. Она думала: как хорошо будет увидеть его в новой рубашке, а не в дорожных обносках. Он полоскал свои лохмотья в ручье и совсем разорвал.

Рядом с ним Йосенне постоянно тревожно и больно. Мысли, которые ее мучают, никогда прежде не пришли бы ей в голову. Но она рассмеялась, глядя на Белгеста, когда он надел сшитую для него одежду. Глядя на нее, рассмеялся и Белгест. Так, смеясь, они неожиданно для себя обнялись. Йосенна ощутила, как к ее щеке прислонилась заросшая бородой чужая. «Не дам никому его погубить. Никому не выдам, что он здесь, - думала Йосенна. - Мой Белгест… Как хорошо и как неспокойно с тобой!»

Небожитель Тирна был наперсником царя: за столом - кравчим, во время поездок - стремянным, писцом, доверенным посыльным, советником. Особой обязанностью Тирны было прислуживать царевне Йосенне. Когда царевна хотела позвать к себе в сад молодых небожителей - друзей и подруг - она у себя во дворце поворачивала одной рукой изящный маленький ворот. Начинал действовать сложный механизм, и раздавался громкий удар колокола. Звонкий певучий звук разносился далеко окрест, и небожители Бисмасатры, слышавшие его, понимали, что царевна изъявляет какое-то желание. Затем Йосенна дожидалась Тирны или просто оставляла ему около ворота записочку с поручением. Тирна был не вправе ни расспрашивать ее, ни отказать. Он выполнял любую волю царевны: доставить ли ткани для шитья, или лук и стрелы для охоты…

До сих пор Тирна часто гулял с царевной в саду. Он развлекал ее рассказами, играл на флейте, когда ей хотелось петь, скакал с ней верхом по ее просторным угодьям. Тирна надеялся, что Йосенна полюбит его, а царь Бисма втайне обещал, что если только дочь даст согласие, он не будет препятствовать браку.

Но теперь Йосенна целыми днями пропадала в саду, неизвестно в какой стороне, за каким делом… Она перестала звать молодых небожителей гулять вместе с ней.

Тирну охватила ревность. Какие развлечения и радости нашла Йосенна в глуши своего сада, что не хочет делиться ими ни с кем? Он решил проследить за царевной.

И вот перед Тирной открылась заросшая дроком беседка у озера на поляне. Наперсник царя спрятался в зарослях олешника. Навстречу Йосенне из беседки вышел небожитель, одетый в белую рубаху, ворот которой был расшит серебром, стройный и широкоплечий, с длинными волосами, собранными в хвост. Но он только по одежде был небожитель! У незнакомца росла борода, короткая и светлая, окаймлявшая всю его нижнюю челюсть.

Тирна не верил глазам. Йосенна обняла человека за шею и прижалась щекой к его груди, нисколько не боясь скверны. А тот держал ее обеими руками, точно не понимал, что не смеет даже ступать по земле, по которой она ходит.

Опора ушла из-под ног Тирны. Он не знал, что сильнее должно его ранить? Что осквернила себя самая прекрасная из небожительниц Сатры? Что человек отважился проникнуть в царство Бисмы? Что он, Тирна, за всю свою верную службу царевне ни разу не ощутил ее объятий? Он с трудом устоял, чтобы не кинуться к ним н ними ним, но сдержался и крадучись пошел прочь, чтобы скорее повидать царя и отдать на его суд преступника-человека.

Белгест и Йосенна не заметили Тирну. Белгест и вовсе не отводил от царевны глаз. Как она была хороша - даже дух занимается! Если бы Белгест не боялся испугать или обидеть ее, он плакал бы от полноты своей любви, прижав к лицу ее руку, или встал бы на колени и обнял ее за пояс, припав к ней лицом.

Йосенне захотелось пить, и Белгест через олешник бросился к ручью, чтобы скорее наполнить баклажку. Лесной человек был так занят исполнением желания Йосенны, что только на обратном пути заметил чужие следы.

– Йосенна! - позвал Белгест. - Нас кто-то видел.

Йосенна побледнела:

– Мой Белгест! Это может быть только Тирна, наперсник моего отца: ему одному позволено ходить в сад без спроса.

Белгест схватил ее за руку:

– Бежим со мной, Йосенна! Я выведу тебя из-за стены. Мы укроемся в лесах, уйдем далеко на север.

– Нет, нет, Белгест! Отец будет искать меня, где угодно. Я знаю, что делать, доверься мне. Я сумею уговорить отца не причинять тебе зла.

Они вдвоем кинулись во дворец Йосенны. Белгест никогда раньше не видел такого огромного каменного жилья. Он растерялся, стал оглядываться, но царевна крепче сжала его руку, не позволяя замедлить шаг. Спасение было в одном: чтобы Тирна еще не успел увидеться с царем.

Йосенна закрыла Белгеста в спальне. «Не выходи!» - и метнулась в зал, повернула легкий рычажок ворота. Раздался певучий звон.

Царевна села на низкую, обшитую бархатом скамью. Ждать пришлось недолго - Тирна вернулся с половины дороги. Он боялся пренебречь своими обязанностями, чтобы Йосенна ничего не заподозрила. Тирна вошел в просторный зал, где стояла большая арфа Йосенны, а стены были завешены вышивками.

– Здравствуй, царевна. Я слышал, что ты звала.

Йосенна с улыбкой встала ему навстречу.

– Я соскучилась по тебе, Тирна. Давно мы с тобой не сидели вместе, не разговаривали, - сказала она. - Садись, я хочу тебя угостить. Я приготовила твои любимые сладости.

Йосенна вышла и вернулась, обеими руками держа кувшин с вином. Она поставила его на стол перед Тирной, пошла за сладким. Наперсник царя ждал… Но Йосенна больше не собиралась возвращаться. Она бросилась в уборную, где блестело высокое зеркало в резной оправе, висели платья и на столике стояли благовония. Царевна выбрала прозрачное светло-зеленое платье с золотой вышивкой, с широким, развевающимся подолом, просторными рукавами. Посмотрела в зеркало. Заставила себя улыбнуться, чтобы улыбка казалась беспечной и радостной. Золотыми нитями царевна перевила волосы.

Из спальни, где прятался Белгест, дверь вела на мраморную лестницу, устланную ковром. Лестница спускалась в подземный ход. Вдоль стен каждые пять шагов возвышались колонны с подставками, на которых лежали круглые прозрачные камни, сами собой излучавшие свет - светильники из небесного края. На стенах и потолке виднелись причудливые узоры из цветной плитки.

Ход вел во дворец Бисмы. Йосенна постучала в двери царских палат.

В покое Бисмы были белые стены, свет струился через застекленные круглые окна на высоком потолке-куполе. Пол был выложен золотым рисунком, на возвышении стоял царский трон.

– Я сочинила новый танец, отец, и хочу для тебя танцевать, - сказала отцу Йосенна.

Бисма ответил:

– Танцуй, жемчужина Сатры!

Йосенна закружилась в танце перед отцом. Перевитые золотыми нитями волосы разлетались в потоке света, который лился сверху, из окон в куполе. Развевалось в воздухе ее платье, то плавно, то стремительно двигались руки в тонких золотых браслетах. И вдруг Йосенна облекла себя сиянием. Теперь уже перед царем плясал, отражаясь и переливаясь в плитах пола, язык бело-золотистого пламени.

Йосенна остановилась.

Восхищенный Бисма встал с трона и протянул руку.

– Ты лучшее из сокровищ Сатры, Йосенна! Проси у меня, что хочешь! Дай мне исполнить любое твое желание, все, чего просит твоя душа!

– Поклянись, что ты не причинишь никакого зла тому, кто сейчас войдет в эту дверь.

Бисма благосклонно улыбнулся. Ему подумалось: Йосенна хочет вернуть ко двору опального родича Дасаву. Юный наместник Дасавасатры прогневил священников и был сослан в свое имение без права появляться при дворе целых полсотни лет. Царь Бисма любил Дасаву и готов был попасться на хитрость дочери, чтобы она принудила его простить осужденного тиреса. Он протянул руку:

– Клянусь Небесным краем, полнотой очищения и могуществом Сатры! Я не причиню зла тому, кто сейчас войдет в эту дверь.

Тогда Йосенна повернулась лицом к двери и позвала:

– Белгест!..

Из-под купола падал солнечный свет, усиливая блеск золотого узора на мраморном полу. Лицо царя Бисмы было неподвижно, лишь потемневший, гневный взгляд показывал, насколько он оскорблен. Наперсник Тирна в синей рубашке с алмазными стразами, сидя на ступеньке трона, беспокойно следил за ним взглядом.

Человек вошел в Бисмасатру! Не просто вошел, крадучись, как вор, а открыто встал перед троном царя небожителей. «Вот ты каков, Белгест! - сказал Бисма. - Не вышел бы ты отсюда живым, если бы я не поспешил с клятвой. А теперь тебя только вышвырнут за Стену». «Я люблю Йосенну, царь, - ответил Белгест. - Я готов заслужить ее у тебя».

Тирна незаметно кусал губы. Царь Бисма признался наперснику наединеему:

– Сначала я хотел просто изгнать этого человека за Стену. Теперь я не отпущу его, пока не найду способа обойти клятву и пролить его кровь. Ну, Тирна, что же мне делать? Моя опрометчивая клятва оберегает человека, но он должен умереть. Придумай что-нибудь! Не дай ему уйти без наказания.

В ответ Тирна с горькой усмешкой посоветовал:

– Когда небожитель Ависма сошел в Обитаемый мир, на его руке был перстень под названием Светоч. Князь Тьмы, владыка Ависмасатры, до сих пор хранит его у себя в память о своей славе на небесах. Пусть Белгест принесет Светоч как выкуп за царевну.

Царь Бисма обрадовался, гневно всплеснул руками:

– Да будет так!

За надворными постройками нашелся клочок пустоши. Там для Белгеста поставили шатер. Чтобы человек не осквернял ни дворца, ни земли Бисмасатры, ему велели не выходить и не расхаживать по двору, а шатер потом собирались сжечь. Раб, приносивший Белгесту поесть, оставлял ему миску у входа.

На другой день Белгеста привели к царю. Йосенна тоже стояла напротив трона Бисмы и ждала решения своей участи. Царь Бисма велел Белгесту не приближаться и оставаться на пороге покоя. Он объявил человеку, что отдаст ему Йосенну только в обмен на Светоч.

Но Белгест не испугался этого задания. Выслушав условие царя, он обещал: «Я ухожу и вернусь со Светочем».

Йосенна поняла, что это средство послать Белгеста на смерть. Но она не дрогнула и стремительно подошла к человеку. На ее поясе висел вышитый бархатный мешочек. Йосенна всегда носила при себе небесный светильник, которым часто светила себе, когда гуляла по саду в безлунные ночи. Развязав мешочек, Йосенна достала полупрозрачный камень, и он вспыхнул в ее руках.

– Возьми, мой Белгест. Он тебе пригодится в Подземье, где нет света. Иди дальше на север, через степи, к подножию гор. Там, где болото и всегда стоит черный туман, - вход в царство Ависмы. Я буду ждать тебя, - она вложила светильник в его ладонь.

За Белгестом закрылись глухие каменные ворота. Сосновый бор, без дороги, без троп сомкнулся за его спиной.

Только тут Белгест поглядел назад. Стены больше не было видно за деревьями. «Славься, Йосенна!» - словно обращаясь к одной из своих земнородных «хозяек», подумал Белгест.

Без пищи, без снаряжения Белгест вышел в далекий путь. Где лежит дорога в Подземье? Как туда попасть раньше смерти? Можно ли живому выйти оттуда снова на белый свет?

Было утро. Белгест шел среди темно-зеленого папоротника, под кронами сосен, - и вдруг услыхал звук копыт, смягченный травой и лесной землей. Белгест исчез в ветвях орешника. На открытое место, озираясь, выехал верхом на сером коне небожитель в сияющем зерцале и шлеме. Второй конь шел в поводу. Небожитель крикнул:

– Белгест! Где ты, Белгест?!

– Деслав! - выдохнул парень. - Деслав Санейяти, это ты?

Небожитель спрыгнул с коня:

– Я услыхал о безумце-человеке, который посватался к Йосенне.

– Как ты узнал, что это был я?!

– Царевна Йосенна попросила передать мне мой шлем, - тот, что когда-то я тебе подарил. По шлему я догадался, что любимый Йосенны, - ты.

– Йосенна придумала, как подать тебе знак! - воскликнул Белгест. - Ты привел мне коня, Деслав?

– И коня, и доспехи, - ответил Дасава. - И я сам поеду с тобой.

– В логово Князя Тьмы?

– В Ависмасатру, - подтвердил небожитель. - Я тебе пригожусь.

– Но как ты решился?..

– Трудно сказать, Белгест, - небожитель горько покачал головой. - Если люди не скверна, то все наше учение теряет смысл. Я долго думал, Белгест. Слишком долго, чтобы успеть спасти род Оленя. Но когда в будущем о нас вспомнят потомки - если они будут лучше нас, то пусть знают: не все небожители превыше всего пеклись о своей «чистоте». Был один из них, Дасава Санейяти, который пошел в Подземье вместе с человеком.

Они стояли по колено в папоротнике - человек в легкой одежде небожителя и воин Бисмасатры в блестящем зерцале.

Вечером, сделав привал у небольшого озера, они развели костер. Белгест, как в старые времена, ловил рыбу, закатав штаны.

– Скажи, Деслав, зачем ваш народ убивает нас? - без осуждения, только с горечью спросил человек. - Ты никогда больше не увидишь Вельту.

Сидя на берегу позади него, Дасава отвечал:

– Вседержитель запретил для наших предков Обитаемый мир. Вот почему мы стараемся не оскверняться от мира и выполнять завет Вседержителя.

– Как? - не понял Белгест. - Вы отгородились Стеной, но озера питаются дождем, колодцы - подземной водой, даже камень для Стены и жилищ вы берете в недрах гор. Вы не можете приказать пчелам из-за Стены, чтобы они не летали на ваши цветы, и ветру, чтобы не приносил семена.

Дасава в раздумье сказал:

– Ты прав… и все же… Несмотря на все это, мы остаемся небожителями. Мы смертны, но живем втрое дольше людей. Мы способны облекаться сиянием. Может быть, очистительные обряды, а может, само наше учение помогают нам сохранить силы.

А люди… - продолжал небожитель. - Вы давно уже только часть мира, но та единственная его часть, которая способна противиться нам. Вот и ты, Белгест, воевал против Дасавасатры… Поэтому Сатра стремится с корнем вырвать ваш род. Вы - препятствие на нашей дороге.

– Значит, теперь ты осквернился? - спросил Белгест. - Ты касаешься моей руки, не покрывая ладонь рукавицей, делишь со мной дорожный хлеб, вышел из-за своей Стены и ходишь по земле и по траве мира. Теперь ты утратишь сияние, не сможешь жить сотни лет и превратишься в человека?

– Видимо, да.

Белгест с замиранием спросил:

– И Йосенна, когда станет моей женой?

– Думаю, да, - повторил Дасава Сенейяти. - Но, может быть… Белгест! Если ты принесешь царю Бисме Светоч, он убедится, что ты - могучий избранник небес. Кто знает: останься ты жить в Бисмасатре, соверши наши очистительные обряды, - не станешь ли ты и сам небожителем?…

Они говорили, позабыв обо всем, так что Белгест даже не наловил рыбы. Но на этот вечер у них была провизия, припасенная Дасавой. Они поели у костра и собрались спать, разделив ночь на два дозора.

Закутавшись в вышитый плащ - синяя нить по серому, - Йосенна шла садом, обходя осенние лужи. Всю ночь лил дождь, и с утра похолодало. Но царевна знала: даже когда ляжет снег, она будет каждый день ходить к той беседке, где летом они с Белгестом провели несколько счастливых недель.

Теперь царь Бисма приказал обнести сад царевны стеной, хотя и ниже, чем Стена Бисмасатры. Под присмотром священнослужителей Йосенна совершила очистительные обряды и не утратила сияния. Теперь на стенах сада Йосенны несла дозор стража. Подруги и друзья по-прежнему могли навещать царевну по ее зову, но она еще никого ни разу не звала.

И все же царь думал, что года заключения будет достаточно, чтобы дочь забыла о человеке.

– Он не вернется - по тысяче причин, - убеждал Йосенну и Тирна.

– Нет, Белгест придет, - отвечала она. - Скоро Светоч будет сиять на его руке.

Она слышала, что из Бисмасатры исчез ее родич Дасава Санейяти - в те же дни, когда отправился в Подземье Белгест. Йосенна надеялась, что Дасава сейчас с ним вместе, и Белгест не один на опасном пути.

Зарядили дожди. Мокрые листья дрожали под их каплями. «Этот же дождь пролился и над лесами, где пролегают пути Белгеста и Дасавы», - думала Йосенна.

«Как бы ни верили мы, что оградились от мира, это самообман, - все чаще и чаще повторяла себе царевна. - У нас общие с людьми небо, ветер, дождь, одна луна встает над нами, одни звезды. Сколько бы мы ни пытались оставаться небожителями, рано или поздно уступим в этой борьбе. Все больше усилий нужно, чтобы сохранять сияние, чтобы продлевать свою жизнь… Мы медленно, век за веком, становимся людьми, и боимся этого больше всего. От этого страха мы убиваем их. Так убили всю семью Белгеста. Это не в них, а в нас - скверна, - невольно думала царевна. - Не они звери, а мы…»

Белгест вернется. Йосенна почему-то не сомневалась, что тогда он уведет ее в леса на север.

«Почему мы так боимся судьбы людей? - снова и снова возвращалась Йосенна к своим мыслями. - Мы страшимся ранней смерти, быстрых изменений, которые люди несут в себе. Это то, что так испугало еще наших предков в Обитаемом мире. И их путь разделился на два. Путь Сатры кажется верным, потому что с виду он сохраняет былую славу небесного народа. Путь людей кажется жалким и убогим, потому что они слились с миром и меняются вместе с ним. Но на самом деле мы судорожно цепляемся за былые умения, сберегаем их жалкие крохи, как Ависма бережет свой Светоч, - лишь горькое напоминание о былой славе. Сейчас расцвет Сатры. Но люди с каждым веком сильнее. За временным упадком и дикостью придет и их расцвет. Изменения, которых мы так страшимся, - их сила. Сатра будет стоять еще несколько веков, но что ее ждет потом? Мы говорим о дне очищения и спасения, который настанет для нас, падших небожителей. Настанет ли он? Или люди рано или поздно преодолеют наши стены, как это уже сделал Белгест? Пройдут века, и жалкими окажутся не они, а остатки небожителей, которые еще будут цепляться тогда за свою «чистоту» в попытке остановить время…»

Наступила зима, дорожки в саду занесло снегом. Йосенна бродила по саду в подбитом мехом плаще и по-прежнему никого к себе не звала.

Дасава с Белгестом долго странствовали далеко на севере, в степях и предгорьях. Даже небожителю было непросто найти вход в Подземье. Они преодолели много опасностей и испытали немало нужды. Наконец на севере за завесой черного густого тумана путники обнаружили вход в иной мир.

Двое живых сошли в Подземье, где никогда не бывает света. Но Белгест достал светильник Йосенны и держал его в поднятой руке. Всадники ехали друг за другом, не чувствуя, как идет время, потому что вокруг них ничто не менялось: только мрак и сияющий светильник в руке человека.

Но в это время боевой сокол Ависмы - тварь с нетопырьими крыльями, змеиной головой и скорпионьим жалом на хвосте - пролетал над ними, так что Князь Тьмы заранее узнал об их приближении.

– Белгест, - произнес Дасава, - в наших преданиях говорится, что Вседержитель низверг Ависму в Подземье, и в вечном мраке его природа извратилась. С тех пор свет стал нестерпим для Ависмы. Князь Тьмы не может носить Светоч на руке, а вынужден хранить его в ларце: он не в силах даже полюбоваться блеском своей былой славы.

– Не забудь, - продолжал по дороге Дасава учить Белгеста, - что Князь Тьмы и его демоны бессмертны. Не пускай в ход меча даром: враги скоро поднимутся снова.

Когда Белгест и Дасава подъехали к тюремным воротам, обе створы распахнулись. Толпа демонов встретила чужаков. Это были тюремщики подземной Тюрьмы, мучители заключенных, сами одетые в полуистлевшие лохмотья.

Белгест и Дасава слезли с седел и отпустили коней, чтобы не губить их вместе с собой. Главарь демонов велел Белгесту спрятать светильник, который слепил тюремщиков. Обступив живых полукругом и скалясь, демоны проводили их в палаты Князя Тьмы.

Дасава облекся легким сиянием, иначе они с Белгестом ничего не разглядели бы в темноте. Белгест озирался: в покоях не было ни стола, ни скамьи, ни сундука, ни кровати. Таинственная пустота. Князь Тьмы стоял перед ним в облаке мрака. Рядом с ним Белгест различил очертания невысокого каменного столба, а на нем - ларца.

– Зачем вы явились? - спросил Ависма.

– Я пришел повидать своего предка небожителя Санейю, - ответил Дасава.

– Ты - Санейяти? - вновь наполнил покои голос Князя Тьмы. - Небожитель Санейя заточен на нижних ярусах тюрьмы, вместе с прочими, которые не захотели стать моими демонами. Ты надеялся, что родство с ним спасет тебя?

– Да. Но это была не последняя моя надежда, - ответил Дасава.

– На что же твоя последняя надежда? - рассмеялся Князь Тьмы.

Дасава воскликнул:

– Вот на что! - и вспыхнул ярким сиянием.

Князь Тьмы заслонил глаза, ослепленный внезапной вспышкой.

– Бери Светоч, Белгест!

Белгест рванулся к ларцу и, выхватив засапожный нож, взломал крышку. Под ней точно переливался живой огонь. Белгест сунул ларец за пазуху.

А Дасава Санейяти продолжал поединок с Князем Тьмы. Охваченный сиянием небожитель освещал мрачный покой, а Ависма пытался вновь сгустить вокруг себя мрак.

– Светоч у меня, Деслав! - крикнул человек.

Но небожитель зашатался, у него потемнело в глазах:

– Беги, Белгест!

Дасава сиял из последних сил, его кровь застыла, сердце окаменело. Небожитель упал, окруженный последними бликами сияния. Белгест опустился перед ним на колени, держа в ладони светильник Йосенны, но увидел, что жизнь в глазах небожителя погасла. Князь Тьмы вынул из ножен меч, но все еще был ослеплен, и ударил клинком наугад. Человек уклонился. Сталь зазвенела о стену, и из стены посыпался камень.

Белгест выскочил в коридор. В его руке горел светильник Йосенны, и демоны отшатнулись, уступая дорогу. Но, опомнившись, они бросились за ним по пятам. Тогда Белгест остановился и положил светильник на пол, между демонами и собой, а сам кинулся дальше во мрак. Демоны замешкались: они боялись переступить через светильник, - и Белгест выбежал во двор.

Тут он вспомнил о Светоче. Вынув из-за пазухи ларец, Белгест надел Светоч себе на палец. Теперь он освещал себе путь перстнем на собственной воздетой руке.

Белгест подбежал к воротам и отодвинул засов. Когда створы раскрылись, он позвал коня и, вскочив в седло, поскакал прочь от подземной тюрьмы.

Конь из Бисмасатры чуял дорогу домой. Его предки сошли с небожителями с небес. Он обладал светло-серой мастью, белыми копытами, и срок жизни его был в сотню лет.

Неутомимый конь небожителей вынес бы Белгеста из Подземья. Но боевая птица Князя Тьмы на своих нетопырьих крыльях догнала похитителя Светоча и камнем упала на него из-под темных сводов. Сияние перстня ослепило демоническую птицу. Белгест изловчился и схватить ее за горло. В один миг он свернул демону шею. Одновременно гибкий скорпионий хвост сокола Ависмы изогнулся и ударил Белгеста в грудь, насквозь пробив доспех. Белгест вскрикнул и упал на шею коня, рука со Светочем свесилась, но конь продолжал нести своего седока к выходу из Подземья.

Бесконечными волнами ходил под ветром ковыль. В ковыльных волнах стоял конь, а у его ног лежал человек. Садилось солнце. Белгест знал, что жить ему осталось недолго. Между ним и Бисмасатрой - бескрайние степи и дремучие леса. Он умрет здесь, неподалеку от выхода из Подземья. Разве что конь, умный, живущий сто лет конь небожителей, без седока вернется домой. Никто не узнает, что Белгест добыл Светоч. И некому разжечь для него погребальный костер, чтобы осветить путь, некому спеть прощальную песню…

В высоких ковылях мелькают ковыльницы: девушки с волосами цвета выжженной солнцем травы. Они появляются и исчезают, с печалью смотря на умирающего человека. В высоте кружит ворон.

Из последних сил Белгест приподнялся, сел, опираясь на руки. «Помоги мне, мать-степь»… В ответ ковыль пригнуло ветром, и вдали он увидел то, что прежде было скрыто от его помутившегося взгляда. Вон там - россыпь валунов и ручей…

Белгест подозвал коня, но не смог сесть в седло, а лег лицом вниз. Конь осторожно, чтобы не уронить человека, пошел к валунам.

У ручья Белгест напился из горсти. Он проживет еще несколько часов. Сил хватит на одно последнее дело…

Засапожный нож оставался неизменным оружием лесного человека. Белгест столкнул с места небольшой валун, снял с пальца Светоч и положил его в сырую землю.

Спрятав перстень под камнем, Белгест немного отдохнул. Ему нужно было еще обозначить, что Светоч принесен им в дар царевне Йосенне. В будущем путник наткнется на этот камень и останки человека рядом с ним. Он перевернет валун и найдет Светоч. Небожители живут долго. Кто знает, может, и до самой Йосенны донесется об этом слух.

Белгест не умел писать ее имя. В роду Оленя были резы - черты, которые вырезались на дереве или дощечках, обозначавшие многие явления мира: жизнь, смерть, рождение, солнце, огонь, ночь, охоту… Их лучше знали матери, но и мужчины иногда наносили на луки и рукояти ножей. Для имени Йосенны не было резы. Но оно звучало похоже на слово его языка: «есень» - осень. Пора плодов, урожая, праздника.

Белгест выцарапал на камне ножом резу осени. «Пусть это будет камень Йосенны… Славься, моя Йосенна! Этот камень и дар под камнем - тебе…»

Белгест сполз ничком и лежал у подножия валуна, обхватив его руками.

Йосенна шила в беседке. Зима миновала. Царевна взяла тонкую белую ткань и раскроила Белгесту плащ. Он наденет его на свадьбу. Вокруг беседки зацвел шиповник. Йосенна сорвала несколько цветков и вплела себе в волосы. Ни ради одного небожителя она не стала бы украшать себя. Но, думая о Белгесте, взявшись шить для него плащ, она украсила себя для него.

Вдруг у Йосенны задрожала рука, ткань выскользнула из пальцев и соскользнула с колен. Царевна вскочила, сцепив ладони. «Йосенна!» - звал ее знакомый голос. Перед глазами расстилалась бесконечная степь, под слепящим солнцем и ярко-синим небом. Внутренним взором она видела посреди степи ручей и лежащего человека, охватившего руками валун. Белгест! Сердце Йосенны забилось так, что она чуть не упала.

Перед глазами Йосенны возникло лицо Белгеста, с мутным, уже потухающим взглядом. Он шевелил губами беззвучно, но ей слышалось ее имя.

– Белгест! - крикнула небожительница, и, забыв, что между ними даль, бросилась к нему.

И вот у нее под ногами уже не деревянный пол беседки, исчезли стены и не шелестит листьями сад. Вокруг ковыль, а она стоит под открытым небом возле валуна; у ее ног лежит Белгест.

Белгест не видел, но видел его конь, как Йосенна точно вышла из камня, который человек, сам не сознавая того, сделал ее алтарем. Она соткалась прямо из воздуха в светло-голубом платье с вырезом, вышитым серебром. Йосенна опустилась на колени, обеими руками повернула Белгеста навзничь. Над ним склонилось ее лицо и вспыхнул ярко-красный шиповник в развевающихся под ветром волосах.

– Я вылечу тебя, Белгест, ты не умрешь, - Йосенна приподняла его за плечи.

Прислонившись спиной к валуну, на котором была начертана реза осени, Йосенна обняла Белгеста, прижала его голову к своей груди. У царевны был сильный целительский дар. Жизненная сила от ее рук пронизывала Белгеста с головы до ног, уничтожая смертельный яд в его крови.

Еще долго они оставались посреди бескрайней степи: камень, небожительница, обнимавшая человека, и конь. Из камышей возле ручья выглянул озерник с пестрыми, как у кота, волосами, и долго смотрел на них… Солнце перевалило за полдень. И тогда Белгест, чувствуя, что силы и жизнь вернулись к нему, поднял голову и посмотрел в лицо Йосенны:

– Останься…

– Мой Белгест… Ты добыл Светоч, - сказала она. - Ты должен сам привезти его в Бисмасатру. А я должна ждать тебя там. Ты здоров, твои силы обновились. Возвращайся скорее с победой, мой Белгест.

Белгест подскакал к воротам Бисмасатры с высоко поднятой рукой, чтобы стража увидела Светоч. Человек проезжал по дорогам и улицам царства, а небожители выходили из домов, чтобы поглядеть на него.

«В чем тогда смысл великого дела очищения? - в смятении думал царь Бисма. - Дасава бежал из моего царства. Белгест явился с победой! До сих пор людей убивали раньше, чем они приближались к Стене, а теперь перед одним из них нам пришлось распахнуть ворота. До нынешнего дня мы знали, что даже касаться человека или его вещей - скверна для нас, а теперь моя дочь ляжет в его объятия!»

Наперсник Тирна, по обыкновению, сидел на нижней ступени трона бледный, подавленный, сцепив на коленях руки.

– Твой совет погубил меня! - сказал Бисма тихо. - Человек принес Светоч! Что-то меняется в этом нестойком мире. Когда мы строили Бисмасатру, люди были способны только молить о пощаде…

– Да, государь, - согласился Тирна. - С Дасавасатрой уже не так. Северяне - плохие рабы, их трудно заставить подчиняться. Строительство стоит. Чащобы и болота - надежное убежище для людей. Этот Белгест оттуда…

– И что теперь? - повысив голос, перебил царь. - Мне нужен новый совет, Тирна!

Тирна молчал, глядя на пылинки в столбе света. Йосенне уже не быть его женой. Но судба Сатры важнее, чем обида советника Тирны.

Он повернул голову к Бисме:

– Царь, вот что нам остается сделать. Белгест на самом деле не обычный человек. Даже небожитель не вернулся бы живым из Ависмасатры. Объяви его избранником, царь, чудесным героем, и отдели от его прежнего народа. Я вникал в учение жрецов. Если скот и земля могут очиститься, если небожитель очищается после осквернения, может очиститься и он. Белгест будет не человек, а избранник, удостоенный стать небожителем. Единственный из всех людей. Он доказал, что вправе назваться мужем Йосенны. Так прими его в число небесного народа! Пусть будет на века отделен от мира Стеной вместе с нами. И клятва будет соблюдена.

Но Белгест отверг эту царскую милость. Он не захотел отречься от своего рода, жить за Стеной, не ходить по матери-земле и все время бояться оскверниться. Йосенна поддержала его. Она больше не считала небожителей совершенным народом.

Йосенна просила царя, чтобы он отпустит их с Белгестом за Стену. Ей казалось, у ее отца больше не поднимется рука на человека, который вернулся живым из Подземья. Ведь это - грозное чудо, такое же, как умереть и воскреснуть.

Но царь Бисма приказал покарать отступников по старинному обычаю Сатры. За самые страшные преступления небожителей не убивали сразу, а просто изгоняли за Стену. Ступив на землю Обитаемого мира, преступник считался оскверненным и приравнивался к «говорящим зверям» - людям. Тогда его расстреливали лучники со Стены.

Для всего царства не было теперь никого ненавистнее Белгеста. С ним уходила самая красивая из всех небожительниц Сатры. Кованые ворота настежь распахнулись перед ними. Как только Белгест и Йосенна ступили на «нечистую» землю, Бисма приказал стрелять. Лучники натянули тетивы и пустили стрелы. Но Белгест успел заслонить Йосенну собой. Сразу три стрелы вонзились ему в грудь. Белгест прошептал: «Славься, Йосенна!» - и осел к ее ногам. Она опустилась рядом с ним на траву. Небожительница наложила руки на его раны, чтобы смягчить боль и чтобы он ушел легко.

Лучники в длинных кольчугах с начищенными пластинами на груди опять спустили тетивы. Но на этот раз стрелы вонзились в землю недалеко до царевны или пролетели поверх ее головы. После того как человек закрыл Йосенну собой, и его, проклятого всей Сатрой, не стало, небожители на Стене не посмели стрелять в свою царевну и нарочно целились мимо.

Тут из-за деревьев появился оседланный светло-серый конь с белыми копытами. Это был конь Дасавы: он нашел путь из Подземья и сам возвратился домой. Украшенная серебряными подвесками узда волочилась по траве.

Йосенна подозвала его. Конь Дасавы узнал и царевну, и лежащего на земле человека. Он подбежал и смирно остановился около них, наклонившись к Белгесту и почти касаясь ноздрями его груди. Йосенна подняла тело человека в седло и, держа коня за узду, повела его в лес.

Дайк не знал, умер ли Белгест. Он подошел к сидящей у камина Гвендис и встал около нее. Она подняла голову:

– Дайк, ты устал. За эти дни ты много вспомнил, но слишком много ради этого пережил. Глазами Дасавы и Белгеста ты видел Подземье и смерть, - она протянула Дайку руку, и тот подал свою. - Тебе больше не нужно пить никаких возбуждающих средств. Хватит. Может быть, Светоч - это и есть то, что ты должен был вспомнить.

– Почему ты думаешь? - спросил Дайк.

– Не знаю, - призналась Гвендис. - Куда делся этот перстень после того, как Белгест принес его в Бимасатру?

Дайк призадумался.

– Светоч?.. А!.. Светоч остался у Белгеста. Перстень из Подземья показался царю зловещим, Бисма не посмел даже коснуться его, а Белгест не боялся носить Светоч, потому что добыл его сам.

– А потом?

– Я не знаю, - Дайк помотал головой. - Йосенна увезла Белгеста на светло-сером коне Дасавы. Если Белгест еще дышал, наверное, она вылечила его. Тогда они ушли на север и вошли в какой-нибудь человеческий род. А если Белгест умер, должно быть, Йосенна похоронила его, а Светоч мог так и остаться у него на пальце.

– Ушли на север? - тихо переспросила Гвендис.

– А куда им еще? - повел широким плечом Дайк.

– И Даргород на севере, - так же тихо продолжала Гвендис. - Гойдемир Даргородский - северянин.

Дайк быстро нахмурился.

– Да. И что?.. Ты думаешь, Гойдемир нашел Светоч? И окажись я Гойдемир, то нашел Светоч я? - не выпуская из руки ладони Гвендис, другой он в раздумье схватился за лоб. - И из-за Светоча со мной случилась какая-то беда, так что я потерял память, ты об этом?..

– Не знаю, Дайк, - Гвендис чуть крепче сжала его руку. - Может быть, мы вообще угадали неправильно. Когда придет ответ из Даргорода, мы узнаем наверняка, правда ли, что ты Гойдемир.

На исходе зимы даргородский гонец разыскал на окраине Анвардена старый дом Гвендис. Он привез письмо, где говорилось, что, получив известие о Гойдемире, его брат Веледар в тот же день вскочил на коня и сам поскакал в Анварден. Гонец был послан вперед, только чтобы предупредить хозяев.

– Я опередил княжича Веледара на день - на два, - сказал молодой сухощавый гонец с зоркими, как у степной птицы, светло-серыми глазами. - Он уже и сам скоро будет.

– Отдохни, - пригласила Гвендис.

– Нет, сударыня, поеду ему навстречу, - ответил гонец. - Так мне велено. Донесу княжичу, что ждете его, что все ладно.

Когда он уехал, Гвендис ушла к себе в спальню. Последнее время у нее было много шитья, Гвендис заканчивала плащ Дайку. Теперь ей нужно было поторопиться.

Дайк приоткрыл дверь:

– Гвендис, можно я войду?

– Проходи.

Она подняла на Дайка глаза и снова опустила их к шитью, старательно обметывая швы.

Дайк не садился. Он тоже думал, что, может статься, это его последние дни рядом с Гвендис. Он любил ее, это ясно. Но сейчас он был больной, бездомный человек, с которым она нянчилась все эти месяцы. Говорить «я тебя люблю» нельзя, когда ты похож на испуганного ребенка, который просит: «не оставляй меня одного». Нахмурившись, Дайк потер лоб.

– Ты скоро уедешь, - не поднимая глаз, первая сказала Гвендис.

Дайк молча кивнул.

– Хочешь, я поеду с тобой? - обыкновенным, как всегда, голосом спросила она. - Я не боюсь за тебя. В Даргороде о тебе будет заботиться мать. Но если ты хочешь, чтобы я тоже была рядом, - я, конечно, поеду.

Дайк молча нащупал под рубашкой образок Ярвенны. «Благослови, Путеводительница, сейчас я ей все скажу».

– Я поеду один, Гвендис. Будь я Гойдемир, я вернусь в Даргород и там вспомню себя. Вот я и хотел тебя спросить, Гвендис. А ты обещала бы меня дожидаться? Могу я стать таким, чтобы ты полюбила меня, Гвендис?

Она посмотрела на него.

– Вот увидишь, каков я стану! - продолжал Дайк. - Чувствую, я не из последних молодцов был. Если бы не эта беда, - он, скривив губы, коснулся своего лба. - Вот вернусь в ясной памяти… И посватаюсь к тебе. Будешь ждать?

Гвендис отложила шитье и поднялась с места, встав напротив него:

– Буду. Ты мне дорог… - она поправилась, - я люблю тебя и сейчас. Но раз ты хочешь уехать, чтобы найти себя, я подожду. Будем считать, что мы дали друг другу слово.

– Хей! - вдруг лихим возгласом откликнулся Дайк, так, что Гвендис даже испугалась.

Он крепко обнял ее обеими руками и приблизил к себе, наклоняясь к ее лицу. Гвендис сама потянулась к Дайку, отвечая на поцелуи, а потом, когда они наконец отстранились друг от друга, тихо рассмеялась, пряча лицо у него на груди.

А через сутки после гонца тихую улочку перед домом Гвендис оглушил конский топот. Прискакал княжич Веледар в окружении небольшой дружины. Вместе с Гвендис их ожидал рыцарь Денел, чтобы с почетом встретить славного гостя.

Сходство между княжичем Веледаром и Дайком сразу бросилось Денелу в глаза. Да это и понятно: с чего бы иначе сперва он сам, а потом даргородские обозники приняли Дайка за младшего княжича? С Веледаром они были схожи и сложением, и цветом волос, и цветом глаз. Оба хороши собой на особый северный лад, в котором мужественность преобладает над красотой, и широкий лоб, высокие скулы не портят лица.

Гвендис зажгла в библиотеке все свечи. Даргородский княжич и десяток дружинников вошли вместе, сгрудившись, без особого порядка. На них были длиннополые кольчуги, подбитые мехом плащи, шлемы с пушной оторочкой. Дайк молча стоял у камина. Гвендис в своем темно-сером платье, с косами, уложенными вокруг головы венком, и сьер Денел - по обе стороны от него.

Княжич Веледар порывисто подошел к Дайку - деревянный пол подрагивал под его коваными сапогами. Дайк смотрел на даргородца тревожным, неузнающим взглядом. Веледар тоже вглядывался в лицо Дайка, - долго, пытливо и тягостно. Повисла мертвая тишина, даже княжеские дружинники чуть дышали.

Наконец Веледар отступил от Дайка на шаг и громко сказал, обернувшись к рыцарю Денелу:

– Нет, сударь, это не брат. Уж я бы узнал Гойдемира! А этот человек хоть и похож на брата, все же не он.

Опустив голову, Веледар вернулся к дружинникам, которые слегка расступились, чтобы дать ему место среди себя.

– Сделай нам честь, останься переночевать, княжич, - пригласил сьер Денел.

– Благодарю, не останусь, - уронил Веледар. - Пусть Вседержитель вас благословит за доброе дело. Тяжело, что ехал с надеждой, а брата не нашел. Поеду домой. В дороге мне будет легче, да и нечего теперь задерживаться.

Даргородский княжич поклонился, пожелал дому достатка и мира и в окружении дружинников пошел во двор, где их ждали оседланные кони.

Часть 3

За городом было темно, как в яме. Ночь снова застала Дайка в дороге, как тогда, когда он отправился на поиски драгоценного камня для Гвендис. Все же сейчас было лучше. Дайк больше не боялся вот-вот сойти с ума. Он так и написал Гвендис в записке: «Ты вылечила меня от страха перед безумием». У Дайка был с собой хороший ломоть хлеба, завернутый в белую скатерть, и одет он был не как нищий бродяга, а как горожанин с достатком - в длиннополую суконную куртку и чистую рубаху. «Я больше не боюсь ни снов, ни видений. Вернусь спустя три-четыре недели. Ухожу, чтобы вспомнить, кто я», - написал он Гвендис. Когда Дайк начал учиться писать, его широкая сильная рука не чувствовала веса пера, и каждая буква была точно грубо выцарапана на чем-то жестком.

За середину весны Дайк и нанятый плотник закончили починку обветшавшего дома. Дайк стал неплохим помощником, но пришлось нанять еще пару работников, чтобы дело пошло быстрее. Наконец просторный дом перестал скрипеть так, что казалось, будто он весь шатается. С работниками расплатились. Сад расцвел, старый дом будто бы тоже расцвел выкрашенным фасадом. И ночью Дайк ушел.

У него на груди по-прежнему висел образок Ярвенны Путеводительницы. Дайк не снял дощечку, когда стало ясно, что он не Гойдемир из Даргорода. Парень носил образок не из подражания, а потому что Ярвенна на самом деле тронула его сердце.

Но без мыслей про Гойдемира в жизни Дайка появилась пустота. Он ожидал обрести семью, имя, смысл жизни, родину и выздоровление (Гвендис его заверяла: попадешь на родину - вспомнишь себя). Вдруг это все оказалось глупой ошибкой. Зачем было верить заранее и приписывать себе чужую судьбу?! Теперь снова Дайк остался наедине с собой: с незнакомцем, которого выловили из моря в цепях - рабом, пленником морских разбойников или каторжником.

Но Дайк больше не мог вынести безвестности. Его любовь к Гвендис требовала, чтобы он назвал ей свое настоящее имя. Не бедняга Дайк, которого она подобрала в порту. Кто-то другой: чем-то рискнувший, за что-то поплатившийся, настоящий.

На оттаявшем пригорке Дайк заметил несколько невзрачных сухих метелок. Дикий корень. Дайк подошел, отломил стебель и понюхал: да, похоже на то. Косые лучи рассветного солнца били с небес. Дайк достал нож и выкопал корешки растений. Он шел туда, где когда-то в древности, за Стеной Бисмасатры, было имение Дасавы Санейяти.

На месте имения Дасавы теперь стояла деревня. «Человеческая деревня», - невольно подумал Дайк. За дни пути память о Сатре, вызываемая напряжением всех сил, так овладела им, что даже проходя по пустырям и оврагам, лугам и перелескам окрестностей Анвардена, он видел себя окруженным пышными садами Бисмасатры и заросшими бледно-лиловым вьюном узорными оградами домов. Перед глазами мелькал то серебряный обруч на голове небожительницы, то золотая вышивка на чьей-то рубахе…

За «человеческой деревней» начинался густой лиственный лес. Там стояли развалины, которые местные называли старой часовней, не зная того, что знал Дайк: это были остатки одной из построек в имении Дасавы Санейяти. Когда-то Дасава уединялся здесь для размышлений. Покои освещались небесными светильниками, вдоль стен стояли низкие резные скамьи. Но сейчас круглый купол разрушился, в стене зияли проломы. Шагнув в пролом, Дайк увидел внутри небольшой холм, поросший одуванчиками и травой.

Дайк притащил хвороста для костра. Над дырой, что была вместо купола, нависали ветки. По ночам сквозь них светили звезды. Спал Дайк мало, - не хотел тратить время на сон. Хлеб он съел еще по дороге, а теперь жевал дикий корень. Безвкусный сок корня вызвал прилив сил, но Дайк не тратил их на движение: он часами, сгорбившись, неподвижно сидел у давно погасшего костра. Глаза Дайка показались бы постороннему остекленевшими, как у мертвого: обостренный действием дикого корня внутренний взгляд продолжал «смотреть в Сатру». Он смотрел, как возводятся стены Бисмасатры, расчищал леса, убивал людей, читал книги, отведывал «чистых» плодов, дрался в боях. Как Бисма, он пересекал материк на Запад от изначальной Сатры, снова тонул в болоте вместе с Дасавой, и все это одновременно.

Прошло дней восемь. Дайк ничего не ел, и с этим миром его уже почти ничего не связывало. Он не ощущал ни голода, ни холода, и последние два дня даже не дремал.

Светила серебристая весенняя луна, на траве двигались тени ветвей, заслонявших брешь в куполе башни.

Видения для Дайка уже не отличались от действительности. Вот облекшийся сиянием небожитель Дасава возник прямо перед ним. Дайк встал, чтобы прикоснуться к нему, протянул руку. Но Дасава исчез. Вернее, Дайк перестал видеть его со стороны. Дайк теперь сам был Дасавой Санейяти. Он поднял руку - она сияла, как белая молния. Дайк чувствовал, что от него исходит тепло, сила. Он облекся сиянием, но тут же пошатнулся и упал навзничь.

Гвендис стояла у окна, на подоконнике горела свеча; ставни были распахнуты, ветви сада колыхались под ночным ветром. Гвендис теперь поздно ложилась спать. Ей почему-то казалось, что Дайк возвратится или глубкой ночью, или рано утром. Гвендис догадывалась, почему. Ей чудилось, Дайк вернется внезапно, как и ушел. Вот почему как раз в эти «внезапные» часы Гвендис и стояла у окна.

«Дайк, приходи, - думала она. - Ты поступаешь очень глупо».

Дом и сад были приведены в порядок его руками. Так человек завершает все земные дела, чтобы спокойно свести счеты с жизнью. Дайк с его именем-кличкой, без памяти, без судьбы должен исчезнуть, чтобы вернуться другим. А вдруг он замерзнет холодной ночью, или на него нападет дикий зверь, или он на самом деле сведет себя с ума, пытаясь сломать печать, неизвестно кем наложенную на его память? Гвендис поняла повыше свечу, словно хотела, чтобы свет в окне был виден подальше…

Рука устала держать свечу. После новой бессонной ночи Гвендис, ежась от прохлады, выбралась за покупками. Кутаясь в шаль, она вышла на улицу с корзиной в руках. Вдруг ей навстречу попался высокий бродяга: он стоял у забора его дома и смотрел на нее.

– Хозяйка, - негромко окликнул он.

Она замерла, едва не уронив корзинку.

– Дайк!

– Гвендис! - он едва стоял, держась рукой за столбик калитки. - Я небожитель. Смотри, - он протянул к Гвендис руки и вспыхнул ярким белым светом.

Девушка отступила на шаг. Волосы, лицо, руки Дайка стали ослепительно белыми в глубине сияния.

– Так ты… вот кто! - беззвучно прошептала она.

– Я больше ничего не знаю, - повторил Дайк. - Но именно это я и должен был узнать.

Гвендис было странно слышать его голос из глубины белого огня. Сияние сделалось мягче, свет стал золотистым, а потом постепенно погас. Тут Гвендис разглядела, что глаза Дайка ввалились и блестят, под ними - синие круги, щеки в многодневной щетине запали, куртка и башмаки намокли, на них налипла глина и грязь. Гвендис опомнилась, потянула Дайка к крыльцу.

– Пойдем скорее, ты голодный… У меня со вчерашнего дня остались молоко и хлеб, немного похлебки. Я сегодня хотела приготовить свежую, - без сияния он был прежний, свой; Гвендис, взбежав на крыльцо и открывая ключом дверь, еще раз обернулась на Дайка, который шел за ней следом.

В комнате Гвендис дала ему переодеться. Дайк сидел в кресле с большим ломтем хлеба в руке и кружкой молока. Гвендис растерянно улыбалась. Она стала замечать, что движения Дайка становятся все замедленнее; отставив на стол чашку с недопитым молоком, он закрыл глаза.

– Я расстелю постель, ложись спать, - сказала Гвендис.

Она пошла стелить, но когда вернулась, Дайк уже уснул в кресле, так крепко, что она не стала его будить, а только укрыла одеялом.

За это время сьер Денел ни разу не побывал у Гвендис.

Думая о ней, он все чаще чувствовал себя лишенным чего-то желанного. Гвендис была девушкой из хорошего рода, хоть и не такого старинного, как сам Денел. Она небогата, но Денела не волновало богатство. Его состояния с избытком хватало на то, чтобы в ордене поддерживать свою честь. Впрочем, если на то пошло, стоит Гвендис сполна получить свою долю за находку драгоценного камня - она и богатством сравнится с лучшими родами Анвардена.

При этом в каждом движении девушки ощущается скромность и стойкость, которые она воспитала в себе в трудные дни. Она заботлива и ласкова даже с полоумным бродягой. Сьеру Денелу хотелось чаще видеть ее, лучше всего - каждый день. Но теперь ему приходилось отказывать себе в этом. Сьер Денел понял, что любит Гвендис. Однако он был убежден, что, если Гвендис узнает о его любви, она не удержится от искушения воспользоваться своим влиянием: она примется уговаривать его оставить Дайка в покое и забыть о его загадочных снах. Таково тщеславие женщины, спасающей жизнь несчастного человека: она будет бороться за покой своего подопечного.

Рыцарь короны признавался себе, что скорее всего поддался бы Гвендис. Ему не хватило бы сил противиться, знай она сама, как он хочет сделать для нее то, что ей нравится. Между тем душу Денела раскаленным углем жгла тайна древних небожителей. Разве он вправе скрывать от церкви и от своего ордена вести о Сатре? Положим даже, это все бред полоумного, но откуда взялся именно этот никогда не слыханный бред? В каких краях побывал Дайк, прежде чем очутиться полумертвым в открытом море?

Окажись Дайк даргородским княжичем, сьер Денел вынужден был бы смириться, что тот увезет свою тайну на Север. Орминит признавал, что королевские и княжеские роды сами по себе являются богоизбранными, так что не ему распоряжаться судьбой государева сына, будь он даже из даргородской глуши. Но Дайк - не потомок избранного рода. Он из простонародья, из тех, кому самим предназначено служить орудиями воли избранников, но он смеет ослушаться…

Дайк упорно не хотел давать никаких ответов. Похоже, его упрямство - упрямство безумца. Гвендис же, из женского и из лекарского тщеславия, всегда будет на стороне больного…

В этих невеселых раздумьях рыцарь Денел провел всю весну. Наконец он понял, что запутался и не находит решения. Сьер Денел решил обратился к своему духовнику в ордене орминитов.

Молодой рыцарь рассказал откровенно: ему известна некая тайна, раскрытие которой, по его мнению, могло бы оказаться полезным для ордена. "Но, - продолжал сьер Денел, - я поклялся на Священном писании эту тайну не разглашать".

Духовник ненадолго задумался и ответил, что есть выход, и этот выход прост. «Тот человек, который открыл тебе тайну… Кто он? Достаточно просто отдать этого человека в руки ордена, и орден сам проведет дознание. Ты же вправе хранить свой обет и не нарушать его ни при каких обстоятельствах».

Денел вышел от духовника с опущенной головой. Гвендис… Ему придется задеть в ней самое дорогое: тщеславие женщины, спасающей жизнь…

С благословения духовника рано утром Денел подъехал верхом к дому Гвендис во главе небольшого отряда стражи. Днем калитка была не заперта. В саду еще не зацвели вишни и яблони, но уже всюду показалась трава и весенние цветы.

– Я принес плату за то, что драгоценный камень все еще хранится у меня, - начал сьер Денел. - И теперь, когда я отдал долг… - он помолчал. - Госпожа Гвендис. На улице меня ждет конный отряд стражи ордена орминитов. Я привел их с собой, чтобы взять Дайка.

Гвендис в синем платье, с подколотой вокруг головы «венцом» светлой косой в недоумении смотрела на гостя.

– Я держу свое слово, - продолжал молодой орминит. - Я никому не рассказал ни о драгоценном камне, ни о Сатре. Дайку самому придется это сделать. Но пока стража ждет за калиткой и может совсем не появиться в этом доме. Госпожа Гвендис! Стоит тебе уговорить Дайка сказать всю правду мне и освободить меня от моей клятвы, это изменит дело. Дайк останется на свободе.

Глаза Гвендис потемнели, она стиснула в одной ладони другую.

– Дело в том, что я люблю тебя, госпожа Гвендис, - открыто и ровно закончил сьер Денел. - Если это что-нибудь говорит твоему сердцу, сделай так, чтобы у тебя не было повода для обиды на меня. Дайк послушается тебя, он обязан тебе всем.

– Дайк болен, - тихо ответила Гвендис.

– У меня нет выбора. Или я возьму его под стражу, или он соберется с силами и расскажет все прямо сейчас. Он… в ясном рассудке? - уточнил сьер Денел, которому вдруг подумалось, что Гвендис имеет в виду помешательство.

– Да, - ответила Гвендис, чуть помолчав. - Сейчас я его позову. Если ты уверен, что так надо, сьер рыцарь Денел…

Дайк расплачивался за дикий корень, который жевал во время своего исчезновения из дома. Он ничего не ел почти две недели, и упал бы без сил, если бы не этот запретный корешок. Но Гвендис недаром предупреждала: «Если жевать корень, можно не спать и не есть несколько суток. Человеку кажется, что он способен свернуть горы. Но это обман, Дайк. Дикий корень не придает новых сил, а использует силы самого человека, просто сжигает их все за один раз. А потом человек внезапно слабеет, наступает истощение».

Дайку пришлось испытать это на себе. Он был обессилен, с трудом вставал с постели.

– Ты мог умереть! - упрекала Гвендис. - Хорошо, что выдержало сердце. Без еды, без сна, отдавая все силы этой траве!.. Что ты с собой сделал?

"Хоть бы еще обошлось, и он не привык к корню", - тревожилась она. У Дайка угас взгляд, и несколько дней для него был тяжел путь от кровати до кресла в библиотеке, где он по-прежнему жил. Гвендис поила его восстанавливающими отварами, и он понемногу приходил в себя после своего второго смертельного рывка: из первого он вернулся с чудесным самоцветом, из второго - облеченный сиянием.

Теперь Дайк вышел к сьеру Денелу, еще до конца не окрепший, плохо держась на ногах. Его густые брови, чуть темнее русых волос, были нахмурены, углы рта опущены, губы плотно сжаты.

– Дайк, - Гвендис посмотрела на него. - Сьер рыцарь привел людей, чтобы взять тебя под стражу. Он требует, чтобы ты показал путь в Сатру ордену орминитов. Он не нарушил свое обещание - он его обошел, точно так же как царь Бисма! - тихо и с возмущением добавила она. - Рыцарь Денел хочет, чтобы я уговорила тебя все рассказать ему прямо сейчас.

Лицо Дайка, сперва бледное и усталое, точно ожило. Он расправил плечи. Взволнованный голос Гвендис звучал так, будто она жалуется ему.

Сьер Денел, сидевший в деревянном кресле с высокой спинкой, встал на ноги, на всякий случай готовый к отпору. Но Дайк стоял безмолвно. Его нахмуренное лицо и широкоплечая фигура с опущенными вдоль тела руками, казалось, начала расплываться в глазах сьера Денела. Через мгновение Дайка охватил ровный свет. Он молча смотрел на рыцаря, у которого даже дыхание замерло от изумления. Наконец сьер Денел, дрогнув, опустился на одно колено. Перед ним стоял небожитель, облеченный всей своей славой.

– Дай мне вернуться в Сатру, рыцарь Денел, - произнес Дайк. - Я исчезну, как будто бы меня и не было. Никому не говори о том, что видел, вот и все.

– Да, мой лорд, - почти беззвучно пошевелил губами сьер Денел.

Сьеру Денелу чудилось, у него из-под ног вышибли землю. Этот бродяга - небожитель! В писании сказано, что падшие утратили сияние. Но Дайк облечен светом, а значит, он близок к самому Всевышнему!

«Вот так живешь и не знаешь, что есть еще один народ, которому уже вернули все, на что люди могут только надеяться, - с горечью думал сьер Денел. - Где-то лежит Сатра, благословенный край на земле, и в самом деле огражденный от бренного мира. Мы до сих пор смертны и лишены сияния… а им возвращено утраченное после падения достоинство!» - лихорадочно повторял он себе.

Тысячи лет люди строят храмы, молятся, выполняют данный свыше закон - и вся их радость, что они будут прощены после Конца света! А эти уже сейчас…

Такова справедливость Вседержителя. Сьер Денел знал, что с этим нельзя спорить: смертным не позволено судить. Люди получат свое после Конца и должны быть довольны.

У себя в старинном особняке сьер Денел заполночь сидел за столом и жег свечу. Длинный фитилек сразу занялся ярко, легко выхватил из темноты его узкое лицо с тонкими чертами, твердым подбородком. Денел разделся до нижней рубашки и ту распахнул на груди, чувствуя, что его охватывает жар.

Дайк не требовал, чтобы сьер Денел вернул ему самоцвет небожителей. Гвендис сказала, что они с Дайком оставляют за ним право самому распорядиться камнем: оставить себе или пожертвовать храму, но при одном условии - когда Дайк покинет Анварден. Гвендис заверила, что уже получила от сьера Денела достаточную плату за самоцвет: пусть это значительно меньше третьей части его стоимости, но ничуть не меньше того, что хотела иметь она сама для спокойной и тихой жизни.

Денел тряхнул головой, отбрасывая с глаз пряди прямых светлых волос, взъерошенных как попало. Ему придется сказать духовнику, что его тайна разрешилась небывалой красоты самоцветом: этот камень он жертвует ордену, но не вправе ничего о нем рассказать, а тот, кто мог бы, покинул Анварден.

Окна в сад были открыты, занавески колыхал ветер.

– Гвендис… Мне придется теперь уйти в Сатру.

– А разве ты знаешь, где ее искать? Погоди… - Гвендис приставила к книжной полке стремянку. - Дайк, иди сюда… Не урони. Это Землеописание. Там есть карты.

Дайк обеими руками принял тяжелую книгу в кожаном переплете:

– Я помню холодное море, горы и степь.

Он положил книгу на стол и успел подхватить Гвендис.

– Можно, я потом вернусь? - спросил Дайк, когда Гвендис, держась за его руки, спустилась со стремянки. - Я найду Сатру и вернусь за тобой, если ты разрешишь.

Гвендис молча прислонила голову к его груди.

– Значит, можно… Значит, ты подождешь, - понял Дайк.

Ему подумалось, что в Сатре его узнают небожители - близкие и друзья, и расскажут ему, кто он такой.

Гвендис осторожно отстранилась от него.

– Дайк, как по-твоему: почему ты оказался один в кандалах, в открытом море?

Тот покачал головой:

– Не знаю, Гвендис. Я должен найти Сатру. Видимо, там случилась какая-нибудь беда… война… Раз это моя родина, мне нужно узнать, что с ней сталось.

– Там твоя семья, - ровно подсказала девушка. - Может быть, даже жена и дети.

Гвендис отошла от него и села. Дайк поник.

– Нет, Гвендис! Как же?.. Я не знаю ту женщину, я знаю и люблю только тебя… Разве я ей самой нужен, раз я ее не люблю и не знаю?

– Если она тебя любила, то нужен, - сказала Гвендис почти неслышно, но с таким выражением, что Дайк низко опустил голову.

– Ее, быть может, не существует! - ответил он.

– Она не виновата, что ты потерял память…

У Дайка затуманился взгляд.

– Я бы уговорил ее, чтобы она меня отпустила!

– Нет, - твердо сказала Гвендис. - Я заодно с ней. Как женщина.

Дайк молча закрыл руками лицо. Гвендис снова подошла к нему, утешая:

– Дайк, милый… Ты - небожитель. Вы живете вечно. По крайней мере, очень долго. Ты сотни лет будешь таким, как теперь. Помнишь твой сон о Дасаве и Вельте? Через пятьдесят лет она была бы уже дряхлой, а он все еще юношей. Ты не можешь желать мне этого.

– А Йосенна?! - горячо напомнил Дайк.

– Она была женщина, это совсем другое, - Гвендис отрицательно покачала головой. - И у людей случается, что девушка выходит замуж за человека много старше себя. Когда Белгест состарился, она просто была молодой женой пожилого человека, это бывает.

– Я не хочу быть небожителем, Гвендис, я хочу быть человеком и твоим мужем, - упрямо ответил Дайк. - Когда к тебе придет старость и приблизится смерть, тогда я убью себя, и моя жизнь будет длиной в человеческую.

– Дайк… бедный, - потрясенно сказала Гвендис, обнимая его.

Она видела, как он взволнован, раздосадован, вне себя.

– Дайк, мой хороший, милый… Ни с кем я не была бы так счастлива, как с тобой. Мы узнаем, что связывает тебя с Сатрой, и тогда ты сможешь все решить сам - лучше, чем сейчас.

– Как же ты будешь тут одна? - печально спросил Дайк. - Сатра далеко…

– Я не буду одна, я поеду с тобой.

– Гвендис, со мной? - Дайк отшатнулся. - Туда ведь и дорог, наверное, никаких нет. В пути холодно, тяжело! А вдруг я изгнанник, беглец из Сатры, и меня встретят не радостно, а вообще… сразу убьют?

– Я поеду, - спокойно повторила Гвендис. - Путь дальний, тебе еще может пригодиться лекарь… Дайк, я тоже тебя люблю.

Гвендис знала, что Дайк еще нездоров, у него по-прежнему бывают видения, а тяготы и опасности пути могут неизвестным образом повлиять на его разум. Что если Дайк окажется в чистом поле один с внезапно помутившимся рассудком? Лучше, если на этот случай с ними будет Гвендис, которой уже приходилось «возвращать» Дайка из его снов.

Почти всю ночь просидев над старинным томом Землеописания, Дайк и Гвендис решили, что царство небожителей лежит на полночь за горным хребтом Альтстриккен, если обогнуть хребет и идти через Волчью Степь.

– Почему они выбрали такое суровое место? - с удивлением спросила Гвендис.

– Там они спустились в Обитаемый мир в дни Сошествия, - ответил Дайк. - Небожители Сатры верили, что, когда будут прощены, с этого же самого места для них откроется и путь назад.

«Начинается лето, - размышлял он. - Путешествие даже по северным землям не должно быть очень трудным. Мне нужен меч, чтобы защищать Гвендис. Хорошо было бы еще идти с каким-нибудь торговым обозом…».

Гвендис заранее беспокоилась о том, что в даргородской земле Дайка то и дело начнут принимать за княжича Гойдемира. Гойдемир жил прилюдно: сиживал в кабаках, ходил по городу, как простой горожанин, участвовал в народных игрищах; его многие видели во главе смуты. Но, на счастье, путь Гвендис и Дайка огибал Даргород по самому краю западной границы. Торговый обоз, к которому они присоединились в начале путешествия, принадлежал купцам из Залуцка, которые не знали Гойдемира в лицо.

Они выехали из Анвардена ранним утром, когда дорога была еще влажной от росы, а солнце светило мутно. В хвосте обоза из пары десятков телег ползла крытая кибитка. Дайк шел, ведя лошадь под уздцы, а Гвендис держала вожжи. Дом Гвендис остался стоять с забитыми дверями и окнами: на рассвете в нем последний раз отзвучали человеческие шаги.

В дороге Дайк быстро стал понимать, о чем говорят обозники, и сам очень скоро научился объясняться с ними. Гвендис труднее давалось наречие северян.

Вечером на привале старший из купцов сказал Дайку:

– Ну вот… Завтра к полудню доедем до развилки. Мы повернем на Даргород, а вам - на Альтстриккен, это значит, поедете прямо. Держитесь на полночь. По пути будут деревеньки, переночуете. Спрашивайте у людей, чтобы показали вам дорогу на Сей-поле, - там живут хельды, они с Даргородом торгуют и вас проводят.

Дайк поблагодарил купца, перевел Гвендис его разъяснения, и на другой день кибитка отделилась от торгового обоза и поползла по дороге на полночь.

Несколько дней они ехали так, как научил купец. А вскоре дорога начала делаться все хуже и наконец совсем сошла на нет на тихой лесной поляне. Но сосновый лес впереди казался просторным, так что кибитка пройдет. Дайк сказал:

– Поедем. Может быть, выберемся к жилью, нас направят.

Это было лучше, чем поворачивать назад. Кибитка осторожно поползла между деревьями, покачиваясь на упругих сосновых корнях, избороздивших землю. Начинало смеркаться, и пора было останавливаться на ночлег. Вдруг издалека послышалась песня. Пели хором много молодых голосов. Дайк повернул кибитку и повел лошадь в ту сторону. Но песня неожиданно смолкла - не закончилась, а оборвалась… Раздались крики и громкое конское ржание.

– Гвендис, я - быстро: погляжу, что там, - сорвался с места Дайк и вскинул руку, останавливая высунувшуюся из кибитки девушку. - Я по-ихнему хорошо говорю, разберусь.

Дайк кинулся напрямик на крики. Он различал испуганные и яростные возгласы мужчин, женские голоса, звавшие на помощь. Вдруг треск сухих сучьев и храп лошадей раздались совсем близко. Дайк думал, что успеет спрятаться и сперва поглядеть, что там. Но в редком сосняке спрятаться было негде. Навстречу Дайку выбежал парень в белой рубашке с засученными рукавами, сжимая в руке железную палицу. Увидев Дайка, парень застыл как вкопанный. У него вырвалось:

– Княжич Гойдемир! - и с торжеством. - Ну, теперь берегись, обидчики!

Почти тотчас вслед за парнем вымахнули из-за деревьев двое конных в длинных кольчугах и шлемах с бармицей. Придержав рукой ножны, Дайк вытащил меч. Этот простой клинок он выбрал на базаре в Анвардене: рукоять с изогнутыми слегка вверх дужками и круглой тусклой головкой. Сама рукоять была удлинена настолько, чтобы держать меч и одной рукой, и обеими. Это было неплохое оружие с наточенным острием, с помощью которого можно нанести укол даже сквозь кольчугу, направив удар двумя руками.

Парень с палицей уверенно встал рядом с Дайком. Но конники осадили лошадей:

– Княжич Гойдемир! Вот диво!

– А вы кто? - угрюмо и требовательно спросил Дайк.

Он говорил на удивление чисто, в его произношении не чувствовалось ничего иноземного. Дайк лишь выговаривал слова медленно и раздельно, словно какой-нибудь отвыкший от разговоров нелюдим.

– Это же Войсвета дружинники, - сказал Дайку парень с палицей. - Вот псы: не дают нам справлять Ярвеннин праздник, обижают без тебя даргородскую хозяйку. Бежим на поляну, княжич, а то наших там перебьют, - и с недоуменным упреком добавил. - А ты, княжич, один что ли?

– Я… один… - уронил Дайк.

Парень крикнул дружинникам:

– Убирайтесь, слыхали! Скажите своей своре, чтобы шли прочь отсюда.

Дружинники переглянулись и повернули коней, видно, и вправду не зная, что им теперь делать. А парень схватил Дайка за рукав и потащил за собой. На поляне носились всадники, плетьми разгоняя народ. Кое-где мужики останавливались, чтобы сопротивляться, но, захваченные врасплох, не могли устоять, их сбивали лошадьми и охаживали семихвостками, не давая подняться.

– Собирайтесь все ко мне! - стал созывать неугомонный спутник Дайка. - Со мной княжич Гойдемир, отстоим Ярвеннину поляну!

Его услыхали и деревенские, и дружина. Дайк стоял с обнаженным мечом в руке, решив оставаться Гойдемиром. Он понимал, почему дружинники в замешательстве останавливают лошадей, завидев его. Дайк помнил, что Гойдемира в Даргороде считают прощенным, а князь Войсвет в свое время давал народу клятву не причинять младшему сыну вреда. Вот дружинники и не знают: то ли им разгонять народ дальше, не глядя, что младший княжич с клинком в руке встал на его защиту, то ли уехать в Даргород и рассказать князю Войсвету, кто объявился и помешал им делать дело.

Вокруг Дайка на Ярвенниной поляне уже сгрудились десятка полтора одетых к празднику в вышитые рубахи сельчан, а против них немногим больше конных дружинников.

– Что ты опять воду мутишь, княжич! - недовольно сказал Дайку княжеский военачальник. - Ехал бы домой.

– Это вы поезжайте назад, - твердо ответил Дайк. - Что мешаете людям чтить их пресветлую хозяйку?

– Сам знаешь, княжич, - нехотя ответил начальник. - Ярвенну чтят - собирают в ее честь игрища. Мол, смотри, хозяйка, как мы тебя готовы от любого врага защищать! А теперь порядок другой… Князь Войсвет народу отец, он своей милостью обещает людям мир и защиту. Так что доспехи по домам хранить запрещается, и воинские игрища простонародью не проводить!

Дайк увидел, что из мужиков за его спиной несколько человек тоже в кольчугах, кое у кого мечи или палицы. Они сердито загудели в ответ дружинникам:

– Это нашей милостью Даргород всегда имел мир и защиту! Ишь, князь! Хочет, чтобы мы свою силу забыли! Чтоб он был нам, как пастух стаду!

– Богоизбранный князь - и есть над вами пастырь, разбойники! - рявкнул раздосадованный военачальник, но парень с палицей, который привел на поляну Дайка, перебил:

– Мы на своей земле и пастухи, и пахари! У князя хватает забот, а на нашу волю пусть руку не подымает!

– Я запомню тебя, - погрозил парню начальник. - Вот тебя, смутьяна, на воротах в Даргороде вздернут!

– Езжайте! - оборвал его Дайк. - Не о чем больше говорить. Собирайте всю дружину, сколько вас здесь ни есть, и езжайте отсюда вон. Мы вам не дадимся: все равно отобьемся.

– Ладно, княжич, - сквозь зубы ответил военачальник, и дружинники разъехались скликать остальных, которые еще не знали о появлении «княжича Гойдемира».

Деревня Козий Ручей утонула в чащобе, и из сельчан мало кто знал Гойдемира в лицо. Но подростком Сполох ездил с отцом на ярмарку в Даргород - продавать шкуры и дикий мед. Они проезжали через Лесную Чашу. Там-то Сполох и увидал княжича, который гостил у бобыля по прозвищу Волчий Хвост. Гойдемир учился у старого знахаря кулачному бою и был у него же вместо батрака: помогал по дому, ходил на полевые работы. Сполоху показали княжича: одетого в домотканую рубаху, еще безбородого, молодого парня, который стучал топором в бобылевом дворе. Сполох слыхал, как старшие о нем говорили, что он добрый человек и защитник дивной Ярвенны. Но этот парень, живущий среди людей, работник с образком «хозяйки» на шее, поразил тогда Сполоха, насколько он весь принадлежал даргородцам - как зерно колосу.

На другой год началась смута. Но в глуши, в Козьем Ручье, об этом узнали, когда волнения уже схлынули, и младший княжич вел переговоры с отцом о прощении. До Козьего Ручья нескоро добрались и новые порядки. Вблизи Даргорода народные игрища были уже под запретом, и простонародье почувствовало, как тяжела у дружинников Войсвета плеть. Начинали складываться устои, которые навеки должны будут считаться священными: самодержавная власть «богоизбранных князей» и особое требование к народу - почитание власти. Было подготовлены законы о казни за непочтение к князю, священнослужителям и воеводам.

Но в Козьем Ручье люди жили еще по-прежнему. Когда Дайк со своими спутниками добрались до Ярвенниной поляны у озера за селом, крестьяне как раз справляли недозволенный праздник и на вмешавшуюся дружину смотрели как на супостатов, попирающих старинный обычай.

– Я не Гойдемир, - сказал Сполоху Дайк, пока они еще стояли лицом к лицу на поляне. - Я сам знаю, что похож на вашего Гойдемира.

Сполох с изумленным недоверием мерил взглядом высокого чужака в длинной дорожной крутке, с мечом у пояса и с лицом возмужавшего даргородского княжича…

У Сполоха была большая семья: отец с матерью, бабка, дед, старшие и младшие сестры и братья. Гвендис пустили ночевать в избу, а Дайку постелили в сарае. Народ в Козьем Ручье до поздней ночи толковал о том, как чужака приняли за Гойдемира. Теперь сельчане гадали, чего им ждать, когда о случившемся узнает князь Войсвет. Упрямая деревня на самой границе с землями хельдов умела постоять за себя, а если не хватало сил - жители поголовно уходили в лес на тайную засеку, угоняя с собой скотину и попрятав имущество. Уйти в леса можно было и от княжеской дружины. Посидят в пустой деревне, подождут - и уберутся восвояси. Беда, что могут и пожечь, но приграничной деревне это не впервой. Да Ярвенна смилостивится, постыдятся дружинники жечь своих. «Не разжигай, князь, пожара, а то как бы до твоего собственного терема ветром не донесло», - говорили в сторону Даргорода мужики.

Сполох принес Дайку ужин - кувшин молока и здоровенный ломоть хлеба. Он уже знал, что путникам надо на Сей-поле - так даргородцы называли по-своему поселение хельдов Хейфьолле. Парень остался ждать, пока Дайк поест, чтобы забрать кувшин. Ему было тоскливо от мысли, что Дайк - не княжич и даже родом нездешний…

– Ты говорил, ищешь проводника до Сей-поля, - сказал Сполох Дайку. - Я проведу, - и быстро добавил. - Слушай… А может, ты Гойдемир и есть, только признаться не хочешь? Я тебя не выдам, ты лишь правду скажи. Клянусь пресветлой хозяйкой.

– Незачем мне идти в самозванцы, - буркнул в ответ Дайк. - Проводи нас на Сей-поле, если сойдемся в цене. Только не зови меня больше Гойдемиром. Я много знаю о нем, но я не он. Мне нельзя вмешиваться в дела Даргорода.

«В дела людей», - чуть не добавил Дайк, вспомнив свое сияние. Он потерявший память небожитель из Сатры. Он чужой в человеческом мире…

…По каменистому, заросшему елью и мхом побережью залива холодного моря Хельдвик тянулись редкие поселения хельдов. Зачастую они стояли прямо в лесах и на высоких берегах над отмелями, - низкие и длинные бревенчатые дома с широкими дворами, со множеством хозяйственных построек. Хельды находили клочки земли среди камней и непроходимого ельника, чтобы высеять ячмень. В небольших луговинах пастухи-рабы в серых холщовых рубахах и с такими же серыми крупными собаками пасли скот. Но хельды больше промышляли рыбой - целыми днями во дворах домочадцы разделывали ее, коптили и солили в огромных кадках. За короткое лето все стремились запастись урожаем, уловом, добычей, чтобы пережить долгую зиму.

У хозяина усадьбы Хейфьолле было три дочери-невесты, два сына от жены и еще один - от рабыни, получившей свободу с его рождением. Ранней весной случилось несчастье - младшая дочь хозяина, Льода, простудилась и умерла. От нее осталось небольшое наследство: бронзовая цепочка, которая соединяет пряжки платья, два браслета, два платья - из красной и из синей шерсти… И жених.

Платья и браслеты достались сестрам, а жених Тьор так и остался работать в доме. Со своей нечеловеческой силой он стоил четверых обычных работников и покорно шел, куда пошлет хозяин: то разделывал тюленя, то коптил салаку, то строил сарай, то копал погреба и ямы.

Племя Тьора, которое хельды звали великанами, само себя именовало стьямма. Их родиной был Альтстриккен - длинный горный хребет, покрытый густым лесом. Великаны селились в каменных домах и обтесанных под жилище пещерах.

Издавна стьямма роднились с хельдами, и даже в их языке появилось много хельдских названий и слов. Обычай заключать браки с людьми уходил корнями в древность. Племя хранило память о днях, когда стьямма были великим народом, населявшим не только горы, но и равнины. Предания великанов рассказывали о страшном бедствии, которое постигло их род. В мир сошли небожители. Они называли себя творениями Вседержителя и удивились, когда узнали, что великаны живут в Обитаемом мире уже давно.

Вскоре небожители захотели вернуться обратно на небо. Но пути туда охраняли их сородичи в сияющих зерцалах. Тогда пришельцы заключили союз с великанами. Однако воинство Вседержителя одержало верх и над своими отступниками, и над народом стьямма. Лишь немногим великанам удалось бежать в горы и укрыться там. Их осталось так мало, что они не могли восстановить свой род.

Чтобы избежать браков между родичами, великанам пришлось породниться с людскими племенами. С тех пор прошли века. Кровь людей и великанов постоянно смешивалась, и рост стьямма уменьшился. Теперь невысокий стьямма, не опуская головы, мог бы посмотреть в глаза очень высокого человека.

Стьямма отрабатывали себе мужей и жен, нанимаясь в деревнях хельдов. Хельды знали, что великанам нравятся девушки, которые на человеческий вкус не слишком красивы: очень статные, похожие на мужчин. В шутку таких и звали «невестами великанов».

По обычаю стьямма, Тьор два года назад пришел в усадьбу за невестой. Льоду он впервые увидел на осеннем торжище. Туда вместе с соплеменниками Тьор ходил торговать железными наконечниками для копий и тяжелыми медными украшениями с самоцветными вставками, что куют в кузницах стьямма. Эти украшения великаны меняют на ячмень, лен и шерсть.

Тьору сразу понравилась дочка хозяина - сильная, высокая, немного медлительная, с длинными светлыми косами и грубоватым низким голосом. Весной он и пришел свататься. За невесту нужно было отработать три года. Многие хозяева на побережье рады работнику-великану, а отдать за него одну из дочерей - это не в неволю отдать: у стьямма мужчины подчиняются женщинам, а не наоборот.

Через две недели как отгорел погребальный костер Льоды, хозяин сам подошел к Тьору - здоровенному, выше его на две головы, широкоплечему юноше. У Тьора были растрепанные соломенные волосы, резкие скулы и темные глаза. Великан неподвижно сидел на валуне, глядя перед собой пустым взглядом. На молодом стьямма была синяя рубаха с серой вышивкой, которую и ткала, и шила, и вышивала для него Льода.

Хозяину Хейфьолле стало его жаль.

– Как же, Тьор, теперь будет с нашим уговором? Может, тебе нравится и другая из моих дочерей, тогда я бы отдал ее тебе через год. А нет, так у моей сестры, что вышла за Астольва с Мохового мыса, тоже есть дочка - настоящая «невеста великана». На солнцеворот они приедут к нам на пир, посмотришь!

Тьор поднял голову и хотел отвечать, но его голос совсем осип от сдавленных слез.

– Нет… - выдавил он. - Не надо…

Видя, что стьямма ничего больше не может сказать, хозяин отечески потрепал его по плечу и пошел прочь, а Тьор уронил лицо в раскрытые ладони.

Длинные выгоревшие волосы Сполоха были перехвачены кожаным ремешком. Он часто улыбался, блестя зубами, и серо-голубые глаза его тоже озорно сверкали. Сполох был не очень высок, худощав, но быстр и крепок. Житель лесной деревни всегда и рыбак, и охотник; парень даже двигался порывисто, но бесшумно, точно по-зверьи.

В Козьем Ручье Сполох слыл непоседой и выдумщиком. Однажды он всех уверял, что женится на царевне. Другой раз придумал, что расставил силки на тетерева, а попалась ему птица с огненным пером. Он, мол, ее пожалел за красоту и отпустил. Больше всего Сполоху по сердцу приходилось то, что весело, или то, что трудно: он и на празднике, и в работе бывал в числе первых.

А как упустить случай съездить в Сей-поле? Кто-то не любит покидать дом, а Сполох всегда был рад хоть на охоту, хоть на торги. Охотники и древолазы - собиратели дикого меда - с Козьего Ручья обычно торговали с Хейфьолле. Туда им было ближе, чем в Даргород и в Ирменгард. Сполох так-сяк говорил на языке хельдов.

По дороге он узнал, что Дайк ничего о себе не помнит. Когда на остановке Дайк умывался в лесной речушке, Сполох увидел у него на груди образок Ярвенны и сразу прицепился, как клещ: что же ты, мол, говоришь, что ты Дайк из Анвардена, где это видано, чтобы вард поклонялся даргородской хозяйке! Парень смотрел с возмущением и глубокой обидой, как будто Дайк был обязан ему. Палица, висевшая у Сполоха на боку, оттягивала пояс, волосы, перехваченные ремешком, падали на плечи.

Дайк прямо рассказал своему проводнику, как обознавшиеся торговцы из Даргорода подарили ему образок и как потом в Анварден приезжал сам Веледар. Парень с откровенным состраданием и робостью ответил:

– Что ж… Буду молить за тебя хозяйку, чтобы исцелила.

– Не надо, - ответил Дайк. - Я ей уже молился об этом. Раз не исцелила, значит, не может: не надо ее лишний раз печалить…

Наконец они добрались до поселка хельдов и увидели их скудные пастбища, пастухов в холщовых рубахах, немногочисленный скот и огромных страшных собак.

Дайк и Сполох шли рядом с кибиткой. Гвендис держала вожжи. Неожиданно Дайк в изумлении показал рукой:

– Поглядите!

Впереди среди валунов отчетливо вырисовывалась статуя несколько выше человеческого роста. Может быть, какой-нибудь идол. Он одинокоОн высился в своей каменной неподвижности на дальнем конце дороги, неуютный, мощный, суровый, как вся здешняя природа.

Кибитка и двое пеших приблизились к истукану. А тот вдруг пошевелился и пошел навстречу, превращаясь в парня с копной соломенных волос, в синей с серым рубахе. Но он был огромного роста, обыкновенный человек приходился бы ему ниже плеча.

Сполох замахал ему:

– Тьор! - и обернувшись к своим спутникам, пояснил. - Это Тьор, великан со Старого Хребта. Я видел его в прошлом году на торжище.

Великан подошел к кибитке. Несмотря на сказочный рост, стало видно, что это еще почти мальчик, с голым подбородком и едва пробивающимся пушком над верхней губой, с открытым простоватым лицом.

В Хейфьолле путники отдохнули.

Сполоху пора было собираться домой. Но он не мог уйти, в последний раз не поговорив с Дайком. Ранним утром Дайк ушел к морю, и Сполох отправился за ними.

Волны взбивали пену о прибрежные валуны, ветер был пропитан соленой влагой. Дайк остановился, глядя в безбрежную темно-серую даль. Не так давно море до дна опустошило его душу, такие же волны качали на себе его тело, а в памяти навсегда засела смертная тоска - и ничего больше.

Сполох подошел сзади.

– Дайк, я хочу тебя спросить кой о чем. Только не гони меня сразу прочь, ладно?

Дайк быстро обернулся.

– Что ты от меня хочешь?

Сполох виновато хмыкнул:

– Да все про то… Скажи, Дайк, когда княжич Веледар тебя не узнал, как это было? Ну, как он тебя узнавал?

Дайк с досадой нахмурился.

– Как все люди: подошел, посмотрел. Говорит: «Не брат…» А как тебе надо?

Сполох оживился:

– Вот. А разве так узнают?

– А как надо? - неспокойно повторил Дайк.

– Ну… - Сполох помолчал. - Гойдемир уехал из Даргорода и пропал. Сколько уж лет никаких слухов о нем. Как ты думаешь, переменился он за это время сам или нет?

– Переменился… - призадумался Дайк.

– Вот, - опять повторил Сполох. - Значит, Веледар смотрит: стоит перед ним парень, похожий на его брата, а вроде и не брат. Что бы любой человек стал делать? Проверять бы стал! Они же братья-погодки, должны друг друга знать. Примету какую-нибудь, хоть какое отличие! Ну, рубец, родимое пятно, хоть какая-то особая бы метка нашлась. А Веледар что? Подошел, в лицо посмотрел - и отрекся?

Дайк молчал.

– Я вот что думаю, - осторожно добавил Сполох. - Может, Веледар и приезжал-то не для того, чтобы тебя узнать, а для того, чтобы убедиться - ты сам его не узнаешь?

Дайк вдруг невесело рассмеялся и крепко взял Сполоха за плечо:

– Ума у тебя палата! Только одна беда: я точно знаю, что я не Гойдемир. Так что про Веледара ты выбрось из головы.

Сполох не смеялся и как-то обмяк под рукой Дайка, уронил голову. Дайку стало его от души жаль, но он ничего не сказал, чтобы парень понял - разговор кончен.

Сполох только раз в жизни видел Гойдемира. Правда, на глазах у Сполоха Дайка как один признали за княжича даргородские дружинники. Уж эти-то должны помнить Гойдемира в лицо! Сполох не мог отделаться от мысли, что Дайк - младший даргородский княжич. Что за чудеса? То не помнит о себе совсем ничего, то вдруг - «я точно знаю, что я не Гойдемир». Стало быть, что-то тут нечисто: что-то все-таки он о себе знает. Кто же опутал его?

Сполох был парень упрямый. Он взял на себя обязательство разгадать эту загадку и, если повезет, вернуть Даргороду Гойдемира.

– Дайк, я с тобой и дальше пойду, - решил он. - Я с тебя за это лишних денег не возьму. Мне очень хочется мир повидать.

Дайк мотнул головой:

– Не выдумывай! А как же твоя родня?

– Ну, я же не дитя малое, чтобы спрашиваться, - храбро отвечал парень. - Скоро кто-нибудь из наших приедет сюда на торги, ему и скажут, что я отправился дальше.

– Ты даже не знаешь, куда я иду, - отмахнулся Дайк.

Он брал Сполоха до Хейфьолле, но не говорил ему, куда они с Гвендис собираются потом.

– Какая мне разница? - простодушно ответил Сполох. - Я мир хочу поглядеть, мне все равно, с какого конца.

Дайк понял, что ему от Сполоха не отделаться. Да и не было нужды отделываться. Путь впереди лежал дальний, Сполох - хорошая подмога во всех дорожных трудах. Вдобавок Дайк с тревогой думал о Сатре. Кто знает, вдруг небожители до сих пор убивают людей? Дайк хотел, чтобы Гвендис не шла с ним до самой Сатры, а подождала его в последнем человеческом поселении, которое им встретится на пути. Если Гвендис можно будет оставить с надежным, находчивым и смелым парнем, который знает и даргородское, и хельдское наречие, у Дайка будет не так неспокойно на сердце.

А перед самым выходом из Хейфьолле Сполох неожиданно стал просить Дайка нанять в проводники еще и Тьора.

Великан тяжело пережил смерть Льоды и не находил себе места. Воротиться домой в горы без жены Тьору было стыдно: он уже взрослый мужчина. Взять за себя одну из оставшихся дочерей хозяина усадьбы или посвататься к дочке Астольва с мохового мыса… Тьор понимал, что это правильнее всего. Но стоило ему посмотреть на вышивку собственной рубахи - и горло перехватывало, так он тосковал по Льоде. Как тут полюбишь другую, когда перед глазами все она и она?

Тьор со Сполохом едва знали друг друга, но Сполох еще с прошлого года запомнил Льоду и первый спросил о ней. Великан выложил ему все без утайки. В рассказе Тьора было столько неподдельного горя, что Сполох его пожалел. Они разговорились еще откровеннее. Внезапно Тьор признался, что его все время тянет уйти куда-нибудь, лишь бы подальше от Хейфьолле, за горы, долы и леса.

Тьор скрестил на груди руки, низко опустил голову и затих. Сполох посмотрел на него - его приятель-великан снова стал похож на каменного идола. Сполох протянул руку и слега похлопал его по плечу:

– Ничего, брат, потерпи. Я все улажу.

Тьор шагал впереди кибитки. Великаны не ездят верхом: они слишком тяжелы для лошадей - зато умеют без устали шагать и даже подолгу бежать, не сбивая дыхания. Он был рад, что появились эти путники и взяли его с собой, заставляя уйти подальше от мест, где высокая статная Льода не дожила до их свадьбы.

Спустя несколько недель они обогнули хребет Альтстриккен.

Гвендис с тихим удивлением смотрела на бескрайнюю степь, - ковыль ходил волнами, и не было ни дерева, ни холма, - ничего, что отмечало бы пройденный путь. Позади остались поросшие хвойным лесом отроги Старого хребта, перелески и неширокая, но быстрая и холодная река.

Днем высоко в небе парили птицы, а когда наступала ночь и входила луна, все замирало, только еле шелестел серебристый от лунного света ковыль и звенели кузнечики…

На ночлег остановились у степного ручья. Здесь были валуны и тростник, и когда Дайк с котелком полез за водой, из камышей с шумом вылетела цапля, уже расположившаяся на ночлег. Сполох выпряг из кибитки лошадь. Дайк и Тьор нарубили сухого кустарника для костра. Гвендис достала крупу, копченое мясо и другие припасы, купленные в хельдских поселках, и принялась готовить.

Вокруг вились светящиеся ночные бабочки, опускаясь на рукава ее темно-серого платья и на волосы, заплетенные в косу. «Ночницы», - пояснил Сполох.

Гвендис опустилась на колени на расстеленный плащ и начала разливать по мискам дымящуюся похлебку. На небе уже зажглись звезды, а вокруг костра в ковылях привычно замерцали чьи-то глаза. В первую ночь Гвендис испугалась их:

– Степные волки?

Дайк успокоил ее:

– Ковыльницы. Они похожи на людей и совсем безобидные.

Он помнил степь по своим снам: по ней странствовали Белгест и Дасава в поисках входа в Подземье.

– Вот сейчас я попробую… - пришло в голову Дайку.

Он взял горсть сухих ягод, подошел к границе темноты, поклонился и протянул в руке приношение. В пламени костра мелькнула тонкая рука, и горстки лакомства не стало. Сполох тихо засмеялся.

– Ковыльные девы, - с улыбкой повторил Дайк. - Это все равно что птице насыпать горсть зерен.

Путники скоро привыкли к ним, как к кузнечикам и мерцающим ночницам. Было странно, как ковыльницы бесшумно ходят среди степной травы: еле-еле колыхнутся стебли - и их уже нету…

Дайк вел отряд путем, который помнил из снов. Волчья Степь даже за сотни лет изменилась мало.

Спустя некоторое время желто-зеленый простор - трава и ковыль - вдруг стал пестрым на горизонте. Это пасся табун гнедых, вороных и серых коней - первый встреченный по дороге табун кочевников. Скоро мимо путешественников на низкорослой мохнатой лошадке пронесся маленький, щуплый всадник в войлочной шапке, что-то крикнул высоким голосом и махнул рукой, словно зовя за собой.

Он остановился вдали, поджидая медленный отряд. Когда кибитка почти поравнялась со всадником, он снова сорвался с места. Этот нежданный проводник и привел путников в стойбище.

Кочевники приняли их радушно. Главой племени оказалась худая морщинистая бабка в бусах из медных блях, которая вышла из самой большой юрты.

– Воюете? - прищурила узкие глаза бабка, посмотрев на вооруженных мужчин.

Говорила она на страшной смеси даргородского и хельдского наречий.

– Нет, не воюем, хозяйка, - ответил Дайк. - Одно место ищем в степи.

Старуха покачала головой и поцокала языком.

Путники уместились в ее большой юрте, завешанном шкурами. Старухины невестки - уже сами немолодые - поднесли гостям жареную на костре конину и плошки с кислым кобыльим молоком.

– Торговали, - пояснила старуха, когда ее спросили, откуда ей известны северные языки. - Гоняли коней продавать. Какое место ищете?

Дайк начал рассказывать ей про «место, где большая стена». Гвендис тихо сидела в углу, при свете коптящего светильника с бараньим жиром не сводя глаз со степных женщин. Сама старуха, полная широколицая старухина невестка с бараньей лопаткой в руках, котелок на огне и маленький всадник на мохнатой низкорослой лошадке в бескрайней степи… Так вот он, народ, живущий на сказочном «краю земли».

– Знаю, есть стойбище злых людей за стеной, - заговорила старуха. - Бабка моей бабки и дед моего деда рассказывали, что оно там, на восходе. Злые люди, убивают всех, кто подъедет к их стойбищу.

У Дайка сильно забилось сердце.

– Они на вас нападали?

Старуха потрясла головой.

– Они не выходят из-за стены. Степи боятся. Степь их не любит. Они степь не любят.

– И не торгуют с вами?

– Нет. Давно о них не слыхать. Может, и умерли за стеной, - вздохнула старуха.

Она помолчала и подозвала невестку. Та помогла ей подняться.

– Внук у меня помирает, - сказала старуха. - Пойду к нему. Вы тоже идите в свою кибитку. Потом поговорим.

– Что с ним? - с сочувствием спросила Гвендис.

– Вот тут, - старуха постучала себя пальцем в грудь, - сидит плохая вещь.

– Простуда? - догадалась Гвендис.

Старуха отрицательно покачала головой.

– Половину луны назад враги хотели угнать наш табун. У моего внука вот тут сидит наконечник от стрелы.

Старуха сделала знак, давая понять, что встреча окончена. Гости вышли наружу. Старуха, опираясь на невестку и сына, - тоже пожилого, с редкой седой бородой, - побрела мимо них к юрте, из которой выскочила молодая кочевница с испуганным лицом, подхватила бабку под руки и увела внутрь.

– Половина луны… Это полмесяца! - воскликнула Гвендис. - Почему они не вырежут наконечник?

Она хотела бежать к кибитке за лекарскими принадлежностями. Сполох засомневался:

– Не мешаться бы нам… У них свои обычаи!

– Вдруг он очень мучается. Я хотя бы посмотрю, - скороговоркой ответила Гвендис и юркнула под полог своей кибитки.

Через миг она была уже у входа в юрту больного. Встревоженный Дайк пошел с ней. Сполох был прав: Гвендис готовилась рискнуть не только своей головой, но и головами всех своих спутников. Если больной умрет после ее вмешательства, ее могут обвинить в его гибели.

Гвендис заглянула в юрту. Молодой кочевник лежал на шкуре в жару, несколько человек - мужчины и женщины - сидели вокруг него, поджав ноги, а старуха - у изголовья. Она тянула тонкую заунывную песню - должно быть, отходную. В углу всхлипывала молодая женщина.

– Зачем пришли? - сурово оборвала пение старуха.

– Лечить, - сказала Гвендис. - Я буду лечить.

Она изъяснялась с трудом.

– Тебе нельзя! - старуха потрясла головой.

– Я буду лечить, - твердо повторила Гвендис. - Я шаманка.

Она не знала, как сказать «лекарь», но знала, как «шаманка» по-хельдски.

– Гвендис будет лечить, - подтвердил Дайк. - Слушайтесь ее.

Кочевники заговорили между собой на своем языке. Наконец старуха ответила:

– Лечи.

– Выйдите, - сказала Гвендис. - Дайк, сходи за хлебным вином.

Прозрачное, как вода, крепкое вино даргородцы умели гнать из ржаных зерен, поэтому называли его хлебным.

Кочевники и Дайк вышли из юрты. Дайк бегом кинулся за вином. Гвендис наклонилась к больному. Тот лежал, закрыв глаза, были видны только краешки воспаленных белков, и тихо стонал. Подняв рубаху, она увидела, что под ключицей - гноящаяся, уже посиневшая опухоль.

Гвендис достала фляжку с обезболивающим отваром, приподняла голову кочевника и поднесла к его губам. Тот стал пить.

На очаге висел котелок, вода еще не успела вскипеть. Гвендис вымыла руки, протерла холстом больное место, нагрев на огне очага нож, сделала надрез. Больной стонал и мотал головой. Гвендис уверенно продолжала работу. Недаром в Анвардене она привыкла лечить бедняков: запущенные раны были обычным для нее делом.

– Тише, тише. Теперь все пройдет…

Наконец она наложила мазь и сделала перевязку.

Когда Гвендис вышла из юрты, то увидела, что вся семья степняков стоит у входа, и даже сама бабка, опираясь на домочадцев, не села, - все в молчании, напряженно ждут. Гвендис встретилась взглядом с узкими черными глазами старухи:

– Все хорошо. Мы еще побудем, пока твой внук не встанет на ноги. Я присмотрю за ним.

Пришлось остаться у кочевников почти на месяц. Путники жгли костер возле своей кибитки и варили мясо, которое присылала им хозяйка стойбища. Вокруг костра стайками вились раскосые смуглые дети - от еле начавших ковылять малышей до подростков.

Наконец больной стал выздоравливать, и в день, когда он сам вышел из юрты, гости наконец начали собираться в дорогу.

– Подождите, - сказала им бабка. - Спасибо сказать хочу.

На прощанье в стойбище устроили пиршество. А перед отъездом к кибитке подошел тот самый кочевник, который повстречал их в степи. Это был подросток лет четырнадцати с узкими черными глазами.

– Поеду с вами, - пропищал он высоким голосом на той же смеси языков, что и старуха. - Бабка велела вас провожать.

«Не стоит брать мальчика в проводники», - мелькнуло у Дайка.

– Я сам знаю дорогу, - возразил он кочевнику.

– Ты не знаешь Степь, а Степь не знает тебя, - сказал мальчик. - Кто будет ручьи находить? Ковыльниц спрашивать, погоду хорошую звать? - его глаза хитро блеснули.

– Ты можешь говорить с ковыльницами? - с любопытством спросил Сполох.

– Моя мать ковыльница! - сообщил подросток. - Смотри! - он сорвал шапку и поразил всех, но не только кошачьими острыми ушами, как у ковыльниц, а еще больше - двумя толстыми черными косами, упавшими на плечи.

Это оказалась девушка.

– Эрхе-Алтан посылаю с вами, - торжественно сообщила подошедшая к костру старуха. - Она вас доведет до стены. За то, что моего внука спасли - посылаю внучку вас провожать.

Эрхе была умелым проводником. Как и обещала, она на протяжении всего пути находила в степи ручьи, заговаривала погоду, била дичь из лука. Ночью она иногда уходила в ковыли, не исключено, что и ее глаза сверкали там в темноте вместе с глазами ковыльниц.

– Ты что там делаешь с ними? - с любопытством расспрашивал девушку Сполох. - А мне посмотреть можно? Или у вас какие-то тайны?

– Нет тайн, - нахмурилась Эрхе, перебирая кончик черной длинной косы. - Но ты не умеешь смотреть. Ты не увидишь.

– А что на самом деле вы делаете? - спросила ее как-то Гвендис, когда однажды на привале девушки вместе пошли стирать на ручей.

– Луне радуемся. Как луна взойдет - так делаем! - Эрхе откинула черные волосы за плечи и подняла руки, показывая, как будто пляшет. - Вся степь радуется с нами. И кузнечики, и ночные птицы. И ковыли.

Сполох был искусный охотник, но в степи Эрхе находила дичь быстрее и лучше него, а стреляла так же метко.

– Надо же, этак ты и меня за пояс заткнешь, - посмеивался Сполох.

Эрхе вызывающе смотрела на него раскосыми черными глазами и уносилась на своей мохнатой лошадке далеко вперед, так, что ее даже трудно было разглядеть.

Наконец на горизонте появилась широкая темная гряда, и с каждым днем она становилась все четче, возвышаясь над желтой равниной ковыля.

– Неужели это?.. - удивилась и немного испугалась Гвендис.

– Стена… - тихо подтвердил Дайк.

Гвендис не осталась ждать в поселении кочевников. Раньше Дайк хотел, чтобы она осталась, а он один отправился вперед. Но под защитой Сполоха и Тьора, с таким проводником через степь, как Эрхе, Гвендис и Дайк могли не расставаться раньше времени. Гвендис сама хотела взглянуть на Сатру хоть издали.

Девушка правила повозкой, а Дайк шел рядом, опустив голову. Гвендис чувствовала, как приближается конец их пути. Если бы она могла, то унеслась бы сейчас в степь верхом, как Эрхе, - и выплакалась бы одна среди бескрайнего ковыля.

К кибитке подскакала Эрхе-Алтан. Она часто уезжала вперед, высматривая дорогу.

– Завтра к плохим людям за стеной придем, - сказала она, ударила лошадку под бока и исчезла в облаке пыли.

На закате остановились и разожгли костер. Великан Тьор приподнял кибитку, чтобы Сполох получше насадил на ось расшатавшееся колесо. Потом он принялся смазывать салом тележные оси, которые в последнее время сильно скрипели.

– А много мы проехали, вот и повозка жалуется! - заметил Сполох.

Гвендис и Эрхе резали куски копченой конины. Солнце клонилось за окоем. Дайк с окаменевшим лицом не сводил взгляда с далекой Стены.

На другой день они подъехали так близко, что она перестала казаться сплошной темной грядой.

– Совсем плохая стена! - приглядевшись, сообщила зоркая Эрхэ. - Как дырявый полог кибитки. Я на лошади въеду. Дырявая стена. Там такие, как я, не живут, - продолжала дочь ковыльницы. - В степи везде живут - а там нет.

– Точно, одни развалины! - подтвердил Сполох. - Так это и есть место, которое мы искали?

«Может, небожители погибли? Может, у них прошел мор? - гадал Дайк - Или они просто покинули эти места?»

Путники остановились. Вдалеке как попало громоздились крупные серые плиты, на завалах зеленел редкий лиственный лес.

– Тут была война? - спросил Дайк Эрхе.

– Не помнит степь войны, - уверенно ответила кочевница. - За стеной могла быть война. А здесь в степи - нет.

– Неужели там лес? - Сполох прищурился, вглядываясь.

– Раньше там были сады… - тихо отозвался Дайк и добавил. - Теперь я пойду один и все разузнаю… Вам нельзя идти со мной, - напомнил он. - А не вернусь спустя две недели, значит, не ждите и езжайте назад.

Это было не раз уже обговорено в дороге, поэтому Дайку никто не возражал. Он подошел к Гвендис.

– Не вернусь - езжайте домой, - повторил он ей шепотом. - Я не пропаду, Гвендис, - вырвусь и догоню вас. Обязательно догоню.

Они обнялись.

Дайк хмуро оглядывался по сторонам. Внутри обрушившейся стены все поросло деревьями и кустарником. Груды камней лежали, как курганы, присыпанные землей и заросшие репейником и полынью. Дайк пошел вперед. Руины казались необитаемыми.

Порядочно отшагав по безлюдью, Дайк вошел в какое-то подобие города: тут и там стояли каменные дома, древние, обвалившиеся и замшелые, заросшие одичавшими садами. Между ними вела выщербленная мостовая. Сквозь камни пробился степной ковыль.

Несколько десятков мужчин тесно сгрудились, преграждая Дайку дорогу. На них были длинные накидки из ткани, похожей на обычную мешковину, но все были опоясаны мечами, а на головах у многих сверкали серебряные венцы. Дайк впервые услышал наяву древнюю речь небожителей:

– Человек! Человек на чистой земле! Все сюда! Убейте его, пока он не осквернил нашу Сатру!

Дайк облекся сиянием. Он медленно двинулся навстречу толпе в столбе белого света, который хорошо виден был даже серым осенним днем. Толпа начала пятиться.

– Я небожитель! - громко произнес Дайк. - Я один из вас! Посмотрите! Кто-нибудь меня знает?

На улицу стекались все новые и новые жители Сатры, но они не приближались к Дайку, а тоже начинали пятиться от него. Дайк остановился. Вдруг от толпы отделился высокий молодой мужчина с распущенными волосами ниже плеч и быстро подошел к нему. Дайк угасил сияние и протянул ему руку. Небожитель осторожно протянул свою и коснулся его ладони.

– Неужели меня никто не знает? - спросил потрясенный Дайк.

– Откуда ты пришел?

– Разве я не из Сатры?

– Кто ты такой?

Они задавали друг другу вопросы одновременно, глаза в глаза, и наконец в недоумении смолкли.

– Я - тирес Тесайя, - в тишине произнес небожитель. - Ответь, кто ты!

За века Стена Сатры разрушилась; плодородные некогда земли заросли бурьяном; сады превратились в настоящие непроходимые леса.

Но небожители считали, что истинная Стена осталась в их душах и вечно охраняет границы Сатры. Они даже не приближались к руинам Стены: сами подступы к ней заросли. Небожители верили, что их земля остается чистой. Сердце Сатры - небесный бриллиант, вроде того, который нашел Дайк - по-прежнему хранилось в недрах и продолжало очищать подземные воды и почву.

Хозяева земельных угодий не справлялись с сорняками и кустарником, пахотная земля скудела. Каждая семья держала немного скота: коз, овец, коров. Светло-серые лошади с белыми копытами, вроде тех, на которых в снах Дайка ездили в Подземье Белгест и Дасава, одичали.

Небожители утратили почти все искусства предков. Они разучились строить из камня. Женщины пряли грубую нить и ткали материю, похожую на мешковину. В городе и в окрестных имениях пустующих развалин было больше, чем жилых домов. Бывшие дворцы Сатры зияли проломами, на стенах росли мох и трава. На счастье, зимы в заросшей лесом и запущенными садами Сатре были мягче, чем в открытой степи.

Зато от былой славы Сатры небожителям осталось множество украшений, драгоценных камней, оружия и доспехов. Всего этого в достатке было у каждого, и украшения не имели никакой цены - их нельзя было ни на что обменять.

Еще в древности народ Сатры делился на рабов и свободных. Закон говорил, что рабы - это те, кто хуже других сопротивляется природе падшего мира и по своей внутренней сути стоит ближе к людям. Население Сатры было невелико, большинство семей имело двух-трех невольников, богатые - пару дюжин. Свободным не разрешалось работать на земле или пасти скот: это приближало их к скверне бренного мира.

Рабы жили меньше свободных, а детей рождали много: у них не было мужей и жен, и они плодились, как придется. Из-за этого случались годы, когда рабов становилось слишком много для Сатры, и тогда лишних убивали.

Семьи свободных были невелики. Все чаще какой-нибудь род угасал бездетным.

В Сатре уже давно не было царя. Сатрой не надо было управлять: здесь ничего не происходило и не менялось. Небожители не собирались завоевывать другие страны или вступать с ними в сношения, - они даже не знали, живет ли кто-нибудь за Стеной, или они давно уже остались одни во всем мире. Но для решения вопросов веры, а также для того чтобы иметь в трудные времена поддержку и защиту, большинство небожителей объединялись вокруг признанных вождей. Вожди эти, как в старые времена, назывались тиресами. Когда-то тирес обязывался построить новую Сатру: так Дасава Санейяти отправился на север для постройки Дасавасатры. Нынешние тиресы ничего не строили, но каждый приобретал свою собственную незримую Сатру - в душах верных ему небожителей.

Стать тиресом мог каждый. Для этого нужно было заняться толкованием священных книг и понемногу залучить к себе сторонников и учеников.

Случалось, заслуженный, известный тирес старел и терял влияние, а одаренный и молодой - набирал силу, тогда приверженцы переходили от одного к другому. Особого закона на это не было. Один тирес требовал от сторонников подчинения лишь в определенных делах, другой - беспрекословного послушания во всем, третий - только уважения и любви.

Хотя в Сатре было достаточно небожителей, не примыкавших ни к какому из тиресов, во всех отношениях удобнее было к кому-нибудь примкнуть. На небожителя, который пользовался защитой сильного тиреса, мало кто осмеливался напасть. Такой небожитель всегда был вправе обратиться к вождю за толкованием священных книг и советом, тогда как «ничей» сатриец оставался без руководства и рисковал запутаться в многочисленных уставах и предписаниях. Наконец, в нужде небожитель мог попросить у тиреса подарка, помощи или даже есть за его столом.

Тесайе принадлежал мраморный дворец, в который Дайк вошел с разинутым ртом. Это польстило небожителю: он думал, Дайк восхищен роскошью. Бреши в обвалившейся крыше были заделаны соломой, по стенам паутиной бежали трещины. В покоях бросались в глаза грубые, плохо сколоченные деревянные столы и лавки, - и какой-нибудь съеденный молью старинный гобелен; глиняные горшки - и золотые чаши. Длинная серая рубаха Тесайи была украшена простенькой желтой вышивкой, но пальцы унизаны драгоценными перстнями, волосы поддерживал самоцветный венец, на груди - золотая цепь, у пояса - меч в изящно отделанных, потускневших от времени ножнах.

Тесайю окружала свита. Дайк особо заметил двоих: болезненного юношу с рваным рубцом на щеке и худощавого мужчину с резкими чертами, круглыми глазами и загнутым книзу носом; несмотря на мужественность, он напоминал злую старуху.

– Садись, - дружелюбно предложил Дайку Тесайя. - Сейчас тебе подадут вина и поесть. Ты ведь голоден, правда?

Сам тирес был нездорового полного сложения, но полноту восполнял высокий рост, а совершенно овальное лицо казалось совсем по-женски мягким и миловидным. По его знаку на дощатый стол перед Дайком поставили старинный резной кубок с вином и глубокую миску вареных овощей с мясом.

Дайк с тревожным недоумением разглядывал стены. На них была странная роспись. Она изображала небожителей или, может быть, людей в разных позах, но их тела казались неправильными. В неестественном рисунке не чувствовалось неумелости художника, наоборот, сходство фигур на стене подсказывало Дайку, что искажены они по особым правилам: у кого-то слишком высокий лоб и вытянутая голова, у кого-то необычно вывернутые руки, невозможные изломы тел.

Первая картина была строго поделена на две части. Одна сторона залита светло-желтым сиянием, которое, похоже, распространялось от одетого в белый плащ небожителя. Другая была темной, и там ожидала толпа, замершая в своих безумно вывихнутых позах.

От второй картины у Дайка холодок пробежал между лопаток. Светло-желтого окружали больные, которых он, видимо, исцелял. Одних принесли на носилках, другие ползали у его ног, больше похожие на пауков и червей, чем на небожителей.

На третьей картине толпа была разделена. Горстка сгрудилась вокруг громадного золотого котла. Остальные - на другой стороне картины - то ли падали в черную пропасть, то ли, наоборот, выбирались из нее. Особенность росписи была еще в том, что художник смешивал близь и даль. Что должно было быть вдалеке, изображалась просто наверху: получалось, будто небожители стоят друг у друга на головах.

На четвертой картине толпа собралась вокруг золотого котла. Облеченный сиянием небожитель стоял, наклонив над котлом голову: его никто не держал, и было ясно, что он делает это добровольно. Над ним кто-то торжественный и длинноодеждный заносил меч. И он, и толпа вокруг котла были полны радости и благоговения. На пятой картине светлый был уже обезглавлен, тело поддерживали под руки, и из шеи в котел лилась кровь, словно из лейки.

От последней картины у Дайка перехватило горло. Светло-желтого небожителя на ней уже не было. Зато длинноодеждный держал в руке блюдо, с которого оделял всех какой-то пищей, взятой из котла.

– Эту роспись сделал Орхейя, - любовно сказал тирес Тесайя, указав на юношу с изувеченным лицом.

Тот отрешенно улыбнулся.

– Куда делся в конце этот… которому отрубили голову? - неспокойно спросил Дайк.

– Его съели, - высоким голосом ответил юноша.

– Ведь это Жертва. Разве ты не понял? - удивился Тесайя.

– Вы приносите друг друга в жертву и едите?! - с ужасом спросил Дайк.

Он был потрясен упадком некогда славной Сатры. Но тирес Тесайя протестующее взмахнул руками:

– Что за безумные слова ты говоришь?! Неужели там, откуда ты пришел, ничего не знают о Жертве?!

Дайк сумрачно слушал, опершись локтем о стол и положив голову на ладонь. Тесайя горячо говорил:

– Сатра пала, и небожители утратили сияние. Мы тонем в своей скверне и уже не в силах найти путь из сетей заблуждений, которые сами себе сплели. Лишь Жертва может принести нам спасение. Наслаждаясь любовью Жертвы, великодушной и незаслуженной нами, я не перестаю славить его и благодарить за то, что он так добр к нам, недостойным. Если бы не его великая милость, у нас не было бы надежды, и мы уподобились бы трупу.

Золотой котел - напоминание о высшей и необъяснимой любви к нам Жертвы. Иначе как понять, что Жертва придет умереть за нас, за тех, кто нанесет ему смертельный удар? Он, могущественный и великий, добровольно даст нам самим отрубить его голову и не только не вменит нам это в вину, но откроет нам путь в небесную Сатру!

Речь Тесайи звучала возбужденно и напряженно, так что молодой художник Орхейя вдруг задрожал и стал дышать часто, охваченный волнением. Дайк все еще ничего не понимал.

– На первой картине изображено явление Жертвы, - продолжал Тесайя, широким жестом указывая на роспись. - Будет знамение: когда придет Жертва, просияют камни Сатры. Затем Жертва в своем милосердии исцелит всех больных. Вслед за исцелением он воскресит умерших небожителей. Тогда наступит время суда. Кто недостоин высшей любви, будут вновь возвращены в смерть, ведь они сами виноваты, что отвергли спасение. Остальные станут участниками невообразимого подвига. Жертва подойдет к золотому котлу и склонит голову, и голова будет отсечена. Чистая кровь Жертвы сольется в котел, тело сварится и поделится между прощенными. Сказано: кто вкусит Жертвы - вновь обретет сияние и будет возвращен на небо, в благословенный край, который покинули наши предки.

У Дайка голова шла кругом.

– Вы должны его убить и съесть, чтобы спасти себя?

– В этом великий подвиг его любви к нам, оскверненным и недостойным.

– Я… понимаю, - проговорил Дайк, чувствуя тоску, как в ночном бреду. - Но… вы согласились его убить и съесть, чтобы спасти себя?

– Что ты говоришь, слепец! - всплеснул руками тирес Тесайя. - Уж не из гордости ли ты спрашиваешь? По-твоему, ты должен ответить Жертве: «Я выше того, чтобы спасаться благодаря твоей смерти?» Но ведь ты скверна, ты падший, ослушник высшей воли, ты неспособен спастись иным путем. Жертва принимается нами в знак смирения. Убивая и поедая Жертву, чистого и неоскверненного, чтобы спастись его милостью, мы отказываемся от надменного желания избежать унижения и вины за его смерть.

Побледневший Орхейя быстро заговорил срывающимся шепотом:

– Он очистит нас от нашей скверны, а сам умрет. Он так добр… он полон любви… Мы недостойны, а он вернет нам сияние, и мы перестанем быть падшими. А те, кто отвергнет его, не станет есть Жертвы - тех навеки ждут страшные, неутолимые страдания. Но только они сами виноваты в этом…

Тесайя обнял его, как ребенка, и болезненный художник Орхейя спрятал лицо у него на груди, от волнения едва держась на ногах.

Дайк стал гостем Тесайи. Тирес отвел его в один из покоев своего дворца. Здесь для пришельца была готова постель, которая состояла из набитого сеном тюфяка, подушки и шерстяного одеяла. Дайк сел на дощатую кровать. Он чувствовал себя так, словно попал в ловушку.

Сунув руку за воротник, Дайк вытащил образок Ярвенны. Он не поклонялся даргородской хозяйке с таким жаром, как поклонялся ей Гойдемир. Но Дайк продолжал помнить ее - "светлую и дивную" покровительницу народа, который - не его народ, но к которому он питает теплые чувства.

В Сатре Дайка ждала новая утрата. Он опять не нашел никаких следов своей судьбы. Это казалось ему невозможным. Ведь он небожитель! Путь в Сатру Дайк видел во сне: как она могла сниться ему, если это не его Сатра?!

Он вздохнул и низко опустил голову. Неужели правда, что его тело послужило только сосудом, из которого вытряхнули содержимое - его имя, волю и память - и насильно вложили другое, не спросясь его самого? Сияние, видения - все это чье-то чужое. Его собственная нога впервые ступила на выщербленную мостовую Сатры, он никогда здесь не был раньше, ему даже не нужно было сюда…

Дайк с глухим стоном сжал кулаки. Сердце сдавило от бессилия и от мысли, что его бесплодные мытарства разделяет Гвендис. Ради него она пошла на край света впустую.

Дайк глубоко задумался, так и окаменев с опущенной головой и сведенными в кулаки пальцами. Он остался один. Дайк давно не был одинок: с тех пор, как добыл в подарок Гвендис сердце Бисмасатры. Более раннее время почти не вспоминалось ему: оно мерцало между снами и явью, почти между жизнью и смертью. Лишь с того мига, когда Гвендис первый раз позвала его в дом, Дайк ухватился за нить собственной судьбы. Пока он выздоравливал, она была рядом, и он чувствовал ее поддержку в трудную минуту и одобрение в хорошую. Теперь ее впервые не было с ним. «Я не пропаду, Гвендис, - вырвусь и приеду к тебе», - заверил он ее на прощанье. Внезапно Дайка охватило сомнение. А может, ему нельзя возвращаться, может, ему и место здесь, в затерянной Сатре? Та сила, которая подменила его память чужой, - не проявится ли она вскоре, не потребует ли от него новых жертв? А жизнь и счастье Гвендис так же не пойдет у этой силы в расчет, как воля и судьба Дайка…

«Не опасно ли ей быть со мной? - думал он. - Может быть, мне вернее навсегда запереть себя здесь, похоронить в этих руинах вместе с замыслом той силы, что лишила меня моего прошлого?»

Минуло две недели, а Дайк так и не вернулся с развалин. По уговору, пора было уходить, но Гвендис чувствовала, что не может его покинуть. Лежащая в руинах Стена была непохожа на врата в благословенную землю. Дайк ушел туда и пропал. Что это за тайна, на тысячи лет скрытая от людей? Почему человеку не дано знать о Сатре?

И Гвендис нарушила уговор. Она не только никуда не ушла, - она рассказала Сполоху и Тьору о небожителях.

– И Дайк - тоже небожитель? Как даргородская хозяйка? - ахнул Сполох.

Он-то понимал: если бы Гвендис хотела солгать, придумала бы что-нибудь, чему проще поверить.

Но надо же, провожать небожителя в затерянное царство! Теперь понятно, почему Дайк прикидывался, будто ничего о себе не помнит… «Вот и случилось со мной настоящее чудо. Вот тебе и птица с огненными перьями. Этак я и на царевне женюсь», - хмыкнул Сполох. Только одно было ему горько: пропала его надежда, что Дайк окажется княжичем Гойдемиром.

Что до Тьора, то он даже не очень удивился. В преданиях стьямма сохранилось воспоминание о Сошествии в мир небесного народа. Так вот где они теперь живут…

Зато Эрхе-Алтан пора было возвращаться в становище к своей бабке. Но она медлила. «Подожду, когда поедете назад, - заявила она. - Опять буду через Степь дорогу показывать». На самом деле Эрхе не хотелось бросать лишь белозубого Сполоха с его веселой улыбкой. Ей казалось, что будет одинаково плохо, если он погибнет, или если Эрхе просто уедет домой и никогда его больше не увидит. Но Сполох даже не замечал, что волнует дочь ковыльницы Эрхе.

Он предложил: «А давайте я проберусь за Стену и погляжу, что и как?».

Пригибаясь в кустах, Сполох скользнул мимо заросшего травой камня.

Из неглубокой ямы поднимался дымок и тянуло чем-то сладким, дурманящим - там были люди. Или небожители. Сполох неслышно подкрался к яме, закрытой кустарником.

Местный обитатель оказался всего один: он сидел на мокрых, прелых прошлогодних листьях. Протянув босые ноги к тлеющему костру (Сполох даже испугался, что загорятся его ветхие штаны) и откинувшись назад, он привалился спиной к поваленному дереву, запрокинул голову. Желтоватые волосы спутаны и в беспорядке прикрывают лицо и плечи. Глаза закрыты, на сером, изможденном лице - оскал, который можно было бы принять за счастливую улыбку, но Сполоху стало ясно в один миг: парень пьян.

«Вот тебе и небожители!» - мелькало у Сполоха на уме. Пьяного сама удача послала в руки. Его можно взять без всякой борьбы, втихую. Да, пожалуй, он и идти-то сам не сможет!

Сполох, не особенно прячась, спустился к угасавшему костру. Обитатель ямы все равно не видел его. Он что-то мычал про себя, видно думал, что поет. Котелок, валявшийся неподалеку, был пуст - в нем парень сварил какое-то зелье, которого и напился.

Сполох подхватил его под мышки, а тот лишь что-то невнятно простонал и уронил голову. Сполох взвалил парня на плечи, только диву даваясь, какая грязная на нем рубаха. Он был так худ, что Сполох нес его без труда.

Сполох усадил пленника на берегу ручья, поддерживая его за плечи. Тот иногда дергался в забытьи и мотал головой. Зачерпнув котелок холодной воды, Сполох выплеснул ее на голову парня. Вода потекла по рубахе и мокрым волосам, облепившим лицо. Пленник только запоздало поднял руки, чтобы заслониться. Но Сполох окатил его еще и еще раз. На третий парень встряхнулся, как собака, и стал приподниматься, озираясь по сторонам.

Наконец пленник понял, что он не в яме: перед ним стояли незнакомцы в чужой одежде, а за их спинами расстилалась степь.

Еще раз встряхнувшись, парень вдруг вскочил на четвереньки, неожиданно ловко, и даже припал к земле, как кот, - а потом с воплем бросился на Сполоха, вцепился в его рубаху на груди. Тот перехватил его руки.

– Тихо! - Сполох встряхнул пленника. - Да не бойся ты! Мы тебя не тронем.

Но пленник рычал на чужом языке и готов был вцепиться ему зубами в горло. Сполох сильно оттолкнул его от себя. Парень упал и сел, обхватив колени, уткнулся в них лицом.

– Не бойся, - сказала Гвендис на языке Сатры. - Мы просто хотим знать, кто ты.

По дороге она выучила язык небожителей. Гвендис надеялась, что ей можно будет войти в Сатру вместе с Дайком, чтобы увидеть самой его близких и семью.

– Кто ты, скажи? - Гвендис с участием наклонилась над пленником.

– Ты человек. Скверна… - с брезгливостью и ужасом прошептал тот.

– А ты разве не человек?

– Я небожитель с чистой земли Сатры.

– Это правда? - Гвендис не верилось. - Ты можешь облечься сиянием?

– Мы утратили сияние, - ответил пленник хмуро.

На миг повисла тишина. Гвендис напряженно замерла, слегка нахмурившись, приложив пальцы сложенных вместе ладоней к губам, словно пытаясь поймать какую-то мысль.

– И мы, - вдруг произнесла она.

Тьору и Сполоху приходилось довольствоваться зрелищем: они не понимали ни слова.

– Мы тоже небожители. Из Бисмасатры, - спокойно продолжала Гвендис. - Мы пришли сюда вместе с нашим тиресом, который облечен сиянием.

Мутные глаза пленника расширились до предела.

– Вы небожители?!

– Да, - подтвердила Гвендис. - Ты видел нашего тиреса? Он жив? - поторопила она.

– Я не знаю никакого вашего тиреса, - ответил парень, стараясь не ронять голову и говорить внятно. - Я не видел вашего тиреса, - повторил он. - Я не пойду в город, потому что Грона… Раз Гроны больше нет, то я не пойду.

Грона был единственным сыном в небогатой семье. Их имение - полуразвалившийся дом, клочок скудной земли и несколько коз - было на окраине, недалеко от Стены. Отец входил в число «верных» тиреса Одасы. Вокруг Одасы собралась горстка приверженцев, которые почитали его за мудрые речи.

У семьи Гроны было трое рабов. Однажды зимой в Сатре свирепствовал мор, и от всей семьи в живых остались один Грона и раб, подросток Тимена, который, хоть и умел все, что делали старшие, был еще не в силах работать, как взрослый.

Обычно свободные мало разговаривали с рабами, разве что отдавали распоряжения. Но за долгую голодную зиму, вместе хороня умерших, Грона и Тимена привыкли делиться друг с другом тем, что лежит на душе.

Оправившись от потери, Грона осмотрел скудное хозяйство, попытался представить, что ждет их на будущий год, развел руками и сказал Тимене:

– Пойду к Одасе Мудрому. Все-таки он - тирес отца…

Грона задумчиво стал надевать на руки отцовские перстни и браслеты - по обычаю, без них нельзя было выходить в город, число их должно быть нечетным, и - или только из золота, или только из серебра. Сейчас Грона выбрал украшения из серебра.

– Может, Одаса даст мне еще одного раба… хоть как-то поможет, - сказал он, надевая на светлые волосы потемневший от времени венец с изумрудом и набрасывая на плечи рваный плащ из козьей шерсти.

Пока Грона ходил в город, Тимена старался как мог, рыхля землю мотыгой. Ему было жалко хозяина-сироту.

Грона вернулся поздно и тяжело рухнул за деревянный стол перед коптящим светильником. Тимена, вытерев грязные руки о подол рубахи, подал ему вареных овощей в глиняной миске и хотел уйти. Остановившись в дверях, он бросил взгляд на хозяина. Грона казался уставшим, как будто не с тиресом разговаривал, а вместо Тимены рыхлил землю.

– Непонятно что-то, - произнес Грона. - Отец, конечно, знал, что делал… но что-то этот тирес говорит, будто бредит.

Тимена только вздохнул.

– Ты сам-то ел? - спросил Грона.

В суровую зиму они делили еду пополам.

Тимена слабо повел плечом.

– Поешь тоже, - кивнул на миску Грона. - Тебе нужны силы, а то как ты справишься с нашим полем? Помощи, похоже, нам ждать не приходится. Да садись ты… Ешь. Меня накормил Одаса.

Грона подвинулся на лавке, и Тимена молча уселся рядом.

Наутро Грона снова пошел к Одасе. Так и повелось. До глубокого лета, пока Тимена вскапывал, сеял, полол, пас козу, Грона пытался добиться от мудрого тиреса хоть какого-то толку. Когда Грона возвращался, они с Тименой ели вдвоем.

Посещения тиреса часто нагоняли на небожителя тоску. Тогда, придя домой, Грона сидел, опустив голову, забывая снять украшения и глядя неподвижным взглядом на светильник. Но в другие дни у Гроны блестели глаза, он едва сдерживал смех, и, усевшись на лавку перед Тименой, начинал в лицах рассказывать то, что видел и слышал.

– Ох, ты не знаешь, Тимена! - смеялся он. - Представляешь, этот премудрый тирес… мне кажется, он сам не понимает, что говорит. Он начинает, а потом забывает, с чего начал, и себе же противоречит. И даже вздумать нельзя указать ему на это. Одаса будет клясться, что это и имел в виду с самого начала, а мы его не поняли! И все время ходит мрачный и суровый, повторяет, что достойных небожителей уже не осталось, и что никто не знает истины… Нет ни одного тиреса, про кого он не сказал бы что-нибудь злое. Но он сам ничему не учит, никому не помогает, а только ругает других и вспоминает древние времена Сатры… Пожалуй, я не буду больше к нему ходить.

За лето Грона и Тимена совсем забыли, что один из них раб, а другой - господин. Они были как два друга, один из которых ведет хозяйство, а другой ходит по делам.

Грона оставил Одасу Мудрого и слушал теперь Тесайю Милосердного. Но и к Тесайе он заглядывал редко - у Милосердного был обширный круг сторонников, и Грона чувствовал себя потерянным среди них.

– Тесайя такой странный, - качал он головой, по обыкновению рассказывая Тимене о впечатлениях дня, пока тот крупными стежками ставил ему заплату на рубашку. - Все время говорит дрожащим голосом, поднимает руки, в глазах у него стоят слезы. И самые верные, которые ближе всего к нему, - они начинают рыдать, как женщины.

– Почему? - спрашивал Тимена.

– Жалеют Жертву, - пояснял Грона. - Тесайя говорит, что если у тебя сердце не кровоточит от жалости к Жертве и от того, какой ты сам скверный и как недостоин спасения, то ты чудовище. Поэтому они все время готовы рыдать, а потом обнимают и утешают друг друга. А я как-то не могу. То есть мне жалко Жертву, но ведь неизвестно, когда еще он придет. Я все чаще ловлю себя на том, что слушаю Тесайю, а сам думаю о тебе - как ты тут без меня…

Тимена быстро рос и мужал, но все-таки работать одному на двоих было ему еще не по силам, и он часто представал вечером перед хозяином то с замотанной грязной тряпицей ладонью, то хромая, а как-то раз, ворочая тяжелый камень от обрушившейся части дома, он надорвал себе спину и не мог подняться два дня.

– Знаешь что, - сказал тогда Грона. - Не пойду я плакать вместе с Тесайей. Толку от него все равно не больше, чем от Одасы. Давай лучше я помогу тебе прополоть ту часть огорода, что ближе к ручью. Ты мне покажешь, как это делать.

Тимена отложил репу, которую чистил, и вытаращил глаза.

– Тебе же нельзя работать на земле!

– А что можно? - пожал плечами Грона. - Слушать пустые разговоры, пока ты тут надсаживаешься, а потом зимой вдвоем с голоду помирать? Да к тому же никто не узнает. Кому надо на нас смотреть? И у Тесайи до меня дела никому нет, и остальные про нас забыли.

Остаток лета парни проработали в поле вдвоем, пропололи и расчистили еще кусок пустоши, заготовили на зиму дров себе и сена козе, починили, как могли, дом. Зиму они перезимовали в одном покое. Сидя рядом у очага, говорили о будущем, о Жертве, который не приходит уже много столетий, хотя его все ждут и ждут, о том, что жить страшно, особенно если послушать Тесайю.

Грона рассказывал, как грызутся между собой тиресы, кто из них более прав, и как непонятно и туманно все, что они говорят, а главное - жизнь все хуже и хуже. Одаса вспоминает о прошлом, которое было тысячу лет назад и которого на самом деле никто не видел. Тесайя мечтает о будущем, когда придет Жертва. А если верить ему, то Гроне, наверно, не дадут съесть немного тела Жертвы: ведь он, Грона, не в силах так сокрушаться и рыдать, как все окружение Тесайи.

– А мне тем более, - криво усмехался Тимена.

Он рассказывал Гроне, что говорят между собой рабы. Многие не надеются, что Жертва спасет и их. Ведь рабы часто не соблюдают никаких уставов и заветов и даже едят от голода запрещенную пищу.

Но Грону интересовало в жизни рабов другое. Они умеют ковать себе мотыги и лопаты, могут сколотить деревянную лачугу, выложить камнями очаг, не говоря о том, чтобы вспахать и засеять поле. Рабы часто лечат скот и друг друга, если поранятся на работах, и знают некоторые целебные травы.

– Вот чему бы научиться, - задумчиво хмурил лоб Грона.

Грона показывался в городе все реже, а Тимена и вовсе никогда. Новым летом они с Тименой отвоевали у зарослей еще клочок земли, коза принесла приплод. Грона сказал:

– А почему бы мне самому не стать тиресом? Я бы стал учить всех делать так, как мы. Тогда и жилось бы лучше. Смотри, у нас все получается. Если взяться всем вместе, можно разобрать развалины и распахать пустоши.

Убрав урожай, Грона снова зачастил в город. Он объявил на площади, что знает, как улучшить в Сатре жизнь. Явных сторонников у него пока не было, но были сочувствующие. Появились и враги, с которыми Гроне приходилось вступать в жаркие споры. Дома он жаловался Тимене, что Тесайя и еще один известный тирес Дварна очень им недовольны. Сами тиресы негодуют, их приверженцы кричат, угрожают… Тесайя вздыхает и сокрушается о жестокосердии и самонадеянности Гроны и его возможных сторонников: «Вседержитель допустил этот внешний упадок Сатры и грязь, бессилие и убожество, чтобы мы, глядя на себя, понимали, как мы жалки и грязны внутри. Безумие соблазнять народ Сатры мечтами об изобилии для всех! Мы можем принять спасение только из рук Жертвы».

– Но ты же вроде говорил, что сам Тесайя любит и поесть, и выпить, - недоумевал Тимена, когда Грона передавал ему речи тиреса. - Он что, не хочет, чтобы всего хватало?

– А я ему сказал! - подтвердил Грона. - Он ответил, что он вовсе не привязан к этим благам, и ему все равно, есть они или их нет. Он говорит: кто в каком положении родился, тем и должен быть доволен. Если с нами случается что-то хорошее, ну, или хотя бы не случается плохого - то это уже великая милость, а упадок, разрушение, моры и несчастья - то, чего мы действительно заслужили…

– Не ходи к ним больше, - посоветовал Тимена. - Не хотят слушать - им же хуже, а мы будем жить по-своему.

Но Грона, хоть и устал от постоянных криков, угроз и споров, все равно ходил в город и пытался стать тиресом. Однажды он к вечеру не вернулся. На закате солнца и после наступления темноты Тимена ждал Грону, разогревал ему похлебку, выходил за калитку и прислушивался, не слышно ли шагов. Наконец заполночь Тимена не выдержал и пошел в город сам.

Он допускал, что Грона, может быть, остался ночевать у кого-то из тамошних, но до сих пор подобного никогда не случалось. Было уже по-осеннему холодно, моросил дождь. Тимена прикрывался мешковиной, но скоро совсем промок.

Грону он нашел на площади. Тот лежал в луже крови. Ему проломили голову, и одежда тоже была вся в бурых пятнах. По разбросанным вокруг камням Тимена догадался, что произошло. Его не покидала мысль, что приди он раньше - может быть, успел бы, может, Грона был еще жив…

Тимена взвалил холодное, мокрое от дождя и крови тело друга на плечи. Утром он закопал Грону в глубокой яме в зарослях неподалеку от их дома, там, где они собирались корчевать место для нового огорода.

Никто не помнил, что у Гроны был раб. Тимена ушел в заросли с одной мыслью - лечь под корнями дикой яблони и замерзнуть. В бывшую лачугу Гроны он уже не вернулся.

Тимене не давала забыться душевная боль. Он целыми днями сидел в овраге, глядя перед собой, не в силах ни есть, ни спать, а ночью пробирался к могиле Гроны. «Лучше бы я умер, а он был бы жив», - повторял себе Тимена.

С мальчишеского возраста он научился от других рабов варить корень дейявады. Из их с Гроной хижины он захватил с собой нож и котелок.

Ножом он выкапывал корни дурманящего растения. По ночам в зарослях разжигал костер, воду набирал из луж или ручьев, и к утру отвар дейявады давал ему облегчение. Под действием травы Тимене казалось, что Грона жив, и это было главное. Потом долго болела голова, ломило суставы, знобило, - и Тимена снова выкапывал себе корешки и варил зелье.

Тимена все же замерз бы в ближайшие заморозки. Но однажды он очнулся от своих грез с раскаленной от боли головой, открыл глаза и увидел над собой деревянный потолок. Было непривычно тепло - рядом горел очаг в яме, выложенной камнями. Тимена лежал на каком-то тряпье, и влажную тряпку кто-то положил ему на голову. Он застонал, и над ним склонилась старуха с длинными седыми волосами. Она поднесла к губам Тимены глиняную кружку с легким отваром все того же корня дейявады. Ему полегчало.

Когда в голове у Тимены прояснилось, он понял, что лежит в землянке. Обычно рабы, - даже те, кому с хозяевами жилось очень плохо, - не убегали от них: они боялись, что за неверность им в будущем не дадут съесть частицы тела Жертвы. На всю Сатру нашлось около десятка беглых - отчаянных или совсем отчаявшихся, - и к ним теперь присоединился Тимена.

Старуха же была свободная. Ее двое сыновей выросли, муж умер. Несколько лет назад она поняла, что никому до нее нет дела, и, оскорбившись и разгневавшись на детей, ушла из дома. Теперь она присматривала за небольшой общиной.

Вместе со всеми старуха Геденна пила отвар из дикого корня, но ни себе, ни другим не давала допиться до горячки. Она же готовила еду, чинила одежду, иногда разнимала драки и чувствовала себя, похоже, матерью всех этих бродяг.

Старуха лечила больных. Впрочем, это не спасало «семью» от потерь. За зиму умерло трое - кто безнадежно простудился, уснув под дурманом дейявады у потухшего костра, кто влил в себя слишком крепкое зелье. Но жизнь в зарослях была вольная, а летом хватало еды. Каждый небожитель знал, что грибы и ягоды есть запрещено, нельзя ловить рыбу в ручье и бить птицу. Все это нечистая пища. Даже умирая с голоду, небожитель не стал бы этим питаться. Но беглым было терять нечего, и они ели запретное. Вдобавок в заброшенных садах было много одичавших яблонь, груш и прочих плодов, в земле созревали съедобные коренья. Старуха даже развела огород.

Прошел целый год со смерти Гроны, но Тимена не мог его забыть. Даже при общем разговоре у костра он часто замолкал и низко опускал голову, чтобы никто не видел слез у него на лице. «Зачем все, если Гроны уже нет?» - думал Тимена, и часто это было единственной его мыслью за несколько дней. За зиму и лето он совсем почернел лицом, стал еще более тощим, чем был, от голода, тоски и дейявады, корень которой употреблял везде, где только мог найти.

Одурманенного зельем, его и застали неизвестные, которые называли себя пришельцами из Бисмасатры.

Они стояли на руинах Стены.

Тьор мог бы сам показаться жителем этих развалин: среди стародавних каменных глыб, чудилось, и должны обитать великаны. Сильный ветер со стороны Сатры, от порывов которого Гвендис даже пошатывало, разбивался о Тьора, взметая лишь его волосы.

Тимена зыркал глазами по сторонам, весь подобравшись и готовый в удобную минуту нырнуть в развалины. Ему обещали, что его отпустят, но Тимена предпочитал рассчитывать на себя, а не на обещания.

Сполох прощался с Эрхе. Она стояла возле своей лошадки, положив руку на седло, выпрямившись и подняв голову, чтобы видеть лицо Сполоха. Ей нравилось смотреть на него, особенно когда он улыбался - тогда и самой Эрхе хотелось смеяться. Волосы - цвета выцветшего на солнце ковыля - рассыпались по его плечам, и дочь ковыльницы любовалась ими. Мягкие, не то что ее собственные, - жесткие, словно грива лошади. У Эрхе комок подступал к горлу от того, что сейчас Сполох уйдет за Стену и будет там среди непонятных людей, таких, как этот Тимена. Сполох большой и сильный, но в дороге Эрхе на всякий случай готова была сама его защищать, а теперь больше не сможет.

Эрхе собиралась в обратный путь - в стойбище к бабке. Она бы пошла со Сполохом и за Стену, но степнячка настолько не походила на небожителей, что ее низкий рост, черные волосы и раскосые глаза сразу выдали бы в ней человека.

Эрехе решила, что, когда поедет домой одна, то по пути будет петь долгую, грустную песню без слов. Степь выслушает ее, а сестры-ковыльницы станут печалиться вместе с ней.

– Говоришь, за Стеной нет ковыльниц? - весело усмехнулся Сполох. - Ну, поезжай к своей бабке, не поминай лихом.

– Я вернусь весной и провожу вас обратно, - тряхнув черными тугими косами, обещала Эрхе. - Вы же не останетесь жить там? - она покосилась в сторону Сатры блестящими узкими глазами. - Вдруг там с тобой случится беда, - нахмурилась она.

– Да не печалься о нас, не пропадем, - беспечно махнул рукой Сполох. - Езжай себе спокойно.

Эрхе сжала кулаки в широких рукавах своей войлочной куртки. «Ничего ты не понимаешь, глупый северянин!»

– Я вернусь, как только растает снег, - глядя прямо в глаза Сполоху, упрямо сказала она. - Я за тобой прискачу, - она наставила палец прямо ему в грудь и взлетела на лошадь так стремительно, что ее косы хлестнули по его плечу.

Сполох только недоуменно покачал головой. Эрхе верхом застыла на месте.

– Я посмотрю, как вы уйдете, - сказала она.

Гвендис в темном дорожном плаще, похудевшая, с обветренным лицом, глядела за Стену с такой же тоской, как Эрхе. Пока собирали вещи, прятали в зарослях кибитку, Гвендис старалась ни о чем не думать. Но теперь ей становилось не по себе при мысли, что она, быть может, вот-вот увидит Дайка рядом с женой, наконец нашедшей пропавшего мужа.

Неужели Дайку придется теперь ходить в золотом венце и рваном плаще, переживать зимы у жалкого очага в полуразвалившемся доме? Странный, обнищавший народ, о котором рассказал Тимена - это его народ, и Дайку придется остаться с ним?

Нет, лучше не думать об этом раньше времени, вновь останавливала себя Гвендис. Одно она уже решила твердо. Если у Дайка из родных только старые родители, сестры или братья, а жены нет - она просто останется с ним. Будет прясть, ткать, лечить. Ведь в Анвардене ее никто не ждет…

Гвендис закуталась в плащ - порывы ветра становились все сильнее, и обернулась к своим спутникам.

– Идем, - сказала она. - Пора.

Оглянувшись в последний раз назад, Гвендис увидела, что всадница Эрхе все так же неподвижно стоит посреди степи, и ветер треплет ее косы. Лица степнячки издалека было не видно, но Гвендис знала, что она смотрит им вслед.

– Можешь уходить к своим, - сказал Сполох Тимене.

Тимена молча кинулся в заросли. Пришельцы были ему не нужны. В самой глубине души Тимена удивлялся, что чужаки настолько ему безразличны. Ведь ему, может быть, даже никто не поверит, что они в самом деле есть. Скажут - тебе в дурмане привиделось. Небожители из Бисмасатры! Где это видано?! Наверное, это самое странное и самое важное, что случилось в Сатре за целые сотни лет. А Тимене все равно…

Он отыскал яму, где пил отвар из дикого корня: там валялся его котелок. Юноша подобрал посудину. Мысли о пришельцах-небожителях делались все тусклее. Котелок… старуха Геденна будет ругаться: где пропадал?.. Землянка в гуще зарослей… Только это и достоверно, остальное - дурман, сон…

Дайк молчал о том, что пришел не один.

Во дворец Тесайи приходили другие тиресы - посмотреть на Дайка. Кто не видел своими глазами его появления в Сатре, просили его просиять. Дайк облекался легким белым светом. Небожители спрашивали, что означает его имя: оно казалось им странным. Дайк отвечал:

– Не знаю. Мне дали это имя люди: они спасли меня, а своего настоящего имени я не помню.

Тиресы обсуждали, осквернен ли Дайк, если его касались руки людей. Но неутраченное сияние говорило в пользу пришельца. Значит, что-то уберегло его от скверны!

Тесайя привел Дайка на площадь - на собрание тиресов Сатры. Площадь была мощена обветренным, подточенным дождями, обожженным солнцем камнем.

Дайк уже узнавал самых влиятельных вождей.

Приземистый, с бычьей шеей, круглым волевым лицом и цепкими серыми глазами - это Сатвама Справедливый. Украшения он предпочитает из золота: широкие браслеты, ожерелье, на голове тяжелый венец с крупными самоцветами. Но в одежде Справедливый не любит излишеств, на ней ни вышивок, ни узоров. Рубаха навыпуск кажется даже несколько мешковатой на его мощном теле, и пояс оттягивает простой меч. «Верные» Сатвамы приносят ему присягу и делятся на дюжины, в которых он сам назначает начальников. В рядах его сторонников порядок: настоящая Сатвамасатра, как встарь.

Красивый, статный, истинный потомок небесного народа - это Дварна Твердый. У него пепельно-русые волосы, собранные в хвост, губы узкие, четко очерченный выдающийся подбородок. Взгляд прямой и надменный, Дварна никогда не склоняет головы и не опускает глаз. Украшения он носит скромные, почерневшие от времени, из серебра. На голове - тонкий обруч. Поверх простой серой рубашки у Дварны надета холщовая куртка без рукавов и за спиной - двуручный клинок в древних драгоценных ножнах.

«Верных» у Дварны Твердого меньше всех, потому что он требует от них безоговорочного повиновения и даже в открытую говорит: «Если ты предан мне всеми помыслами, кроме одного, ты мне не нужен». Но Дайк слыхал, что при этом Дварна - лучший воин Сатры, который сам готов драться за своих «верных», если будет нужда.

Худощавый, подвижный, с пронизанной сединой гривой волос тирес Одаса Мудрый. У него удлиненное лицо, которое чаще всего принимает скорбное и задумчивое выражение, густые брови, крупный и острый нос. Одежда его расшита узорами, а украшения необычны и вычурны, не такие, как у всех. «Верных» у Одасы горстка. Они скорбят о прошлом Сатры.

А вот Итвара Учтивый - нескладный, долговязый, с приятной улыбкой. Рыжеватые волосы копной, всегда чуть в беспорядке, бледная кожа, под глазами темные круги, лицо подвижное и нервное. Одевается Итвара наряднее всех: все одежды из крашеных тканей, вот и сейчас он в фиолетовом. Украшения на нем легкие, витые, изящные.

Итвара - знаток священных Свода и Приложений, но ему не хватает накала участвовать в общих спорах. Так же нерешительны и его сторонники.

Человеческое имя «Дайк» жителям Сатры произносить трудно. Они стали называть пришельца Дэва - Сияющий.

– Насколько мне открыта истина, - произнес Тесайя Милосердный, - Сияющий - вестник нам свыше. Его память подобна запечатанному посланию. Сам Дэва не в силах его развернуть, но мы должны понять, что ему предназначено до нас донести. Он утверждает, что в своих снах стал свидетелем преступной любви Йосенны к человеку, который был проклятьем Сатры. Насколько мне открыта истина, это и есть предназначенное нам послание.

– Я видел во сне Сатру: царевну Йосенну, героя Белгеста и благородного Дасаву, - произнес Дайк.

– Не пришел ли ты для того, чтобы объединить нас перед явлением Жертвы? - вышел к нему Сатвама Справедливый в золотом венце. - Может быть, с твоим приходом Сатра должна обрести царя?

– Не знаю, - повторил Дайк. - Откуда мне знать? Но я небожитель. Я, может быть, что-то должен Сатре…

– Почему ты зовешь Белгеста героем? - сурово спросил Дварна.

Но его перебил шум на краю площади. Оттуда с гулом надвигалась толпа. Приблизившись, она слегка раздалась, и в окружении небожителей Дайк увидел Гвендис. Она шла к нему с таким непринужденным и спокойным выражением лица, словно все вокруг ей было давно знакомо. Громадный Тьор в меховой куртке, с секирой за плечами, озирался, по-детски приоткрыв рот: великаны - строители из камня, и руины мраморных зданий притягивали его удивленный взгляд. Сполох с палицей у пояса бросал зоркие взгляды вокруг, при случае готовый к любому подвоху.

– Мы небожители, а это - наш тирес, - произнесла Гвендис на языке Сатры, показывая на Дайка рукой. - Пожалуйста, примите нас с миром.

Часть 4

Итвара уныло правил лезвие бритвы. У небожителя лицо должно быть гладкое, а не заросшее шерстью. Раб принес миску с горячей водой.

– Поставь на стол, - произнес Итвара.

На стене перед его лицом висел отшлифованный золотой поднос. Глядясь в него, небожитель занялся уничтожением «шерсти» на лице. Кожа у Итвары была очень нежной и белой, а волосы почти рыжими. От бритья кожа сразу покраснела и начала гореть. Небожитель прижал к лицу мокрое полотенце.

«Вся Сатра встала на голову из-за этого пришельца, - попытался развлечь себя мыслями Итвара. - А у него, кстати, шерсть на лице тоже растет! Но вместе с тем он сияет… Когда-то это могло бы перевернуть вверх дном все наши знания о мире и о собственном предназначении. А теперь наоборот… у нас столько книг, столько толкований и толкований к толкованиям толкований, что никакой опыт не заставит нас пересмотреть наши законы. С помощью писания мы способны объяснить все. Действительности совершенно нечем нас обескуражить. Жизнь больше не в силах задать нам вопрос, который выстоял бы против готовых заранее наивернейших ответов…»

Итвара отнял от лица полотенце, повесил на спинку кресла и, сутулясь, волоча ноги, как старик, поплелся в книгохранилище.

Законы Сатры определяли священные книги. Но их мало кто знал, особенно потому что недостаточно было знать само писание, или же Свод, а надо было всерьез изучить то, что Итвара называл «толкованиями к толкованиям толкований» - иначе говоря, Приложение. Любой, понимающий Свод в прямом смысле - как в нем написано - впадал в заблуждение: на самом деле каждое слово Свода имело особый и подчас иной, чуть ли не противоположный смысл, что и разъяснялось в Приложении.

Отец Итвары посвятил всю свою жизнь тому, чтобы выучить Приложение и Свод. Он собрал полное хранилище источников и приобрел в Сатре огромный вес, потому что в любом споре мог показать свиток или книгу с подтверждающим его правоту стихом. Итвара тоже выучил порядочно, но он еще слишком мало жил на свете, чтобы знать все.

Одной из главных задач Приложения было толкование Светоча. Толкователи объясняли: дочь царя Бисмы полюбила человека, и с той поры началась погибель всех Сатр. Дасавасатра так и не была воздвигнута. Живущие в шатрах людские вожди разрушили Бисмасатру. Сама Сатра сохранилась, но понесла урон - утратила сияние и лежит в руинах. Таково было наказание свыше за отступничество Йосенны, которая вдобавок ввела во грех собственного отца: она коварством заставила царя Бисму поклясться, что он не уничтожит человека по имени Белгест.

– Можно, Итвара? - раздался в книгохранилище приветливый голос Тесайи.

«Ага, Сахарные Уста!» - ухмыльнулся Итвара, у которого для всех знакомых имелось тайное прозвище. Тесайю он называл про себя еще и «Сладострастником».

– Входи, тирес, - откликнулся он.

Тесайя, хмуря черные дуги бровей, предстал перед ним.

– Здравствуй, тирес Итвара. Последнее время ты не вступаешь ни в какие споры и избегаешь высказываться. Даже когда Сатвама или Дварна передергивают и искажают Приложения, ты молчишь. Ты роняешь себя в глазах посвященных.

Итвара болезненно поморщился.

– Ты же знаешь, Тесайя, все споры бесконечны.

– Сатвама слушает только себя, он просто безумен! Для таких существует лишь то, что они вобьют себе в голову. Но мы должны доносить истину до остальных небожителей и не позволять ее искажать.

– Угу… - совершенно без выражения уронил Итвара, и его губы снова плотно сомкнулись.

Тесайю это не смутило. Он сел поудобнее на скамью.

– Равнодушие погубит тебя, Итвара. Вспомни, как Дварна осудил роспись на стенах моего дворца. Дварна ходил и проклинал меня по всей Сатре за то, что с моих слов Орхейя изобразил подвешенный над огнем котел со священным телом Жертвы. Как будто он не знает строк Свода: «Над огнем висит мой котел, в котором варится чистая пища».

Итавара кивнул. Он помнил эту строку. В третьей книге Свода речь шла о том, какая пища считается чистой и как следует ее приготовлять. Потом в Приложении было написано, что, разумеется, речь здесь иносказательно идет о будущем явлении Жертвы.

– Ага… - подтвердил Итвара. - А Дварна ссылался на стих: «Неискаженной истиной душа твоя напитается». «Истина», которой мы все намерены когда-нибудь «питаться» - это Жертва, и получалось, что «нельзя искажать», означает «нельзя варить его тело в котле». Я ничего не забыл, Тесайя. Вы перерыли все писание, и каждый нашел подтверждение своим взглядам. Потом против Дварны выступил Сатвама… ну, эти всегда друг против друга. Сатвама напомнил, что золотой котел достался нам с древних времен в наследство, а зачем еще котел, как не для приготовления Жертвы. На что Дварна ответил - котел для того, чтобы слить в него кровь, поскольку она так же целебна и спасительна, как и плоть. И все понеслось по новой. Правда, приверженцы Дварны малочисленны, и когда вы соединились с Сатвамой, вы задали ему жару. Собственно, вы справились без меня, и никто уже не смеет говорить, что тело Жертвы следует поедать сырым. Что дальше?

– Дальше? - шевельнул гибкой бровью Тесайя. - Сатвама объявил, что тело Жертвы не может иметь никакого вкуса, ибо не вещно. Я же всегда учил, что оно будет сладчайшей пищей вкушаемой.

– И вы опять засыпали друг друга доказательствами, а Дварна смеялся, когда ваши приверженцы подрались на площади, - ухмыльнулся Итвара. - Он сказал, что даже если сейчас явится Жертва, вы никогда не узнаете, кто из вас прав: вы оба недостойны съесть ни частицы его плоти.

Полное лицо Тесайи слегка покраснело:

– Может быть, мы переусердствовали от ревности. Зато ты ленив и кичишься своей благопристойностью перед нами, которые безумствуют ради истины.

Итвара чуть пожал плечами:

– Должно быть, я и вправду ленив, но в кичливости ты обвиняешь меня зря. Я… впрочем, что мы вдруг обо мне? Как там наш сияющий пришелец? Он очень интересно рассказывает о Светоче. Кто бы мог подумать, что Дасава Санейяти помогал Белгесту! В Своде сказано только о том, что Дасава однажды исчез из Бисмасатры неизвестно куда. А он, оказывается, ушел с человеком!

– Потому-то я и здесь, - строго сказал Тесайя. - Его рассказ о Светоче… Что ты об этом думаешь?

Итвара оживился. Ему самому было интересно высказаться об этом.

– Ну… - он замысловато повел в воздухе рукой. - Я вижу одну закономерность. Белгест… м-мм… - Итвара всегда медленно раскачивался, прежде чем начать речь. - Способ действий Белгеста неизменно одинаков. Этот человек встречается с Дасавой и изменяет его жизнь. Благородный тирес и будущий царь Дасавасатры вдруг полностью пересматривает свою судьбу. Затем наступает следующий виток. Белгест встречает Йосенну. И, как известно, прекрасная царевна ради него тоже полностью изменяет судьбу. Наконец, наступает третий виток. Белгест отправляется в Ависмасатру - и ради него изменяются вечные законы жизни и смерти, поскольку он единственный живой, кто спустился в подземное царство, и единственный живой, кто вернулся оттуда. Царь Бисма не смеет взять из рук Белгеста добытый Светоч, а человек носит его на пальце, видимо, нисколько не боясь чужого влияния, потому что сам обладает куда более сильным влиянием на действительность.

Тесайя внимательно слушал, наклонившись вперед. Он знал, что Итвара в самом деле одарен и умен, и к нему стоит прислушаться. Увлекшись, Итвара побледнел больше обычного, и у него разгорелись глаза:

– Я считаю, сила Белгеста - это сила изменения. Это сила, противоположная нашей. Мы, небожители, все века пытались остаться такими, какими были в первозданности. Люди слились с Обитаемым миром и переняли его способность к вечному изменению. И наша сила оказалась хрупка перед их.

– Но что же делать, чтобы избежать этой разрушительной силы?! - воскликнул Тесайя.

Итвара опять ухмыльнулся:

– Ничего. Прятаться за Стеной. До сих пор это почти всегда работало. Главное, чтобы нас больше не нашел никакой потомок Белгеста.

Небожительница Эйонна не пряла, не пекла хлеб, не присматривала за рабами. Она даже не должна была рожать детей. Эйонна выбрала судьбу утешительницы. Таких женщин в Сатре было немного. Возможно, они появились тогда, когда еще были богатые небожители, цари и советники, которые ходили к утешительницам, чтобы насладиться любовью и отдохнуть от забот.

Женщинам Сатры нельзя было танцевать. Все помнили пагубный танец коварной царевны Йосенны, с помощью которого она вынудила царя Бисму на опрометчивую клятву. Но утешительница танцевала для своих гостей. Она умела играть на арфе и петь песни, которые приводили в волнение сердце. Сатрийцы читали только Писания, - Эйонна же знала древние стихи и могла рассказать их к месту.

Кроме этого, Эйонна знала, как красиво накрыть на стол, приготовить более изысканное блюдо, чем ели обычно, украсить покой цветами, тканями, как развлечь гостя веселой и умной беседой, подливая вина. Предполагалось, что после беседы, вина, музыки, танцев можно рассчитывать и на утехи в постели, но это зависело от доброй воли Эйонны. Если у нее не было настроения, она могла отказать. Утешительница сама решала, кого принимать у себя, а кого нет.

Двери дома красавицы Эйонны были открыты только для тиресов. Все они приносили ей подарки и боялись утратить ее расположение, не ходил к утешительнице только Одаса. Тот считал, что занятие Эйонны несомненно неправедно, и другие просто лицемерно закрывают на это глаза. Одаса гневно сверкал взглядом, когда встречал ее на пути.

Грубую ткань своей одежды Эйонна окрасила природными красками в легкие и светлые тона и закрыла ниспадающими разноцветными занавесями дыры и проломы в каменной стене. Накануне зимы уже нельзя было найти цветов, но Эйонна знала, какие цветы и растения можно засушить с лета. Она расставила по углам и вдоль стен на подставках разной высоты старинные вазы. В одной - высокий голубой чертополох, в другой - ворох желтых колосьев, в третьей - засушенные особым образом листья вперемежку с гроздьями рябины.

Ярко горели светильники. Те небесные светильники, которые служили небожителям в старину, давно утратили сияние. Теперь им светили обычные фитильные лампы. Эйонна стояла у очага, помешивая вино в котелке. На столе уже было приготовлено два ярко начищенных древних кубка и глиняное блюдо с дольками сушеных яблок. Среднего роста, изящная, с белой кожей и тонкими чертами лица, Эйонна откинула за спину распущенные темно-русые волосы. На лбу их придерживал золотой венец с рубином. Камень был подобран в тон одежде - сегодня вечером утешительница надела красное платье с глубоким круглым вырезом, узкое в талии и с широким подолом - чтобы танцевать. Руки Эйонны были открыты и унизаны золотыми браслетами - по обычаю не смешивать металлы, все украшения в этот раз были только из золота.

Эйонна улыбалась, глаза блестели - она ждала единственного из тиресов, которому была по-настоящему рада. Именно для него она сейчас добавляла сушеные ягоды в вино. Небожительница прислушивалась к звукам.

– Эйонна! - раздалось у окна.

Она бесшумно хлопнула в ладоши и приложила сложенные руки к губам: пришел! Но вино начало закипать, и Эйонне пришлось, взяв длинную ложку, снова помешать его.

– Итвара! - окликнула она в ответ.

Небожитель вошел быстрым, уверенным шагом. При ней он не сутулился, и улыбка не казалась рассеянной. Он нежно взял протянутую ладонь Эйонны. Она освободила руку:

– Садись. Во дворе очень холодно, а тебе к тому же еще и скучно, как всегда. Сейчас мы все исправим и прогоним - и холод, и скуку.

Прихватив котелок тряпицей за края, она перелила горячее вино в кувшин и поднесла его к столу. Итвара смотрел, как оживленная, улыбающаяся утешительница разливает вино по кубкам.

– Ты так мне рада? - в шутку не поверил Итвара.

– Для меня это отдых, когда ты приходишь. Ты - утешитель утешительницы.

– О! - протянул тот. - Я должен оправдать это. Я принес много удивительных новостей и постараюсь рассказать о них забавно, так, чтобы тебя развлечь. Иди ко мне.

Эйонна с кубками в руках обошла стол. Один она оставила себе, другой подала Итваре и села к нему на колени, обхватив свободной рукой за плечи.

Итвара сделал движение, чтобы обнять ее. Но его ладонь, держащая кубок, вдруг задела стоящий вблизи светильник. Он упал на пол, - к счастью, фитилек захлебнулся в жиру, и пламя не вспыхнуло. Итвара вскрикнул, Эйона обернулась. Уронить плошку с огнем было в Сатре худой приметой: она считалась священной, точно светильник с небес.

– Как это вышло, Эйонна? - сразу пал духом Итвара. - Неужели я не могу войти в дом, чтобы не принести несчастье?

У утешительницы тоже сжалось сердце, но она знала, как легко унывает Итвара и как надолго впадает в тоску.

– Ничего, не расстраивайся, - заставила себя улыбнуться Эйонна. - Если случится что-нибудь плохое, мы потерпим - и опять все станет хорошо.

Выдавая себя, Сполоха и Тьора за небожителей, Гвендис придумала историю о том, как они жили в тайном поселении среди могучих человеческих городов, одичали и утратили чистоту древнего языка. Поселение было обнесено частоколом и стояло на чистой земле - как раз над спрятанным в недрах драгоценным «сердцем Бисмасатры», самоцветом с небес.

Дайк явился в поселок в сиянии, рассказал об изначальной Сатре и заново научил их языку небожителей. «Вот почему наши имена вам кажутся странными, например, меня зовут Гвендис, - говорила девушка. - Мы пошли с нашим тиресом по земле Обитаемого мира, но он не утратил сияния, и мы рядом с ним не осквернились».

– Почему же ты не сказал сразу, что пришел не один? - спросил Дайка Тесайя.

– Из предосторожности, - ответил тот. - Я не знал, как вы живете в вашем царстве и как вы примете нас.

Другие тиресы были недовольны, что Сияющий все это время гостил во дворце Тесайи Милосердного. Они боялись, что Тесайя сговорится с ним и воспользуется его способностью сиять для упрочения собственного влияния в Сатре. Они потребовали, чтобы гости поселились отдельно, и обещали прислать им пищу и нужные вещи. Пустующий дом на площади стал приютом для Дайка и его спутников - живописные и холодные развалины.

Дайк и Гвендис печально улыбнулись друг другу. Это надо же было идти на край света, чтобы только убедиться, что никто здесь Дайка не ждет!

Они начали обустраиваться на новом месте. Сполох не унывал.

– Все равно надо же где-нибудь зимовать, - сказал он Тьору. - Вернуться назад до зимы уже не поспеем.

Тьор согласился. Великана не тянуло назад в Хейфьолле. Чем дальше от Льоды, тем ему было легче, хотя в этом странном поселении, куда они пришли, ему чудилось что-то бесконечно чуждое укладу великанов с хребта Альтстриккен.

Тьор задумался - что? И понял, что нигде не видит мудрых женщин, шаманок и вождей, которые велели бы здешнему народу убрать старые камни, расчистить место и построить новые дома для их детей.

Тирес Одаса, закутанный в длинный широкий плащ, зашел к Дайку в первые же дни, когда тот поселился в своем новом доме. На седеющих пышных волосах Одасы, мокрых от дождя, сверкал простой серебряный обруч. Спутники Дайка ни в чем не нуждались - тиресы гостеприимно посылали им корзины с хлебом, мясом и овощами и вино. Как только пришел Одаса, Гвендис подала гостю угощение. Она разглядела, что тирес выглядит усталым и нездоровым, глаза кажутся тусклыми, углы рта опущены. Одаса пил вино, но не начинал говорить, пока Гвендис не догадалась выйти из покоя. Она поняла, что Одаса Мудрый желает беседовать только с Сияющим.

Одаса вздохнул.

– Не знаю, откуда ты пришел, Дэва, и с какой вестью, - начал он, подавшись вперед и удерживая глазами взгляд Дайка. Его голос звучал то низко и торжественно, то срывался на высокие ноты. - Но я думаю, тебе тяжело видеть, в каком упадке Сатра. Мне самому уже много лет больно на это смотреть. Какое проклятие - родиться в эти времена, а не тысячи лет назад. И некого винить - мы сами во всем виноваты.

«Хорошо, что он понимает, что это упадок», - подумал Дайк.

– У небожителей не стало чести, разума, доблести, - размеренно и печально говорил Одаса.- Никому нельзя доверять, никто не встанет рядом в решительный час, ни в ком нельзя обрести верного союзника. Здесь ты не найдешь ни настоящего друга, ни настоящего врага, - жалкие, мелочные души. Ты думаешь, в Сатре все так озабочены истиной? - Одаса горько усмехнулся. - Каждый слушает только самого себя, поступает, как ему кажется правильным, никому не нужен мудрый совет. Я уже много лет несу это наказание - живу среди них. Я все вижу, но молчу - бесполезно говорить…

Дайк ждал, что Одаса, наконец, скажет, в чем же именно бесчестие небожителей и что же именно он видит. Но тот все бормотал и бормотал - о своем одиночестве, о том, что нет плеча, на которое можно опереться, нет смелого соратника, с которым можно противостать злу, да и противника достойного нет, и от этого жизнь кажется пустой и бессмысленной.

– В чем же то зло, которое тебя огорчает, тирес Одаса? - наконец прервал его Дайк. - Ты знаешь, как его исправить?

– А разве ты, Сияющий, сам не понимаешь? - возмутился Одаса. - Они не хотят слушать правды, правда для них слишком неприятна. Они боятся ее! Да и нет того, кто высказал бы им ее в лицо.

– Здесь убивают, - осторожно начал Дайк. - Ты имеешь в виду это зло? Мне рассказывали, что убили парня по имени Грона… (Он слышал эту историю от Гвендис).

Одаса задумался, вспоминая - откинул голову назад, прислоняясь к стене, брови его поползли вверх, а взгляд стал отсутствующим. Потом он медленно кивнул.

– Да, что-то такое случилось год назад… А при чем тут Грона? - тирес поморщился, потер лоб, словно у него болела голова. - Суета, крики, споры из-за того, выполоть или не выполоть какие-то заросли. Разве в зарослях дело? В душах у небожителей - заросли, разрушение и тьма, - махнул рукой Одаса. - Вот с чем надо было бы разбираться, и разбирались бы, живи мы в лучшие времена.

– Так что же с Гроной? - поспешил спросить Дайк, опасаясь, что Одаса снова уклонится в сторону.

Тирес пожал плечами, повертел на пальце серебряный перстень.

– Не вникал в это дело. Я не знаю всех обстоятельств. Не знаю, кто там больше неправ - Грона или те, кто его убили… Постоянно какие-то дрязги. По-твоему, Дэва, самое ужасное, что может произойти - уничтожение небожителя? Я согласен, это плохо, но для меня есть вещи, которые более важны, чем уничтожение того или иного числа небожителей или даже всей Сатры. Это святыни и вера. Жизнь небожителей менее важна для меня. Разве об этом надо говорить, когда вокруг столько лжи, коварства, неверности, мелочности? Я, насколько мне открыта истина, вообще не понимаю, как мы могли дожить до таких времен. Боюсь, что Жертва не придет ни в этом, ни в следующем поколении, а ведь становится все хуже.

Дайк еще долго слушал Одасу, но так и не понял, какое же именно зло он обличает или призывает обличать, и за что, собственно, ратует.

На другой день Дайк сам зашел к Дварне Твердому. Дайк уже слышал о нем от других, и у него сложилось смутное представление о воине, живущем среди голых камней, питающемся водой и хлебом, насадившем среди своих «верных» особо суровые представления о верности и чести.

Несмотря на холодный ветер, Дварна вышел навстречу Дайку полуобнаженный, с мечом в руке.

– Прости, тирес Дэва, - сказал он. - Я упражнялся. Входи.

Впустив гостя, Дварна ушел одеваться и скоро вернулся, убранный драгоценностями, в обычном для Сатры сером рубище. Тем временем Дайк успел осмотреться в его доме и заметил, что это вовсе не каменная пещера. Здесь не было росписей на стенах, как у Тесайи, или кучи старинного хлама, которую Одаса считал украшением своего жилья. У Дварны было тепло, удобно и чисто, как бывает только у того, кто умеет заботиться о себе. Дайк уже не удивился, когда раб принес вполне приличное угощение, а не кружку воды с коркой хлеба. Дварна только сказал, что не пьет вина и не держит его в доме.

– Рад тебя видеть, тирес Дэва!

– Я тоже рад, тирес Дварна, - подтвердил Дайк. - Я слышал, у тебя есть какое-то свое учение о Сатре. Я хотел бы о нем узнать.

– У каждого тиреса есть свое учение, насколько мне открыта истина, - чуть усмехнулся Дварна: он презирал эти принятые в Сатре осторожные слова. - Тем не менее Сатра катится под гору. Ее может спасти только единый закон. Болтать мы горазды, это да. И в то же время многие приверженцы переходят от тиреса к тиресу или даже служат двоим-троим, потому что закона нет, и никто не мешает каждому принимать ту сторону, какую выгодней прямо сейчас.

Дайк внимательно слушал. Дварна говорил уверенно и просто.

– А те, кто служит двоим, не боятся, что тиресы их за это прогонят? - спросил Дайк.

Дварна опять усмехнулся твердо очерченными губами.

– Ты не знаешь нашей жизни, Сияющий. Чтобы быть настоящим, сильным тиресом, нужно много приверженцев. Обычно тирес закрывает глаза на то, что большинство «верных» верны ему не всегда. У Тесайи куча сторонников, и он постоянно повторяет, что не требует от них ничего. На самом деле просто никто из них не готов ничем жертвовать. Он угождает своим прихлебателям, а не они ему.

Дайк нахмурился, пытаясь понять.

– Мне показалось, Сатвама Справедливый не такой. У его сторонников военный порядок, есть начальники и присяга.

– Сатвама Справедливый?! - Дварна вдруг побледнел и расхохотался с заглушенной яростью.

Дайк даже не ожидал от него такой вспышки ненависти.

– Если Сатвама возьмет верх, он вырежет половину Сатры! Он уже намекал, что часть из нас давно осквернились и превратились в людей. Среди них и я, и Тесайя со всеми нашими «верными». Разве что Одасу он слишком презирает, чтобы о нем говорить. Сатвама втайне учит своих, будто беды Сатры в том, что мы уже не один, а два народа, и, чтобы спасти чистоту оставшихся небожителей, надо выявить и вырезать людей.

– Неужто?! - вырвалось у Дайка. - А как он собирается вас различать, раз сияние утратили все?

– По образу мыслей, - зло стиснул кулак Дварна. - Кто понимает писание иначе, чем он сам, тот, выходит, потерпел искажение.

– А если ты, тирес, объединишь Сатру единым законом? - насторожился Дайк.

– Не просто законом. Честь должна цениться дороже жизни, - строго ответил Дварна. - Каждый небожитель обязан стать верноподданным своего тиреса. Он не оставит господина даже в том случае, если число его «верных» сократится со ста до одного. Он должен без страха идти на вражеские мечи, жертвуя жизнью, если того требует долг. Любой обязан научиться стыдиться двоедушия, предательства, обязан сам следить за собой и не позволять себе ни одной мысли, которая противоречит чести. Простой путь - договориться и вывести общий закон из Свода и Приложений. Но никто не хочет идти на уступки, - Дварна нахмурился. - Нас, по-настоящему влиятельных тиресов, всего пятеро. И то Итвара не в счет, он ни рыба ни мясо и согласится с сильнейшим. Поверишь ли, Сияющий, что мы вчетвером не можем договориться между собой даже во благо Сатры? Это свидетельство падения нравов. Значит, с нравов и следует начинать. Я начну с чести: судов чести, судов над предателями, с создания нравственного устава, который запрещено будет нарушать. Кроме того, следует призвать на службу небожителей, что до сих пор не примкнули ни к одному тиресу. Без узды в руках господина они только буянят и устраивают беспорядки, как Элеса: из-за них никто не чувствует себя в безопасности ни на улицах города, ни даже в домах.

– Как? Элеса? - услышал новое имя Дайк.

– Да. Глупый щенок, который бродит со своей стаей по окраинам города. Кстати, не ходи на окраины в одиночку, Сияющий… Этого Элесу и тирес Тесайя, и Сатвама прокляли на смерть. Я-то его не боюсь да и не верю, что, если его убить, на улицах станет спокойнее… Но вернемся к единому закону. Закон поможет нам, кроме всего прочего, осудить тиреса Сатваму за его желание объявить неугодных ему небожителей людьми и, по древнему обычаю, уничтожить…

– А что значит «прокляли на смерть»? - перебил Дайк, не до конца понявший это странное выражение.

Дварна терпеливо ответил:

– Когда тирес произносит проклятье, он призывает высшую справедливость покарать небожителя.

– Но убивают-то парня приверженцы тиреса, а не молния с небес?

Дварна задумчиво сжал губы, помолчал…

– Это сложно… - обронил он наконец. - Понимаешь, Дэва… Не всякий тирес и не всякого небожителя может проклясть на смерть так, чтобы нашлись приверженцы, которые готовы исполнить его волю. Нужно, чтобы парня скорее всего считали достойным смерти, а тиреса - надежной защитой для исполнителя. Вот почему я склоняюсь к мысли, что проклятье тиреса обращается в дело только с высшего благословения. Насколько, конечно, мне открыта истина… - Дварна, по обыкновению, усмехнулся и наконец прямо спросил. - Ты хочешь присоединиться ко мне, тирес Дэва? Но помни, я не терплю малодушия. Если ты предан мне всеми помыслами, кроме одного, ты мне не нужен.

Дайк напрямик ответил:

– Не знаю, я еще не разобрался, к кому должен примкнуть.

– Разбирайся, - дружелюбно согласился Дварна. - Я сам за то, чтобы каждый выбирал себе тиреса с открытыми глазами. После выбора - иди до конца. Но выбор должен быть добровольным. И, несомненно, тирес сам обязан оставаться верен учению, которое провозглашает. Его долг - вести своих приверженцев туда, куда обещал.

Дайку внезапно пришла в голову мысль:

– Ты сказал, надо призвать на службу небожителей, которые до сих пор не пристали ни к одному тиресу. Как же призвать, когда ты считаешь, что каждый должен выбирать господина добровольно?

– Пусть выбирают из тех, которые есть, - отрезал Дварна. - Я не жду лично для себя никаких поблажек. Только мерзавец Сатвама должен быть осужден.

Вскоре Дайка позвал к себе Тесайя Милосердный, которого называли еще Благодетелем.

– Между прочим, Сияющий, тебя ждет кое-что интересное, - любезно пообещал он. - Пригласи и своих «верных», пусть посмотрят. Мой Орхейя сделал росписи о Светоче, так, как ты о нем рассказывал. Полюбоваться придут многие. Мой дом открыт для всех.

Сполох еще толком не понимал языка небожителей, хотя и пытался со скуки выучить его - не зимовать же в Сатре молчком. У Тьора с изучением чужого наречия дело двигалось совсем туго. Они не захотели идти с Дайком: мало приятного сидеть глухонемым на шумной пирушке. Приглашение Тесайи приняли только Гвендис и Дайк.

Благодетель был самым богатым тиресом Сатры. Он разместил во дворце за пиршественным столом полсотни небожителей, не только собственных приверженцев, но и Одасу с Итварой, которые тоже пришли вместе со своими «верными». Сатвама и Дварна не были приглашены: у Тесайи шли с ними трения, хотя временами то Дварна, то Сатвама объединялись с Благодетелем друг против друга.

По знаку Тесайи со стены сняли занавеси, которые закрывали роспись. Художник Орхейя с дико распахнутыми глазами метнулся к стене. Небожители за столом увидели освещенные светильниками изображения.

Дайк невольно ахнул. Эти безумные рисунки пробирали до кости. Он узнавал сцены, да и сам Тесайя рассказывал гостям:

– Вот Дасава Санейяти, который передает Белгесту свой шлем. Шлем тиреса Сатры оказывается в руках человека! Зачем же нам вспоминать об этом святотатственном деянии, которое послужило для всех Сатр началом конца? - тихо спросил Тесайя. - И все же я скажу - в этом есть великая цель! - воскликнул он, воздев руки.

Тирес стоял перед стеной, водя светильником сверху вниз, и пламя плошки выхватило застывшую в неправдоподобной позе танцующую Йосенну. Неправильно нарисованное, изломанное тело царевны тем не менее передавало стремительное движение танца. Она немного напоминала стрекозу, потому что половину ее лица занимали глаза - огромные, как у самого художника Орхейи. Над ее головой на троне сидел неподвижный Бисма со скорбно искаженным лицом и открытым ртом. Еще выше виднелись целые ряды маленьких фигурок с обреченными жестами, обозначавшие, должно быть, небожителей Бисмасатры.

– Ее ведет рок! - сказал Тесайя замирающим голосом. - Думали ли вы хоть раз, что чувствовала эта женщина, полюбившая смертный прах! Что чувствовал этот небожитель, - Тесайя плавно двинулся к другой картине, его рука со светильником замерла. За ним порывисто, как летучая мышь, метнулся и Орхейя.

– Дасава Санейяти! Что сломало его судьбу? - продолжал тирес Тесайя. - Ведь у него было все. Подумайте!

Орхейя не сводил горящих глаз с полного лица тиреса.

– Еще какой-то десяток-другой лет, и Дасава стал бы царем собственной Сатры. Он был облечен сиянием, обладал долголетием, которое нам сегодня кажется почти бессмертием, - голос Тесайи взлетел, отдаваясь от сводов его дворца. - Вместо этого… Дасава бросает все, ломает свою жизнь, отвергает будущее. Ему не быть царем. Он идет живым в Ависмасатру, вступает в безнадежный поединок с Ависмой и остается там навсегда. Разве это возможно?

Слушатели замерли, казалось, они даже не дышали. На рисунке был изображен небожитель в сиянии, отдаленно напоминающий Дайка, с протянутыми вперед руками - а перед ним величественный, огромный, окутанный тьмой владыка Ависмасатры.

– Дасава предал свое призвание, изменил своему месту в мире. То же совершила и Йосенна - видите, - Тесайя сделал еще один шаг и осветил следующую картину.

Она полностью повторяла ту, на которой Дасава передавал Белгесту шлем: царевна Бисмасатры была изображена на месте Дасавы, вместо шлема она подавала Белгесту просто свою ладонь. У человека были не глаза, а пустые провалы.

– Йосенна покинула Бисмасатру с этим исчадием Обитаемого мира, с этим воплощенным разрушением - Белгестом, - говорил Тесайя. - Что с ней стало? Она потеряла все, а заслужила только вечное проклятие. Теперь все они - Белгест, Йосенна, и - к скорби нашей - Дасава - находятся в Ависмасатре. Участь их там ужасна! - Тесайя взмахнул рукой, как бы перечеркивая тех, кто был нарисован на стене. - Что же дает нам созерцание этих безжалостных картин падения и гибели? - развернулся он к слушателям. - Они ясно показывают нам, что мы такое. Йосенна и Дасава были лучшими из небожителей и имели то, о чем мы с вами даже не можем мечтать. Но ошибается тот, кто думает, будто есть добрые, а есть злые, правые и неправые! В каждом из нас заключен порок! Порой он дремлет, но когда приходит нечто или некто, подобный Белгесту, порок пробуждается, и тогда ничто не может удержать даже лучших из нас на пути в пучину. Сам сознавая, что гибнет, что тянет за собой родных, близких, потомков, свой род и даже весь народ, такой небожитель все же не в силах сопротивляться зову бездны! Чем же хвалиться нам? - Тесайя рассмеялся, но смех его звучал как плач.

На глазах его и правда выступили слезы, а на лице - не то гримаса боли, не то блаженная улыбка, какую Сполох видел у Тимены под воздействием отвара из дейявады.

Тесайя Милосердный потряс головой:

– Горе тому, кто не знает себя! Кто не знает, что в нем живут и Дасава, и Йосенна, готовые броситься в грязь, в порок, во тьму, готовые лгать, изворачиваться, предавать, оскверняться! - Тесайя поднял руку со сжатым кулаком.

Орхейя дышал с трудом, его душили рыдания. Впрочем, беззвучно плакали даже взрослые.

– Таковы мы с вами, - заключил Тесайя. - Можем ли мы спасти себя? Нет. Только Жертва, когда придет, избавит нас от той мерзости, которая скрыта внутри нас. Поэтому картины ужасного прошлого нужны нам, чтобы мы всегда помнили о своей гибели и падении.

В пиршественном зале повисла тишина, которая вдруг взорвалась криками, гомоном, всхлипываниями плачущих, шорохом взволнованных жестов.

Дайк оказался за столом рядом с Итварой Учтивым.

– Знаешь, что больше всего поражает меня в Светоче? - подавленный, дрожащим голосом произнес Итвара. - Как они жили. Не так, как мы. Я имею в виду вот что… - он сделал в воздухе замысловатый жест рукой, запястье которой было охвачено старинным тусклым браслетом. - Мы в ожидании Жертвы прилагаем все силы, чтобы спастись. Чтобы когда Жертва придет, он счел нас достойными и вернул нам сияние. Мы выполняем особые предписания, делаем то и не делаем этого - ради спасения себя. Таковы мы. А они? Я имею в виду, Йосенну, Дасаву… Белгеста. Они гибли и знали, что их ждет тюрьма Ависмасатры. Дасава не сомневался, что Ависма вовеки не простит ему похищения Светоча… Но они жили чем-то иным, что недоступно нам нынче.

Небожитель Кесара подошел и сел на скамью возле Итвары. Дайк узнал небожителя, чье лицо с пронзительным взглядом и тонким, слегка загнутым носом так сильно напоминало лицо злой сухощавой старухи.

– Буду рад поговорить с тобой прямо и дружески, тирес, - сказал Кесара.

– И я буду рад, - Итвара сделал приветственный жест кубком.

– Я прямой человек и говорю то, что думаю, - произнес Кесара. - Прости, если правда в лицо будет тебе неприятна. Но насколько мне открыта истина, тебе давно пора, Итвара, присоединиться к какому-нибудь тиресу. Разве тирес ты сам? Ты ничему не учишь, толкуешь писание вкривь и вкось то для Тесайи, то для Сатвамы, то для Дварны. Не кажется ли тебе, что ты не можешь быть вождем, а сам нуждаешься в том, чтобы за твои поступки взял на себя ответственность более мудрый и твердый волей господин?

– Одаса? - поднял брови Итвара.

– При чем тут Одаса?!

– Ах, прости… мне показалось, ты сказал - Мудрый, Одаса Мудрый.

Дайк почувствовал, что Итвара втайне смеется над небожителем Кесарой.

– Разве ты сам не понимаешь, что над более слабыми и безвольными должен стоять смелый и понимающий тирес? - возмутился Кесара. - Это удел избранных - нести бремя ответственности и власти за более слабых и недалеких.

Итвара покачал головой:

– Я выбираю, друг Кесара, я выбираю… Может быть, мне присоединиться к Сияющему? В конце концов, хоть что-то не на словах, хотя бы сияние. Моя беда, Кесара, лишь в том, что я слаб, но недостаточно недалек, чтобы стремиться найти себе тиреса.

– Что ж, я сказал тебе правду… Смотри, Итвара: когда тебе понадобится помощь, ты пожнешь то же самое равнодушие, которое сеял.

– Вряд ли, - неожиданно для себя вмешался Дайк. - Тирес Итвара, ты всегда найдешь защиту и понимание у меня и моих друзей. Надеюсь часто видеть тебя у нас, Итвара.

Кесара бросил на Дайка оскорбленный взгляд.

– Что ж… Надеюсь, Сияющий сам вскоре разберется, кого ему выгоднее держаться, чтобы не остаться без сторонников с Сатре.

Гвендис было не по себе от рыданий сподвижников Тесайи. Расширенные глаза Орхейи, его помертвевшее лицо заставляло ее догадываться, что юноша болен. Она уже слышала, почему Тесайю зовут Благодетелем. Среди упадка, постигшего Сатру, у небожителей часто случались срывы и приступы то ярости, то уныния. Кроме обычных сподвижников, Тесайя собрал вокруг себя что-то вроде богадельни - из убогих и душевнобольных, в которых каждое его слово отзывалось, как ветер в ветряной арфе. Тирес был для них непоколебимым кумиром, но их болезни только усиливались рядом с ним: своими проповедями Тесайя постоянно доводил их до припадков.

Художник Орхейя не мог ни одного часа оставаться без своего господина. Он, как и остальные несчастные, не понимал, за что Тесайя приблизил его к себе. Тирес Итвара недаром называл про себя Тесайю не Милосердным, а «Сладострастником», но его наслаждения были особого рода. Они не мешали Тесайе бывать у утешительницы Эйонны, но мало кто знал, какие удивительные вещи доставляют тиресу настоящее удовольствие. Даже сам Итвара не догадывался, насколько метко подходит к Тесайе прозвище Сладострастник. Только прилежное чтение лекарских трактатов, посвященных душевным болезням, позволило Гвендис смутно предполагать истину.

Гвендис с грустью смотрела на вышедшие из-под рук Орхейи страшные, но искусные рисунки. Она думала, что юношу можно было бы если не вылечить, то поправить его душу, помочь ему радостнее и увереннее смотреть на мир. Но Орхейя не отходил от своего тиреса и не доверял больше никому. Гвендис отвела взгляд от стены с росписью Светоча.

Рядом с тиресом Итварой сидела красивая молодая небожительница в платье из грубой ткани, окрашенном в ярко-красный цвет. Гвендис знала, что ее зовут Эйонна. В начале пира Эйонна улыбнулась ей, с интересом осмотрела ее собственное платье и прическу, тонкими пальцами ощупала ткань рукава и сказала:

– Ты утешительница тиреса Дэвы и его «верных»? Я о тебе слышала. Приходи ко мне домой. Мне так хочется с тобой поговорить. У меня хорошее вино!

Гвендис не стала разубеждать Эйонну в том, что она утешительница, хотя слегка удивилась этому званию.

Пока длился пир, они с Эйонной несколько раз переглядывались и улыбались друг другу. Больше женщин на пиру не было.

Итвара, глядя в одну точку потухшим взглядом, бледный и рассеянный, то и дело отхлебывал из своего кубка. Вино в Сатре делалось очень крепким, и взгляд тиреса быстро начал блуждать. Итвара принялся чуть покачиваться и бессмысленно улыбаться. Тогда Эйонна, несколько раз попытавшись забрать из рук Итвары кубок, решительно встала и положила руки ему на плечи.

– Пойдем домой. Тебе надо лечь.

Итвара начал подниматься, опираясь на Эйонну. Его кубок опрокинулся на стол и остался лежать. Эйонна подхватила тиреса под руку и сказал Дайку:

– Нам пора, но я буду рада еще раз увидеть тебя.

– Подожди, утешительница! - кинулся к ним Кесара. - Не уходи так рано!

Эйонна дерзко отмахнулась. Уводя Итвару, который с трудом стоял на ногах и опирался на ее плечо, утешительница тихо говорила ему:

– Я у тебя переночую, да и завтра с утра с тобой посижу. Ты же знаешь, что тебе нельзя много пить: утром опять заболеешь от вина, а будешь жаловаться, что тоска…

Тем временем Тьор со Сполохом были заняты благоустройством дома, где им предстояло зимовать. Кое-что уже было сделано. Они расчистили покои от провалившихся внутрь камней. Теперь Тьор предложил ставить перекрытия. Сполох был согласен, что это нужное дело, если не хочешь, чтобы одним добрым утром тебя придавило рухнувшей стеной. Но надо было ехать за лесом.

– И дровишек нужно, - добавил Сполох. - А то они кормят нас даром, - он имел в виду небожителей, - так хоть дров себе сами нарубим. Вообще надо подумать, чем будем отдаривать за хлеб.

Крестьянину из Козьего Ручья пришло на ум: зима - пора для охоты; идти в здешние леса бить зверя, потом отдарить шкурами. Сполоху это было по душе. А если волки шалят, лазят в овчарни, в хлева - он бы выследил стаю. Опасные и удалые дела нравились Сполоху, и даже мирную работу он любил такую, что потруднее.

Их кибитка с походными вещами была спрятана в развалинах Стены. Недавно Тьор привез ее в Сатру. Лошадь поставили прямо в жилом покое, устроив для нее денник за перегородкой. Ее приходилось беречь как зеницу ока: у небожителей не удастся купить другую, их серые с белыми копытами кони давно ушли в степь и там смешались с лошадками кочевников.

С кибитки сняли верх, осталась простая телега. С ней можно было ехать в лес за дровами.

Перед выходом Сполох осмотрел свой лук и колчан: «Погляжу, что здесь водится». Тьор засмеялся:

– Еще не вышли, а ты уже отлыниваешь. Я один буду дрова рубить?

– Тьор! - взмолился Сполох. - Я же только сбегаю на чуток! Ты и оглянуться не успеешь!

Великан покладисто махнул рукой:

– Да ладно, иди. Без тебя справлюсь.

Тьор оставил телегу возле кромки леса, взял топор и пошел высматривать, где бы вырубить хорошие столбы для перекрытий, и что из сухостоя пойдет на дрова. Сполох закинул за спину лук и колчан и направился в чащу.

Он бродил не столько в поисках добычи, сколько осматривал местность и следы на снегу. Сполох бы подстрелил дичину, которая подвернулась под руку, но сперва надо было разобраться, на кого тут вострить стрелы.

В скором времени Сполох стал замечать, что вокруг него не лес - сад. Ветки одичавших яблонь и груш переплетались, загораживая дорогу, землю покрывал неглубокий снежок. Иногда между деревьями возникал просвет - небольшие поляны. Зоркий глаз Сполоха уловил, как на одной из них мелькнула серая тень. Волк! Парень приготовил лук, насторожился в кустах. Сквозь переплетение ветвей прямо на него смотрели два желтых глаза. Широкогрудый, мохнатый, на основательных лапах, волк стоял в нескольких шагах от Сполоха, прижав уши - и вдруг шумно вздохнул. Сполох нахмурился, опустил лук и вышел из кустарника на поляну.

– Да ты пес! - вырвалось у него.

Это был действительно не волк, а очень крупный лобастый пес, в густой серой шубе с белым отливом. Пушистый длинный хвост медленно двинулся, словно собака не решалась им вильнуть. От взгляда пса, не по-звериному осмысленного, у Сполоха дрогнуло сердце:

– Ах ты! Пес! - произнес парень и посвистел ему. - Волчок? Серый? Серый!

Пес не двигался, но поднял уши и склонил голову набок. "Голова-то здоровая, как у теленка", - мелькнуло у Сполоха.

Сполох уже знал - небожители собак не держали. Дайк говорил, что когда-то у этого народа были не только лошади, но и собаки, ведшие свой род еще от небесных предков. Но когда Сатра пришла в упадок, они одичали. Так что этот пес никогда не знал ни имени, ни ошейника, ни миски, ни конуры.

– Ты же, брат, незлой, а? - заискивающе спросил Сполох.

Он любил собак и уже начал скучать по родной деревне. Парню хотелось, чтобы Серый его подпустил.

– А я тебе хлебца дам, - еще более умильно продолжал он. - А, голубчик? Хочешь, вот… - он неуклюже из-за поспешности вытащил из-за пазухи завернутый в ветошку кусок хлеба: они с Тьором взяли с собой на обед. - Волчок, милый, на! На, Серый!

Хлеб был сырой, ноздреватый, грубого помола. Сполох отломил кусок и сунул в рот, остальное кинул собаке, жуя и одновременно убеждая:

– Ничего, ешь: если голодный, то даже и вкусно.

Пес слегка облизнулся и тихо фыркнул, выпустив из ноздрей облачко пара. Он неторопливо подошел к угощению, наклонил голову - и кусок исчез в его пасти. Пес опять облизнулся.

– Иди ко мне. Волчок, Серый… - продолжал подлизываться Сполох, тихонько приближаясь к нему. - Дай поглажу тебя.

Но пес вдруг развернулся и неторопливыми прыжками побежал в глубину одичавшего сада, такой мощный, что выглядел неуклюжим, как разыгравшийся бычок.

– Эй, Серый! Эх… - обиженно выкрикнул Сполох.

Как обычно и бывает на новом месте, охота у него в этот день не задалась. Он явился к Тьору пустым, правда, зато и не блуждал долго. Парень еще успел помочь великану погрузить на телегу дрова и увить их покрепче веревками. Но из головы у Сполоха все не шел мощный пес в густой серой шубе, который смотрел на него так разумно.

Дайк собирался посетить тиреса Сатваму. Они уже виделись, и Сатвама приглашал Сияющего к себе.

У входа во дворец Справедливого дежурили двое стражников. Они стояли перед дверью, опоясанные мечами. У других тиресов такого не было заведено.

Когда Дайк захотел пройти, один из стражей побежал доложить Сатваме, другой остался на месте. Вернувшись, воин сказал, что Сатвама болен, но просит гостя войти.

– Если Сияющий не обидится, что тирес лежит, - передал страж.

Сатвама полулежал на узком ложе, закусив губу, мрачный, с пожелтевшим лицом. Когда Дайк вошел, он приподнялся, чтобы сесть, и поморщился, закрыв мутные глаза.

– Головная боль, - сказал он почти беззвучно, чтобы не тратить усилий на голос. - Садись куда-нибудь, тирес…

Дайк не стал садиться.

– Я позову Гвендис. Она, должно быть, сумеет тебя вылечить.

– Ты думаешь? Позови, - со слабой надеждой согласился измученный болезнью тирес.

Ходить было недалеко, Дайк скоро вернулся вместе с Гвендис и отошел к очагу, чтобы не мешать ей осматривать больного. Гвендис положила на лавку мешочек со склянками и мазями, который прихватила с собой, и наклонилась над Сатвамой. Она сразу заметила нездоровую желтизну кожи.

– Позволь? - мягко спросила она, и осторожно оттянув нижнее веко, посмотрела на белок глаза. - Такое с тобой не первый раз?

– И, думаю, не последний, - ответил Сатвама сквозь зубы.

– Ты не замечал, тирес: когда во время болезни ты ешь что-то сладкое…

– Оно кажется мне горьким на вкус, - не дожидаясь вопроса, закончил Сатвама. - Дварна распускает слухи, что это проклятье. Якобы извращение вкуса - кара свыше за мои извращенные толкования Свода.

– Какая гадость! - возмутилась Гвендис. - У тебя разлитие желчи. Это говорит о болезни печени, вот и все. Я приготовлю для тебя лекарства. А чтобы такого больше не повторялось, скажу, что ты должен есть и чего тебе нельзя.

Она дала Сатваме выпить настой от головной боли и отвар, который должен был помочь печени.

– Твоя болезнь, тирес, - говорила она, - вызвана не только поражением внутренних органов. Ее усиливают волнение и гнев. Я вижу, что сама болезнь связана у тебя с тяжелым унынием…

– Еще с каким! - в низком голосе Сатвамы зазвучали доверие и тепло. - Если бы ты знала, утешительница… - он вздохнул; было видно, что помутившийся от боли взгляд тиреса начинает проясняться.

Гвендис придвинула к кровати больного низкую скамейку и села, расправив широкий подол платья. Сатвама потер ладонью мощный затылок - ему становилось лучше.

– Головная боль скоро совсем пройдет, - с участием говорила Гвендис, - но тебе не стоит перенапрягаться, тирес. Лучше полежать два-три дня… Скажи, кто за тобой ухаживает и для тебя готовит? Я должна поговорить с ними - научить, что делать во время твоей болезни.

Сатвама усмехнулся и устроился в постели полулежа, приподняв себя на крепких толстых руках. Гвендис поправила ему подушки.

– Потом, - отмахнулся Сатвама. - Я рад, что вы с Сияющим пришли ко мне в гости. Вам подадут вина и закуски прямо сюда.

– Не нужно, - остановила Гвендис. - Тебя будет раздражать запах пищи.

– Мы не голодны, тирес, - подтвердил Дайк. - Я хотел поговорить с тобой о Сатре, но, наверное, сейчас не время…

– О Сатре? - живо подхватил Сатвама. - О том, что скоро мы все передохнем от грязи, нищеты, болезней? Тиресы грызутся, их приближенные переносят сплетни, бегают от одного господина к другому, подслушивают, подсматривают, поливают грязью за спиной, а в глаза льстят. Я не говорю про Одасу Мудрого, глупость и пустословие которого - настоящее украшение Сатры, - тирес язвительно рассмеялся. - Или про Итвару - это ходячее недоразумение. Тесайя не хочет ничего менять, ему и так неплохо: он сытно ест, живет в свое удовольствие. Окружил себя восторженным сбродом. Понятно, Тесайя говорит только о Жертве, потому что приход Жертвы от него не зависит, вот ему и удобно болтать об этом. Дварна… - Сатвама с неприязнью передернул плечами. - У него с языка не сходит мое имя как название для всех пороков. Если я скажу, что Сатра погибнет, Тесайя скажет, что надо любить Жертву и страдать от собственного несовершенства, а Дварна заявит, что надо любить его и по его слову броситься хоть в огонь. На этом все кончится. Сатре, может быть, еще помогло бы разумное управление: пусть и с трудом, и медленно, и не до прежней славы, но эту страну можно было восстановить. Но мы все тянем в разные стороны, и будем тянуть, пока не умрем. Придут дикие собаки из зарослей и доедят наши трупы… - мрачно заключил Сатвама.

– Можно спросить? - нахмурился Дайк. - Я слышал от Дварны, ты говоришь, будто многие небожители Сатры уже ничем не лучше людей, и таких надо уничтожить?

Сатвама с презрением поморщился:

– Дварна Твердый! Сплетник, хуже старухи-рабыни. Может, он искренне верит в то, что несет, не берусь судить. Не припомню, откуда он это взял… Должно быть, во время какой-нибудь проповеди я сгоряча сказал, что половина наших небожителей ничем не лучше людей и что их следовало бы истребить, как в древности. Сказал в смысле «да вы ничего не стоите!», а они обрадовались и напрямик приписали мне готовность так сделать. Ох, Сияющий… тут в Сатре очень большая разница между тем, что ты скажешь - и что от тебя услышат. Тебе тоже неплохо держать это на уме.

– Почему тогда ты не объявишь, что это неправда? - удивился Дайк.

– Из двух зол приходится выбирать меньшее, - хмыкнул Сатвама. - Если я объявлю об этом принародно, сразу поднимется шум. Дварна заявит, что я испугался и лгу, приведет свидетелей. Его сторону может принять Тесайя. Начнут судачить, что я задумал. Поднимется гам. Большинство так и не разберутся, сказал ли я, что собираюсь уничтожить половину Сатры, или что, наоборот, не собираюсь. Одаса произнесет возвышенную речь о падении нравов, а на ухо начнет рассказывать то тому, то другому какую-нибудь бредовую «тайную правду» обо мне. Так что, тирес Дэва, я стараюсь делать вид, будто ничего не знаю об этой сплетне, потому что попробуй я оправдаться - и она разнесется по всей Сатре.

Гвендис покачала головой:

– Сколько грязи и злобы…

– Ах, да, - насмешливо произнес Сатвама. - Не хотелось бы показаться вам мудрецом, вроде Одасы, который стоит над всеми этими дрязгами. Я благополучно варюсь в общем котле. Хочешь спросить еще о чем-нибудь, Дэва? Спрашивай, пока я болен и вдобавок благодарен твоей утешительнице. Самое время услышать от меня правду. Когда я выздоровею и преодолею эту маленькую слабость, я заговорю иначе.

– Насчет Гроны… - произнес Дайк.

– А! Парень, которого кодла Теасайи забросала камнями на площади год назад? - сразу вспомнил Сатвама. - Паренек несколько раз ссорился с его «верными», потом сказал что-то оскорбительное о Жертве. Нетрудно догадаться, что такое циничное чудовище просто недостойно жизни! - тирес саркастически усмехнулся. - Меня мало чем удивишь. Я всякого насмотрелся… Но Тесайя - зверь, убийство для него - точно пир. Парень просил пощады. Я и сам бы просил - если не пощады, то легкой смерти…

– Почему ты не вмешался? - не выдержала Гвендис. - У тебя ведь так много «верных», Сатвама!

Тот покривил губы:

– Ради какого-то Гроны?.. Милая утешительница, я уже сказал: я не более Справедливый, чем Одаса - Мудрый, а Тесайя - Милосердный. Ссориться с Тесайей ради безвестного мальчишки? Считай, что Грона умер от мора или его пришибли в подворотне дружки Элесы. Так или иначе, он умер от Сатры - вот общая причина всех наших смертей… - собираясь с мыслями, Сатвама медленно потер широкий, с глубокой ямочкой подбородок. - Чего я хочу? Выжить и, по возможности, поуютнее, в безопасности, за спинами надежных приверженцев. Я и дальше намерен делать все то, что позволит мне стать сильнее, и не дать себя сожрать. Чем я сильнее, тем спокойнее. Иначе нельзя.

– Ты не стараешься ничего приукрасить, тирес, - задумчиво проговорил Дайк.

Сатвама слабо отмахнулся:

– Оно не стоит того… Положение влиятельного тиреса - наверное, самое безопасное и приятное в Сатре, - вернулся он к своей мысли. - Во всяком случае, на мой вкус. Конечно, оно не дается даром и обходится хлопотно. Но я готов потрудиться ради всего, что прибавит мне силы и безопасности, - он рассмеялся. - Даже ради общего блага.

Сатвама возвысился уже давно, самым обычным для Сатры путем. Сначала он был любимым учеником и последователем другого тиреса, старше его годами, и от него получил в удел «незримую Сатру» - учение и приверженцев.

Так же досталась власть и Одасе, и Итваре Учтивому. Разница только в том, что Итвара унаследовал «царство» от собственного отца.

Тесайя поднялся иначе. Он был обязан лишь самому себе. Тесайя Милосердный еще в юности начал создавать собственное учение. В нем главное место занимал приход Жертвы. Другие тиресы чтили Жертву только как часть пророчества о судьбе падших небожителей. Но этот образ увлек буйное воображение Тесайи.

Оно было настолько живым, что образы сами врывались в разум Тесайи, ему не нужно было делать никаких усилий. Молодой тирес был уверен, что это и есть истинное откровение о будущем. Ему было легко описать ощущения небожителя, который готов к страшной смерти; он представлял, как некто из любви к падшим идет к стене Сатры, входит в город среди сияния камней, и каждый шаг приближает его к кончине. Тесайе иногда казалось, что он сам соединяется с Жертвой в душевных переживаниях.

И в своих грезах Тесайя трепетал, занося меч над невинным, терзаясь чувством своей низости и ощущая восторг от того, что пришло очищение. Он переживал ужас и вину толпы, ожидающей священной пищи. Тесайа объявил сподвижникам, что вся жизнь небожителя - это причастность грядущим страданиям Жертвы и общей вине тех, кто будет поедать его. Если Одаса Мудрый грезил о прошлом, то Тесайя очень живо и достоверно представлял будущее.

Видения Тесайи не противоречили Своду и Приложениям. Он не отменял книг, но расширял и углублял их понимание через переживания и ощущения. Тесайя начал учить, что сухое, внешнее подчинение Своду и Приложениям - ничто. Небожитель обязан жить на грани двух противоречащих друг другу состояний - раздирающего сердце чувства унижения и собственной недостойности, и при этом - восторга и благодарности Жертве. Боль, смешанная с радостью, с течением жизни должна становиться все глубже и острее. Главное - что у тебя в сердце, а не внешние дела, - учил Тесайя. А в сердце должна храниться любовь к Жертве, как будто он сейчас стоит перед тобой и смотрит тебе в глаза, и ты готовишься сам занести меч над его головой.

Сперва Тесайя собрал вокруг себя маленький кружок небожителей. Это были его близкие и друзья, которых он умудрился увлечь своим страстным учением.

Он обладал умением безумствовать внешне, оставаясь холодным в душе. Молодой тирес сам не знал, как это у него получалось. Его речи текли, как горячая кровь, можно было подумать, слова срываются с губ вопреки рассудку. Многих тянула к себе эта кажущаяся искренность. Умиление и слезы Тесайи были каким-то подобием добра, которого так мало оставалось на холодных развалинах Сатры. Вдобавок Тесайю сопровождала слава одержимого, который грезит наяву.

У Тесайи оказалось немало последователей. Измученные беспросветной и тревожной жизнью, многие жители Сатры постоянно ощущали уныние или приступы гнева, им трудно было справляться с собственными чувствами, и они легко зажигались от умело сказанного слова, с готовностью поддавались влиянию красноречивых образов. Раньше им приходилось долгими зимними вечерами сидеть в темных и холодных домах, хлебать крепкое вино не без примеси дейявады, а потом, случалось, выйти на улицу и в припадке ярости ввязаться в драку. Вместо этого многие небожители теперь предпочитали плакать и трепетать от речей Тесайи, часами пребывая в грезах, в которые он их вводил уверенно и умело. Их завораживали его страшные рассказы о Жертве. В слезах и выкриках его последователи находили выход для своей тревоги и подавленности. Одним было легче ощутить себя Жертвой, другим - его убийцами. Тесайя говорил, что эти ощущения и есть основа жизни действительно верного небожителя. Те, кто не был способен воспламеняться от его речей и обрисованных в них ярких картин, чувствовали себя неполноценными среди его последователей. Чаще всего они уходили к другим тиресам. Тесайя не огорчался. Ему не нужны были последователи, которых нельзя увлечь словом, поэтому он сам был рад, что они отсеивались и не расхолаживали других равнодушным или недоумевающим выражением лиц.

Само собой, Тесайе пришлось пройти через вражду как влиятельных вождей, так и мелких тиресов, которые завидовали его славе. Тесайе попыталась заткнуть глотку: его высмеивали и срывали его проповеди, выставляя безумцем и неучем, и даже грозили расправой. Но он выстоял, повторяя, что счастлив страдать во имя Жертвы.

Трудный путь к власти озлобил и закалил Тесайю. Его жестокость в Сатре была притчей во языцех. Голос Тесайи проникал в душу, и он бывал даже по-женски ласков со своим окружением. Но горе тому, кому доводилось вызвать к себе его ненависть. Несчастный не мог рассчитывать ни на прощение, ни на забвение, и лучше ему самому было покончить с собой, чем ждать расправы.

Имелась и другая дорога к возвышению. Ею прошел Дварна Твердый. Сперва он был одним из «верных» Сатвамы. Дварна показал себя, выступая в спорах и схватках на стороне вождя. Он приводил к тиресу новых приверженцев. Те видели в самом Дварне покровителя и старались держаться его руки. Настал день, когда Дварна отделился, объявив, что его возмущают извращенные взгляды Сатвамы на истину. «Честь не позволяет мне служить такому тиресу», - заявил Дварна Твердый. Он отколол от Сатвамы часть сторонников. Сатвама расправился бы с ним, но Дварна заранее рассчитывал на поддержку уже окрепшего Тесайи, на молчание Итвары и на трусость Одасы. Тесайя произнес горячую речь, что не позволит преследовать Дварну за убеждения и что подло со стороны Сатвамы держать приверженцев силой и наказывать, если они позволяют себе смотреть на истину собственными глазами. Ослабление непоколебимого до тех пор Сатвамы было Тесайе на руку, и Дварна стал самым молодым тиресом из всех.

Со зрелищами в Сатре было небогато. Единственные события, которые разнообразили жизнь, были проповеди и споры тиресов, а иногда - драки их сторонников. О столкновениях знаменитых вождей, вроде Тесайи и Сатвамы, потом судачили долго. Небожители старались помнить, кто взял верх, чтобы, пока этот тирес в силе, не высказаться где-нибудь по незнанию ему вразрез.

Кроме того, в Сатре было множество мелких тиресов, которые подпевали известным и так же враждовали между собой. Их стычки разнообразили будничную общественную жизнь блошиными укусами дрязг.

Но два раза в год Сатра вскипала от праздничного волнения. Начинались состязания, на которые сходились все. Даже умирающие из последних сил мечтали дотянуть до долгожданного представления.

Последнее время то Одаса, то Тесайя, то Дварна особо замечали Дайку, что поскольку он теперь Сияющий тирес Сатры, то неплохо бы ему и его приверженцам тоже показать себя на состязаниях. Дайк пообещал исполнить обычай.

Его полуразрушенный дворец принял теперь жилой вид. Внутри нескольких покоев были сделаны перекрытия, Гвендис по примеру Эйонны выкрасила местными красками грубые ткани и украсила занавесками заколоченные окна. Она починила ветхие древние гобелены и покрывала, вычистила каждый камень вокруг очага. Сполох и Дайк сколотили лавки и стол. Выщербленный пол застелили грубым серым холстом - конечно, это не был ковер, но ступать по нему было приятней, чем по холодному камню.

Дайк сидел по одну сторону от очага, по другую - Сполох и великан Тьор. На стол Гвендис поставила плошки светильников и кружки с дымящимся травником и села рядом с Дайком, кутаясь в шаль. Несмотря на горящий очаг, ей было холодно в просторном каменном здании.

Голос Дайка отдавался от стен:

– Получается, я - тирес Дэва Сияющий. Как ты думаешь, Гвендис, получится из меня тирес?

Гвендис грустно улыбнулась:

– Они все здесь, как будто в тюрьме, и вынуждены жить друг с другом, точно какая-то сила заставляет их делать все больше зла.

– Вот я и думаю… нельзя ли схлестнуться с этой силой? - Дайк сжал руку в кулак. - Найти бы ее: в чем она, какова? Ну и схлестнуться.

– Она, Дайк, наверное, не имеет ни имени, ни названия… - вздохнула Гвендис. - Она похожа на заразу.

– А вот мы выйдем на состязания и посмотрим, не придет ли эта темная сила тоже, - задумчиво сказал Дайк. - Может, и бросим ей вызов.

Гвендис ночевала отдельно от мужчин в маленькой пристройке. Там было тесно, но тепло. Дайк и Тьор не просто сделали в ее покойчике перекрытия, а обшили стены тонкими стволами молодых деревьев, забив щели между ними сухой травой.

Вечером Дайк зашел к ней и сел на край застеленной стеганым одеялом кровати. Гвендис молча улыбнулась ему.

– Там, на западе, наш дом заносит снегом, - произнес Дайк. - И сад… Если бы мне не вздумалось узнать, кто я, я бы не отправился в Сатру, и мы бы жили сейчас вдвоем. Я был бы у тебя плотником и садовником. А вместо этого - опасный путь, эта странная страна… И все по-прежнему…

– Что по-прежнему? - переспросила Гвендис.

– По-прежнему я тебя люблю.

На стене замерли их тени, выхваченные светильником.

– Я тебя тоже, Дайк.

– Я выздоровел в дороге, - продолжал тот. - Я больше не вижу Сатру во сне, не боюсь сойти с ума.

– Мне кажется, дорога пошла тебе на пользу. Ты почувствовал силы, совсем окреп, - сказала Гвендис.

– Мне? - переспросил Дайк. - Ты думаешь только обо мне. Ты даже никогда ничего не говоришь о себе. Я не знаю, что тебя тревожит, чего ты хочешь, о чем жалеешь. Я нарочно вспомнил о нашем доме: может быть, ты жалеешь о нем? А ты промолчала. Может, ты устала в дороге? А ты сказала: «Дорога пошла тебе на пользу». Здесь, в Сатре, все убого и неспокойно, но даже здесь ты заботишься только обо мне, и у тебя нет ни желаний, ни упреков, ни жалоб… Скажи, Гвендис, ты правда можешь одна вынести любую беду, и я тебе вовсе не нужен?

Гвендис с удивлением посмотрела ему в лицо и с улыбкой провела ладонью по волосам:

– Дайк…

– Ты и утешаешь меня, как ребенка… - ответил тот, но тоже улыбнулся, и голос зазвучал покорно. - А все по-прежнему…

– Ты по-прежнему меня любишь, - подтвердила Гвендис.

– И по-прежнему не знаю, кто я такой, - ответил Дайк и стиснул зубы, в который раз поняв, что это замкнутый круг.

Праздник на площади открывался шествием. Это было не только зрелище, но и проба сил каждого из влиятельных вождей. Небожители заранее бились об заклад, кто из тиресов сумеет вывести больше приверженцев.

Падал снег, и небожители, пришедшие с окраин города, из дальних имений, кутались от холода в рваные серые и коричневые плащи, отпивали из захваченных с собой фляжек крепкое вино, чтобы согреться. Еще только рассвело, а уже слышались пьяные разговоры и выкрики. Здесь не было женщин, зато все свободные мужчины, от детей до стариков, теснились на площади. Некоторые явились еще затемно и заняли места в зияющих окнах разрушенных дворцов, которых немало было на площади. Другие стояли или сидели на плитах.

С факелами в руках, хором распевая строки из Свода, мимо них проходили последователи Тесайи Милосердного. Разбившись на дюжины, каждая - во главе с начальником, шагали «верные» тиреса Сатвамы. С обнаженными мечами следовали за Дварной Твердым его преданные сподвижники. В старинных зерцалах, не до конца очищенных от въедливой ржавчины, появлялись сторонники Одасы Мудрого. Легким шагом проводил по площади своих малочисленных приверженцев тирес Итвара Учтивый - в золотых или серебряных украшениях, одетых в цветные одежды, которые к празднику выкрасила для них Эйонна.

Давая им дорогу, заполнившие площадь небожители приветственно шумели и брали на заметку: ага, звезда Итвары закатывается, Одаса смешон, а за вот Благодетелем идет целый сонм!

На этот раз тусклым зимним утром по затоптанному снегу Сатры провел своих соратников и тирес Сияющий. Толпа недоуменно замерла при виде него. С ним было всего двое. Один - молодой богатырь в мохнатой куртке, выше своих спутников и выше всех в толпе не меньше чем не голову. Другой - парень в беличьей шапке с хвостами, перепоясанном кожухе, - мерил толпу смелым взглядом. Сам тирес - третий - широко шагал, облеченный сиянием.

Дайка толпа встретила молча. Он снова напомнил небожителям Сатры предания о временах, когда облекаться светом мог любой из них…

Женщины Сатры, по обычаю, не ходили на состязания. Гвендис и Эйонна сидели у очага в украшенном безделушками и занавесками доме утешительницы. Между ними на низкой скамье, покрытой крашеной тканью, стояло блюдо с сушеными яблоками, в глиняной вазе - засушенный чертополох. Эйонна рассматривала и трогала ткань на рукаве Гвендис:

– Какая тонкая… Это ты сама соткала?

Гвендис готова была сказать, что купила эту ткань на рынке. Но в языке небожителей не было слова «покупать» и слова «рынок». Пока Гвендис придумывала, что ответить, Эйонна догадалась:

– Конечно, это подарок кого-нибудь из мужчин? Я тоже не тку на себя.

Эйонна продолжала считать Гвендис утешительницей.

– Да, удивительно, - в Бисмасатре ткут лучше нас! - на глазах у нее показались слезы.

Вообще Гвендис за вечер несколько раз заметила, что Эйонна то как-то слишком оживленно смеется, то в ее голосе слышатся с трудом сдержанные рыдания.

– Что с тобой? - коснулась Гвендис ее руки.

– Жизнь кажется такой тоскливой и бессмысленной, - Эйонна вздохнула. - Мы одни на всем свете, за этой стеной, которой на самом деле даже и нет. Как будто мы уже умерли, и нам снится, что мы еще живы… Я по ночам просыпаюсь от ужаса, что мы все в могиле… - она легким жестом - одними пальцами - вытерла влажные веки и стряхнула слезы, засмеялась. - Нельзя думать об этом, надо думать о радостном.

– У тебя тревожные предчувствия? - понимающе кивнула Гвендис. - Это еще и потому, что ты устала. Ты так права, что поддерживаешь радость в себе и в других! Жизнь здесь действительно очень тяжелая, и небожители больны просто от самой жизни. Вы очень сильные - ты, Итвара, другие, кто в силах еще радоваться и надеяться.

– Больны от самой жизни? - Эйонна оперлась на подлокотник кресла двумя руками, сплела пальцы и положила на них подбородок, внимательно глядя на Гвендис. Ее темно-русые блестящие волосы спадали волной до пояса.

– Да, как сказал один умный небожитель про другого - «он умер от Сатры», - вспомнила Гвендис. - Здесь больны почти все, кого я видела. Душа может быть так же ранена, как и тело. И тяжелее всего сознавать, что эти болезни можно было бы вылечить, если бы жизнь не была такой тревожной, опасной…

– Бессмысленной, - подхватила Эйонна. - Я, утешительница, это хорошо вижу. Они часто ко мне приходят… «Тоска, душа болит», - говорят. У меня тоже болит, но мне кажется - у них сильнее. Каждый тирес ведь живет в страхе: кто что про него сказал, кто подумал, кто подсмотрел, кто замышляет, не теряет ли он сторонников?.. - Эйонна налила в кубки подогретого вина из котелка, что висел над очагом. - Я-то ничего не боюсь, мне нечего бояться. По крайней мере за себя… Но случись беда, я хотела бы защитить одного небожителя, - голос ее потеплел, и глаза снова заблестели от слез.

«Бедная Эйонна», - у Гвендис защемило сердце.

– Я понимаю тебя, - призналась она. - Я тоже…

– Я знаю, - быстро сказала Эйонна. - Ты - как я, утешаешь всех, но особенно любишь только одного, да? Я догадалась.

– Это так заметно? - улыбнулась Гвендис.

– Конечно, для меня - с первого взгляда, - подтвердила Эйонна. - Но мне страшно за вас. Ты говоришь, мы все больны. Это правда. Я вижу, что вы - нет. Вы здоровы, вы совсем другие. Наверно, как бы ни было вам тяжело в Бисмасатре среди человеческих племен, - все же не так, как нам друг тут с другом, - горько усмехнулась она. - Но я боюсь, что среди нас и вы станете больными.

– Бывает здоровая и нездоровая жизнь, - ответила Гвендис. - Если жизнь вызывает болезни, надо ее менять. Нельзя жить по-прежнему, это то же самое, что пить плохую воду. Нельзя пить гнилую воду и нельзя есть испорченную пищу; точно так же нельзя жить по законам, которые приводят к болезням. Я понимаю, что многих жителей Сатры уже не спасти. Они перешли за черту, и их болезнь необратима, а вся обстановка жизни поощряет и усиливает ее, - говорила Гвендис, вспоминая Тесайю и Орхейю. - Можно сделать только, чтобы они меньше приносили разрушений себе и другим. А ты, Эйонна, просто устаешь. Ведь тебе приходится выслушивать жалобы тиресов, следить за их мыслью, сопереживать…

– Да, - кивнула Эйонна, - верно. Все их страхи, тревоги, подозрения, обиды… - она поморщилась. - И Тесайя… когда слушаешь его, кажется, что сходишь с ума.

Гвендис вопросительно посмотрела на Эйонну.

– Ему нравится боль, - пояснила утешительница. - Он просто весь дрожит от восторга, когда рассказывает о страданиях - будь то Жертвы или других. Он готов плакать, как он говорит, от сострадания и жалости - но я вижу, что он сам готов наносить раны, а потом плакать и жалеть. И еще, он готов часами сидеть с кем-то из своих верных, утешать, гладить, смотреть в глаза - но не любит тех, кому его сострадание не нужно. Мне кажется, если бы твой Сияющий стал его «верным», Тесайя быстро бы от него избавился - он слишком открытый и светлый. А ваш Сполох - веселый, Тесайя таких на дух не переносит. Он вообще готов убивать всех «бесчувственных», и когда напьется - бранит их последними словами, желает им зла. Он сам себя доводит до безумия, когда описывает, как будут есть Жертву: какие мы мерзкие и жалкие и как мы будем есть его, осознавая собственную вину. А как его сторонники убивают тех, на кого он их натравит! Гораздо хуже, чем убьют Жертву в будущем - забивают камнями до смерти!

– Я слышала, - печально подтвердила Гвендис.

– И этих ему не жалко, он торжествует… - Эйонна перевела дыхание и продолжала. - Для того чтобы ему было хорошо со мной, Тесайя обязательно сначала меня доводит до слез разговорами. Это легко, ты же видишь, что у меня глаза на мокром месте. После его ухода я могу прорыдать до утра.

– От этого ты и плачешь все время, что тебе приходится служить таким, как он, и впускать их в свою душу! - возмущенно сказала Гвендис. - Он играет на твоей душе, как на арфе.

– Тесайя хуже всех, - повторила Эйонна. - Другие еще ничего, они просто… обыкновенные. С ними легче. Но я не отказываю Тесайе. Иногда мне так не хочется его пускать! Но я думаю: тогда он нарочно начнет делать Итваре всякие гадости, чтобы мне отомстить. Поэтому я принимаю его и ложусь с ним в постель. Тесайя очень злой в душе и холодный, берегись его.

Гвендис взяла руку подруги в свои ладони.

– Тебе надо не только доставлять радость другим, но подумать о себе. Хочешь, приходи ко мне в гости почаще? Ты бы развеселилась. А я сделаю тебе отвар, который дает хороший сон и прогоняет мрачные мысли, - ласково говорила Гвендис.

Эйонна благодарно пожала ее руки в ответ.

– Скажи, а Итвара ведь тоже болен? - тревожно спросила она. - У него так часто бывает тоска… Может быть, ты поможешь ему? Когда мы вместе, то оба выздоравливаем, и он становится веселым и уверенным. Но когда он один, он горбится, как старик, и кажется совсем бессильным…

– Я постараюсь, Эйонна. А хочешь, поедем гулять в лес? Там снег и мороз… Я позову Дэву, а ты - Итвару. А Сполох видел в лесу какую-то удивительную большую собаку!

– Нам всем будет весело! - засмеялась Эйонна, хлопнув в ладоши, и сейчас же серьезно нахмурилась. - Значит, надо менять законы Сатры - не так, как говорится в Своде и Приложениях, а так, чтобы мы могли стать здоровыми?

Гвендис согласилась:

– Да. Когда Дэва был болен… Ему было очень плохо, Эйонна, он даже боялся спать по ночам… И я читала много лекарских трактатов о душевных болезнях, чтобы ему помочь. Большая часть того, что зовется пороками, одновременно описаны в книгах, как признаки болезней. Страхи, жестокость, сладострастие, зависть, тоска, насилие…

– И у Сияющего тиреса это было? - изумилась Эйонна.

– Не это. Он, как твой Итвара, мучился от тоски. Не хотел ни с кем разговаривать. Я помню, он все время молчал, даже когда я его о чем-нибудь спрашивала, а если отвечал - то коротко и так отрывисто, точно разучился говорить.

Эйонна сказала:

– Вот почему мне казалось, что вы тоже грустные, как мы с Итварой. Вы так печально иногда смотрите друг на друга. Ты не думай, этого никто не замечает, только я! Это потому, что у Сияющего запечатана память, и никто не знает, что будет с ним дальше?

– Да, - опустила голову Гвендис. - Как ты все видишь?

– Мне приходится очень много видеть того, что не видят другие. Ну, понимаешь, чтобы уметь поддержать разговор, чтобы чувствовать, когда нужно говорить, когда молчать, и что на душе у гостя, - Эйонна махнула рукой, давая понять, что это все обыденное дело.

Гвендис молчала.

– Я думаю, что бы с ним ни случилось потом, - продолжала Эйонна, - пусть ему будет хорошо сейчас, пока он с тобой. Я сама себе так часто говорю. Даже если всем нам умирать завтра - сегодня пусть будет хорошо тому, кого я люблю. Ведь правда?

– Да… - Гвендис глубоко вздохнула. - Правда.

Поединки небожителей занимали на состязаниях особое место.

Итвара Учтивый вынужден был признать, что за него некому драться. Он подошел к Дайку поздороваться, и они остались стоять рядом. Итвара с задумчивым лицом рассматривал браслет на своей руке, поворачивая запястье, и говорил:

– Поединки позволяют нам убедиться: стоит ли за тиресом хоть один «верный», который готов пролить кровь за своего вождя? Мы говорим очень много слов. Все споры бесконечны, Дэва. Никого ничем уже не удивишь, все обесценилось в прах. Тем важнее для тиреса иметь сторонников, способных просто-напросто взять врага за горло.

Дайк тоже невольно рассматривал браслет и тонкие длинные пальцы Итвары с парочкой перстней.

– Теперь у тебя таких сторонников нет?

– Именно, - невозмутимо подтвердил небожитель. - То обстоятельство, что в моей «незримой Сатре» никто не готов порвать за меня в клочья любого, означает, что я потерял влияние… Кстати, Дэва, нехорошо, что ты не носишь украшений. Надо было мне вспомнить об этом до начала состязаний: Эйонна выбрала бы для тебя такие, которые тебе пойдут, - ни с того ни с сего добавил небожитель и тут же с рассеянным видом снял со своих рыжих волос тонкий серебряный обруч с витым переплетением. - Вот, надень. У меня останется ожерелье и левый браслет, а венец и правый я отдам тебе.

– Нет, Итвара, я не могу это взять… - смутился Дайк, позабыв на миг, что драгоценности ничего не стоят в Сатре.

– Что ты! - отмахнулся Итвара. - Скоро объявят перерыв в состязании, и мы успеем зайти ко мне и украсить себя подобающим образом.

Он подумал, Дайк смутился оттого, что из-за своего подарка Итвара сам остается не в полном уборе.

В Сатре Дайк все еще носил дорожную одежду: рубаху со следами штопки и сильно заношенную куртку. Теперь он надел тонкий венец и витиеватый узкий браслет с причудливым рисунком. Браслет, который свободно висел на запястье Итвары, на широкой кисти Дайка сидел совсем плотно.

Тем временем начались поединки. Проигравшим считался тот, кто после падения наземь оказывался не в силах подняться. Толпа на площади расступилась. Образовался просторный круг. Первым на бой вышел Дварна. Он бросил вызов Кесаре.

– Кесара - сильнейший боец у Милосердного, - пояснил Итвара. - С бойцами у Тесайи впрямь неважно. Благодетель на кого угодно натравит толпу, но ввязываться в прямую схватку один на один - не в обычае у его «верных». Так что если Дварна сейчас поколотит Кесару, - а Дварна обязательно поколотит Кесару, - это будет настоящая потеря для Тесайи. С другой стороны, тирес Тесайя докажет этим боем, что за него есть кому выйти даже против Дварны, иначе говоря, даже жертвуя собой.

Пока Итвара разъяснял Дайку эти тонкости, Дварна с Кесарой уже сошлись в решительной сшибке. Кесара был в доспехах, а стройный широкоплечий Дварна дрался полуголым. На груди тиреса раскачивалась подвеска из крупных брусков серебра, соединенных цепью.

Бой продолжался довольно долго лишь потому, что сбитый с ног Кесара каждый раз поднимался. Его доспехи были промяты в нескольких местах. На лице Кесары, даже теперь похожем на лицо злой крючконосой старухи, смешалось выражение боли, бессильной ненависти и страха. Площадь с головой ушла в зрелище. Когда Кесара упал в очередной раз, сам Тесайя выбежал из толпы и крикнул своему «верному»: «Не вставай!» Он боялся, что Дварна убьет или искалечит Кесару, или отделает его так, что на следующих состязаниях тот побоится взяться за меч.

Кесара остался лежать, и «верные» Тесайи на руках вынесли его с площадки для боя. Но и Дварна устал: он ушел отдыхать, а в кругу прочно укрепились воины Сатвамы. Он нарочно их менял после каждого боя, чтобы все видели: он может выставить за себя не одного и не двух. Четыре воина Сатвамы выиграли четыре поединка подряд, первый - у еще одного приверженца Тесайи, молодого и довольно беспомощного с мечом паренька, - и три у «верных» Одасы и Дварны. Тогда в кругу снова появился сам Дварна Твердый, и после короткой стычки воин Сатвамы позорно лег сам и не захотел подниматься.

Поединки были особенно жестокими еще потому, что небожители давно утратили искусство мечеборства, которое было памятно Дайку по его вещим снам. Они дрались, как попало, равно без правил и без умения, так что со стороны особенно становились заметны ничем не прикрытые ярость и страх.

Настала пора показать себя и Сияющему. Когда тиресы закончили сводить счеты между собой, в круг вышел Дайк. Он хотел биться сам, чтобы почувствовать себя одним из небожителей, принять участие в жизни Сатры в одно из самых трудных и острых ее мгновений.

– Осторожнее, Дэва, - напутствовал его Итвара.

Дайк дошел до середины круга и остановился, ожидая поединщика.

Никто не шевелился. Толпа молчала. Увидеть, как будет драться Сияющий, хотелось всем. Но ожидание затягивалось. Похоже, у тиресов не находилось бойца, готового выйти против незнакомца, который явился в Сатру в столбе белого света. Насупившись, Сатвама прикидывал, не выслать ли ему кого-нибудь из своих, но скупился: что если Сияющий уложит противника насмерть? Ради чего терять верного сподвижника?

Сатвама не видел разумных причин жертвовать своим небожителем. Зато видел такую причину Дварна. Обведя взглядом приверженцев, он решительно указал рукой:

– Бейся ты, Адатта.

«Пусть все запомнят, - подумал тирес, - что мои «верные» пойдут за меня в огонь».

Молодой небожитель Адатта слегка побледнел, но он недаром выбрал своим вождем Дварну Твердого: об отступлении не могло быть и речи.

– Помни, честь дороже жизни, - напутствовал юношу тирес. - Рядом со мной не место трусу.

Мысленно Дварна еще раз проверил свой расчет. Должно быть, Сияющий могуч, как древние. Зато толпа пусть видит, что лишь сторонники Дварны способны идти в неравный бой с любым врагом.

Адатта встал против Дайка - хорошо сложенный, мужественный красавец с копной золотистых волос. Таких ребят Дварна любил приближать к себе: он не терпел убогих и слабых, как Орхейя и другие любимцы тиреса Тесайи. Адатта носил украшения из золота - под цвет волосам; его голову охватывал обруч, украшенный кружками из оранжево-красного сердолика.

С тех пор как Дайк просиял, память небожителя не покидала его и наяву. В том, как он держал меч, угадывался воин Сатры времен расцвета. Адатта глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и бросился на Дайка первый, не разбирая, куда наносит удары. Он двигался быстро, беспорядочно и отчаянно. Дайку ничего не оставалось, как метнуться от него в сторону, чтобы парень сам не наткнулся на его меч. Но стоило Адатте помедлить - хотя бы для того, чтобы прикинуть, куда делся ушедший из поля зрения поединщик, - Дайк ударом кулака сбил его с ног.

Небожитель вскочил сразу же и, не успев даже распрямиться, снова бросился на врага. Дайк отбил слишком медленный из-за сильного замаха удар, и парень сам, без особой помощи противника, больше от собственного разгона растянулся ничком. Адатта перевернулся, оперся на руки, потом встал на четвереньки - волосы облепили мокрое от пота и грязи лицо. Небожитель издал что-то между рыком и всхлипом и рванулся на Дайка, наставив клинок.

…Встал он и в третий раз, - шатаясь. Обруч с головы юноши уже упал. Совсем близко Дайк увидел оскал его стиснутых зубов и пустые, безумные глаза. Дайку казалось, что у Адатты одна цель - броситься на его меч и умереть; он не останется лежать, пока в силах подняться.

Дайк крикнул: «Не вставай! Закончим!» Адатта не слышал его. До сих пор - в жизни, а не во сне - Дайк дрался всего один раз: с рыцарем Денелом после их ссоры в доме Гвендис. Дайк отступал, не решаясь нанести противнику удар, после которого тот бы уже не встал: боялся, что слишком тяжело ранит или даже убьет его. А без этого Адатта хрипя, через силу подымался на ноги опять и опять.

Пока небожитель в очередной раз возился на затоптанном снегу мостовой, Дайк отскочил в сторону и вложил в ножны меч.

– Все, я не дерусь больше! - он обернулся к Дварне. - Отзови своего мечеборца, что же ты не отзовешь? Не смерти же ты его хочешь!

Адатта успел подняться и кинулся на него опять. Дайк не отступил и не шевельнулся, глядя на небожителя гневным и одновременно остерегающим взглядом, словно говоря: «Ну, посмей!..» По толпе зрителей пролетел вздох: сейчас Сияющему конец! Но Адатта все-таки не ударил Дайка. Небожитель споткнулся в шаге от него, оперся на опущенный длинный клинок, и остановился…

Толпа выла и шумела. Слышались громкие выкрики, брань, свист, топот, - действовали и вино, и опьянение яростью поединщиков. Среди толпы точно так же, как и все прочие, кричала и бесновалась кучка небожителей самого оборванного вида. Одни были закутаны в мешковину; у других все же имелись плащи, рваные, с налипшей грязью, прожженные во многих местах костром. Из-под лохмотьев виднелись черные от грязи руки и ноги в оборванных штанах. У одних были дырявые башмаки, а другие просто намотали на ступни несколько слоев тряпок. Их лица были выбриты кое-как, хотя обычай запрещал небожителям оставлять волосы на лице. Украшений на этих оборванцах тоже не было, только у одного худого небожителя с водянистыми глазами съехал на одно ухо почерневший серебряный обруч с сапфиром, а у другого сверкал помятый золотой венец с пустыми оправами от вывалившихся самоцветов.

Лицо небожителя в золотом венце было почти полностью закрыто накидкой, только зорко поблескивали глаза. Это была старуха Геденна из зарослей. Она вывела своих «детей» на состязания: «Должны же и мы веселиться со всей Сатрой!».

Все жители потайной землянки уже с утра приняли дикого корня, глаза у них лихорадочно блестели, они размахивали руками и двигались разболтанно, наваливаясь друг на друга и грозя задеть более чисто одетых соседей. Старуха следила, чтобы они не ввязались в ссору.

В дни состязаний для жителей Сатры отступали назад все счеты. В толпе был даже Элеса со своими дружками, который только старался не лезть прямо на глаза тиресам и их «верным», а в остальном чувствовал себя в безопасности.

Рядом со старой Геденной, покачиваясь, стоял Тимена с растрепанными длинными волосами, без накидки или плаща, - он не чувствовал холода. Он что-то мычал, скалясь одновременно и блаженно, и злобно. Он видел кровь, слышал звон мечей, смотрел, как падают побежденные, и невольно сам начинал двигаться в такт движениям бойцов. Старуха несколько раз придерживала его за плечо. Потом, заметив, что он дрожит крупной дрожью, кивнула одному из старших оборванцев, и тот, встав рядом с Тименой, укрыл его половиной своего плаща.

После поединков наступил перерыв. Зрители расползлись с площади, но недалеко, чтобы не пропустить продолжение.

Кучка оборванцев во главе со старухой Геденной расселась на камнях возле заброшенного дома. Они дрожали от холода. Но старуха захватила с собой приготовленный нынче с утра отвар дейявады в помятой баклажке и пустила по кругу.

Тимена прижался плечом к другому жителю потаенной землянки, с которым они кутались в один плащ. Парень отхлебнул из баклажки и ждал, когда ему снова станет хорошо. На его волосы падал редкий снежок. Хорошо все не становилось.

Тимена устал от шума, ему уже хотелось вернуться в овраг, в заросли, уснуть у корней дерева или у костра возле землянки. Его взяла тоска. Тяжело вздохнув, Тимена медленно встал, оставив другому бродяге весь плащ, и только в штанах и грязной рваной рубахе сделал несколько шагов то в одну, то в другую сторону, не находя себе места.

Отходить далеко старуха Геденна не разрешала. Все жители зарослей должны быть вместе: вместе пришли и вместе ушли. Да и сам Тимена чувствовал себя безопаснее, когда видел своих хоть издали. Он прислонился к каменной кладке полуразрушенной стены, опустил веки.

Неожиданно Тимена почувствовал, как кто-то легко похлопал его по плечу. Он вздрогнул, первая мысль была, что старуха послала кого-нибудь привести его обратно. Тимена открыл глаза. Перед ним стоял смутно знакомый парень: Тимена точно его уже видел раньше. Самое запоминающееся в нем было… Тимена скользнул взглядом по открытому, простому лицу… Конечно: одежда, которой в Сатре не носят, особенно его меховая шапка с хвостами. Это тот, из пришельцев!

Непоседа Сполох, от нечего делать шнырявший по площади, случайно наткнулся на своего бывшего пленника.

– Тимена, это ты? Опять хмелен?.. - он сразу почуял запах зелья, которое гнали бродяги.

Сполох уже усвоил язык небожителей и мог так-сяк объясняться. Тимена мотнул головой, ничего не имея в виду этим жестом. Сполох с удивлением пощупал его рубашку:

– Холодно.

Он видел, что Тимена дрожит. Сполох задумался на мгновение, скинул с себя волчий кожух и набросил на плечи Тимены.

– Вот тебе. Не потеряй.

Сполох встряхнулся, потому что его самого охватил холодный воздух. Он увидел нескольких оборванцев неподалеку. Старуха в своих тряпках, похожая на призрак в золотом венце, настороженно смотрела в его сторону.

– А, вот твои, - догадался Сполох. - Пойдем?

Ничего не понимая, еле ворочая языком, Тимена ответил:

– Я сам. Геденна не велит, чтобы ходили чужие. Не надо.

Тимена грязными руками потер воспаленные глаза.

– Эх, ты, - с участием заглянул ему в лицо Сполох. - Пропадешь, - и зачем-то пообещал. - Ну, я к вам еще приду.

– Нельзя, - повторил Тимена, глядя на Сполоха с тоской и непониманием. - Зачем тебе к нам?

– Хозяйка ваша пусть не ругается, - успокоил Сполох, - ты ей скажи, что я надежный и не выдам.

– Надо же… тепло стало, - пробормотал Тимена, сам не замечая того, что кутается в его кожух.

– Ну, понятно, тепло, - подтвердил Сполох, сам, чтобы не замерзнуть, приплясывая на месте.

Тимена опять кивнул, посмотрел сквозь него и нетвердым шагом двинулся к своим. Сполох укоризненно покачал головой, глядя ему вслед.

Дайк успел зайти к Итваре, и оба тиреса вернулись на площадь в полном уборе из украшений.

Поверх рубахи у Дайка висела серебряная подвеска, похожая на монету, но состоящая из плотно переплетенных полос металла со скругленными углами: она была видна из-под распахнутой на груди куртки. Оба запястья плотно охватили браслеты.

После поединков перед толпой по очереди должны были держать речь тиресы Сатры. Очередность определялась жребием. На сей раз первому выпало произносить речь Тесайе Милосердному, за ним - Дварне, потом - Сатваме. За ними шли Дайк, Одаса и Итвара.

Тесайя вышел в тот самый круг, где недавно сражались небожители. Его руки в широких рукавах возделись, тирес плавно развернулся вокруг себя. Он обладал искусством, выступая в кругу, ни к кому надолго не поворачиваться спиной, а беспрестанно двигаться, так что зрители постоянно видели его лицо или обращенным к себе, или хотя бы вполоборота.

Тесайя, по обыкновению, говорил о жизни на грани двух состояний - восторга и радости из-за милосердия Жертвы и раздирающего сердце чувства вины перед ним.

В конце речи тиреса его приверженцы подняли неистовый шум, к ним присоединилась толпа. Вожди Сатры выставляли напоказ поддержку, на которую они могут рассчитывать среди небожителей, а со своей стороны в толпе смекали, к какому тиресу выгоднее всего примкнуть.

У Тесайи не только было больше всех сторонников, но еще и его ораторское искусство по-настоящему разогрело толпу. Умолкнув, он понурил голову и вернулся к своим, казалось, совсем обессилев после этого представления.

Вслед за Благодетелем выступать было трудно: Тесайя, как паук из мухи, выпил из толпы весь сок. Дварна, который только что блистал в поединках с мечом, теперь выглядел неуверенно, даже его бледное твердое лицо заранее выдавало досаду. Он заговорил медленно и без особых интонаций, словно заведенный.

Дварна повел речь о «Сатре в душе».

– Насколько мне открыта истина, Сатра изначально была воинственна! - говорил тирес. - Цари древней Сатры стремились к уничтожению всей скверны вокруг себя. Теперь наше царство основано лишь в наших душах. Мы живем в каждодневной борьбе за свою чистоту. Все, что расслабляет волю, погружает в мирное существование, мы должны вырвать с корнем из своей внутренней Сатры!

Меч должен разделить нас на нечистых и чистых! - жесты Дварны во время речи казались совсем деревянными. - Укрепите дух, чтобы не отвлекаться на личные обиды, но выжечь и растоптать все, что искажает непогрешимую истину Жертвы!

Речь Дварны была скучна и не запоминалась. Едва он закончил, его «верные» дружно заорали, но толпа подхватила их крики очень вяло.

Приземистый, мощный Сатвама с бычьей шеей сменил Дварну в кругу. Выступление Справедливого не обернулось таким явным провалом, как у Дварны, но и не вызвало восторга.

Впрочем, Сатвама ничего особенного для себя и не ждал: его из года в год принимали примерно с одинаковым успехом.

Уже начало смеркаться: зимние дни коротки. На площади зажглись факелы. Настал черед Дайка выйти в круг и говорить перед толпой. У него сразу забилось сердце, похолодели руки. Дайку еще недавно трудно было связать два слова, и даже Гвендис он отвечал односложно или только жестом. Кроме того, ему было досадно и стыдно за недавний бой с Адаттой.

Дварна требовал, чтобы Сияющий или закончил бой, или признал свое поражение. Дайк обещал признать все, что угодно, но требовал от Дварны ответа, почему он не позволяет Адатте прекратить поединок? Получилась обычная мелкая склока, которые часто происходили между духовными вождями Сатры. Дварну и Сияющего сразу окружил народ. Дварна обвинил Дайка в непонимании сущности чести. Избитый и растерявшийся Адатта стоял неподалеку, опустив голову. Дайк в запале ответил Дварне, что честь ему не указ. Приверженцы Твердого вступили в склоку, вслух поражаясь такой испорченности Сияющего и его низменным помыслам. Наконец, протолкавшись через толпу, Итвара схватил Дайка за плечо и заставил отойти от Дварны, а кто-то увел и Адатту.

Теперь Дайк вышел в круг и остановился посередине. Толпа насторожилась, ожидая от него еще какой-нибудь странной выходки. У Сияющего уже не осталось выбора: надо было говорить. Дайк сквозь одежду тронул образок Ярвенны у себя на груди.

– Я хочу вам сказать про Светоч… - начал он и сразу понял, что надо говорить громче. - Про Светоч! - повысил голос Дайк. - Вы думаете: про это уже ничего нового не скажешь, все написано в Своде и в Приложениях, и тиресы уже сто раз все растолковали.

А я вам скажу, - голос Дайка окреп сам по себе, - что вы не поняли предания о Светоче. Вы спорите, какие в нем описываются запреты, кто первый их нарушил и осквернился и кто кого за собой потащил. Но Светоч - это сказание о любви Белгеста и царевны Йосенны.

Даже в древней Бисмасатре это понимали! Вот потому-то лучники Бисмасатры и не расстреляли Йосенну со Стены, а позволили ей поднять в седло и увезти тело любимого. Вы сделали эту историю пугалом для себя. Вы превратили Светоч в источник новых запретов и страхов. А в нем заложена совсем другая сила. Вот тирес Тесайя сказал: прекрасная Йосенна и благородный Дасава были лучшими из небожителей. Почему никому до сих пор не приходило в голову, что они, может быть, и впрямь были одни из лучших, и сумели найти путь, которого не находили другие? Я думаю, этот путь лег им под ноги с того дня, когда смысл их жизни оказался за пределами хлопот о собственной чистоте и неоскверненности…

Как только Дайк кончил говорить, раздалось несколько приветственных криков, но большинство небожителей недоуменно молчали, и крикуны осеклись. Дайк уступил место, и в кругу появился Одаса Мудрый.

Гордо подняв голову, тряхнув пышными волосами, Одаса скользнул глазами поверх толпы и начал медленно, гулким голосом, длинную речь о возвышенных предметах. Он долго переливал из пустого в порожнее, всем надоело слушать. Одаса всегда слишком упивался собой, чтобы знать меру. В конце концов речь Мудрого приветствовали только его сподвижники, и их хвалы звучали довольно жидко.

Наконец подошло время Итвары Учтивого. Высокий нескладный тирес с рыжеватой гривой волос неохотно явился толпе. Дайк глядел на него с сочувствием: похоже, Итваре не по душе отбывать эту повинность. Неожиданно Учтивый заговорил обаятельно и просто.

– У нас в Сатре вредный воздух для истин. Я что-то знаю для себя. Но я ничего не знаю для вас. Моя вера глубоко подсознательна. Она не для передачи, не для всех. При передаче истины возжелавшей странного толпе и ученикам, она попадает на воздух и сразу портится. Хранить ее разумнее всего в сердце и никогда не открывать крышку.

Я могу ошибаться в ощущениях, а если я буду об этом говорить, я обязательно ошибусь и в словах. Если кто-то станет меня слушать, он непременно ошибется в восприятии.

Разрежь своё на мелкие кусочки, положи в красивые блюдца и раздай всем… - Итвара недоверчиво поморщился. - Почему в красивые? А потому что надо, чтобы всем нравилось. И вкус, конечно же, подсластить… Я в этом больше участвовать не хочу. Одним словом, тиресом больше - тиресом меньше, ничто не изменится в Сатре.

Мне не нужно ни страха, ни толпы людей слева и справа, ни обета о приходе Жертвы. Это отвлекает меня от моих маленьких причудливых догадок, которые нельзя выразить вслух. Будьте поосторожнее с тем, что считается учением Итвары. Пускай это не влиятельное учение, но, тем не менее, оно успело основательно скиснуть на воздухе благословенной Сатры.

Когда Итвара умолк и вышел из круга, вокруг только прошелестел легкий ропот. Его отказ от звания вождя был неожиданностью, но не произвел сильного впечатления. Итвара терял влияние, ему и так недолго оставалось ходить в тиресах. Небожители переговаривались, что лучше бы он напоследок придержал язык и не пытался выставить дело так, будто он умнее других.

Наконец смерклось. Состязания закончились, толпа стала расходиться. Дайк поспешил к Эйонне: он должен был проводить домой Гвендис. К нему присоединился Итвара, который собрался к своей утешительнице, чтобы рассказать о празднике. Итвара остался у Эйонны, а Дайк с Гвендис вышли вместе на стемневшую улицу.

С площади еще раздавался гул, мелькали кучки пьяных участников праздника с факелами в руках. Веселье продолжалось в домах, оттуда неслись хохот и крики.

Дайк и Гвендис проходили мимо растрескавшейся замшелой стены. Вдруг перед ними метнулась тень: кто-то выпрыгнул из развалин, мягко встав на полусогнутые ноги, как кот. За ним показались еще тени.

– Что это у нас тут такое? - послышался резкий, громкий голос. - Эй, несите факел, - бросил небожитель тем, кто стоял за его спиной.

Вспыхнул огонь. Предводитель выхватил факел у своего товарища и ткнул его чуть не в нос Дайку.

В свете было хорошо видно его лицо - худое, обтянутое кожей, с высоким лбом. По обе стороны вдоль щек свисали редкие волосы. Взгляд глубоко посаженных голубых глаз показался Гвендис остановившимся, пустым и тоскливым. Тоска не ушла из его взгляда, даже когда он, размахивая факелом и покачиваясь, расхохотался в лицо Дайку наглым смехом.

– Да это новый сияющий тирес! Смотрите, надо же, один из тех болтунов ходит по улицам без охраны. Другие-то боятся, без кодлы не высовываются. Это он говорил про любовь, - небожитель яростно ухмыльнулся. - Вам понравилось, ребята? До печенок пробирает!

Его сопровождающие нестройно захохотали. Дайк вдруг догадался:

– Элеса?

– Смотри-ка, он обо мне слышал!

Элеса был невысок, ниже Дайка, сухощавый. Он был очень подвижен, ни минуты не стоял спокойно, размахивал руками резко, то надвигаясь на Дайка, то отпрыгивая, и выкрикивал - от такого напора и правда можно было попятиться. Дайк заслонил Гвендис, чтобы парень не задел ее рукой или факелом. Кто-то из дружков тронул небожителя за плечо:

– Элеса, не связывайся с Сияющим…

– Трус, - выплюнул Элеса.- Все вы трусы, - он развернулся, готовый зарычать на своих товарищей. - Что Сияющий? Такой же тирес, как все эти. Живут в больших домах, где цела крыша, и рабы готовят им мясо, а у нас снег падает на голову, а жуем мы сырую репу, и то не каждый день! И еще они любят болтать на сытый желудок. Да, тирес? А еще они очень любят красивых утешительниц, - разглядев Гвендис, обернулся к своим Элеса и глумливо добавил. - Вот сейчас она и нас утешит, хоть мы не тиресы. Всех по очереди. А если тирес будет против, получит в зубы. Он же до сих пор не знает, что нельзя ходить одному по улицам.

Дайк облекся таким ярким сиянием, что спутники Элесы отшатнулись, и даже Гвендис мимо воли прикрыла рукой глаза.

– Элеса, не трогай Гвендис, а не то я сведу небесный огонь, как древние небожители! - крикнул он. - Я не тирес. Я не такой, как ты думаешь!

Элеса один не отступил перед его сиянием. Даже не угроза свести с небес огонь, а отчаянно прозвучавшие последние слова Дайка заставили небожителя притихнуть.

– Чем докажешь? - спросил Элеса презрительно и резко, тщательно пряча свое смятение.

Его напряженную шею широкой полосой облегало серебряное ожерелье, которое показалось Дайку похожим на ошейник. Дайк сдвинул брови, не зная, что может послужить доказательством для Элесы. Его сияние угасло. Вдруг Дайк решился:

– Хочешь, я тебе скажу, что я думаю про Сатру? А ты сам увидишь, так ли я думаю, как тиресы.

– А ну отойдите! - велел Элеса своим дружкам и сделал нетерпеливый жест.

Те отступили еще дальше.

– Давай, говори, - больше не разыгрывая презрения, с живым интересом спросил небожитель.

– Ну, вот… - собрался с духом Дайк. - Первое: ваша Сатра - куча хлама и камней. Второе: я думаю, про Жертву - это выдумки тиресов, чтобы поделить всех на «достойных» и «недостойных». А третье: знаешь, Элеса, вы все - люди…

Тот тихо выругался, без особого выражения, отступил, крикнул своим:

– Айда!… - и внезапно распорядился. - Сияющего не трогать никогда: он не сволочь, а просто чокнутый.

Элеса нахмурился, его глубоко посаженные глаза совсем потухли. Он молчал, подняв плечи, и его товарищи не смели ни окликнуть его, ни поторопить.

– Элеса, - вдруг с участием сказала Гвендис. - Я знаю, что двое тиресов прокляли тебя на смерть. Они - опасные люди. Но если тебе будет нужна защита, Дайк тебя не обманет.

Небожитель потряс головой, словно очнулся:

– Еще чего! Пусть сперва себя защитит.

И, словно забыв о Дайке и Гвендис, он свернул в сторону, стараясь только не поворачиваться к ним спиной. Его дружки потянулись за ним.

Участие Сияющего в состязаниях эхом отозвалось по всей Сатре. Тиресы не знали, чего им ждать от Дэвы. Простые небожители колебались, не опасно ли поддерживать его: уж больно странные вещи он говорит. А может, наоборот, он и впрямь чудесный посланник высших сил?

После праздника Адатта пошел ночевать к другу. Геда - сухой, долговязый, с правильными чертами худого овального лица, гладкими соломенными волосами - был приятелем Адатты с самого детства. Настойчивый, рассудительный парень, который обычно держался довольно замкнуто, Геда был склонен поговорить и о Жертве, и о будущем, и о предназначении и судьбах, но это не мешало ему смотреть на жизнь трезво. Он был сторонником тиреса Итвары и даже пытался перетащить к нему Адатту. Но тот от души восхищался Дварной и хотел оставаться с ним. Вдобавок от Дварны Твердого было не так-то просто уйти: Адатта присягнул ему на верность.

Геда с участием слушал друга, внимательно глядя в его бледное, разбитое в поединке лицо. Адатта сидел на кровати, обеими руками опершись на свое колено.

– Сияющий - он совсем другой, не как мы и не как наши тиресы. Что хорошо и правильно для нас, он считает неправильным. Я догадался, кто он.

– Кто? - изумился Геда, приютившийся на корточках у очага: он раздувал огонь.

– Сияющий - это Дасава Санейяти.

Геда знал, что его приятель - выдумщик и горячая голова, но подобного не ожидал:

– Кто?!

– Дасава, - повторил Адатта и сжал в ладонях виски.

Он сам ясно не помнил, когда к нему пришло это озарение. Может, еще на площади - то ли от стыда, то ли от радости, что остался жив.

– Подумай, Геда! - лихорадочно объяснял он. - Только Дасава может так нарушать все правила! Ты хоть спроси себя, кто он вообще, этот Сияющий? Даже его спутники не знают, откуда он взялся. Он так искусно бьется, как древние воины, даже Дварна перед ним никто. Он знает историю Светоча лучше нас. Но не осуждает Йосенну и Белгеста, как мы, потому что Дасава был за них, понимаешь?!

Геда терпеливо поправил дрова в очаге и снова стал дуть в огонь.

– Не выходит по-твоему, Адатта. Брось, ты просто не в себе, - ответил наконец он. - Дасава давно заключен в подземной тюрьме Ависмасатры.

– Сбежал… - настаивал Адатта. - Белгест же вышел живым из Царства Ависмы. Почему не Дасава?..

Геда подошел к своему другу, с тревогой приглядываясь к нему: он точно соображает, что говорит? «Интересно, что бы я теперь нес, если бы полдня назад чуть сам не отправился в Ависмасатру?»

– Нет, не выходит, - повторил он. - Если бы он был Дасава, он знал бы Светоч только до того места, как Дасава погиб. А он знает дальше - про возвращение Белгеста. Да и вообще… Почему, по-твоему, Дасава не может сказать, что он - это он? С чего ему назваться каким-то чужим именем?

– Он потерял память, - ответил Адатта.

– А тогда не получается то, что ты сказал раньше, - безжалостно возразил Геда. - Ты сказал: он не осуждает Йосенну и Белгеста, потому что сам был на их стороне. Но он ведь не считает себя Дасавой!

Адатта слабо отмахнулся:

– Все равно, Геда, это мелочи, они как-нибудь объяснятся. Я, конечно, не даю голову на отсечение, что Сияющий - обязательно Дасава. Но я почти уверен, что не ошибся, смотри, как все сходится! - снова воодушевился он.

– Голову на отсечение… ты и так сегодня весь день старался, - сумрачно проворчал Геда. - Если это Дасава, драться с ним вообще было глупо. Разве ты справишься с древним небожителем? Он бы тебя покрошил, как овощи в кашу. Почему ты не лег?

Адатта закусил губу:

– За своего тиреса надо драться до конца, Геда. Это честь. Тебе не понять, потому что Итвара только развращает вас своими идеями.

– Дварна хочет показать всем, как его «верные» готовы за него умирать: не надо быть Итварой, чтобы об этом догадаться, - ответил Геда. - Ты мне объясни, почему ты должен показывать это на себе?

Два друга часто спорили о своих тиресах.

– Дварна сражается за нас чаще, чем мы за него, - запальчиво перебил Адатта. - А Итвара отрекся от всех приверженцев и от тебя: он сказал, что больше не наставник. Мы выбрали Дварну добровольно. Как я могу предать собственный выбор? Это значит предать себя. Для тех, кто с Тесайей или с Итварой, ни слова, ни дела ничего не стоят. А у нас все по-настоящему, все имеет смысл и ничего нельзя предавать.

Геда начал терять привычное хладнокровие: Адатта задел его за живое.

– «Все» не может быть по-настоящему, «все» не может иметь смысл и нельзя быть верным «всему», - отчеканил он.

– Не петляй! - возмутился Адатта. - Ясно, что я не имел в виду - «всему на свете», а всему, что связывает меня с моим благородным тиресом!

– Послушай меня, - Геда обрел прежнюю рассудительность. - «Все» - это не только то, что есть сейчас, а и то, что случится в будущем. То, что еще не случилось, существует только как вероятность: оно одновременно нелепое и осмысленное, нечестное и справедливое. Значит, ты заранее верен даже тому, что Дварна еще не совершил: ты верен одновременно и хорошему, и плохому. Ну, понял?

Адатта вдруг примирительно усмехнулся и махнул рукой:

– Да ну тебя. Я было всерьез принял, а ты опять умничаешь. Вот такими вас Итвара и сделал… Кому ты теперь будешь служить, Геда?

– Я думаю: стоит ли вообще… - с сомнением ответил тот.

– Лучше выбрать нового тиреса, - посоветовал Адатта. - Не шляться же тебе по окраинам, как Элеса и прочий сброд. Только не иди к Сатваме, а то Дварна прикажет мне больше не видеться с тобой. Тебе все равно, кому служить, а мне придется слушаться Твердого, - точно извиняясь, добавил он.

Геда сказал:

– Может, к Сияющему?

– А если он все-таки Дасава? - Адатта в раздумье потер лоб. - Геда, Дасава нам друг или враг? Раз он за Йосенну и Белгеста, то, должно быть, он все-таки… - небожитель запнулся. - А как ты думаешь, Геда, почему Сияющий меня не убил?..

Поначалу великан Тьор только уныло взирал на разбросанные повсюду плиты и камни, из которых когда-то была построена Сатра. Убрать их ни у кого из небожителей не было ни сил, ни желания.

– Это же камень, - объяснял Тьор Сполоху.- Не должен камень лежать в беспорядке, это не мусор. Из камня нужно строить жилища или "каменные круги".

Сполох слыхал о "каменных кругах" - огромных, украшенных загадочными рисунками постройках стьямма, где высокие, уходящие в небо столбы располагались по кругу, а внутри стоял так называемый "стол", сложенный из нескольких плит. Такие сооружения встречались в горах Альтстриккена и по его отрогам. Но представить себе «каменный круг» в Сатре, на грязной площади, загроможденной развалинами?

– Зачем вы строите "каменные круги"? - спросил Сполох.

– Это наш союз с камнем и землей, - пояснил Тьор. - Стьямма не может видеть, когда нет порядка в камне.

Язык небожителей по-прежнему плохо давался великану. Через Сполоха Тьор договорился с рабами из соседнего дома, чтобы дали ему на время кузнечный горн. Кузниц в Сатре не было, но рабы пользовались небольшими переносными горнами, с помощью которых делали или чинили нехитрые инструменты для полевых работ. В руинах Сполох отыскал для друга какой-то старинный железный лом, и стьямма перековал его, изготовив зубило, стамески и длинный граненый стержень с острым концом, который великаны используют для обработки камня. Подобрав подходящий кусок дерева, Тьор сделал себе киянку. Теперь он чувствовал себя так-сяк снаряженным для работы.

С этой поры Тьор был занят целыми днями. Он отыскивал плиты, которые можно было пустить в дело для строительства каменного круга. То сам, то с помощью смирной лошадки, раньше возившей кибитку, Тьор стаскивал их на широкую городскую улицу, выходившую на площадь. Место он расчистил заранее.

Наконец под изумленными взглядами небожителей великан начал строительство. Небожители нарочно сходились посмотреть на его загадочную работу. Они предчувствовали, что у дела Тьора есть какой-то непонятный, но важный смысл, потому что не будешь же так мучить себя из-за пустяка! Видно было, как ему тяжело ворочать плиты.

Взявшись за дело, великан, несмотря на холод, скинул свою косматую меховую куртку. На груди Тьора на широком кожаном шнурке висело странное украшение - большой, величиной с ладонь, плоский серый камень в виде круга, весь покрытый мелким узором. Шнурок был продет в искусно вытесанное отверстие. Небожители удивлялись, зачем вместо золота, серебра или самоцветов он носит простой камень на шнурке?

Столбы для «круга» стьямма обычно высекали из цельных глыб. Но в Сатре Тьору негде было взять такую глыбу. Ему пришлось обходиться мраморными плитами, какие он смог найти. Столб Тьор намеревался делать в виде пирамиды, сложив из отдельных частей. Стьямма издревле владели особым секретом шлифовки камня. Кладя друг на друга части пирамиды, Тьор знал, что после шлифовки они будут держаться без помощи раствора, и чем дольше простоит пирамида, тем крепче соединятся части: это называлось у стьямма «сращиванием камней».

Но начинать строительство круга нужно было со «стола». У себя дома Тьор использовал бы монолит. В Сатре ему оставалось точно так же класть плиту на плиту, как и со столбами.

Тьор не знал, успеет ли закончить «каменный круг» к весне. Одной шлифовки было столько - спины не разогнешь. Вдобавок стьямма задумал украсить постройку орнаментом. Он даже придумал, каким: в память Льоды он повторил бы на камне узор вышивки, которую она сделала по подолу и рукавам его рубахи…

Тьор трудился с утра до ночи с сосредоточенным лицом, как будто ушел в себя и не видел никого вокруг. Ему было все равно, что на него смотрят, что вокруг одни любопытные лица сменяются другими. Иногда небожители пытались спрашивать его, что он делает. Великан улавливал смысл вопроса, но ему не хватало слов объяснить.

Гвендис приносила Тьору поесть прямо сюда, на улицу. Тьор садился на обломок плиты и брался за еду, а небожители по-прежнему стояли и дивились на него.

Часть 5

Дни становились все короче. Для вечно темного жилища Дайка и его друзей в этом было немного разницы - там и так никогда не было солнечного света из-за заколоченных окон, и светильники горели с утра. Но Тьор, вставая на заре, выходил строить свой «каменный круг» в промозглую темноту, а Сполоха все раньше заставали сумерки в зарослях, где он бродил и охотился. Ночи становились морозными.

– Скоро зимний солнцеворот… - сказал Сполох, собираясь на промысел. - Сейчас в Даргороде будут хозяйке Ярвенне огонь зажигать, праздновать. Вот и нам бы…

По возвращении, отдавая Гвендис наловленную на озере рыбу, он сказал ей, доверительно наклонившись:

– Вот какое дело. У вас на западе ведь не празднуют солнцеворот, да? Только не хочется обижать хозяйку, - Сполох понизил голос. - Она же Путеводительница, а мы тут все в пути. Знаешь, как осенью просят ее: проведи нас через тьму и холод. А нам бы впору просить, чтобы через Сатру провела. Ну и поблагодарить ее, что хранит, - что вот, дожили до поворота времени. Чтобы весну послала, просить, - Сполох искательно улыбнулся.

– А что надо делать? - спросила Гвендис. Ей хотелось порадовать своих спутников, да и себе устроить хоть небольшую радость. - Давай сделаем, что нужно. Приготовить какие-то особые блюда? Украсить дом?

– Украсить - это обязательно. Мы с Тьором еловых веток наломаем. Ну и приготовить… пироги бы с рыбой. Но главное не это. Надо огонь по-особому зажечь. Это только женщина, хозяйка может. Слова сказать особые.

– Я попробую, - улыбнулась Гвендис. - Ты только подскажи мне слова.

Вечером Гвендис, забравшись на лавку и встав на цыпочки, украшала стены ветками сосны и ели. Она напекла много пирогов, поставила на стол мясо, рыбную похлебку - все, что нашлось в доме.

– Я одно дерево в лесу назвал хозяйкиным деревом и ленты повязал, - сообщил Сполох, подавая ей ветки. - Тьору нравится, что мы чтим предивную Ярвенну, - он кивнул на великана, который трудился у другой стены, прикрепляя еловые лапы у себя над головой. - У стьямма другая вера, но хозяйка ему по душе. Тьор будет праздновать с нами.

Вместе с порывом ветра и хлопком двери вернулся со двора Дайк с большой охапкой дров.

Наступил вечер. Сполох попросил у Дайка образок Ярвенны и поставил его на столе, прислонив к кувшину. Образок Гвендис убрала сухими цветами, которые еще давно подарила ей Эйонна для украшения жилища. Вино налила в кубок - его нужно было пустить по кругу. Гвендис выпрямилась и задержала дыхание. Поворот года к весне. Поклонники Ярвенны из давних веков принесли веру, что если зажечь зимний огонь, то и весь год, пока солнце совершает новый круг, дни будут озарены светом и радостью. Сегодня по всем дальним деревням на Севере матери и жены зажигают огонь зимнего солнцеворота. Это собиралась сделать и Гвендис. Она ощущала себя одним целым с каждой женщиной, у которой есть любимый, муж или дети, словно ее душа стала частью материнской души Хозяйки, как ее чтит целый народ - чужой Гвендис даргородский народ.

Сполох погасил все светильники и очаг. Зал утонул в полумраке, среди которого слабо мерцал огонек в руке Гвендис. Через миг огни в доме будут зажжены опять - от нового, «Ярвенниного» огня. Так солнце почти умирает в ночь солнцеворота, и наступает тьма, после которой зажигается новый свет. Гвендис показалось на миг, что вот она сейчас зажжет ярвеннин огонь, и все с этой минуты пойдет по-другому.

Дайк, стоя в углу, не сводил с Гвендис взгляда: обряд хозяйки брал его за душу. Ему чудилось, Гвендис в самом деле творит защиту для них в эти темные дни. Острее обычного он сознавал, что любит ее, и что это она - «предивная и светлая хозяйка», зажигательница очага.

Неподвижно глядя перед собой во мрак, различая лишь плошку светильника, который ей нужно было засветить первым, Гвендис произнесла на языке Даргорода:

– Хозяйка Ярвенна, пошли нам много светлых дней, когда солнце будет совершать новый круг. Храни нас.

Она чувствовала, что за ее спиной стоят Сполох и Тьор, затаив дыхание. Для Тьора она повторила по-хельдски и договорила слова осеннего обряда:

– Проведи нас через темные дни, через холод и мрак, к свету и теплу.

Гвендис поднесла тлеющий трут к фитильку.

Светильник засиял. Гвендис взяла его и постояла, держа плошку на одной ладони и заслоняя колеблющееся пламя другой. Затем медленно пошла по залу, наклоняясь к другим, погашенным светильникам - казалось, они вспыхивают от ее прикосновения. У очага Гвендис задержалась.

– Пусть всегда горит огонь в нашем очаге, - сказала она и поднесла светильник к дровам.

Дрова занялись.

Гвендис откинула голову, вздохнула и улыбнулась.

Она подошла к столу и взяла кубок с вином, отдала его Сполоху. Сполох с поклоном принял. Кубок пошел по кругу.

Праздновали недолго. Главными на Ярвеннины дни всегда были игрища, а какие игрища в Сатре? Отведали угощения, выпили вина и разошлись из-за стола.

Дайк заглянул к Гвендис в ее маленький покой, совсем темный, зато теплый из-за обшитых деревом стен. Ему хотелось поговорить с ней. Было тесно, но Дайк не сел: он ходил по маленькой пристройке Гвендис, как волк по клетке. Его тень металась по стене.

Гвендис молча сидела на краю сколоченной из досок кровати, грея руки об кружку с травником. В полумраке ее волосы, закрученные в узел, казались почти такими же темными, как платье.

«Если я скажу жителям Сатры, что так, как они, жить нельзя, - что это будет? - сомневался Дайк. - «Новое учение тиреса Дэвы»? Дайк недоверчиво покачал головой.

– Мы отметили Ярвеннин день, солнцеворот, - сказал он Гвендис. - Вера Сатры вся книжная и словесная, в ней нет связи с жизнью, с коловращением солнца, и даже Жертва у них - кто-то потусторонний, который уведет их из этого мира. Смотри, у них даже нет любви: кажется, будто в Сатре живут одни мужчины, и Эйонна - единственная утешительница на всех. А Ярвенна зовет своих детей греться у очага, зажженного рукой женщины, как сегодня - твоей. Но падшие небожители отделены от нашего мира невидимой Стеной. Они и впрямь дети Жертвы, им не нужно ничего, что у нас есть.

– Знаешь, я думаю…- тихо произнесла Гвендис. - Я уже говорила Эйонне, что здесь все больны - больны Сатрой. Помнишь, Дварна хотел, чтобы этот юноша, Адатта, погиб за него на поединке с тобой, и сам Адатта тоже хотел погибнуть. Недавно мы говорили о Тесайе. Он, наверно, тоже был бы рад, чтобы за него бросился в пропасть Орхейя, а он бы потом мог страдать и терзать себя чувством вины… - Гвендис вздохнула. - Здесь все иначе. И дружба другая, и честь другая. Но есть и такие… - сказала она. - Такие, как Эйонна, Итвара - они понимают добро и зло так же, как мы. Их особенно жалко…

– Да, - тихо подтвердил Дайк.

Он чувствовал себя таким усталым, что пересел на пол к ногам Гвендис и положил голову ей на колени.

– Ты все сделал хорошо, - продолжала Гвендис, опустив ладонь на его волосы. - Правильно сделал, что пощадил Адатту. Ты много тревожишься и грустишь, но здесь, в Сатре, это так и будет…

Гвендис читала в целительских трактатах, что безумие и тоска тоже могут распространяться, как мор. Она добавила:

– Но мы победим это в своем сердце.

Сполох целые дни пропадал на охоте. Он ставил силки на зайцев, которых в одичавших садах расплодилась тьма. Не меньше тут развелось и серых куропаток, но жители Сатры считали птицу нечистой пищей. Дайк объяснил Сполоху, почему. Мол, птицы летают высоко по небу, и когда-то легко перелетали через Стену из «скверного» мира в «чистую» Сатру и обратно. Охотник выслушал и от души выругался: «Придумают абы что! Куропатка им «летает высоко по небу». Он узнал, что рыбу из реки ловить нельзя, а из озер можно. Парень сделал прорубь и ставил верши.

Однажды Сполох опять повстречал большого косматого пса, которого раньше назвал то ли Волчком, то ли Серым. Пес вышел к озеру, где Сполох выбирал рыбу из верши. Он был так занят добычей, что сперва даже не заметил гостя. Псу пришлось негромко гавкнуть. Увидав совсем недалеко от себя крупную собаку с хвостом-бубликом, с широколобой мордой и приветливо высунутым языком, Сполох замер на месте. У него даже сердце защемило.

– Иди, голубчик, ко мне! Серый! Иди! Рыбки?

Он кинул псу рыбину, а огромный пес посмотрел на него с такой деревенской простотой, что парень готов был кинуться к нему на шею. Пес быстро съел угощение, как языком слизнул. Сполох подошел ближе:

– Волчок, милый, дайся погладить!

Пес разинул пасть, точно улыбнувшись. Но даже в улыбке чудилась умудренная жизнью печаль. Сполох приблизился и сперва осторожно, потом смелей погладил тяжелую морду:

– Ах ты, милый. Глаза у тебя какие коровьи!

Пес смотрел на него пронзительно разумным взглядом. А Сполох, погладив и приласкав собаку, вдруг приобрел осанку хозяина. Выпрямившись, он уверенно сказал:

– Ладно, Серый, пошли.

Он собрал добытую рыбу и зашагал в сторону города через дебри запущенного сада. Пес поколебался и вдруг покорно потрусил за ним: проводил до самых развалин и остался сидеть возле них, понурившись, словно дал себе слово дожидаться хозяина на этом месте.

Сполоху вздумалось отыскать Тимену. Он сочувствовал бродягам, потому что в глубине души сам ощущал себя таким: живи он в Сатре, лучше бы носил обноски и спал на холодной земле у потухшего костра, чем служил тиресам.

Сполох углубился в заросли, бесшумно и ловко, так, что даже снег не отряс с ветвей. Внезапно кусты всколыхнулись, и навстречу ему вышел Серый.

– А, вот и ты! - обрадовался Сполох, точно его ждал.

Пес вздохнул и навострил уши, помахивая хвостом.

– Я так и знал, что встречу тебя! На, - Сполох достал из-за пазухи хлеб и протянул собаке.

Серый неторопливо притрусил к нему, осторожно взял хлеб из рук, проглотил и продолжал стоять, широко раздвинув мощные лапы.

– А теперь, брат, мне надо одних тут найти, - Сполох присел на корточки и погладил Серого. - Жалко, ты не понимаешь…

Серый неожиданно встряхнулся, издал что-то среднее между коротким воем и долгим зевком и, неуклюже прыгнув в сторону, оглянулся, потоптался на месте.

– Это что? - удивился Сполох. - Смотри-ка… ты, значит, меня понимаешь?

Пес разумно смотрел на него желтыми глазами, потом сделал еще шаг в глубину зарослей.

– Ну, брат, веди!

Они шли, проламываясь через кусты, Сполоху приходилось нагибаться под низкими ветками диких яблонь. Пес бежал то впереди, то рядом. Сполох помнил, где впервые нашел Тимену в овражке - у самой стены. Должно быть, и землянка бродяг где-то там.

Вдруг пес начал принюхиваться, повернув голову.

– Что, Серый? - спросил Сполох. - Идем туда?

Серый коротко провыл и уверенно потрусил в том направлении, куда указал взглядом.

– Значит, идем…

Через десятка два шагов он и сам почувствовал запах дыма, сырых дров и уже знакомый Сполоху запах зелья.

«Опять они отраву свою гонят», - посетовал про себя парень.

На поляне дымил костер, над которым сушилась одежда, на поваленных бревнах молча сидело пятеро бродяг, один лежал поближе к огню, завернувшись в рваное одеяло. Над костром висело два котелка: в первом явно варилась дейявада, а в другом, похоже, была понамешана вся здешняя пища разом.

Старуха Геденна - Сполох сразу узнал ее по прямой осанке и золотому венцу - мешала длинным суком в котелке. Сполох тотчас увидал и Тимену - в его собственном волчьем кожухе. Тот сидел, опустив голову к коленям.

– Жди меня, Серый, в зарослях, - шепнул Сполох псу.

Пес послушно исчез.

– Я с добром! - Сполох вышел на поляну, помахал руками. - Я к вам в гости, э-гей!

Двое бродяг медленно встали. Старуха быстро развернулась от костра, сжав в руке сук, как оружие. Тимена поднял голову и повернул ее к Сполоху.

– Опять ты! - сказала старая Геденна, но в ее голосе слышалось облегчение. - Чего тебя принесло?

– Да в гости, матушка. Не бойся, я сам нездешний, а здешним про вас не скажу нипочем. Вот вам… гостинцы, - Сполох скинул себе под ноги сумку, закинутую до этого за плечо.

И не дожидаясь, что ему еще скажут, Сполох развязал тесемки и вытащил за жабры крупную рыбину.

– Это вам. Нынче полна верша, берите все! Тимена, ну как живешь?

Тимена молча подвинулся, давая Сполоху место рядом с собой. Парень сел.

Старуха настороженно посмотрела на высыпанную из сумки кучу мерзлой рыбы.

– Этого хватит не на один день.

– В другой раз зайца добуду, - рассмеялся Сполох. - У меня тут помощник есть, теперь хоть на кого на охоту - добуду враз!

Он оглянулся в сторону кустарника, уверенный, что там его послушно ждет Серый. Старуха передернула плечами:

– Ты очень странный небожитель.

– Да я как все, - заверил Сполох. - Вот как они, - он кивнул в сторону бродяг.

– Они без присмотра последние штаны прожгут, - проворчала Геденна.

Она достала из-за пояса большой ржавый нож и принялась чистить рыбу. Тем временем приготовилось варево в обоих котелках. Геденна сняла их с огня и велела ближайшему из бродяг:

– Разливай-ка давай.

Оборванец встал и стал разливать из котелка по плошкам пахнущее дейявадой варево. Досталось и Сполоху: старуха подала ему миску. Парень нюхнул и поморщился:

– Пойло-то какое пьете… В два счета ноги протянешь.

Однако не стал отказываться и, выдохнув, выпил залпом, тряхнул головой, покривился:

– Ух…

Старуха стала раздавать пищу - разваренные овощи и корешки, не поймешь, то ли кашу, то ли похлебку. Сполох достал собственную ложку, которую по-деревенскому обычаю носил с собой, и без смущения взялся за еду. Да и правда, после пойла, что дали ему испить, он чувствовал, что готов глотать хоть камни.

С этого дня Сполоха приняли в общину бродяг.

Небожитель Геда нашел себе занятие: смотреть, что строит Тьор. Тьор уже поставил каменный «стол» и теперь высекал на нем орнамент.

У себя в Скьодафьолле, в горном селении, он бы сперва закончил сам «круг», а потом взялся за отделку. Но в Сатре Тьор не знал, много ли успеет. Ему хотелось, чтобы хоть какая-то часть «круга» была завершенной. Так пускай это будет «стол», а столбы он поставит потом, сколько получится.

Геда стоял совсем близко и пристально следил за каждым движением рук великана, заглядывая ему через плечо. Со стамеской и киянкой в руках Тьор ваял в камне узор, который был выведен нитью Льоды по его рукавам. Толпа любопытных и вплотную стоящий Геда были ему не в тягость.

Великан начал украшать самый верх каменного «стола». Длинному Геде и то приходилось подниматься на цыпочки, чтобы заглянуть ему через плечо. Тьор заметил это и сам подтащил крупный кусок плиты, показав, что Геда может встать на него, чтобы лучше видеть.

Стьямма уже третий день приветствовал Геду улыбкой. Небожитель в свою очередь научился догадываться, когда Тьору понадобится какой инструмент: он разгадал это, наблюдая за его предыдущей работой над одинаково повторяющимся рисунком узора. Геда без ошибки подавал Тьору именно то, что нужно.

Но небожителю мучительно хотелось попробовать самому высекать по камню. Тьор работал в одной рубахе, несмотря на холод и снежную порошу, которая мелькала в потоках ветра. Его густые, как звериная шкура, темно-русые волосы совсем растрепались; их присыпала каменная пыль, которую он сдувал из-под пальцев, и мелкий снежок. Под рубашкой при каждом движении угадывалось могучее тело строителя и ваятеля, привыкшего иметь дело с камнем.

При взгляде на Тьора Геде словно передавалась его сноровка и сила. Небожителю чудилось, что он уже перенял от мастера что-то главное, и ему хотелось испытать себя.

Тьор присел отдохнуть. Вопросительно посмотрел на Геду. Геда решился.

– А мы, - он показал на себя и на небольшую толпу небожителей вокруг, - сможем так? - Геда кивнул на «стол», - тоже строить?

Тьор все же понимал простые слова. Он утвердительно закивал головой в знак согласия.

На следующий день великан начал учить Геду. Тот окончательно убедился, что на языке Сатры им с Тьором не договориться, и решил сам выучить язык, на котором говорит великан. Вскоре Геда уже знал названия всех инструментов и действий на наречии стьямма. Постепенно он вникал и в отвлеченные понятия языка.

– Дом надо чтить, а не давать ему стать развалинами, - говорил Тьор. - Тогда дом будет тебя защищать. Камень будет защищать, если сам будет в порядке. Стьямма живут в ладу с камнем.

– Стьямма - это кто? - внимательно посмотрел на великана Геда.

– Я, мои братья и сестры, моя мать и бабка, наше племя.

Геда потряс головой, - он ничего не понял.

– Ты не из Бисмасатры?

– Скьодафьолле, - твердо ответил Тьор.

Геда решил, что выяснит о стьямма больше, когда лучше будет знать этот язык.

На днях Дварна Твердый открыто высказался на площади против Дайка.

Адатта стоял рядом с Дварной с очень бледным лицом, потому что внутри терзался сомнением. Он слушал Дварну и не был уверен, что все именно так и есть, как говорит тирес. Дварна объявил, что Адатта унижен Сияющим и пришел к своему вождю с просьбой помочь ему смыть позор.

Адатта не чувствовал себя униженным и не хотел мстить. Но юноша сам не знал, насколько теперь существенны его чувства. Существенно ли, что он не ощущает никакой обиды на тиреса Дэву? Имеет ли значение, что он, Адатта, вовсе не приходил просить Дварну помочь рассчитаться с Сияющим? В конце концов, Твердый не раз говорил: важен лишь высший долг, остальное подчинено ему и несущественно…

Скорее всего, Дварна прав, а ошибочно именно все то, что испытывает сейчас Адатта.

Дварна произнес:

– Тебе придется идти до конца. Сияющий не признает твоего права отдать жизнь во имя чести и твоего тиреса. Заставь его держать за это ответ. Если хочешь, я могу посоветовать, что тебе делать.

– Хочу, тирес, - помертвевшими губами ответил Адатта.

– Ты должен снова вызвать Сияющего на бой. А откажется, оскорби его при всех так, чтобы он стал посмешищем для Сатры. Если Сияющий настолько забыл о чести, что проглотит и это, он больше не достоин, чтобы о нем думать. Примет вызов - требуй боя насмерть: только так ты докажешь, что не нуждался в пощаде. Слушайся веления своего сердца, Адатта. Лучше честная смерть, чем позор.

– Да, тирес… - юноша кивнул головой: он решился.

Вечером Адатта зашел повидать Геду и собрался остаться у него ночевать. Геда теперь бывал дома только по вечерам: днем он помогал Тьору.

Он удрученно выслушал новости, которые принес Адатта.

– И что ты теперь будешь делать?

– Брошу Сияющему в лицо пригоршню грязи, - Адатта опустил голову. - Вообще-то я не хочу… Не потому что его боюсь… конечно, боюсь, но это другое дело, - честно добавил он. - Просто мне не за что бросать грязью в Сияющего. Мне не хочется, чтобы он плохо думал обо мне, - почти шепотом закончил Адатта.

– Ты что, спятил? - Геда потряс его за плечи. - Тирес Дэва тебя в два счета убьет!

– Я знаю, - уронил небожитель, не сопротивляясь. - Да оставь ты меня. Что ты меня тормошишь, как пьяного? В конце концов… это на самом деле честь Дварнасатры. Не моя собственная. У меня один выбор: или поддержать ее, или уронить - и дальше жить с этим.

Геда закусил губу и невнятно спросил:

– Ладно… и когда ты?…

– Послезавтра, - ответил Адатта. - Завтра еще… просто так еще поживу.

Геда ничего не ответил. У него лихорадочно стучало в висках: может, бежать к Итваре? Уговорить его сказать речь против Дварны, чтобы Дварну все осудили, и он бы побоялся требовать поединка?.. Сатвама-то точно осудит, он всегда против Твердого. «Только Итвара, наверное, не посмеет, - с горечью мелькнуло у Геды. - А если мне самому сказать речь?..» Он пока еще не знал, что сделает. Адатта перебил его мысли:

– Прикажи, чтобы подали вина, Геда? А завтра не буду пить, а то скажут, что я от страха нализался.

Дайк собирался идти к Итваре: в доме Учтивого он начал изучать Свод и Приложения. Итвара предоставил ему все свои книги и списки и сам охотно толковал непонятные места.

Дайк быстро шагал пустынной заснеженной улицей. Началась легкая оттепель, Дайк вышел из дому с непокрытой головой. Внезапно налетевшая редкая морось застревала в его густых волосах.

Неожиданно навстречу Дайку кинулся молодой небожитель.

– Сияющий!

Дайк отступил на шаг, пригляделся - он узнал долговязого Геду, которого часто видел рядом с Тьором возле «каменного круга». От волнения парень едва мог говорить, тонкие губы на его узком лице вздрагивали.

– Геда! Что с тобой? - с изумлением спросил Дайк.

– Это про моего друга Адатту… - с усилием начал тот, как будто выталкивая из себя слова. - Адатта… он… Он завтра вызовет тебя.

Дайк сразу сдвинул брови и вскинул руку:

– Я и завтра не собираюсь с ним драться!

Но Геда упрямо загораживал ему путь:

– Ты не знаешь, Сияющий. Он швырнет тебе в лицо ком грязи и потребует поединка насмерть.

– Знаю, - возразил Дайк. - Дварна говорил это в открытую, на площади - с чего бы мне, по-твоему, не знать? Я не глухой.

Геда застыл, ничего не понимая. «Он точно Дасава Санейяти! Все мерит по другим меркам, чем мы», - мелькнуло у небожителя.

– Ничего не будет твоему другу, - хмуро закончил Дайк. - Тирес Дварна много о себе мнит. Но по его указке я парня не убью: уж лучше стерпеть комок грязи. А теперь пусти: меня ждет тирес Итвара.

Геда послушно посторонился. Пока, быстро шагая, Сияющей не исчез в дымке мелкого дождя, юноша молча смотрел ему вслед.

Когда Геда вернулся домой, Адатта давно проснулся на кровати у очага и бросил взгляд на дощатый настил, накрытый одеялами. Одеяло откинуто, друга нет… Адатта не смутился: он не первый раз проводил ночь в этом доме. Его знала мать Геды, он сам мог отдавать распоряжения рабам. Дотянувшись рукой с кровати, Адатта взял со стола кувшин. Они с Гедой вчера пили не много, кувшин был еще тяжелый. Адатта хотел было потянуться за кубком, но рука замерла… Небожитель поколебался и поставил кувшин на место. Нет, ни сегодня, ни завтра - ни капли вина… Последнее вино в своей жизни он пил вчера.

Адатта крикнул рабу, чтобы принес умыться, и стал одеваться, недоумевая, куда с утра пораньше исчез его друг. Внезапно Геда быстро вошел в покой и остановился посередине. На голове у него поблескивал простой серебряный обруч без каменьев.

– Ну, все! - сердито бросил он прежде, чем Адатта успел что-нибудь спросить. - Все! Можешь идти швырять в тиреса Сияющего грязью. Хоть сейчас. Он сказал, что тебя не тронет. Иди, смывай с себя бесчестье!.. За честь Дварнасатры!

Еще накануне состязаний Эйонна нарядила Гвендис, как настоящую утешительницу. Она подарила подруге пару платьев. Склонив голову набок, серьезно и внимательно она рассматривала Гвендис, прикидывая, какой цвет ей больше пойдет. Эйонну развлекало это занятие. Она одела Гвендис в такое же платье, как у нее самой, - открытое, узкое в поясе и широкое снизу, - но только ярко-синее. Эйонна бесшумно хлопнула в ладоши - ей понравилось, как ткань оттеняет глаза Гвендис, и они тоже становятся ярко-синими. Утешительница помахала пальцами у своего лица:

– Распусти волосы!

Светлые волосы Гвендис упали на плечи. Эйонна, поправляя, провела по ним рукой. Волосы девушки были густые и здоровые, но все же не такие блестящие, как у самой Эйонны.

– Я дам тебе травы для полоскания, - обещала та.

Рассыпав на столе множество звенящих золотых и серебряных украшений из ветхого сундучка, Эйонна стала выбирать подходящие. Самой Гвендис понравились серебряные - узкие, легкие, со сложным узором. Но Эйонна покачала головой. Бледная кожа девушки, неяркие краски лица требовали золота.

Она надела на шею подруги ожерелье - цепь, на которой крепились тонкие, узкие полосы, облегая шею, как воротник. На руки Гвендис Эйонна нанизала много браслетов - тонких колец от запястья до локтя. Гвендис повела рукой, браслеты зазвенели. Гвендис засмеялась. Ее талию Эйонна обвила тонкой цепочкой в несколько витков, концы которой свисали в складках широкого подола и тоже должны были звенеть при ходьбе. На волосы подруги Эйонна возложила обруч с некрупными сапфирами - в тон глазам.

"У нас в Анвардене, наверно, и у королевы нет такого убора, - улыбалась Гвендис. - Это как во сне". Но к действительности Сатры возвращала грубоватая ткань платья, непривычно царапавшая кожу.

– Ходи так - твоему сияющему тиресу это очень понравится. Твое старое платье красивое, но слишком блеклое. Вот теперь ты нарядная! В Сатре везде серый цвет: и дома серые, и камни на улицах, и плащи у прохожих, и небо зимой. Серым зимним утром хорошо смотреть на яркое и цветное.

– Весь день в таком нарядном платье? - Гвендис растерялась.

– Нет, только для твоего тиреса, когда он хочет, чтобы ты его утешила. А целый день - вот, - Эйонна достала платье попроще, - серовато-белое, ушитое в талии, с просторными длинными рукавами, украшенное по подолу и круглому вороту широкими полосами желтой и красной вышивки.

– Это тоже надо носить с золотыми украшениями. А твоему тиресу больше идет серебро.

Когда Дайк в очередной раз собрался к Итваре, Гвендис проводила его до двери. Теперь она одевалась так, как нарядила ее Эйонна, и Дайк все чаще смотрел на нее долго и пристально.

Гвендис не спешила открыть дверь, зная, что ему сейчас выходить в зимнюю морось, в холод, - и, хуже того, - навстречу Адатте, который ждет его на площади, чтобы унизить перед всеми.

Гвендис подняла лицо, заглядывая Дайку в глаза.

– Ты хорошо делаешь. Никто не может тебя принудить убивать слабого. Постарайся не выходить из себя. Просто возьми себя в руки, когда он… начнет тебя вызывать. Ладно? Ведь это совсем мальчишка, которого Сатра и тирес толкают умирать…

Когда Гвендис потянулась поправить на нем плащ, Дайк перехватил ее ладонь и прижался к ней губами. Гвендис молча улыбнулась. Дайк отпустил ее руку, она распахнула дверь. Холодный ветер с мокрым мелким снегом ворвался с улицы, ударил обоим в лицо, растрепал волосы.

Дайк вышел за порог, оглянулся на ходу и махнул на прощанье.

Впереди раскинулась просторная заснеженная площадь. На ее краю толпилась кучка небожителей - верные Дварны. Дайк сурово нахмурился: пришли быть свидетелями… Он узнал и Адатту. Дайк хорошо помнил молодого небожителя в лицо. Можно было попытаться перехватить его руку, когда он приблизится. Но неизвестно, чего тогда потребует от парня его тирес, чтобы отплатить и за эту новую «обиду».

Адатта отделился от толпы своих соратников. В венце с оранжево-красными сердоликами на медно-желтых волосах он быстро шел к Дайку. Дайк остановился. На пути Адатты попался обломок плиты, - юноша не обошел, а прошел по нему. «Верные» смотрели Адатте вслед, а потом двинулись за ним, чтобы видеть и слышать, как он будет добиваться поединка с Дэвой.

Наконец, Адатта остановился в шаге от Дайка. Небожители сгрудились поблизости с каменными лицами - все казались в этот миг похожими на Дварну.

Дайк невольно опустил взгляд и посмотрел на руки Адаты - они были пусты. Но юноша не нагнулся, чтобы захватить из-под ног горсть мокрого снега. Он смотрел Дайку в лицо.

– Я чту тебя, тирес Сияющий. Дасава ты или нет, все равно чту, - отчетливо произнес Адатта.

Подданные Дварнасатры сперва застыли в недоумении, а потом до них дошло.

– Предатель! Бесчестный! - раздались возмущенные возгласы.

Но Адатта даже не оглянулся на них и пошел с площади прочь…

Вместо того чтобы идти к Итваре, Дайк вернулся домой. Услышав от него о неожиданном поступке Адатты, Гвендис встревожилась: «Ты теперь должен защитить его, верно?» «Сейчас пойду к Дварне Твердому, - обещал Дайк. - Скажу: не оставит парня в покое - я ему самому брошу вызов!..».

Сполох по-прежнему бывал у бродяг - обитателей потаенной землянки в зарослях. Огромный пес Серый верно ждал его в развалинах, встречая и провожая на охоту или рыбную ловлю. Сполох научил бродяг делать верши. До сих пор они ловили рыбу только в теплое время, с помощью бредня.

Тимена тоже подружился с Серым. Другие бродяги побаивались здоровенного пса, а Тимена однажды обхватил его за шею - и Серый только вздрогнул. Тимена уткнулся лицом ему в бок и долго сидел неподвижно, словно греясь. Пес смирно стоял, опустив голову.

Сполох подошел к ним и сел рядом.

– Все по Гроне убиваешься, да?

Тимена оторвал от Серого лицо и молча кивнул.

– Он постарше тебя был, говоришь? - спросил Сполох.

– На два года. Сейчас мне столько, сколько ему было тогда…

– А ты вспоминаешь его все время? - с участием продолжал Сполох.

– Я хожу на его могилу, хотя я знаю: он в могиле меня не слышит, ему все равно…

– Ну, ты мне расскажи про него, я тоже буду вспоминать вместе с тобой, - предложал тронутый Сполох. - Тебе тяжко… Вот как у нас в селах - тризну справляют. Умрет кто-нибудь, а соседи помогут похоронить, устроят все, как надо, положат в гроб образ хозяйки-путеводительницы, чтобы вывела его на светлую дорогу, - и уже легче. Спокойнее. А потом тризна: пироги, блины в память о нем…

– Какая хозяйка? - повернул голову Тимена. - Куда она выводит?

Сполох смутился:

– А это… потом расскажу. Сперва давай ты - про Грону. Какой он был?

Тимена замялся.

– Ну… волосы цветом, как у меня. Роста вот такого, - он встал, показав рукой на уровне своей головы.

– Стало быть, ты и ростом и лицом на него похож? Или не очень?

Тимена растерялся. Он хоть и видел свое отражение в воде, когда нагибался к ручью напиться, но никогда не всматривался нарочно.

– Не знаю… Его помню, как будто сейчас вижу, а себя - не помню, какой я. Я… пойду погляжу, - вдруг взволновался Тимена.

Ручей тек неподалеку от землянки бродяг. Он не замерзал на зиму. Тимена подошел и замер, склонившись над темной водой.

В ручье отражалось худое лицо с густым светлым пушком над верхней губой. Тимена приоткрыл рот, узнавая в своих чертах черты друга. Он медленно улыбнулся отражению, как будто это и правда был Грона, глядевший на него из-за грани смерти. Если бы Грона долго был болен, теперь он мог бы выглядеть так.

Тимена не отрывал взгляда от воды. Он смотрел на Грону там, внизу. Тимена увидел, что по щекам Гроны текут слезы. "Ты живой!.."

Только через миг Тимена понял, что плачет он сам. Живой Грона - его отражение. Тимена глубоко вздохнул, не вытирая слез, и сел на берегу, опустив руки. Он плакал долго, так, что успел ощутить, что замерз. Потом потряс головой и ощупал свое лицо. Как просто. Ему стало легко, и он засмеялся сквозь слезы. Он сможет видеть Грону каждый раз, когда будет видеть себя. Грона будет взрослеть и стареть вместе с ним. Как взрослел и старел бы сам, будь он жив. Значит, для Гроны будет идти время. Грона будет смотреть его глазами… Грона может жить в нем. Грона может жить, пока жив он сам.

Замкнутая в себе Сатра могла прокормить лишь ограниченное число жителей. Поэтому издавна повелось: каждую зиму небожители старались избавляться от лишних ртов.

Невольники в Сатре не заключали браков, они плодились, как звери, когда хотели. Из-за этого в иные годы их становилось больше, чем нужно для возделывания скудных полей хозяев и нехитрой домашней работы. Если бы свободные время от времени не убивали их, Сатру постиг бы жестокий голод.

Порой от необходимости браться за мечи небожителей избавлял мор: рабы умирали сами, и даже больше, чем хотелось бы хозяевам. Зато иной раз их численность становилась для Сатры непосильной, и к лишним причислялись не только дети, старики и больные, но даже здоровые и сильные работники.

Каждый землевладелец мог уничтожить своих лишних самостоятельно. Некоторые так и делали, поджигая их в запертом сарае или любым другим способом, каким сподручней. Но большинство предпочитало обращаться к тиресам. Обычай позволял это даже тем небожителям, которые не считались ничьими «верными». Тирес брал названный дом на заметку. К концу зимы, когда у вождей накапливалось достаточно просьб, объявлялась «неделя очищения».

В течение недели тиресы с вооруженными «верными» отправлялись в обход домов по всей Сатре. Хозяин иногда заранее отделял тех рабов, которых считал лишними, загонял в сарай или в яму. Иногда он просто указывал на них, когда в его дом стучались «очистители».

Сами рабы относились к этому как к обычному бедствию, вроде поветрия. Случалось, матери в безумии кидались на воинов, пытаясь защитить детей, но их отшвыривали и отнимали ребенка. Бежать от «очистителей» рабы почти никогда не пытались, понимая, что, скорее всего, их будут искать и поймают, а еще больше боясь, что в будущем, когда явится Жертва и воскресит мертвых, они окажутся недостойны съесть частицу его тела и обрести сияние. Кроме того, даже рабы издавна привыкли к мысли, что Сатре всех не прокормить, и иначе невозможно…

Итвара сидел у Эйонны за кубком подогретого вина. Приближалась «очистительная неделя». Еще немного, и по всей Сатре будет стоять лязг мечей, вопли детей и их матерей, плач, а потом трупы стащат на старое пепелище за городом - сжигать.

Почти всех небожителей угнетало приближение резни. Утешительница часто просыпалась по ночам в слезах. И сейчас она готова была заплакать. Взяв кубок из рук Итвары (они вдвоем пили из одного) утешительница сделала большой глоток и с трудом подавила слезы.

– До чего мы дошли, - повторил Итвара несколько раз. - Небесный народ. Впрочем, падший, - медленно сказал он. - Когда-то, в эпоху своей славы, наши предки убивали людей… И воины, которые это делали, тоже назывались «очистители». Может быть, наша беда в том и есть, что мы начали с этого - и теперь заканчиваем вот чем. По крайней мере, по словам Дэвы, так считал Дасава Санейяти.

Итвара махнул рукой и опустил голову на руки. Эйонна села рядом с ним, обняла, одной рукой тихо перебирая его рыжеватые волосы.

– Переживем, - ласково сказала она, сама собираясь с силами.

Вернувшись от Эйонны, Итвара застал у себя дома Дайка. Они уже давно договорились, что Сияющий может читать у него в хранилище, сколько захочет. Итвара и рассказал Дайку о предстоящей "неделе очищения".

Тесайя Милосердный повесил голову, мягкий подбородок уткнулся в грудь, полные губы чуть приоткрылись. Руки были расслабленно сложены на животе, длинные пальцы унизаны перстнями. Вокруг горели светильники. Тирес сидел на скамье, облокотившись на подушки. Золотой венец на его длинных распущенных волосах играл бликами света.

Но Тесайя не спал. Он глубоко задумался…

Сияющий снова удивил Сатру. Недавно рядом с ним воскрес Грона, которого позапрошлой осенью сподвижники самого Тесайи на площади забросали камнями.

Грона рассказывал, что остался лежать на площади, как мертвый, в глубоком беспамятстве. Ночью его подобрал Тимена, его раб. Грона долго был болен, и с тех пор, даже когда встал на ноги, не показывался в Сатре. Он жил в имении в глуши, на самой окраине, с одним-единственным рабом. Недавно Тимена умер.

Грона в самом деле выглядел так, как будто все эти годы ему сильно нездоровилось. Тесайя видел его: исхудавшего, в сером заплатанном рубище, с тусклыми серебряными браслетами и в венце с самоцветом. Совсем молодое лицо казалось смертельно усталым. Грона не вернулся в свое имение и поселился у Сияющего.

Тесайя узнал Грону, хотя юноша изменился, да и сам тирес спустя два года уже не слишком ясно помнил его в лицо. Другие небожители, еще не совсем позабывавшие Грону, тоже могли убедиться своими глазами: парень остался жив.

Полусидя, тирес запрокинул голову на подушку. За что он натравил своих рьяных сторонников с камнями на Грону? Для Тесайи это уже поросло быльем. За какую-то хулу на Жертву. Но у Тесайи было одно особое свойство: он никогда не прощал, не переставал ненавидеть. Возвращение Гроны сразу пробудило в нем тягу к жестокости, желание снова причинить мучение тому, чья кровь однажды уже пролилась на его глазах. Тесайя знал, что это желание способно в нем пересилить рассудок. «Но вмешался Сияющий»… - закрыв глаза, чуть покусывая нижнюю губу, размышлял Тесайя.

Превращение Тимены в Грону произошло не в миг. Несколько дней юноша переплавлялся в своего потерянного друга.

Старуха Геденна заметила, что он отказывается от своей доли отвара из дейявады. Под глазами синяки, черты заострились еще сильнее, чем всегда, но Геденне показалось, что взгляд у Тимены больше не мутный, - спокойный и немного печальный.

– Я в имение Гроны ходил, - сказал ей Тимена. - Посмотрел, как там все развалилось. Немного убрал… что мог.

– Зачем это? - потрясла головой старуха. - Что с тобой такое?

– Жить там буду. Я теперь - Грона.

У Геденны упало сердце. Она знала, что безумие часто постигает тех, кто злоупотребляет дейявадой. Она схватила Тимену за руку:

– Ляг, полежи, выпей сонного отвару…

– Да нет… я сам так решил, - Тимена криво улыбнулся. - Я в своем уме. Просто решил. Я похож на Грону. И знаю его мысли, какие у него были тогда. Пусть будет, как будто он болел… а потом выздоровел и вернулся.

Геденна сдвинула густые черные брови.

– Вон оно что… Значит, ты хочешь вернуться в Сатру?

– Да. Буду жить, как жил бы Грона. Пойду на площадь, буду говорить то, что он говорил. Буду жить так, как он хотел жить, и делать то, что он делал. Пусть он живет. Не в зарослях, потому что… у него другая жизнь.

– Ты спятил. Ты напьешься и себя выдашь сразу же. Тебя тоже убьют, да еще хуже, чем его! - не выдержала Геденна.

– Я больше не пью. Только воду, - тихо сказал Тимена.

– Да долго ли ты продержишься! - махнула рукой Геденна. - Сам знаешь… кто уже начал, тот не отвыкнет.

– Я отвык… Я уже переболел, - тихо сказал Тимена. Помолчал и добавил. - Я пойду в имение и буду там работать.

На следующий день он покинул землянку. Большинство его товарищей были пьяны и еще долго не замечали его отсутствия. А старуха Геденна крепко обняла Тимену на прощание и впервые назвала другим именем.

– Заходи к нам, Грона!

Она же на другой день рассказала обо всем Сполоху. Сполох выслушал ее и сощурился: «Ты права, матушка, ничего нет хорошего, если его тоже убьют. Но ты не тревожься, я обо всем позабочусь». Как раз заботами Сполоха в тот же день «воскресший» Грона переселился в дом Дайка, под защиту тиреса Сияющего.

Дайк сидел за списками Приложений, низко склонившись над столом и напряженно щуря уставшие глаза. Итвара тоже читал, углубившись в один из томов Свода. В покоях Итвары везде чувствовалась женская рука, хотя в доме даже в числе рабов не было женщин. Это была заботливая рука Эйонны. Утешительница особенно беспокоилась, чтобы ее друг не страдал от тоски, поэтому везде развесила цветные занавески и расставила драгоценные безделушки.

– Скажи, Итвара, откуда взялась ваша вера в Жертву? - спросил Дайк. - Она кажется мне унизительной. У нас есть свобода выбора. Вседержитель не мог создать народ, который не способен был бы воспользоваться свободой и сам, благодаря самому себе, выбрать правильный путь. Почему же вы ставите свое спасение в зависимость от Жертвы?

– Я полагаю, вера в Жертву связана с представлениями о чистой и нечистой пище, - горько усмехнулся Итвара. - Чистая пища - это пища не от мира. К примеру, можно есть растения, которые выращены в пределах Стены, но нельзя возделывать поля за Стеной, потому что там - земля Обитаемого мира. Жертва - пища особого рода. Он не от мира, потому что явится с небес. Он совершенно чист. Жертва - это некое «яство яств», лекарство от скверны. Он вернет нам бессмертие и сияние.

– Но кто вам сказал, что так будет?!

– Явление Жертвы было предсказано в Своде заранее, - Итвара вздохнул. - Хотя бы вот это: «Он, принося себя в жертву, идет в сиянии, ради всеобщего очищения, спасения от смерти и во имя прощения с небес». В Своде это слова о воине-небожителе, который должен идти в трудный поход, чтобы основать новую Сатру. Но слова Свода истолкованы в Приложении как пророчество о будущем. Отдельные строки, взятые из Свода, толкуются в пользу Жертвы.

Дайк раздраженно возразил:

– Но ведь так можно вывести из Свода все, что угодно!

– Не совсем… - хмыкнул Итвара. - Некоторые истолкования в нашей традиции объявлены запрещенными. Вдобавок в Приложении уже закреплены все важные толкования. Если ты говоришь: «нечто обозначает что-то», ты не должен вступать в противоречие с Приложением. Конечно, места для толкований осталось еще предостаточно, - Итвара сделал рукой неопределенный и витиеватый жест. - Но, по крайней мере, мы спорим только о частностях: например, явится ли Жертва тогда, когда мы будем наиболее достойны его прихода или, наоборот, тогда, когда наше падение станет совсем уже вопиющим.

Дайк глубоко задумался. Ему казалось, он больше не вправе молчать и должен открыть Итваре правду. Бывший тирес умен и искренен. Нельзя оставлять его в заблуждении… Надо сказать: вы давно превратились в людей, а людям вестники Вседержителя принесли настоящую благочестивую веру - вот образок дивной, пресветлой Ярвенны, вестницы и хозяйки Даргорода. «Я помогу тебе бежать из Сатры!» - готов был пообещать Дайк.

Но слова замерли на губах. Что он ответит, если Итвара спросит его: «Почему это истина?» Дайк хорошо помнил, о чем его наставлял послушник в благотворительной больнице, и мог бы повторить его доказательства… Но и тиресы Сатры приводят множество доказательств своим учениям! Их можно опровергнуть, однако в Приложении показано, как их надо понимать, чтобы они были неопровержимы. Получается замкнутый круг: если ты опровергаешь, ты просто не знаешь, как надо толковать. Дайк посмотрел на себя глазами Итвары и понял, что должен будет сказать ему то же самое.

– Ответь, Итвара, ты осмелился бы покинуть Сатру? Уйти за Стену? - наконец спросил Дайк. - Если бы я обещал тебе помощь и защиту там, в Обитаемом мире?

Но он, свободомыслящий Итвара, непонимающе вскинул брови:

– Там же скверна!.. - и недоуменно повел плечом. - Уйти в мир - значит стать человеком, небожитель не должен себе подобного позволять.

Дайк рассчитывал на поддержку Сатвамы. Ему помнилась их встреча, когда Справедливый, страдая от болезни печени, откровенно и зло выкладывал свои соображения о Сатре.

На этот раз тирес был совсем здоров. Его мать пришла с женской половины и, грузно переваливаясь, начала накрывать на стол. Сатвама постарался принять Сияющего радушно.

На столе у тиреса была овощная похлебка, вареное постное мясо и сильно разбавленное вино: Сатвама ел теперь только то, что позволила ему Гвендис.

– Всего наилучшего твоей утешительнице, - начал он разговор. - Она совсем подняла меня на ноги.

– Я передам, она будет рада, - ответил Дайк.

– Так что ты задумал, Сияющий? - приступил к делу Сатвама. - Надо сказать, на состязаниях ты наговорил немало странного. Но, боюсь, тебе не выехать на одних вещих снах, - доверительно добавил он. - Тебе не хватает твердого знания Приложений. Дело может кончиться тем, что ты допустишь грубую ошибку в толковании, и тебя поднимут на смех. Видишь ли, Дэва, наши споры до того бесплодны, что поймать противника на ошибке, хотя бы на оговорке, на незнании какого-нибудь стиха - единственный способ его опровергнуть. Тебя в первую очередь попробуют выставить невеждой, в твоих речах станут искать неточность, пусть даже в самом несущественном замечании.

– Я как раз в эти дни читал Приложения и Свод, - сказал Дайк. - Просыпался и засыпал над ними. Свод не очень большой, я одолел его за полтора суток. Но Приложений целые горы. Я сидел у Итвары и даже боялся, что мешаю ему: и ел, и последние дни даже ночевал у Учтивого.

– И что? - усмехнулся Сатвама. - Голова гудит, как с попойки, а Приложений еще непочатый край?

– Верно, - сознался Дайк. - На них уйдут годы, даже если не спать ночами.

– У Итвары много собрано, - подтвердил тирес Сатвама. - Заслуга отца, конечно: сам Учтивый мало в чем преуспел. Но надо отдать должное: Итвара действительно все это прочел, хоть, может, и не выучил наизусть, но, по меньшей мере, знает, где какую строчку искать…

– Нет, - остановил его Дайк. - Я не стану проповедовать еще одно учение на основе Приложений и Свода. Тиресам кажется, свет клином сошелся на ваших писаниях, - продолжал он. - Без них не бывает ни истины, ни правоты. Но я слыхал, не каждый небожитель хорошо знает писание, не каждый всей душой предан тиресу и живет только тем, что ему говорят. Не может же быть, чтобы надежды и мысли всех и впрямь сводились только к спорам о чистоте и страху оскверниться! Сколько есть в Сатре небожителей, которые просто живут на этой земле, мерзнут, голодают, выживают зимой, им особенно некогда и задуматься, почему тиресы враждуют и за что дерутся. Спроси их, чем отличается учение Тесайи от учения Дварны, - никто толком не скажет, а если б и понимали - куда им приложить это в их суровой и темной жизни? Вот о них-то я и думаю сейчас.

Сатвама напрягся:

– Что у тебя на уме, Сияющий?

Дайк решительно произнес:

– Отстроить Сатру заново. Для этого нужны рабочие руки. «Очистительную неделю» надо отменить.

– Что? - с легкой усмешкой протянул тирес.

– Эти камни, - Дайк мотнул головой на каменную стену покоя, - добывали когда-то в каменоломнях и везли сюда от самого Альтстриккена пленные люди. Они только и знали, что молотки, да клинья, да кайла. Когда Сатра была построена, их засыпали заживо в штольнях. Но гибель разве была для них в новинку? Голодные, израненные, в обносках, они пробили гору и достали камень, из которого потом встала прекрасная Сатра, достали золото, серебро и железо. Но человек не вправе был входить в Сатру, чтобы не осквернить ее землю. В границах царства небожители делали все сами. Были ремесла, которыми занимались даже цари. Йосенна была искусной швеей. Когда царевна полюбила Белгеста, она своими руками сшила для него всю одежду. А Бисма был зодчим. Он сам руководил стройкой Стены Бисмасатры и собственного дворца. Дасава Санейяти - музыкант. Он играл и пел для других небожителей на пирах. Сейчас вам трудно представить, как будущий царь Дасавасатры играет и поет на праздниках! Но тогда для небожителей это было почетное дело. Ваши предки развели здесь сады, вымостили улицы, засеяли землю.

Мы тоже должны начать это делать, - убежденно повторил Дайк. - Строительство вернет Сатре все. Станем сильными и умелыми, станем бесстрашными, как те. Все остальное наладится само, потому что, когда мы станем такими, мы и сумеем понять, что такое истина.

Дайк выговорился, это давно накипело у него на душе.

Сатвама глубоко задумался, исподлобья поглядывая на смолкшего собеседника. «А странный, - мелькнуло у него, - пошел слух: что это и есть сам Дасава…»

– Ты ждешь, что я поддержу тебя, Сияющий? - спросил тирес. - Дай подумать… Твои мысли не новы. Время от времени в Сатре начинаются похожие разговоры. Все сложнее, чем кажется тебе, чужаку. По-твоему, мы перестанем сокращать число рабов, а будем заново осваивать одичавшие земли Сатры. Что ж, рабы еще больше размножатся. Мы, свободные, наконец просто растворимся среди них. Кроме того, ты правильно заметил, тирес Дэва: «Строительство вернет Сатре силу, мастерство и бесстрашие». В древности люди-рабы добывали для нас мрамор и золото, а потом среди людей родился Белгест. Хочешь, чтобы второй Белгест родился прямо в Сатре? - Сатвама говорил размеренно, неторопливо, подчеркивая голосом те слова, которые казались ему особенно важными. - Своими войнами, своим строительством - своим примером - наши предки невольно учили людей, как сражаться и возводить города. Теперь мы на свою голову научим собственных рабов?

Дайк сидел за столом, подавшись вперед и не пропуская мимо ушей ни одного слова.

– Рассуди сам, Сияющий, - продолжал тирес Сатвама. - Ты сказал, что не станешь проповедовать новое учение на основе Приложений и Свода. Ты твердишь, что строительство Сатры сделает нас лучше, и мы «сумеем разобраться, где истина»! Но этим ты предлагаешь пересмотреть саму нашу веру. Это костяк нашей жизни. Без веры, как любит говорить этот болтун Одаса, в наших душах воцарится тьма и безумие.

– Что же именно случится, если кто-то потеряет веру в Жертву и страх оскверниться? - упрямо переспросил Дайк.

– Что? - Сатвама на мгновение плотно сжал губы. - Про Тесайю я тебе в прошлый раз говорил? Что он зверь?

Дайк кивнул.

– Так вот, в каждом живет такой или иной зверь. И если сейчас вера в Жертву как-то сдерживает этого зверя в нас… то без веры он вырвется на свободу. Элеса! Вот пример небожителя с окраин, который потерял страх. А если все они потеряют страх? Тогда от нищеты, скуки, однообразной жизни они пойдут развлекаться с нашими женщинами, резать, убивать. Прежде всего они разгромят дома тех, у кого хоть что-то есть. Начнут, может, с Тесайи или с меня - кто побогаче. Ведь если Жертва не придет, чтобы осудить недостойных и вернуть сияние достойным, тогда можно все! Все можно, всем равно один путь… кстати, а куда путь? Навеки в подземное царство? - насторожился Сатвама. - В Ависмасатру?

Дайк внимательно слушал.

– А ты веришь в Жертву, тирес Сатвама? - неожиданно спросил он.

Сатвама не ужаснулся вопросу и спокойно ответил:

– Я убежден, что искренне верят и Тесайя, и Дварна. Что до меня - и, догадываюсь, до Итвары - мы скорее привыкли к мысли о Жертве. Без этой мысли в нас останется пустота, которую нечем заполнить.

Сосредоточенно хмурясь, в свой черед Дайк начал отвечать на все сразу:

– Я попросил Итвару рассказать мне про книги, до которых я не дошел. Он пересказал мне все самое основное и общее и посоветовал, какие главы мне стоит прочитать самому. Небожители должны знать, что Жертва, возможно, вымысел: просто подтасовка из отельных строк, которые вырваны из разных мест Свода. Каждый должен понимать выбор, который он делает. Со слов тиресов большинство верит, что явление Жертвы обязательно, как восход солнца: вот ложь, на которой построена Сатра. Вы обещаете остальным то, за что не можете отвечать, и не предупреждаете их об этом.

– Ты выбьешь землю из-под ног простых небожителей, если оставишь им такой выбор, - вмешался Сатвама.

– Я уже слышал, - ответил Дайк. - Ты сказал: вера в Жертву сдерживает вас, если Жертва не придет, можно все. Но право сдерживать, и право решать, что можно, - сейчас это присвоили тиресы. А небожители умирают от мора, голода и от рук друг друга, - «умирают от Сатры»!

– И им нужно хотя бы посмертие, - напомнил Сатвама.

– Если Жертва не придет, - сдвинул брови Дайк, - тогда вы обманываете не только живых, но и мертвых.

– Ты хочешь разрушить все, что у нас есть.

– Что разрушить - руины? - Дайк отвернулся. - Я хочу строить.

Сатвама недоверчиво усмехнулся:

– Я вижу, Сияющий. Ты задумал сделать неважным для небожителей все, о чем сейчас учат тиресы. Тогда ты останешься единственным. Но помни, Дэва, этому не бывать.

– Ты и впрямь думаешь, что мне нужна власть над Сатрой? - переспросил Дайк.

Сатвама, помедлив, ответил:

– Должно быть, нет… Но в конце концов все равно получится так.

Гвендис шила при двух светильниках, разложив вокруг себя катушки и ткань. Дайк присел на скамью у стены, боясь в полумраке и в тесноте опрокинуть светильник или задеть шитье.

– Я виделся с Дварной. Погрозил ему с глазу на глаз, чтобы он не трогал Адатту. Дварна сказал, что и сам не собирался мстить, потому что парень не стоит этого.

– Мне кажется, он все-таки побоялся тебя, - подняла взгляд от шитья Гвендис.

Дайк в раздумье потер нахмуренный лоб:

– Мне тоже… Не похоже, что Дварна станет прощать, пускай даже и из презрения. Ну да впрочем, ну его… Завтра я выйду на площадь как тирес Сияющий и брошу клич заново строить Сатру. Подходит «очистительная неделя», - продолжал Дайк. - Твоя правда, Гвендис: они сводят себя с ума, от каждой такой недели все свихнутся еще больше. Надо, чтоб не было этого, а то чем дальше, тем тут будет хуже.

Гвендис закончила шить и отложила готовую рубашку. Она сшила ее для Тимены, который пришел из зарослей в негодном рванье. Впрочем, Тимену теперь все называли Гроной.

Дайк осторожно пересел на кровать, чтобы быть ближе к Гвендис. Глухая тоска Сатры охватывала порой и его. Он представлял себе большой ветхий дом и запущенный сад, который своими руками приводил в порядок, служа садовником у любимой. Если бы не сияние и надежда вернуть себе память, не занесло бы его в Сатру. Он был бы мужем Гвендис и занимался каким-нибудь ремеслом. А теперь он - неизвестно кто: может, и впрямь Дасава Санейяти, о чем пошла в Сатре молва.

Уставшая за день Гвендис прислонилась виском к его плечу. Приникнув щекой к ее волосам, Дайк сказал:

– Ты рядом - и все будто бы не так тяжко.

– И мне, - спокойно ответила она.

– Что-нибудь есть хуже, чем нам с тобой расстаться? - спросил Дайк. - Я думаю, нет. А ты сама знаешь что-нибудь такое?

Гвендис чуть-чуть покачала головой:

– И я не знаю.

– Давай не расставаться, Гвендис? - тихо произнес Дайк. - Раз ничего нет хуже этого, то какая разница, небожитель я или нет, и как все сложится дальше? Давай все равно не расставаться…

На широкой площади белели нагромождения присыпанных снегом плит - руины неизвестных древних построек. В одном месте возвышалось полукольцо обломанных колонн. Вокруг лежал разрушенный временем город.

Вместе с Дайком на площадь пришли Сполох, Адатта и Тимена. Уже здесь к ним присоединился Итвара Учтивый. Эйонна собралась в гости к Гвендис: они вместе решили подождать, когда вернутся мужчины.

В последнюю минуту Итвара осмелился поддержать Дайка и помочь ему подтвердить словами писаний, что задуманное им дело не противоречит духу высшей истины.

– Все споры бесконечны, - шепнул Итвара Дайку. - Будем держаться за свое. Доказать ничего не докажем, но и не уступим, - он насмешливо улыбнулся.

Под мышкой Итвара принес тяжелую стопку свитков и книг. Сполох протянул руки:

– Дай мне, а то разроняешь.

Итвара, покрепче сжав свою драгоценную ношу, торопливо заверил:

– Нет, нет, я сам!

Тьор не пошел на площадь. Языка небожителей он так толком и не выучил, в спорах тиресов не было для него ничего интересного. Небожитель Геда тоже остался с ним. Великан заканчивал отделку каменного «стола». Геда шлифовал плиты для будущих столбов. На негодных обломках он и сам уже пробовал высекать первые черты будущих орнаментов. У Геды не только не было великанской силы - он вообще никогда не слыл силачом. Работа ваятеля стала для него настоящей пыткой, он еле ноги таскал и изранил себе все руки. Но Геда уже знал: он ни за что, пока жив, не бросит это дело.

Молодой небожитель успел понять, что Тьор - стьямма, что-то вроде человека. Но Геде это было уже все равно. Если чтобы научиться работать с камнем, нужно оскверниться, он готов был платить такую цену. Геда расспрашивал Тьора об Обитаемом мире, о хребте Альтстриккен и поселении Скьодафьолле, но никому, даже Адатте, не передавал того, что слышал.

На площадь понемногу стекался народ. Итвара попросил бывших приверженцев разнести по Сатре весть, что Сияющий хочет рассказать о своем учении. Весть вмиг облетела все улицы города: небожителям хотелось узнать, что на уме у необыкновенного тиреса. Толпа становилась гуще и гуще. Явились влиятельные тиресы: Тесайя, Сатвама, Дварна. Начинающий терять вес, но все еще не одинокий Одаса угрюмо стоял в кругу своих, скрестив на груди руки.

Наконец Дайк помахал рукой, что начинает. Настала тишина. Дайк набрал в грудь побольше воздуха…

Он говорил все то же, что уже говаривал то Сатваме, то Гвендис, то Итваре Учтивому. Он повторял:

– Вы, свободные небожители, скоро вымрете совсем. У вас нет любви, откуда же взяться детям? Чтобы отделаться от желания, вы ходите к утешительницам, которые знают науку не зачинать. Посмотришь - можно подумать, в Сатре живут одни мужчины. Все устроено по-ихнему и для них. Ваши жены целый день за работой, взаперти, грустны, и вас не тянет друг к другу. Вы видитесь только тогда, когда вынудит похоть, а женщины всегда принимают вас - чужих им - через силу. Все потому, что у вас нет любви, вы даже не поняли, о чем повествует Светоч! - говорил Дайк.

В толпе то расходился приглушенный ропот, как расходятся круги по воде от брошенного камня, то снова повисала тишина. Дайк продолжал, стараясь, чтобы его было слышно подальше.

– Нельзя пить гнилую воду и нельзя есть испорченную пищу; точно так же нельзя жить по законам, которые приводят к болезням, - повторил он запомнившиеся ему когда-то слова Гвендис. - В вас угасают силы. Вас мучает тоска, то болит душа, то охватывает ярость… Рабам и то лучше, потому что они пьют дикий корень… я хотел сказать - дейяваду, - и умирают скорее, но зато глушат в себе тоску и любят своих женщин, с которыми рядом работают. Пока дейявада не разрушит их тело, они здоровее вас, потому что бьются за эту Сатру с мотыгами, лопатами и косами в руках. Вот почему они населяют Сатру, хотя умирают чаще вас, и вам даже приходится самим убивать «лишних».

Дайк устал говорить, голос начал хрипеть, но он терпел. Надо было сказать обо всем. Что строительство само изменит жизнь. Что сразу же не выстроить каменную Сатру - да еще когда нет камня, из одних обломков старинных плит: это дело нескольких поколений. Но уже нынче всем станет легче и веселее, и вернется любовь.

– Никто на самом деле не знает, явится ли когда-нибудь Жертва, - из последних сил закончил Дайк. - Вы боитесь будущего суда, который, может, и вовсе никогда не наступит, боитесь оскверниться, если съедите птицу: вдруг она прилетела из степи? А не боитесь жить на куче хлама, убивать друг друга, пустословить, умирать без потомства. Вы, небожители, все века пытались остаться такими, какими были изначально. Но поглядите же: этого не произошло! Вы не сумели остаться первозданными. Вы - люди! Забудьте прежние страхи. Людям не нужна Стена, мир не осквернит вас. Вы должны понять, что живете за Стеной не потому, что должны жить взаперти, за оградой, а потому, что здесь ваш дом, ваша родина - Сатра!

Тирес Сатвама предупреждал: «Время от времени в Сатре звучат похожие разговоры». До сих пор они ни к чему не приводили, кроме «бесконечных споров» и склок, в одной из которых два года назад погиб Грона. «Действительности совершенно нечем нас обескуражить. Жизнь больше не способна задать нам вопрос, который выстоял бы против готовых заранее непогрешимых ответов…» - как-то признался Дайку Итвара.

Поэтому Дайк решился и бросил в толпу оглушительную для Сатры новость: вы - люди! Он хотел изумить, поколебать накопленную столетиями основу для «бесконечных споров», дать небожителям хоть одну мысль, которую нельзя было бы сразу развеять в прах с помощью «толкований к толкованиям».

Однажды выйти на площадь - и все изменить: в это сам Дайк не верил. Но пусть разнесется молва о странном учении Сияющего. Пускай оно будет в Сатре хоть на правах его безумия - хоть как случайная брешь в невидимой Стене.

Гул толпы нарастал, в нем тонули отдельные возгласы. У Итвары от внезапно охватившей его тоски ослабели руки, и он упустил свои книги. «Ну, я так и ждал: уронишь!» - воскликнул Сполох, кинувшись подбирать.

Итвара заранее знал, что скажет на площади Дайк. Были готовы и его спутники. Но за столом в плохо освещенном, пропахшем дымом от очага покое все казалось проще. Люди - потомки небожителей, которые в Обитаемом мире утратили сияние. Чем отличаются от них жители нынешней Сатры? Итвара подумал и признался: «Такая постановка вопроса даже не противоречит Своду».

Тирес Тесайя в просторном рубище, скрывавшем его полноту, сделал широкий шаг вперед. Его овальное мягкое лицо с полными губами и темными выразительными глазами было исполнено скорби и гнева. Плавным, женственным движением Тесайя всплеснул руками:

– Ты спрашиваешь, чем мы отличаемся от людей, безумец? Тем, что нам обещана великая и незаслуженная милость - Жертва. Достойные вкусят от тела Жертвы - и к нам вернется утраченное сияние. Мы пали, но мы выше людей, потому что верны Жертве и ждем от нее спасения. А ты сам, хоть и имеешь сияние, и превозносишься над нами, будешь отвержен. Ты - небожитель Дасава, предатель Сатры!

Толпа взревела не хуже, чем после речи Дайка. Голос Дварны Твердого возвысился над этим ревом:

– Ты пришел отрезать нам пути к будущему возрождению!

– Ждите Жертву, коли вам так хочется, - откликнулся Дайк. - Но не думайте, что у людей нет своего пути. Сдается мне, ваш путь не единственный.

Толпа небожителей то поднимала шум, то опять замолкала, чтобы услышать, о чем идет речь. Элеса в окружении своих дружков громко захохотал: ему очень нравилось, что Сияющий злит тиресов. Ради этого удовольствия Элеса готов был хоть сейчас признать себя человеком, - тем более у людей есть какой-то собственный путь, так может, еще ничего, кривая вывезет!

– Мне неизвестно, Дасава я или нет! - громко произнес Дайк.

Рядом с ним стоял Тимена в серебряном уборе. Он надел на себя украшения, которые раньше принадлежали Гроне и, никому не нужные, до сих пор пылились в его опустевшем имении: узкий, почерневший обруч с белым алмазом посередине, широкие браслеты со вставками из мелких камней, на каждой руке - по простому кольцу с насечкой. Чистая рубашка, сшитая Гвендис, простая и крепкая, желтела вышивкой по самому краю: это Эйонна научила Гвендис вышивать.

Тимена с мрачной яростью думал: вот вам за Грону! Зло сузив глаза, он смотрел, как всплескивает руками Тесайя Милосердный.

Итвара успел овладеть собой и тоже вступил в спор. Он привел в пользу Сияющего несколько стихов из Свода, так ловко истолковав их, что совсем избежал противоречий с Приложением. На него накинулся Одаса Мудрый. Но его уже толком не было слышно. Видя, что влиятельные тиресы против Дайка, их приверженцы дали себе волю. Одни с искренним озлоблением, другие с показным рвением выкрикивали угрозы или, наоборот, рассудительно опровергали Сияющего. Голоса слились. Слышалось:

– Дасава - предатель! Подлец… Недостоин… Истина! Адатта - предатель! Милость! Высшая любовь, Жертва… Чистота, скверна!.. Ответить за свои слова!.. Прежде всего… Слепец! Опомнись, несчастный!

В этом гаме многие вынуждены были вести разговор, сблизив головы и изливая свое возмущение друг другу. Адатта оказался лицом к лицу с прежними соратниками из «верных» Дварны, которые осыпали его бранью за измену присяге и тиресу. Адатта сурово молчал, не разжимая губ, не отворачиваясь и не отводя глаз. Итвара умудрился собрать вокруг себя небольшой кружок - его обступили бывшие приверженцы. Итвара Учтивый отвечал на вопросы учеников, то объясняя им что-то, то показывая в книге.

Внезапно неистовый вопль Тесайи покрыл все:

– Да извлекут мечи дети Жертвы! Изгоним нечестивцев! Они первые отвергли спасение, они сами наказали себя! Мы уже не сделаем им хуже, чем они сами сделали себе, поэтому изгоним их! Их кровь - на них, не на нас!

В повисшем на мгновение молчании в ответ Тесайе прозвучал голос Тимены:

– Ты убийца!

Толпа на площади всколыхнулась. Кто рвался поближе - посмотреть, другие пробивались назад, в безопасное место. Некоторые были так опьянены, что завязали драки между собой из-за старых обид. Одновременный лязг стали перекрыл выкрики: это «верные» Сатвамы и Дварны, косясь друг на друга, выхватили мечи. Хотя их общим врагом был Сияющий, они не доверяли друг другу.

Дайк облекся ярким белым светом. Тимена с клинком Гроны в руках и вооруженный Адатта беспомощно стояли перед толпой. Сполох загородил Итвару, у которого большой стопкой книг были занятые обе руки. Бывшие ученики Учтивого разбежались, только двое остались на месте, решив его защищать.

– Разойдитесь! Разойдитесь! - изо всех сил крикнул Дайк.

Его сияние сдержало натиск толпы.

– Я сведу небесный огонь! - прокричал он.

Сияние Дайка вспыхнуло нестерпимо, он вскинул руки, чувствуя, как между его ладоней протекает горячий воздушный поток.

В древности прямо посреди площади высился памятник или какое-то строение. Теперь здесь лежала огромная плита, окруженная обломками поменьше. Плита была такой громоздкой, что ее было невозможно убрать. Она замшела и вросла в мостовую. Чувствуя, что его внутренняя сила высвободилась и затрепетала между ладоней, Дайк направил ее в плиту. Воздух над ней сгустился в темное облако, из которого вдруг с треском ударила ветвистая молния. Плита раскололась.

Толпа отпрянула в стороны, заметалась и вдруг побежала. Над площадью повис вопль ужаса. У Итвары опять книги посыпались из рук, но на этот раз Сполох не бросился их собирать: он прирос к месту, заслоняя локтем лицо. Дайк - очень бледный, с выражением смертельной усталости - тряхнул его за плечо:

– Скорее… Тьор и Геда пусть бросят все дела и идут домой.

Площадь опустела. Она была похожа на поле боя: тут и там лежали тела сбитых с ног и затоптанных в давке небожителей. Расколотая на четыре части громадная плита вновь стала памятником - памятником несчастья Сатры.

– Уходим скорее, - глухо повторил Дайк.

Он боялся за Гвендис и Эйонну, которые ждали мужчин дома одни. Тирес Сияющий развязал войну со всей Сатрой. Теперь каждое мгновение для всех грозило бедой.

Пламя множества светильников освещало росписи художника Орхейи на стенах во дворце Тесайи Милосердного. По ним металась тень - Сатвама ходил вдоль стены, слегка наклонив вперед тяжелую голову. Тесайя молча наблюдал за ним, непринужденно сидя в деревянном кресле. Дварна в распахнутой на мускулистой груди серой рубахе угрюмо примостился на самом краю скамьи. Одаса Мудрый переводил настороженный взгляд с Тесайи на Сатваму. В покои Тесайи сегодня не допускался никто, кроме самых значительных тиресов Сатры. Впервые после долгой ссоры Сатвама и Дварна сошлись вместе. Тесайя пообещал каждому из них, что сам будет смотреть, чтобы непримиримые враги не разожгли между собой ссору, а те дали слово подчиниться ему.

– Ну так что? - резко спросил Дварна. - Мы испугались? - он презрительно усмехнулся. - После того как нас назвали людьми…

Сатвама остановился прямо перед картиной, где Дасава в сиянии передавал Белгесту шлем. Расставив ноги, он еще ниже наклонил голову. Мотнул подбородком в сторону нарисованного Дасавы.

– Ты сможешь бросить ему вызов, Твердый? И доблестно умереть?

– Ему? - Дварна скрестил руки на груди, исподлобья глядя на Сатваму.

Тесайя поднял ладонь, призывая к миру.

– Ты сам все видел, - примирительно сказал Сатвама. - Нет сомнений, что Сияющий владеет силами древних небожителей. И я не советую тебе, Дварна, - сказал он, наконец устало садясь за стол, - не советую погибать в поединке с ним. Потому что тогда нас останется еще меньше, чем сейчас.

Тесайя едва заметно улыбнулся и одобрительно кивнул.

– Ты прав, Справедливый. Нам бывало тесно вместе. Но сейчас мы на одной чаше весов, а Сияющий на другой.

Сатвама положил руку на стол, тяжело оперся на нее всем телом.

– Чем нас меньше, тем ближе час, когда Сияющий останется единственным. Давным-давно у Сатры не было царя, а были лишь тиресы - наследники царской власти. Так? - он осмотрел собеседников умными маленькими глазами. - Я не хотел бы увидеть царем Сияющего, который построит каменную Сатру и разрушит Стену в сердцах. Так?

– Да! - выкрикнул взволнованный Одаса. - Он принесет - уже принес - в Сатру гибель! Если бы не он, ничего бы этого не было! Куда же мы придем, если нечестивец не отвечает за свои слова, и нет ни одного смелого и верного служителя истины, который остановил бы его?!

Тесайя поднялся с кресла и, проходя мимо Одасы, опустил ладонь на его плечо.

– С единым царем Сатра пока должна повременить, - подождав, когда замолчит Одаса, продолжал Сатвама. - Лучше тирес Сияющий, один из нас, наш друг… До тех пор, пока мы не найдем способ вообще от него избавиться.

– Мы и он - враги! - отрывисто отчеканил Дварна.

– Значит, надо это исправить. Помириться с ним, - устремил на него Сатвама тяжелый взгляд.

Одаса издал неопределенный звук. Зато Тесайя одобрительно кивнул.

– Безусловно, - сказал он, - сейчас и речи быть не может о том, чтобы оставаться с ним в ссоре. Дасава или не Дасава, какая разница. Я вовсе не хочу получить удар молнией и обуглиться, как головешка. Идти на Сияющего войной? Кто такой храбрый, чтобы встать в первый ряд? Если мы полезем воевать в открытую, Сияющий уничтожит первых, остальные побегут, и Сатра останется в его полном распоряжении… "Строить!" - усмехнулся Тесайя. - Ты веришь в "строительство", Сатвама? Прежде, чем они начнут, Сатра потонет в беспорядках. Такие, как Элеса, только и ждут часа, чтобы выползти из развалин. Вон, уже… все мы знаем, что там вытворяет Элеса!

Одаса гневно сверкнул глазами:

– Он второй день пишет на стене моего дома: "Одаса - человек".

Тесайя неохотно подтвердил:

– Двух моих «верных» вчера остановили его подонки. И основательно избили. Он осмелел до того, что выкрикивает у меня под окнами… кидает камнями.

– Что выкрикивает? - спросил Сатвама.

– Какую-то брань. Похоже, что тоже называет меня человеком. Я не вслушивался, - пожал плечами Тесайя.

Он помолчал и продолжил:

– Таких, как он, все больше. И еще этот недобитый Грона, который раньше тоже очень любил говорить о строительстве. Глупо получается, когда кто-то умирает не до конца… В общем, скоро весь сброд сбежится к Сияющему. Так что нам сейчас ни в коем случае нельзя ломать себе шеи. Наш долг - сохранить Сатру такой, чтобы Жертве было куда прийти.

– И что для этого делать? Я все же за то, чтобы… - Дварна сделал резкий рубящий жест.

– Вперед! - надвинулся на него Сатвама. - Только без меня… Сейчас надо пойти и сказать, что мы согласны на все, - продолжал он уже без ехидства. - Что там хочет Дэва? Отменить «очистительную неделю»? Ну, отменим. В конце концов, один год можно потерпеть. Мы помиримся с Сияющим, заключим союз. Главное, чтобы он не объявил себя царем. А там уж постараемся, чтобы он им и не стал никогда.

– И строить будем? - усмехнулся Дварна.

– Строить - пообещаем, - уточнил Тесайя.

– А кто пойдет говорить с ним? Объясняться? - беспокойно спросил Одаса.

– Кому и идти, как не Тесайе, - сипло вздохнул Сатвама. - Я уверен, он найдет нужные слова… сможет почувствовать, как настроен Сияющий, и сказать то, что ему по душе. В конце концов, мы могли ошибиться, разгневаться: Сияющий наговорил неожиданных вещей…

– Я опасаюсь, Грона восстановил Сияющего против меня, - заметил Тесайя.

Сатвама махнул рукой:

– Пустяки. Скажи, что сожалеешь. «Строить» и «мстить» - слишком разные вещи. Тиресу Дэве придется забыть обиды.

Дварна утвердительно хмыкнул: мол, верно.

Тесайя, удовлетворенный общим признанием своих способностей, обвел остальных медленным взглядом.

– Если все согласны, я тоже думаю, что справлюсь, - согласился он. - Думаю, у меня отыщутся нужные слова.

В доме Дайка заперлись все, кто был с ним на площади. Сам Дайк поселился в маленькой каморке вместе с Гвендис. В тот день, когда он свел небесный огонь, они долго не могли уснуть: сидели рядом на кровати, крепко сжав руки друг друга, сплетя пальцы. "Эйонна права, - размышляла Гвендис. - Чтобы не заболеть Сатрой и победить ее, нужно много радости". И она, как утешительница, распустила волосы и надела ярко-синее платье, чтобы оживить убогую обстановку покоя. Дайк любовался, как поблескивают золотые браслеты на ее руках и ожерелье на шее в свете тусклого светильника на столе.

Но любой выклик и шум на улице заставляли Дайка настороженно прислушиваться. Он боялся, что небожители опомнятся и придут вооруженной толпой. Дайк понимал: его небесный огонь - ненадежная защита. Все, что он успеет - обрушить молнию на нескольких передних. Если остальные не побегут, то вломятся в дом.

– Я развязал войну с Сатрой, - глухо произнес Дайк. - Тебе, Гвендис, надо… вот что. С тобой будут Сполох и Тьор. Иди с ними в заросли, к бродягам. Зима скоро кончится, недолго потерпеть. За вами прискачет Эрхе-Алтан, выведет через степь. Итвара, Эйонна, другие… они не смеют выйти за Стену. Я небожитель - я останусь с ними. Если тиресы объявят «очистительную неделю», я попробую поднять рабов защищаться. Они, конечно, покорны… а ежели им Сияющий прикажет? Война, так будем воевать. А потом - останусь жив - приеду к тебе, Гвендис.

Гвендис только покачала головой:

– Ты можешь отпустить Сполоха и Тьора. Но не меня.

Дайк сильнее сжал ее ладони:

– Гвендис?..

– Тьор и Сполох - проводники, которых ты нанял. Пусть берегутся и возвращаются домой. А женщина, когда выходит замуж за чужеземца, едет в его страну. Мы оба останемся в Сатре, раз ты небожитель, и раз тебя заботит ее судьба…

– Гвендис! - Дайк с изумленной и радостной улыбкой смотрел на нее. - Это правда? Ты считаешь себя моей женой? Ты согласна, ты больше не отказываешься и не просишь меня подождать?!

Она взяла его голову в свои руки, заглянула в глаза.

– Ты сам говорил: самое худшее - это нам расстаться друг с другом.

На улице то затихал, то возобновлялся неясный шум, пока звуки совсем не стихли: наступала ночь. Светильник тускло мерцал в жарко натопленной каморке. Дайк обнял Гвендис, и теперь они оба сидели неподвижно, склонив головы на плечи друг друга. Женщина пошевелилась, села с ногами на кровать.

– Больше не будем ни о чем жалеть, - сказала Гвендис. - Отпусти Тьора и Сполоха, они не должны за нас отвечать.

Дайк видел, как огонек светильника отражается в глубине ее глаз. Она смотрела ласково и спокойно, и казалось, от самих глаз исходит мягкое мерцание. Лицо Гвендис было совсем близко, она говорила тихо. Дайк только кивнул, что исполнит ее слова. Их губы сблизились, и через несколько мгновений Гвендис потушила светильник.

В полутемном зале собрались на обед. Приготовившись держать в доме осаду, друзья Сияющего не выходили на улицу. Лишь сам Дайк принес воды из ближайшего к дому колодца.

Особых запасов у Дайка не было, поэтому уже сейчас обед вышел более чем скудный.

Сполох и Тьор не захотели уходить в заросли и бежать из Сатры одни. Упрямый Тьор не желал бросать недостроенный «каменный круг»: до весны он намеревался успеть поставить вокруг стола хотя бы три каменных столба, тогда можно было считать, что он достаточно почтил бесхозно брошенный небожителями камень. Вдобавок великан еще мало чему научил Геду, да и покидать в трудную минуту Дайка и Гвендис, с которыми они вместе делили дорожный хлеб, было ему не по сердцу.

Тем более не собирался уходить Сполох. Парень из Козьего Ручья успел сдружиться с Тименой и был с ним заодно. Вдобавок по неизвестным причинам дружбу и уважение Сполоха приобрел Итвара. Было непонятно, чем впечатлил его бывший тирес, но Сполох все время старался ему услужить. Иначе говоря, парень не собирался спасаться в одиночку.

Гвендис и Эйонна разливали по чашкам травник. Тимена устроился в самом углу стола, при тусклом свете очага и пары чадящих светильников его почти не было видно. Только иногда пламя выхватывало из темноты острое лицо со стиснутыми губами.

– Да лучше бы, - мрачно сказал он, - мы сами напали на них. Что мы сидим? Устроим им тоже «очистительную неделю».

– И я так думаю, - поддержал Адатта. - Пройтись по домам тиресов… Да за них же и драться некому. Настоящих «верных» у каждого горстка, остальные сразу разбегутся.

Дайк молчал, подпирая рукой нахмуренный лоб.

– Ты что, жалеешь тиресов? А они кого-нибудь жалели? - спросил Тимена. - Не будет их - против тебя никто не пойдет. Ты победил, почему ты мешкаешь? Сейчас бы вся Сатра тебя послушалась, если бы тиресов… - он сделал жест, как будто перерезает себе горло.

Гвендис тревожно посмотрела на него и на Дайка. Эйонна сидела рядом с мрачным Итварой, взяв его руку в свои, и успокаивающе гладила ему пальцы.

– Грона и Адатта правы, - вдруг тихо сказал Учтивый. - Сейчас ты можешь взять власть и начать строить.

Дайк молчал. Ему припомнились слова Дварны: «Большинство «верных» своим вождям не верны…». Юный Адатта прав: если обойти дома тиресов, свести на них небесный огонь, а сопротивляющихся добить мечами, вся Сатра малой кровью окажется в руках Сияющего…

Дайк закусил губу. Кто такой Дэва? Пришелец, у которого почти нет приверженцев. Вся его сила - в сиянии, в умении сводить небесный огонь. Он мог бы стать царем Сатры, но как бы он царствовал? Мечом и молнией согнал народ на строительство? Казнил новых тиресов, которые попытались бы заявить о своих учениях? Он, Дэва, обязан будет стать сказочным змеем, способным испепелить Сатру: у него нет верной дружины, а если он насильно или посулами сколотит ее, то хотя бы она должна бояться его и слепо выполнять его волю. Почему слепо? Да потому: все, что принес Дэва в Сатру, Сатре странно и чуждо. Будь у него хотя бы год-два, появились бы и «верные» Дэвасатры, но сейчас его до конца не принимает никто, даже вольнодумец Итвара, боящийся выходить за Стену.

А что делать с Жертвой? Что делать со Сводом и его толкованиями? Из них будут опять и опять выходить учения, в которых Дэва предстанет кровавым нечестивцем, предателем Сатры Дасавой Санейяти. И хорошие, смелые ребята, такие же, как Адатта и Тимена, станут мечтать освободить от этого захватчика свою землю…

– Невозможно, чтобы один небожитель насильно навязал свой путь всей Сатре, - ответил своим спутникам Дайк. - Если я так сделаю, в будущем про каждого, кто позовет других на строительство, будут говорить: вот этот тоже кровью все зальет! Я тирес, я и буду, как тиресы - говорить на площади, собирать свою Дэвасатру.

Дайк помирился с тиресами.

Тесайя напомнил ему: «Сатвама и Дварна терпеть не могут друг друга, Одаса не доверяет никому. Из-за слишком сильного рвения в поисках истины, бывает, и наши сторонники устраивают между собой побоища. Ты должен был знать, что это может случиться, когда шел на площадь».

Великан Тьор снова вернулся к своему «каменному кругу». Но «стол» был загрязнен и облит помоями. Сломать его погромщикам не хватило сил, хотя местами узор оказался поврежден, а гладко отшлифованную «столешницу» испещрили выбоины и царапины.

Геда тихонько подошел сзади, робко окидывая взглядом поникшие плечи ваятеля. Тьору казалось, его работой в Сатре все любуются. А вместо этого кто-то выплеснул нечистоты на тот самый узор, которым Льода украсила подол и рукава рубахи своего жениха, а он потом повторил в камне.

– Я сейчас принесу воды и все вымою, - пообещал Геда.

Чтобы больше не смотреть на поникшего Тьора, он бегом кинулся домой за ведром и к колодцу.

Сполох и Тимена в это время отправились навестить бродяг в потаенной землянке в зарослях. Сперва они свернули на озеро. Косматый пес, которому Сполох дал кличку Серый, совсем истосковался один. Он ждал хозяина на окраине городских развалин. Стоило Сполоху появиться, как пес кинулся к нему навстречу с тонким радостным повизгиванием, словно щенок. Положив человеку на плечи тяжелые лапы, Серый укоризненно и любовно заглянул ему в глаза.

На озере Сполох расширил топором замерзшую было прорубь и, поставив вершу, отправился во владения старухи Геденны. Мокрый снег подтаял, наступила оттепель. Из землянки на окрик Сполоха вышел старый бродяга, завернулся в рваный плащ, прошел, волоча ноги, мимо и сел на кучу хвороста возле костра.

Геденна приветливо встретила гостей, налила обоим похлебки из кореньев. Сполох обещал поделиться рыбой, когда подойдет пора проверять вершу. Тимена разговаривал со старухой: он хотел, чтобы бродяги теперь поселились в имении Гроны, Сияющий не даст их в обиду.

Но Геденна качала головой:

– Нет, Грона. Погодим. Что-то не верится мне в твоего Сияющего…

Около Сполоха, навострив уши, неподвижно сидел Серый. Казалось, пес тоже вслушивается в разговоры и раздумывает о чем-то.

Когда Тимена и Сполох собрались уходить, пес побежал за ними. Они дошли до развалин, где Серый обычно отставал. Но на этот раз с угрюмой решимостью пес потрусил вместе со Сполохом в город.

По Сатре о Сияющем поползли злые слухи. Любое слово из дома Тесайи или Сатвамы долетало до самых отдаленных улиц города и повторялось в домах тех, кто сам не ходил ни к одному тиресу. Даже по окраинам, по глухим имениям прокатилась молва. По требованию Сияющего отменили очистительную неделю, теперь рабы расплодятся и заполонят Сатру; некому будет защитить мирных жителей от таких, как Элеса, и всех перебьют; Дэва сделает так, что Жертва разгневается и не придет. Простые небожители, сидя зимними вечерами у очагов, в страхе думали о грядущих бедствиях.

Откуда-то становилось известно, что Сияющий - лжец, которому нельзя доверять, он бесчестен и в душе понимает, что сам недостоин съесть частицу Жертвы и в будущем обрести спасение. Из-за этого он якобы и хочет, чтобы все осквернились: раз ему погибать - то пусть и другие. Он - Дасава, бежавший из тюрьмы Ависмасатры, и хотя он облекается светом, его душа черна…

Когда пришла весна, Сатра была до краев полна приглушенных шепотков и ядовитых сплетен.

Стояла ненастная весенняя ночь. Хлестал быстрый дождь пополам со снежной крупой. Могло статься, он вот-вот зальет факелы, поэтому небожители прикрывали их краем плащей. Только тирес Одаса с вдохновенно расширенными глазами, в ржавом старинном зерцале держал факел над головой. Темно-серый тающий снег уж не способен был сверкать, отражая огонь: он лежал под ногами грязью.

Настал час, которого давно ждал Одаса Мудрый. Это был ночной час решительных действий, мужества и предвидения. Одаса давно предсказывал, что однажды все тиресы Сатры придут к нему за советом. Правда, в глубине души ему случалось и самому усомниться в этом пророчестве. Но вот они, явились! Красноречивый Тесайя призывал Одасу стать спасителем Сатры. Гордый Дварна молчал - должно быть, подавленный мыслью, что его собственной хваленой твердости не хватает для настоящих дел. Сатвама Справедливый обещал: «Мы отдадим тебе всех наших «верных». Веди их, как если бы ты был их тиресом».

Одаса дал согласие не сразу. Он многозначительно окинул взглядом гостей. «Я возьму на себя это бремя. Но учтите…» И повел речь о том, чего он лично ожидает от небожителей, что они должны понять и во имя чего довериться ему. «Мне не нужны ни слава, ни власть. Я никогда не стремился к ним. Я не навязывал Сатре своего учения. В эту трудную минуту вы сами пришли ко мне, и я вам не откажу, хотя предвижу, что и этот урок пройдет для всех даром…»

Теперь Одаса стоял по ночной улице среди мелкого злого дождя. К нему, запыхавшись, подбежал один из военачальников Сатвамы: «Мои воины готовы, тирес». «Хорошо!» - одобрил Одаса. Вынырнул из мрака другой начальник: «Мы готовы!» Дожидаясь, пока о готовности доложат все, Одаса решил ободрить явившихся.

– Воины! - горячо начал он, сдерживая голос, потому что нужно было вести себя тихо. Из-за того, что Одаса не позволял себе говорить иначе, как срывающимся шепотом, его речь превратилась в шелест, из которого вырывались только сдавленные восклицания. - Дасава!.. Очищение… Жертва… Милосердие и бесконечная любовь… Битва во имя истины… Сражение со скверной…

– Мои воины готовы, тирес! - перебил возникший из ночного дождя запоздавший начальник.

Одаса быстро пересчитал их:

– Все?

– Да, тирес.

– Тогда вперед! Да не уйдет ни один отступник! - взмахнул факелом Одаса Мудрый и первым кинулся в ненастную мглу.

Эйонна готовилась ко сну, она всегда ложилась поздно. Последние дни утешительница отдыхала от своего ремесла - тиресы занимались какими-то делами и перестали к ней приходить. Но ее душа не лежала ни к какому занятию - Эйонна просто сидела и смотрела в темноту, пытаясь подавить тревогу. Ее одолевали даже не мрачные мысли, а неясные, смутные чувства. Эйонна не могла спать, хотя наступила ночь, и сидела не раздеваясь.

От оцепенения ее пробудил неясный гул на улице и мелькание теней на стене. В щелях ставен то вспыхивали, то исчезали всполохи огня. Эйонна вскочила и одним прыжком оказалась у окна. Сквозь щель она видела, как мимо дома прошли вооруженные небожители с факелами. Эйонна потрясла головой: с чего это посреди ночи?.. Это напоминало начало «очистительной недели»…

Эйонна не медлила ни минуты. Накинув плащ, она выбежала на улицу и свернула за угол дома. Куда бы эти воины ни шли, она добежит до дома Итвары раньше - Эйонна знала короткий путь через руины. Они с Итварой часто гуляли в развалинах, любили искать новые пути.

Между ставнями дома Итвары мелькал свет. Эйонна постучалась условным стуком в окно и услышала радостный голос друга: "Сейчас, моя утешительница!". В конце улицы уже показались факелы. Эйонна влетела в дом.

– Я собирался спать… - Итвара обнял ее на пороге, но она высвободилась и потянула его за руку.

– Сюда идут с факелами! Тиресы объявили войну. Ты был с Сияющим, они тебя убьют. Бежим через задний выход, скорее, убежим в заросли, - задыхаясь, проговорила она и тут же переменила решение. - Нет, надо предупредить Гвендис и Дэву.

Но у двери уже раздались голоса. Итвара быстро задвинул тяжелый засов.

– Открой, Учтивый! - послышался гневный возглас Одасы.

– Не дождешься, Мудрый, - спокойно ответил Итвара. - С чего это ты шастаешь по ночам? Не боишься, что Элеса тебя побьет?

– Со мной мои «верные», - с достоинством ответил Одаса.

Итвара тем временем придвинул к двери стол. Эйонна стояла посреди покоя, судорожно сжав руки.

– Открывай, возмездие должно свершиться!

От нескольких ударов дверь не подалась.

– Дом окружен со всех сторон, - снова послышался голос Одасы. - Сегодня ночью во всей Сатре произойдет очищение от скверны. Нас много, и мы едины! - голос его задрожал от волнения и восторга. - И не вздумай умолять о пощаде.

Итвара растерянно посмотрел на Эйонну.

– Со мной утешительница. Если я открою, вы отпустите ее?

– Я не уйду, - воскликнула Эйонна. - Мы не откроем.

– А, Учтивый собрался провести ночь с утешительницей! - голос Одасы зазвенел от ненависти.

Он не любил Эйонну и чувствовал себя униженным всякий раз, когда речь заходила о ней. Одаса, единственный из тиресов, никогда не ходил к утешительнице из страха, что она его не примет и посмеется, расскажет об этом другим. За годы у него накопилась обида на нее. Итвару он ненавидел еще и за то, что для Эйонны он был больше, чем любой другой гость. Итваре Учтивому-то утешительница никогда не откажет!

Теперь на лице Одасы показалась торжествующая улыбка.

– Открывайте, или мы сожжем тебя в этом доме вместе с ней, - вдруг осенила его мысль.

Эйонна и Итвара молча переглянулись. Снаружи послышалась возня. Похоже, Одаса не шутил, и дом на самом деле обкладывали дровами из поленницы во дворе. Одаса крикнул: поджигай! Вскоре в щели стал заползать дым.

Итвара опустился на лежанку. Эйонна села рядом с ним и взяла его за руку.

– Что с тобой? Неужели опять тоска?

– Но задыхаться в дыму… сгореть заживо… - проговорил Итвара. - И ты… Зачем ты пришла?!

Внезапно он вспомнил:

– Эйонна, у меня есть яд. Так, на всякий случай… Я всегда боялся, что тяжело заболею или совсем заест тоска. Благодаря тебе, утешительница, до этого ни разу не дошло. Может быть, нам просто… - он не договорил.

Эйонна неслышно хлопнула в ладоши.

– Вот и выход. Сейчас все будет хорошо!

Через миг она уже хлопотала, открывая шкафы, перебирая утварь. На низком столе она постелила скатерть, поставила кувшин с вином и два отделанных драгоценными камнями золотых кубка. Огонь светильника заплясал, отражаясь в гранях старинных чаш. Утешительница поставила на стол вазу с засушенными цветами. Итвара любовался Эйонной с печальной улыбкой на побелевших губах.

Утешительница плавно наклонила кувшин, вино медленно полилось в кубки. Дым в покое сгущался все больше, уже слышался треск огня. Итвара пересел за стол, протянул руку, но закашлялся от дыма - и кубок опрокинулся, а вино пролилось на скатерть.

– Вечно я что-нибудь испорчу, - огорченно произнес он.

– Ничего, - ласково ответила утешительница.

Из глиняного пузырька она вылила яд в свой кубок, долила его вином полнее.

Итвара глубоко вздохнул.

– Что ж, уйдем вместе. Да уже и пора: здесь становится жарко и дымно, - он поморщился.

– Уже пора… - подтвердила Эйонна.

Она села на колени к Итваре, поцеловала его в губы и поднесла кубок, не давая в руки. Итвара выпил из ее рук и склонил голову к ней на грудь. Эйонна быстро допила вино и отставила пустой кубок на стол.

– Не бойся… сейчас, - сказала она, крепко обнимая друга и гладя его рыжеватые волосы.

Итвара чувствовал, что в глазах темнеет и больше нет сил вздохнуть, но не разжимал рук, поддерживая Эйонну, сидящую у него на коленях.

Эрхе-Алтан не могла дождаться весны. Ее бабка видела, как всю долгую зиму внучка была грустна. То выходила по ночам из юрты и смотрела на усыпанное звездами небо, то уносилась в заснеженные просторы на своей приземистой лошадке. Эрхе знала, по ком она скучает. А этот глупый северянин, может быть, и не скучает нисколько? Девушка сжимала кулаки или топала ногой, подумав об этом. «Все равно он будет мой!» - хмурила она тонкие брови.

Когда Эрхе отправилась из родного стойбища в путь, степь была еще покрыта снегом. Бабка сурово спросила:

– Куда ты собралась? Еще метели будут.

Эрхе тряхнула черноволосой головой:

– Ничего со мной не станется. Я слышу всю степь!

Степные лошади умели находить корм и под снегом, а при нужде дочь ковыльницы и сама могла бы отыскать место, где снег тонок или где на проталинах появилась молодая трава, чтобы ее лошадка кормилась.

Пока Эрхе держала путь до развалин Сатры, действительно показались проталины, потекли грязные ручьи, везде стояла вода. Но Эрхе все равно была довольна: настояла на своем с бабкой - и добралась до места задолго до весеннего равноденствия.

Кочевница разбила стан недалеко от Стены. Ночами она жгла костры, прислушивалась к степи. Она чувствовала, как в тайных раздолах начинают пробуждаться ее сестры-ковыльницы. Эрхе так и тянуло за Стену - проверить, как там Сполох, почему не торопится домой?

Однажды вечером девушка неподвижно сидела, нахохлившись, закутавшись в теплый войлочный плащ и надвинув по самые брови такую же войлочную шапку. Она смотрела в сторону Стены. Вдруг небо за Стеной, над загадочным "плохим местом", стало розоветь. Восток был именно там, но до восхода солнца оставалось много часов. Эрхе, повидавшая на своем веку степные пожары, быстро поняла, что это огненное зарево.

Что там?! Напали враги, и они убьют ее северянина! Надо обязательно узнать, что там. А если там правда враги, пусть Сполох вскочит на спину ее коня позади нее, и они вместе умчатся в степь. Лошадь совсем отдохнула, поскачет быстро, а кто в степи поймает Эрхе?..

Она прыгнула в седло, и, держа наготове лук, погнала лошадь вскачь навстречу зареву. В развалинах ей пришлось сбавить ходу, чтобы ее косматая лошадка не споткнулась о камни. Перед Эрхе встали заросли одичавших яблонь. Но потом всадница выскочила на дорогу между каких-то диковинных каменных юрт и просто нагромождений камня.

Тимена перешел жить в имение Гроны. Там ему было ближе до потаенной землянки старой Геденны и его друзей-бродяг. Тимена хотел уговорить их переселиться еще дальше в заросли, в совсем дикие места, и позвать с собой Сполоха, Тьора, Итвару Учтивого и его утешительницу, Адатту с Гедой и других немногочисленных приверженцев Сияющего вместе с их рабами. До урожая они могли бы прокормиться охотой, если только не бояться есть нечистую пищу. Но ведь все боятся оскверниться из-за Жертвы. Известно же: кто не блюдет чистоты, тому не дадут съесть Жертвы, и тот не просияет и не вернется на небеса.

Однако Дайк говорил, что к людям являются другие, прекрасные и радостные небожители. Он показывал Тимене дощечку, на которой нарисована Ярвенна - даргородская хозяйка. Этот рисунок не похож на жуткие рисунки Орхейи. С уложенной вокруг головы светлой косой, в белом платье - так изображают Ярвенну люди, которые ее чтят. Зато Сполох рассказывал Тимене, что крестьяне представляют ее в вышитой рубахе и в венке из листьев или цветов.

Тимена уже знал, что Сполох - и есть тот самый «даргородец», человек, поклоняющийся Ярвенне. Но Тимена, как и Геда, узнавший тайну Тьора, держал рот на замке. Молодой небожитель теперь был уверен, что Сияющий - это Дасава Санейяти, а то почему он дружит с людьми?

Сполох сказал, что народ Даргорода вдобавок верит: «премудрая и светлая Ярвенна» связана с плодородием и коловращением года. Все солнцевороты и солнцестояния - праздники хозяйки. Ей посвящают и первые, и последние плоды, зажигают огонь перед ее образом и осенью, и весной. Весной ждут, что она благословит все, что растет как в поле, так и в лесу, а осенью благодарят за обильный урожай. В осеннее солнцестояние, перед окончательным наступлением зимы, просят, чтобы хозяйка сохранила урожай и скот на протяжении зимы.

Тимена невольно задумывался о том, что вместе с Ярвенной люди поклоняются самому миру, а не боятся его, не избегают и не считают скверной. «Может быть, наоборот, мир - не скверна, а что мы отгородились от него - скверна?» - размышлял он.

Сполох говорил, что наставления Ярвенны касаются справедливых договоров, мирного уклада и доброго порядка между людьми. Хозяйку призывают в свидетели на судах, при заключении соглашений, при спорах, при ущемлении прав: считается, что она вступится за обиженного. Ярвенна - покровительница семьи и особенно женщин. За это женщины особо хранят ее славу. Они зажигают в ее честь огонь, готовят посвященную пищу («Такие вкусные пироги!» - мечтательно зажмурился Сполох), девушки водят в честь нее хоровод. Ярвенна-устроительница помогает новобрачной устраивать дом, учит любить мужа. Она же дает силы при родах.

Образы Ярвенны - все значительные явления природы: огонь, вода и дерево. «Если образка нет, - у нас-то в деревнях-то редко бывает, разве что в большом селе, где храм, - рассказывал Тимене Сполох, - а тебе, к примеру, надо клясться, то можно перед любой водой, огнем или деревом, - это, считай, все равно что перед ней самой. У нас в Козьем Ручье даже часовни нет, так мы на Ярвеннино дерево в праздник повяжем ленты - вот и чтим».

«Что сделать, чтобы к нам пришла ваша радостная и заботливая хозяйка, а не Жертва, которого нужно убить и съесть?» - спросил Сполоха Тимена. Сполох ответил: «Что у вас, деревьев и ручьев мало? Или попроси матушку Геденну, чтобы костер разожгла - уж если старая женщина разожжет, Ярвенна точно вас услышит. Оно, правда, неизвестно: ведь она - даргородская хозяйка, ее Вседержитель послал к нам, а к другим народам он послал других небожителей. Может, Ярвенне и не разрешается вам являться. Но вы - ничего, не печальтесь: она уж там попросит Вседержителя, чтобы и к вам кого-нибудь послали».

Тимена надеялся, что так и будет. До сих пор он видел в пришествии Жертвы только то, что говорили тиресы: что Жертва из любви и милосердия добровольно даст отрубить себе голову над котлом, чтобы быть сваренным и съеденным. Теперь Тимена начинал понимать Дэву: нельзя есть другого, чтобы спасти себя. Разве можно спасать себя такой ценой? Даже если Жертва вправду явится - и то надо сказать: нет, я не хочу спасения за твой счет, таким унизительным для нас и жестоким для тебя способом.

Не надо иметь ничего общего с этим пиршеством, пусть и не ты сам, а кто-то другой все равно срубит Жертве голову - нельзя присоединяться! Тесайя учит: «Мы тонем в скверне и уже не в силах найти путь из сетей заблуждений, которые сами себе сплели». А Тимена верил Дэве: Вседержитель не мог создать нас такими, чтобы мы не в силах были сами, что бы ни случилось, найти свой путь.

…Имение Гроны стояло слишком в глухом месте, чтобы Тимена в числе первых попал в жернова развернувшегося погрома. Он спал в маленьком сыром покое, где когда-то они жили вдвоем с Гроной, и дрова в очаге уже совсем прогорели.

Имение Адатты тоже затерялось в глухомани, на самой окраине Сатры. Последнее время Адатта часто ночевал у Геды. В таких случаях Геда уступал ему свою кровать, а сам ложился на настил из досок у очага. У друзей так повелось. Когда Геда хотел пожить на приволье и временно переселялся в заросшее садом дальнее имение Адатты, тогда уже Адатта уступал ему свое место.

Один маленький светильник горел в покое всю ночь. Фитилек в плошке чуть теплился на столе. Слышалось ровное дыхание Адатты. Геда хотел с ним заговорить, приподнялся на локте, но нет, Адатта, несомненно, уже уснул. Он лежал навзничь, голова съехала с подушки, и подбородок запрокинулся к потолку. Рядом на столике поблескивал золотой венец с красными сердоликами и широкие браслеты. Геда стал прислушиваться, как потрескивают в очаге поленья. В это время с улицы донеслись крики, запертую на засов дверь сотряс тяжелый удар. Геда мгновенно привстал на локтях.

– Смерть Дэвасатре! - долетало снаружи. - Время очищения! Геда, выходи!

– Сейчас выйду! - крикнул в ответ Геда и изо всех сил потряс за плечи просыпающегося Адатту.

Геда всегда быстро соображал. Он еще не успел испугаться, как просчитал в уме все.

– Адатта, они не знают, что ты у меня ночуешь. Спрячься. Я к ним выйду, а то они ворвутся и всех прикончат. Я за мать боюсь.

Дверь опять сотряслась.

– Да иду я, иду! - яростно выкрикнул Геда. - Плащ накину.

Он быстро завернулся в плащ, взял ножны с мечом. Подумал, выхватил меч, а ножны бросил на пол.

Геда открыл дверь и переступил порог. Это все до боли было похоже на «очистительную неделю»: толпа с факелами ходит по домам… Геда разглядел в толпе знакомые лица небожителей и зачем-то стал выкрикивать вслух их имена. Но это в первый миг подействовало на толпу странно: названные по именам отпрянули назад!

Оттолкнув Геду с дороги, распоясанный, в повисшей рубахе на улицу выскочил Адатта, тоже с мечом. Сторонники Дварны в толпе яростно взревели:

– Предатель!

– Геда! Сейчас прорвемся сквозь них - и беги, зови на помощь Сияющего! Давай, меч к мечу! - шепнул Адатта.

Дайк учил их обоих драться. Не бог весть как долго, но Сияющий - может быть, сам Дасава - сумел им кое-что передать. Особенно много перенял у него Адатта. Очень сильный, статный и ловкий, он превосходил неуклюжего длинного Геду. Они бросились в толпу - Геда прикрывал другу спину. Зазвенела сталь, и двое проложили себе коридор.

– Беги, предупреди Сияющего, я их задержу! - сквозь зубы бросил Адатта.

Геда послушно кинулся бегом к дому Дайка. Ведь совсем недалеко! Так - убьют обоих, а если успеет Сияющий - пусть сведет небесный огонь! Геда уже понял, что надо предупредить всех, чтобы их не перерезали ночью. Ради этого Адатта сейчас остался один на один с разъяренной толпой.

В доме за деревянной обшивкой скреблись мыши. В закрытые ставни стучал ветер, несущий в своих порывах снежную крошку и дождь. В очаге тлели угли. Дайк ночевал в каморке Гвендис. Он взял ее в жены. В Сатре не было никакого обычая на этот счет, мужчина просто брал женщину из родительского дома в свой. Гвендис призвала в свидетели Вседержителя, а потом зажгла огонь перед образком Ярвенны, и они с Дайком обещали друг другу быть мужем и женой.

Теперь одежда Дайка хранилась в маленькой пристройке вместе с платьями Гвендис. Тут было не развернуться, но зато тепло. Гвендис украсила покой крашеными тканями и сухими цветами, как у Эйонны.

Иногда обоим казались, что вернулись времена старого анварденского дома. Правда, там-то было просторно. По вечерам Гвендис шила, забравшись на кровать с ногами, укутавшись шалью, а Дайк сидел совсем рядом, глядя, как двигаются ее пальцы с иглой, и рассказывал, что произошло за день.

Сейчас, глубокой ночью, они крепко спали под одним лоскутным одеялом. Голова Гвендис лежала у Дайка на груди, ее распущенные волосы спутались. В темноте каморки белел холст, которым вместо скатерти Гвендис покрыла стол около кровати. Там стояла кружка с травником. На сундуке лежало шитье. В свете луны, пробивающемся через ставни, поблескивали украшения Гвендис, которые ей подарила Эйонна.

Стук кулаками в дверь перебудил весь дом. Тьор и Сполох крепко спали на лавках в общем покое. Сполох сразу подхватился и пошел открывать: «Кто там?!» Гвендис приподнялась, опираясь на руки, Дайк сел на кровати.

– Дайк, беда! Не спи! - донесся зов Сполоха.

Полуодетый, Дайк выскочил в общий покой. По виду Геды можно было подумать, что он вообще не сможет выговорить ни слова. Он задыхался, взгляд блуждал, по щеке с разбитого виска текла струйка крови. Но Геда всегда способен был говорить, причем только связно - и никак иначе. На одном дыхании он выложил все, что произошло. Дайк выскочил за порог. На краю залитой мглой площади он уже видел факелы.

– Я встречу их тут. Пусть думают, что застали нас врасплох, - не тратя лишних слов, проговорил Дайк. - А вы уходите. Предупредите всех, кто на нашей стороне. Скорее!

Договариваться подробнее или спорить было некогда. Гвендис быстро накинула плащ. Она не успела после сна убрать волосы и только перевязала их лентой, чтобы не падали на лицо.

– Я к Эйонне! - сказала она.

Сполох подвел к порогу лошадь, смирную лошадку, которая раньше возила их кибитку, а потом помогала Тьору приволочь для возведения «каменного круга» самые большие плиты с окраин Сатры. Это не был конь-огонь, на котором сподручно совершать богатырские подвиги, но лучше, чем ничего.

– Садись, Гвендис, я подсажу. Быстрее.

Гвендис порывисто обняла Дайка.

– Мы тебя не бросим.

Он не успел даже ответить на объятие, как она отстранилась и подбежала к Сполоху. Тот ловко посадил ее на лошадиную спину, сам вскочил позади.

– Ничего, я без седла с детства ездил, с одной оброткой, - успокоил он Гвендис и пятками ударил лошадь в бока.

Великан Тьор вместе с Гедой кинулся выручать Адатту. У стьямма была здоровая, как оглобля, секира в руках.

Сполох гнал коня во всю прыть. Утешительница жила не очень далеко. Гвендис, сидя впереди, показывала дорогу. За лошадью крупными прыжками летел пес Серый.

На другом краю площади виднелись отблески факелов. Возле дома Эйонны Сполох осадил лошадь и, спрыгнув с ее спины, протянул руки Гвендис. Та соскочила и подбежала к двери, стуча и зовя подругу. Сполох и его серый пес настороженно ждали. Наконец из-за двери выглянула испуганная рабыня и сказала, что Эйонна куда-то ушла.

– Наверное, к Итваре! - догадалась Гвендис. - Сполох, скорее!

Они снова сели верхом. Вдруг впереди вспыхнуло дымное зарево. Дом Итвары был в огне. Рядом толпилась горстка вооруженных небожителей.

– Серый, взять их! - не задумался Сполох.

Пес тоже не задумался и с громовым лаем кинулся в бой. Сполоху некогда было помогать Серому. Ссадив с лошади Гвендис, он разбросал ногами горящий хлам у порога и стал вышибать дверь:

– Откройте! Итвара, открой!..

Небожители Сатры слишком давно не держали собак и привыкли считать их дикими зверями из зарослей. Когда Сполох натравил на них Серого, их потрясло, что пес слушается его - словно это какое-то колдовство! Погромщики с криками бросились врассыпную. Сполох с бранью оставил в покое дверь, сорвал с окон ставни и, задыхаясь от дыма, полез в проем.

Обшитый сухим, как трут, деревом каменный покой уже горел изнутри. Заслоняя руками от жара лицо, сослепу натыкаясь на какие-то вещи, Сполох заметался, отыскивая хозяина. Вдруг он увидел обоих. Итвара и Эйонна сидели за столом перед кувшином вина, она - у него на коленях, обхватив его руками за шею и положив голову ему на грудь. Один опрокинутый кубок лежал на полу, другой стоял на столе, на котором еще догорал светильник.

Сполох рванулся к двери, откинул засов и распахнул ее настежь. Из дома на улицу густо повалил дым. Подхватив Эйонну на руки, он выскочил на порог, опустил ее на мощеную улицу перед домом и, с хрипом захватив побольше воздуха в легкие, кинулся за Итварой.

Гвендис упала на колени рядом с подругой, поддержала голову, - блестящие волосы Эйонны стлались по грязному снегу. Гвендис оттянула веко, послушала сердце…

По лицу Гвендис текли слезы. Сполох вынес Итвару и положил рядом с утешительницей. Гвендис осмотрела и бывшего тиреса.

– Они не задохнулись. Они оба умерли раньше, - тихо сказала она. - Должно быть, приняли яд.

Сполох с черным от сажи лицом кашлял и никак не мог отдышаться, его опаленные волосы трепал влажный ветер.

Улица перед домом Геды была пуста. Дождь стих. Мостовая сделалась скользкой. Ее покрывал затоптанный снег, нога то и дело грозила попасть в выбоину. Геда с Тьором опоздали точно так же, как Гвендис и Сполох. Адатта навзничь лежал на улице перед домом, задрав подбородок к небу. Сперва Геда не разглядел его в темноте и несколько раз окликнул по имени. Вдруг у него перехватило горло. Геда сел рядом на снег, взял мертвого друга за руку. В другой руке Адатта все еще сжимал сломанный пополам клинок. Оружие досталось нынешним небожителям Сатры от дальних предков; за много лет не слишком умелого хранения сталь разъела ржавчина, и она потеряла прочность.

Без факела Геда не мог разглядеть пятен крови на одежде Адатты. У него еще теплилась надежда, что тот ранен, пусть даже и тяжело. Геда оглянулся на Тьора:

– Надо… в дом…

Услышав эти слова, Тьор молча передал Геде свою секиру и поднял убитого на руки. Геда вскрикнул: ему показалось, Адатта пошевелился сам. Но это порыв ветра покачнул в воздухе его полусжатую ладонь.

Геда открыл Тьору дверь в дом и проводил его в свой покой, где они ночевали с Адаттой. Тьор медленно опустил небожителя на разобранную постель. Геда всхлипнул без слез. Когда Адатта ночевал у него, он всегда уступал ему кровать…

– Мама! - он кинулся на женскую половину.

В Сатре не было настоящего лекарского искусства, но женщины, которым приходилось лечить собственных детей, обычно знали, что делать. Матери и жены небожителей Сатры жили в домах как ключницы и служанки, которые подавали на стол, прибирали, ухаживали за больными. Геда тоже вспоминал о матери чаще всего тогда, когда ему нужна была ее помощь. Так и теперь он, зовя мать, кинулся ее искать.

Мать пряталась вместе с рабами в их пристройке и вышла на голос сына, на ходу приглаживая темно-русые с проседью волосы. Когда Геда подбежал к ней, она протянула руки и быстро ощупала его одежду:

– Ты цел, не ранен…

– Адатта… - сдавленно сказал Геда и просительно заглянул ей в глаза. - Помоги…

Худая, высокая женщина в сером мешковатом платье, чуть сутулясь, как ее сын, поспешила в дом. На ходу она бросила распоряжение рабам, чтобы несли холст и воду.

Женщина наклонилась над кроватью, откинула рубашку с груди Адатты и поднесла светильник. Она увидела несколько глубоких ран. Кровь уже перестала течь. Мать Геды подняла глаза на сына:

– Адатта умер, - и закрыла раны рубашкой.

Геда опустился на колени перед матерью. Она обняла его стоя и прижала его голову к своему животу.

Темная шкура ночи из-за факелов стала пятнистой. В глазах Дайка плясали огни, он по-прежнему ждал на пороге собственного дома, а перед ним сгрудилась толпа небожителей. Шло время, промозглая ночь становилась все холоднее. Ничего не происходило. Даже Одаса Мудрый, который привел эту толпу и стоял в первом ряду, только переминался с ноги на ногу. Он должен был увлечь небожителей за собой, натравить их на дом Сияющего и сам показать пример храбрости. На подходе Одаса даже произнес речь, подбадривая всех защитить «Сатру в наших сердцах» и «быть достойными милосердия Жертвы».

Нарядить Одасу в спасители Сатры придумал Тесайя. Надо быть Одасой, чтобы не удержаться от искушения покрасоваться в ржавом железном зерцале. Пускай в случае неудачи он и отвечает за все, а как победитель Одаса Мудрый не страшен: он и победу растратит на высокопарные речи, он, должно быть, любую власть представляет как право наговориться всласть перед толпой.

Но у самого дома Сияющего перед глазами Одасы встала картина, будто он убит молнией, а остальные тиресы пожинают плоды победы. «Я не должен погубить себя! - спохватился Одаса. - Умереть легче всего, а моя жизнь нужна Сатре! Какие тяготы бы ни предстояло мне вынести в будущем, я не должен поддаваться искушению сложить голову прямо сейчас, в благородном, но бессмысленном порыве».

Дайк не знал, что происходит в городе. Он не облекался сиянием, - просто молча стоял перед собственной дверью, опустив руки и глядя прямо перед собой. Дайк понимал, что и сияние, и небесный огонь пригодится ему в последнюю минуту - и понимал еще, что не сумеет ничего сделать один, разве что испепелить молнией двух-трех самых рьяных.

Тесайя послал одного из сподвижников за Одасой Мудрым. Тиресы явились на площадь, но держались в стороне от толпы. Тесайя сделал отчаянную попытку вразумить Одасу:

– Спасение Сатры в твоих руках! Как ты можешь медлить, если еще недавно говорил: «Я возьму на себя это бремя!».

Но Одасу нелегко было поймать на слове.

– Я нужен Сатре живым, - сурово ответил он и стал укорять тиресов в недостатке мудрости, повторяя, что сберечь себя и остаться в живых иной раз труднее и достойнее, чем принародно броситься на верную смерть.

Опустив тяжелую голову, Сатвама сердито фыркнул. Дварна презрительно усмехнулся. Но сейчас не с руки было сводить счеты с Одасой. Перед домом Сияющего волновалась толпа. Еще немного - и небожители не выдержат напряжения, начнут расходиться.

– Если все снова разбегутся, как крысы, никто больше не поверит, что Дэву можно одолеть, - сумрачно произнес Сатвама.

Сатвама по-прежнему не испытывал никакой ненависти к Сияющему, но спокойно сознавал, что тот внес раздор в Сатру, поэтому должен исчезнуть. Общее дело несколько примирило их с Дварной. Твердый сказал:

– Твои «верные», Сатвама, разделены на дюжины. Прикажи начальникам: пусть поведут их в бой против Дэвы.

Справедливый слегка повернул к нему мощную шею:

– Ну, нет! Сияющий сведет на них небесный огонь, и я останусь без самых преданных своих сторонников. А я не люблю быть легкой добычей, тирес Дварна.

Дварна пожал плечами:

– По той же причине и я не брошу вперед своих лучших. Что же делать?

Сатвама обернулся к Тесайе:

– Послушай, Милосердный. Мы знаем, что ты умеешь опьянять небожителей рассказами о страданиях Жертвы и о вине наших предков. Ну, сделай что-нибудь! Сияющий - это Дасава. Вот и расскажи про Светоч, а потом пообещай «верным» спасение. Мол, если кто погибнет сегодня, тому обязательно достанется частица Жертвы. Не мне тебя учить!

Тесайя раздраженно ответил:

– Здесь, на площади - не только мои приверженцы! За своих я отвечаю, но вы все слишком много смеялись над моей пламенной верой, чтобы меня принимали всерьез и ваши сторонники.

Тиресы молча переглянулись.

– Что ж, остается одно, - наконец уронил Дварна Твердый. - Поведем их сами. Пусть бой рассудит, кому достанется царство.

Снова повисло молчание, на сей раз недолгое. Сатвама согласился:

– Пойдем все вместе. Кто выживет - тот пускай и владеет Сатрой.

Тесайя всплеснул руками:

– Вы оба - воины, а я…

– А ты надейся, что, если погибнешь сегодня, тебе обязательно достанется частица Жертвы, - холодно оборвал Дварна Твердый.

– Я не считаю это разумным. Почему бы заранее не бросить жребий? - взволнованно начал Одаса.

– Попробуй только отстать от нас, Мудрый, - я зарублю тебя на месте, - пообещал тирес Дварна.

Вскоре в далеком имении Гроны послышался топот копыт. Тимена, откинув рваное одеяло, выглянул из закутка, в котором спал. Сквозь щель в двери он увидел небожителя с факелом и женщину рядом с ним. Факел Сполох поджег от пожара, охватившего дом Итвары. Женщина была Гвендис. Тимена узнал их. Перед Сполохом, свесив язык, тяжело дышал Серый.

– Тимена! - Сполох ударил кулаком в дверь сарая, но тот уже отворял.

– Ну вот, пора уходить подальше в заросли. Пусть Геденна встречает пополнение… - сумрачно сказал Сполох, когда Тимена вышел к нему.

Гвендис тревожно оглядывалась в ту сторону, где остался Дайк.

Сполох тем временем рассказывал Тимене, что произошло и почему надо увести подальше в дебри всех сторонников Дэвы.

– Итвара и Эйонна умерли. Адатту убили. Мы обошли всех знакомых. Собрали, кто жив. Ждут в яблоневом саду, тут, на окраине. С ними Тьор и Геда.

– А Дэва? - быстро спросил Тимена.

Сполох горько махнул рукой:

– Остался на площади: или разгонит толпу, или уж они его там положат…

Гвендис дрогнула, бросила на него умоляющий взгляд:

– Сполох, мне нужно к нему.

– Не повезу, - уперся Сполох. - Незачем.

Взяв лошадь за оброть, он направился к яблоневому саду, где дожидались остальные беглецы. Поднятые среди ночи несколько семей хмуро сгрудились вместе, отворачиваясь от ветра. Но жалоб не было слышно. Даже дети под защитой матерей молчали.

Это были те, кому жить в Сатре давно стало невмоготу, поэтому они поддержали Сияющего в отчаянной надежде на перемену. Они сами знали, что дело может обернуться бедой, но считали, что терять им нечего. Вот почему теперь они безропотно готовились уйти в чащу лесов и одичавших садов древней Сатры.

Геда с виду был совсем спокойным, только его лицо показалось Тимене замкнутым, точно чужим.

– Ты тут, Грона? Все в сборе. Надо уходить, - произнес он.

Тимена до боли сжал кулаки.

– Нет, я просто так не уйду! Я им отомщу сразу за всех, я уничтожу всю эту проклятую Сатру, пусть ее больше не будет никогда! - вырвалось у него с такой яростной убежденностью, что остальным показалось - он сошел с ума.

– Как ты один погубишь всю Сатру, Грона? - перебил его Сполох. - Брось. Пойдем.

В хлопающем на ветру плаще, без украшений, Тимена задыхался от ярости и горя, ему было больно дышать. Они, небожители, так гордятся своей чистотой и причастностью к Жертве. Так боятся мира вокруг! Что ни делай, как ни пытайся изменить жизнь, только попробуй любить кого-нибудь, дружить или надеяться на лучшее будущее - убьют. Как Грону, как Адатту, Итвару. Как скоро убьют Дэву.

Но он, Тимена, сейчас сметет Сатру, страну небожителей, с лица земли. Поднимая кулак и тряся им перед лицом, он представил опустошенную землю и перепуганных, жалких ее обитателей, бессильных перед живым миром. С горящими глазами, сжимая кулаки еще крепче, отчетливо чеканя слова, Тимена проговорил:

– Я - могу! Дэва их пощадил, а я их всех… я не пощажу. Я когда жил в зарослях, видел пригорок такой, а на нем - каменный столб. А под ним сердце Сатры. Надо его вырвать с корнем… Вырвать у Сатры сердце. Пусть они все здесь сдохнут. Осквернятся и сдохнут! - злорадно повторил Тимена.

Теперь ему показалось, что стало даже легче дышать, а комок боли в груди, от которого хотелось выть, растекся теплом.

Небожители сперва онемели, потом заговорили все разом. Этого нельзя было даже вообразить - чтобы кто-нибудь осмелился коснуться сердца Сатры. Пока самоцвет с небес хранится в земле, земля в границах Стены считается чистой. Вынуть сердце - это означает конец самому народу небожителей. Они останутся лицом к лицу с Обитаемым миром. Им уже больше не будет обещана Жертва. Тимена только непреклонно качал головой.

– Я уже решил. Конец Сатре и вот этой, - он топнул ногой о землю, - и «Сатре в душе»!

– Нет! Грона, не надо, они все сойдут с ума от страха, если узнают! - внезапно воскликнула Гвендис.

– А ты думаешь, я им не скажу? Я нарочно пойду к тиресам на площадь и скажу, - вне себя, бросил Тимена. - Конечно, узнают!

Он готов был дать тиресам закидать себя камнями, как Грону, лишь бы воочию увидеть плоды своей мести.

– Грона, не надо! - Гвендис протянула к нему обе руки. - Не надо мстить, лучше спаси Дэву. Его же убьют, а он старался изменить жизнь в Сатре!

Блеск в глазах Тимены погас. Смягчившимся, тихим голосом он ответил:

– Ты знаешь, как его спасти? Тогда я не буду мстить. А что надо делать?

Элеса со своими товарищами грелись у костра в развалинах, передавая друг другу долбленую баклажку с вином. Отхлебывая вино, Элеса запрокидывал голову, и на его напряженной шее было видно облегающее серебряное ожерелье. Рукав сползал с запястья, на котором блестела заплетенная косицей полоса браслета. Ночь была - их время, ночью из-за них никто в Сатре не смел соваться на улицу.

В вино был подмешана дейявада, - Элеса сам насушил ее еще с лета. Под конец зимы с особенной силой начинает мучить тоска, и на это время он привык запасать побольше бодрящего зелья. Волосы у Элесы стали еще реже, черты - резче. Подбородок неровно побрит, вдоль щек - резкие складки. Казалось, за зиму он постарел. Так же безрадостно выглядели его друзья. У всех на плащах - давний слой грязи.

Услышав шум и крики неподалеку, Элеса вскочил на ноги.

– Пойдем смотреть, - бросил он.

Остальные потянулись за ним. Они увидели, как факельное шествие удаляется от дома. Дверь была выломана. На пороге лежал убитый хозяин. А воины с факелами уже высаживали дверь в дальнем конце улицы.

– У-у! - присвистнул Элеса. - Тиресы кого-то режут, а нам-то и не доложились! Что ж так! Позвали бы - мы бы им помогли.

Его ребята уже бросились "помогать". На женской половине, распугав плачущих рабынь и домочадцев, они захватили хлеб и кувшин с вином, кусок копченого мяса. Граненый кубок с алмазами один из грабителей небрежно смахнул со стола на пол. Элеса наклонился к трупу хозяина и вынул у него из руки ржавый меч, которым тот пытался защищаться, пока был жив. Его друзья вывалились из дома, передавая друг другу прихваченный кувшин. Вино текло по лицам и по одежде. Хозяина так и не отодвинули с порога, гурьба грабителей просто переступила через него. Трое остались в доме в поисках хозяйки или молодых рабынь.

– А ну дай, - Элеса вырвал кувшин у приятеля, сделал несколько крупных глотков, оскалился, почувствовав прилив веселья.

– Пошли за тиресами! - махнул он рукой.

– Смерть Дэвасатре! - кричали впереди.

Друзья Элесы невольно подхватили клич.

Они двинулись вслед за факелами, грабили, снимали одежду с трупов, залезали в погреба. Погром настиг не только тех небожителей, которых весь остаток зимы слишком часто видели рядом с Сияющим. Не было спасения никому по дороге толпы. Шайка Элесы и немало других жителей окраин присоединились к веселью. Начали громить дома. Ломали столы и скамьи, резали клинками старинные гобелены и покрывала, крушили в черепки глиняную посуду, выпускали сено из подушек. А когда погромщики уходили, из соседних домов выглядывали небожители победнее и решались зайти в разрушенный дом, на случай, если там осталось, чем попользоваться.

Вдруг Элеса почувствовал, что его опьянение прошло. Впереди неслось: "Смерть Дэвасатре!"; сзади кричали, хохотали, выли его собственные охмелевшие спутники. Элеса почувствовал, что ненавидит и тех, и других, ненавидит всё вокруг.

– Они идут к Сияющему, - беспокойно проговорил один из спутников Элесы.

– Я что, не вижу? Или не слышу? - лицо Элесы исказилось от яростной усмешки. - И мы туда идем. Подеремся с Сияющим или с тиресами. Я еще не решил!

– Но Дэва сведет небесный огонь!

Элеса почти зарычал, присев на полусогнутых ногах, словно готов был броситься на друзей.

– На вас всех пора свести огонь! На всю нашу поганую Сатру, а на вас - на первых! Да нет, какой там огонь, это слишком хорошо для вас! - Элеса сплюнул. - Вас просто утопить в дерьме. Трусы. А Тесайе и Одасе выпустить кишки. Вот это будет правильно!

Спутники Элесы попятились от него.

– Ну? - прикрикнул он резким голосом. - Испугались? Все вы - меня одного? Как же мне надоели ваши трусливые рожи! Только и знаете, что сбиваться в стаи и всюду таскаться за вожаком. Вы такое же отребье, как «верные» тиресов. Для чего вы вообще нужны?

– Ты чего, Элеса? Своих?..

– Ладно, это у него бывает, это пройдет, - послышались голоса.

– А, привыкли! - Элеса засмеялся неприятным, сухим смехом. - Привыкли, что я пошумлю и отойду. Нет, хватит. Я уйду от вас к Сияющему. Буду на его стороне. Лучше сейчас подохну вместе с ним, чем жить с такими, как вы. А вы сгнивайте одни, потому что без вожака вы и шагу ступить не можете. Идите служить тиресам.

На площади нарастал шум. Невдалеке алело зарево нового пожара. Элеса постоял еще несколько мгновений. Он выпрямился и посмотрел в глаза каждому из своих бывших друзей. Те хмурились, отводили взгляд. Элеса махнул рукой и повернулся, быстро пошел на площадь.

Один из его спутников посмотрел вслед Элесе, поднял с земли первый попавшийся в темноте камень, взвесил в руках и запустил в бывшего предводителя. Камень попал ему в голову. От удара Элеса пошатнулся и упал лицом вниз. Он попытался приподняться на руках. Но бывший приятель уже заносил над ним второй камень - смертельный.

А на площади шел невиданный в Сатре бой. Когда толпа во главе с четырьмя тиресами обрушилась на него, Дайк просиял и свел с небес огонь, но это оказалось больше страшно, чем на самом деле разрушительно. Несколько оглушенных или убитых остались лежать под ногами. Вызвать молнию второй раз Дайк не успел. Облеченный сиянием, он выхватил меч. Сияние ослепляло нападающих и напоминало, что перед ними - небожитель, обладающий древней силой, может быть, сам Дасава, выходец из плена Ависмасатры.

В это время все ближе к площади по улицам города неслась вскачь лошадь. Сполох, усадив Гвендис перед собой, гнал изо всей силы. Гвендис склонилась к гриве, и волосы ее развевались по ветру, трепетал широкий подол платья. Серый бесшумно и быстро бежал за конем мимо разгромленных домов, распахнутых дверей, перепрыгивая через трупы убитых. На подступах к площади им преградила путь шайка погромщиков. До Гвендис донеслось: "Смерть Сияющему!"

Сполох осадил коня, спрыгнул и помог ей спешиться.

– Ну, утешительница… - ему нравилось называть ее этим словом небожителей, хотя, должно быть, он не совсем понимал, что оно означает. - Делай сейчас, как я скажу. Я да Серый проложим тебе путь. Ты беги на площадь, спасай своего милого. Я тут как-нибудь отмашусь!

В ответ Гвендис быстро поцеловала его в щеку. Тот не смутился. У Сполоха в Козьем Ручье была большая семья, и он привык, что так его целуют сестры.

Сополох с палицей кинулся вперед, но, обогнав даже его, первым в кучу погромщиков врезался Серый.

Гвендис метнулась мимо них. Впереди на площади, возле дома Дайка, она увидела светлое пятно. Гвендис догадалась: это сам Дайк, облеченный сиянием. Факелы мелькали огненными точками во тьме и окрашивали ночной воздух красным.

– Серый, беги, охраняй Гвендис! - услыхала она за собой окрик Сполоха.

Почти тотчас же рядом с молодой женщиной возникла косматая серая тень. Гвендис выбежала на площадь.

– Небожители! - она напрягла голос изо всех сил. - Перестаньте сражаться, послушайте меня!

Помогая ей, Серый разразился оглушительным лаем. От этих неслыханных звуков бой на мгновение затих и толпа обернулась к Гвендис.

– Мы захватили сердце Сатры, - громко сказала она. - Если не верите - слушайте: оно зарыто в земле под каменным столбом в залитом смолой железном ларце, это - самоцвет, который ваши предки принесли с неба. С собой у меня его нет! - крикнула она, видя, как заколебалась толпа. - Если хотя бы волос упадет с головы Дэвы, Грона унесет сердце Сатры за Стену, и последняя в мире Сатра навсегда осквернится.

Дайк стоял, опираясь на меч: его шатало, бой отнял все силы. Еще немного - и он не сумел бы поднять для удара руки.

– Гвендис!.. - выдохнул Дайк, не расслышав самого себя.

Толпа разразилась такими стенаниями и воплем, что, казалось, земля уже горит у них под ногами.

– Приди, Жертва, спаси нас! - взывали небожители к небесам.

Но, как обычно, небеса не отвечали. Гвендис ждала, не зная, кончится ли это неистовство тем, что в безысходности толпа растерзает и Дайка, и ее, или жители Сатры подчинятся ее воле. Вокруг нее все расступились. Гвендис хорошо разглядела мощного приземистого Сатваму, который порывисто размахивал руками - должно быть, добивался, чтобы все замолкли.

Крики наконец стихли совсем. Немая толпа была еще страшнее вопящей.

– Утешительница Гвендис! Ты и твои друзья сделали ужасное дело, - раздался низкий голос Сатвамы. - Пусть Дэва уходит с тобой. Но верни и ты сердце Сатры! Ты знаешь меня, утешительница, я не делаю зла без нужды. Умоляю тебя об одном: пусть Сияющий даст клятву навсегда уйти за пределы Сатры и больше никогда не появляться на нашей земле. Тогда исчезнет единственная причина, по которой мы нынче пролили кровь. Мы отпустим Сияющего на все четыре стороны, а ты верни сердце Сатры, иначе нас постигнет отчаяние и безумие.

– Клянись, Дайк! - произнесла Гвендис.

– Клянусь покинуть Сатру и не возвращаться, - хрипло проговорил Дайк.

Рубаха на нем была изорвала и в крови, волосы дико всклокочены. На груди висела серебряная подвеска из плотно переплетенных полос металла со скругленными углами: подарок Итвары.

– Расступитесь! - приказал небожителям Сатвама. - Пусть Сияющий и его утешительница уходят.

Толпа раздвинулась, и Гвендис подбежала к Дайку. Сатвама тем временем исподлобья огляделся. Среди убитых, которые лежали у входа в дом, он узнал Дварну. Статное тело Дварны Твердого раскинулось у самого порога. Совсем побелевшее и сразу осунувшееся лицо было ничуть не искажено и спокойно.

Одасы не было видно нигде. Сатвама только поморщился: какая разница… Тесайя сидел, прислонившись к стене дома. Его волосы, всегда красиво ниспадавшие на плечи, спутались, полное лицо посерело. Тирес закусил губу, держась за грудь. Между пальцами сочилась кровь. Рядом с ним, неловко горбясь, стоял на коленях художник Орхейя, прикрыв его руку своей рукой и поддерживая голову тиреса. Сатвама брезгливо отвел глаза от этой жалкой фигурки и посмотрел в упор на Тесайю. Мелкая дрожь сотрясла раненого тиреса.

"Сатре нужен один царь, - мелькнуло у Сатвамы, и он усмехнулся. - Страна уже устала от междоусобиц тиресов, один из которых проливает сладкие слезы, другой посылает своих «верных» в огонь… впрочем, Дварны больше нет. А Одаса… пустое место».

Сатвама подошел к Тесайе. Тот протянул перед собой окровавленную руку. Полные губы беззвучно что-то шептали.

– Это на благо Сатры, - не обращая внимания на застывшего с огромными, расширенными глазами Орхейю, Сатвама ударил тиреса острием в живот.

Хрипя, Тесайя сполз по стене и упал, съежившись в луже крови. Орхейя с безумным взглядом хватал ртом воздух.

– У Сатры один царь! - возгласил Сатвама. - Тесайя умер. Дварна мертв.

Над площадью повисло молчание. Вдруг заревели от восторга "верные" Сатвамы. Крик подхватили наконец и остальные небожители, даже Кесара - бывший приближенный Тесайи. Только художник Орхейя, дико озираясь, вскочил и бросился прочь, с неожиданной силой расталкивая толпу.

Перекинув руку Дайка себе через плечо, Гвендис поддерживала его. Дайк не только выбился из сил - он был изранен. Ни одна рана не была опасной, но от них рубаха Дайка пропиталась кровью, и сам он начал слабеть. Потрясенная смертью Тесайи, Гвендис торопила его: «Пойдем!» Ей хотелось лишь одного: поскорее увести Дайка из этой страны ужасов.

А Эрхе-Алтан среди ночи гнала свою мохнатую лошадку туда, где пылало зарево. Его алый отблеск смешивался с рассеянным светом луны, и лицо Эрхе озарялось то призрачно-белым, то розовым. Черные косы, спадающие из-под островерхой шапки, били ее плечам.

Оказавшись на узкой дороге между неуютных каменных юрт, Эрхе увидела: здесь и правда война. Ее лошадка смело переступала через убитых, которые порой попадались ей на пути, откуда-то доносились причитания и женский плач.

Эрхе хмурилась: она боялась, что Сполох тоже где-нибудь лежит мертвый. Ветер сильно пах дымом. Полудикой прыгучей лошадке Эрхе это совсем не нравилось, да и степнячке было не по себе с того самого мига, как ее лошадь перескочила через руины стены. Эрхе привыкла к своему особому умению чувствовать степь, которое передалось ей от матери-ковыльницы. О таких, как она, говорится, что они видят на сажень сквозь землю. Эрхе и правда особым чутьем находила воду, не приглядываясь, знала, где направление на полночь и на полдень, где восход и закат, и сколько времени остается до сумерек. А здесь, в каменном стойбище, хотя из мостовой там и сям торчали пучки прошлогоднего ковыля, Эрхе утратила чувство направления. «Плохое место», - думала она.

Пару раз, заслышав шум драки, Эрхе направляла лошадь туда, - вдруг Сполох?.. Но дрались всякий раз какие-то чужие люди. И Эрхе уносилась от них верхом, а они с недоумением и страхом провожали ее глазами.

А вот опять дерутся на узкой дороге, которая ведет на большое, колышущееся огнями каменное поле! Сколько врагов нападает на одного, а он не сдается!

И вдруг Эрхе встрепенулась: это же Сполох. Зоркий глаз степнячки даже в сумраке угадал знакомую стать, льняные волосы, перехваченные ремешком. Сердце отчаянно забилось от радости, с пронзительным кличем Эрхе натянула лук.

А Сполох по дороге на площадь, зажатый в кольце погромщиков, уже было простился с жизнью. В помрачении схватки он не слышал стука копыт. Мимо его уха просвистел воздух. Небожитель, который занес над ним меч, замер и захрипел, поднял руку к горлу. Из горла торчала прилетевшая неизвестно откуда стрела. Сполох попятился и обернулся. Прямо на него из темноты улицы несся приземистый конь с маленьким всадником, державшим в руках лук. Всадник осадил коня и спрыгнул с седла. Сполох узнал мохнатую лошадку Эрхе и саму дочь ковыльницы в островерхой шапке, с рассыпавшимися по плечам черными косами. Кочевница дико крикнула: заслышав этот клич, ее лошадка была приучена пускаться вскачь. Маленькая мохнатая лошадь унеслась прочь, а Эрхе вырвала из ножен саблю и оглянулась на Сполоха - сверкнули белые зубы: «Я тебя нашла, северянин!»

Множество небожителей с площади пошли вслед за Гвендис. Она обещала вернуть им сердце Сатры возле руин Стены.

По пути наткнувшись на кучку погромщиков, Сатвама приказал своим «верным» их разогнать. Погромщики бросились врассыпную. Сполох с палицей и Эрхе с легкой саблей остались стоять посреди улицы. Ночной сумрак уже рассеивался, небо серело. Эрхе оглянулась на своего северянина и увидела, что у него лицо все выпачкано сажей. Эрхе против воли удивленно заулыбалась, но он смотрел по-прежнему, упрямо нахмурив брови.

Гвендис поддерживала под руку Дайка. Серый их охранял, пристроившись сбоку, но, увидев Сполоха, одним движением мощных лап оказался около него - точно перелетел. Такого прыжка даже трудно было ожидать от громадной собаки. А Серый, тихо заскулив, сел у ног Сполоха, глядя на него полными укора карими глазами.

– Ничего, брат Серый, больше я тебя от себя не отошлю, - пообещал парень, понимая его так ясно, как будто пес говорил человеческим языком.

Сполох одобрительно положил руку на холку Серого.

Толпа продолжала иди вслед за Гвендис и Дэвой, от которых зависела судьба сердца Сатры.

Все больше светало. Было видно, что плащ и подол платья Гвендис от скачки верхом заляпаны грязью. Волосы ее совсем рассыпались, длинные пряди свисали на лицо, она отбрасывала их движением головы. Полуодетый Дайк в изорванной рубахе дрожал от холода.

– Сполох! - у Гвендис упала тяжесть с души. - Ты жив!

Тот, тяжело дыша, перевел на нее взгляд.

Эрхе узнала Гвендис. Глаза дочери ковыльницы заблестели, заблестели и зубы. Толстые черные косы свисали, перекинутые на грудь, до самого пояса.

– Гвендис! - Эрхе, стащив с головы шапку, подбежала к подруге. Гвендис со слезами на глазах протянула ей свободную руку. Пальцы девушек сплелись.

– Какая долгая была зима, - вздохнула Эрхе. - Я скучала, скучала и прискакала. Твой друг сильно ранен? - Эрхе встревоженно кивнула на окровавленную одежду Дайка.

– Это все вздор, Эрхе, - глухо ответил за себя Дайк.

До сих пор он никогда не бил насмерть - во всяком случае, на своей короткой памяти. Не собственные раны, а пролитая нынче кровь небожителей и ночной погром Сатры давили на его душу, как рухнувшая плита Стены.

Гвендис слышала, как трудно ему дышать, как у него колотится сердце.

– Потерпи, - шепнула она ему.

Дайк решительно выпрямился, но словно какой-то мрак застилал ему глаза. За окоемом уже встало солнце. А Дайку чудилось, что теперь ему навсегда придется нести в себе этот мрак разгромленной Сатры.

Часть 6

Путь через степь был каторжным. И кибитка пропала в Сатре, и нужные в походном хозяйстве вещи. У Дайка не было даже плаща, он остался в нижней рубахе, и та изорвана и перепачкана кровью. Выручил Геда - отдал ему свой. Геда увел мать и рабов в заросли, они прихватили с собой из дома все, что успели.

Тирес Сатвама получил сердце Сатры назад.

Гвендис послала Сполоха взять у Тимены самоцвет и привезти в условленное место у самых развалин Стены. Сполох поскакал к Тимене, а с ним и Эрхе, которая нашла и поймала свою лошадку. Эрхе твердо решила защитить и сберечь Сполоха, поэтому не отставала от него ни на шаг.

Воины Сатвамы сопровождали Гвендис и Дайка до самой границы Сатры. Очень скоро прискакал Сполох с крупным самоцветом в поднятой руке, который ослепительно переливался под солнцем - точно огонь меж пальцев. В нескольких шагах, неподвижно застыв в седле, с луком наготове ждала Эрхе.

Воины Сатвамы пропустили Гвендис и Дайка к границе. Как только они перебрались через руины Стены и оказались на «скверной» земле, Сполох крикнул: «Тирес, лови!» - и бросил Сатваме самоцвет. Тирес Сатвама поймал на лету драгоценный камень. Его «верные» и притихшая неподалеку толпа взревели с радостью и облегчением. Не дожидаясь, пока они смолкнут, Сполох пустил коня через руины в объезд поросшей мохом плиты, а за ним прямо через преграду перелетела прыгучая, как кузнечик, лошадка Эрхе.

Больше нога Дайка уже не ступала на землю Сатры. Он сдержал слово, которое дал Сатваме, и даже с Тименой простился через границу: Тимена остался по одну сторону развалин, а Дайк со спутниками - по другую.

Было светло и ветрено. Ветер за много лет нанес в каменные щели почвы, и теперь прямо на плитах шумел разросшийся кустарник. Взявшись корнями за почву, он понемногу прошил и камень.

Тимена вышел из-за кустов. Он хорошо знал эту местность. Неподалеку была яма, где он осенью варил дейяваду. Но теперь он стал Гроной и больше не пил эту траву. На спутанных длинных волосах - серебряный венец, рукава рубахи обтрепались, и один порван по длине до локтя - Тимена зацепился за острый корешок, когда выкапывал сердце Сатры. На худощавом запястье - почерневший от времени браслет.

Тимена так и не спал ни минуты с самой ночи погрома. Возле землянки в зарослях он и Геденна собрали женщин и детей, старуха разожгла костер, накормила их похлебкой. Дав приют беглецам-небожителям, Тимена отправился проститься с друзьями.

– Они никуда не пойдут из-за Стены, - сказал Тимена. - Для них покинуть землю Сатры - хуже гибели… Просто это уже в крови.

– Ну, а ты?.. - Дайк вздохнул. - Останешься, знаю…

Тимена начал рассказывать:

– Я решил вот что. Сатра так велика, что никто даже не представляет, где она кончается. На западе вот эта Стена… ну, развалины. А что там к северу и дальше к востоку, докуда идет Стена - никто уж давно не проверял. Заросли такие, что в них можно заблудиться и целые недели бродить. Тиресы… то есть Сатвама, - лицо Тимены исказилось от ненависти, и он потряс головой, пытаясь овладеть собой, - он туда не сунется никогда. Он сердце Сатры перезакопает поближе к себе и будет там жить и бояться. А мы уйдем в заросли, далеко, на северо-восток, - голос его зазвучал мягче. - И построим там свою Сатру. Я им сказал, нашим бродягам и новым беженцам, что уведу их. Они хотят жить так, как говорил ты, Дэва… и Грона, - добавил он тише. - Ну а раз Грона - это теперь я, и я поведу небожителей осваивать землю, то мы построим Гронасатру.

– Ты будешь царем? - спросил Дайк.

Превратившись в Грону, Тимена вправду очень быстро сделался каким-то другим. Он возмужал, и руки стали более мускулистыми, и сам шире в плечах, крепче. И лицо - уже не лицо умирающего от истощения дикаря, а вытянутое, взрослое лицо с резкими скулами, твердым подбородком, худое от внутреннего напряжения и переживаний.

А ведь когда Тимена впервые появился в доме Сияющего, глаза у него часто бывали пустые, а взгляд казался остановившимся. Теперь Тимена стоял, выпрямившись, подняв голову, и казался уверенным в себе.

– Получается, я буду царем, - подтвердил Тимена и тут же объяснил на свой лад. - Я буду, как Геденна: устраивать жизнь. Дейяваду не будем пить просто так, а только как лекарство. Рабов и свободных у нас не будет. Будем один народ. Будем работать все вместе. Придет весна - разобьем огороды, понемногу, как будет нужно, выкорчуем заросли, - говорил Тимена. - Поле тоже будет общее. Начнем охотиться и ловить рыбу, как Сполох научил. Женщины будут ткать. А жить где? Землянок нароем. А потом… Геда говорит, что Тьор учил его строить - а камня кругом много.

– Геда остается? - с жалостью спросила Гвендис. - Я думала, он хочет пойти с Тьором…

– Он сказал, что здесь его мать. Здесь убили Адатту… - Тимена замолчал, опустил голову. - В общем, он остается.

Тьор одобрительно сказал:

– Хорошо. Геда научит вас слушаться своих матерей, как стьямма. Тогда будет порядок.

– Это верно, - подтвердил Сполох. - Хорошо, что с вами есть женщины. Костер хозяйке Ярвенне не забудьте разжигать! Тогда Вседержитель позволит ей вам явиться или пошлет другого небожителя… или красавицу-небожительницу.

У Тимены слезы подступили к горлу. Он подавил их и с трудом улыбнулся, но выговорить ничего не смог, боялся - задрожит голос. Медленно кивнул.

– Будем праздновать, научимся радоваться… - наконец тихо обещал он, глядя, как на востоке, над Сатрой висит красный шар солнца.

– Собак-то приручите! - спохватился Сполох, у ног которого сурово сидел Серый. - Там их полно в зарослях - это не волки, а псы… Я ручаюсь, что Серый все понимает, он умный, почти как человек. Оно и понятно, раз он родом от небесных небожительских псов, - Сполох слыхал это от Дайка и очень гордился Серым. - Так вы с ними поладьте: договоритесь, гостинца дайте… А потом хорошо бы у Эрхиной бабули лошадей прикупить. У вас тут золота и серебра - как грязи, надо обязательно торговать.

Наконец все напутствия и прощальные слова были сказаны. Тимена помахал рукой и исчез в кустарнике. Гвендис отвернулась. Она не могла сдержать слезы, думая об Итваре и Эйонне и о том, что в Гронасатру они могли бы принести знание и красоту. Много без чего придется обходиться новой Сатре, и она похожа на семечко, которое ветер занес в развалины Стены: или уцепится корнями и прошьет даже камень, или сгинет.

Гвендис села на степную лошадку позади Эрхе-Алтан. На другой лошади ехал Дайк, а Сполох вел ее за оброть, как княжеского коня ведет под уздцы стремянный. На третий день пути Дайк сказал, что собрался с силами и пойдет дальше сам. Гвендис смогла пересесть от Эрхе на освободившуюся лошадь. Кобыла степнячки теперь могла отдохнуть от непривычной ноши.

В степи таял снег, и часто путникам приходилось брести по колена в воде так долго, словно они взялись перейти вброд безбрежное, но мелкое море, из которого торчал спутанный прошлогодний ковыль. Изредка Эрхе удавалось подстрелить птицу, иногда возвращался с задушенным зайцем в зубах грязный и мокрый Серый.

Душа Дайка была переполнена тоской. Сколько хватало памяти, он вспоминал свою жизнь, и видел, что она все время была только несчастной и никчемной. Он лежал в благотворительной больнице, почти не сознавая, жив или мертв, потом бродяжничал, считал себя сумасшедшим, - и из-за этого стыдился людей. Не помнил никакого ремесла, не мог ничего заработать. Все, чего ему удалось однажды достичь, - это принести в подарок Гвендис самоцвет Бисмасатры. Из-за страха перед безумием он избегал и Гвендис, так что отдал ей камень и хотел больше никогда не возвращаться. Она сама его нашла и привела в дом.

Но велика ли заслуга - увидать во сне драгоценный камень и выкопать его из земли? Кто бы с этим не справился?

Потом Гвендис сидела с ним по ночам, когда ему снилась Сатра и в очередной раз охватывал страх сойти с ума. Он уцепился за надежду, что его опознают как княжича Гойдемира. Но он лишь получил горький урок, когда нарочно приехавший в Анварден Гойдемиров брат отверг их родство.

Ради него Гвендис покинула дом и отправилась на поиски Сатры, и ради него готова была остаться в этой падшей стране навсегда. Гвендис оделяла его, давала, дарила, а он тратил, терял, упускал. Не только она… Он утратил Итвару, Адатту, Эйонну. Тех, кто поверил в тиреса Дэву. Сберег себя Грона и кое-кто еще - но это не благодаря Дайку.

Талый снег сковывал ноги. Остановку сделать было негде: кругом снег и вода. Эрхе обещала вывести на возвышенность, где будет суше, - там можно передохнуть. Все выбились из сил. Только Дайк за душевной болью не чувствовал усталости тела. Ему казалось, он сыт одним своим горем - он и голода тоже не чувствовал. «Чего я не сделал? - спрашивал себя Дайк. - Я и вправду должен был устроить «очистительную неделю» тиресам и стать царем Сатры после погрома? Я Сияющий, и должен был сводить небесный огонь на головы непокорным?.. Неужели в этом-то я и был неправ… Тимена хотел, но не мог этого сделать, а мог - я один…» Эти безысходные мысли подтачивали его душу.

Дайк стал избегать говорить начистоту с Гвендис. Он не хотел, чтобы она по-прежнему утешала, оделяла и одаряла его, потому что не верил в самого себя.

За время пути наступила настоящая весна. Степь ожила, зазеленела, в ночи снова замерцали глазами ковыльниц. В небесах проходили целые караваны птиц, которые возвращались из теплых краев, с зимовки. Словно вставшие из-под земли старинные кочевничьи орды, перекатывались под ветром поля диких тюльпанов и маков.

Добывать пропитание путникам стало легче и спать по ночам - теплее. Но одежда и обувь уже не годились, и усталость мешала измученным людям разделить со степью ее радость. У Дайка выросла борода. У Тьора и Сполоха подбородок еще толком не зарастал, они были слишком молоды.

Однажды утром Эрхе на своей лошадке ускакала вперед, потом вернулась и сказала:

– Скоро в стойбище придем. Меньше, чем половина луны, осталась.

Все с надеждой и нетерпением стали вглядываться в окоем. Но нынче надо было еще дойти до привала.

Эрхе на лошадке поравнялась с шагавшим Сполохом. Рядом с ним трусил Серый. Эрхе нагнулась в седле - косы соскользнули и свесилась с ее плеча:

– Ты возьмешь меня в жены, северянин?

– А как же, - без удивления, уверенно сказал Сполох. - Ясное дело, возьму.

Эрхе сверкнула черными глазами, выпрямилась и, не скрывая радостной улыбки, велела:

– Тогда, как приедем в стойбище, иди к бабке и спроси, какой выкуп за меня хотят. Смотри, она может большой выкуп попросить!

И, издав звонкий клич, унеслась на лошадке далеко вперед, так, что только косы мелькнули. Серый радостно залаял ей вслед, а Дайк проводил пустым, смертельно усталым взглядом.

Наконец вдали степь запестрела - это на свежей весенней траве паслись табуны. Бабка Эрхе в окружении снох, сыновей и внуков вышла встречать гостей. Качая головой, цокая языком, велела освободить для внучкиных друзей юрту, убрать коврами, и запретила их тревожить.

Не помня себя от усталости, Гвендис нашла силы только помыться в ручье, смешивая холодную талую воду с нагретой из котелка, и натянуть на себя одежду степнячки вместо грязного, изорванного платья, которое она не снимала с самой Сатры. Выпив плошку кобыльего молока, она легла ничком на ковер в гостевой юрте и проснулась только через сутки.

Но здоровье ее, казалось, было подорвано. С трудом Гвендис поднялась и вышла под отрытое небо, чтобы глотнуть свежего воздуха - но от запахов костра, мяса, которое постоянно коптилось возле юрт, навоза, травы - всех запахов, что повисали над стойбищем, - ей сделалось совсем худо.

Дайк - тоже одетый, как степняки, в перетянутый поясом халат, - заметил, что Гвендис нездоровится. Но она ответила, что просто еще не отдохнула и снова хочет поспать. Гвендис легла, а заросший, хмурый Дайк молча сидел на ковре рядом, охваченный стеснявшим грудь страхом, что ее болезнь усилится.

Эрхе взяла на себя попечение о друзьях. Она распоряжалась, чтобы гостям всегда хватало пищи, сама приносила к ним в юрту похлебку и копченое мясо, кислое кобылье молоко, - и с особенным значением, переговариваясь с ним глазами, подавала еду Сполоху.

Гвендис и на другой день отказалась есть. Казалось, отдых не шел ей впрок. Эрхе всплеснула руками:

– Ты больная совсем. Голова болит? Ноги болят? Пойдем к бабке!

Дайк вскочил, чтобы поддержать жену: опираясь на его руку, Гвендис вышла было из юрты, прошла несколько шагов. Но в глазах у нее потемнело, и она попросила снова вернуться.

Тогда Эрхе сама привела бабку к ней.

– Болеешь, шаманка? - бабка зорко всмотрелась в лицо больной, села в изголовье.

– Голова кружится, тошнит, - приподнимаясь на локтях, сказала Гвендис.

Бабка сощурила узкие глаза, нагнулась к уху молодой женщины и тихонько задала несколько вопросов. Гвендис только кивала.

Бабка усмехнулась и перевела глаза на Дайка.

– Отцом будешь, - и снова обернулась к Гвендис, - подожди немного, тошнота пройдет. Эрхе тебе травы заварит, пей. Сильно не бегай, верхом быстро не скачи, много ешь.

Дайк закрыл руками лицо. Он боялся только одного: что старуха ошиблась. Но как она могла ошибиться, у нее ведь много своих детей… У Гвендис будет ребенок, которому он, Дайк, отец! Это Дайк дал его ей. Ребенок, который еще не родился, сделал его для Гвендис защитником и опорой. Все прошлое отступило, померкло. И нищий бродяга в порту, и Дэва - изгнанник из Сатры - все отодвинулось. У Дайка появилось собственное, особое предназначение, которого за него не мог выполнить никто другой.

Сполох не тянул: как приехали, переоделся, поел и отправился к бабке сватать Эрхе. Старуха сидела в своей юрте среди ковров, поджав под себя ноги, на шее позванивали узорные бляхи. Навстречу Сполоху она блеснула узкими глазами, кивнула головой:

– Садись!

– Свататься пришел, бабушка, - сказал Сполох, садясь на ковер на колени, как кочевник.

Бабка ждала молча. Сполох решительно посмотрел ей в глаза:

– Хочу твою внучку Эрхе-Алтан взять в жены.

Бабка не удивилась, важно кивнула:

– Большой выкуп нужен. Эрхе - хорошего рода. Дай за нее три коня, шесть волчьих шкур и подарки ее родне.

Бабка начала перечислять, какие именно нужны лошади (Сполох заметил про себя, что крестьянской клячонкой тут не отделаешься!) и какие подарки. Но гордость не позволяла торговаться. «Была не была, - мелькнуло у Сполоха, - чует мое сердце, что мне повезет».

– Ладно, - сказал он. - Через год будут сваты. Только помни, бабушка, что Эрхе теперь мне обещана. Пусть ждет меня год, никому другому ее не отдавай.

Старая мать рода подтвердила:

– Эрхе обещана тебе, это так.

Путники прожили в стойбище степняков до тех пор, пока не набрались сил для нового дальнего пути. Недомогание Гвендис прошло. Она чувствовала себя совсем бодро, и ей нравилось уходить в степь - любоваться просторами, сплошь усыпанными цветами. Дайк ходил с ней: он боялся отпускать Гвендис одну и начинал тревожиться, если не видел ее рядом. Он стал настороженным, как волк, когда его волчица в логове готовится принести потомство. Вместе с тем у Дайка прояснился взгляд, расправились плечи, и рядом с ним Гвендис охватывало необычное ощущение его правоты: в чем - она даже не понимала.

Наконец пришло время отправляться. Им дали кибитку, которую Сполох пообещал вернуть вместе с выкупом через год, и запас вяленого мяса на дорогу до Хейфьолле. Одеты путники теперь были, как степняки, - в расшитые халаты и меховые шапки, которые те носили и летом, - и надеялись у хельдов сменить одежду на более привычную. Эрхе на своей лошадке долго провожала их, а потом, прощаясь, сказала Сполоху:

– Через лето приезжай с выкупом!

– Смотри, - жди! - требовательно ответил тот.

Кибитка тронулась в путь. Гвендис приподняла полог и увидела, что Эрхе стоит неподвижно, словно маленькая конная статуя, посреди степи, и смотрит им вслед.

После жаркой, уже начинающей выгорать на летнем солнце степи наконец показались перелески, редкие лиственные леса предгорий Альтстриккена.

Близился день солнцеворота. Свою кибитку путники теперь останавливали на ночлег то под высокой сосной, то среди березовой рощи. По ночам шли быстрые короткие дожди, а утром под лучами рассвета переливалась мокрая трава. Воздух был влажным, в листве пели птицы. Гвендис часто выходила из кибитки, чтобы набрать то шиповника, то ромашек.

И вот потянуло холодом - ощущалась близость северного моря. Ночи были совсем светлыми: закат не успевал догореть, как на востоке за елями начинало уже подниматься солнце.

Тьор с радостью видел знакомые мшистые валуны, прозрачные озера, по кромке буйно поросшие ивняком. И вот потянулся берег моря и хельдские поселения.

До Хейфьолле они добрались как раз на солнцеворот. Рано утром кибитка заскрипела колесами возле усадьбы, где Тьор был в работниках. Хозяйка с работницами и дочерьми потрошила во дворе сельдь, шел густой дым из коптильни, над двором стоял запах земляничных пирогов и пива - назавтра здесь готовился пир.

Хозяйка посмотрела на Тьора и всплеснула руками: вернулся! Женщина любила его - хорошего и послушного работника, жениха своей несчастной дочери Льоды.

На солнцеворот хельды были рады всем, и друзей Тьора тоже приняли, как родственников. Великан сразу же отправился помогать бывшему хозяину. Гвендис отвели в девичью, и наконец-то вместо одежды степнячки она смогла надеть хельдскую льняную рубаху и верхнее платье из тонкой шерсти. Дочери хозяина дали ей два медных обручья - чтобы придерживать рукава. Гвендис грустно улыбнулась, вспоминая, как Эйонна надарила ей ничего не стоивших в Сатре драгоценных венцов и браслетов. А здесь даже бронзовая застежка считалась уже почти роскошью…

В девичью то и дело заходили хозяйские дочери, их подруги, приехавшие из других поселений на праздник, и их служанки. Гвендис позвала Дайка и пошла погулять по ближнему ельнику.

Под вечер суета улеглась. Хозяева закончили хлопоты, гости разместились.

Ближе к сумеркам Тьор вышел на поросший елями мыс, где высились редкие валуны, и сел, глядя на серую полоску моря, над которым с криком летали чайки. У этого камня они часто встречались с Льодой. А потом, когда она умерла, после тризны он один сидел здесь, и хозяин, чтобы утешить его, пришел, взял за плечо и обещал посватать его к Винфред с Мохового мыса.

Тьор сидел на берегу до самого заката, пока золотистое солнце не опустилось к серой воде. Вдруг он услышал позади дыхание, шорох гальки… Тьор обернулся. В первый миг ему показалось, что перед ним живая Льода. Но нет - это была другая девушка, тоже очень высокая и крепкая, с длинными льняными косами, в синем шерстяном платье и вышитой повязке на голове. Девушка застенчиво и приветливо улыбалась. На широком лице очень яркими казались большие светло-голубые глаза. В сильных руках она держала сверток серого холста. Тьор медленно встал.

– Ты Тьор с Альтстриккена, из Скьоддафьолле? - голос девушки оказался неожиданно нежным, почти детским, и высоким.

Тьор кивнул и растерянно улыбнулся.

– А ты кто?

– Винфред, дочь Астольва с Мохового мыса. Мне про тебя сказали еще в прошлый солнцеворот, - Винфред подняла лицо, чтобы посмотреть Тьору в глаза. - Я знала Льоду… - она вздохнула. - Я очень плакала о ней… и много думала о тебе. Мне сказали, что ты, может, будешь свататься ко мне. Я о тебе думала, и мне тебя было жалко. Потом я узнала, что ты ушел с чужаками - но вернешься. Я ждала, пока ты вернешься, а за зиму вышила тебе рубашку. Вот…

И Винфред развернула сверток. В нем действительно была длинная мужская рубаха - по рукавам и по вороту Винфред сделала почти тот же узор, что Тьор высекал на плитах Сатры, и все-таки немного иной. Солнечные круги, очертания цветов и деревьев, огненные знаки сплетались в причудливом единстве - красные и синие на белой тонкой материи.

Тьор взял рубаху в руки. Порыв ветра налетел с моря, растрепал волосы Тьора, подол Винфред хлестнул ее по ногам. Тьор встал так, чтобы заслонить девушку от ветра. Он молчал, смущаясь и не зная, что еще сказать, и вдруг решился:

– Ты такая красавица, Винфред! Тебе сказали правду: я бы посватался за тебя. А что твой отец Астольв, ведь он приехал на праздник? Я поговорю с ним. Я был проводником у чужеземцев и заработал денег, которые ходят в Дангарде, - Тьор называл Даргород по-хельдски. - Мои родичи в Скьоддафьлле давно ждут, когда я приведу жену. Пойдешь за меня, Винфред? Спроси у кого хочешь, хороший ли я работник.

Винфред застенчиво и радостно улыбнулась, кивнув ему головой:

– Мне и спрашивать не надо: я вижу.

После празднования солнцеворота Сполох снова запряг лошадь в кибитку и вывел ее за ворота усадьбы. Пора было ехать дальше, но теперь уже без Тьора. Для великана путешествие кончилось, его ожидало возвращение домой с молодой женой, Винфред с Мохового мыса. Астольв согласился отдать ее стьямма, и свадьбу должны были сыграть в ближайшие недели. Тьор сказал Сполоху:

– На осеннем торгу, может, свидимся.

– А ты приезжай к нам в Козий Ручей, Тьор! - позвал Сполох.

…Путники распрощались с Хейфьолле и с великаном, и вот уже колеса кибитки начали писать свои колеи по даргородской земле. Вскоре потянулись бескрайние густые леса. В дебрях таились темные озера. Под пологом высоких деревьев - сосен, елей, дубов - разрастались крушина, дикая малина и бузина, зеленели травы, лежали мхи.

По дороге Сполох, шагая возле кибитки, размышлял:

– Да… Теперь мне достанется дома, что я на полмесяца уехал, а, считай, на год пропал. Будь ты княжич Гойдемир, тогда еще ладно, - рассуждал он. - С Гойдемиром и сама Ярвенна бы велела ехать. А так будет мне на орехи… Конечно, ты небожитель, - продолжал Сполох. - Оно конечно… Только об этом же нельзя никому говорить. А диво, что ты небожитель, а я с тобой, будто ты мне ровня! Но и это, если подумать, ясно. Вот Ярвенна - она нам послана свыше, Даргород - ее вотчина. Вот и поклонишься ей всякий раз. А ты, Дайк, просто так небожитель, без места, без вотчины. Значит, никак особенно тебя почитать не приходится.

– Да я вроде и не прошу, - усмехнулся Дайк.

– Мало ли, что ты не просишь, - возразил Сполох. - Я сам об этом должен рассудить… Ну и вот, - продолжал он, - о чем я еще думаю? Были мы в Сатре. Там золотом чуть ли улицы не мостят. Глядишь - у самого плащ рогожный, а на голове - изукрашенный драгоценный венец. И что чудно? Мне бы одну золотую бляху с каменьями, и был бы я богатый. А даже на ум не пришло попросить или обменяться. Не знаю, почему не взял: не поднялась рука. Как они считали все эти сокровища за мусор, так и мне среди них все казалось, что это мусор. Вот как много всякого чуда на свете, - умудрено добавил он и вспомнил новую заботу. - Точно, зададут мне дома жару… Еще что мать с отцом скажут про Эрхэ? Первое - они и не гадали, что я степнячку задумаю в жены взять. Другое - по нашему обычаю за женой приданое берут, а по ихнему - я сам за невесту должен выкуп платить. Выкуп-то я соберу. Волчьи шкуры им нужны - сам добуду. Трех лошадей - дорогонько… Ну да если родители позволят работать на одного себя год, похожу с купеческими обозами или другой какой заработок найду… Только больше всего похоже, что всыплет мне батька вожжами… - с чувством заключил Сполох.

– Жалеешь, что посватался? - опечалилась Гвендис.

Сполох вскинул брови:

– Да ни капли! Задобрю как-нибудь и отца, и мать. Они посердятся - и простят. Да я сам все понимаю, - Сполох махнул рукой. - Нам с Эрхе непросто будет. Она и веры не нашей, и мамка у нее не человек, а степная дева-ковыльница. Ну и я - пахарь, а она - кочевница, все ей у нас будет непривычно, все не по ее. Только мы с ней все равно поладим. Она мне полюбилась. Хоть и трудно, а уживемся, стерпимся.

Гвендис удивилась:

– Значит, и ты ее очень любишь?

Сполох широко улыбнулся:

– А как же? Эрхе как раз по мне. Я знаю, что другой такой - чтобы как для меня родилась! - на свете не найдешь.

Провести кибитку через лес было непросто, но Сполох стал узнавать местность и показывал дорогу. Все равно порой приходилось прорубаться через кусты или сворачивать с пути упавший ствол. Наконец выбрались на дорогу, обочины которой поросли желтой льнянкой, голубой незабудкой и подорожником.

– Вот и дома… - глубоко вздохнул Сполох. - Еще три денька - и будет Козий Ручей.

Дайк собирался вернуться вместе с Гвендис в Анварден еще до начала осени. Ради безопасности прибиться к торговыми обозу и идти на запад.

Гвендис родит ребенка в своем старом доме, который так долго стоял заброшенным. Потом они продадут дом и переедут в другое место, где бы об их возвращении даже случайно не узнал королевский рыцарь сьер Денел. Дайк займется ремеслом или наймется на военную службу. Должно быть, он, в чьей душе пробудилась память древнего небожителя, не уступит в искусстве нынешним мечеборцам…

«А то… Дасава был музыкантом, - вспомнил Дайк. - Глядишь, возьму сколько-нибудь уроков - да и сам заиграю на лютне». И с невеселой усмешкой невольно думал о том, как мало он знает о самом себе.

Порой у него мелькало: он так и не разгадал свою тайну… Если он Дасава - как и зачем он явился в Обитаемый мир из темницы Ависмасатры? Если он с небес - за что изгнан; или почему, если не осужден и не изгнан, к нему никто не придет на помощь? Но эта загадка больше не держала его за горло. Теперь у Дайка была собственная судьба, свой опыт, потери и поиски. Ни Дасава, ни княжич Гойдемир не были необходимы ему.

В Козьем Ручье Дайка встретили радушно, как долгожданного гостя. Их с Гвендис пригласили в просторную избу, усадили за стол, за которым собрались и хозяева, и соседи. А когда пир закончился, женщины прибрали со стола, в горнице остались одни мужчины. Гвендис тоже ушла, видя, что сельчанам нужно поговорить с Дайком.

– Ну вот, княжич, - сказал старший из мужиков, сложив перед собой на столе узловатые руки. - Мы тебя ждали, заступник. Ты, Гойдемир, - наша надежда, а то без тебя обижают и нас, и нашу предивную мать-хозяйку. Мы уж просили Ярвенну, чтобы она положила конец княжескому беззаконью. Думается, затем она тебя к нам и послала. Беды наши сам знаешь. Говори теперь свое слово. Хотим знать, зачем ты явился.

Дайк опустил голову. Он и впрямь знал обиды даргородцев. Дайк помнил о них с тех времен, когда жизнь Гойдемира была для него как собственная жизнь.

– Я слыхал, что похож на вашего княжича, - сказал Дайк. - И все же я нездешний.

Вечерело, на столе в шандалах чадили сальные свечи. С печи, светясь глазами, смотрела пестрая кошка. Обсевшие длинный стол бородатые крестьяне неодобрительно заговорили разом. Наконец старший сказал за всех:

– Зря ты нам не веришь, княжич. Мы за тебя пытку приняли - не только сами, а с женами и с детьми.

Дайк онемел. До сих пор он ни разу не задавался мыслью, что вышло из его давнишней стычки в Козьем Ручье с дружинниками князя Войсвета. Те приехали разогнать запрещенное празднование Ярвеннина дня. Дайк подоспел, и, когда дружинники приняли его за Гойдемира, велел им убираться из деревни.

Дружинникам пришлось воротиться в Даргород несолоно хлебавши. Когда князь Войсвет узнал, кто помешал его людям выполнить приказ, встревожился не на шутку. В свой богатый покой, где лавки были застланы этеранскими коврами, а кресла отделаны золотом, он приказал позвать Веледара.

– Не к добру объявился Гойдемир, - сказал старый князь старшему сыну. - Если бы с добром - открыто приехал бы в столицу. Я дал ему свое прощение. Почему не явился в княжеский терем, а шастает по приграничью? Стало быть, хочет снова мутить против меня народ.

Князь Войсвет уже давно поседел, по-стариковски исхудал и сутулился. Княжич Веледар невольно замечал, как у отца трясется голова.

– Гойдемир лишился памяти, - сказал Веледар. - Я видел его в Анвардене, он меня не узнал. Неужели опомнился?.. - и тяжело вздохнул. - Надеялся я, что этого не случится. Жил бы себе, никому не мешал… Видно, придется покончить с ним, отец. Он сам не как родич поступает, а как вероломный враг. Гойдемир - опора всякой смуте. Если, спаси Вседержитель, тебе, батюшка, придется помирать, то ради него опять бунт начнется, чтобы ему, а не мне отдать венец.

Запавшие глаза князя Войсвета так и полыхнули из-под бровей:

– Посылай дружину в Козий Ручей. Пускай разыщут отступника Гойдемира… И прикажи… - угрюмо добавил он. - На словах строго скажи, что в живых Гойдемир остаться не должен.

А в Козьем Ручье тем временем гадали, зачем княжич вернулся на родину, зачем нанял проводника до Сей-поля, почему называет себя вардом по имени Дайк? Само собой, неспроста. Может, задумал просить помощи у хельдов?..

Одно было ясно: старый князь Войсвет не обрадуется, когда услышит, что в приграничной деревушке праздновали солнцеворот, а потом с помощью княжича Гойдемира еще и прогнали посланных из столицы дружинников! Деревня собралась на сходку, на которой договорились: если начнут допытываться, куда ушел Гойдемир, указывать в сторону Залуцка.

Вот почему, когда в Козий Ручей опять прискакала дружина из Даргорода, вся деревня, как один человек, повторяла, что княжич пошел в Залуцк. Дружинников привел сам воевода Веледар. В кафтане с широкими рукавами, под который была надета кольчуга, он вышел на деревенскую площадь. Оплечье, нагрудник и подол кафтана украшены дорогими каменьями, и высокие мягкие сапоги расшиты бляшками.

– Вам, смутьяны, у меня доверия нет, - обратился он к притихшей деревне. - Покрываете Гойдемира? Заступника нашли?! - Веледар исподлобья окинул толпу взглядом. - Велю привести вас к испытанью огнем, тогда посмотрим, что вы запоете!

По его приказу в кузнице раздули горн, добела накалили железный брусок. Дружинники схватили десяток мужиков. Испытание сводилось к тому, чтобы они повторили свои слова, держа раскаленный брусок в ладони - или заранее отреклись от них и сказали правду.

Но крестьяне из Козьего Ручья, один за другим берясь за шипящее в руке железо, твердили: «Гойдемир повернул на Залуцк!» Веледар ничего не добился и продолжал сомневаться в правдивости мужиков. Рассердившись, он приказал испытать огнем подростков и женщин. Веледар ждал, что они не вытерпят и выдадут ему правду - или мужики признаются во всем, лишь бы избавить их от пытки каленым железом. Но мужики молчали, а их жены и дети, кто с криками и жалобами, кто - сквозь сжатые зубы, повторяли: «Гойдемир пошел на Залуцк!»

Веледар поколебался и поверил. Должно быть, и правда, не врут. Дружинники начали обыскивать приграничье по пути к Залуцку, но Гойдемир как в воду канул.

Князь Войсвет внезапно умер зимой. Его венец принял Веледар. В Даргороде пробудились надежды: пронеслась молва, что вернулся Гойдемир.

Эти вести беспощадно обрушились на Дайка.

– Я не ваш княжич! - повторял он.

Не назваться же ему и впрямь Гойдемиром и не бороться за даргородский венец! Дайк не сумел даже стать царем Сатры. Для этого надо было обойти несколько домов и перебить десятка три небожителей, которые сами не раз запятнали себя убийством и травлей своих соплеменников. Потом Дайк вправе был оправдать себя тем, что Сатра лежала в безысходном упадке. Взять над ней власть и подавить сопротивление, чтобы защитить от произвола тиресов, начать строить, покончить со скудостью, «очистительными неделями» и мором… Дайк не пошел на это. Где же ему теперь было пойти на то, чтобы объявить себя Гойдемиром и начать войну за даргородский престол? Хоть Даргороду нынче и несладко, но далеко до упадка Сатры, а спор с Веледаром за венец не обойдется малой кровью…

Гвендис носит ребенка. На окраине Анвардена в глубине сада стоит старый просторный дом, ветшающий без хозяев. Это то, что выпало на долю Дайка - не Гойдемира и не Дасавы Санейяти.

Дайк и Гвендис уехали из Козьего Ручья на другое утро. «Эх, ты, княжич…» - с горечью качали головами сельчане. Дайк был хмур. И тяжко было предавать ожидания даргородцев, и заботила мысль, как бы его не схватили княжеские люди. Что проку тогда будет клясться: я, мол, не Гойдемир, я еду домой!

Дайку оставалось пробираться к западной границе по глухим деревням, где Гойдемира не знают в лицо, и с точно такими же предосторожностями, как если бы он вправду был опальный княжич.

Сполох отдал ему кочевую кибитку. «Ладно, Дайк, - сказал он. - У тебя жена дитя носит. Мне все равно выкуп за Эрхе надо платить: повезет - я и за кибитку заплачу, а если не повезет - то и половины выкупа не добуду. Да нет, добуду, - поправил он сам себя. - Когда уж совсем не посчастливится - поеду, разыщу Грону, попрошу у него золотой браслет с каменьями. Хоть и далеко ехать, но зато уж на выкуп хватит». Сполох сочувствовал Дайку, потому что единственный в Козьем Ручье знал: это не Гойдемир, а небожитель.

У себя дома Сполох собирался хранить тайну о Сатре. Парень был убежден, что расскажи он - ему не поверят, а если и поверят - ничего доброго из этого не выйдет. Страна за тридевять земель, где живут падшие небожители, у которых золота, как грязи, зато хорошую тонкую рубаху ни за какие деньги не купишь?.. Сполох не знал и тех слов, которыми говорить о Сатре. Там было страшно и тяжело даже ему, удалому и веселому парню. Ему чудилось, там все пропахло прахом. Это не передашь, не расскажешь, и Сполох окончательно решил не болтать. Он сказал односельчанам, что ездил в дальние поселения хельдов и в Ирменгард.

Дайку было жаль тревожить Гвендис, но ему пришлось сказать ей, что его могут признать за приехавшего в Даргород под чужой личиной Гойдемира.

– Из-за меня думают, будто Гойдемир явился мутить народ. Я пытаюсь понять: а решился бы настоящий княжич на это? Не верится, Гвендис. Однажды у Гойдемира власть была почти что в руках: он возглавил бунт, разбил Веледара, осадил столицу. Но он не пошел до конца, а повел переговоры с отцом и братом, распустил по домам народ, сдался сам. Я часто думаю о нем. Ведь то же самое я сделал в Сатре, когда не посмел идти до конца. Князь Войсвет дал обещание не мстить бунтовщикам, а когда от Гойдемира избавились, понемногу добрался до тех, кто держал его сторону. Точно так же тиресы расправились в Сатре с теми, кто был на моей стороне… Нет, не верится, что Гойдемир вернулся бы в Даргород злоумышлять на брата. Он должен о себе знать, что не способен дойти до конца. А я… может быть, в самом деле я похож на него. Но не только для Даргорода, но и для нас с тобой хорошо, что я не Гойдемир.

Прошлым летом в Козьем Ручье крестьяне сказали княжичу Веледару, что его младший брат ушел в сторону Залуцка. Дружинники поскакали ложной дорогой, расспрашивали местных, описывали, каков Гойдемир с виду. Но его след простыл. Веледар не знал, обманули его в Козьем Ручье, или обманывают в других деревнях, или сам Гойдемир оказался так ловок, что ускользнул ото всех глаз, и никто его не видал?..

Теперь Дайку предстояло ехать той же самой залуцкой дорогой. Но за год история с поисками младшего княжича поросла быльем, и незнакомец «с серыми глазами, русыми волосами, росту высокого» уже не вызывал у сельчан подозрений. А тем более парень с беременной женой, который возвращается домой в Анварден, мало походил на княжича, приехавшего бороться за даргородский венец.

С кибиткой через глухую чащу не пробьешься, и Дайк вел ее от деревни к деревне, расспрашивая мужиков, как ехать дальше. Он боялся за Гвендис и стал при ней сторожем. Когда на привале Гвендис выбиралась из кибитки, Дайк не отходил от нее. Гвендис смеялась над ним и продолжала вести их простое дорожное хозяйство, но она и сама была рада, что он всегда рядом. Изучая лекарские трактаты, оставшиеся ей от отца, сама посещая больных, она знала, как должна проходить беременность. И все же ей часто становилось страшно, а рядом не было никакой рожавшей опытной женщины, чтобы поговорить с ней.

Зная, что Гвендис любит полевые цветы, Дайк рвал их для нее или собирал уже перезревшую, сладкую землянику. Порой Гвендис хотелось есть много, но часто она не могла смотреть на еду, и тогда выручали кислые ягоды и поспевающие яблоки. Иногда Гвендис ощущала недомогание, и тогда подолгу лежала в повозке, но ей всегда хватало сил улыбнуться мужу и пообещать, что это скоро пройдет.

В одной деревушке их верхом догнал Сполох, а с ним - верный пес Серый. Сполох сказал, что отец отправил его служить проводником княжичу Гойдемиру. Когда Дайк уехал из Козьего Ручья, тамошние мужики спохватились. «Какой же из него будет князь, когда он о своих замыслах станет звонить на каждом перекрестке? - переговаривались они. - Конечно, обидно, что не доверился, а если рассудить - прав».

Сполох перед Дайком виновато развел руками:

– Ну и вот, послали меня за тобой. Возьми меня опять в провожатые.

Дайк опустил голову.

– Скажи, Сполох… а будь ты на моем месте, ты бы назвался чужим именем?

Сполох немного помолчал, но ответил без колебаний:

– Эх, Дайк, мне бы на время твой облик, уж я бы не сомневался, какое имя мне носить! Но я - другое дело: я - здешний, даргородский. Тут моя земля, и сколько на ней ни есть бед или надежд, все будут мои. А ты езжай к себе домой, Дайк. Тебе в Даргороде только в чужом пиру похмелье. Живи счастливо. Я тебя за это нисколько не сужу.

Со Сполохом путь стал легче: он уверенно вел к Залуцкой земле. Зная здешние места, он и с кибиткой смело пускался в путь через лес. Охотник, он шел вперед и разведывал дорогу, выбирал место стоянки, и при случае из этих разведок возвращался с притороченной к поясу дичью.

На одной старой заброшенной дороге кибитке преградил путь огромный валун. Он напоминал камни, из которых стьямма делают свои «каменные круги». Покрытый мхом, щербатый и потрескавшийся, валун казался очень древним. На нем были выбиты стертые временем знаки.

Серый остановился, широко раздвинув лапы, настороженно подняв уши и нюхая воздух.

– А вот камень Деслава! - сказал Сполох. - Добрый знак. Значит, почти добрались до границы.

– Что? - Дайк спрыгнул с повозки, провел рукой по еле заметным очертаниям знаков.

Они напоминали ему "резы" из снов про племя Белгеста.

Сполох рассмеялся:

– Только ворона на камне не хватает. Ничего, мы сейчас его объедем, а то разлегся!

– Здесь раньше жили великаны? - Гвендис тоже высунулась из кибитки.

– Нет, это же камень Деслава, - повторил Сполох и тоже, как Дайк, положил руку на серую поверхность валуна. - Все местные его так называют.

Имя Деслава заставило Дайка насторожиться.

– Ты и этого не слыхал! - воскликнул Сполох. - Это наши, даргородские сказания. Деслав был первым князем Даргорода. Деслав из рода Тура. На даргородском-то знамени до сих пор вышит тур. А мать и отец Деслава пришли в наши края откуда-то издалека, их звали Белогост и Есень. Эта Есень была волшебница какая-то. Если верить сказкам, как будто сама Ярвенна. Исцелять умела, знала всякие премудрости. Вот она Деслава научила строить стены. Он сперва построил деревянное городище, а потом и каменный город заложил. Вот тут, - Сполох кивнул на валун, - говорят, было городище. В общем, от Деслава, сына Белогоста и Есени, ведут род даргородские князья.

Дайк медлил ехать, всматриваясь в стертые резы на камне: реза осени, резы тура и оленя. «Белгест из рода Оленя… Белогост… Значит, они с Йосенной и правда ушли на север, и пришли в род Тура…»

Сплолох долго ждал, когда Дайк насмотрится на камень, потом не выдержал:

– Дайк, поехали,- и потряс его за плечо.

Дайк двинулся рядом с кибиткой, точно во сне.

Гвендис лежала в кибитке, прислушиваясь к легкому скрипу колес, пению птиц, доносящимся из-за полога. Она закрыла глаза, вновь вызывая в памяти «камень Деслава». Вот он - старый, замшелый. Стоит в этих вековых лесах с незапамятных времен. Гвендис оперлась на руки и села, обхватила колени. Она ощущала внезапную радость: это была радость за тех, кого видел в своих снах Дайк.

Раненный стрелами Белгест выжил, у них с Йосенной родился сын. Значит, даргородские князья по женской линии происходят от царей Бисмасатры, а по мужской - от бесстрашного Белгеста, который при жизни сошел в Подземье и добыл Светоч. Может быть, и Светоч хранится где-нибудь на дне их сокровищницы?

Гвендис нахмурилась, сжала руками виски. Она помнила, как когда-то пыталась воскресить память Дайка и уловить какую-нибудь закономерность в его вещих снах.

Женщина осторожно выглянула из кибитки. Дайк шел рядом с лошадью, повесив голову на грудь. Он тоже весь ушел в мысли о камне, но не хотел говорить об этом с Гвендис, чтобы она не подумала, будто он снова опечален своим безвестным прошлым. Рядом с Дайком, опустив морду к земле, трусил Серый.

Гвендис задернула полог и снова устроилась на полу повозки на сложенном пополам одеяле, перебирая полевые цветы, которые собрал для нее Дайк. Она вновь размышляла над его снами. Он видел прошлое глазами Дасавы Санейяти, глазами Бисмы, Йосенны, глазами Белгеста - особенно много. Кажется, Дасава был родственником Йосенны…

Гвендис рассеянно выпустила из рук цветы. Что если Дайк утратил собственную память, но в нем пробудилась память его далеких предков?… Вдруг он все-таки человек, потомок Белгеста и Йосенны? Да, он способен облекаться сиянием - но это кровь и память праматери Йосенны пробудились в нем с такой силой…

Но Дайк ведь не Гойдемир, значит, он не из рода Белгеста. Тогда почему же он так похож на Гойдемира?..

Эти мысли лихорадочно закружились в голове Гвендис. Она легла на бок, положив лицо на ладонь, и попыталась успокоиться и даже задремать. Гвендис не хотела говорить Дайку о своих догадках, потому что они уже не раз оба обманывались, делая предположения, и она боялась, что опять только зря взволнует его и толкнет на непоправимые поступки.

В конце лета Сполох, Дайк и Гвендис без лишних тревог добрались до Залуцка. Даргородские владения закончились, позади осталась самая трудная часть пути. Дайк скоро нашел попутный торговый обоз. Сполох собирался ехать с ними до самой земли вардов, а там отстать.

Обоз неторопливо шел по глухой и петляющей лесной дороге. Рядом с телегами шагала нанятая охрана: большей частью местные бедняки, - чем наниматься в батраки к соседям, они предпочитали из года в год ходить на опасные заработки. Они были вооружены топорами и рогатинами, которые кое-кому уже доводилось опробовать в бою: леса, через которые проходили торговые пути, кишели разбойничьими шайками.

На третий день обоз догнал всадник - молодой, но уже возмужавший, в кольчуге, в простой железной шапке, из-под которой выбивались густые и прямые светлые волосы. Его стали спрашивать, кто он таков.

– Я ищу варда по имени Дайк. Привез ему весточку от Волха… - заявил приезжай и осекся, встретившись глазами с самим Дайком. - Ну, узнаешь?…

– Нет. Не узнаю, - уронил Дайк.

Всадник хмыкнул, сильно нахмурился:

– Ну, давай поговорим с глазу на глаз, может, признаешь.

Он соскочил с коня и повел его в поводу позади кибитки. Дайк тоже отстал, сделав знак Сполоху, чтобы не беспокоился и оставался с Гвендис.

Незнакомец стащил с головы шлем, с ожиданием посмотрел на Дайка. Тот вгляделся в его нерадостное, худое лицо:

– Кто такой Волх?

– Как - кто? - опешил незнакомец. - Ведь это я сам! Княжич… Ты и заслуги мои перед тобой забыл?

– Я не знаю тебя, - устало ответил Дайк. - Брось… не надо мне ничего рассказывать. Зачем Даргороду князь, который потерял разум?

На привале Волх достал можжевеловую дудку и заиграл длинную пастушескую песню. «Значит, верно поговаривают, что Гойдемир лишился ума», - размышлял он. Теперь Волху оставалось только уехать и рассказать тем, кто его послал, что надежды нет.

Семь лет назад Волх был дружинником князя Войсвета. Ему приглянулась Вольха, молодая наперсница княгини Ладиславы. Волх собирался жениться. Но тут началась смута, которую возглавил княжич Гойдемир.

Между дружинниками старого князя многие любили Гойдемира. Удалой младший княжич, охотник, кулачный боец, мечеборец, веселый и чистосердечный парень, он почти любому был по сердцу, это не диво. Что до самого Волха, то вся его семья чтила Ярвенну и глубоко сочувствовала Гойдемиру.

Когда смута утихла, и младший княжич помирился с отцом и братом, подкралась новая беда. Гронцы потребовали у Войсвета выдачи Гойдемира, убившего в смутные дни сына их воеводы. Князь дал согласие.

Правда, из разговоров челяди родился слух, будто при этом Веледар встретился с Гойдемиром и тайно пообещал: «Когда тебя повезут, смотри в оба: до Гронска ты не доедешь. Тебе помогут бежать, передадут от меня золото и оружие…»

Что до княгини Ладиславы, она точно знала: такой разговор был. Веледар потом сам рассказал ей о своем сговоре с братом.

Ладислава в глубине сердца боялась признаться даже самой себе, что не верит старшему сыну. Поздно вечером она не ложилась спать, стоя у распахнутых ставен и глядя, как колышутся темные тени деревьев.

Вольха осторожно вошла в покой, - среднего роста, гибкая и крепкая, темноволосая, с серо-зелеными глазами. Наперсница часто проводила поздние вечера вместе с княгиней: то в беседе, то читая ей вслух, то помогая разматывать шерсть, а в жаркую пору ходила с ней на прогулку в сад.

Вольха поискала взглядом теплый вязаный платок - вон он, небрежно брошен на лавку, - подобрала, бесшумно подошла к княгине и закутала ей плечи. Княгиня тяжело вздохнула, поправила платок - пальцы в перстнях дрожали.

– Беспокойно, матушка княгиня?

– Чувствую сердцем, - тихо сказала Ладислава, - не удастся Гойдемиру побег. Что-то пойдет не по-задуманному. Боюсь, потеряю его, - добавила она совсем уж неслышно.

– Не может быть, матушка… - попыталась утешить Вольха.

Княгиня подняла на нее измученный взгляд:

– Можешь ты выведать у своего Волха, кто будет охранять Гойдемира? Подкупить бы их… золота будет довольно, - она легко сняла с сухих пальцев один перстень за другим.

– Я, матушка княгиня, для тебя все сделаю! - заверила Вольха. - Я Волха уговорю: он сам идет в охране! Ни о чем не беспокойся, матушка: он верный, надежный. Он княжича Гойдемира выручит.

В тот же день вечером в осеннем саду Вольха ждала жениха под разронявшей последние плоды молодой яблоней. Волх появился, протянул к ней руки. Вольха дала себя обнять и ответила на поцелуй, но сразу отстранилась.

– Ты знаешь, милый, княгиня Ладислава для меня - родная мать. Я бы что угодно для нее сделала. А теперь одна надежда - на тебя. Сделай, что я попрошу, ради Ярвенны Избавительницы!

– Что надо-то? - с готовностью спросил Волх. - Знаешь же, тебе ни в чем не откажу.

– Может быть, трудное, опасное… Может быть, ты беды себе наживешь, - быстро заговорила Вольха. - Если любишь меня…

– Да люблю же! Что сделать? - нетерпеливо переспросил дружинник.

Вольха рассказала все.

– Если княжич Веледар не спасет Гойдемира, спаси его ты, - закончила она. - Вот тебе от княгини, не скупись, - она сунула в руки Волху платок, в который были завязаны драгоценности.

Волх нахмурился, но думал недолго.

– Будет по-твоему, Вольха. Я сказал, что тебе не откажу - и не откажу. Но сама знаешь, если такое дело, то и мне придется бежать. А ты будешь тогда меня любить, будешь меня одного к себе ждать? - склоняясь к ее лицу, спросил Волх.

– Буду! - Вольха сама обхватила его за шею. - Всю жизнь буду!

Всадники ехали широкой дубравой. С дубов поздно облетает листва. Березовые рощицы уже стояли голыми, а дубы шумели почти зелеными кронами. Листья на них держатся так крепко, что их еще успеет осыпать снег.

Гойдемира везли верхом, безоружного, окруженного стражей. У его сопровождения кони были резвее, чтобы он не вырвался. Но Гойдемир не противился. Он помнил, что говорил старший брат: жди, смотри в оба. В сопровождении Гойдемира ехали на две трети гронцы, на треть - даргородцы. Парень знал одно: спасения ему ждать от кого-то из своих.

Княжич пытливо вглядывался в лица даргородских дружинников. Кто из них в сговоре с Веледаром? На ночлеге у костра Гойдемир щупал под рубашкой образок - дощечку с изображением Ярвенны. Перед отъездом его пустили проститься с матерью. Княгиня вышла к нему побледневшей, воспаленные веки выдавали, что она не спала и плакала ночью.

– Едешь, сынок, - тихо сказала она. - Знай, я о тебе всегда помню и думаю. Благословляю тебя в дорогу. Найти тебе свое счастье, повстречать людей, которые были бы верными друзьями, полюбили тебя, как ты того стоишь…

Княгиня Ладислава достала из шкатулки образок на шнурке и подошла близко к Гойдемиру, держа образ обеими руками на весу:

– Да хранит тебя наша хозяйка, как я бы тебя хранила.

Гойдемир низко склонился, и княгиня повесила образок ему на шею. Он медленно выпрямился, всмотрелся в лицо матери - и несколько мгновений они стояли молча, не сводя друг с друга глаз.

– Береги себя… А я буду надеяться, что пути снова приведут тебя на родную землю, - Ладислава наконец крепко прижалась к его груди.

Простившись, Гойдемир молча поцеловал образок. Мать и небожительница Ярвенна Даргородская сливались для него теперь в одной воображаемой женщине, которая благословляла его в странствие.

До Гронска было рукой подать. Дубрава кончилась, впереди раскинулось некошеное дикое поле. Сердце Гойдемира нетерпеливо и встревоженно билось, образок под рубашкой нагрелся на горячей груди… Веледар обещал: «Жди на одном из ночлегов». Видно, нынче, а то будет поздно…

Ночь пришла темная, как зимой, - в конце северной осени часто бывают такие. Гойдемир лег у костра, завернувшись в плащ. Он измучился от бессонных ночей, а спать все равно не хотелось: душа ныла, а губы кривились в усмешке от странной мысли: «Уж не пошутил ли Веледар?» «Да нет, - одергивал себя Гойдемир. - Неужто он не боится обидеть мать? Ведь она не простит ему моей смерти…»

Один из даргородских дружинников подошел к сторожам.

– Дайте проститься с княжичем.

– Да он спит…

Гойдемир сел.

– Нет, не сплю.

Он узнал дружинника: у матери была наперсница из Доленска - Вольха, а Волх - ее жених.

– Ну, прощайтесь… - позволил один из сторожей.

Гойдемир встал. Волх вплотную подошел к нему:

– Слушай, княжич. Кони все стреножены, а твоего я распутал. Беги, я стражу задержу. За меня не бойся. Как сядешь верхом - свистни по-разбойничьи, это знак для нужных людей. Не оглядывайся: твой путь - к старому ветряку, где хотел ловить для княгини перепелку. В подполе на ветряке для тебя кое-что собрано, и верный человек сторожит. Когда поклонюсь - беги к лошади… Прощай, княжич, - громче добавил Волх, чтобы это слышали сторожа, и поклонился Гойдемиру в пояс.

Гойдемир кинулся мимо сторожа к лошадям. Доверяя Волху, он не оглядывался и не потратил ни лишнего мига, - добежал до своего коня, вскочил без седла, засвистел и поскакал прочь, скрываясь в ночной темноте. Он услыхал только крики за спиной и ответный свист из дубравы.

Волх сделал все, как хотела Вольха. Он ждал, не подстроит ли сам Веледар брату побег. Тогда бы и Волху не пришлось идти наперекор его воле. Лишь когда стало ясно, что другого спасения не будет, дружинник сделал для Гойдемира, что обещал его матери.

Найти подмогу для младшего княжича Волху было недорого и нетрудно. Гойдемира считали заступником Даргорода. Золото княгини пошло не столько на наем помощников, сколько на то, чтобы купить им добрых коней и оставить Гойдемиру на заброшенной мельнице снаряжение в дорогу.

Сам Волх бежал в Хельдерику, на холодное море Хельдвик. В даргородской дружине служили и хельды, поэтому Волх немного знал их язык. Среди настоящих хельдов он не сумел бы выдать себя за сородича, но, воротившись в даргородские земли через год, среди местных крестьян легко сошел за парня по имени Хельг из Беркенфьолле. Летом он нанимался пастухом, а зимой охотился, и хвастался, что скоро его наймут в княжескую дружину. Деревенские так и подумали: хельдский батрак, явился в Даргород искать счастья.

Хельг и вправду вскоре отправился наниматься к князю. Так считали в деревне. А он сумел тайно подать о себе весть Вольхе.

Хельг вернулся в деревню несолоно хлебавши: в дружину пастуха не взяли. Над ним посмеялись, а Хельг с тех пор перестал хвастать, наоборот, уже старался, чтобы никто не напоминал ему, как он дал маху. Как и раньше, с утра молодой хельд обходил дворы, играл на рожке и собирал коров и овечек в стадо, а вечером пригонял их назад.

С Вольхой он теперь мог видеться только зимой: княгиня отпускала девушку будто бы повидать родных, а Хельг якобы надолго уходил в лес на охоту.

В Гронске и Даргороде была назначена награда за голову беглеца Гойдемира. Веледар догадывался: к его побегу приложила руку мать. Но Веледару ничего не оставалось, как закрыть на это глаза. Старшему княжичу не хотелось прослыть перед матерью убийцей брата. Да и перед лицом Даргорода он тоже рассчитывал на оправдание. Вот почему Веледар позволил утечь за запертые двери слуху об их с Гойдемиром сговоре о побеге. А там бы всему виной вышла несчастная звезда Гойдемира, что замысел сорвался, и избавление не пришло. Кроме того, из-за уговора Гойдемир сам не предпринял бы ничего для своего спасения, а спокойно дал бы себя отвести на плаху.

Но теперь, когда Гойдемир и вправду бежал, Веледару пришлось делать вид, что и он вздохнул с облегчением. Князь Войсвет, который узнал обо всей этой затее, тоже смолчал, но крепко запомнил, что жена хитростью вмешивается в его дела. С тех пор муж совсем забыл о ней, как будто был бобылем.

Спустя несколько лет Гойдемира простили в Гронске на важный церковный праздник. В Даргороде было зашевелилась молва, народ ожидал возвращения младшего княжича. Но тот пропал, может, и совсем сгинул на чужбине.

Ладислава и ждала, и оплакивала его. Потом пришло странное письмо из Анвардена о безвестном бродяге, который позабыл свое имя, но даргородские купцы узнали в нем Гойдемира. Княгиня совсем всполошилась. Она просила, чтобы незнакомца привезли к ней, чтобы она сама посмотрела на него, но ее мольбы некому было слушать. Веледару, поехавшему поглядеть на бродягу, Ладислава со страшным взглядом сказала на прощанье: «Помни: обманешь, отречешься от брата, я тебя прокляну!» Но Веледару было больше обидно, чем страшно. Мать сама хороша: «обманешь!» - а ради Гойдемира и она обманет, не задумается.

На это и досадовал Веледар: что мать, ослепленная своей бабьей любовью к младшему, не видит, как, защищая его, готова нанести ущерб мужу и старшему сыну.

Она не понимала, что заклад в их споре - не просто даргородский венец: кому сидеть на престоле? Заклад - обо всем будущем Даргорода. Или чернь по-прежнему будет иметь свою волю, а князья ей служить, или наконец даргородцы научатся знать себе место, а богоизбранные государи будут держать ответ лишь перед собственной совестью и Вседержителем.

Веледар не желал бы Гойдемиру беды, если бы Гойдемир не стоял у него на дороге. С какой охотой старший сын бы сказал матери: «Зачем ты его тревожишь? Ведь говорят, он живет в Анвардене с женщиной, не бедствует, что ему еще надо? Пусть это даже Гойдемир! Чего ты хочешь, мать, - прижимать его к сердцу?»

Веледар не хуже отца понимал, что значит возвращение Гойдемира: новые надежды даргородцев, «княжич, защити!», опять смута. Гойдемира не должно быть, и лучше, если он лишится памяти, чем жизни.

Веледар съездил в Анварден, чтобы поглядеть в лицо помешанному бродяге.

Тот, видно, долго скитался, и изменился внешне, но такое сходство не может быть случайным! Все родное - и изгиб бровей, и очертания губ, только знакомые серые глаза как бы чужие: не узнают. Веледар пристально вгляделся в лицо брата и произнес: «Не он…».

Веледару теперь чудилось, что это воля самого Вседержителя: смутьян Гойдемир лишен памяти за свое противление власти.

Волх сидел на берегу озера и играл на можжевеловой дудке. Торговый обоз из Залуцка остановился на ночевку. Путаясь в траве, над поляной стелился дым, слышался говор людей, конское фырканье и ржание.

Волху теперь надо было решить, махнуть ему рукой на помешанного княжича и ехать назад в Даргород, или напоследок еще попытать счастья - с ним поговорить? Но тот же сказал: «Брось… Не надо мне ничего рассказывать». Известно, у него было время подумать, как дальше жить, так что это не пустые слова.

Дайк подошел к берегу и остановился за спиной Волха, слушая его дудку и ветер в прибрежных камышах. Волх обернулся, но играть не перестал.

– Что там, в Даргороде? - наконец тихим голосом перебил его Дайк.

Волх отнял дудку от губ.

– Да невесело… В Даргороде нынче война. Гойдемир, говорили, вернулся. Надежда была на него. Ждали, поверили… Вот я нашел тебя. Эх… видно, был у Даргорода заступник, а теперь нету. Лучше бы уж ты совсем не показывался на нашей земле. Хоть не ждали бы тебя, княжич.

Судьба Даргорода наконец созрела, и спор о ней должен был решиться. Когда отец еще лежал на смертном одре, княжич Веледар сам почуял это. Гойдемир, по слухам, шастает по приграничью: значит, со смертью старого князя поднимется бунт.

Когда-то Гойдемир разбил княжеское войско во главе народной рати, но не посмел пойти до конца и не поднял на отца руку. Теперь Веледар видел: настала пора завершить их с братом тяжбу.

Веледар думал об Анвардене. Там хватит одного рыцаря с оруженосцем, чтобы разогнать толпу черни. А в Даргороде князю приходится иметь дело со стойким ополчением, которое веками на Ярвенниных полянах тешит свою удаль и доказывает готовность защищать домашний очаг. Чтобы ослабить народ и усилить княжескую власть, Веледару нужно было войско надежнее, чем его теперешняя дружина, разросшаяся, но набранная из тех же даргородцев.

Веледар написал королю Анвардена послание с просьбой о помощи. Он писал, что стоит за правое дело: за то, чтобы укрепить законную власть и искоренить простонародные предрассудки, которые лишают Творца заслуженной славы. «…Но нечестивый самозванец под именем моего брата Гойдемира смущает против меня народ. По нашему неразумию и беспорядку, дружина мне плохая опора. Ради любви анварденского государя к вере и к справедливости, надеюсь, что не оставит меня и пришлет свое войско для усмирения смуты…»

Переговоры были начаты еще при жизни князя Войсвета. Анварден ответил на этот призыв. Поддержку богоизбранного даргородского князя взял на себя рыцарский орден орминитов. Командор ордена призвал западное рыцарство добровольно, за собственный счет снарядиться на помощь князю Даргорода и послужить ему защитой против нечестивцев и бунтовщиков.

Спесь чужеземцев, которые объявили себя спасителями, стала последней каплей: вспыхнула смута. Вардские рыцари не подчинялись даргородскому князю. Они сами выступали против простонародья, под собственными знаменами, видя в восстании черни покушение на священный миропорядок.

Над озером шумели камыши, по воде пробегала легкая рябь. Сквозь прозрачную воду блестели на солнце бока маленьких рыбок-верхоплавок. Волх, вертя дудку в руках, рассказывал:

– Теперь лишь на хозяйку Ярвенну надежда. Только ведь даже явись она сама, варды ее не послушают. И так уже в церквях говорят: мол, если кто повесит на Ярвеннино дерево ленту, того считать язычником и бить кнутами. Они, глядишь, и ее саму скоро мятежницей объявят…

– Послушай, Волх… - пересохшими губами спросил Дайк. - Неужели никто, кроме Гойдемира, не может защитить Даргород? Что такое Гойдемир? Один человек. Пусть он знал свою землю, знал, как воюют даргородцы, к чему привычны, даже многих из них знал просто по именам! Но не богатырь же он, чтобы одному порубить вражье войско. Он… А тем более я. Разве что-нибудь решит возвращение… такого Гойдемира?

Волх задумчиво смотрел в озеро.

– Ну! Не богатырская сила от него нужна. Войско вести - и то при случае найдется какой-нибудь умелец. Будет день, будет и дело. А Гойдемир - он и есть Гойдемир. В него Даргород глядится: глядится и видит свою судьбу. Гойдемир всегда разделял судьбу Даргорода. Он и хлеб ел с нами, и на Ярвеннину поляну на игрища ходил, и отдельно от нас никогда не живал… Вот затем он и нужен… А не чтобы в одиночку вардов рубить, - Волх хмыкнул и снова поднес можжевеловую дудку к губам.

Он догадался, что Дайк больше не будет его расспрашивать, и снова заиграл пастушескую песню.

Дайк ушел к Гвендис в кибитку. Волх остался у озера, Сполох прилег у костра. Рядом с ним растянулся Серый, положив голову на толстые лапы. Гвендис слегка отвела полог, чтобы в кибитку прникал свет. Хельдское шерстяное платье ниспадало складками до пола и уже не скрывало раздавшегося живота беременной. Сама Гвендис, впрочем, похудела. Она сильно загорела под летним солнцем, а длинные волосы выцвели. Гвендис вплела в них несколько полевых цветков.

– Я хочу поехать в Даргород с Волхом и объявить себя княжичем Гойдемиром, - сказал Дайк.

Он сидел около Гвендис на полу кибитки. Она не перебивала. С приездом Волха Гвендис почему-то предчувствовала, что такое может случиться.

– Если ехать, то прямо сейчас, а то будет поздно, - продолжал Дайк.

– Да, да… - тихо повторила Гвендис.

– Я не сумел разделить судьбу Сатры, но я должен разделить судьбу Даргорода - говорил Дайк. - Вот образок Ярвенны на моей груди. Я должен быть защитой ее земле.

– Да, - снова сказала Гвендис.

Ей не хотелось, чтобы из-за нее Дайк упустил нить своей судьбы - или то, что считает ею. Гвендис собиралась что-то добавить, она даже протянула руку, но остановила себя. Вдруг догадка, которая родилась у нее перед «камнем Деслава» - очередная ошибка? Сколько их уже было… Дайк с его непонятной судьбой никогда не будет принадлежать только себе и ей, это Гвендис уже знала. Вот снова в их жизнь ворвалась сила, которая взывает к его совести…

– Я верю, что тебе все удастся… - Гвендис осторожно прислонился голову Дайка к своему плечу. - Конечно, поезжай. Постарайся только об одном: берегись вражеского меча и стрелы.

– Гвендис, я буду очень спешить, чтобы вернуться к тебе, - взволнованно обещал Дайк. - Сполох довезет тебя до Анвардена. С обозом вам будет безопасно. Совсем немного осталось пути. Жди меня. Сполох все устроит в доме. Я приеду - и все, мы никогда больше не расстанемся.

– Я не оставлю тебя одного, - спокойно сказала Гвендис.

Дайк поднял на нее взгляд:

– Но со мной нельзя!.. Это война, я - самозванец. Тебе надо скорее домой, чтобы быть в покое и безопасности: ты носишь ребенка.

– Не беспокойся, - остановила его Гвендис. - Садись на коня и скачи. Волх скажет, куда нам ехать, а Сполох проводит меня. Ты решил разделить судьбу Даргорода, и я тоже решила ее разделить, раз это твоя судьба. Ты не должен мне ничего запрещать, Дайк, как я ничего не запрещаю тебе.

Гвендис думала: к счастью, ни по дороге в Сатру, ни в Сатре у Дайка не было прежних снов и видений. Но он все еще не помнит себя, и поэтому нельзя ручаться, что он совсем здоров. Если от опасностей и лишений он снова сдаст, и ему начнут вспоминаться чужие жизни, Гвендис должна оказаться рядом. Дайк никому не посмеет рассказать об этом, кроме жены: побоится в глазах народа сделать безумцем княжича Гойдемира. А она уже лечила его и знает, как быть.

Гвендис думала об этом, но не стала говорить Дайку. Она не хотела наталкивать его на мысль об уже изжитой, казалось, болезни.

– А ребенок, Гвендис?.. - Дайк посмотрел на ее живот. - Ты сумеешь сберечь ребенка? Послушай… поверь мне, Гвендис: он важнее, чем я.

Она тихо засмеялась.

– Я обоих вас сберегу… Беременные крестьянки идут жать и рожают ребенка в поле, отдохнут - и снова идут жать. Не волнуйся, и я справлюсь. Когда придет срок, в любой деревне найдется опытная повивальная бабка. Каждая рожавшая женщина мне поможет.

Окно в покое княгини было открыто. В саду жужжали поздние крупные шмели, прямо к подоконнику склонялись ветви яблонь. Ладислава сидела на лавке перед окном, положив тяжелую книгу на подоконник. Перед ней на расписном блюде лежало несколько крупных золотистых яблок.

Видя, что старая княгиня давно уже ничего не ест, Вольха старалась подавать ей хотя бы лакомства: яблоки, мед. Но Ладислава не притронулась и к яблокам, просто оставила их для красоты.

Княгиня не могла читать. Выпрямившись и сложив руки перед собой, она невидящим взглядом смотрела на зеленый узор листьев. Много месяцев она провела в затворничестве в своих покоях.

Зимой умер муж. Князь Войсвет, высохший и седой, перед смертью позвал ее проститься. Княгиня взяла его бессильную руку. Хотя последние несколько лет Войсвет не заходил на половину жены, но пока он был жив, Ладислава все же не чувствовала себя такой одинокой. А с его смертью ей стало казаться, что и она погребена в могиле.

Веледар тоже не навещал матери. Ладислава и сама не хотела его видеть. "Нет младшего сына, а старший точно не мой", - иногда просыпалась она по ночам от мысли, обжигавший ее, как кипяток.

Дни Ладиславы были похожи один на другой, и только очень большие новости проникали за стены ее покоев. Так, она знала, что Веледар призвал из Анвардена помощь.

А потом Вольха принесла слух, что Гойдемир вернулся. Ладислава выслушала весть, как каменная, но когда осталась одна, закрыла лицо руками. Если это правда - то один брат убьет другого. Старший или младший сын останется жив с кровью брата на руках, а может, погибнут оба, потому что война - это не суд, где один остается правым, другой - виноватым.

Впрочем, Веледар клялся, что явившийся под именем Гойдемира - самозванец. Но Ладислава не знала, чему верить. Для нее потянулись долгие, пустые недели, и княгиня потеряла остатки сна и отказывалась от пищи.

Она с жадностью ждала любых новостей, которые только могла раздобыть для нее Вольха.

И вот однажды наперсница вбежала рано утром:

– Матушка, Гойдемир разбил вардов и идет на Даргород! И Волх с ним!

У Ладиславы подкосились ноги, и она тяжело опустилась на лавку. Вольха засуетилась, поднесла воды, хотела помахать вышитым платочком, - но Ладислава сделала властный знак, чтобы садилась и рассказывала.

– Говори все по порядку, - велела она.

На беду, сама Вольха знала лишь то, что носила молва по улицам Даргорода. Варды, мол, задумали окружить Гойдемира и разделили свое войско, пошли наохват. А княжич, наоборот, собрал все силы в кулак и быстро, лесом, оврагами - вперед, и в бой, и по частям разбил рыцарей раньше, чем они снова успели соединиться.

– А еще говорят, что Гойдемир и сам ранен… - неуверенно добавила Вольха. - А что за рана - неизвестно, с чужих слов не понять. Только, наверное, нетяжелая, раз он сам едет с войском.

– Ранен?..

Княгиня выпрямилась и вдруг с неожиданной силой встала с лавки, порывисто отстранила девушку, которая хотела ее поддержать.

– Вольха! Едем к нему. Чем раньше, тем лучше. Я сама должна поглядеть!

– Как ехать, матушка? - растерялась наперсница.

Глаза княгини блестели, она как будто сбросила десятка два лет.

– Ты молодая, бойкая, придумай, как! - властно произнесла Ладислава. - Оденемся купчихами или крестьянками, поедем хоть на телеге, никто нас не узнает. Давай, собирай меня поживее. Чтобы сегодня, самое позднее - завтра выехать.

Сполох отдал Дайку своего коня. Дайк с Волхом поскакали в Даргород во весь опор, останавливаясь только, чтобы дать отдых лошадям. В попутных деревнях Волх открыто говорил крестьянам: вот, княжич Гойдемир возвращается в Даргород, слава ему! Кое-кто прямо на месте присоединялся к Гойдемиру, и они продолжали путь уже не вдвоем, а с небольшим отрядом.

Дайк все меньше сомневался в себе. Он видел, что дело идет своим чередом, его собственное предназначение просто и ясно. Он появился в ратном стане даргородцев, который был защищен засекой, под радостные клики и упреки за промедление. У народного войска были свои вожаки. На их совете было решено положиться на местных проводников, подняться и идти на рыцарей неожиданным и быстрым переходом.

Дайк повел в сражение головной полк. Гойдемир должен был принести своему войску победу. Это был бы залог, что с ним явилась удача. Оставалось надеяться, что самого княжича минет вражеская сталь.

Но бой был так тяжел, что первые ряды как будто перетерло меж жерновами. В головном полку многие полегли, и самого Дайка нашли с рассеченной грудью, правда, живого, - от смертельной раны спасла кольчуга.

Из головы войска Дайк переместился на телегу в обоз, но мог не жалеть о своей пролитой крови. Эта победа сделала окончательный разгром вардских рыцарей неизбежным. Наконец, разбив их, Гойдемирова рать объявила его князем, Веледара - низложенным, и двинулась на Даргород в открытую.

Князь Веледар провел в столице молебен, приказав просить Вседержителя, чтобы не дал низложить богоизбранную власть ставленнику черни. Но тут даже священство раскололось: многие служители храмов были обижены поношением «старой веры» - исконно даргородского почитания Создателя через его вестницу Ярвенну, хоть и очень приукрашенную в народном сознании, но повсеместно любимую и свою. Если в столице священство еще поддерживало Веледара, то едва ли не во всех бедных сельских приходах провозглашали пожелания здоровья и долгих лет Гойдемиру. В Даргороде стало сразу два князя.

Войско Гойдемира остановилось за селом у реки, раненых крестьяне разобрали по избам. Продвижение княжича Гойдемира по даргородской земле было щадящим: ратники из окрестных сел - не чужеземцы-наемники и не воины по ремеслу, а люди, которым вот-вот возвращаться к семьям. Из-за этого они берегли свой покой и совесть и чурались насилия и грабежа.

…За бревенчатой стеной слышались шаги, стук чугунков возле печки, разговоры - а потом вдруг надолго наступала тишина. Хозяйка избы, в которой раненый Дайк лежал на лавке, иногда наведывалась узнать, не нужно ли ему чего. Дайк открывал глаза - и видел над собой низкий потолок с привязанными пучками заготовленных на зиму трав. То по ним скользил луч солнца, то делалось сумрачно - шло время. Рядом с лавкой стояла кружка с холодным кислым питьем - хозяйка намешала меду, шиповника, сушеных ягод, но у него не было сил дотянуться. Она подходила и сама подавала ему пить. Лоскутное одеяло казалось тяжелым, да еще в ногах свернулся полосатый кот.

Дайку то чудилось, что изба кружится вместе с ним, как лист на реке. А порой ему начинало казаться, что он в большом, просторном, красиво убранном покое. Он был маленьким ребенком, и знал, что все сундуки и лавки высокие, ему по грудь. На полу в этом покое они с братом пускали волчок. Но сейчас он лежит здесь один, и матери тоже нету. Лучше бы она скорее пришла и снова дала ему прохладного питья, посидела бы рядом, спела бы ему песню про кота, у которого колыбелька золота… Но матушка ушла, и ему одиноко. Ах, нет! Вот она уже и возвращается: вот ее голос в сенях. «Где он? - спрашивает она. - Где он?..» Дайк вынырнул из полусна-полубреда: бревенчатые стены, связки зверобоя и брусники под потолком, золотистые от заката - косые лучи бьют в маленькое окно, в них пляшет пыль…

– Матушка, я здесь! - позвал он, и быстро сел, опираясь на руки.

Одеяло упало на пол, кот тяжело спрыгнул с лавки. У Дайка потемнело в глазах. Из сеней в избу вошла женщина - его мать.

Ладислава кинулась к нему, чтобы поддержать, но не успела: парень навзничь упал обратно на лавку. Княгиня вгляделась в загорелое от житья под открытым небом лицо с мучительно приоткрытым ртом: это был ее сын. Его волосы и борода выцвели, как у хельдов, осунувшееся лицо стало непривычно мужественным, но это был Гойдемир, которого мать не видела семь лет.

– Вольха, принеси воды! - кликнула княгиня наперсницу.

Грудь Гойдемира была обмотана холстиной: ее было видно через распахнутый ворот рубахи. Поверх повязки лежал испачканный в засохшей крови образок Ярвенны. Чуть выше образка темнела круглая узорная подвеска из старого серебра.

Ладислава помогла сыну сменить положение, поддержала под спину, поправила подушку. Гойдемир пришел в себя раньше, чем Вольха подала воду, и схватился за руку матери…

Полосатый кот свернулся на коленях у княгини, громко мурлыча. Ладислава чуть покачивала головой и улыбалась сквозь слезы. Память больше не отказывала Гойдемиру. Он вспомнил мать прежней, - и изумился, насколько она постарела, какой сухой и легкой стала ее рука, которую он держал в ладони. Платок сполз на плечи, и было видно, как много седых прядей теперь в ее волосах.

"Сохранила мне сына Путеводительница", - думала Ладислава, поглядывая на испачканный кровью образок. Все годы ожидания, пустые годы, проведенные в затворничестве, показались ей вдруг кратким и легким временем.

Гойдемиру было еще трудно говорить, но он все-таки рассказал матери главное: откуда взялся слух, будто он - самозванец.

– Я ведь только нынче узнал, что я не самозванец, а и впрямь княжич Гойдемир.

Для него прояснились годы, которые он провел в скитаниях до того, как очутился полусумасшедшим бродягой в анварденском порту.

– Так далеко ездил - и приехал ни с чем, - улыбнулся Гойдемир матери. - Даже перепелку тебе не поймал.

Тут ему подумалось про Гвендис: «Нет, поймал-таки перепелку!» Но он не сказал о ней сразу, а продолжал по порядку.

Семь лет назад покинув родину, Гойдемир бежал на запад. От матери он с детства свободно знал несколько языков: в девичестве Ладислава хотела стать послушницей и даже просила родителей не отдавать ее замуж: ее привлекало книжное учение.

В Анвардене Гойдемир нанялся на небольшой торговый корабль: за молодость и силу его взяли палубным матросом. Но за три года он превратился в лихого марсового с въевшийся в ладони смолой. Гойдемир уже подумывал, не побывать ли ему тайком дома, и собирался уволиться с судна, как только оно придет в Ирменгард. Но судьба моряка мало зависит от него самого.

Небольшие торговые корабли не брали на борт охрану: в случае стычки с морскими разбойниками матросы расхватывали в оружейной самострелы и тесаки и сами давали отпор. Гойдемир уже побывал в таких переделках. Вместо тесака у него был собственный меч, а его мастерство в драке бывало настоящим спасением для судна.

Как-то в Вардском море по пути в Анварден Гойдемир нес вахту, с высоты внимательно оглядывая даль. Путь кораблю освещала большая луна. Гойдемир называл про себя созвездия именами, которыми они зовутся в Даргороде: Коромысло, Пахарь - по нему узнают север, Пес, Ладья. Он первый заметил чужие паруса и крикнул:

– По правому борту судно!

Скоро не осталось сомнений, что придется отражать нападение, и уйти не удастся.

Матросы поспешно вооружались. Засвистели стрелы, с глухим звуком ударяя в борта и надстройки, и трехлапые якоря-кошки с привязанными к ним канатами в одно мгновение крепко связали между собой оба судна. Брань, крики, стоны, мелькание тел и звон стали, засаленные волосы и бороды, дикие взгляды, кровь на прежде чистых досках палубы - все это в один миг превратило лунный мирный вечер в кипящий котел. Гойдемир бился, как медведь, которого травят собаками на пиру, и рядом с ним в круговой обороне столпились матросы купеческого судна. Их упорство вот-вот могло переломить ход боя.

Но Гойдемир вдруг отступил, и рука его опустилась перед новым врагом. Это был мальчишка-подросток, загорелый и гибкий, с легким изогнутым клинком в руке.

– Прочь! - свирепо крикнул ему Гойдемир, опустил меч и погрозил кулаком.

Но мальчишка бросился ему в ноги и всем телом толкнул под колени. Гойдемир распростерся на палубе. Сразу несколько человек насели на него, не давая подняться. Всей команды на торговце и так было десятка три, в живых осталось чуть больше дюжины.

Пленные толпились на полубаке. Гойдемир нашел глазами мальчишку-разбойника: тот с видом знатока разглядывал отобранный у него меч. Тяжелый даргогодский клинок он с видимым трудом держал двумя руками.

Пленников перевели на разбойничье судно. Несколько чужих матросов спустились в трюм купеческого корабля, оттуда донесся ритмичный стук, потом они вернулись. И скоро торговец стал погружаться в море. Разбойники затопили его, пробив днище.

Но уже приближался срок, когда их собственному судну придстояло отправиться в царство рыб. Спустя несколько дней налетел сильный шторм. Так Гойдемир и оказался в море у западного побережья в кандалах, которыми успел опутать обломок мачты. С этого началась жизнь бродяги Дайка: его полуживого носило по воле волн, пока он не потерял память.

Войско Гойдемира продолжало поход на Даргород, по дороге разрастаясь от пополнявших его добровольцев. Гойдемир задумал сразу идти на приступ. Чтобы прокормить войско, он собирал военную подать и спешил взять столицу натиском, распустить ратников по домам и перестать обременять даргородских землепашцев.

Сам Гойдемир еще не садился верхом, его везли в устланной сеном телеге. Он берег силы, чтобы в предстоящем бою удержаться в седле. До сих пор Гойдемир вставал только один раз: приказал подать себе кафтан и пошел к пленным вардам - надо было решить их участь. Рядом с ним неотступно держался Волх, готовый в любой миг поддержать княжича. Но Гойдемир хоть и двигался медленно, а стоял твердо. Вардских наемников толпой гнали в обозе, и с рыцарями поступили не лучше: прикрутили их веревками друг к другу. У пленников отобрали шлемы, вынуждая оставаться перед даргородцами с непокрытыми головами. Растрепанные, в изодранных плащах, они хмуро смотрели на подошедшего Гойдемира.

Среди пленных был сьер Денел из Анвардена. Он не ожидал увидеть Гойдемира на ногах: тот удар поперек кольчуги рыцарь нанес собственной рукой и надеялся, что убил самозванца. Сьер Денел должен был это сделать, чтобы разрешить неразрешимую загадку. Сияющий небожитель и бунтовщик не вправе жить в одном человеке, Вседержитель не может противоречить себе самому. Сьер Денел много думал о своей тайне, и когда она оказалась необъяснима, решил покончить с ней ударом меча. Когда варды узнали, что княжич Гойдемир идет впереди головного полка, лучшие из рыцарей попытались пробиться к нему и скрестить с ним клинки. Сьер Денел оказался самым отчаянным из них. Они с Гойдемиром третий раз в жизни встретились в поединке, но первые два раза остались за северянином, а в третьем взял верх сьер Денел. Гойдемир упал из седла под ноги лошадям, но загадка для сьера Денела не разрешилась: он недостаточно глубоко рассек грудь человека, в котором она жила.

Гойдемир не узнал сьера Денела в толпе пленных. У него мутилось в глазах, и все расплывалось. Впрочем, он и не догадывался, кто ранил его в бою: Денел дрался в закрытом шлеме. Гойдемир обвел вардов невидящим взглядом.

– Насильников и грабителей - в петлю, - тихо сказал он и обернулся к крестьянам. - Ищите своих обидчиков.

Войско вардов не так давно проходило здешней дорогой, к ним у сельчан имелся счет. Что будет княжеский суд, жители соседних деревень узнали заранее: Гойдемир велел оповестить. Волх выкрикнул слова Гойдемира погромче, для всех. Крестьяне и ратники, родом из здешних мест, вплотную подошли к пленникам, вглядываясь в их лица. Вот раздались надрывные женские голоса:

– Вот этот!.. Вот он!..

Гойдемир сделал знак поставить осужденных в стороне. Те выходили, понурив головы, или сопротивлялись с криком, и их приходилась вытаскивать под руки. Какой-то худощавый старик задумчиво рассуждал сам с собой, стоя напротив помертвевшего молодого варда:

– Вроде это был ты, паршивец, а может, и нет… ну, ладно… Живи…

Когда опознание было закончено, Гойдемир окинул взглядом притихшую кучку обреченных.

– Кто хочет своего обидчика простить?

Он по-прежнему говорил тихо - от слабости из-за раны, но Волх громко повторял его слова, точно глашатай. Крестьяне заколебались между желанием отомстить и не менее сильным желанием не брать бремени на душу. Наконец несколько человек заявили, что щадят своих обидчиков. Прощенных отвели обратно к толпе пленных. Об остальных, среди которых было пятеро рыцарей, Гойдемир распорядился:

– Пусть роют себе могилу - и в петлю. Потом снять и похоронить.

Ему подумалось, что на кого-нибудь из висельников наверняка указали по ошибке. Но он понимал, что, придя воевать на чужую землю, они заранее подписывались на такой исход.

– Прочие пленники: простые воины получат свободу, - продолжал Гойдемир. - За рыцарей назначу выкуп. Вот такое мое решение.

Осеннее солнце стояло высоко в небе, похожее на наливное яблоко нынешнего урожая. Гойдемир отер ладонью покрывшийся испариной лоб. Свежий ветерок с реки давал ему сил, хотя из-за повязки он и не мог вздохнуть полной грудью. Княжеский суд был закончен. Можно было идти в избу, где ждала его мать, и опять лечь на лавку.

Сполох терпеливо вел кибитку по следам Дайка. Они с Гвендис двигались медленно, ночевать останавливались на постоялых дворах, просились в избу: осенние дни становились сырыми и ненастными. Видя, что женщина носит ребенка, им не отказывали в приюте.

Пес Серый безотлучно следовал за ними: то жался к колесу кибитки, то рыскал по окрестностям, мок под дождем, лапы его были в грязи. На коротких привалах Гвендис запускала руки в густую длинную шерсть пса, гладила мягкие уши, а тот, вздыхая, клал тяжелую голову ей на колени. Гвендис казалось, что он ее жалеет, почти как человек.

– Ты, наверно, не понимаешь, как можно бродяжничать, а не лежать в логове, как все матери, если собираешься принести детенышей? - улыбалась она псу.

Тот пристально смотрел на нее снизу вверх усталыми карими глазами.

По дороге до путников донеслась весть, что княжич Гойдемир разбил вардов и ранен сам. Первоначально Сполох вез Гвендис в ту деревню, где раньше жил Волх под именем Хельга: там крестьяне все поддерживали Гойдемира, и жену княжича приняли бы с радушием, да и Даргород был оттуда не очень далеко. Но, узнав о ранении Дайка, Гвендис потребовала, чтобы Сполох отвез ее к нему.

– Прямо в войско что ли? - изумился Сполох.

Гвендис подтвердила: да.

Сполох послушался. И все же пока они добрались до деревни, где, по слухам, лежал раненый Гойдемир, войско ушло дальше, на Даргород.

– Ну, видно, не так он опасно ранен, раз отправился с войском, - утешил Сполох Гвендис.

Они нашли дом, где приютили Гойдемира, Гвендис расспросила о нем хозяев. Тут ей сказали, что к княжичу приехала мать! Гвендис взволновалась. Мать? Каково было Дайку показаться ей на глаза? Чем закончилась их встреча? Хозяйка утверждала, что княгиня Ладислава узнала сына…

Гвендис не спала всю ночь, проворочавшись на той самой лавке под свисающими с потолка пучками трав, где еще недавно видел сны о детстве сам Гойдемир. Она встала до рассвета и разбудила Сполоха:

– Едем скорее! За ним, в Даргород.

– Может, останемся? - попытался возражать Сполох и покосился на ее живот. - А ну как в дороге начнется?

– Я срок знаю, ничего, успеем, - Гвендис упрямо покачала головой. - Я должна быть с ним… О чем тут говорить?

К концу путешествия она уже почти не могла ходить. Гвендис видела немало беременных женщин, которые оставались бодры и деятельны до последнего. Почему же ей самой так тяжело? Она старалась держаться прямо и не опираться на Сполоха, который всегда был готов подать руку, но последние недели редко вылезала из повозки. К тому же зарядили дожди, и Гвендис, привалившись к борту кибитки, слушала, как бьют в полог мелкие частые капли.

– Ничего, - подбадривал ее Сполох. - Моя старшая сестрица вышла замуж - тоже нелегко ребенка носила, а потом возьми и роди двойню!

Наконец впереди замелькали костры воинского стана. Гойдемир осадил Даргород.

Для старой княгини его люди разбили особый шатер. Из-за своей раны Гойдемир тоже жил с матерью.

Давно уже стояла осень, и по утрам случались заморозки. Княгиня, закутанная в теплый платок, что-нибудь вязала или шила при лучине, сидя на низкой скамье. Из рассказов Гойдемира княгиня уже знала о Гвендис, но о Сатре Гойдемир не упоминал. Он говорил, что потерял память, и его лечила вардская девушка, которая стала его женой. Гойдемир надеялся, что Гвендис давно уже в безопасности, в теплой избе, и скоро Сполох прискачет в войско гонцом от нее, чтобы рассказать о родах.

Но полог шатра распахнулся, пламя свечи дрогнуло от порыва ветра. Гойдемир, лежащий на лавке, привстал, княгиня обернулась. В шатер заглянула закутанная в платок молодая женщина.

Гойдемир быстро сел, его изумленное лицо просияло:

– Матушка, смотри! Вот она, перепелка, что я поймал!

Старая княгиня ответила, что как раз такую и хотела. Она еще по рассказам Гойдемира поняла, сколько решительности, верности и доброты нашлось у этой перепелки в трудную для него пору.

Гвендис умылась и переоделась с дороги, княгиня и Вольха опекали ее вдвоем. Она хвалила им Сполоха, который брал на себя все тяготы их общего пути. Потом Гвендис настояла на том, чтобы осмотреть рану мужа.

Она уже убедилась воочию, что княгиня Ладислава признает Дайка за сына. Гойдемиру оставалось только рассказать, как он сам обрел память и узнал мать.

– Я не небожитель и не самозванец. Я и есть Гойдемир…

Их оставили в шатре одних, чтобы дать им порадоваться друг другу после разлуки. Гойдемир с перевязанной грудью полусидел на лавке, Гвендис устроилась с краю около него.

– Я так и говорила тебе раньше, - сказала она, слушая его рассказ. - В море ты перенес больше страданий, чем может вынести человек, и чтобы не угаснуть совсем, твой рассудок закрыл для тебя память о прошлом. А теперь, когда ты сквозь сон услышал голос матери… Ведь голос матери - это первое, что запоминает человек в своей жизни. Он был как утерянный ключик, который подошел к замку… Как я рада, милый… Гойдемир… - глаза Гвендис заблестели от слез. - Теперь я буду привыкать звать тебя твоим настоящим именем…

Гвендис могла больше не скрывать от него, о чем она догадалась, увидев на пути в Залуцк «камень Деслава».

– Я одного не пойму: раз я человек, откуда у меня небожительские силы? - недоумевал Гойдемир.

– Я сейчас объясню, - улыбнулась Гвендис. - Еще когда я изучала лекарские трактаты у себя дома, я догадывалась о чем-то таком, но мне не хватало одного звена. Я не знала, как связаны с тобой Белгест и Йосенна. Камень Деслава мне помог.

Гвендис с облегчением вздохнула: теперь она может все объяснить, ответить, наконец, на вопросы, давно мучавшие их обоих.

– Мы мало знаем о природе человеческой памяти, и вправе лишь строить догадки. Некоторые ученые книжники считают, что память предков живет в потомках. Она как будто свернулась и спит… Иногда бывает - придешь в какое-то место, где никогда раньше не был, а тебе кажется, что тут все знакомо. Или приснятся края, которых наяву никогда не видал… Это бывает у всех. Теперь я почти уверена, что это - дремлющая память предков.

Когда твой рассудок погрузил в сон твою собственную настоящую память, ты пытался ее разбудить. Но всякий раз, когда ты делал усилие, - вместо твоей памяти просыпалась другая. В тебе пробудилось воспоминание о самом ярком, самом необычайном, что пережили твои предки. По-моему, неудивительно: именно это должно было врезаться и в их память особенно глубоко. Кто твои предки? Белгест и Йосенна - Белогост и Есень. Дасава - родич Йосенны, его кровь тоже есть в тебе. Бисма - отец Йосенны. Вот их память и начала просыпаться.

Гойдемир поднял брови:

– А сияние, Гвендис? А небесный огонь?

Гвендис покачала головой:

– Я думаю, если бы ты постарался, ты смог бы и вышивать, как Йосенна, и выслеживать зверя, как Белгест. Ты восстановил в себе часть их умений, часть еще спит. Может быть, сияние точно так же дремлет в нас, как память предков, - добавила она серьезно. - Мы считаем, что падшие небожители утратили его, когда ослушались Вседержителя и сошли в Обитаемый мир. Может статься, они утратили только память о том, как это делается.

До родов Гвендис по срокам осталось совсем немного. За время пути ей некогда было приготовить ни холст, ни пеленки для младенца, и они с Ладиславой и Вольхой поспешно готовили все сейчас. Гвендис приносил утешение спокойный голос рожавшей женщины, которая всегда расскажет, что перенесла сама, подтвердит: "И у меня так было!"

Схватки у Гвендис начались рано утром, и несколько часов, пока они не усилились, она еще была на ногах, никому не говорила, чтобы не тревожить зря. Гвендис знала, что при таких схватках до конца родов еще очень долго. Когда схватки стали сильнее, она тихо сказала старой княгине, что пора.

Ладислава с помощью Вольхи настелила на пол в шатре несколько меховых полушубков, покрыла их чистым холстом, в изголовье положила образ Ярвенны, поставила кипятить воду.

Княгиня вспоминала собственные роды: с повивальными бабками, со служанками, в покоях, в тепле и чистоте. Гвендис предстояло разрешиться от бремени в чистом поле, где только тонкие стены шатра прикрывали от осеннего ветра.

По Ярвенниному наставлению, муж должен был сидеть с рожающей женой, подавать ей напиться; но давно уже повелось так, что ему не разрешалось видеть самого появления ребенка на свет. Гойдемир стоял на коленях рядом с лежанкой Гвендис.

Ударили заморозки, но Гвендис не чувствовала холода от боли. Ладислава накинула ей на плечи платок, но женщина сбросила его. Она знала, что сейчас уже нельзя сидеть, чтобы не навредить ребенку, а можно только ходить или лежать. Когда она хотела встать, Гойдемир поддерживал ее, но Гвендис тут же думалось, что будет легче, если она ляжет. Ухитрившись прилечь, она снова стремилась встать. Наконец Гвендис легла на бок и до крови закусила губу, положив лицо на руку. Гойдемир негромко уговаривал ее и гладил по голове. Ей нравилось, что он не пугается, и голос у него не дрожит.

Наступил полдень. Вольха принесла поесть, но Гвендис только выпила полкружки травника. Гойдемир тоже не ел. День стал угасать, сгустились ранние осенние сумерки. По ткани шатра застучал мелкий дождь.

Гвендис начала стонать все громче. Ладислава наклонилась к ней и спросила, не пора ли Гойдемиру уходить, не пришло ли время. Та уже не могла говорить, только подняла руку. Гойдемир последний раз посмотрел на бледное лицо с жены с закрытыми глазами, искаженное болью, и вышел в темноту и дождь.

Ладислава поспешно выглянула за ним, взяла за руку:

– Не бойся, - тихо сказала она. - Это каждая женщина может. Скоро все будет позади.

Стон роженицы заставил ее поспешить назад в шатер. Через полчаса Гвендис родила мальчика. Вольха бросилась к Гойдемиру с вестью: сын. Но не успела Ладислава обмыть ребенка и запеленать, как у Гвендис снова начались схватки. Ладислава отдала спеленатое, попискивающее дитя Вольхе, чтобы принять еще одного ребенка.

Когда Гойдемира, так и простоявшего все время у полога шатра под дождем, пустили внутрь, Гвендис полулежала на своем ложе, и на сгибе каждой руки у нее было по младенцу. Теперь роженицу трясло от холода, хотя ее накрыли одеялами. В изголовье Гвендис сидела Ладислава, приглаживая ее растрепавшиеся волосы. Только сейчас старая княгиня ощутила тяжесть в ногах и боль в сердце: за долгий день родов и она переволновалась.

– Они не близнецы, - улыбнулась Гвендис. - Я уже их рассмотрела. Все младенцы похожи, конечно, но они все-таки разные. Вот этот родился первым. Он будет старшим.

Гойдемир растерянно широко улыбнулся.

– Оба мальчики, да?

– Да, - кивнула Гвендис.

А у княгини вдруг затуманились слезами глаза. У нее тоже было два сына…

– Как мы их назовем? - спросила Гойдемира Гвендис.

Тот произнес:

– Белогост и Деслав?

Гвендис улыбнулась:

– Я догадывалась. Просто хотела, чтобы это сказал ты.

Готовиться к взятию Даргорода Гойдемир велел войску на другой вечер.

– Кто же идет на приступ на ночь глядя? - предостерегали Гойдемира его военачальники. - Мы ведь не сычи, в темноте ничего не увидим! Тогда хоть факелов нужно было побольше заготовить.

Он отвечал:

– Мы не силой возьмем Даргород, а чудом. Так и скажите ратникам: через меня будет явлено чудо, пусть благодарят нашу пресветлую хозяйку. А если они боятся - скажите еще: мне не нужно войско. Когда у меня не получится взять Даргород одному, пусть сами наутро ломают ворота.

Ратники не знали, что и думать. Что Гойдемир - не самозванец, не было никаких сомнений с того дня, как в их стане появилась сама мать-княгиня. Но слухи ходили не только о его самозванстве: еще и о безумии. До сих пор Гойдемир никому не казался безумным. Но ведь это как сказать. Или ему правда Ярвенна обещала благословение? Или, когда лежал в бреду, привиделось…

Но даргородцам слишком желанна была мысль, что хозяйка, которую они всегда защищали, на этот раз сама постоит за них, принародно явит свою милость Гойдемиру и обличит Веледара. Они с нетерпением начали ждать чуда - с таким чувством, будто приближался праздник.

Когда спустились первые сумерки, Волх подал Гойдемиру коня, подсадил в седло. Гойдемир шагом поехал к крепостным воротам на виду у построенной в боевом порядке рати. Приблизившись к крепости на полет стрелы, он облекся сиянием. За спиной Гойдемира стояла тишина. Его ратники, предупрежденные о чуде, теперь только смотрели княжичу вслед или тихо переговаривались, указывая друг другу руками. Зато на стене началась сумятица. Несколько стрел прилетело оттуда, но дрожащие руки стрелков не смогли направить их верно. Сияние Дайка стало нестерпимо ярким, он поднял ладонь: она, казалось, вся состояла из света. И вдруг, точно притянутая к ней, полыхнула извилистая белая молния.

Раздался всеобщий потрясенный возглас. Лучники не пустили больше со стен ни единой стрелы. Под вечереющим небом Гойдемир шагом подъехал к воротам.

– Эй! - крикнул он. - Отворите. Я даргородский князь Гойдемир. Мой брат Веледар низложен, потому что не умел править Даргородом без обиды народу. Я обещал, что верну простому народу все старые вольности и права, и пусть очаг Ярвенны по-прежнему согревает нашу землю. Слышишь, брат? Открывай ворота. Ты меня знаешь: я тебя не трону. Только из Даргорода выезжать не дам, потому что ты любитель искать помощи за межой.

Гойдемир замолк. В небе стояли одновременно заходящее солнце и всходящая бледная луна. Внезапно вместо ответа обе створы крепостных ворот распахнулись.

Князь Веледар не сдался: бежал. Пленный дружинник передал Гойдемиру письмо от брата. Тот сломал печать в нетерпении узнать, что пишет Веледар. Читая, Гойдемир вспомнил даже его голос:

«…Не того жаль, что ты отнял у меня венец. Жаль мне, что держава попала в твои руки. Ты мне завидовал с детства. Думаешь, не знаю, как ты матери плакался, что тебе нет в Даргороде места? Воеводой при мне быть тебе показалось мало. А был ты матушкиным любимчиком, бездельником, кулачным бойцом. Зайцев по полям гонял, перепелок ловил! С чего тебе вдруг понадобился княжеский венец? Что ты делать-то с ним будешь, по тебе ли шапка?

Волей ты всегда был слаб, Гойдемир, поэтому и тщеславен. Вот потому-то ты и рад быть "заступником", на все готов, лишь бы добыть себе у черни славу. Сам ты недорого стоишь, тебе бы меня не одолеть. Да ты всегда искал нечестных путей, предавал и наносил удар в спину.

Не по душе мне оставлять Даргород в твоих руках. Ты, брат, высоко занесся. Я хотел создать сильную державу: чтобы власть почитали, чтобы всяк сверчок знал свой шесток, чтоб нам с нашей верой за границей не было стыдно. Ведь без страха и почитания власти люди будут друг друга живьем глотать! А что ты можешь дать Даргороду? Только срамные праздники поклонения кустам да кострам, на которых чернь лишний раз напьется и объестся, да бабьи басни, да вольнодумие».

Гойдемир медленно опустил от глаз руку с письмом. Стало быть, мира Веледар не хочет…

Покой в княжеском тереме, в котором княжич Гойдемир жил до изгнания, последние годы так и стоял запертый. Теперь Гойдемир велел, чтобы ему открыли. Покой зарос пылью и паутиной, там пахло пересохшим деревом и истлевающей тканью. Гойдемир знал: мать предложит ему перейти в обжитые палаты брата, а когда он откажется, пришлет служанок, чтобы прибрали здесь. А пока он сел на лавку, обмахнув рукавом, и облокотился на стол. Перед ним стоял потемневший медный шандал с огарками свечей.

Веледар мира не хочет. Значит, куда ни кинь, придется быть палачом или тюремщиком брату. Надо схватить его раньше, чем он убежит за границу и будет там - «истинный князь» в изгнании - просить денег и наемников для возвращения себе венца.

«Неужели нельзя примириться? - раздумывал Гойдемир. - А может, брат боится, что отрекся от меня, когда я лишился памяти, и что еще раньше они с отцом выдали меня гронцам? Как бы сказать ему, что за себя я мстить не буду, лишь бы только он новой войны с Даргородом не затевал… Неужто если не уговорить, то хоть подкупить его нельзя, чтобы не враждовал со мной?» Гойдемиру представилось: вот он бы задобрил брата хотя бы почестями и подарками, и мать была бы рада, что братья бросили воевать.

Гойдемир вспомнил: бывало, они поссорятся в детстве так, что один видеть другого не хочет. Тогда кому первому станет скучно, тот возьмет свою драгоценность: пряник, яблоко или гладкий камушек - мол, на, не сердись. Другой простит сперва ради подарка, а потом и опять подружатся… И уж понятно, младшему брату чаще приходилось расставаться со своими сокровищами. Неужели не найти, чем подкупить Веледара сейчас? Хоть нынче между ними не детская ссора, но и подарок можно найти не детский. «Пусть назначает цену. Я не поскуплюсь. Пускай Веледар будет на моей стороне, а не воюет со мной».

Скрипнула дверь. На пороге появилась Гвендис в длинном подпоясанном платье.

Старая княгиня в это время благодарила Ярвенну за чудо, зажигая огонь перед ее образом.

Гойдемир по-прежнему сидел за столом, опустив голову на руку. На пыльном полу были заметны следы его сапог.

– Гойдемир! - позвала Гвендис.

Он обернулся и встал, протянув к ней руки.

– Какая странная ночь, - тихо сказала она и, глядя на огарок свечи, задумчиво продолжала. - Ворота открылись перед твоим сиянием.

В Сатре сияние Дайка было для нее почти привычным, но здесь ослепительный свет и яркие молнии ошеломили ее почти так же, как остальных.

– Я надеюсь, Ярвенна не сочтет это дерзостью… - встревоженно добавила Гвендис. - Ведь ты совершил чудо от ее лица и ее именем…

На зимний солнцеворот сыграли свадьбу Волх и Вольха. Молодых венчали в соборе Ярвенны на Старой площади. Княгиня сама взялась за устройство свадебного пира, словно мать, выдающая замуж дочь. Она ничего не жалела для любимой наперсницы. Вольха, в парчовом платье, в обруче с золотыми височными кольцами и впрямь смотрелась, словно княжна.

Гвендис тоже нарядилась. После Сатры она не носила украшений, а оделась во все просторное и светлое, с красной и золотой вышивкой. Даргород признал Гвендис своей молодой княгиней. Ее брак с Гойдемиром считался законным: по обычаю, который заповедала Ярвенна, в местах, где нет храмов, и в пути, можно совершать брак просто перед ее образом. Княгиня Ладислава приняла Гвендис и задним числом дала им с сыном благословение.

Теперь у Гвендис было много хлопот с детьми, а когда дети засыпали, она читала книги - их много нашлось в сундуках свекрови. Впрочем, Гвендис редко отходила от колыбели. Вот и сейчас, посидев немного на свадебном пиру, она поздравила Волха и Вольху, пожелала им счастья и ушла укладывать детей.

Что до Сполоха, то его давно не было в Даргороде. Он отправился выкупать Эрхе. Князь Гойдемир был рад наградить верного друга и спутника.

Чтобы похвалиться перед бабкой Эрхе, Сполох собрал себе в Козьем Ручье сватов: своего старшего брата, двух соседских сыновей и еще одного приятеля из дома подальше. Из Даргорода он привез им богатую одежду, - впрочем, если бы чего не достало, можно было прикупить еще на летнем торгу в Сей-поле.

Родители Сполоха только диву дались, когда он на весенний Ярвеннин праздник явился в родной дом. Парень хвалился в деревне, что в него влюбилась «царевна из степи». Так он в своем воображении возвысил бабку Эрхе до царицы. Родичи думали, он, как обычно, присочиняет. А Сполох заявил:

– За невестой еду. Благословите привезти в дом. К жатве будем!

Отец Сполоха сурово нахмурился, но сын теперь ходил в любимцах у самого князя Гойдемира… Младшие братья и сестры смотрели на него, как на удальца из сказки.

– К жатве чтобы был, - велел отец. - Что твоя царевна тут у нас будет делать, лучше скажи? Матери помощница нужна!

Сполох и сам не мог представить Эрхе ни за прялкой, ни в поле. Вот разве что за скотом она будет ходить хорошо…

– Увидите, она со всем справится! - без капли сомнения пообещал он.

К солнцевороту они со сватами попали на торжище в Хейфьолле. Бродя между торговцев оружием и украшениями, Сполох загляделся на бронзовый браслет, а Серый терпеливо сел и дожидался хозяина. Сполох пытался прикинуть, как будет смотреться хельдское украшение на запястье Эрхе - и вдруг на его плечо опустилась тяжелая рука. Сполох развернулся и увидел Тьора в меховой безрукавке, с каменным тяжелым амулетом на кожаном ремешке, в вышитой рубашке - той, которую ему подарила Винфред.

На радостях Сполох с Тьором даже обнялись.

– Мать на торги послала, - рассказывал великан. - А Винфред захотела увидеть родню. Семья ее тут, - он помахал рукой кому-то в стайке хельдских женщин с длинными косами, и от них отделилась сама Винфред.

Она подошла, смущенно улыбаясь, - в синем платье, вытканном по краю красным узором из коней, деревьев и птиц. Винфред пополнела и стала еще более внушительной.

– А Гвендис-то двойню родила! - невпопад сказал Сполох.

Совсем неподалеку от огромной поляны, где проводился торг, начинался нечастый ельник. Сполох и Тьор с женой отошли и сели на мох под еловыми лапами.

– Ну и зима была! - Сполох разом выложил все события нынешней осени и зимы. - А вы как зимовали? - спросил он наконец.

– Я ткала… - улыбнулась Винфред.

– Глянь, как Винфред ткет, - по-детски похвастался Тьор, указав на подол ее платья. - Лучше всех наших женщин. Ткани свои на торги привезла.

По дороге Сполоха застало лето. После долгого пути по выжженной солнцем степи впереди показалось облачко пыли: как вихрь, с кличем навстречу принесся всадник. Сполох и его сваты остановились, Серый заливисто залаял: это была сама Эрхе с развевающимися за спиной косами. Она чуть повзрослела за год и словно похудела, скулы заострились, и лицо уже было не таким детским и круглым.

Остановив лошадь напротив своего жениха, она замерла, точно окаменела.

– Ты будто ждала, что мы сейчас приедем?!.. - изумился Сполох.

Эрхе сжала лошади бока и подъехала совсем близко к нему, так, что могла бы даже уткнуться лбом ему в плечо. Сполох тоже наклонился к ней, и их головы сблизилась, но Эрхе тотчас выпрямилась.

– Всю осень, зиму и весну ждала. Весной в степь уходила на целую луну, жила там с ковыльницами, весне радовалась и со степью прощалась. Знала: скоро уеду. Пол-луны назад степь мне сказала - ты едешь. Выкуп везешь! - Эрхе улыбнулась. - Я сразу тебе навстречу поскакала. Семь дней скакала…

Бабка Эрхе за год постарела, стала еще более морщинистой и темнолицей. Она встретила внучку и сватов, щуря узкие глаза. Старуха сразу взяла дело в свои руки. Лошадей торжественно привязали к коновязи.

– Выкуп хороший, - покивала она головой, осмотрев выкуп и пощупав волчьи шкуры сухой, как птичья лапа, рукой. Она окинула взглядом сватов Сполоха, разодетых в меха и дорогие ткани. - И род твой хороший: богатый, и много молодых мужчин. А теперь меня слушайтесь. Не знаете, как у нас в степи сватают, учить буду.

По указке бабки Сполох и сваты сели посреди юрты вокруг сосуда с крепким вином. Закончив сговор, Сполох надел на шею Эрхе золотую бляшку на шнурке - знак солнца. Тогда Эрхе поочередно обнесла сватов чаркой с вином. Выпив, каждый из гостей накрыл чарку золотой монетой. Так заранее велела бабка. После сговора сваты вышли из юрты и побрызгали остатками вина на все четыре стороны света.

На другой день кочевники еще раз торжественно осмотрели и выгнали из загона лошадей, привезенных для выкупа. Брат Сполоха объехал вокруг них по солнцу: в одну руку ему дали стрелу, в другую - котелок с кобыльим молоком.

Сполоху тоже поднесли подарки: шапку, кушак и тисненый кожаный сагадак, как у кочевника.

Наконец наступили последние дни долгих свадебных приготовлений. Саму свадьбу назначили на ближайшее полнолуние. Бабка велела начать забивать скот для угощения. Поставили котлы, раскопали канавы для огнища. Серый на целый день убегал в степь, Сполох бродил по стойбищу или сидел в юрте, и Эрхе-Алтан иногда заглядывала его проведать. Вскоре Эрхе с другими девушками стойбища уехала далеко в раздол на "девичьи игры", которые длились всю ночь, а наутро начался пир.

После пира Эрхе вынес на руках из юрты тот самый кочевник, которого позапрошлым летом вылечила Гвендис - бабка назначила своего взрослого внука для проведения обряда. Эрхе посадили на гнедую лошадь - масть тоже выбрала бабка. И девушка попрощалась со своим племенем навсегда.

Сваты ускакали вперед, чтобы дать молодым ехать рядом. Они уже не могли дождаться, когда вернутся в назад Козий Ручей. Зато Сполох с Эрхе держались за руки, пустив коней шагом. Наступила ночь, теплый ветер приносил запах нагретых за день степных трав. В ковылях засверкали глаза ковыльниц, застрекотали кузнечики. Необычно притихшая и молчаливая Эрхе подняла к полной луне лицо.

– Степь провожает меня… - сказала она.

Чтобы покончить вражду со старшим братом, Гойдемир разослал глашатаев с вестью, что ждет его возвращения и встретит с почестями. Даргородцы передавали эту весть из уст в уста и недоверчиво качали головами. Им мало верилось, что возвращение Веледара не будет для них накладно. Но предивная хозяйка Ярвенна наставляла народ чтить семейные узы. Вот почему, хоть и с недоверчивым смешком, многие одобряли Гойдемира. Раз он любимец Ярвенны и даже просиял, то, и впрямь, ему не подобает искать смерти брата…

Гойдемир с нетерпением ждал, покуда до Веледара дойдет его предложение мира.

Наконец выпал снег, и остывающий от смуты Даргород притих. В конце зимы полагалось быть даргородским игрищам в честь Ярвенны. Они не проводились с тех самых пор, как простонародью было запрещено устраивать сборища и состязания в ее честь. Гойдемир спустя ни много ни мало двенадцать лет собирался возродить этот обычай. В праздничную неделю ожидались большие торги, потехи, кулачный бой и бои дружинников на мечах, всеобщее шумное гуляние перед тем, как весной обнажится земля и начнутся тяжелые полевые работы.

Тем временем Гойдемир сходил с матерью на могилу отца. Даргородских князей испокон веков погребали во дворе собора Ярвенны Устроительницы на площади: ничем не огороженное, просто засаженное кустами небольшое кладбище. Мать подвела Гойдемира к надгробью в виде крупного гладкого камня. Простые люди вместо камня клали на свои могилы дощечки с закругленными краями: они тоже изображали валун - природный алтарь Ярвенны.

Волх подал князю чашу с прозрачным хлебным вином, а княгине, налив поменьше, подала Вольха. Женщина попросила Ярвенну, чтобы провела князя Войсвета сквозь тьму и холод и осветила ему путь. Эта просьба ничем не отличалась от просьбы к хозяйке помочь пережить зиму. С давних пор поминки и зимний обряд в Даргороде совпадали. Гойдемир выпил вино, и Волх сунул ему в руку небольшой ломоть хлеба с солью - тоже как полагается.

– Оставайся, Волх, ты при мне, а Вольха при матери, - поднял на него взгляд Гойдемир.

Тот блеснул короткой усмешкой:

– Останусь, князь. Буду тебе всегда стремя держать.

Они выходили с кладбища, когда дорогу Гойдемиру преградил какой-то хмурый парень в волчьем полушубке. Волх даже загородил собой князя и его мать:

– Тебе чего? Ступай!

– Тебе весточка от брата, княжич, - смело ответил парень, глядя мимо Волха на Гойдемира и нарочно, похоже, не назвав его князем.

– Давай, - протянул руку Волх и передал Гойдемиру письмо.

– Как ответ дать? - спросил вестника Гойдемир.

Тот отмахнулся:

– А никак, княжич. Читай, сам увидишь, - и поспешно нырнул в заснеженные кусты вокруг кладбища - так ловко, что почти не сбил снега с веток.

Воротившись с могилы, Гойдемир заглянул на женскую половину. Гвендис все время была занята детьми, и Гойдемир чаще сам навещал ее, чтобы повидаться.

Гвендис, сидя кровати, держала у себя на коленях маленького Деслава, а Белогост лежал на одеяле, и мать водила у него перед глазами ярко раскрашенной деревянной игрушкой, тихо что-то приговаривая. Оба ребенка следили глазами за игрушкой и смеялись. Мать только что покормила мальчиков, и теперь забавляла их.

Гойдемир ничего не сказал жене о послании от брата, но, вернувшись к себе в покой, теперь обжитой и обихоженный, первым делом взялся за чтение.

Веледар предлагал встретиться в дни игрищ на закате в соборном храме на площади. Гойдемир обрадовался: в храме да еще рядом с могилами родичей - это хороший знак. Веледар приедет на игрища, когда Даргород будет кипеть народом, и ему легче затеряться в толпе, и срок назначен заранее: в день поединка мечеборцев, после вечерней службы Ярвенне.

Веледар писал: со мной, мол, будет охрана, и с тобой пусть будет, но не больше дюжины человек, и охрана чтобы не входила в храм, а ждала у красного крыльца.

Письмо обнадежило Гойдемира, несмотря на то что брат упрямо величал себя князем. Веледар, стало быть, доверяет ему: не ждет, что в назначенный час его встретит засада. Теперь оставалось лишь дожидаться срока.

И вот холод и мрак зимы, через который, по поверью даргородцев, вела их хозяйка Ярвенна, начал утрачивать силу. Подошла пора шумных игрищ, что венчались воинскими потехами и боем двух сильнейших мечеборцев. Этот самый тяжелый на игрищах бой в обычаях Даргорода означал гибель зимы, начало нового года.

Ристалище было огорожено цепями. Для князя и его жены вынесли высокие дубовые кресла. Гвендис сидела, закутав ноги медвежьей полстью. Гойдемир встал под гомон толпы. Только что поединок завершился. Одолевший своего соперника статный парень стащил с головы шлем, изо рта у него вырывались облака пара, а борода покрывалась инеем прямо на глазах. Это был Волх. Он заслужил немалую славу и богатую награду из казны: доброго коня, плащ с княжеского плеча, кошель с золотом… Щедрый подарок победителю знаменовал благоденствие в новом году.

Наконец завершилась и вечерняя служба в храме. Гойдемир сказал священнику, чтобы он сам и другие служители шли себе по домам, а ему еще нужно помолиться. Священник удивился небывалому делу: с чего бы князю молиться одному в огромном городском соборе? Но это не шло вразрез ни с какими обычаями. Священник, нерешительно позванивая связкой ключей, только попросил князя позвать его, когда будет уходить: надо же на ночь запереть храм. Гойдемир остался стоять на красном крыльце вместе с дюжиной дружинников.

За оградой храма послышался стук копыт. У Гойдемира так же неровно застучало сердце. Он заранее обещал матери, что сегодня вернется домой вместе с братом, и попросил Гвендис к их приходу накрыть стол, пусть даже и в неурочный час.

Веледар с горсткой верных людей въехал в храмовый двор. На этот раз ему не было нужды прикидываться, что он не узнает Гойдемира. Веледар тяжело спешился, как будто на плечи ему давил груз. Взгляд его тоже был тяжел. Братья поздоровались так, словно только сегодня виделись за обедом. Гойдемир горько усмехнулся краешком губ, а Веледар отвел глаза.

Стрельчатые окна храма были закрыты ставнями, углы стен внутри - скошены, в каждом по светильнику на треноге, но они не горели. Зато оставались на ночь зажженные лампады у алтаря и у образов Ярвенны. Стоял полумрак. Белокаменный пол гулко звучал под сапогами вошедших. Стены были расписаны фресками: они изображали явление Ярвенны Деславу - основателю Даргорода. Вдоль стен стояли резные деревянные лавки. На возвышении - огороженное изукрашенным заборчиком пространство для алтаря. За алтарем - арка: это Небесные Врата.

– Ну, что, Гойдемир? - первым начал старший брат. - Как нынче мечеборцы бились?

– Хорошо… - проговорил Гойдемир: он не ожидал такого начала.

Веледар встал напротив, не сводя с него все больше тяжелеющего взгляда.

– Ну, брат, давай и мы с тобой прославим весну, проводим зиму, - ладонь легла на рукоять меча.

Гойдемир отступил на шаг:

– Ты что, шутишь?

Веледар, подходя ближе, вынул из ножен клинок. Гойдемир отошел еще на несколько шагов, не касаясь собственного меча.

– Погоди, брат! Давай сперва поговорим!

– Ты думаешь, я разговаривать с тобой пришел? - усмехнулся Веледар, наступая.

Гойдемир не давал ему подойти вплотную: пятился, не сводя с него глаз и изредка бросая взгляд себе за плечо, чтобы не споткнуться.

– Как же ты выйдешь отсюда, если меня убьешь?

Отойдя к самой стене, Гойдемир все же задел светильник, но не уронил и, изловчившись, полукругом обошел Веледара, снова оказался на открытом месте.

– К тебе, может, память еще не совсем вернулась? Забыл про черное крыльцо? - отвечал старший брат, ускоряя шаги.

Гойдемир тоже ускорил шаг, оглядываясь назад все чаще.

– А твои челядинцы у входа?

– Что им на роду написано - то и будет, - отрезал Веледар.

– Разве можно в храме меч обнажать?

– Я знаю: ты избранник лжебогини Ярвенны. Но и на нее есть управа! Между нами, брат, будет божий суд. Над всеми один господин - Вседержитель, и твоя Ярвенна - не больше как его служанка… Да что это такое, я устал уже за тобой гоняться! - наконец вырвалось у Веледара.

Загнанный в угол, Гойдемир уже не успел ускользнуть и выхватил меч. Железная с кованым орнаментом дверь не пропускала никаких звуков.

Никто из двоих не уступал в поединке другому. Вдобавок, хоть и после долгой разлуки, братья слишком хорошо понимали друг друга. Веледар нанес удар сверху вниз, но Гойдемир отбил. Веледар быстро отступил. Гойдемир ринулся вперед, прикидываясь, что бьет. А брат не обманулся, не стал отражать удар, уклонился и сам ударил. Только Гойдемир тоже успел повернуться так, что остался цел.

Но с памятью о прошлом к Гойдемиру вернулось и то, чего не знал Веледар. «Кулак, княжич, - палица простого человека. Это ты всегда при мече. А мы и с голыми руками…» - пришел на ум дребезжащий голос деда-знахаря. Гойдемир пропустил мимо себя братов меч, и, когда промахнувшийся Веледар оказался вплотную, коленом ударил его подвздох, захватив плечо и не давая отстраниться.

Веледар выронил свой клинок и захрипел, не разгибаясь. Гойдемир слегка оттолкнул его и отступил сам.

– Ну, вот тебе и суд, Веледар, - сказал он, вздохнув всей грудью. - Отдышишься - подбери свой меч да уезжай. Больше не становись у меня на пути, потому что мы с тобой на твой лад судились - и я все равно выиграл…

Но Веледар с рычаньем ринулся вперед и ударил его плечом. Он то ли уже успел отдышаться, то ли до сих пор притворялся. Отброшенный на несколько шагов, Гойдемир упал навзничь и тоже выпустил меч из руки - он зазвенел где-то в полумраке. Ошеломленный, он только привстал, тряхнув головой и еще не понимая ясно, что происходит. Веледар уже подходил к нему, отводя для замаха руку.

– Стой, брат! - Гойдемир заслонился - Я матери сказал, что иду повидаться с тобой. Она будет знать, что это ты меня убил.

– Мать тебе всегда была потатчицей, - оскалился Веледар. - Ты меня, Гойдемир, бабьими слезами не собьешь.

– Ты мне хоть напоследок скажи, чем я тебе так ненавистен? Уж не ты ли мне в чем-то завидуешь? - снова заговорил Гойдемир. - В чем? Я морской соленой воды досыта нахлебался, чего только не перенес, пока не помнил себя. Я в таком страшном месте побывал, что тебе и во сне не снилось, и вернулся, как Белогост из Подземья. Что мать меня больше любила?..

– Нет, не мать… - сквозь зубы сказал Веледар. - В том, брат, что Даргород тебя любил!

Гойдемир схватился за лоб:

– Ах, вон что!.. - вырвалось у него.

Старший брат стоял над ним, Гойдемир сидел на полу, опираясь на руку.

– Дай мне хоть помолиться перед смертью, - сказал наконец он.

– Ну… молись короче, - помолчав, дал согласие Веледар.

Гойдемир поднялся и, перейдя к алтарю, встал на колени. Но ему не шла на ум никакая молитва. Он только закрыл лицо руками.

Вот так и не сумел за себя постоять! Опять не хватило последнего шага, последнего удара. Веледар-то умеет идти до конца… А Гвендис точно предчувствовала что-то… Гойдемир ей сказал: «Вели нам с братом, когда вернемся, подать чего-нибудь на стол», а она как-то по-особенному поцеловала его на прощанье, словно на дальнюю дорогу…

Веледар нетерпеливо ждал, даже думая, не рубануть ли сейчас по опущенной голове? И надо бы поспешить, а так, может, выйдет и лучше: легкая смерть, брат не увидит меча. И потом бежать через черное крыльцо: в условленном месте ожидает верный стремянный с лошадьми. Без Гойдемира даргородцы призовут на княжение старуху-мать, или начнется новая смута, или венец достанется одному из родившихся недавно младенцев. Но это все слабость или раздор, и истинный государь Веледар скоро вновь вернет себе утраченный престол.

Он снова до хруста сжал зубы, подумав о любви Даргорода, которая всю жизнь помимо него, без честного дележа доставалась одному только младшему брату, бездельнику, ловившему перепелок в полях. Веледар снова взвесил в руке меч: право, некогда больше дожидаться, а то Гойдемир будет до утра молиться…

Но из Небесных Врат внутри алтаря полился свет, и в полутемном храме сделалось ясно, как днем. Гойдемир ощутил, как на голову ему легла легкая рука, и отнял от лица ладони. Перед ним стояла сама "светлая и дивная хозяйка Ярвенна". Ее сияние стало мягче, и храм снова постепенно погрузился в сумрак - только вокруг женщины словно вилась легкая золотистая дымка.

Облик небожительницы был и тот, и не тот, что смотрел с фресок на стенах. Там была серьезная молодая женщина, со спокойным и ласковым материнским лицом, а эта Ярвенна казалась совсем юной и опечаленной. Светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, были убраны в длинную косу, а венец с переплетенными тонким узором в виде листьев и трав украшали крупные височные кольца, спускавшиеся до самых плеч. Вышитое красным и золотым светлое платье - такого покроя, как носят даргородские знатные девушки…

Ярвенна положила обе руки на голову Гойдемира, утешая его своим своевременным появлением. Потом она медленно подошла к Веледару - подол широкого платья задевал плиты каменного пола.

Веладар, недавно назвавший «хозяйку» лжебогиней, теперь стоял ни жив ни мертв.

– Гойдемир мне угоден, - произнесла Ярвенна. - Такого князя я и желаю даргородской земле! И ты мог быть мне угоден, Веладар, но не захотел. Я оставлю тебе жизнь, однако не вздумай больше покушаться на жизнь брата. Я прощаю тебя до первой вины. Убирайся и не показывайся в моей вотчине. Если снова будешь замышлять зло, над тобой сбудется мое проклятье. Теперь покинь мой храм и отправляйся в изгнание.

Побледневший как полотно, Веледар покорно повернулся и молча вышел прочь, не смея оглянуться туда, где стояла у алтаря «пресветлая хозяйка».

Ярвенна обернулась к Гойдемиру. Тот все стоял возле алтаря на коленях. Ярвенна протянула ему руку, точно желая помочь подняться:

– Встань, даргородский заступник. Не печалься, что тебе не дано без колебаний проливать кровь. Многое на свете идет своим чередом, и пролитая с самым разумным расчетом кровь в конце концов часто оказывается напрасной.

Лицо Ярвенны стало таким же спокойным и ласковым, как Гойдемир привык видеть на образе. Починяясь ее жесту, он медленно встал на ноги.

– Благослови, хозяйка… - только и нашел, что сказать, Гойдемир.

Ярвенна улыбнулась, окинула взглядом храм, шагнула к угасавшему светильнику и поправила его.

– Прими мое благословение, князь Гойдемир, да пребудет оно с тобой всю жизнь.

Гойдемир выслушал, склонив голову, а Ярвенна пошла к алтарю, обернулась и растаяла в арке.

Гвендис ждала его с накрытым столом. Дело шло к ночи, когда она наконец услыхала за дверью покоя шаги. Гойдемир обвел взглядом белоснежную скатерть, уставленную соленьями, копченьями, пирогами, большой каравай хлеба и кувшин пива. Он сам не ел с начала состязаний на площади, с самого полудня.

– Садись со мной, - позвал он жену, усаживаясь за стол.

Гвендис села, не спрашивая ни о чем: она видела главное, - что Гойдемир цел и невредим, а остальное он сейчас сам расскажет. Гойдемир сперва только ел, радуясь, что хлеб мягкий, а пиво холодное, и уговаривал есть Гвендис. Только потом, когда в кувшин опустел больше чем наполовину, Гойдемир с каким-то облегчением заговорил…

В покой тихонько заглянула мать, которая до сих пор не ложилась, тревожась о своих двоих сыновьях. Но, осторожно просунувшись за дверь, она увидела, что Гойдемир за столом целует жену, крепко обнимая ее, и луна светит в окно ярче светильников на столе. Старая женщина бесшумно закрыла за собой дверь и пошла к себе. Сердце подсказало ей, что тот, второй, тоже жив.

Гвендис чувствовала себя утешительницей, какой была Эйонна в Сатре. Она точно так же встретила Гойдемира, расставив на столе угощение, и точно так же он пришел к ней с тяжестью на душе, чтобы утешиться разговором и ее лаской. Лампадка перед образом Ярвенны чуть освещала спальню с широкой дубовой лежанкой. Гойдемир уже спал, все еще обнимая одной рукой жену. Гвендис сначала прислушивалась к его дыханию, потом тоже начала засыпать.

А Гойдемиру спустя долгий срок опять снились Белгест и Йосенна. Они затерялись в лесной глуши. Резные тени листьев двигались от ветра, высокая трава с венчиками белых цветов и чашками колокольчиков скрывала с головой стоящую на коленях Йосенну. Рядом с ней бежал узкий ручей. Смочив полосу ткани, которую оторвала от подола своего платья, небожительница прикладывала ее ко лбу Белгеста. Неподалеку пасся конь Дасавы.

Гладя влажные волосы своего друга, небожительница напевала, чтобы успокоить боль. У Белгеста был жар. Всего волшебного искусства Йосенны, ее целительного наложения рук оказалось недостаточно, чтобы поднять его на ноги. Белгест лежал на плаще, под который Йосенна подстелила травы, и уже несколько дней не приходил в себя. Йосенна едва смогла поддержать жизнь в его теле.

Небожительница не отходила от любимого ни днем, ни прохладными влажными ночами, когда ветви, за которыми скрывалась луна, казались черными, а в кустах блестели чьи-то глаза. Однажды на поляну вышел тяжеловесный медведь. Йосенна быстро встала между лежавшим в беспамятстве Белгестом и зверем и облеклась ярким сиянием. Медведь неуклюже отскочил в бок и ушел.

Йосенна снова села возле Белгеста, обращаясь к нему с ласковыми словами и гладя по голове. Она знала, что, даже не помня себя в бреду, он чувствует ее любовь.

На другой день Белгесту стало лучше, и жар немного спал. Он крепко уснул в тени раскидистого вяза. Йосенна нарвала охапку травы и положила ему под голову.

В седельных сумках Дасавы нашлись лепешки, но за то время, пока конь вернулся из Подземья, они стали черствыми, как камень. Йосенна размочила хлебец в воде ручья. Оглядевшись, она увидела ярко-красные ягоды на кусте. Небожительница нерешительно потянулась к ним - и отпрянула: из куста на нее смотрели чужие глаза, цветом как темно-зеленые листья растения. Перед Йосенной была лесовица с вплетенным в волосы гроздьями красных ягод. Небожительница вдруг поняла, что эти ягоды есть нельзя - ее без слов предостерегла хозяйка куста. Йосенна перешагнула через ручей. Вокруг оборванного подола ее платья и головы вились разноцветные мотыльки, в траве стрекотали кузнечики. Солнце так нагрело землю, что Йосенне стало жарко и неудобно в узких башмаках, в которых она ходила еще в Бисмасатре. Сняв один, она нерешительно потрогала землю босой ступней. Трава была мягкой и горячей.

Вдруг под ногами Йосенна разглядела крупные красные ягоды. Земляника. Она росла и в саду Йосенны, Белгест научил небожительницу ее есть. Йосенна начала собирать.

Когда Белгест проснулся, она покормила его земляникой с размоченным хлебом, напоила водой, подав ее в шлеме Дасавы. Ее любимый впервые пришел в себя после того, как был ранен, и недоуменно посмотрел на царевну.

Волосы Йосенны спутались - она и не думала, чем и как убрать их и расчесать, лишь перевязала голову плетью плюща, чтобы не падали на лицо ее густые пряди.

Но когда Белгест стал поправляться, Йосенна пошла к озерцу, в которое впадал ручей. Заросшее ивняком и кувшинками, оно блестело на солнце зеленоватой водой. Йосенна наклонилась к воде - и удивилась, а потом рассмеялась. На нее смотрела настоящая лесовица, только растрепанная и исхудавшая. Длинные волосы свисали до самой воды, лицо стало темным от загара, а серо-голубые глаза запали. Платье было в зелени от травы и запачкано землей. Йосенна стянула его через голову и вступила в воду. Она вспомнила о кувшинках, которые дарил ей Белгест. Обсохнув на солнце и высушив постиранное платье, Йосенна вернулась к Белгесту в венке из белых и желтых водяных цветов. Он приподнялся на руках ей навстречу и радостно улыбнулся. Йосенна подбежала по высокой траве и наклонилась к нему.

С этого часа Йосенна каждый день украшала себя то травами, то цветами, то листьями, чтобы порадовать его. Когда он не мог уснуть из-за боли в ранах, Йосенна танцевала и пела для него, и Белгест, глядя на нее и слушая ее голос, забывал о своих недугах. Йосенна знала, что на нее смотрит не только Белгест - она заметила, что, застыв на месте и обняв руками ствол, из-за сосны каждый вечер выглядывает дубровник с длинными темными волосами и задумчиво следит за ее быстрым танцем.

Наконец Белгест выздоровел и окреп. Он снова взял в руки лук, бил дичь и ставил силки на птицу, ловил рыбу. Костяной иглой Йосенна штопала и свою, и его одежду. Они построили шалаш, и вовремя - начались летние дожди и грозы. Лето было уже на переломе, и показались первые желтые листья. Это значило, скоро надо покидать здешние места.

Они собрались на север. Дасавасатра все не была построена. Белгест решил двигаться мимо нее на северо-восток, через знакомые ему владения погибшего рода Оленя. Он посадил Йосенну впереди себя на коня, и они ехали то шагом, то рысью, то пускались вскачь по лугам. Не было недостатка ни в дичи и рыбе, ни - под осень - в плодах и ягодах. Если начинался дождь, они прятались под одним плащом. Белгест выделал шкуры и пошил себе и Йосенне сапоги на меху; они оба носили теперь волчьи куртки.

Потянулись серые дождливые дни, а потом ударили заморозки. Йосенна по утрам дрожала от холода, дождем заливало костер. Они ехали или вели коня в поводу по глухим северным лесам, где покрасневшие к осени осинники перемежались с темно-зелеными елями. И однажды утром Белгест, ходивший на охоту, вернулся с вестью - он нашел людское поселение. Ветер донес до него запах дыма и лай собак.

Белгест и Йосенна шли через лес, пока не услышали мычание скота. Между берез замелькали пестрые бока коров, и с лаем выбежал мохнатый серый пес. Поселение стояло на поляне на берегу неширокой речки. В эти дебри "очистительные" войска небожителей не дошли. Из-за высокого частокола поднимался дым, слышались голоса. Белгест узнал местный говор, хотя и чуть другой, чем в его племени, но понятный. Судя по запаху, люди коптили на зиму мясо. Белгест присмотрелся к воротам частокола: два столба со знаками солнца и резами. Один их столбов украшала грубо вырезанная из дерева голова тура…

– Мне опять снились Белгест и Йосенна, - Гойдемир в нижней рубашке сидел на краю лежанки, подавшись вперед и опустив на руку лоб.

Гвендис привстала.

– Тебе нездоровится?

– Нет, - Гойдемир обернулся к ней. - Это был хороший сон. Я видел, как они пришли в род Тура. Она расшила свою одежду полосками кожи - зигзагами и крест-накрест. Йосенна украсила себя, чтобы ее красота поддерживала Белгеста в дороге, и он не мучился, что увел ее из родного дома в глухие леса.

– Она была очень умная, - одобрительно вставила Гвендис.

– Когда их приняли в род Тура, они стали жить, как муж и жена, - продолжал Гойдемир. - Скоро у них родился Деслав.

– У них был только сын? - немного разочарованно спросила Гвендис.

– И три дочери, - сказал Гойдемир. - Старшую назвали Вельта… С тех пор Белгест - это наш, даргородский, сказочный богатырь Белогост, а Есень - его волшебная жена, - он улыбнулся. - Когда Деслав вырос, Белгест отдал ему Светоч. И вот мне чудится, Гвендис… - в голосе Гойдемира зазвучало волнение. - Мне чудится, что не напрасно я видел этот сон нынешней ночью. Что-то подсказывает мне, что я должен вернуть Светоч на небеса.

– На небеса? - изумленно переспросила Гвендис.

– Я должен отдать его Ярвенне.

Гвендис задумалась.

– Разве ты знаешь, где Светоч?

– Мы с тобой когда-то стояли в одном шаге от Светоча, - произнес Гойдемир.

Гвендис пронзила догадка:

– Он под камнем Деслава?

Гойдемир подтвердил:

– Да. Светоч хранится под камнем. Вот закончатся игрища, я съезжу и привезу его.

У Гвендис сжалось сердце:

– Ты уедешь? Хорошо, поезжай. Только возьми охрану побольше.

Через два дня Гойдемир с небольшой дружиной поскакал в сторону залуцкой границы. Он даже Волху не сказал, куда они едут, а только пообещал: «На месте увидите».

Маленький отряд не сбился с пути. Камень Деслава наконец преградил дорогу всадникам. Замшелый, щербатый, он глубоко врос в землю. На нем были выбиты полустертшиеся резы. Гойдемир соскочил с коня и бросил повод Волху. Спешившиеся дружинники обступили валун.

– Что ты делаешь, князь? - упрекали они. - Зачем тревожишь камень?

Но Гойдемир, собравшись со всей силой, взялся получше и вывернул валун из его ложа. Под ним все увидели вдавленный в землю костяной ларчик. Дружинники с недоумением переглянулись, подвигаясь поближе. Гойдемир взял в руки ларец и засапожным ножом подцепил крышку. Из ларца ударил свет, как будто внутри горел огонь. Он был виден даже днем. Из-за слепящего света трудно было разглядеть сам перстень. Только ощупав его, Гойдемир ощутил, что щиток у перстня со скошенными углами, почти круглый, покрытый то ли рисунками, то ли надписями - под пальцами чувствовались какие-то неровности. Он был необыкновенно тяжел.

Гойдемир окинул взглядом онемевших дружинников:

– Это Светоч, который богатырь Белогост принес из Подземья.

Когда Гойдемир вернулся в Даргород, он в тот же день объявил об обретении Светоча. Казалось, сами городские стены загудели от многоголосой молвы. Вот и еще одно небывалое чудо ознаменовало начало княжения Гойдемира - даргородского заступника. Его все чаще назвали в народе «чудесным князем».

В честь принесения Светоча на алтарь Ярвенны был назначен всенародный молебен. В храме не хватило места для всех. Народ толпился на площади, пытаясь расслышать слова службы через открытые двери.

Стояла ранняя весна, и храм украсили единственной зеленью, которая бывала в эту пору - еловыми и сосновыми ветвями. Немолодой священник с окладистой бородой, в длинной синей рясе прошел к алтарю - люди расступались, открыв ему тесный проход. За ним шел Гойдемир, неся в ладонях ларчик со Светочем. Люди выглядывали из-за плеч друг друга, чтобы разглядеть перстень, яркий свет которого вырывался из ларца. Над площадью и в самом храме висел неясный гул, - люди тихо переговаривались между собой. Священник дал знак - и тишина медленно распространилась, от первых рядов до края толпы. Молебен был простым: священник произнес от имени народа:

– Светлая наша хозяйка, Ярвенна! Благодарим тебя за все твои добрые деяния и за твою науку. Ты наша мать, мы твои дети. От всей нашей земли прими в дар Светоч, небесное сокровище, которое бесстрашный Белогост принес из Подземья, и пусть сей перстень вернется в нетленный край у подножия престола Вседержителя.

Старая княгиня Ладислава в первом ряду молящихся улыбалась, вытирая слезы. Гвендис стояла, склонив голову, опустив руки. Она вспоминала далекие дни в своем старом доме, когда Дайк принес ей драгоценный самоцвет Бисмасатры.

Когда священник смолк, народ подтвердил свое согласие громким возгласом. Гойдемир передал ларец священнику, а тот с поклоном поставил его на алтарь.

– Идите с миром, - сказал он народу в знак окончания службы. Люди стали расходиться.

Гойдемир остался, пока не ушли все, даже мать и жена. Обе женщины знали, что Гойдемир сперва хотел собственными руками отдать Светоч Ярвенне. Он устроил всенародный молебен лишь потому, что считал: Светоч не принадлежит ему, как не принадлежит ему одному предание о Белогосте и Есени. Предание - давно достояние всех даргородцев, а значит, и сияющий перстень тоже.

Но после общего молебна Гойдемир хотел ненадолго остаться у алтаря один, чтобы еще раз поблагодарить Хозяйку за спасение своей жизни и за ее милость к нему.

Гойдемир отпустил и священника, сказав, что потом позовет его запереть храм.

Тихо мерцали лампады. Бросив взгляд на фреску, где Ярвенна Устроительница явилась Деславу, Гойдемир подумал, как причудливо сбереглось в памяти нынешних людей это событие. Он-то знал, что Деслава наставляла другая сияющая небожительница - его мать Есень; но с веками народ начал думать, что это и была Даргородская хозяйка. На самом деле Ярвенна начала помогать народу Даргорода гораздо позже - во времена Деслава еще не строили храмов Вседержителю.

Гойдемир подошел к алтарю и склонил голову, собираясь сказать слова благодарности. Но храм словно пронзила белая молния.

– Хозяйка… - поднял голову Гойдемир.

Но это была не она.

Гордый небожитель в сверкающем зерцале, которое отражало его же собственное сияние, шагнул из Небесных Врат. На нем не было шлема, и длинные волосы в сиянии казались белыми и отливали ледяным блеском. Невыносимо яркий свет бил в глаза.

Белый столб света двинулся из алтаря к Гойдемиру. По каменным плитам пола раздались гулкие шаги.

– Ничтожный смертный, - прозвучал холодный голос. - Твоя дерзость больше не может быть прощена.

В руке небожителя сверкнул меч, казавшийся огненным. Он смотрел на Гойдемира так пронзительно, словно хотел прожечь взглядом насквозь.

– Ты обречен казни, - ровно продолжал незнакомец. - Этого требует высшая справедливость. Смертный не смеет присваивать сияние небожителя, даже если каким-то неведомым путем и сумел его обрести. Ты не волен распоряжаться тем, что не принадлежит твоему падшему, оскверненному роду. Это неслыханная дерзость.

Но Гойдемир встретил взгляд небожителя своим прямым взглядом.

– Кто ты такой?! - крикнул он. - Кто бы ты ни был, это не твой храм! Этот алтарь посвящен Ярвенне! - и Гойдемир сам облекся таким же ярким сиянием, как небожитель.

– Скверна… - уронил небожитель, едва повысив голос; и вместо прежнего равнодушия в нем послышалось отвращение. - Сияющий человек в храме Вседержителя… - он поднял меч.

Но и Гойдемир вытащил из ножен клинок.

– Будем драться?

Он не собирался уступать: против небесного мечеборца в нем жила память Дасавы Санейяти.

– Попробуй, человек! - с пренебрежением бросил небожитель.

Они были одного роста и стояли, глядя друг другу в лицо, оба в белом пламени.

Золотистый свет заполнил арку небесных Врат. Ярвенна в переливающемся красной и золотой вышивкой платье, протянув руки, шагнула между ними.

– Азрайя, что ты делаешь в моем храме? - заговорила она на древнем языке небожителей, встав перед небесным воином. - Тебя сюда не звали и не посылали, зачем ты здесь? Почему ты нападаешь на верного мне князя? Здесь вверенный мне удел, а твой удел - Анварден!

Голос Ярвенны, после холодного тона ее собрата, показался Гойдемиру особенно живым и теплым. Небожитель и Гойдемир вложили мечи в ножны.

– Неужели ты потакаешь человеческой скверне, Ярвенна? - спросил тот.

Слово "скверна", прозвучавшее на языке Сатры, заставило Гойдемира сжать кулаки.

– Этот человек возвращает нам святыню, которую похитил еще Ависма. Его славные предки, - она указала на Гойдемира, - сберегли Светоч. Мы должны быть благодарны ему, - с упреком продолжала Ярвенна. - Он не сделал ничего плохого.

– Ты что, забыла, что он облекается сиянием, словно один из непадших? - Азрайя чуть поднял брови. - Живущие в Обитаемом мире лишены собственного света. Да еще этот человек явился в Даргород как ложный вестник и обманом заставил город сложить оружие. Его победа незаконна. Ну, что ж… - он пренебрежительно шевельнул плечом. - Коварство, дерзость, бунт - извечная доля людей. Удивительны не его полные скверны дела, а то, что ты потакаешь ему, Ярвенна. Благородные рыцари Анвардена недоумевают: почему ему было явлено чудо, а они оставлены милостью? И от этого колеблется их вера в справедливость Вседержителя. Этого не должно быть. Человек должен быть казнен, - размеренно говорил небожитель.

Гойдемир отступил в сторону. Он смотрел, как двое небожителей стоят друг перед другом - Азрайя в белом пламени, а Ярвенна - в золотистой дымке. Собственное сияние Гойдемир угасил, как только в храме появилась хозяйка.

Она покачала головой - зазвенели золотые височные кольца.

– Это верно. У ворот Даргорода Гойдемир облекся светом. Но он не стал похваляться, что сам владеет запретным для смертных даром, а напротив, приписал его моему благословению. В этом я его прощаю. Гойдемир с детства угоден мне, и я рада видеть его князем.

– Задумайся, Ярвенна, - предостерег небожитель, меряя ее пронзительным взглядом. -Здешние люди готовы обожествить тебя, как будто этой землей правишь ты, а не Вседержитель. Но я знаю, что ты сама так думать не можешь. Почему же ты сейчас говоришь: "он мне угоден", как будто имеет значение не высшая справедливость, а твоя собственная воля?

– А у меня разве есть собственная воля? - улыбнулась Ярвенна. - Я думала, она у меня может быть только дома, - она кивнула на вереи небесных Врат. - Тогда, когда я выбираю узор для вышивки или путь для прогулки. А когда дело касается правления землей или делами людей, - разве у нас с тобой есть воля, Азрайя? Ни ты, ни я - мы не видели лица Вседержителя, а только Неприступный Свет, и не слышали его голоса. Но мы - не падший народ, и поэтому не можем ни сделать, ни даже пожелать ничего, что нарушало бы волю Создателя, - разве не так? Значит, в делах Даргорода я не могла хотеть иного исхода, чем это угодно Вседержителю. Иначе он не дал бы этому совершиться, и я сама бы думала теперь по-другому. В Даргороде воля небес творится через меня. А твой удел - Анварден, и там ты - воплощение его воли. В твои дела я не вмешиваюсь. Знай же и ты свой удел, - с нажимом повторила она.

Небожитель слегка склонил голову, размышляя и точно окаменев. Наконец он с глубоким вздохом сказал:

– Воля Вседержителя о Даргороде мне и впрямь не открыта, Ярвенна. Это я признаю. Но сияние… Люди должны быть лишены этой славы! Ведь утрата сияния - часть наказания, которое они несут в Обитаемом мире. Они не смеют даже думать о том, чтобы сравниться с нами!

– Гойдемир не похвалялся своим даром и не будет этого делать впредь, - обещала Ярвенна. - Он мой, мне судить его, и я за него отвечу.

Небожитель молчал. Ярвенна снова заговорила:

– Он вернул нам Светоч, Азрайя, и ни на миг не поколебался, чтобы ради честолюбия оставить святыню себе. Белгест сражался за Светоч с самим Ависмой, а Гойдемир нашел перстень и принес в храм. Без людей мы никогда не увидели бы эту реликвию - по крайней мере, до конца времен. И принимая этот ларец, - Ярвенна отступила к алтарю и положила руку на костяной ларчик, сквозь приоткрытую крышку которого сочился свет перстня, - я принимаю его как дар, а не как дань.

– Пусть так… Разбирайся сама на своей земле, - после долгого молчания сказал наконец небожитель.

Он прошел мимо Ярвенны к алтарю, вошел в арку и исчез. .

Гойдемир стоял молча. Ярвенна снова спасла его - если не от смерти сейчас же, то от пролития крови небесного вестника, которое уже не прошло бы для него безнаказанным. Азрайя напомнил Гойдемиру обитателей Древней Сатры, только те, падшие, казались более живыми и уязвимыми.

Ярвенна подошла к нему, посмотрела ласково и ободряюще.

– Не думай о нем. Он вестник Анвардена, и ему достаточно своих забот. Пока ты в моем уделе, тебе нечего беспокоиться. Только сияние… Ты слышал, Гойдемир, тебе не подобает использовать этот дар.

– Я слышал, хозяйка, я не буду облекаться сиянием.

Золотистая дымка вокруг Ярвенна стала совсем прозрачной и легкой.

– В знак своей благосклонности я расскажу тебе о будущем Даргорода. Выслушай, Гойдемир…

Твой народ и дальше будет защитой и опорой этой земли. Князьям никогда не удастся укрепить свою власть так, чтобы жить без оглядки на волю даргородцев. Но осталось лишь два поколения, когда еще будут чтить меня как хозяйку и мать Даргорода.

– Почему, хозяйка? - от неожиданности Гойдемир оборвал небожительницу.

– Все идет своим чередом, - улыбнулась Ярвенна. - Я не огорчаюсь. Такова душа этого народа, который я люблю. Вы видите во мне ваших матерей и жен, а в них - меня. Часто вы придаете мне черты, которых у меня нет, и я в ваших глазах оказываюсь лучше, чем есть, сильнее и мудрее. Многие вещи, которые вы приписываете мне, на самом деле не в моей власти… Ты слышал наш разговор с Азрайей. Я до конца веков останусь вестницей Даргорода и буду приходить в ваши храмы, но со временем в народе останется лишь почитание Вседержителя, а не его вестников.

Взгляд Ярвенны слегка затуманился. Ей вспоминались далекие времена, как она впервые явилась в только что возведенном даргородском храме местному князю, который недавно принял веру во Вседержителя.

С тех пор девушки считали ее своей сестрой; роженицы - помощницей; матери просили ее о помощи в том, чтобы выкормить здоровых детей. Ее призывали судить споры, заключать браки, для нее устраивали праздники, ее облик видели в воде, дереве и огне. И, прежде равнодушная к материнству и детям в силу своей небесной природы, Ярвенна полюбила и матерей, и детей; жалея спорящих, она давала наставления, как справедливо вести тяжбу; сочувствуя женам, наставляла мужей о верности.

Но самое удивительное для нее было то, что ее признавали матерью и земли, и воды, и леса. Ярвенна, прежде любившая только вечные луга и пышные сады небесного края, ощутила себя сродни этой суровой природе, власть над которой ей наивно и настойчиво приписывали жители Севера.

Порой ей и впрямь хотелось явиться на лесном капище и побродить среди полей, деревьев и трав, благословляя все, что растет.

Отовсюду ее народ обращался к ней - к образу, алтарю, столбу, посвященному ей, даже дереву с ветвями, повязанными яркими лентами. До нее доносились голоса, она видела лица, слышала песни праздновавших и плач молящихся. Ярвенна чувствовала даже, когда ее образки клали в гроб, на миг ощущая в себе темноту.

Где бы она ни была - в своем светлом доме в Небесном краю, в саду среди нетленных плодов и цветов, - помыслами она жила там, в Обитаемом мире, встречая и провожая поколения людей. Она так сжилась с вверенным ей народом, что даже платье сшила и вышила такое, какое носила бы даргородская княжна.

Но она видела и будущее. Народ перерастет эту детскую веру, которую он вынес из прошлого, от своих лесных предков. Следующие поколения станут относиться к ней разумно, как варды - к своему вестнику Азрайе, поклоняясь не ему, а Вседержителю через него.

Но сама Ярвенна знала, что всегда останется верна этой земле, когда ее имя перестанут поминать, и она станет для всех просто "вестницей".

Ярвенна овладела собой и продолжала речь к Гойдемиру:

– Этому должно случиться. Но это произойдет позже, а не в твое время и не во время твоих сыновей. Они будут жить в дружбе и согласии. Ты и твоя жена, князь, проживете долгие годы. Это будет счастливая пора для Даргорода, несмотря на то что в будущем тебя ждет еще одна война, но она завершится твоей победой. Не падай духом в беде, Гойдемир, помни наш уговор.

Гойдемир подал Ярвенне ларец со Светочем, и она с улыбкой приняла у него святыню. Ярвенна открыла крышку. Из ларца хлынул свет, затмивший золотистое сияние Ярвенны и озаривший ее лицо. Небожительница замерла, глядя на сияющий перстень.

– Столько веков назад… - сказала она и опустила голову. - Благодарю тебя, потомок Белогоста.

Гойдемир не сводил с нее взгляда, пока она шла к Вратам, неся перед собой ларец в ладонях.

Content

Наталья МИХАЙЛОВА, Юлия ТУЛЯНСКАЯ
Ветер забытых дорог

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Часть 5

Часть 6