Стюарт М. Камински

Месть

Фрэнсис и Кингу Штуцманам с теплыми воспоминаниями о Мидуэе

Пролог

Я катил по Триста первой магистрали в сторону Брейдентона, едва превышая минимально допустимую скорость, и на то было три причины.

Во-первых, в Сарасоте огромное множество стариков, которым во Флориде выдают права, даже если они уже ничего не видят или скрючены так, что их не видно из-за руля. Но в Солнечном штате к туристам и пожилым людям относятся с большим уважением: у них есть доллары. Многие из них ведут свои машины в состоянии полной прострации, оставляя позади себя целый хвост аварий, и при этом совершенно уверены, что не причиняют никому зла. Другая группа водителей ― улыбающиеся подвыпившие подростки. Бамперы их машин украшены наклейками с флагом Конфедерации южных штатов и надписями вроде «Мне плевать, как дела у тебя на Севере» или «Я лучше отдам тебе свою жену, чем откажусь носить оружие».

Каким-то мистическим образом водители одной из этих групп никогда не сталкиваются с представителями другой, а бьют машины, калечат и убивают только нормальных людей, которые и автомобили водят, и вообще живут под солнцем как положено.

Но я сказал, что причин было три.

Вторая ― та, что моя жена погибла в автокатастрофе в Чикаго около трех лет назад. Три года, шесть месяцев и пять дней назад. Это произошло не по ее вине. Кто-то ударил ее машину в бок, возможно случайно, так, что она врезалась в низкую бетонную стену на Лэйк-Шор-драйв, и уехал прочь. Виновника аварии не нашли. С тех пор я старался садиться за руль как можно реже, но чтобы заработать на жизнь, без машины мне не обойтись. Я вожу крайне осторожно, всегда помня о том, что за кустами прячется поворот направо, и о белом «Ниссане» с невидимым водителем, и о коричневом «Форде Футура», который мелькает в моем боковом зеркале. Еще несколько месяцев назад, сидя за рулем, я обливался потом даже под кондиционером, включенным на максимум.

Третья причина, по которой я тащился еле-еле, позволяя легковушкам, микроавтобусам и грузовикам себя обгонять, заключалась в почти полной уверенности, что я опоздал. Я сам не знал, хочу ли добраться туда, куда ехал, до того, как произойдет убийство.

В машине работало радио. Музыку я слушал редко, голоса были мне приятнее. Любые голоса ― баптистского проповедника с Юга, Дж. Гордона Лидди, Раша Лимбо или доктора Лауры, гостьи местного ток-шоу, употреблявшей выражения, которые, как мне казалось, на радио запрещены. Когда мне везло, я ловил «Нэшнл паблик рэйдио» и слушал «Принимая во внимание» или «Прохладу», но на самом деле мне было неинтересно, в слова я вслушивался мало.

Я был не один. Рядом со мной сидел, выпрямившись, Эймс Маккини, одетый в желтый дождевик. На коленях у него лежало помповое ружье «ремингтон М-10» двенадцатого калибра. Эймс говорил мало, за семидесятичетырехлетнюю жизнь он успел сказать все, что хотел. Длинными седыми волосами и загорелым лицом он напоминал состарившегося Гэри Купера.

Он умел обращаться с ружьем, хотя иметь ружье ему не полагалось. Эймс приехал в Сарасоту за три года до описываемых событий в поисках бывшего партнера по бизнесу, который, после того как их общее дело в Аризоне было продано, сбежал со всеми деньгами. Когда Эймс разыскал его, они пошли на пески за полосой деревьев на пляже Сау-Лидо и стрелялись, как в старину. Эймс победил. Судья вынес определение «оправданное убийство» и дал ему условный срок за нелегальное ношение оружия. На самом деле во Флориде есть даже закон, регулирующий дуэли, но судья предпочел не вспоминать о нем. Партнер Эймса стрелял первым и успел сделать целых четыре выстрела, прежде чем противник застрелил его. Я присутствовал на поединке и потом давал показания в пользу Эймса, который до сих пор считает, что я спас его от электрического стула.

Я свернул с автострады в Эллентоне, проехал мимо огромного торгового центра, в котором никогда не бывал, и поехал на запад, в сторону Пальметто. Проехал игорный дом, сохраняемый в том виде, что он имел, когда рабы жили в хижинах, а на вторые этажи домов вели приставные лестницы, которые втягивали наверх в случае нападения индейцев-семинолов. Потом миновал консервный завод, харчевни и ломбарды, где работают и торгуют латиноамериканцы.

К тому моменту, когда я снова повернул и двинулся на север по Тамайами-Трэйл, я был уверен, что мы опоздаем.

Начался дождь, потом ливень. Здесь, на побережье залива, лето всегда было сезоном дождей, хотя, впрочем, метеорологические истины, так же как общечеловеческие, стали меняться в этих местах задолго до моего приезда.

«Дворники» на ветровом стекле заработали. Мы ехали на только что взятой напрокат белой «Гео Метро», которую едва не сносило на обочину каждым порывом ветра.

У меня был адрес и самое общее представление о месте, куда я направлялся, но, сделав еще один поворот, я понял, что мы в Пальметто. Пальмы раскачивались под неистово бушевавшим ветром. Улицы начало заливать водой. Машины не ехали, а ползли как черепахи. Люди, все черные, прятались в дома и под навесы. Я пытался разглядеть названия улиц и наконец нашел ту, которую искал. Я свернул за угол и припарковался возле побитого зеленого «Шевроле», стоявшего в глубокой луже. За рулем сидела седая пожилая негритянка, и сразу было видно, что буйство стихии нисколько не выводит ее из привычного спокойствия. Ей, несомненно, случалось попадать в такие ситуации, да и в гораздо худшие. Случалось и мне. Она это переживет. Переживу, наверное, и я.

Я нашел дом, адрес которого носил с собой три дня. Было раннее утро, почти такое же темное, как окна дома, едва различимые за стеной дождя. На дорожке, ведущей к дому, стоял тягач без прицепа. Дом был одноэтажный, сложенный из шлакоблоков. В огромной луже, затопившей газон, валялись целлофановые пакеты, пивные бутылки и булыжники.

Я выключил доктора Лауру на середине фразы: она приказывала рыдающей девице перестать плакать и взять на себя ответственность за собственную жизнь. Казалось, она обращается ко мне.

Мы с Эймсом выбрались из машины, и, пока дошли до двери дома, я успел промокнуть почти с головы до ног. Эймс, которому в плаще было гораздо комфортнее, осторожно нес ружье, держа палец на спусковом крючке. В небе сверкнула молния, и где-то за рекой Манати прогремел гром.

Я постучал. В небе снова громыхнуло. Дождь шумел все так же однообразно. Ноги у меня начинали промокать. Я постучал еще, громче. Ответа не последовало, да я его и не ожидал. Я потрогал ручку. Поскольку дождь барабанил по двери вместе со мной, отпечатков остаться не должно. Я нарушал закон. Я должен был вызвать полицию несколько часов назад, но в тот момент я не ладил с полицией.

Дверь оказалась не заперта.

Я подался вперед, но Эймс удержал меня своей длинной жилистой рукой и вошел первым. Это был дом опасного человека, который... Впрочем, о нем я расскажу потом. А теперь я вошел вслед за Эймсом. Свет не горел, но, несмотря на темноту на улице, кое-что можно было разглядеть.

Дождь настойчиво барабанил по крыше, словно требуя впустить его внутрь, словно порываясь снести к черту этот уродливый бетонный короб.

На диване, на разношерстных мягких стульях, на складном кресле валялись вороха грязной одежды вперемешку с пустыми жестянками из-под «Доктора Пеппера», желтыми пивными бутылками и переполненными пепельницами.

Может быть, когда мы постучали в дверь, его уже не было здесь, хотя его грузовик остался на месте. Может быть, он уехал. Какой-нибудь приятель, если он у него был, заехал за ним, и они вместе пустились искать неприятностей или меня.

― Смотри, ― сказал Эймс своим скрипучим голосом, перешагивая через кучу каких-то обломков на пороге комнаты.

Я прошел за ним в кухню, где стоял запах, трудно передаваемый словами. Тарелки с остатками еды в мойке, переполненное мусорное ведро ― и тело на полу.

Я включил свет. Из мешка с мусором выполз крупный таракан и удалился по своим делам.

Кровь на полу была свежей. Эймс посмотрел на тело, оглядел кухню и покачал головой. Едва заметное движение, но я знал Эймса Маккини. Он ненавидел грязь ― и природную, и оставленную людьми.

― Пошли, ― сказал я, выключая свет.

В гостиной стоял телефон, но я не мог оставаться здесь дольше и не хотел сообщать о том, что нашел уже третье тело за четыре дня. Обыскивать квартиру я не стал. В спальни я тоже не пошел, я знал, что там увижу. Я только хотел выбраться отсюда. Может быть, вернувшись в свой офис и перестав дрожать, я вызову полицию. Может быть, позвоню и навру что-нибудь. Если так, то нужно время, чтобы придумать что именно.

Дождь усиливался.

К машине пришлось добираться только что не вплавь: вода поднялась до оси колес. Я думал о том, видел ли кто-нибудь из соседей, как мы входили в дом. И видел ли кто-нибудь, как сюда входили час или два назад. И рассказали ли бы соседи об убийстве, даже если бы оно произошло прямо у них под окнами.

Мы сели в машину и медленно поехали сквозь ливень, который, казалось, мог смыть всю эту грязь, но почему-то не смывал.

Меня зовут Лью Фонеска.

Камушки сказочной Гретель, которые привели меня к дому из шлакоблоков, начали падать четыре дня назад, когда...

1

― Как здесь жарко... ― Она осмотрела мой крошечный кабинет, стараясь не выказать ни неуверенности, ни неодобрения.

― Кондиционер не работает, ― пояснил я.

― Зачем же вы его включаете?

― Вентилятор крутится ― все-таки полегче. У вас пропала дочь?

Она кивнула.

Все, что мне пока удалось узнать от нее, ― это то, что ее дочь Адель пропала и что саму ее зовут Берил. Свою фамилию она еще не назвала. Она еще не решила, стоит ли доверить ее мне. На вид Берил было около сорока лет. Темные волосы, короткая стрижка на косой пробор, свободное платье с поясом, претендующее на деловой стиль, но уже несколько поношенное и на самом деле без всякого стиля. На коленях сумочка, а колени плотно сжаты. Выразительные голубые глаза ― наверное, когда-то она была красива. На щеке огромный синяк.

Через час меня ждали совсем в другом месте, но я не мог заставить себя поторопить эту женщину. Ей нужно было время. Ей нужно было, чтобы кто-то выслушал ее.

― У меня есть фотография, ― сказала она.

Я терпеливо ждал. Кондиционер деловито гудел, а я делал вид, что мне совсем не жарко.

― Вот.

Она протянула мне маленькую фотокарточку вроде тех, что делают в автоматических будках в супермаркетах.

Девочка была в самом деле красива. Прямые светлые волосы, белоснежные зубы. Одета в зеленый джемпер, на вид старшеклассница.

― Это Адель, ― сказала Берил и посмотрела в окно, как будто ее дочь могла вдруг появиться там.

Настала моя очередь кивнуть.

― Вас кто-то ударил?

Она потрогала синяк на щеке и ответила:

― Нет, я поскользнулась в ванной в мотеле...

― Расскажите, пожалуйста, вашу историю, мисс...

― Миссис, ― поправила она, глядя на свой кошелек. ― Муж ушел от нас, когда Адель была еще маленькой. Шофер.

― Шафер? Это его имя?

― Нет, ― сказала она вздохнув. ― Его зовут Дуайт. Водитель тягача.

― Он был водителем тягача, ― поторопил я.

― Думаю, сейчас он занимается тем же. Я только что сказала вам неправду.

― Неправду?

― Да. Что я упала в мотеле.

Она снова стала поднимать руку к щеке, но опустила ее.

― Это он сделал.

― Ваш муж?

Она кивнула и опять вздохнула, не разжимая губ.

― Вы живете в Сарасоте?

― Нет, но он, кажется, живет здесь. Я точно не знаю.

Я посмотрел на часы, будто оценивал ситуацию. До моей встречи оставалось полчаса.

― Мы с Аделью живем в Брисбейне, в Канзасе. Дуайт ушел, когда Адели было семь лет. Не могу сказать, что меня это особенно огорчило. А два месяца назад он прислал Адели письмо, ― продолжала она. ― Не знаю, что в нем было, она не показала мне, но я заметила обратный адрес. Точно не помню, но отсюда.

Я кивнул.

― Я думаю, она сбежала к нему. Я воспитывала ее одна. В Брисбейне ребенку после школы нечем заняться. Я работала днем и часто ночью в ресторане «У Джима и Эллы». В основном там едят водители-дальнобойщики. Адель проводила вечера перед телевизором или смотрела из окна на заброшенные буровые вышки. Потом подросла, и у нее появилась компания.

― Плохая компания? ― спросил я.

― Одна местная компания и была, если можно так сказать про пятерых-шестерых подростков.

― Продолжайте, пожалуйста.

― Нечего особенно рассказывать. Училась она нормально. Всегда хорошие оценки, только иногда бывали конфликты с учителями. Характером она в Дуайта.

― В отца, ― уточнил я.

― Адель девочка бойкая. Ей даже предлагали ездить на соревнования со школьной спортивной командой в качестве заводилы болельщиков, но она не захотела. ― Берил опять вздохнула. ― Играла в школьных постановках. Однажды у нее была такая длинная роль... Как они умудряются запомнить столько слов?

Я делал вид, что не замечаю, как обливаюсь потом.

― Не знаю, ― сказал я.

― Жизнь ― загадка, ― продолжала Берил.

― Согласен, ― кивнул я.

― Она ушла из дому три с небольшим месяца назад. Никакого письма. Взяла с собой немного вещей и приклеила на телевизор записку, что уехала и позвонит. Я сообщила Джошу Гамильтону, шерифу, что она сбежала. Он взял фотографию, точно такую же, и сказал, что будет искать и, может быть, распорядится расклеить карточку на молочных пакетах и бумажных мешках в супермаркетах, если она не вернется через пару недель. Я сказала ему о письме от отца.

― А потом вы...

― Работала, ждала. Она не появлялась. Джош посоветовал мне купить эту штуку, которая определяет номера телефонов, на случай, если она позвонит. Я купила, хотя они страшно дорогие, но... Адель позвонила только один раз, две недели назад. Я записала номер. Голос у нее был подавленный, испуганный. Я спросила почему, она ничего не ответила. Я просила ее вернуться, она отказалась, сказала, что у нее все будет в порядке.

Берил открыла сумочку, достала листок бумаги и протянула мне. Местный код номера был 941.

― Я перезванивала туда, ― сказала Берил, теребя серебристый замок кошелька, ― раз пятнадцать, наверное. Никто не отвечал. Потом подошел какой-то человек и сказал, что это телефон-автомат рядом с мотелем на Тамайами-Трэйл в Сарасоте, во Флориде. Я доехала на машине из Эллиса до Вичиты, сюда добралась автобусом. Адели только что исполнилось четырнадцать. У нее привлекательная внешность, и она попала в беду. За эту неделю я обегала все окрестности, но я не знаю, как искать, что спрашивать.

― Вы обращались в полицию?

― Обращалась, в первую очередь. Взяли фотографию и номер телефона-автомата, сказали, что будут искать. Симпатичный такой сержант сказал, что разошлет карточку и занесет в компьютер, но у меня возникло такое чувство, что Адель спихнули в какую-то бездонную яму вместе с тысячей других исчезнувших детей.

― Пожалуй, так оно и есть, ― сказал я.

Я положил бумажку с телефоном на стол рядом с фотографией улыбающейся девочки.

― Как вы меня нашли?

― Мотель, где я остановилась, «Бест вестерн», находится в конце этой улицы. Зашла сюда, в «Дэйри Куин», съесть сэндвич, минут двадцать назад. Я показала фотографию Адели официанту, рассказала ему историю. Он посоветовал обратиться к вам.

― Вы хотите сказать что-нибудь еще? ― спросил я.

― Да, ― ответила она, посмотрела вниз, а потом прямо мне в глаза. ― Кто вы такой?

― Меня зовут Льюис Фонеска. Раньше я работал в прокуратуре штата Иллинойс, в округе Кук. Занимался расследованиями. Однажды утром моя жена поехала на работу на машине и погибла в аварии на Лэйк-Шор-драйв. Это было зимой. Я уже перестал подниматься по служебной лестнице, да и по натуре я не карьерист. Мне было холодно там, и все напоминало о жене. Я рассказываю слишком много?

― Нет.

Я мог бы рассказать больше, но это вряд ли было нужно. Я приехал в Сарасоту чуть больше трех лет назад ― просто ехал, пока не сломалась машина, а в этих теплых краях мне показалось куда приятнее, чем в пасмурном Чикаго, где я прожил всю жизнь. Я уехал от бесперспективной работы следователя в прокуратуре штата. Теперь я кое-как зарабатывал на жизнь, разыскивая людей, задавая вопросы и никому не подчиняясь. Все чаще местные адвокаты обращались ко мне, когда нужно было доставить кому-нибудь повестку в суд или разыскать местного жителя, не явившегося на слушания. У меня имелось удостоверение служащего окружного суда с цветной фотографией ― та же физиономия, что смотрела на меня из зеркала: грустные глаза, лысеющая макушка. Невысокий тощий итальянец.

Иногда подворачивалась какая-нибудь работа с улицы, такие же случаи, как с этой Берил, которую послал Дэйв из «Дэйри Куин». Жил я там же, где работал, на втором этаже двухэтажного офисного здания за стоянкой «ДК». Каждый офис имел отдельный вход. Моя дверь, как и все остальные, нуждалась в покраске, железная решетка на балконе начинала ржаветь.

У меня был уговор с менеджером. Владелец здания жил в Сиэтле, а менеджер, получая от меня по нескольку долларов сверх довольно умеренной платы за две обшарпанные комнаты, которые он именовал «офис-отсеком», делал вид, что не знает, что я здесь и живу. Передняя комната, где я сейчас сидел с Берил, была обставлена как приемная. Ее я превратил в кабинет, а небольшую заднюю, с окном ― в жилую комнату, меблировав ее по своему вкусу. Одежды, которой я привез с собой из Чикаго, должно было хватить еще на год-два. У меня была узкая койка, старый комод с зеркалом, миниатюрный шкаф, телевизор с видеомагнитофоном, приобретенным в местном комиссионном магазине, и невысокий книжный шкаф, забитый дешевыми изданиями романов и видеокассетами. Чтобы пройти в ванную комнату, где, однако, не было никакой ванны, надо было выйти из здания и пройти мимо пяти других офисов, полагаясь на милость погоды. Душ я принимал в городе, в спортивном центре ИМКА, где занимался по утрам на тренажерах. Туда я обычно ездил на велосипеде, и сейчас он красовался в углу, за спиной моей новой клиентки.

На табличке, укрепленной на наружной двери, было только мое имя, белыми буквами на черном фоне. Какие услуги я оказываю, не пояснялось.

― Этот человек в «Дэйри Куин»... ― Берил кивнула на дверь, выходившую на асфальтовое поле, за которым виднелся фастфуд «Дэйри Куин». Он стоял на Триста первой магистрали, именуемой также Вашингтон-стрит, хотя за два года, что я прожил в этом городе, никто при мне не называл ее иначе как Триста первая. Впрочем, Баия-Виста тут называли Бая-Виста, а Оноре-авеню ― Онор-авеню.

― ...он сказал, вы не бесчувственный.

Она подняла на меня глаза в третий, по моим подсчетам, раз и увидела грустного сорокадвухлетнего человека со стремительно редеющими волосами и черными глазами, в голубой рубашке с короткими рукавами и серых джинсах.

― Вы детектив, как в кино по телевизору, ― сказала она. ― Рокфорд.

― Скорее уж Гарри Оруэлл, ― предложил я. ― Я не детектив. Единственная лицензия, какая у меня есть в этом штате, это карточка с фотографией, где написано, что я служащий окружного суда. Но расследование может проводить любой гражданин. Вот этим я и занимаюсь. Выясняю факты.

― Задаете вопросы...

― Задаю вопросы.

― Сколько стоят ваши услуги?

― Пятьдесят долларов в день плюс расходы.

― Расходы?

― Телефонные звонки, бензин, прокат машины и тому подобное. Если хотите, я могу звонить вам каждый вечер и давать отчет. Отказаться от моих услуг вы можете в любой момент, предупредив накануне. Я думаю, что найду Адель дня через два-три, или скажу вам точно, что ее нет в Сарасоте.

― Хорошо, ― сказала она, снова открывая сумочку и доставая кошелек, а оттуда пять десятидолларовых бумажек. ― Мне нужна квитанция.

Я взял деньги, нашел стопку желтой гербовой бумаги и написал расписку. Она взяла ее и сказала:

― Я уже говорила, что остановилась в мотеле «Бест вестерн». Комната двести четыре.

― Я запомню. ― Я протянул ей свою визитку, на которой значились только мое имя, адрес и номер телефона. ― Вы можете звонить мне сюда днем и ночью.

Берил взяла карточку, посмотрела на нее, убрала в сумочку и защелкнула замок.

― Я человек по натуре скрытный, ― сказала она, ― и обычно не показываю своих чувств. Я не показывала их и дочери, но я люблю ее и думаю, что она это знает. Пожалуйста, найдите ее.

― Я сделаю все, что будет в моих силах, ― ответил я. ― Только еще несколько вопросов. Как ваша фамилия?

― Три. Меня зовут Берил Три. Мою дочь ― Адель Три. Когда Дуайт ушел, я вернула себе девичью фамилию и дала ее дочери. Его фамилия Хэндфорд, Дуайт Хэндфорд.

― И он знает, что вы в городе и где вы остановились?

― Я не говорила ему, где остановилась. Просто встретила его на улице, он выходил из кафе напротив мотеля. Он сначала как будто испугался, а потом страшно рассвирепел. Я спросила, где Адель. Он ударил меня, сказал, чтобы я убиралась в Канзас, а если он еще раз меня увидит, то...

Она стояла, глядя в потолок, на вентилятор. Она хотела сказать что-то еще. Я ждал.

― Он был женат до меня, Дуайт. Сказал, что развелся. У него была дочь. А Джош, шериф...

― Да-да.

― Джош однажды проверил его биографию. Я не знала, пока Адель не сбежала. А после этого Джош мне рассказал. Дуайт сидел за то, что изнасиловал свою первую дочь, когда ей было двенадцать лет... Адель красивая девочка, ― добавила она. ― Может быть, слишком красивая.

― Я найду ее, ― пообещал я.

И она ушла.

Я достал из ящика бумажный носовой платок и вытер лоб, лицо и шею. Рубашка на мне промокла от пота и липла к телу. Стоял жаркий декабрьский день, градуса восемьдесят четыре по Фаренгейту, и страшно влажный. Для зимы было жарковато, но в Сарасоте в разгар сезона бывает и гораздо жарче. Туристы и те, кто проводит в этих краях зиму, нанимали или покупали по немыслимым ценам дома или квартиры в Брейдентоне, Сарасоте и других городках, близких к побережью. А зимняя публика с настоящими деньгами отдыхала в отелях, тянувшихся вдоль набережных Лонгбоут и Сиеста. Всего во время сезона в округах Манати и Сарасота, вместе взятых, насчитывалось около двухсот тысяч человек.

В Сарасоте, к югу от аэропорта, есть полоса недорогих мотелей вдоль Тамайами-Трэйл. Эта полоса на пару миль врезается в город и заканчивается невдалеке от театра. Главные обитатели мотелей ― сутенеры и проститутки, большей частью сбежавшие из дома, как Адель, хотя зимой несведущие туристы, немцы или французы, иногда забираются туда со своими семьями, многочисленными купальными принадлежностями и фотоаппаратами. Там я и собирался начать искать телефонную будку, откуда звонила Адель. Если это не получится, я двинусь южнее Бэй-Фронт-парка и в центр города и продолжу поиски в ресторанах, магазинах и торговых центрах.

В Сарасоте несколько сотен ресторанов, старающихся угодить разнообразным вкусам пенсионеров, туристов и местных жителей. Может быть, придется потратить день или два. Если она все еще в городе, то вряд ли будет сложно ее найти, думал я, тем более что пятьдесят долларов мне очень нужны. Для этого надо будет разыскать Дуайта Хэндфорда. Из того немногого, что Берил сообщила мне о своем бывшем муже, я понял, что навряд ли обнаружу его в телефонной книге, и оказался прав. Я найду его, если это будет нужно, но начинать надо с телефона-автомата. Сколько времени мне придется искать Адель Три, выяснится во время встречи, до которой оставалось уже меньше получаса.

Три последние недели у меня не было никакой работы, кроме двух доставок судебных бумаг, по тридцать пять долларов за доставку. Оба случая оказались несложными, хотя это не всегда бывает так. Люди, принимающие из ваших рук повестку в суд, смотрят на вас как на врага, посланца грозной Системы, которая с вашим появлением становится для них опасной. Иногда мне угрожали, несколько раз даже ударили. Но чаще получатель бумаги был обескуражен. Я всегда одевался неофициально, подбирал самые вежливые слова и спрашивал, говорю ли я с тем человеком, которого ищу. Получив утвердительный ответ, я протягивал бумагу. При отрицательном ответе, если выяснялось, что я попал по нужному адресу, я отдавал бумаги тому, кто открывал. Это было законно: доставивший документ имеет право просто положить его на стол или даже на пол.

Некоторые служащие судов вообще выбрасывают повестки в мусорный бак, а потом клянутся, что доставка была произведена. Другие носят с собой пистолет, вламываются в закрытые двери и встречают направленный на них нож или ружье. Эти тешат свою гордыню, но едва ли зарабатывают.

Я не носил с собой пистолета. Если возникали затруднения, я возвращал бумаги и говорил, что не нашел нужного человека. Но такое случалось нечасто.

Деньги у меня заканчивались, и пятьдесят или сто долларов Берил Три были очень кстати; кроме того, кажется, вырисовывался шанс получить еще одну работу.

К этому времени я уже неплохо знал Сарасоту и Брейдентон. Это были небольшие городки, где молодую симпатичную девушку могли запомнить. Может быть, телефонная будка, откуда она звонила, находилась даже недалеко от моего офиса.

Я положил фотографию Адели и записку с номером телефона в бумажник, надел чистую рубашку и мою единственную спортивную куртку цвета морской волны, слишком теплую для Флориды. С серыми джинсами выглядело сносно ― город был не выпендрежный. Я сел на велосипед и поехал в «Дэйри Куин».

Был почти полдень, и мне хотелось есть. Я заказал большой черри-близзард с шоколадным муссом и большой гамбургер и поблагодарил Дэйва за клиентку.

― Даме явно нужна помощь, ― сказал он. ― Девчонка сбежала... Я тут столько их вижу...

Дэйв был примерно моего возраста, но годы, проведенные на катерах в бухте под палящим солнцем, сделали его почти чернокожим. Тело его оставалось стройным и сильным, но лицо превратилось в печеную картофелину.

― Я думаю, что найду ее, ― сказал я, наблюдая, как он готовит бургер и коктейль.

― Ох уж этот молодняк, ― сказал Дэйв, покачав головой.

Когда мой заказ был готов, я протянул Дэйву фотографию Адели. Он внимательно посмотрел на нее и задумчиво прищурился.

― Да, женщина показывала мне ее. Вряд ли я ее видел, ― сказал он, ― но кто знает? Она могла постричь волосы, поменять их цвет, накраситься, ― пришла, заказала коктейль и ушла. Я мог бы не узнать ее, даже если бы карточка стояла у меня перед глазами. Кто знает?

― Спасибо, Дэйв, ― сказал я, забирая близзард и бургер.

― Кто знает? ― повторил он опять. ― Ты понимаешь, о чем я говорю?

― Понимаю. Тебе известно что-нибудь о парне по имени Карл Себастьян?

― Известно, ― сказал Дэйв. ― Большие деньги, недвижимость, не сходит со страниц «Геральд трибюн». О нем и его супруге всегда что-нибудь найдется в колонке светской хроники. Серьезный малый.

― А ты читаешь светскую хронику?

Дэйв пожал плечами.

― Как сказать? Я много чего читаю. По утрам читаю истории на коробке с корнфлексом. Сегодня утром читал в каком-то журнале статью про ловлю трески. Оказывается, баски были большими спецами по этой части. За завтраком читал наклейку на повидло «Данди» ― знаешь, белые банки?

― Ну-ну.

― Вся история компании на маленькой наклеечке. Я прочел.

Я быстро ел и думал о том, что если буду крутить педали поживее и срежу некоторые углы, то, возможно, доберусь вовремя до многоэтажного дорогостоящего кондоминиума на тихой улочке в нескольких сотнях ярдов от бухты Сарасота.

Это мне удалось, я приехал даже на три минуты раньше. Пока я закрывал замок цепочки, поставив велосипед у дерева, меня разглядывала пожилая седоволосая женщина с белой собачонкой. Потом она снова переключила свое внимание на собаку, которая тоже внимательно на меня посмотрела, когда я проходил мимо них, а убедившись, что опасность миновала, подняла ногу и направила струйку на тонкий ствол дерева с круглыми оранжевыми плодами, похожими на апельсины.

Я вошел в роскошный голубой вестибюль с полом из полированного гранита, нажал на кнопку с именем «Карл Себастьян», и дверь с жужжанием открылась. Бесшумный лифт, отделанный темным деревом, поднял меня на семнадцатый этаж, в пентхаус.

Дверь единственной квартиры на этаже была широко открыта. Я вошел, и мужской голос произнес:

― Сюда, пожалуйста.

Богатая обивка со вкусом подобранной мебели прекрасно оттеняла яркие абстрактные картины на стенах светлой просторной гостиной. Я пересек комнату и подошел к человеку, который стоял на балконе. Он обернулся ко мне.

― Сколько мне лет, на ваш взгляд?

Я посмотрел на него. Красивый темноволосый мужчина стоял у перил балкона, выходившего на бухту. Он был крупнее меня, рост ― более шести футов, вес ― около ста девяноста фунтов. Распахнутый ворот голубой рубашки, похоже шелковой, открывал мускулистую грудь с обильной растительностью. Того же темно-каштанового цвета, что и его пышная, аккуратно подстриженная шевелюра. Все тело мужчины было покрыто ровным загаром. В руке он держал стакан напитка, выглядевшего как томатный сок.

― «Ви-восемь», ― сказал он. ― Чудо-напиток.

Он предложил налить и мне, но я предпочел воду.

Он говорил с легким, едва заметным акцентом и был похож на Рикардо Монтальбана.

― Ну, угадайте.

― Что?

― Сколько мне лет.

Отвернувшись от яхт, качавшихся в бухте, и машин, ехавших по мосту в сторону набережной Берд и дальше к набережным Лидо и Лонгбоут, он показывал мне свой профиль.

Ответ на такой вопрос мог оставить меня без предполагаемой работы, но я приехал в этот город не для того, чтобы опять говорить «есть, босс» людям, которые мне не нравились или даже нравились. Я хотел лишь зарабатывать столько денег, сколько было нужно, чтобы не помереть с голоду и покупать старые видеокассеты. Кроме того, у меня были пятьдесят долларов, полученных от Берил Три.

― Шестьдесят, ― сказал я наугад, отступив от него на пару шагов и взглянув ему прямо в глаза. Он повернул голову и улыбнулся.

― Ближе к семидесяти, ― произнес он с довольным видом. ― Господь оделил меня многими дарами. У меня прекрасные гены. Моей матери девяносто два года, и она великолепно себя чувствует. Мой отец умер два года назад в возрасте девяноста четырех лет. Мои дядюшки и тетушки... вы просто не поверите.

― Пока не увижу их, не поверю, ― сказал я.

Себастьян рассмеялся. Смех его был не очень веселым. Он посмотрел на свой опустевший стакан из-под «Ви-восемь» и поставил его на стеклянный столик.

― Лоуренс рассказал вам о моей проблеме? ― спросил он, глядя на меня немигающими серо-голубыми искренними глазами.

― Ваша жена ушла, и вы хотите найти ее. Это все, что я знаю.

Лоуренс Уэрринг был адвокатом по гражданским делам, гонялся за несчастными случаями, возбуждал иски по фактам нанесения телесных повреждений и был очень доволен своей жизнью. Заработанные деньги обеспечили ему красавицу жену, офис с кожаными креслами и дом с четырьмя спальнями на набережной Лонгбоут. Если бы я знал, какой именно дом, я мог бы разглядеть его с балкона, где мы сейчас стояли с Себастьяном.

― Мою жену зовут Мелани, ― сказал он, беря в руки папку, лежавшую рядом с пустым стаканом, и протягивая ее мне. ― Она намного моложе меня, ей тридцать шесть, но я думал, что она любит... что она любила меня. Я был слишком честолюбив и верил в это, и некоторое время это казалось правдой. И вот однажды, если быть точным ― четыре дня назад, она...

Он посмотрел по сторонам, как будто она могла возникнуть из воздуха.

― ...исчезла. Я пришел домой и увидел, что ее нет. Одежды и драгоценностей тоже, ничего. Никакой записки. Это случилось... в четверг. Я надеялся, что она позвонит сама или, может быть, ее похититель, но...

― Полиция? ― спросил я, держа перед собой неоткрытую папку.

Он покачал головой.

― Я не хотел бы пока объявлять об этом, ― сказал он. ― Очень вероятно, что жена оставила меня ради... Возможно, она не желает, чтобы ее нашли.

Я открыл папку. В ней было описание пропавших украшений, список кредитных карточек и имена, адреса и телефоны двух человек. Дальше следовала аккуратно отпечатанная страничка с биографией Мелани Себастьян. Пока я пробегал ее глазами, Себастьян смотрел на меня, отхлебывая маленькими глотками из стакана, снова наполненного «ви-восемь».

Мелани Леннелл Себастьян была уроженкой Огдена, штат Юта. Окончила факультет социологии университета Флориды и переехала со своими родителями, ныне покойными, в Сарасоту. Здесь работала в католической организации, помогавшей неблагополучным семьям, пока не вышла замуж за Себастьяна несколько лет назад. На приложенной фотографии ослепительно улыбающаяся Мелани Себастьян была одета в белую блузку и красные шорты. Ее длинные темные волосы развевались по ветру. Одной рукой она нежно обнимала высокого загорелого мужа, стоящего рядом с ней на белом песке, без рубашки, в белых брюках и прямо глядящего в аппарат. Супруги запечатлелись на пляже Галф-Кост, что в нескольких милях отсюда.

― Красивая, ― сказал я, закрывая папку.

― Очень красивая, ― поправил он. ― Восхитительная, очаровательная.

― У вас есть предположения о том, что же на самом деле произошло? ― спросил я.

Он пожал плечами и перешел с балкона в гостиную. Я последовал за ним, держа папку в руке. Мы остановились перед портретом его жены, висевшим на стене над большим мягким диваном с замшевой обивкой. Несмотря на этот диван и весь дорогостоящий современный уют, дом мне не нравился. Но я мог оценить, во сколько он обошелся хозяевам, ― на это, по всей видимости, и был расчет.

― Возможно, другой мужчина, но я сомневаюсь... ― сказал он. ― По крайней мере, я надеюсь, что это не так, однако... Мы никогда по-крупному не ссорились. Я ни в чем ей не отказывал, буквально ни в чем. Я далеко не бедный человек, мистер Фонеска, и...

Он остановился и глубоко вздохнул.

― Я проверил наши совместные счета, ― продолжал он, снова беря себя в руки, ― чековый и сберегательный. Большая часть денег снята. Не осталось почти ничего. Мой адвокат проверяет остальные вложения, к которым Мелани могла иметь доступ. Я не могу поверить, что она просто забрала все деньги, какие могла, и ушла.

― Вы случайно не бывший актер, мистер Себастьян?

Выражение его лица переменилось, и сквозь ровный загар проступила заметная краска.

― Что вы, собственно, хотите сказать? ― спросил он.

― Вы говорили о другом мужчине со слезой в голосе, ― сказал я, провоцируемый мыслью, что на стульях в гостиной явно не положено сидеть, а если и положено, то не таким, как я. ― Мне подумалось, что вы хотите меня на это поймать.

― Возможно, я напрасно обратился к вам.

― Возможно, ― сказал я.

Карл Себастьян, каким он представлялся мне до этого момента, не вызывал у меня симпатии. Но может быть, под внешностью Рикардо Монтальбана скрывался другой, настоящий Себастьян? Возможно, работа уплывала, но я не смертельно нуждался в деньгах, особенно когда в мой кошелек должна была перетечь часть сбережений Берил Три.

― Какого черта вы сюда явились, Фонеска?!

Это было уже гораздо лучше. Теперь он был откровенен.

― Я хочу говорить с тем, кем был Карл Себастьян, пока его имя не печатали в газетах заглавными буквами, ― сказал я. ― Отдать вам вашу папку?

Я ждал стоя, не улыбаясь. Я вообще мало улыбаюсь. Он принимал решение.

― Идет, ― сказал он, чуть опустив плечи и убирая с лица белозубую улыбку от уха до уха. ― Я служил в армии, сам из небогатой семьи в Дейтоне. Мой отец работал фасовщиком в супермаркете, мать сидела дома, с больным сердцем и диабетом. В колледже я не учился. Пошел работать в строительную фирму. Начал с рабочего, дослужился до менеджера. Посмотрите на мои руки.

Он протянул мне раскрытые ладони. Я посмотрел.

― Такие шрамы и мозоли не сходят. Цепляясь этими руками, я карабкался через головы мужчин и нескольких женщин, чтобы занять то положение, какое я занимаю сейчас. У некоторых на спинах росли бритвы. Я больно резался, но ни разу не сорвался. Мелани умнее меня. Не семи пядей во лбу, но правда умная. И она не хотела продаваться. Я не покупал ее, чтобы показывать, как игрушку, как делают люди, которые называют себя моими друзьями. У них на спинах бритвы под тысячедолларовыми пиджаками, а на лицах их красоток жен тоска. А Мелани была настоящей.

― Опять слеза в голосе, ― заметил я.

― Вы не сдаетесь.

― А вы хотите, чтобы я сдался?

― Нет-нет. ― Он покачал головой и улыбнулся. ― Мне нужен кто-то, кто не сдается. Мне нужен... У нее есть хороший друг. Мне трудно об этом говорить.

― Хороший друг?

― Почти весь последний год Мелани посещала психиатра. Ничего серьезного, какие-то проблемы, связанные с ее детством, отношения с родителями и все такое. Психиатра зовут Джеффри Грин. Лет двадцать назад его фамилия заканчивалась на «берг». Я проверял. Его кабинет находится на втором этаже одного из антикварных магазинов на Палм-авеню. Я немолодой человек, но чувство ревности у меня еще не атрофировалось. Грин молод и красив, и я часто не мог разобраться, были ли мои подозрения домыслами старика, боящегося потерять молодую красавицу жену, или они на самом деле не беспочвенны.

Он взглянул на портрет жены.

― Я проверю, ― сказал я. ― Если вы поручаете мне дело.

― Поручаю, ― сказал он тихо и отвернулся. ― Мелани скорее необщительный человек, ― продолжал он. ― Но ради деловых связей мы состоим в нескольких организациях. «Селби гарденс», «Асоло театр энджелс», «Опера Гилд», благотворительные фонды... Мы появлялись на балах и танцевальных вечерах. Мелани подсчитала, что за последние два года наши имена печатали в разделе светской хроники «Геральд трибюн» одиннадцать раз. И несмотря на все это, у нее не было по-настоящему близких друзей, кроме, может быть, Кэролайн Уилкерсон, вдовы моего покойного партнера. Ее адрес и телефон в папке, так же как адрес и телефон Грина.

― И какую вы передо мной ставите задачу?

― Задачу? Найти мою жену, ― сказал Себастьян, отрывая взгляд от портрета и снова оборачиваясь ко мне.

― Переступила ли она рамки закона? Украла у вас деньги, которые не имеет права брать?

― Не знаю, не думаю. На счетах были наши общие деньги, драгоценности принадлежат ей.

― Значит, она свободна и может ехать куда хочет. Она имеет полное право оставить мужа, снять деньги с совместных счетов и исчезнуть. Хоть с бой-френдом, хоть одна.

― Я просто хочу, чтобы вы нашли ее, ― сказал он. ― Мне очень нужно поговорить с ней. Мне обязательно надо узнать, что случилось и могу ли я как-нибудь вернуть ее.

― Она может быть на полпути в Сингапур, ― заметил я.

― В расходах я не ограничиваю вас никакой суммой, ― ответил он. ― Я только прошу, чтобы вы поставили меня в известность, если в поисках Мелани уедете из города, и надеюсь, что вы как профессионал сможете обойтись минимальными расходами и дадите мне полный отчет о потраченных средствах, когда найдете ее.

― Если я найду ее, ― сказал я. ― Я сделаю все, что смогу, чтобы узнать, почему она ушла. Если я ее разыщу, я должен буду спросить, хочет ли она с вами говорить, и сообщу вам о ее местопребывании, только если она разрешит.

― Я понимаю, ― согласился он. ― Идите сюда.

Я прошел за ним в кабинет, где он сел к столу и взял какой-то предмет, лежавший рядом с компьютером. Кабинет был роскошный, с огромными окнами, тоже выходившими на бухту, только под другим углом. Стены «украшали» большие черно-белые фотографии в рамках: мрачный пейзаж Даст-Боула, беззубые мужчины в кепках и комбинезонах, тощие женщины, держащие за плечи тощих детей, на фоне деревянных бараков.

― Если окажется, что она уехала из этих мест, я, прежде чем последовать за ней, должен буду закончить работу, которую недавно начал, ― сказал я.

― Сколько времени это у вас займет?

В руке он держал чековую книжку в красном кожаном переплете.

― Дней пять-шесть, не больше, я думаю. Не могу сказать точно, но немного.

― Может ли денежная компенсация заставить вас отложить эту работу? ― спросил он, похлопывая себя чековой книжкой по карману.

― Нет.

― С Мелани могло случиться что угодно, ― сказал он. ― Неужели для вас это ничего не значит?

― Если хотите, я могу порекомендовать вам кого-нибудь другого, ― предложил я. ― В Сарасоте человек восемь частных детективов, имеющих лицензию. Столько же в Брейдентоне. Думаю, человека три из них стоящие.

― Вы достаточно состоятельны, чтобы быть независимым, мистер Фонеска?

― Недостаточно состоятелен, но для независимости деньги мне не нужны.

― Представляете ли вы себе, что такое потерять жену? ― спросил он дрогнувшим голосом.

― Да, ― ответил я.

― Хорошо, ― продолжал он, не интересуясь больше моей женой. ― Я дам вам шанс. Ларри сказал, что вы дельный сыщик. Он сказал также, что ваша цена приемлема. Я выпишу вам чек, и, если он вас устроит, вы получаете работу. Если нет ― отдайте назад, верните мне папку и назовите надежного, по вашему мнению, частного детектива. Мы пожмем друг другу руки и закроем дело.

Он положил чековую книжку на стол, открыл ее и достал из кармана пиджака золотую авторучку. Быстро выписал чек, оторвал и протянул мне.

Пятьсот долларов.

― Считайте, что это сумма на расходы плюс ваш гонорар ― сто двадцать долларов в день. Разумеется, перед окончательным расчетом я попрошу у вас подробную роспись расходов. Когда деньги кончатся, приходите ко мне опять, и мы решим этот вопрос.

Я кивнул, показывая, что согласен, и вложил чек в папку.

― Как долго мне ее искать? Может быть, найти ее будет просто, может быть ― очень трудно, а если она действительно умница, то, может быть, и нереально.

Он слегка коснулся моей руки и провел меня обратно в гостиную.

― Давайте посмотрим, что мы будем знать через три дня, ― сказал он. ― Но я хочу вернуть ее, если это, конечно, возможно, хочу найти ее быстро. Я слишком стар, чтобы начинать все сначала. Я люблю Мелани и не хочу оставаться один. Вы понимаете меня?

Я кивнул, сунул папку под мышку и прошел за ним к входной двери. В другом, аналогичном случае я задал бы еще несколько вопросов, узнал бы номера их общих кредитных карточек, номер и марку ее машины и другие подробности, которые облегчили бы мне работу. Но Карл Себастьян или, может быть, его друг и поверенный Лоуренс Уэрринг хорошо подготовились, и вся информация содержалась в папке.

― Я вложил свою визитку, ― сказал он, открывая мне дверь. ― Мой офисный и мобильный телефоны на лицевой стороне, домашний записан на обороте. Держите меня в курсе дела. Звоните в любое время, так часто, как будет нужно.

Он подождал, пока придет лифт.

― Я могу сообщить вам еще что-нибудь нужное? ― спросил он.

― У вашей жены есть родственники?

― Нет, об этом все сказано в бумагах. Вся ее биография, окружение. У нее никого нет, кроме меня. Я не думаю, что она могла уехать далеко. Мы путешествовали по всему миру, но она считает здешнее побережье своим домом. Может быть, я ошибаюсь. С чего вы начнете?

Лифт подошел, и дверь беззвучно открылась.

― С ее подруги миссис Уилкерсон или, быть может, с Грина, психиатра.

― Хорошо, ― сказал он, придерживая дверь, чтобы она не закрылась, пока я вхожу. ― Вряд ли Кэролайн сообщит вам что-то, чего не сказал я. Хотя, может быть, Мелани делилась с ней своими планами... Я не знаю.

Я вошел в лифт, повернулся к нему лицом и, когда дверь закрывалась, постарался улыбнуться как можно спокойнее. Карл Себастьян выглядел несколько старше, чем когда я увидел его на балконе.

2

― Расскажите мне что-нибудь важное и задайте какой-нибудь вопрос.

Энн Горовиц, доктор философии, сидевшая на стуле с прямой спинкой, наклонилась вперед и взяла чашку с горячим кофе и шоколадное печенье, которое я принес из магазина «Сарасота ньюс энд букс», что находился в квартале от ее дома.

Энн было почти восемьдесят лет. Маленькая женщина с мягкой улыбкой, она любила яркие платья, стриглась под мальчика и носила золотые серьги с красными камнями.

У нее был маленький, аккуратный кабинет. Стол в форме буквы Т и три удобных синих стула. Свет падал из двух окон, расположенных под потолком по одной из стен. С того места, где я сидел, было видно синее небо с белыми облаками и иногда пролетавшую чайку.

Выйдя на пенсию, Энн приехала в Сарасоту со своим мужем Мелвином, скульптором, десять лет назад. Она перестала публиковаться и практиковать как психоаналитик и посвятила себя сыну и его детям, которые жили здесь, а также своей страсти к истории. Но через пять лет ей стало скучно, и она снова вернулась к практике.

Каждый раз, когда я приходил к ней, она протягивала мне какой-нибудь журнал или книгу и рассказывала о необыкновенно интересной главе или статье о победе семинолов в войне против Соединенных Штатов или о том, как процветает городок иммигрировавших в Техас индейцев майя, хорошо усвоивших опыт и уроки своей истории.

― У меня есть деньги, чтобы заплатить вам за прошлый и сегодняшний сеанс, ― сказал я.

― Хорошо, заплатите после нашей беседы. Вот вы сказали мне что-то. Теперь вопрос.

― Вы знаете психиатра по имени Джеффри Грин?

Она кивнула головой, прожевывая внушительный кусок печенья.

― Я встречалась с ним несколько раз. Ко мне перешли некоторые из его бывших пациентов.

― Что вы можете сказать о нем?

― Это уже второй вопрос, и он будет засчитан в час вашего времени, ― сказала она, ― несмотря на взятку в виде кофе и печенья.

Я развел руками в знак того, что принимаю условие.

― Хороший специалист. Дорогой, молодой. Впрочем, для меня все молоды.

― Даже в Сарасоте?

― Здесь, конечно, не так, но мир велик. Я, знаете, очень люблю начало «Путеводителя по галактике для путешествующих автостопом» Дугласа Адамса: что-то вроде «Вселенная очень, очень большая». Меня забавляет такая недооценка.

― Грин заводит романы со своими пациентками?

Она резко поставила чашку на стол, сложила руки на коленях и посмотрела на меня очень внимательно.

― У вас есть основания полагать, что это так?

― Может быть, ― сказал я.

― Что ж, я отвечу вам загадкой: возможно, вы наполовину правы.

― Я не понимаю.

― Когда поймете, дайте мне знать. Больше я ничего не могу вам сказать. Предмет исчерпан, переходим к вам.

― А вы не будете рассказывать мне о каком-нибудь племени, живущем в диких районах Индонезии?

― Не буду. Чем вы занимаетесь для развлечения?

― Смотрю фильмы, видеокассеты.

― Еще?

― Работаю, ем, стараюсь не задумываться, смотрю сны.

― У вас ведь есть хороший сон для меня, Льюис?

― Может быть.

― Перед тем, как прийти ко мне, вы всегда видите какой-нибудь интересный сон. Расскажите мне его.

Она снова взяла свою чашку.

― Сегодня мне приснилось, что у меня в ухе червяк, ― сказал я.

― В ухе?

― Вы уверены, что мой рассказ не испортит вам аппетита?

― Я могла бы довести вас до дурноты историями своих пациентов, продолжая с аппетитом закусывать, ― сказала она, подбирая последние крошки.

― Белый червяк, в правом ухе. Еще в этом сне была моя жена. Я вдруг почувствовал что-то странное у себя в ухе. Она сказала: «К тебе в ухо заполз червяк». Я испугался, сказал ей ― вытащи немедленно. Она стала пытаться его вытащить... Я чувствую, как она аккуратно пытается взять его ногтями, она говорит, что никак не может достать. Червяк забирается все глубже. Я прошу ее быстро принести пинцет; Она бежит в ванную, возвращается с пинцетом, снова пытается достать червяка. Я чувствую прикосновение к уху холодного металла. У нее ничего не выходит. В конце концов она тихонько вскрикивает, и я понимаю, что она зацепила его. Так и есть, но червяк идет плохо, и она разрывает его. Она достает его из уха по частям, а я спрашиваю: «Он вышел? Вышел?» Она говорит, что да, я бегу в ванную, встаю под душ и смываю настоящего и воображаемых червей.

― Вы были уже раздеты? Или вам пришлось снимать одежду?

― Раздет.

― Ваша жена тоже?

― Да... или... я не уверен. Потом она оказалась в чем-то белом, тонком.

― Когда вы почувствовали червяка, вы лежали в постели?

― Ммм... Да.

― Вы помните, где и в какой момент все это происходило?

Она допила кофе, встряхнула чашку, чтобы убедиться, что не осталось ни капли, и поставила ее на стол рядом с фотографией внуков.

― Да, по крайней мере частично.

― Расскажите.

― Мы занимались любовью.

― Когда вы в последний раз занимались любовью? Я имею в виду с женщиной или с другим мужчиной, кроме самого себя?

Зазвонил телефон. Она говорила, как автоответчик. Она не могла заставить себя выключить телефон или дать ему звонить. Однажды я попросил ее включать автоответчик, когда мы разговариваем. Она объяснила, что могла бы это сделать, но тогда ей будет интересно, кто звонит, и ее внимание отвлечется. Кроме того, она волновалась за мужа, Мелвина, у которого было больное сердце. Поэтому я терпеливо ждал, радуясь возможности подумать не о ближайшем ответе, а о последующих.

― Извините, пожалуйста, я не могу сейчас разговаривать. Я могу перезвонить вам завтра утром... Я поставила вам диагноз. Я не могу изменить его... Я говорю вполне обдуманно. До свидания.

Она повесила трубку и сказала мне и себе:

― Городской отдел здравоохранения.

И снова мне:

― Итак, когда в последний раз вы занимались любовью?

― Накануне того дня, когда погибла моя жена.

― С вашей женой?

― Разумеется. Мы уже говорили об этом.

― Почему вы не сердитесь? Вы должны хотя бы немного рассердиться, ― сказала она. ― Я больше рассердилась на служащего ГОЗ, чем вы на меня за предположение, что при жизни вашей жены вы могли заниматься любовью с кем-то другим.

У кресла, на котором я сидел, была откидная спинка. Я занял полулежачее положение и сцепил пальцы в замок на животе.

― Я больше ни на кого не сержусь, ― сказал я.

― Вас ничто не раздражает?

― Не знаю. Возможно, я ищу что-то, что меня рассердило бы, и не хочу найти. Вы можете это понять?

― Прекрасно могу. Следующий вопрос. Почему вы всегда говорите «моя жена» и никогда не называете ее по имени? Вы никогда не говорили мне, как ее звали. Хотите ответить сразу или предпочтете подумать неделю?

― Мне это больно.

― Называть ее имя?

― Да.

― Иногда боль сидит внутри, притаившись. Если вы взглянете ей в лицо, она может отступить. Вы хотели бы, чтобы она отступила?

― Не уверен. Нет, я бы этого не хотел. Я хочу, чтобы она всегда оставалась там, где я могу ее найти.

― Чтобы жалеть себя?

― Да, жалость к себе дает облегчение.

― Придет время, когда вы назовете ее имя. Вы почувствуете боль, но это будет приятная боль.

― Я не хочу, чтобы боль стала приятной.

― Посмотрим.

― Ее мать была очень полной. Красивое лицо, но сама очень полная. Я...

― Да?

― Нет, ничего.

― Ваша жена была адвокатом?

― Да. Я не хочу говорить сегодня о моей жене.

Она наклонилась вперед, надула губы, подняла брови и сказала:

― Тогда мы пока отложим эту тему. Вы сейчас работаете? Раз вы планируете заплатить мне, вы, вероятно, работаете. Над чем, кроме снов?

― Сбежавшая жена. Сбежавшая девочка.

― Это один человек или разные? Убежавшая девочка ― чья-то жена?

Я откинулся еще дальше на спинку стула и посмотрел вверх, на потолок.

― Разные.

― И вам интересно найти их. Это больше, чем просто работа, чем заработок?

― Не знаю.

― Ваша жена тоже бежала, ― сказала она.

Я спокойно ответил:

― Она погибла.

― И у вас не было детей?

― Вы это знаете.

― Вы все-таки рассердились?

― Ничего похожего.

Я не смотрел на нее, но знал, что она встала.

― На сегодня достаточно. Идите ищите ваших женщин. Мы поговорим о них через неделю. Пропавшая жена, пропавшая дочь и этот сон. Я полагаю, он говорит вам, что вы должны перестать казнить себя. Вы знаете магазин итальянского мороженого на Семнадцатой улице?

Настала моя очередь выпрямиться. Спинка поднялась вслед за мной, я открыл глаза и почувствовал легкое головокружение.

― Знаю.

― Зайдите туда. Рекомендую банановое с шоколадом. Мелвин любит арбузное. Будьте добрее к себе, Льюис.

Энн Горовиц на целых шесть дюймов ниже меня, а мой рост ― на нижней границе среднего. Я вынул бумажник и протянул ей две двадцатидолларовые купюры. Впервые я увидел ее, когда доставлял ей повестку в суд для дачи показаний по делу одного из ее пациентов. Она взяла бумаги у двери, отошла в глубь квартиры, бросила их на стол и пригласила меня войти. Прежде никто из тех, кому я вручал судебные повестки, никогда не приглашал меня в дом.

Ее очень заинтересовала моя работа, она хотела знать о ней все и рассказала мне, что дело доставки повесток в суд восходит к библейским временам. Я был представителем исторической профессии, хотя сам того не ощущал. Для меня это был заработок от двадцати пяти до пятидесяти долларов за несколько часов работы.

Энн Горовиц сказала, что видит боль у меня в глазах, и спросила, не хочу ли я поговорить о ней. Я ответил, что не хочу, и она спросила:

― Как долго может человек упиваться своим страданием?

― Если повезет ― до самой смерти.

Она дала мне свою визитку и сказала, что хочет поговорить со мной, даже если я не хочу говорить с ней. Она вознамерилась узнать еще больше о моей почтенной профессии и накачать меня историческими сведениями. Она сказала также, что будет брать только по десять долларов за сеанс. После первого сеанса я дал ей двадцать долларов, и это стало постоянной платой за наши встречи. Несколько раз я задерживал оплату, но всегда возвращал долг. От одного адвоката, чья дочь наблюдалась у Энн Горовиц, я узнал, что за сеанс он выкладывает сто долларов.

Она протянула мне копию статьи о великом верховном судье Джоне Маршалле из журнала «Смитсониан».

― Джефферсон ненавидел его, ― сказала она. ― Америка была создана в гораздо большей степени Маршаллом, чем Вашингтоном или Джефферсоном. Великий человек. Прочтите, когда будет время. Расскажете мне, что вы о нем думаете.

Когда я вышел со статьей в руках, в приемной ждали мужчина и женщина. Вид у них был смущенный, и мне показалось, что я знаю их. Женщина опустила глаза, делая вид, будто читает лежащий на столике свежий номер «Пипл», мужчина улыбнулся и поправил очки.

Энн пригласила их в кабинет. Прежде чем войти вслед за ними, она шепнула мне:

― Скоро вы сможете произнести ее имя, и тогда я пойду на вас в атаку.

― Я думал, вы давно уже пошли, ― сказал я.

― Нет. Это только артподготовка.

Она прошла в кабинет вслед за клиентами и закрыла за собой дверь.

Из кабинета послышался женский голос. Я не мог разобрать слов и не хотел вслушиваться, но сразу почувствовал боль и гнев.

Я отправился искать кого-нибудь, кто мог знать, как найти Адель Три. Кое-кто приходил мне на ум. Я отвязал велосипед от знака «Стоянка запрещена». Надо ехать за машиной. Платить за нее будет Карл Себастьян.

Агентство «Экономи кар рентал» располагалось на Триста первой магистрали через шесть домов от «Дэйри Куин», в помещении бывшей бензозаправочной станции. Машины стояли перед ним и позади него. Большие агентства были далеко, в районе аэропорта. «Экономи кар» утверждало, что его цены ниже, поскольку оно располагается в квартале с невысокими ценами на жилье и удовлетворит любой запрос: вот вам развалюха с 80 тысячами на спидометре, вот вам «Ягуар», не намотавший и нескольких тысяч.

Раньше, когда мне требовалась машина для работы, я брал ее здесь. Но вообще я предпочитал велосипед.

В конторе, прислонившись к столу и сложив руки, стояли двое мужчин в помятых пиджаках и ждали, что зазвонит телефон или войду я.

― Детектив, ― сказал молодой человек с улыбкой, которая казалась искренней. Ему было не больше тридцати лет, и он стремительно приобретал округлость своего напарника.

― Служащий по доставке повесток, ― поправил я.

Это повторялось последние пять-шесть раз, что я нанимал машину. Казалось, это их забавляет.

― Чем можем вас порадовать? ― спросил старший.

Когда я пришел к ним в первый раз, они представились. Одного звали Алан, другого Фред, но убей меня, я не помнил, кто из них кто.

― Мне нужна малолитражка.

― Есть «Королла», ― сказал молодой.

― И «Гео Призм», ― добавил старший.

― Одна другой малолитражней, ― сказал первый.

Второй хихикнул.

― Надолго? ― спросил молодой.

― Сколько вы берете сейчас за неделю? ― поинтересовался я.

― Для вас? ― спросил старший. ― Для вас ― сто восемьдесят пять плюс страховка. Забираете с полным баком, возвращаете с полным баком, как всегда.

― А что вы можете предложить за сто сорок, включая страховку?

― Трехколесный велосипед, ― ответил младший, и оба захохотали. Старший покраснел и закашлялся, а младший начал хлопать его по спине и не останавливался, пока тот не пришел в себя.

― Ой, господи, ― проговорил толстяк, вытирая слезы.

― «Гео Метро», ― предложил молодой. ― Чистая, новая, этого года. Белая, маленькая, да еще и ездит. Только радио нужно включать погромче, если хотите расслышать. Отличный кондиционер, поставим еще освежитель воздуха.

― А он понадобится?

Алан и Фред пожали плечами.

― Сто тридцать, хоть нам и в убыток, ― сказал старший.

― Вы нам нравитесь, ― пояснил младший.

― Вы постоянный клиент, даете нам работу.

Теперь настала очередь молодого хохотать.

― Я возьму, ― сказал я.

― Ты выдашь ключи и бумаги, Фред? ― спросил молодой.

Наконец-то я запомню: Фред ― это старший. Он уже перестал плакать.

Я не только разобрался в их именах, но и получил машину, в которой, правда, пахло так, как будто в ней жил, а не ездил, злостный курильщик. Спидометр показывал пробег 34 тысячи миль. Может быть, я мог бы сторговаться и выкупить ее за цену трехнедельного найма, но машина была мне не нужна. Я вскрыл пакет с зеленым освежителем воздуха в форме маленькой сосенки, установил его на щиток, включил кондиционер и открыл окна.

Я проехал полквартала до стоянки за «Дэйри Куин». Стоянка была заполнена меньше чем наполовину, очень неплохо для раннего вечера. У окошка выстроилась небольшая очередь, за столиками под двумя зонтиками сидели люди, ели и смеялись. По крайней мере, смеялись трое подростков за одним из столиков. Две тощие женщины лет под пятьдесят, в не по погоде жарких свитерах, молча ели за другим столиком.

Я вдруг почувствовал, что чертовски голоден. Встал в очередь, заказал два гамбургера и колу и отдал Дэйву статью о Джоне Маршалле. Он поблагодарил и сказал, что прочтет, как только у него будет свободная минутка.

Подростки стали смеяться еще громче и бросаться друг в друга кусочками гамбургеров. Кто-то из них запулил половинкой булочки в спину одной из женщин.

― Извините, ― сказал тот, кто бросил, продолжая улыбаться.

Женщина не обернулась.

― Подожди-ка секундочку, Лью, ― сказал Дэйв, когда настала моя очередь.

Он бросил свой белый передник на стол, вышел через боковую дверь и направился к столику, где молодежь продолжала бросаться хлебом. Рослые мальчишки, похожие на молодых футболистов, не сразу заметили его.

― Поднимите то, что бросили, и извинитесь перед дамой как следует, ― сказал Дэйв. ― Потом убирайтесь и не показывайтесь мне на глаза минимум неделю. А если вернетесь, то ведите себя прилично. Вы меня поняли?

Все трое подростков поднялись на ноги. Дэйв стоял на месте. Они уже не смеялись.

― Мы не нарочно, ― сказал самый высокий.

В его лице был вызов. Другой выступил вперед и положил ему руку на грудь.

― Извините нас, ― сказал он вроде бы искренне. ― Мы праздновали. Мой приятель Джейсон сдавал кровь на СПИД и получил отрицательный ответ. Он только что из больницы, он был уверен, что...

― Это его не касается, ― сказал Джейсон.

― Пошли, Джейс, ― сказал примиритель, взглянув на третьего, который одобрительно кивнул.

― Сначала уберите то, что бросили, и извинитесь, ― повторил Дэйв.

― Не дождетесь, ― сказал Джейсон и взглянул в мою сторону, чтобы убедиться, что, если дойдет до кулаков, их будет трое против одного.

― Кто-нибудь из вас знает девушку по имени Адель Три? ― спросил я.

― Нет, ― ответил миролюбивый подросток, но его ответ звучал не вполне убедительно. Казалось, это имя ему знакомо.

― А Адель Хэндфорд?

Все трое повернулись ко мне. Они несомненно знали имя «Адель». Парни переглянулись. Тощие женщины встали из-за стола и ушли, унося с собой остатки ланча.

― Подружка Эллен, ― буркнул Джейсон, ― той чувихи, которая чуть не заразила меня СПИДом.

― Адель-неломака, ― сказал тот, что вел переговоры. ― Наверное, речь про нее.

― Где ее можно найти?

Они снова переглянулись.

― Я уберу то, что вы разбросали. Извиняться все равно уже поздно.

― Они сами уберут, Лью, ― сказал Дэйв. ― Это их дело.

Я пожал плечами.

― Тогда, если хотите, пять баксов каждому.

― Почему нет? ― согласился «посредник», проходя между Дэйвом и Джейсоном и направляясь ко мне.

Я достал бумажник и вынул три пятидолларовые. Запишем на счет Карла Себастьяна. Спрашивать их о Мелани Себастьян не имело смысла, она принадлежала к другому обществу.

― Она старшеклассница, ― сказал мальчишка. Он был светловолосый и довольно симпатичный, хотя его зубы явно нуждались во вмешательстве стоматолога.

― Адель ходит в школу в Сарасоте?

― Ходила, ― ответил он. ― Я ее не видел последние недели три-четыре, ясно?

― Пока не очень, ― сказал я, хотя это было уже что-то.

― Это все, что я знаю. А вы не знаете, мужики, что сталось с этой Аделью?

Джейсон фыркнул. Третий сказал:

― Она говорила, что уезжает с отцом. Куда ― не знаю. Она снимала клиентов на Норт-Трэй, я ее там видел. Около мотелей, сечете?

― Секу, ― ответил я.

Подросток отошел от меня, а Дэйв спокойно повторил:

― Поднимите, что набросали.

Джейсон наклонился последним.

Попрощавшись с нами хорошо известным жестом, они умчались, скрежеща тормозами. Я взял сэндвич с рыбой, гамбургер и черри-близзард. За мной никого не было. Мужчина и женщина с девочкой уехали, когда Дэйв вышел на улицу.

― Они не злобные, ― сказал он, ― просто дураки. Не люблю такую глупость.

Вручив мне сэндвичи и коктейль, Дэйв принялся за статью.

Я пересек стоянку и поднялся по лестнице в свою двухкомнатную каморку с видом на Триста первую из обоих окон.

Я включил свет, посмотрел на жужжащий кондиционер и сел за стол в своем «кабинете», чтобы поискать Дуайта Хэндфорда в телефонной книге Сарасоты и Брейдентона. Ничего не нашлось, да и вряд ли могло быть. На всякий случай поискал еще Дуайта Три ― тоже мимо.

Приканчивая свой обед и глядя, как тает мороженое в коктейле, я набрал номер «Вест вестерна» и попросил Берил Три из комнаты 204. Она сняла трубку после второго гудка.

― Да.

Было слышно, что работает телевизор, кажется, музыка из «Голливудского бульвара».

― Говорит Лью Фонеска, ― сказал я.

― Да-да!

― Я еще не нашел ее, но у меня есть нить. Похоже, вы были правы. Я думаю, она жила у отца, может быть, и сейчас у него.

― О господи...

― Она ходила здесь в школу, по крайней мере какое-то время. Я съезжу туда завтра утром. Но они могут не захотеть разговаривать со мной, так что, возможно, вам нужно будет подойти.

― Я буду на месте весь день, ― сказала она. ― Только выскочу взять что-нибудь поесть и сразу вернусь в комнату.

― Я позвоню вам завтра, ― сказал я. ― Спокойной ночи.

Я разделся, потрогал щетину на подбородке, надел шорты с надписью «ИМКА» [1] и футболку «Университет Иллинойса» и перешел во вторую комнату с остатками сэндвичей и коктейля. Там я достал папку с материалами о Мелани Себастьян и поставил кассету с «Шарадой», которую купил два дня назад за два доллара в комиссионном на Мэйн-стрит.

Наблюдая, как Кэри Грант разыскивает Карсона Дайла, я завел дело на Адель Три. Пока оно получилось не очень объемным, только фото и несколько заметок. Мне казалось, папка должна стать толще.

Я работал. У меня было два дела. И куча вопросов.

Мой дед, отец моей матери, играл на мандолине. Он утверждал, что мандолина знает все ответы, хотя не говорил, на какие вопросы. Я любил слушать, как он играет итальянские народные песни, песни своего сочинения, даже одну мелодию Элвиса. Ему очень нравилась «Люби меня нежно». Он просто растворялся в звуках мандолины. Закрывал глаза и слушал ответы.

― Все взаимосвязано, ― говорил он, закрывая глаза и плавая неизвестно где.

Я слышал звуки мандолины. Она задавала вопросы. У меня было двое клиентов, потерявших близких людей. Карл Себастьян, который выбрал меня по случайной рекомендации, потерял жену. Так же как и я. Может быть, мне удастся найти его жену. Берил Три потеряла дочь. Моя жена не дожила до того, чтобы родить дочь. Значит, я потерял дочь или сына.

Фонеска, сказал я себе. Чертов меланхолик. Подумай о чем-нибудь, что ты любишь, о чем-нибудь, что делает тебя счастливым или хотя бы довольным. Вспомни фильмы с Уильямом Пауэллом и Кэри Грантом или Джин Артур. Подумай о свиных отбивных, которые подают на Дивижн-стрит в Чикаго. О горах со снежными вершинами. Ты же любишь горы со снежными вершинами.

Подумай о том, чтобы, как прежде, находить людей. О том, чтобы найти самого себя, ты подумаешь потом.

3

От моего дома-офиса до средней школы Сарасоты можно было дойти пешком, но я поехал на машине. Мне нужно было посетить несколько мест, повидать разных людей, кое-что сделать и кое о чем подумать.

Побрившись, умывшись и почистив зубы в ванной, расположенной на втором этаже через шесть дверей от моего офиса, я надел чистые брюки, белую рубашку с короткими рукавами и один из моих четырех галстуков. У меня был один коричневый галстук, один синий, один серый с вышитым Микки-Маусом (подарок клиента, который полагал, что обладает чувством юмора) и галстук в стиле Сальвадора Дали, с тающими часами на фоне скал. В это утро я надел простой коричневый галстук и очки. Обычно я надевал очки, только садясь за руль, но иногда еще в особых случаях, полагая, справедливо или нет, что они придают мне более профессиональный вид.

Перед выходом я позвонил в приемную Джеффри Грина, доктора медицины, элитного психиатра. Было бы интересно, подумал я, послушать разговор Грина с Энн Горовиц.

Я сказал, что у меня проблема, и голос секретарши сделался особенно сочувственным. Она спросила, кто направил меня к доктору Грину, и я ответил ― Мелани Себастьян. Я просил лишь несколько минут его времени.

― Одну секундочку, ― сказала она.

Я стоял у окна и смотрел на утренний поток машин на Триста первой. За дорогой находился бар «Хрустящий доллар». Здание было довольно ветхое, и вывеска, некогда, если верить Дэйву, ярко-алая, поблекла до мутно-розовой. На верхнем этаже соседнего двухэтажного здания помещался танцзал с окнами во всю стену. Иногда я выходил на балкон, опирался на решетку и смотрел, как танцуют вальс.

К югу от бара располагалось несколько магазинов, а за ними ― руины стадиона «Уайт Сокс».

«Сокс» переехали на стадион «Эд Смит» на Двенадцатой улице до того, как я появился в Сарасоте. Летом «Уайт Сокс Сарасота» принимали гостей на «Эд Смит», и город хвастался тем, что здесь некоторое время жил Майкл Джордан [2]. «Сокс» уехали, и появились «Цинциннати Редз». Я еще ни разу не ходил на бейсбол.

― Мистер Фонеска? ― спросила секретарша.

― Да.

― Доктор Грин может уделить вам несколько минут сегодня в час дня. Вам это удобно?

― Да.

― Приходите, если можно, минут на десять раньше, чтобы заполнить некоторые бумаги.

― Хорошо, я приду.

Я повесил трубку. До того момента, когда речь зайдет об оплате, я решил не развеивать ее иллюзии, будто объявился новый пациент. Такие траты я позволить себе не мог. Просунув в дверь одну руку и одну ногу, я знал, как пробраться внутрь.

«ДК» был закрыт. Слишком рано. Я дошел до кафе «У Гвен», находившегося на углу. Хозяйка заведения Гвен ушла на покой несколько лет назад, и ее заменила дочь Шейла. Завсегдатаи стали называть ее Гвен-два, а потом просто Гвен. У Шейлы была дочь-подросток, которая после школы также обслуживала столики. Ее звали Алтея. Интересно, думал я, превратится ли она в Гвен-три. Может быть, это станет традицией, и маму Гвен будет сменять дочка Гвен, пока какой-нибудь гигант градостроительства вроде Карла Себастьяна не снесет их уютную кафешку и не построит на ее месте огромный офис-блок или еще один дорогой многоквартирный дом.

В зале было много народу. Тут сидели и те, кто заходил перекусить по дороге на работу, и пенсионеры, недавние и давнишние, которые привыкли завтракать здесь, чтобы быть рядом с людьми, здороваться, разговаривать.

Я становился более или менее регулярным клиентом. Я заходил сюда, когда мне надо было рано вставать. Если я вставал поздно, я завтракал у Дэйва в «ДК». «У Гвен» открывалось в пять утра, до рассвета.

У стойки оставалось свободное место между мужчиной, похожим на водителя грузовика, и тощим седым стариком.

Гвен с утренней улыбкой, в переднике и почти без косметики на круглом розовом лице поставила передо мной белую кружку с кофе.

― Омлет, две полоски бекона и ржаной тост?

Я кивнул. Она тоже кивнула и поспешила на кухню с кофейником в руке. Люди, сидевшие за пятью столиками позади нас, вели тихий утренний разговор, постепенно просыпаясь.

― Я видел вас здесь раньше, ― сказал старик справа от меня.

Я кивнул и продолжал пить кофе.

― Вы ведь с севера?

Я снова кивнул. Отхлебнул еще кофе.

― Нью-Йорк?

― Чикаго.

― А я из Стьюбенвилла, под Кливлендом. Дин Мартин тоже был из Стьюбенвилла. Я знал некоторых из его людей.

― В самом деле?

― Да. Я тут уже пятнадцать лет. Думал уехать обратно, но у меня там никого не осталось. Жена умерла шесть лет назад. Вы понимаете?

― Понимаю.

― Похоже, вам сегодня не до разговоров, ― сказал он.

Я улыбнулся. Это была не совсем улыбка, но что-то похожее.

― Извините, ― сказал я, когда Гвен, то есть Шейла, вернулась с моей тарелкой. ― Я живу здесь около трех лет. Моя жена тоже умерла.

― Сочувствую вам, ― сказал он. ― Она, наверное, была молода. Кэролайн было семьдесят два года, в наше время развитой медицины еще не старость.

― Да, ― сказал я, начиная есть.

― Меня зовут Тим, а вы...

― Лью.

― Чем вы занимаетесь, Лью?

Я пожал плечами. Чем я занимаюсь? Убиваю время. Смотрю фильмы. Беру работу, когда она приходит сама или когда нужно есть, пить и выживать.

― Работаю в суде, доставляю повестки.

― Правда?

― Конечно, правда.

Яйца были хороши, мягкие, но не сырые. Бекон хрустящий. Кофе тоже помогал, и я потихоньку начинал чувствовать себя человеком.

― Опасное дело? ― спросил Тим. Он повернулся ко мне на своем круглом табурете.

― Обычно нет.

― Я не хочу вас обижать, но думаю, я бы не справился с работой, которая бы восстанавливала против меня людей.

― Меня устраивает режим, ― сказал я.

― А я сварщик, ― сообщил Тим. ― То есть был сварщиком. Мне очень нравилась моя работа.

― Корки Флинн, ― произнес голос слева от меня.

Это был крепкий парень на несколько лет моложе меня. Продолжая жевать, он повернулся ко мне.

― Корки Флинн, ― повторил он. ― Не помнишь? Не так уж, черт возьми, давно это было.

Я посмотрел на него, не отрываясь от завтрака. Ни его имя, ни лицо как будто ничего мне не говорили.

― Ты притащил мне повестку на развод. Явился ко мне в гараж и сунул мне ее прямо при Эрле и Спенсе.

― Вряд ли это был я.

Я вел специальную папку, куда вписывал имена всех людей, кому доставлял бумаги, помечая время и место.

― Я никогда не вручал вам повестку, мистер Флинн, ― сказал я.

― Значит, не ты?

― Совершенно точно. Может быть, кто-то похожий на меня. На меня много кто похож. Это было давно?

― Сразу после Нового года.

― В этом году?

Я продолжал есть. Тим-сварщик с интересом слушал и ждал потасовки, о которой он смог бы рассказать приятелям, сидя у костра.

― В январе я доставлял только две повестки, оба раза женщинам.

Это была правда.

― Я готов поклясться... ― сказал Корки Флинн, пристально разглядывая меня.

― Тебе случалось когда-нибудь ошибаться, Корки? ― спросил я.

Он вздохнул.

― Слишком много раз. Три из них я женился. Ломлю теперь как лошадь, всем должен алименты. Раньше водил грузовики, рефрижераторы, но у меня спина... Да ладно. Извини. Я заплачу за твой завтрак.

― Согласен, ― сказал я.

Он встал и вынул из кармана джинсов две десятидолларовые бумажки, бросил их на стойку, похлопал меня по спине и еще раз сказал:

― Извини. У меня была поганая неделя.

― Ты не знаешь водителя по имени Дуайт? ― спросил я, взглянув на Корки Флинна.

― Что гоняет?

― Фургон или грузовик с прицепом, не знаю точно.

― Дуайт, Дуайт... Ну да... не знаю только, как фамилия. И знать не хочу. Дрянь мужик. Работает возле станции техобслуживания где-то возле Кэттлмена или Макинтоша. Носит на плече железяку, ищет, кому морду набить. Если когда-нибудь подкатит ко мне, я ему этой железкой шею перебью. Не советую с ним связываться.

― Надо. Не знаешь, как его найти?

― Что знал ― сказал. Увидимся.

Я помахал ему рукой.

― Я думал, он вас ударит, ― несколько разочарованно протянул Тим.

― Сожалею.

― Вы могли бы застрелить его, или дать ему в пах, или применить прием карате, ― заметил он.

― Нет, ― ответил я. ― Корки Флинн свернул бы мне шею в два счета. Он оставил столько, что хватит и на ваш завтрак. Я вас угощаю.

Тим улыбнулся. Зубы у него были вставные, но улыбка настоящая. Я коснулся его плеча и вышел на утреннее солнце. Школа находилась в двух кварталах ходьбы, на другой стороне Триста первой, за «Макдональдсом», зданием «Сарасота геральд трибюн», мотелем, закусочной, где подавали жареных цыплят, и магазином, торгующим оптикой со скидкой.

Я доехал на своей «Гео» до школьной автостоянки, поставил ее на одно из мест для посетителей и оставил окна открытыми в надежде, что это поможет моей сосне выгнать застарелый запах табака.

Дети тянулись к краснокирпичному трехэтажному зданию и более новому, одноэтажному позади главного.

Девочки были в наимоднейших нарядах, которые, на их взгляд, придавали им сексапильности, а мальчишки старались смотреться «круто». Я предпочитал более строгий стиль, но в моду снова входил бесформенный гранж. Большинство мальчиков выглядели слишком юными для средней школы. Они шагали, словно зомби, с красными от недосыпа глазами, с рюкзаками, набитыми книжками, и старались разговаривать басом. Я подумал, каково приходится учителю в таком классе, особенно на первом уроке, и решил, что я бы, пожалуй, предпочел встретиться с Корки Флинном в темном углу.

Одна из девочек, у которой ничего не было проколото, по крайней мере на лице и во рту, и казавшаяся не такой сонной, как ее товарищи, направила меня в кабинет мистера Куана, заместителя директора и ответственного за дисциплину. Кабинет располагался в одном из старых одноэтажных зданий.

Справа от двери стояли четыре стула из пластика и алюминия. За столом сидела красивая молодая чернокожая женщина и разговаривала по телефону. Позади нее теснились несколько столов и шкафов с папками, и там две женщины перебирали какие-то бумаги. Налево ― закрытые застекленные двери еще двух кабинетов. В первом полная седоволосая женщина, наклонясь над столом, тыкала желтым карандашом в сторону девочки с мрачным размалеванным лицом и голубыми волосами. Руки девочки были сложены на плоской груди. Ей не нравилось то, что она слышала, не нравилась полная дама и вообще вряд ли что-нибудь нравилось.

Во втором кабинете у стола стоял мужчина азиатского вида и неопределенного возраста. Его руки были сложены так же, как у девочки в соседней комнате. Мужчина с крепкими мускулами, очевидно мистер Куан, был одет в светло-коричневые брюки и белую рубашку с короткими рукавами, на которой выделялся внушительный синий галстук. Он беседовал с толстым мальчуганом, который глядел ему в глаза совершенно мутным взглядом. Паренек был или туп, или балдел от какого-нибудь наркотика. Я знаю такой взгляд.

Чернокожая женщина повесила трубку. Прежде чем я успел заговорить, она протянула руку с длинными, накрашенными красным лаком ногтями, прося меня минутку подождать с выражением своей мысли, жалобы или просьбы.

Она снова сняла трубку:

― Да, миссис Стэнли. Я знаю. Но мистер Куан говорит, что ему непременно нужно видеть вас сегодня... Я понимаю, но если вы не можете оторваться от работы на полчаса... Да, с Уильямом снова проблемы. Да, очень серьезные... В полдень? Хорошо.

Женщина посмотрела на меня и повесила трубку.

― Слушаю вас.

― Я хотел бы увидеть мистера Куана.

― Насчет...

― Насчет Адели Три или, может быть, по фамилии ее отца, Хэндфорд.

― А вы...

― Я друг матери Адели, ― сказал я, глядя поверх очков.

― Ну, тогда...

Телефон снова зазвонил. Она взяла трубку и показала мне на ряд стульев. Я сел возле одетого в комбинезон мальчишки, который ссутулился так, что, казалось, вот-вот заснет и упадет на пол. Мальчишка был маленький, черный и очень унылый.

― Ты тут за что? ― спросил я его.

Он посмотрел на меня.

― Вы кто?

– «Я ― никто. А ты ― ты кто? Может быть ― тоже ― никто?» [3]

― Чего это вы говорите?

― Так, говорю, ― сказал я, разглядывая трех других школьников, сидевших в рядок с нами. Две девочки перешептывались. Третий был явно старшеклассник, мулат, с короткими волосами. Сквозь его белую футболку просвечивала татуировка. Казалось, он спит.

― Ты знаешь девочку по имени Адель Три или Хэндфорд?

― Допустим. А вы коп? На копа не похожи.

― Нет, я знакомый ее матери. Что ты знаешь про Адель?

― Ничего не знаю.

Он посмотрел на хлопочущую секретаршу.

― Совсем ничего? А пять баксов не помогут?

― Не, ― сказал он. ― Я правда не знаю. Но я вам кое-что скажу. Я знаю только одну по имени Адель. Она не такая дура, какой прикидывается. Прикидывается такой, чтобы подладиться к футболистам, баскетболистам и так дальше.

― Адель?

― Ну да.

― А откуда ты знаешь, что она не дура? ― спросил я.

Он посмотрел на женщину за столом, которая продолжала говорить по телефону. Та взяла карандаш и что-то записывала, кивая. Потом показала карандашом на мальчика, с которым я разговаривал, и сделала движение в сторону. Он выпрямился. Казалось, карандаши служили здесь регулировочными палочками.

― Она училась со мной в математическом классе, ― сказал мальчик, не сводя глаз с женщины за столом. ― Всего неделю или, может, две. Серьезная математика, спецкласс. Не знаю, как она туда попала, но, наверное, прошла тест. Вид у нее был ― не передать. Вся накрашенная, как шлюха, но соображала отлично. Что ее ни спросят, на все отвечала с ходу. И по английскому так же.

― А почему в прошедшем времени?

― Ее не видно уже с месяц.

― А ты в классе повышенной сложности?

― Что, удивляетесь?

― Удивляюсь, ― признался я.

― Потому что...

― А что у тебя за проблемы? ― спросил я.

― Никаких проблем.

― А что тут делаешь?

― Мать хотела поговорить со мной, ― объяснил он, кивнув на чернокожую секретаршу. ― Она хочет устроить для меня стажировку в Говарде.

― Говарде?

― Что непонятного? Я хочу заниматься градостроительством. Хочу вернуться сюда лет через шесть-семь, в дельном пиджаке, и приказать снести тут все под корень, начиная с Ньютауна, и все построить заново.

Дверь в кабинет мистера Куана открылась, и толстый молодой человек вышел, волоча ноги, держа в руке желтую карточку. Возможно, мистер Куан наказывал его за то, что он ударил кого-нибудь в лицо, играя в футбол.

Куан посмотрел на женщину за столом, которая все еще говорила по телефону. Она показала карандашом на двух девочек, спящего мальчика и на меня. Куан кивнул и подошел к нам.

― Здравствуй, Тай, ― сказал он мальчику, собиравшемуся перестроить мир.

― Здравствуйте, ― ответил Тай.

― А вы?..

― Льюис Фонеска. Я друг Берил, матери Адели Хэндфорд, друг семьи.

― Пройдемте ко мне, ― сказал Куан, показывая на свой кабинет и взглядывая на часы.

Мы вошли в кабинет. Он закрыл дверь и посмотрел через стекло на утреннюю суету персонала и ожидающих учеников.

― Не очень укромное место, ― сказал я.

― Как и положено, ― ответил Куан, показывая мне на стул у стола.

Это был такой же стул, как те, на которых сидели подростки в приемной. Куан опустился в чуть более мягкое кресло за своим столом. Кабинет был крошечный; стол пустой, если не считать аккуратной стопки тонких пластиковых папок, двух лотков для бумаг и стопки желтых карточек, вручающихся наказанному. Окно во двор открывало Куану чудесный вид на белую стену соседнего здания.

― Адель Хэндфорд, ― сказал я. ― Она училась у вас. Очень симпатичная. Блондинка. Умница. Часто попадает во всякие неприятности. Я слышал, что ее называют Адель-неломака. Ее ищет мать.

― А вы ее...

― Я друг семьи, ― сказал я.

― У нас почти две тысячи учащихся, мистер...

― Фонеска, Льюис Фонеска.

― Мне кажется, я вас где-то встречал, ― сказал он, изучая мое лицо.

― В кафе «У Гвен», ― сказал я. ― Я иногда завтракаю там, рано, как и вы.

Он вспомнил и удовлетворенно кивнул.

― Думаю, что я знаю эту девочку. Не могу вам много о ней сообщить, ― сказал он. ― Очень смышленая. Ее направляли ко мне два или три раза за грубость учителю, и еще ее застали с мальчиком в кладовке за гимнастическим залом. Возможно, я не имею права говорить вам так много, но я думаю, у этой девочки проблемы.

― Какого рода?

Куан закусил нижнюю губу и посмотрел в окно на белую стену. Потом принял какое-то решение и повернулся ко мне. Достал ручку из кармана брюк, взял желтую карточку, написал что-то на обороте и протянул мне. Я прочел: «Салли Поровски. Отделение по делам несовершеннолетних, Сарасота».

― У вас есть адрес Адели?

― У меня есть адрес, но он вам не поможет. Однажды я проезжал мимо по дороге домой. Это магазин принадлежностей для гольфа. Я остановился и спросил ее отца. Разумеется, там никогда о таком не слышали.

― Но она ведь живет где-то с отцом?

― Где-то жила.

― А теперь?

― Я дал вам имя человека, который может вам помочь. Я говорил с ее отцом один раз. Я попросил девочку, чтобы он позвонил мне, когда она получила первое дисциплинарное взыскание. Он говорил спокойно, вежливо. Сказал, что не может прийти, потому что работает, и что его дочь сама решает свои проблемы.

― И это все?

Куан посмотрел через стекло в приемную, наклонился вперед и негромко произнес:

― Честно говоря, в его голосе было что-то совершенно жуткое.

Отделение по делам несовершеннолетних располагалось в корпусе «С» трехэтажного комплекса в квартале краснокирпичных офисов на Фрутвилл-роуд, сразу за Таттл. В корпусе «А», согласно табличке, размещались бухгалтер, физиотерапевт, двое психологов, еще один бухгалтер и дерматолог. В корпусе «В» находились дантист, педиатр, гинеколог и кабинеты эпиляции и гипноза.

В маленьком вестибюле сидел дежурный, разбирая горы конвертов. На вид около тридцати лет, бритый, аккуратный, в очках и голубой рубашке без галстука, откровенный гей.

― Салли Поровски, ― сказал я.

― Рад познакомиться, Салли. Я Мэри Эллен, ― ответил он, улыбаясь и продолжая сортировать конверты.

Я молча посмотрел на него. Он прервал свою деятельность и посмотрел на меня.

― Это была шутка.

― Я понял.

― Вы расскажете Соренсену? ― спросил он. ― Язык мой ― враг мой.

― Я не собираюсь рассказывать Соренсену, Мэри Эллен. Мне просто нужна Салли Поровски.

― На самом деле я... Меня зовут Джон Детчен.

― А меня Лью Фонеска. Вы не могли бы...

― Ну разумеется. Наверх на лифте, второй этаж. Ее имя написано на боксе. Вам повезло: сейчас она на месте. Обычно они на колесах, вызовы на дом, в школы, в суд, вы же знаете...

― Не знаю, Джон. ― Я подошел к открытому лифту.

― Вы правда не скажете Соренсену?

― Останется между нами, девочками.

― Вы ведь не интересуетесь?

― Не интересуюсь.

― Ну и хорошо, вы все равно не в моем вкусе.

Лифт медленно поднял меня на второй этаж. В нем пахло плесенью. Когда двери открылись, я увидел перед собой табличку: «Отделение по делам несовершеннолетних». Я вошел и оказался между двумя рядами стеклянных боксов, за которыми находились двери в кабинеты с табличками. Окон не было. Вдоль блеклых розовых стен высились полутораметровые стопки картонных коробок. Внутри боксов небольшие столы с компьютерами были завалены бумагами, папками, заставлены кофейными чашками. Сотрудники сидели только в двух боксах. На одной из стеклянных стенок значилось: «Салли Поровски».

Когда я подошел, она сидела ко мне спиной, глядя на экран монитора. Время от времени она поправляла очки и разговаривала сама с собой.

― Салли Поровски? ― спросил я.

Она вздрогнула, покачнулась на стуле и обернулась ко мне:

― Боже, как вы меня напугали!

― Извините, пожалуйста.

Она была моего возраста, может быть, лет сорока, может быть, чуть моложе. Крепкого сложения, симпатичная, со светлой кожей, короткими, темными, крупно вьющимися волосами и удивительным низким голосом. На ней была черная юбка, белая блузка и пиджак. На шее нитка тяжелых ярких бус.

― Я могу вам чем-нибудь помочь?

― Думаю, да, ― сказал я. ― Меня зовут Фонеска, Лью Фонеска. Я друг Берил Три, и у меня от нее поручение. Она разыскивает свою дочь, Адель Три, но та пользуется другим именем...

― О господи, ― сказала Салли Поровски, поворачиваясь ко мне. ― Мать Адели умерла. По крайней мере, той Адели, которую я знаю.

Я покачал головой.

― Жива, вполне здорова и очень волнуется. Она остановилась в мотеле «Бест вестерн» на Сорок первой улице.

― И вы можете это доказать? ― спросила она. ― Доказать, что она мать девушки, на которую у нас открыто дело?

― Я могу привести ее сюда, с документами и слезами.

Салли минутку подумала, прикусив нижнюю губу, взглянула на экран компьютера и сказала:

― Приводите.

― У меня встреча в час дня. Я мог бы привести ее к трем.

― Давайте лучше в четыре. Мне нужно закончить отчет и затем съездить на один вызов. Как вы нашли меня?

― Через мистера Куана.

Она кивнула.

― Приведите миссис...

― Три.

― ...миссис Три в шестнадцать тридцать, и мы поговорим, ― сказала она. ― Сейчас мне нужно заняться отчетом. Я задержала его почти на два месяца, так что, пожалуйста, извините.

― Еще две минуты, ― попросил я. ― То есть вы сами определите время, может быть, гораздо меньше, в зависимости от вашего ответа на один вопрос.

― Я не могу говорить об Адели, пока не убедилась...

― Не об Адели ― о вас.

― Обо мне?

Она сняла очки и внимательно посмотрела на меня.

― Вы замужем? ― спросил я.

― Что-что?

― Вы замужем?

― Мой муж умер, но я не понимаю...

― Мне сорок два года. Я живу в Сарасоте, работаю служащим суда по доставке повесток и разыскиваю пропавших людей. Моя жена погибла в автокатастрофе в Чикаго чуть больше трех лет назад. Она была адвокатом. Я занимался расследованиями и доставкой бумаг для окружной прокуратуры. У меня диплом университета Иллинойса по политологии. Когда моя жена умерла, я бросил работу, сел в машину и поехал, куда катили колеса. Мотор заглох в Сарасоте. У меня нет детей. Мы собирались завести ребенка, но... Я здоров, занимаюсь в спортзале почти каждое утро и много езжу на велосипеде. Мои родители итальянцы, но я не католик. Я сам в церковь почти не хожу, но моя мать и сестра принадлежат к епископальной церкви. Видите, я уложился в две минуты.

― Зачем вы говорите это мне, мистер Фонеска?

― Вы, наверное, думаете, что у меня не все дома, ― сказал я.

― Мое мнение будет зависеть от вашего ответа.

― Я хотел спросить, согласитесь ли вы поужинать со мной сегодня вечером, или завтра вечером, или любым вечером.

― Вы часто делаете такие предложения?

― В первый раз, ― сказал я.

― И никогда раньше?

― Клянусь вам, ― сказал я. ― Честно говоря, я не очень понимаю, почему я делаю его сейчас. Скажите «нет», и мы вернемся к делам. Я могу назвать людей, которые подтвердят под присягой, что я никогда так не поступал прежде.

Она посмотрела на меня, как мне показалось, очень долгим взглядом.

― У вас безобидный вид, но... Давайте поговорим об этом после того, как вы приведете ко мне мать Адели. Мне действительно нужно работать.

Мне хотелось слушать ее голос еще, еще смотреть на нее. Я подумал, что она, возможно, права, решив, что я сошел с ума. Может быть, на меня подействовал сеанс Энн Горовиц, и подействовал слишком сильно.

Она повернулась на стуле лицом к компьютеру, а я направился к лифту.

― Все сделали? ― спросил Джон Детчен, который все еще разбирал свои конверты.

― Пока все, ― ответил я. ― Я приду еще раз, в четыре тридцать.

Я толкнул дверь, вышел на улицу и стал думать, зачем я сделал то, что сделал. Неужели из желания понравиться Энн Горовиц? Вполне возможно. Или Салли Поровски напомнила мне мою жену? Нет. Разве совсем чуть-чуть. Мою мать? Нет. Может быть, дело в ее голосе? Отчасти. Может быть, я возвращаюсь к жизни? Едва ли. Я приеду вместе с Берил Три и буду вести себя так, как будто никогда не делал идиотских предложений. Я уйду и забуду об этом моменте безумия, а она поправит свои очки и поступит, надеюсь, так же.

Приехав в мотель «Бест вестерн», я нашел комнату Берил Три и постучал.

― Кто там?

― Лью Фонеска, ― сказал я.

Дверь открылась. Передо мной стоял мужчина с пистолетом в руке.

4

Человек с пистолетом был Эймс Маккини. Я уже рассказывал об Эймсе. Высокий, худой, длинные седые волосы, загорелый, возраст ― семьдесят четыре года. Эймс не имел права носить оружие. Он потерял это право после того, как из старинного «ремингтона» модели 1895 года убил на дуэли своего бывшего партнера.

Я познакомился с Эймсом в первую же неделю моего пребывания в Сарасоте. По телефону его грубый голос напоминал голос Сэма Элиота:

― Вы знаете место, которое называется «Крут»? На Триста первой, сразу за Фрутвиллом.

― Да, ― сказал я.

― Вы можете быть там через полчаса?

― Да.

― Я ― Маккини. Высокий, худой, ни с кем не перепутаете.

«Круг» был одним из многочисленных ресторанов Сарасоты, города, более известного своими богатыми туристами и состоятельными пенсионерами, живущими на островах, чем своей кухней. Есть несколько приличных ресторанов и тьма специализирующихся на национальных кухнях, включая и «Круг», в окне которого красовалась кричащая, красным по белому, вывеска: «Самый лучший китайский текс-мекс во Флориде». Мало кто подвергал сомнению это утверждение и меньше всего бездомные, которые проходили мимо каждый день.

Теперь «Круга» больше нет. Его владелец, Круглый Гарри, весил слишком много. Он умер, и заведение было продано. Через полгода там открылась и до сих пор работает мастерская по ремонту обуви и одежды, принадлежащая чете колумбийцев, почти не говорящих по-английски.

Рестораны в этом городе быстро появляются и быстро исчезают, как деньги. Сарасота ― богатый город, но богатым нужны горничные, супермаркеты, полицейские и пожарные, ателье и обувные магазины. В Сарасоте есть средний и низший класс, и все, даже приезжающие на зиму с такого далекого севера, как Канада, и такого далекого востока, как Германия, это знают.

Парковка около «Круга» была несложной, во всяком случае летом. Летом в Сарасоте вообще нет проблем с парковкой. Нет очередей в рестораны или кинотеатры.

В «Круге» бывало не многолюдно и не пусто. Еда вкусная и недорогая, обслуживание быстрое, и никто не торопил вас на выход. Можно было попивать пивко, подливая себе из кувшина и смотря матч с участием «Атланта Брэйвс», транслируемый по кабельному каналу. «Круг» не был тихим местом. Гарри перемещался по залу, дыша с громким присвистом; болельщики «Брэйвс» подбадривали игроков на экране; пьяницы наполняли друг другу стаканы трясущимися руками; а адвокаты, менеджеры по продажам, торговцы недвижимостью и все знающие старожилы обсуждали сделки, стараясь, чтобы их слышали за соседними столиками.

Я вычислил Маккини за десять секунд, то есть сразу как только мои глаза после яркого солнца привыкли к почти полной темноте. Пахло пивом и чем-то жареным. Столики стояли на приличном расстоянии друг от друга, так что коленям и локтям было свободно. «Круг» с его небольшим залом был похож на все второсортные бары. Седой старик сидел за столиком в углу, прислонившись к стене, ― вылитый ковбой Уайлд Билл.

Он посмотрел на меня, оторвавшись от блюда, отдаленно напоминавшего бифштекс. У него были седые короткие волосы, светлые, кажется серо-голубые, глаза, и, насколько я мог разглядеть, белки не отливали желтизной, выдающей давнишних пьяниц.

― Фонеска, ― сказал я, подойдя.

Он отодвинул стул, встал и протянул мне руку. На нем была красная фланелевая рубашка с закатанными рукавами и старые, но чистые джинсы. Я не видел его ног, но был уверен, что он в сапогах.

― Эймс Маккини, ― сказал он. Живьем его голос больше напоминал голос Джорджа К. Скотта, чем Сэма Элиота. ― Вам говорили когда-нибудь, что вы похожи на одного парня из кино?

― На Чарльза Бронсона? ― предположил я.

― Нет, на другого, ― сказал он. ― Такой худой и грустный, забыл, как его зовут. Садитесь.

Я сел.

― Возьмите себе что-нибудь, ― сказал он. ― Заказывайте, я угощаю. Готовят тут как-то чудно, но есть можно.

Я кивнул Круглому Гарри, который обливался потом, несмотря на прохладу. Он вытер руки о передник и крикнул:

― Что будете брать?

― То же, что и он, ― ответил я, показывая на Эймса Маккини.

― Вам понравится, ― крикнул Гарри и занялся своим делом.

Эймс Маккини вытер рот бумажной салфеткой и посмотрел на меня.

― Я разбираюсь в людях, ― сказал он. ― Бывает, конечно, ошибаюсь, но очень редко.

― Кто не ошибается.

― Один адвокат, которого я встретил в баре, посоветовал мне обратиться к вам, ― продолжал он, игнорируя мою реплику. ― Тут вообще выбор маленький. Маленький город. В Брейдентоне, конечно, больше выбор, но я приехал на мотороллере, поэтому решил выбирать из того, что есть здесь, и подешевле. Ваша цена самая низкая.

― Спасибо вам за доверие, ― сказал я.

― Не смейтесь надо мной, мистер Фонеска. Я парень деревенский, но не дурак. Мы можем смеяться вместе, но не друг над другом. Если вы хотите шутить, то мы можем просто пообедать, поговорить о синем море и о белом песке и разойтись.

― Извините, ― сказал я, ― я горожанин и иногда могу обидеть нечаянно.

― Извинение принимается, ― ответил Маккини, отправляя в рот очередной кусочек того загадочного кушанья, которое в дымящейся металлической миске Гарри поставил теперь и передо мной вместе со стаканом темного пива.

― Фирменное блюдо, ― пояснил Гарри. ― Мандарин-начо.

Он отошел, и я посмотрел на Маккини.

― Вы торопитесь? ― спросил он.

― Нет.

― Вы будете со мной откровенны?

― Я попытаюсь, ― сказал я, отхлебывая пиво и с подозрением рассматривая бурое месиво в миске.

― Как идут ваши дела?

Тут «Брэйвс», вероятно, отмочили что-то особенное. Гарри и другие болельщики громко охнули, кто-то крикнул: «Смотри, что творят!»

― Дела? Плохо, ― сказал я.

Маккини кивнул:

― Значит, у вас будет время заняться как следует тем, что я вам предложу.

― Это зависит от того, что именно.

― Сколько вам лет, мистер Фонеска?

― Называйте меня Лью, ― ответил я. ― Сорок один.

― Кто вы? Итальянец? Мекс?

― Итальянец.

Он кивнул и взял еще кусочек начо.

― Вы хороший человек?

Я пожал плечами.

― Наверное, нет, но я человек честный. Могу доказать: если хотите, посмотрите мой офис.

― Проходимцы тоже разоряются. Просто не умеют воровать как следует. Но вам я верю, ― сказал он, вытирая тарелку хлебом.

― Спасибо. Что вы хотите мне поручить?

Эймс хотел поручить мне поиски своего бывшего партнера по имени Амос Спрейг, чей след привел его в Сарасоту.

― Я искал его через его сестру в Юме, через зубного врача, к которому он ходил в Траки, через торговца машинами, у которого он купил «Додж-пикап» в Тексаркане, ― объяснил Эймс, ― а здесь упустил. Мне нужна помощь.

― Можно спросить, почему вы потратили год на поиски Амоса Спрейга?

Два дельца, сидевших позади меня, громко расхохотались. Один из них поперхнулся.

― Мы были партнерами, дьявол его подери. Собачья работа, но можно кое-что получать, если знаешь толк в своем деле, ― сказал Маккини. ― А в один прекрасный день Амос снял деньги с нашего совместного счета и уехал на грузовике фирмы.

― Сколько он взял?

― Миллион четыреста тысяч долларов. Оставил в банке тысячу восемьсот. Я купил мотороллер и живу на остальное.

― Вы хотите вернуть свои деньги? ― спросил я.

― Я хочу, чтобы Амос Спрейг умер, ― ответил он. ― Я не могу жить и умереть достойно, пока это дело между нами не кончено.

― Значит, я должен найти Амоса Спрейга и сказать ему, чтобы он отдал деньги, или...

― Сказать мне, где он, и я пущу ему пулю в лоб.

― Четко и ясно, ― сказал я. ― Какие...

― Деньги на расходы и часть оплаты вперед, ― перебил Маккини.

― Я не...

― У меня осталось не больше пятисот долларов, я даю вам половину и неделю времени. Если вы не отыщете его за неделю, я устроюсь на работу и накоплю денег, чтобы нанять кого-то, кто сможет его отыскать. Если вы поймаете его и заберете деньги, я отдам вам двадцать тысяч. Все просто, правда?

― Это по-честному, ― сказал я, чокаясь с ним почти пустым стаканом. ― Что вы можете рассказать мне о Спрейге?

Он сообщил мне достаточно, чтобы я мог разыскать Спрейга, у которого было новое имя, новая жена, новые зубы и репутация филантропа. Я нашел его и сделал ошибку: сказал Эймсу. Они стрелялись на побережье, как в старину. Вышло так, что я видел это и потом дал показания, что Спрейг вынул пистолет и выстрелил первым.

Эймс решил остаться в Сарасоте. Пожалуй, он был теперь моим лучшим другом.

Я вошел в комнату, и Эймс закрыл за мной дверь.

Берил Три сидела на стуле от письменного столика, стоявшего у окна. Стул она перенесла поближе к ванной, за кровать. Шторы на окне были задернуты, горела только маленькая лампочка. Берил Три сидела, сложив руки на коленях.

― Он звонил, ― сказала она.

― Эймс звонил вам?

― Нет, Дуайт. Он позвонил. Сказал, что, если я не уберусь и не перестану искать Адель, он придет и убьет меня. Он знает, что вы тоже ищете его. Велел передать вам, чтобы вы прекратили.

Она потрогала синяк на щеке.

Я подошел к кровати, сел и посмотрел ей в лицо. Она держалась прямо, голос ее дрожал, и глаза были устремлены куда-то вдаль. Было ясно, что она очень близка к серьезному срыву.

― Как он узнал, где вы? ― спросил я, наклоняясь и беря ее за руку.

Почувствовав прикосновение моих пальцев, она вернулась, или почти вернулась, на землю и посмотрела на меня, словно пытаясь понять, кто я такой.

― Помните, я говорила вам, что видела его у кафе через дорогу? Он выследил меня, видел, как я входила в эту комнату. После его звонка я сразу набрала ваш номер. Ответил мистер Маккини. Наверное, у меня был такой голос... Он спросил, что случилось, сказал, что он ваш друг. Я рассказала ему, и...

― Я чинил твой кондиционер, ― сказал Эймс, держа пистолет на бедре. Пистолет был почти такой же, как тот, из которого он застрелил своего партнера, ― прямо из старого вестерна. ― Пытался починить.

― Тебя могут арестовать за ношение оружия.

― А что мне было делать? ― спросил он.

― Тоже верно, ― согласился я.

― Я взял у Эда. У него целая коллекция, ― сказал Эймс.

Эд Фэйринг держал гриль-бар «Техас» на Второй улице, почти в центре города. В его заведение не заходили курортники, пенсионеры и богатые люди. Он подавал прекрасный горячий чили, добротные толстые гамбургеры, в которых было достаточно жира, чтобы убить бегуна на длинные дистанции, и достаточно вкуса, чтобы соблазнить вегетарианца. Эймс жил в маленькой комнатке за кухней. За комнату, стол и крошечную плату Эймс поддерживал в баре идеальную чистоту. Когда-то он был больше чем миллионером, а теперь казался вполне довольным своей работой. У него оставалась уйма времени, чтобы думать, читать Библию и иногда ездить на мотороллере по моим странным поручениям. Кроме того, Эймс стал бесценным источником информации. Люди с удовольствием болтали с высоким спокойным человеком, а посетители «Техаса» часто говорили об очень интересных вещах.

― Ты слышал когда-нибудь про Дуайта Хэндфорда? ― спросил я Эймса.

Он подумал минутку и ответил:

― Судя по описанию миссис Три, мне кажется, он заходил в «Техас» недели три-четыре назад. Он был пьян, хотел подраться с хиляком Серенасом. Тогда Эд его выставил.

Когда Эд выбрасывал кого-нибудь вон, это было серьезно. Эд Фэйринг два года играл за «Ковбоев Далласа». Повредил колено, набрал вес. Потом сбросил вес и переехал в Сарасоту, где у него жили родственники.

На те несколько тысяч, что у него оставались, Эд купил бар и обеспечивал себя, работая поваром и барменом одновременно. Он по-прежнему весил больше трехсот фунтов и никогда не терял самообладания.

― Ты, наверное, можешь кое о чем разузнать? ― спросил я.

Эймс кивнул.

― А ты можешь быстро вернуть пистолет Эду?

Эймс снова кивнул.

― Я не отступлюсь, ― сказала Берил Три.

― И я не отступлюсь. Только мы должны перевезти вас в безопасное место.

― Это было бы очень хорошо, ― согласилась она.

― Складывайте вещи.

― У меня все сложено.

― Оплатите счет.

― Я уже оплатила. Я знала, что не смогу оставаться здесь.

― Хорошо. Тогда я отвезу вас туда, где живет и работает Эймс, в гриль-бар «Техас». Там вы будете в безопасности. После этого мы немного передохнем, а потом я заберу вас и мы поедем к женщине, которая может знать, где искать вашу дочь.

Я встал и положил руку ей на плечо. Она посмотрела на меня.

― Я не уеду отсюда без Адели.

― Конечно.

― Берегитесь Дуайта.

― Обещаю.

Я посмотрел на Эймса, который понимающе кивнул, сунул пистолет в карман своих свободных выцветших джинсов, опустил сверху свою такую же свободную рубашку и подошел к окну. Он приоткрыл занавески лишь настолько, чтобы увидеть, что происходит снаружи.

― Кажется, все в порядке.

Эймс выходил первым. Я был уверен, что, если Дуайт Хэндфорд ждет нас, он встретит свой смертный час, и очень надеялся, что он не появится. Я не хотел, чтобы Эймс провел остаток жизни в тюрьме.

Я взял чемодан Берил Три. Чемодан был легкий. Она встала со стула и вышла из комнаты вслед за Эймсом, а я за ней. Эймс стоял, наблюдая за обстановкой, пока я открывал для Берил дверь «Гео» и укладывал чемодан на заднее сиденье.

― Увидимся в «Техасе», ― сказал я Эймсу. ― Ты займешься кондиционером?

― Нужны запчасти. Может быть, проще купить подержанный.

― Может быть, ― согласился я. ― Встретимся в «Техасе» через несколько минут.

Не разговаривая друг с другом, мы с Берил поехали по Триста первой, повернули налево, на Мэйн и затем направо по Лемон, на Вторую улицу. Мы добрались до «Техаса» раньше Эймса, но ненамного. Он поставил свой мотороллер рядом с моей машиной. Места было предостаточно.

― Эймс позаботится о вас, ― сказал я, протягивая ему чемодан.

― Я всю жизнь заботилась о себе сама. Вряд ли стоит это менять.

― Вы любите чили и хорошие гамбургеры? ― спросил я.

― Я столько их подавала, что умею отличить хорошие от плохих.

― Попробуйте их у Эда, и тогда мы поговорим.

Я снова сел в машину, но, прежде чем я успел закрыть дверь, Берил спросила:

― Вам нужны еще деньги?

― Нет, спасибо, ― сказал я. ― Вы дали много вперед.

― Выставите мне полный счет, когда найдете Адель.

― Не упущу ни пенни, ― сказал я.

Оставив их на тротуаре и проехав пять кварталов, я оказался у офиса Джеффри Грина за десять минут до назначенного времени. Против ресторана «Каригуло» было одно место для машины, между зеленым «Саабом» и синим «Роллс-Ройсом». На стекле «Роллса» белела бумажка с надписью «продается».

Узкий проход между антикварной лавкой «Золотое руно» и магазинчиком «Восточные ковры Робинтайна» вел в мощенный яркой плиткой маленький дворик с фонтаном в центре. Табличка на большой деревянной двери с золоченой ручкой, справа от фонтана, гласила: «Фергюс и сыновья». Интересно, подумал я, чем занимаются Фергюсы, чтобы платить аренду за свое помещение. Налево от фонтана похожая дверь имела табличку «Джеффри Грин, доктор медицины, доктор философии». Я открыл ее и оказался в выстланной коврами приемной, в два раза большей, чем обе комнаты моего офиса. Я назвал свое имя величественной секретарше, чей внушительный бюст красовался в окошечке с раздвижными стеклами, и она предложила мне сесть. Кроме меня в большой приемной с зеленым ковром была только молодая нервная женщина лет двадцати с коротко остриженными черными волосами, которая в этот день явно не позаботилась о своем туалете: ее коричневая юбка совершенно не подходила к серой блузке. Она быстро перелистывала журнал, взглядывала на часы на стене, на аквариум с разноцветными тропическими рыбками и снова возвращалась к журналу. Я дочитал до середины статью о Клинте Иствуде в «Энтертейнменте», когда дверь кабинета Грина открылась и он вышел в приемную. Он был один. Если он принимал пациента, тот мог уйти только через другую дверь.

Джеффри Грину было около сорока лет. Темный костюм, великолепная копна черных волос. Я мог бы побиться об заклад, что в свободное от практики время он занимается альпинизмом или горными лыжами.

― Я буду в вашем распоряжении через несколько минут, Дороти, ― сказал он нервничавшей женщине, которая, нахмурившись, кивнула.

― Мистер Фонеска? ― спросил он, глядя на меня. ― Проходите, пожалуйста.

Я прошел за ним в кабинет. Он раздвинул портьеры на окне, за которым открылся вид на маленький ухоженный сад, залитый солнцем и ограниченный стеной, отделанной красивой керамической плиткой.

Кабинет казался небольшим по сравнению с приемной, но очень уютным. Стол, стул, небольшой диван и два кресла ― все в приглушенных синих тонах, немного золота. Картина на стене изображала женщину, стоявшую на холме на фоне руин замка и глядевшую вниз, в долину. Лица женщины не было видно.

― Вам нравится? ― спросил Грин, садясь за свой стол и предоставляя мне выбирать между диваном и одним из стульев. Я выбрал стул.

― Картина? Да, ― сказал я.

― Ее написал один из моих пациентов, художник. Мы много говорили с ним о живописи.

― Она... ― начал было я.

― Да, готическая, таинственная.

― Я хотел сказать ― очень меланхолическая.

― Согласен. Простите, мистер Фонеска, но я должен перейти к вашим вопросам. Меня ждет пациентка.

― Я понимаю. Мелани Леннелл Себастьян...

― Я не могу рассказать вам о том, почему она посещала меня и о чем мы беседовали, ― проговорил он мягко.

― А что вы можете рассказать мне о ней?

Он откинулся на спинку стула, взял остро очинённый карандаш, снова положил его, посмотрел в окно.

― Мелани Себастьян ― выдающаяся женщина. ― Он тщательно подбирал слова. ― Она очень много пережила. Город, где она выросла...

― Огден, штат Юта, ― сказал я.

― Огден, Юта, ― повторил он. ― Ее мать была больна, рецидивные опухоли мозга, насколько я знаю. Мелани ухаживала за ней. Начиная с десяти лет она приходила домой из школы и сменяла отца, который работал вечерами. Кажется, он был плотником. Мелани посвящала все свое время уходу за матерью. Не могла играть с друзьями, только читала книги и ухаживала за матерью, прикованной к постели. Когда ей было четырнадцать лет, у ее отца случился инфаркт, и ему пришлось выйти на пенсию. Мелани стала работать официанткой в ресторане, каждый вечер после школы, до десяти часов. У нее не было молодого человека, не было близких друзей. Это она предложила родителям переехать во Флориду. Они перебрались в Гейнзвилль, когда она писала диссертацию, при этом продолжая работать. Около четырех лет назад, после того как умерли ее родители ― мать, а через неделю отец, ― она встретила Карла Себастьяна.

― А что она за человек?

― Сложный, ― сказал он, поигрывая карандашом. ― Она посвятила себя мужу и спасению детей. Очень много работала ― в католической организации, за символическую плату. Боролась с системой, с судами, с психиатрами, помогая детям. Когда Мелани Себастьян отдает кому-нибудь свою любовь, она отдает ее с такой убежденностью, состраданием и силой, какой я никогда ни у кого не встречал.

― Вы знаете это по опыту?

― Из наблюдений. Я и так уже открыл вам больше, чем должен был бы.

― Вы не сказали, почему она обратилась к вам и какие выводы вы сами сделали из истории Мелани Себастьян, которую только что мне поведали.

― И не скажу, ― произнес он, кладя карандаш на стол и глядя на меня.

― Вы знаете, где сейчас Мелани Себастьян?

― Нет.

Он проговорил это очень медленно.

― Имеете какие-нибудь соображения?

― Возможно.

― Вы отказываетесь поделиться ими со мной?

Он не ответил.

― Вы, может быть, выкинете меня за дверь, но мы оба торопимся, ― сказал я. ― Мистер Себастьян считает, что у вас был роман с его женой.

Грин вскинул голову и посмотрел на меня с интересом.

― Вы уже более чем намекнули на это. Что, если у нас действительно был роман?

― Или есть, ― поправил я. ― Это могло бы означать, что она у вас. Ее муж хочет только поговорить с ней.

― А вы ― только найти ее для него?

― Именно, ― сказал я.

― Во-первых, ― проговорил он, вставая со своего места, ― у меня нет и не было романа с Мелани, миссис Себастьян. Вообще, мистер Фонеска, у меня совершенно другой уклон, и тому масса свидетельств. Это совсем не секрет, хотя никак не вредит моей практике. У меня много клиентов-гомосексуалистов, мужчин и женщин, и женщины говорят со мной более откровенно, чем говорили бы с психиатром традиционной ориентации. Мужчин-гетеросексуалов я пользую редко.

― Вы можете это как-то доказать? ― спросил я. ― Или я должен поверить вам на слово?

― Правда заключается в том, ― он посмотрел на часы, ― что у меня нет ни времени, ни желания доказывать это, но если вы справитесь в определенных кругах, то получите необходимое подтверждение.

Стул, на котором я сидел, был очень удобный. Хотелось откинуться назад.

― Хорошо, допустим, вас женщины не привлекают.

― Допустим.

― Но ведь ничто не мешает вам быть другом Мелани Себастьян. Она ― ваш пациент. Не исключено, что она могла делиться с вами своими секретами.

― Не исключено, ― сказал он, вставая и улыбаясь. ― Но в таком случае я не имел бы права их разглашать.

― Да, дилемма, ― сказал я.

― Похоже на то.

― Я сказал Себастьяну, что когда я ее найду, то не сообщу ему, если она не пожелает быть найденной. Я лишь постараюсь сделать все, что смогу, чтобы убедить ее поговорить с мужем или объяснить мне, почему она этого не хочет.

― «Когда», ― повторил он, ― не «если». Вы не производите впечатления очень уверенного в себе человека, мистер Фонеска.

― В большинстве случаев это так, но в том, что касается поисков людей, ― здесь я в себе уверен.

― Вы должны извинить меня, ― сказал он, снова посмотрев на часы.

― Если она свяжется с вами, передайте ей, пожалуйста, мою визитку или мой номер телефона. Мне нужно только поговорить.

Он взял визитку и сочувственно улыбнулся.

― Я могу задать один личный вопрос, мистер Фонеска?

― Навряд ли я в вашем вкусе, доктор.

Он усмехнулся, довольно искренне.

― Я не об этом. Я видел много людей, страдающих от жестокой депрессии. Я умею точно определять ее по некоторым признакам, и...

― У меня есть свой психоаналитик, ― сказал я, ― и к тому же ваши цены все равно не для меня.

― Откуда вы знаете?

― От одной знакомой. Кроме того, я гетеросексуал, а вы не берете таких пациентов.

― Я сказал, что у меня их мало, но не говорил, что отказываюсь от них. Обычно я прошу пациентов выходить через эту дверь, чтобы они не сталкивались друг с другом, но поскольку Дороти уже видела вас...

― И к тому же я не пациент.

― ...и вы не пациент, можете идти через приемную.

Он проводил меня до двери кабинета и открыл ее со словами:

― Простите, что больше ничем не могу помочь.

― Это для меня не ново, ― ответил я. ― Я терпелив. Чего у меня предостаточно, так это времени. Слишком много времени и слишком мало дел.

― Так говорят люди в депрессии, ― сказал он. ― Я не думаю, что буду общаться с миссис Себастьян, но, если это случится, я все ей передам. Вряд ли она свяжется с вами.

― Я буду звонить.

― Возьмите в приемной мою карточку, ― сказал он и взглянул на ожидающую девушку. ― Проходите пожалуйста, Дороти.

Дороти подождала, пока я освобожу проход, плотно сжала губы и вошла в святилище. Дверь закрылась.

Несколько секунд я стоял, созерцая фонтан во дворике.

У меня оставалось два часа до момента, когда надо было забирать Берил Три и ехать к Салли Поровски, и я отправился в адвокатскую контору «Тайсинкер, Оливер и Шварц». Я выполнял поручения по доставке повесток от всех троих партнеров и познакомился там с Харви. Харви обслуживал их компьютеры и получал приличную плату как специалист. Он занимал маленькую, хорошо оборудованную комнату в конце коридора, возле туалетов, где секретарши могли наблюдать за ним. Харви имел пристрастие к спиртному, и в обязанности секретарши входило отмечать его входы и выходы. Харви это знал, принимал и даже приветствовал. Так ему было легче воздерживаться от пьянства. Харви не хотел потерять работу. Он должен был выбирать: либо компьютер, либо бутылка.

Слабину Харви, ставшую куда менее явной с тех пор, как я познакомился с ним, терпели: Харви был компьютерный гений. Я имел договоренность с Т., О. и Ш.: я доставлял им бумаги бесплатно на условии, что могу, не злоупотребляя этим правом, приходить к Харви в любое время.

Некоторые вещи, которые делал Харви, были на грани законности. Его неписаное и даже непроговоренное соглашение с Т., О. и Ш. требовало от него, в частности, ежеминутной готовности принести присягу в том, что любая информация, добытая им из сети, получена легальным способом.

Харви мог скачивать информацию из полиции ― всякой полиции, имеющей компьютер, ― а также кредитных агентств, банков, отелей, почти любой крупной корпорации, Пентагона, ФБР и даже, наверно, просматривать списки хозяйственных покупок жен работников израильской разведки.

Харви сидел в своем кабинете без окон, пил содовую и что-то изучал на экране компьютера.

Харви больше похож на бывшую кинозвезду, чем на хакера. Окончил он, ни много ни мало, Мичиганский технологический, хотя, глядя на него, вы бы никогда об этом не догадались. Высокий, загорелый, он носит пиджачные костюмы и коротко стриженные золотые волосы.

― Харви, ― сказал я.

Он что-то пробормотал и попытался оторваться от экрана.

― Льюис Фонеска, ― проговорил он. ― Узнаю по бодрому голосу. Ты по делам или хочешь выведать спортивный прогноз на неделю? Если второе ― ставь на «Дьюк» против «Северной Каролины». Информация с экрана.

― По делам.

Я протянул Харви папку Мелани Себастьян. Он раскрыл ее и стал медленно читать документы.

― Кто это готовил?

― Ее муж.

― Хорошая работа.

― Она уехала и сняла деньги с их совместных счетов. Здесь номера счетов, список кредиток, номер телефонной карты GTE, все, что может тебе пригодиться. Муж хочет найти ее.

― Это займет около десяти минут, если не будет особенных препятствий. Ты подождешь?

Я ответил, что подожду, и сел, а Харви застучал по клавишам, заработал «мышью», потом перешел к другому компьютеру и забубнил что-то вроде «Ага, так-так, щас-щас-щас». Через пятнадцать минут он повернулся ко мне.

― За последнюю неделю она не пользовалась своими кредитками. В последние четыре дня не нанимала машин, не улетала на самолете из Сарасоты, Тампы, Форт-Майерса, Орландо, Сент-Пита, Майами ― по крайней мере под своим именем. Она приехала в Сарасоту из аэропорта Рэйли-Дарем в понедельник, рано утром. Не могу помочь, если она расплачивается наличными и называется чужим именем, но могу просмотреть все варианты ее имени или всех других, какими она может воспользоваться. Обычно люди пользуются теми именами, что приходят им на память.

― Второе имя ― Леннелл.

― Именно, вот оно. Девичья фамилия матери ― Фолмонт. Посмотрим... Масса информации, лучше не торопиться. Банковские счета очищены, других на свое имя она не открывала.

― Сколько она сняла?

Он обернулся к экрану, поводил «мышью», нажал на какую-то клавишу и заключил:

― Сорок три тысячи шестьсот пятьдесят. Снято наличными. На этом счете оставлен один доллар. С другого: двести восемьдесят две тысячи наличными, оставлено пятьдесят долларов десять центов.

― Ты прочел описание драгоценностей? ― спросил я.

― Интересное чтение.

― Не можешь сказать, не продавала ли она что-нибудь?

― Я могу прикинуться потенциальным покупателем и дать информацию в сеть, предложив больше, чем на рынке, хотя драгоценности ― штука хитрая... Трудно определить их рыночную цену. Правда, описания тут подробные. У меня есть номер ее социальной страховки. Я могу найти номера ее родственников, друзей, если ты дашь мне имена, и тогда...

― Не скажешь ли, не нанимал ли машину или не брал ли билет на самолет Джеффри Грин, психиатр?

― Ага, ― сказал Харви. ― Я встречался с Грином раза три-четыре, так сказать для поправки здоровья.

― И?..

Он пожал плечами.

― Мертвому припарки.

― Почему ты перестал к нему ходить? Припарки слишком дорогие?

― Обычно психоаналитики, которые много берут, знают толк в своем деле. Грин хороший специалист, но, по-моему, он начал ко мне подъезжать, ― сказал Харви. ― Черт его разберет. Я понимаю, о чем думают компьютеры, а с людьми мне сложнее. Он делал легкие заходы, я никак не реагировал. Возникла неловкая ситуация, можешь себе представить. Контакт невропатолога с невропатом не получился.

― Так ты можешь спросить у своего компьютера...

Харви кивнул.

― Использование кредитной карточки. Организации. Журналы, на которые он подписан. Мне, пожалуй, самому будет интересно.

Он отхлебнул содовой. Пузырьков в ней давно не было. То, что я просил его сделать, было даже не на границе дозволенного ― это было противозаконно. Но меня больше интересовала справедливость. Если я попадусь, я понесу положенное наказание. Энн Горовиц, которая брала гораздо меньше, чем Джефф Грин, поняла, что я хочу пострадать ― пострадать за правду. Маленький загорелый Ланселот в вываренных джинсах.

― Я тебе звякну, ― сказал Харви. ― Мне нужно кое-что закончить, это займет около часа, а потом я вернусь к прекрасной Мелани. Я буду копаться в ее жизни, пока ты не велишь мне остановиться.

― Спасибо, Харви, ― сказал я.

― Не за что. Это моя медитация, моя терапия. Моя работа. Ты еще что-то хотел?

― Правда, что, когда наступит двухтысячный год, все компьютеры выйдут из строя и случится мировая катастрофа?

― Ты этого хочешь или боишься? Что-то мне шепчет, старик, что ты не чужд суицидных настроений.

― Не знаю.

― Несколько небольших сбоев, и все, ― продолжал он. ― Самолеты не попадают с неба, электричество не отключится, ничего подобного. Если кто-нибудь из твоих друзей собирается запастись водой, бензином, оружием и укрыться в хижинах на горах Джорджии, не пытайся их разубедить: сеть говорит, что они все равно не послушают.

― Успокоил, ― сказал я. ― Мне пора. Харви уже снова отвернулся к экрану.

Через десять минут я подкатил к «Техас-бару».

Окна бара были выкрашены в черный цвет, на котором ярко сияли неоновые логотипы «Будвайзера». Название заведения было выведено белыми печатными буквами на одном из зачерненных окон. Внутри «Техас» освещался вделанными в потолок светильниками и матово-желтыми угловыми бра. На желтых стенах во множестве висели бычьи рога и старые ружья. За тяжелыми круглыми столами из толстого дуба сидели строительные рабочие в касках, мусорщики, копы, пожарные, люди неопределенных занятий и несколько местных бизнесменов и деловых женщин, которые знали, что лучшие в городе гамбургеры подают здесь.

Берил Три и Эймс устроились за столиком в глубине, возле стойки. Эймс смотрел на дверь, а Берил сражалась с огромным чили-бургером. Эд Фэйринг, владелец и шеф-повар, беседовал с Эймсом. Эд носит большие пушистые усы и узкие галстуки с бирюзовой заколкой. Хотя он родился и был воспитан в добропорядочном районе Сакраменто, в Калифорнии, он настолько вжился в свою роль, что даже научился говорить с техасским акцентом. Возможно, он получал бы еще большее удовольствие, выставляя на улицу буянов, если бы их ждала там публичная казнь.

― Фонеска, ― сказал он, сердечно встряхивая мою руку. ― Как всегда, довольный.

― Как всегда, ― сказал я.

― Бургер и чили? Чили или бургер? Пиво?

― Большой бургер, жирный, с сыром, помидорами, без лука, ― сказал я, садясь. ― И пива, большую кружку.

― Не на свидание ли собрался? Ни лука, ни чили. Ты всегда брал чили с луком.

― Тебе бы сыщиком работать, Большой Эд, ― сказал я. Он любил, когда его называют Большой Эд.

Хозяин отошел, и я повернулся к Берил Три.

― Все в порядке, ― сказал Эймс. ― Я позвонил Фло, и она сказала, что будет нам очень рада.

Я кивнул и обратился к Берил:

― Миссис Три...

― Берил, ― поправила она.

― Хорошо, Берил. Я очень быстро перекушу, и мы отправимся к одной женщине, врачу, которая может знать, как найти Адель. Вы просто скажете ей, кто вы, почему вы ищете свою дочь, расскажете о своем муже, расскажете все. Если она попросит документы, покажите ей. Ее зовут Салли Поровски.

― Врач? Они что, думают, что Адель сошла с ума? Это Дуайт сошел с ума! ― Она оттолкнула от себя недоеденный гамбургер.

― Вашей дочери пришлось очень много пережить, ― продолжал я. ― Я подозреваю, что полиция, или суд, или ее школа могли обратиться за консультацией: мисс Поровски работает с детьми. Не только сумасшедшие нуждаются в помощи.

Она кивнула, хотя было видно, что я не убедил ее.

― После разговора с мисс Поровски мы с Эймсом отвезем вас в дом наших друзей, где ваш муж не найдет вас, ― сказал я.

― Если Дуайт станет искать, он меня найдет. Он мерзавец, но совсем не дурак. У него нюх, как у собаки, и острые зубы. Я думаю, он действительно решил со мной покончить. Если я не уеду, а вы не прекратите поиски, он сделает все, что сможет, чтобы убрать меня, а может быть, и вас.

Эд вернулся с дымящимся бургером и кружкой пива. Пена перетекала через край, так было принято. Я поблагодарил Эда, и он устремился к следующему столику такой походкой, будто всю свою жизнь провел в седле.

― Вы хотите, чтобы мы прекратили поиски? ― спросил я.

― Ни за что на свете, ― ответила она.

Эймс спокойно сидел в своем углу, сложив руки на коленях и продолжая смотреть на дверь. Я надеялся, что у него уже нет пистолета.

Бургер был великолепен: Эд украсил его рокфором и большим помидором.

Я допил пиво и встал.

― Вперед, ― сказал я, подражая Вильяму Холдену в «Дикой банде». Это очень подходило к обстановке. Но совсем не вязалось ни с моей внешностью, ни с моей сутью.

Джон Детчен сидел за столом дежурного, читая и разговаривая по телефону одновременно. Он узнал меня, улыбнулся и внимательно осмотрел Берил Три. Вероятно, ему приходилось видеть сотни таких, как она. Эймс ждал нас в машине. Я подумал, что, может быть, имело бы смысл спросить Детчена, знает ли он Джеффри Грина или кого-нибудь, кто может его знать. Сарасота ― небольшой город, и отыскать общину геев, если таковая имелась, наверняка не составит труда. Я подумал, что, пожалуй, все же не стоит спрашивать, по крайней мере сейчас, и провел Берил к лифту.

Она щелкала замком сумочки и смотрела прямо перед собой.

Когда дверь открылась и мы вошли в отделение по делам несовершеннолетних, в боксах было больше людей, чем утром. Они что-то записывали, звонили по телефону, женщины красили глаза. Салли Поровски, казалось, не сходила со своего места. Что бы это ни было, но встреча с ней зацепила во мне что-то очень серьезное, и я решил позвонить Энн Горовиц и попробовать разобраться с чувством, которое, скорее всего, было мне не нужно.

― Мистер?..

― Фонеска, ― напомнил я ей, огорченный тем, что она забыла мое имя, а еще больше тем, что это меня огорчило.

― Конечно, Фонеска. Извините, пожалуйста.

― Ничего. Это Берил Три, мать Адели.

Голос Салли Поровски был точно таким, каким я его запомнил. Музыкальный, чуть хрипловатый. Она встала, улыбаясь, протянула Берил руку и подвела ее к свободному стулу. Я стоял, немного отступив назад.

― Извините, пожалуйста, что я должна просить вас об этом, ― начала Салли мягко, наклоняясь к Берил и понижая голос, ― но вы можете подтвердить, что вы мать Адели?

― У меня есть ее свидетельство о рождении, фотографии, документы из школы, страховка, карточка социального страхования ― все, что было дома, когда я отправлялась сюда.

Она открыла сумочку и стала вынимать документы, карточки и фотографии Адели. Салли просмотрела их и попросила у Берил разрешения сделать с некоторых ксерокопии.

― Только чтобы ко мне вернулись оригиналы, ― ответила Берил.

― Я сделаю это прямо сейчас и верну их вам. Выпьете кофе, колы, воды?

― Спасибо, нет.

― Мистер Фонеска?

― Лью, ― сказал я. ― Нет, спасибо.

― Я очень быстро.

Салли прошла по комнате и повернула налево, скрывшись за стопкой картонных папок.

― Она симпатичная, ― сказала Берил.

― Да, ― сказал я.

― Некоторым людям сразу веришь. Мне кажется, она пыталась помочь Адели.

Я согласился. Салли вернулась через пару минут с тонкой папкой, вернула оригиналы документов Берил, которая сразу убрала их, и села на свое место.

― Миссис Три, ― сказала она. ― Ваша дочь говорила, что ее имя Прескотт, Адель Прескотт.

― Прескотт?

― Ее отца зовут Дуайт Прескотт.

― Нет, его зовут Дуайт Хэндфорд.

― Он сказал ― Прескотт. Он показал водительские права, карточку социального страхования и адрес в Сарасоте, ― проговорила Салли, кладя руку на руку Берил. ― Поскольку Адель подтвердила, что он ее отец... Миссис Три, они сказали, что вас нет в живых.

― Адель сказала вам, что я умерла?

― Боюсь, что так.

― Это он заставил ее, ― выдохнула Берил. ― Он запугал ее.

― Она сама приехала в Сарасоту разыскивать его, миссис Три, ― произнесла Салли. ― Это большая смелость для шестнадцатилетней девочки.

― Она сказала вам, что ей шестнадцать?

― Да.

― Ей четырнадцать лет. Ее день рождения был четвертого числа прошлого месяца.

Салли откинулась на спинку стула, вздохнула и взглянула на меня. Я кивнул, подтверждая слова Берил.

― У вашей дочери возникли проблемы с полицией, ― сказала Салли. ― Они направили ее с отцом к нам. Обращение к нам было обязательным, по решению суда. Это означало, что суд не мог обойтись без нашей помощи.

Мужчина, разговаривавший в соседнем боксе по телефону, засмеялся.

― С какой проблемой?

― Она обратилась за медицинской помощью, ― проговорила Салли, снова беря Берил за руку. Та кивнула. Она поняла, что это означает, и, казалось, не удивилась. Она была расстроена, но не удивлена.

― Где она сейчас? ― спросила Берил.

― Мы не знаем, ― ответила Салли. ― Мы ищем ее. Ее отец не очень-то хочет нам помогать, и... мы ищем. Берил, Адель открыла мне кое-что, но я... Как вам сказать? Ее отец никогда не посягал на нее?

― Бил ли он ее?

Последовала долгая пауза.

― Я имею в виду сексуальное посягательство.

Следующая пауза была еще дольше. Я отвернулся.

― Я... ― начала Берил. ― Я не знаю. Он сидел в тюрьме за...

― ...за изнасилование молодой родственницы, ― вставил я.

― Может быть, когда Адель была... ― продолжала Берил. ― Но я не могла в это поверить. Я не хотела верить. Адель никогда ничего мне не говорила. Я не могу об этом думать.

― Я понимаю вас. Вы пробудете здесь еще некоторое время?

― До тех пор, пока не найду Адель и мы с ней не сядем в самолет, поезд или автобус.

― Я могу как-нибудь связаться с вами?

Берил посмотрела на меня. Я дал Салли свой домашне-рабочий телефон.

― Миссис Три будет жить у одного из моих друзей. Я думаю, мы должны сообщить вам, что она встретила своего мужа на улице два дня назад. Он ударил ее. Потом он позвонил ей, сегодня утром, и угрожал убить, если она не перестанет разыскивать дочь.

― Кто-нибудь слышал его угрозы? ― спросила Салли.

― Я слышала, ― сказала Берил.

― Кто-нибудь еще?

― Нет, ― сказал я.

Мы обменялись взглядами и поняли друг друга: в этой ситуации закон был бессилен.

― Я позвоню мистеру Фонеске, если мы найдем Адель, ― пообещала Салли, вставая и помогая подняться Берил.

― Спасибо, ― сказала Берил.

― Подождите меня, пожалуйста, у лифта, ― попросил я Берил. ― Мне нужно кое о чем поговорить с Салли.

Берил кивнула и пошла к лифту.

― Я отвечаю вам «да», ― сказала она.

― Да?

― По поводу ужина, если вы еще помните.

― Помню, ― подтвердил я. ― Завтра в семь?

― Это немножко рано, ― сказала она. ― У меня вызов на дом в Энглвуд. Я пробуду там до пяти. Давайте лучше в половине восьмого.

― Фраки, вечерние платья не предполагаются, ― сказал я.

― Фонеска, возможно, мы с вами оба делаем ошибку.

― Возможно.

Она протянула мне карточку. Я перевернул ее. На обороте были написаны адрес и телефон.

― Значит, в полвосьмого. Вы любите детей?

― Что?

― У меня двое детей, мальчик и девочка. Тринадцати и девяти лет.

― Я люблю детей.

― Будьте готовы. Только ужин, быстрый, домашний и дружеский. Согласны?

― Согласен. ― Я посмотрел на Берил, стоявшую у лифта. ― Я не опасен.

― Если бы я думала, что вы опасны, я бы не сказала «да». Мне достаточно опасных людей на работе.

― Если уж мы коснулись этой темы, не дадите ли вы мне адрес Хэндфорда? ― спросил я.

― Нет, ― сказала она. ― Но я назвала миссис Три имя, под которым он живет в городе. Думаю, вы слышали.

― Прескотт, ― проговорил я.

Она промолчала.

― Дуайт Прескотт, ― повторил я.

― Мне надо работать, ― отмахнулась она. ― До завтрашнего вечера.

Джон Детчен помахал нам рукой, когда мы проходили мимо его поста. Он выглядел очень счастливым. Я не знал, могу ли сказать то же самое о себе.

5

Гас Зинк умер больше года назад. Своей смертью. Я понимаю разницу между убийством, умышленным или непреднамеренным, несчастным случаем и «своей» смертью ― от болезни, от старости. Но ведь любая смерть, даже от чужой руки, в конечном счете «своя».

Гас приехал в Сарасоту с женой Фло больше десяти лет назад. Он был уже на пенсии, у него были деньги, его избрали в местный совет как независимого кандидата, у него появились враги, и ему пришлось здорово крутиться.

Во время своих избирательных кампаний, непременных публичных выступлений, ланчей, обедов и прочих светских выходов Гас всегда старался найти наилучшее объяснение отсутствию своей супруги. Она или была больна, или путешествовала по Европе, или посещала своих братьев-сестер на Аляске, в Монтане, Калифорнии или Вермонте. Детей у Зинков не было.

Когда Гас уже был серьезно болен, его похитили, чтобы отстранить от голосования в городском совете по вопросу о том, где разместить отраслевую библиотеку. В деле участвовали большие деньги, достаточно большие, чтобы заставить нескольких землевладельцев и строителей драться за место будущего объекта.

Ко мне обратился единственный черный член городского совета с просьбой найти Гаса Зинка. Я нашел его. После решающего заседания совета Гас начал быстро угасать. Они с Фло уехали на север, в Вермонт, в места, где Гас вырос. Когда он умер, Фло вернулась в их дом в Сарасоте. Он стоял в бухте, но на материке, а не на одном из островов.

Фло Зинк сама открыла дверь, держа в руке хорошо знакомый мне стакан янтарно-желтой жидкости. Она посмотрела на меня, широко улыбнулась, подмигнула Эймсу, который кивнул в ответ, и перевела свое внимание на Берил Три. Из глубины доносилась грустная песня. Я узнал голос Пэтси Клайн.

Черная юбка с серебряными блестками, жилет поверх синей хлопчатобумажной рубашки и грубые башмаки придавали Фло такой вид, будто она собиралась исполнять чечетку. Это была плотная, чтобы не сказать ― бочкообразная, дама лет семидесяти, с густым макияжем на лице, с крупными серьгами и рассеянным взглядом алкоголички. Даже сквозь сильный запах духов чувствовался запах хорошего виски. Я знал по собственному опыту, что Фло умеет пить, но иногда она все же немного перебирала, и тогда добропорядочная вдова Зинк превращалась в жуткую охальницу.

― Меня зовут Фло, ― обратилась она к Берил Три. ― Входите и давайте знакомиться. Вы можете рассказать мне вашу историю, я расскажу вам свою.

Свободной рукой Фло обняла Берил за плечи и повела в дом. Мы с Эймсом вошли следом.

Фло ввела нас в гостиную с видом на бухту. Мебель в комнате была словно из вестерна с Клинтом Иствудом. Дерево, старая коричневая кожа, грубо обработанный стол красного дерева и звериные шкуры вместо ковров. Две картины на стене: ковбои, скачущие галопом, и индейцы на лошадях без седел.

Фло подошла к магнитофону с двумя колонками, стоявшему у стены, и немного приглушила Пэтси Клайн.

― Что пьем? ― поинтересовалась она. ― Я знаю, что Лью пьет пиво, которое я не держу за напиток, а Маккини в этом доме пьет неразбавленный виски, но не раньше захода солнца, поэтому пока он будет пить...

― У тебя есть «Доктор Пеппер»? ― спросил Эймс.

― У меня есть все напитки, существующие в природе, ― сказала Фло, поднимая свой стакан, и надула густо накрашенные губы. ― Итак, «Доктор Пеппер». Для вас, мисс Три?

― Берил, ― сказала та. ― Мне воды.

― Чувствуйте себя как дома, дорогая. И садитесь, пожалуйста. Я отнесу вашу сумку к вам в комнату.

Фло показала на кожаный стул с подлокотниками из оленьих рогов. Берил села.

― Что-нибудь съедите?

― Мы пообедали в «Техасе», ― сказал я.

― Эта ковбойская башка Фэйринг готовит очень приличный чили, что верно, то верно.

Она взяла маленький чемодан и вышла из гостиной под песню о том, как жесток был возлюбленный Пэтси Клайн.

Скоро Фло вернулась, неся поднос с четырьмя стаканами. Она поставила его на столик красного дерева, и лед в стаканах зазвенел.

― Мой фирменный напиток, ― объяснила Фло. ― «Доктор Пеппер», пиво, воду и прочую дрянь будете пить в своем «Техасе». У Фло Зинк вы будете угощаться фирменным питьем, глядя, как солнце плюхается жопой в воду, что непременно случится через десять минут. Если вы, мистер Маккини, желаете дожидаться этого момента, держа стакан в ладонях, потом не пеняйте, что лед растаял.

Все взяли по стакану.

― За то, чтобы выбраться из этого дерьма, ― произнесла она, поднимая свой бокал.

Я знал фирменный напиток Фло. Мы выпили. Эймс выпил спокойно, его загорелое лицо не изменилось.

Берил поперхнулась.

― Привыкнете, ― подбодрила Фло.

― Вообще-то вкусно, ― ответила Берил, осторожно отхлебывая еще раз.

― С этой девушкой мы поладим, ― сказала Фло мне и Эймсу.

Закаленный предыдущим опытом, я отпил еще. Напиток обжигал рот и отдавал расплавленной пластмассой. Фло почти осушила свой стакан.

― Мне надо идти, ― сказал я, заставляя себя сделать еще один глоток.

Берил продолжала пить. Пожалуй, она в этом нуждалась.

― Здесь она будет в безопасности, ― заверила Фло. ― Ей никто не сможет угрожать, кроме, разумеется, меня.

Оружейный арсенал Фло ― частично развешанный по стенам, частично выставленный в стеклянных шкафах в специальной комнате ― был мне знаком. Я знал, что некоторые пистолеты заряжены, не знал только, какие именно.

Я повернулся, чтобы уйти.

― Вы найдете Адель, ― сказала Берил, подкрепленная напитком Фло, который быстро действовал на нервную систему.

― Я найду ее, ― сказал я. ― Я позвоню вам утром.

― Только не слишком рано, ― велела Фло. ― Мы же упьемся как суки. Извините меня за мою манеру выражаться, Берил.

― Я работаю официанткой в баре для водителей, ― проговорила Берил. ― Вряд ли вы можете сказать что-нибудь такое, чего я не слышала бы каждый день в последние двадцать лет.

― Я попытаюсь, ― пообещала Фло, любезно улыбаясь.

Я отвез Эймса обратно в «Техас» и попросил его найти, если возможно, какие-нибудь ниточки, ведущие к Адели или Дуайту. Он кивнул, вышел из машины и направился в бар, а я вернулся в то место, которое служило мне домом.

Время было не очень позднее, стоянка «ДК» полна машин, но не забита до отказа. Я припарковался в глубине, закрыл свою «Гео» и направился к бетонной лестнице.

Я не заметил, что он стоит в тени здания, в кустах возле лестницы. Но услышал его голос, когда моя рука коснулась перил.

― Где она? ― спросил голос из темноты. Сиплый, как у актеров, игравших в старых радиоспектаклях злодеев и крутых шерифов. А может быть, просто Фло и Эд Фэйринг настроили меня на волну вестернов.

Я остановился и посмотрел туда, откуда шел голос.

Он вышел из тени. Высокого роста, в сапогах, старых потертых джинсах и белой в зеленую полоску рубашке с короткими рукавами. Длинные темные волосы завязаны в хвост. Очень хорош собой и очень опасен ― таково было мое первое впечатление. Некоторым женщинам, может быть даже очень многим, нравится такой тип. Большинству мужчин ― нет.

Руки его были пусты, но кулаки сжаты.

Кто этот человек, сомневаться не приходилось.

― Где Адель? ― спросил я.

Дуайт Хэндфорд находился не больше чем в трех ярдах от меня и медленно приближался. Я повернулся к нему лицом. При том, что я стоял на второй ступеньке лестницы, наши головы были точно на одном уровне. Даже в сумерках я мог видеть, что у него бегающие глаза серо-голубого цвета.

― Ты ведь макаронник? ― спросил он.

― А ты деревенщина, ― ответил я.

― Хорошее начало разговора.

Он подошел ближе. Между нами оставалось уже меньше ярда.

― Итальяносы понимают только кулаки.

― А крестьяне умеют ими размахивать, ― сказал я.

― Я вовсе не дурак, даго, ― сказал он. ― Я поддам тебе ровно настолько, чтобы ты понял, что я не шучу. А потом ты скажешь мне, где Берил. Я увижусь с ней и сделаю так, что она уедет из города. А ты перестанешь искать Адель и задавать вопросы.

― Откуда ты знаешь, что я ищу тебя? ― спросил я.

― Ты спрашивал очень у многих, ― ответил он, приблизив свое лицо к моему. ― Где она?

― А если я не скажу, ты меня убьешь? ― спросил я.

― Может быть.

― Так вот, я не скажу, ― проговорил я.

Он пристально посмотрел мне в глаза:

― Ты не боишься.

― Нет.

― А почему?

― Тебе не понять. Наверное, я сам не знаю. Иногда мне кажется, что я приехал сюда, чтобы сидеть в кресле, смотреть, старые кассеты, обедать в «ДК» и умирать.

― Ты законченный идиот.

― Не знаю. Я думал об этом. Вообще-то вряд ли, но, может быть, ты и прав. Думаю, что на самом деле все гораздо сложнее.

― Посмотрим, ― произнес Хэндфорд, ударяя меня правым кулаком в живот.

Я начал падать, держась за перила. То, что было у меня в желудке, чуть не выплеснулось наружу. Он метил мне под дых, но слегка промахнулся.

― Где Берил? ― спросил он опять. ― Я неглупый парень. Я только хочу, чтобы меня оставили в покое. И чтобы Адель оставили в покое. Она моя, и я оставлю ее у себя и буду заботиться о ней сам.

― Ты сильно о ней позаботился, ― проговорил я, оседая на ступеньки и отпуская перила, чтобы схватиться за живот. ― Она уже торгует собой на Трэйле.

Он стоял надо мной, уперев руки в бока, и качал головой.

― Для тебя все очень просто, ― сказал он. ― Ты же ни черта не знаешь!

Я кивнул. Говорить как-то не хотелось.

― Тогда я скажу, ― продолжал он. ― Весь смысл в том, чтобы оставаться в живых и делать то, что хочется, не попадаясь в лапы закона. Человек живет, потом подыхает, и нет над ним никакого Бога. Ты понял?

Я снова кивнул.

― А то, что козлы вроде тебя говорят, что я делаю нехорошо, ничего не меняет. Это все дерьмо собачье. Если бы Бог не хотел, чтобы я делал то, что делаю, он бы давно отправил меня к чертям.

― Приятно, когда тебя лупит блестящий философ, хоть и маньяк, ― сказал я, с трудом удерживая рвоту.

― Макаронина, ― сказал он, ― в последний раз тебя спрашиваю: где Берил? Отвечай быстро и говори правду, если не соскучился по больничной койке ― в лучшем случае. Ты читал «Конюшню Лониган»?

― Нет, ― ответил я.

― Там описано как раз то, что я собираюсь с тобой сделать. Если протянешь до утра, найди и почитай.

Собрав последние силы, я вскочил и ударил его головой в лицо. Он с мычанием покачнулся, а меня опять бросило на ступеньки. Я хотел бежать в сторону «ДК», но оказалось, что ноги меня не слушаются. Хэндфорд сделал движение в мою сторону. Чтобы предвидеть, что произойдет через секунду, богатого воображения не требовалось.

Но ничего не произошло, потому что из-за моей машины вышел какой-то человек. Дуайт Хэндфорд остановился. Человек направлялся к нам. У него была фигура борца, низкого круглого борца. Он был почти лыс и имел скучающий вид. На нем были брюки, спортивная куртка и белая рубашка без галстука.

― Гуляй отсюда, ― сказал ему Хэндфорд.

Человек в спортивной куртке подошел еще ближе.

― У нас с итальяшкой свои дела, ― сказал Хэндфорд. ― Семейные разборки, как в кино по телику. Знаешь такое слово? Се-мей-ные.

Из носа у Хэндфорда лилась ручьем кровь, но он даже не подносил руки к лицу.

― Я тоже итальянец, ― сказал подошедший. ― И я не люблю, когда нас называют нехорошими словами.

― Гуляй отсюда, ― повторил Хэндфорд сквозь зубы.

― Гулять будешь ты, ― отвечал мужчина, ― или я разнесу тебе башку.

С этими словами он вытащил пистолет.

― Да кто ж ты такой? ― спросил Хэндфорд.

― Я дядя с большой пушкой, ― ответил мужчина. ― И если ты сделаешь шаг в сторону Фонески, с яйцами можешь проститься. А еще лучше ― сделай шаг ко мне. Если не хочешь неприятностей, делай так: назад, в темноту, и к черту.

― Нет, браток, ты не выстрелишь, ― отвечал Хэндфорд, не трогаясь, однако, с места.

― Да, хлопот не оберешься, ― сказал человек, ― но ты мне сильно не нравишься. Так что убирайся-ка ты, пока нос еще цел, или тебе конец. Я все сказал и уже начинаю скучать.

Хэндфорд посмотрел на меня. Взгляд его обещал, что мы с ним еще встретимся. После этого он с тем же выражением посмотрел на человека с пистолетом.

― В следующий раз, как я тебя увижу, ― сказал он, ― у тебя может не быть пушки.

― Если не будет, тогда пожалей себя, потому что я просто сверну тебе шею. Кончай концерт и проваливай.

Хэндфорд ушел в кусты. Было слышно, как он быстро удаляется. Несколько секунд я смотрел в темноту, потом повернулся к незнакомцу ― но он также исчез.

Со стоном я взобрался вверх по ступенькам, держась за перила, дополз до своего офиса, вошел и запер за собой дверь. За окном светились огни «ДК» и фары машин на дороге. Я прислонился к двери и потрогал место под ребрами, куда меня ударил Хэндфорд. Кажется, ничего не разбито, боль относительно терпима.

Хэндфорд мог вернуться через несколько часов. Это было маловероятно ― но кто мог знать наверняка? У меня не было пистолета, но в шкафу лежала монтировка. Я положу ее рядом с собой, а под дверную ручку поставлю крепкий офисный стул. Вряд ли мой ангел-хранитель с пистолетом явится еще раз.

Я задернул шторы, включил настольную лампу и посмотрел на кондиционер в окне. Эймс что-то сделал с ним, он гудел и прекрасно выводил воздух из комнаты, но входящий воздух был таким же теплым, как ночь.

Я достал из шкафа монтировку, положил ее на стол, протянул руку к телефону и нащупал папку Карла Себастьяна. Было около девяти вечера, но мне казалось, что уже глухая полночь. Я набрал номер. Автоответчик на том конце вежливым мужским голосом предложил оставить сообщение.

― Меня зовут Лью Фонеска. Я работаю на Карла Себастьяна. Я хотел бы поговорить с Кэролайн Уилкерсон. Когда она...

― Кэролайн Уилкерсон слушает, ― сказала женщина, поднимая трубку.

У нее был приятный интеллигентный голос.

― Я хотел бы поговорить с вами о Мелани Себастьян, ― сказал я.

― Простите, вы не больны, мистер...

― Фонеска, ― повторил я. ― Если не считать депрессии и того, что один очень сильный человек только что ударил меня в живот, ― не болен.

― Может быть, пьяны? ― спросила она.

― Нет, ― ответил я. ― Извините, пожалуйста. На меня просто действует погода и полная луна.

― Вы пьяны, ― сказала она с раздражением.

― Нет. Я трезв, и я ищу Мелани Себастьян. Мистер Себастьян сказал, что имело бы смысл поговорить с вами.

Последовала долгая пауза. Я старался не охать от боли.

― Кафе «Кальди», ― сказала она, ― завтра в девять утра.

― Очень хорошо, ― сказал я, ничуть не сомневаясь, что тренировка в зале ИМКА завтра отменяется.

― И пожалуйста, мистер Фонеска, оставьте ваше чудесное чувство юмора дома.

― Я вам обещаю, миссис Уилкерсон.

И мы повесили трубки.

Я вспомнил Салли Поровски, сидящую за столом, отбрасывающую назад волосы и поправляющую очки. Я не хотел думать о Салли Поровски. У меня была ее карточка. Был ее номер телефона. Пожалуй, надо позвонить и извиниться, что не смогу увидеться с ней завтра вечером, подумал я. Я достал карточку из бумажника, посмотрел на нее, положил на стол и передумал. После этого взял папку, которую завел на Адель, и сделал несколько записей. Записать надо было многое, я старался формулировать как можно короче.

После этого я поставил старую кассету с «Принцем и нищим». Монтировка лежала рядом со мной на кровати, вместе с бутылочкой болеутоляющего «Адвил». Меня занимал вопрос, что сталось в жизни с близнецами Моч, игравшими главные роли, но занимал все же не настолько, чтобы я решил это выяснить.

Больше меня интересовал мой ангел-хранитель. Кто послал его защитить меня? Зачем? Я слышал дедушкину мандолину. Он играл одну из своих любимых мелодий.

Когда близнецы перестали улыбаться на экране, я откинулся назад и заснул. Я видел один из своих повторяющихся снов, но в новом варианте. Моя жена ехала на машине по правой полосе автострады. Была ночь, она ехала домой. Слева блестело озеро Мичиган. Я стоял на средней полосе, глядя, как она приближается. Вдруг появился красный грузовик с прицепом, несущийся на полной скорости. В нескольких футах от меня он смял машину жены, еще прибавил скорость и исчез из вида. За рулем грузовика сидел Дуайт Хэндфорд. И улыбался, как близнецы Моч.

6

Чтобы надеть джинсы и футболку, пришлось изрядно потрудиться. Работа Дуайта Хэндфорда давала о себе знать. Мне случалось быть битым раньше, в основном когда я вручал или пытался вручить повестки людям, которым казалось, что, за неимением другого объекта, гнев надо излить на меня.

Я знал, что вид оружия не останавливает разъяренного человека. Один раз я вытащил незаряженный пистолет, когда здоровенный латинос, открывший мне дверь, хотел броситься на меня. Он плюнул на пистолет, выхватил его у меня и попытался меня застрелить, а потом ударил рукояткой в лицо. После этого он с криком бросился в квартиру, явно в поисках чего-то если не огнестрельного, то острого или тяжелого. Я подобрал пистолет и со всех ног кинулся к своей машине. Больше подобных попыток я не предпринимал.

Я отодвинул стул от двери и вышел, неся с собой монтировку. Маленькая ящерица, сидевшая на перилах, повернула голову в мою сторону. Ящерицы во Флориде не редкость. Обычно по утрам я заставал сразу нескольких на ступеньках или на перилах. Эта, казалось, понимает, что сегодня все не совсем так, как обычно. Раздувая шею, она внимательно смотрела, как я продвигаюсь в сторону ванной и с каждым шагом вспоминаю вчерашний вечер.

Ванная комната открывалась только ключом, по крайней мере так мне говорили. Иногда, когда погода была действительно дурной, то есть шел сильный ливень, я находил под умывальником какого-нибудь бездомного бедолагу. Сегодня никого не было. Я положил монтировку на умывальник, помылся, побрился, почистил зубы и внимательно осмотрел себя в зеркале. Вид ниже среднего. Я вспомнил о Салли Поровски и попробовал улыбнуться. Улыбка вышла не отвратительная, но вряд ли неотразимая. Я вообще не урод. Про меня говорят, что я приятный, интересный. Жена утверждала, что во мне есть скрытое очарование, южный средиземноморский шарм.

Мои дед и бабка по отцовской линии познакомились в Виареджо, под Флоренцией. Мой дед был официантом, а бабка ― помощницей повара в ресторане. Они переехали в Штаты в 1912 году и обосновались в Чикаго, где открыли маленький ресторанчик в северо-западном квартале. Когда я родился, они были уже на пенсии. Родители моей матери приехали из Рима. Отец матери работал репортером в газете, а мать ― в булочной, рядом с его редакцией. Когда они приехали в Америку, она не пошла работать, сидела дома с детьми, а дед занялся перетяжкой мягкой мебели и писал для газеты, выходившей на итальянском языке. Он вел колонку политики и славился тяжелым нравом.

Поженившись, мои родители вышли из католической церкви и присоединились к епископальной, не знаю почему. Они никогда не объясняли мне этого, а когда я спрашивал, еще будучи ребенком и позже, уже взрослым, отвечали что-то вроде: «Есть сугубо личные вещи, даже, представь себе, у родителей».

Иногда я подумывал перейти в католицизм, в религию моих предков, но истинного призвания к этому никогда не чувствовал. Мне просто казалось, что это неплохо было бы сделать. Достаточное основание для того, чтобы пойти посмотреть баскетбол или заказать банановый коктейль, но вовсе не для смены веры.

Я засунул мыло, зубную щетку и бритву «Bic» в ящик стола и, не выпуская из рук монтировки, двинулся к машине. Сесть в нее было нелегко, а выйти, отыскав место для парковки на Мэйн-стрит, еще труднее. Брать с собой монтировку в кафе «Кальди» я не стал.

Кэролайн Уилкерсон уже ждала меня. Хотя незанятых столиков было мало, я без труда узнал ее. Она сидела в зале, не на улице. На носу у нее были небольшие очки, и она что-то записывала, раскрыв перед собой объемистую тетрадь. Рядом с тетрадью стояла чашка кофе. Фотографию этой женщины я видел на страницах «Геральд трибюн», в разделе светской хроники. Я заказал у стойки круассан с луком и сыром и большой кофе и подошел к ней. Садясь, я постарался не прикусить нижнюю губу, но боль под ребром заставила меня это сделать.

Когда я сел напротив нее, она посмотрела на меня поверх очков, сложила руки и показала, что внимательно слушает.

Вдова Уилкерсон была гораздо красивее, чем на фото в газете. Ей было лет под пятьдесят или чуть больше. Прямые короткие волосы с проседью, лицо без морщин, с полными красными губами напоминало Джоан Фонтейн [4]. Если она и обращалась к пластическому хирургу, он проявил чудеса мастерства.

На ней была розовая шелковая блузка, жемчужное ожерелье и жемчужные серьги, легкий белый пиджак ― и никакой улыбки на лице.

― Мистер Фонеска?

― Да, ― сказал я.

Она кивнула и отхлебнула кофе.

― Она тут ни при чем, ― произнес чей-то голос.

Хорошенькая девушка с длинными светлыми волосами и серебряным кольцом в левой ноздре ехидно пропищала: «Да неужели?» ― и засмеялась. За ней захохотала другая девушка, с темной стрижкой, и парень с маленькой бородкой, в бейсболке, надетой задом наперед.

― У вас что-нибудь болит, мистер Фонеска? У вас такой вид...

― Маленький несчастный случай, ― ответил я. ― Шел не глядя и наткнулся на перила. Вы знаете, что Мелани Себастьян пропала?

― Если бы я не знала, ― сказала она, поднимая очки на темя и закрывая свою тетрадь, ― я бы сюда не пришла. Карл Себастьян звонил мне и все рассказал. Он чуть не плакал, но я ничем не могла ему помочь. Мелани не звонила мне. Я согласна с Карлом, что, если бы Мелани сделала что-нибудь подобное по своей воле, она обратилась бы ко мне. Я сказала Карлу, что нужно заявить в полицию. Возможно, с Мелани что-нибудь случилось. Может быть, ее даже...

Я отпил немного кофе и откусил кусочек круассана. Круассан был отличный. Я пожалел, что не взял еще яйцо.

― Они ссорились друг с другом? ― спросил я. ― Могла она бежать из дома из-за этого?

― Почему вы не спросите об этом Карла?

― Иногда супруги не хотят видеть то, что есть на самом деле.

― Это верно, ― согласилась она.

Трое за соседним столиком снова рассмеялись. Кэролайн Уилкерсон взглянула на них как будто с завистью и снова повернулась ко мне.

― Себастьяны ссорились друг с другом? ― повторил я свой вопрос.

― Не думаю, ― проговорила она, ― но наверняка сказать не могу. Карл не упоминал ни о какой ссоре, я не помню, чтобы когда-то видела их ругающимися, и Мелани ничего подобного мне не рассказывала. Я очень волнуюсь за нее, мистер Фонеска.

― Вы можете хоть что-нибудь предположить?

Она долго молчала. Потом закусила нижнюю губу и вздохнула.

― Джеффри Грин, ― сказала она тихо, посмотрев мне в глаза. ― Он ее доктор и... Думаю, это все, что я вправе сказать.

― Карл Себастьян считает, что у его жены мог быть роман с Джеффри Грином и что она могла уйти к нему.

Она пожала плечами.

― Я слышала разговоры, что Джеффри Грин...

― ...гомосексуалист, ― подсказал я.

― Бисексуал, ― поправила она.

― Вам не приходит в голову, с кем еще она могла бы уехать или куда?

― Кажется, нет, но мне нужно подумать еще.

Я прикончил кофе и круассан, медленно встал и протянул ей свою карточку.

― Если миссис Себастьян с вами свяжется, ― сказал я, ― передайте ей, пожалуйста, что ее муж хочет только поговорить с ней. Если она не желает общаться с ним, может быть, она не откажется побеседовать со мной. Она может позвонить мне по этому номеру. Я не буду пытаться ни в чем ее убеждать.

― Я надеюсь, что вы найдете ее, ― сказала Кэролайн Уилкерсон. ― У Мелани недавно были серьезные проблемы, она впала в депрессию. Умер кто-то из ее родных, ее единственный близкий родственник. Конечно, трудно представить себе, чтобы из-за этого... Но кто знает? Честно говоря, я ума не приложу, что могло произойти. В этом она была не одинока.

― Вам ведь позволено будет сообщить мне, если вы узнаете, где Мелани и почему она...

Наверное, я отрицательно покачал головой, потому что она замолчала.

― Извините меня, ― сказала она с грустной улыбкой, показывая красивые белые зубы. ― Если бы вы работали на меня, я бы требовала того же.

Подойдя к дверям кафе, я обернулся. Кэролайн Уилкерсон снова опустила очки на нос и раскрыла тетрадь.

Вернувшись на стоянку «ДК», я поставил машину и подошел к окошку за гамбургером, жареной картошкой и моим любимым вишнево-шоколадным коктейлем. Утро только начиналось, очереди не было. За окошком стояла, улыбаясь, миниатюрная Дон в белоснежном переднике.

― Дэйва еще нет? ― спросил я, сделав заказ.

― Он на катере, ― сообщила она. ― Сказал, что сегодня ему нужно быть на воде. А я зарабатываю сверхурочные.

Дон было, наверное, лет тридцать с небольшим. Она растила двоих малышей, но выглядела совершенно как подросток. Несмотря на грустные глаза, ее лицо, всегда без косметики, было очень симпатичным. Дэйв говорил, что ей пришлось очень много пережить. Он поселил ее с мальчишками в принадлежащем ему домике за Оринджем, к северу от центра города, не беря платы. На деньги, что она зарабатывала в «ДК», и еще на сотню за уборку домов и квартир, она кое-как перебивалась.

― Ты никогда не слышала о парне по имени Дуайт Хэндфорд или Дуайт Прескотт? ― спросил я, перекрикивая коктейль-автомат.

― Я знаю пару Дуайтов, но с другими фамилиями, ― ответила она.

― Этот называет себя по-разному.

― Как он выглядит?

Я описал.

Она подошла ко второму окошку, держа в одной руке гамбургер и картошку, в другой коктейль, и сказала:

― Это мне кого-то напоминает. Надо подумать.

Я кивнул, сел за один из красных столиков под зонтиком с рекламой кока-колы и попытался задуматься, поедая свой завтрак и разглядывая машины и грузовики, мчавшиеся по Триста первой. Очевидно, одним ударом Хэндфорд сделал очень много, потому что на первый глоток холодного коктейля желудок отозвался болью. Я решил, что нужно быть аккуратнее, но все же допил свой стакан.

На другой стороне улицы мужчина с мальчиком лет двенадцати, который в это время должен был бы находиться в школе, вошли в центр китайской медицины, расположенный под танцстудией. По утрам, когда машин на Триста первой было еще мало, я иногда слышал доносившуюся из студии музыку. Я очень любил «Ла ультима ноче» в исполнении Эйди Горма и «Я оставил сердце в Сан-Франциско» в исполнении Тони Беннетта ― мелодии, которые они крутили постоянно. Сейчас в окне виднелись танцующие пары. Инструктор, стройный парень с аккуратной подстриженной бородкой, показывал какие-то латиноамериканские па. Одну руку он держал в воздухе, другую на животе. Пожилая пара внимательно следила за его движениями. Музыки не было слышно.

В торце того же здания помещался магазин автопринадлежностей, слева от него ― если смотреть с моей стороны ― находился оптовый продуктовый магазин и еще левее ― бар «Хрустящий доллар». За баром была танцплощадка, которую я мог рассматривать из своего окна. В бар я ни разу не заходил. Дэйв говорил, что раньше, до того, как уехали «Уайт Сокс», он назывался «Землянка».

― Мистер Фонеска, ― позвала Дон.

Я оглянулся.

― Мистер Фонеска, может, мне мерещится, но, по-моему, я видела человека, которого вы описали. Он заехал сюда на стоянку около часа назад. В грузовике с такой штукой, знаете, чтобы прицеплять машины. Он вылез из кабины и осмотрелся. Я запомнила его, потому что он сначала ничего не брал, только стоял и смотрел по сторонам. Утром было много народу. Потом подошел, взял кофе и...

Сейчас грузовика с прицепом на стоянке не было. Я отправил в рот последний кусок гамбургера, вскочил с максимумом проворства и стравил свой ранний ланч в мусорный бак.

― Скорее всего, я ошибаюсь, мистер Фонеска, ― сказала Дон.

Я посмотрел в глубь стоянки и на свою дверь.

― Я думаю, что нет. Спасибо, Дон.

Я прошел мимо «Гео» к лестнице, туда, где Дуайт возник вчера из кустов. Он мог отогнать грузовик в другое место и ждать меня там же. Но его не было. Возможно, Дон и ошибалась, но боль у меня в животе и тоска по монтировке подсказывали, что, скорее всего, нет. Приоткрытая дверь моего офиса были тому подтверждением.

Вероятно, Хэндфорд хорошо осмотрелся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, и дождавшись, когда Дон отвернулась, поднялся по лестнице и выбил дверь плечом. Это не составило ему никакого труда. Я вошел. В офисе горел свет. Дуайт устроил там настоящий разгром, хотя громить особенно было нечего. Ящики были выворочены из стола, вещи со столешницы ― бумаги, пустой стакан, визитки, о которых я давно забыл, ― сброшены на пол. Во второй комнате все оказалось на месте.

Но Дуайт приходил не для того, чтобы предостеречь меня. Будь это так, он непременно разбил бы экран телевизора монтировкой, которая валялась теперь на пороге между комнатами. Значит, он что-то искал ― и нашел. Единственное, что, по моим представлениям, могло быть нужно ему у меня, ― это мое досье на Адель. Я увидел его на полу поверх других бумаг. В нем была запись, что я отвез Берил к Фло Зинк.

Я повернул свой стул к столу, поднял с пола телефон и нажал кнопку повторного набора.

― Слушаю, ― произнес знакомый голос.

― Фло, это Лью.

― Плохие новости для тебя, Лью, ― сказала Фло. ― Она исчезла.

― Исчезла, ― повторил я.

― Ей позвонили около часа назад. Какой-то парень сказал, что это ты дал ему номер. Спросил, у меня ли Берил. Сказал, что он твой друг, адвокат, который собирается возбудить дело против ее мужа и заставить его открыть, где Адель. Я спросила, хочет ли он поговорить с Берил, а он ответил, что нет, и спросил мой адрес.

Тут до меня дошло.

― Это не был мой друг, ― сказал я.

Дуайт звонил, вероятно, с этого самого места, сидя на моем стуле.

― Я так и поняла. Иначе ты позвонил бы сам и предупредил меня. Или сам дал бы ему мой адрес.

― Что ты сказала ему?

― Что Берил уехала, переселилась куда-то в мотель. Взяла такси и уехала, не сообщив мне куда. Этот паразит повесил трубку. Я велела Берил немедленно собираться, сказала, что мы перевозим ее в более надежное место. Пока она складывала вещи, я вышла вывести машину из гаража, а когда вернулась за ней...

― ...ее уже не было, ― закончил я, прикидывая, стоит ли пытаться склеить маленькую гипсовую уточку, которую я держал на столе в качестве талисмана.

― Она ушла. Я кинулась ее искать, объездила все вокруг ― ничего. Лью, мне кажется, пора звонить копам. Этот гад охотится за ней, и бедняжка совсем потеряла голову.

― Может быть, ты права.

― Прости меня, Лью. Это я просрала все дело.

― Нет, ты ни при чем, ― ответил я, складывая половинки уточки. ― Ты же поняла, что происходит. Только знаешь, Фло, может быть, тебе стоит пока уехать из дома?

― Льюис, ― проговорила она, ― я бы хотела, чтобы этот подонок явился сюда. Я дала бы большие бабки, чтобы он сюда пришел. У меня в руке большая пушка, и, если он явится, я продырявлю его на фиг вместе с дверью.

― Не самая удачная идея, ― сказал я.

― У меня есть деньги, Льюис, и самый классный адвокат в мире. Господи, только бы он приехал!

― Он водит грузовик, «Форд» с прицепным крюком, ― сказал я.

― Еще один вопрос.

― Я ответил бы «пли», но в данных обстоятельствах...

― Несмотря на твою грустную рожу, у тебя отличное чувство юмора, Лью. Вопрос другой: есть ли у него мой адрес? В телефонной книге нет моего имени.

Я посмотрел на то, во что превратились мои карточки с адресами и сказал:

― Думаю, есть.

После того как Дуайт Хэндфорд прочел досье на Адель и узнал, что я отвез Берил к Фло, ему оставалось только найти ее адрес в записной книжке на столе.

― Сколько нужно времени, чтобы доехать от тебя до меня?

― Четверть часа, чуть больше, ― ответил я.

― Он звонил больше часа назад. Чего же он ждет?

― Хороший вопрос, Фло. Может быть, тебе лучше все-таки уехать из дома.

Я знал, что она ответит.

― Берил испугалась, действительно испугалась. Он уже бил ее. Он действительно опасный ублюдок.

Это я знал и без Фло, поэтому сказал только:

― Закройся на ночь покрепче. Я буду звонить тебе.

― Ты поедешь искать Берил?

― Поеду.

Снаружи послышался звук размеренных шагов по бетонному полу. Я повесил трубку, взял монтировку и повернулся к двери. Кто-то распахнул ее. Я надеялся, что мой гость безоружен. Так оно и было.

― Эймс, ― сказал я.

Так же невозмутимо, как всегда, он произнес:

― Я пришел еще повозиться с кондиционером.

Он посмотрел на кондиционер, и я тоже взглянул на него ― в первый раз после того, как вернулся. Его стенка была вдавлена внутрь.

― У тебя что, бешенство? ― спросил Эймс, кивая на монтировку и оглядывая комнату.

― Нет, ― ответил я, ― были гости. Муж Берил Три. Он кое-что искал.

― И нашел?

― Нашел.

Эймс кивнул, как будто для него это было очевидно.

― Про кондиционер можешь теперь забыть, ― сказал он. ― Уже и вчера-то, хотя он еще дышал, шансов было немного.

― Устроим ему достойные похороны, ― согласился я, садясь за стол и прикусывая нижнюю губу.

― У тебя что-то болит?

― Это тоже его работа. Вчера вечером он убеждал меня перестать искать его дочь и убрать Берил из города, а теперь организовал весь этот бардак и облегчил кончину кондиционера.

Эймс кивнул и сказал:

― Я подумаю, что еще могу для тебя сделать.

Я снова хотел посоветовать Эймсу выкинуть это из головы, но он считал себя обязанным мне. Для того чтобы уважать самого себя, он должен был выплачивать мне свой долг.

― Я подумаю о...

Зазвонил телефон. Я был уверен, что знаю, кто звонит, ― но снова ошибся.

― Алло.

Эймс начал подбирать вещи с пола. Я не останавливал его.

― Фонеска, ― сказал компьютерный гений Харви. ― Он передал тебе? Я хочу убедиться, что ты получил мое сообщение.

― Кто?! Какое сообщение?!

― Ну, твой партнер.

Эймс поднял с пола какую-то черную штуку. Сначала я не понял, что это, но потом вспомнил. У меня хранилась табличка с именем моей жены с двери ее рабочего кабинета. Эймс прочел надпись, почистил табличку об рукав своей фланелевой рубашки, положил на стол и продолжил уборку.

― Какой еще партнер?

― Ну, я звонил тебе недавно, он снял трубку и пообещал, что все передаст, ― сказал Харви.

― Повтори, я ничего не понимаю. У меня нет никакого партнера.

― Тогда кто же... Ладно, это не мое дело.

― Что ты сказал ему?

― Что у меня есть информация о Мелани Себастьян. Ее машину нашли в аэропорту. Она была на долгосрочной стоянке и, может быть, простояла бы там не одну неделю, но Себастьян объявил ее в розыск. Обнаружили по полицейской проверке. Я нашел отчет в компьютере аэропорта.

― Значит, она улетела, ― сказал я.

― Не думаю, ― возразил Харви. ― Я смотрел списки пассажиров на Мелани Себастьян, на Мелани Леннелл и на любую Мелани, которая могла улететь со вторника до сегодняшнего утра. Никого не нашел. Да я, впрочем, и не надеялся. Затем просмотрел всех женщин с инициалами М.Л. или М.С. ― тоже ничего. А ты знаешь, что для покупки билета предъявляются документы.

― Знаю, но внимательно ли там смотрят...

― Одни да, другие нет. Дальше рассказывать?

Харви был доволен собой. Я ― нет. Но мне нужна была его помощь. Я наблюдал за действиями Эймса и слушал Харви.

― Потом я проверил всех женщин, которые платили за билет наличными, поскольку ни на одну из ее кредиток билеты не покупались. Опять ничего. Знаешь, что я сделал после этого?

Я, пожалуй, знал, но не хотел портить удовольствие Харви.

― Просмотрел такси из аэропорта по всем направлениям с пассажиром-женщиной. При том что в этом городе людей либо встречают на машинах, либо их ждут собственные, для такси в аэропорту немного работы в любой день и в любую погоду.

Мне захотелось напомнить ― «аренда машин», но я сказал только:

― И опять ничего?

― Ничего. Теперь аренда машин. Я нашел ее, странницу. Среда, вечер, женщина взяла «Неон» в сети «Баджет». Показала карточку с фото, оставила залог наличными. У тебя есть чем писать?

В кармане у меня оказалась белая шариковая ручка с зеленой надписью «Ринокорт». Не помню, где я ее взял. Теперь все помещают на ручках рекламу и раздают их. Я не покупал ручек уже лет пять. Я отыскал конверт на столе и сказал:

― Записываю.

― Номер штата Джорджия. Лицензия «шестьдесят шесть тысяч восемьсот восемьдесят четыре джей». Теперь у тебя осталось три вопроса, так?

― Так, ― согласился я, глядя, как Эймс с горсткой мелкого мусора в руке осматривает пол в поисках еще какой-нибудь скрепки.

― Нужен веник, ― сказал он.

Я закрыл трубку рукой:

― Можно попросить в «ДК».

Эймс кивнул и вышел. Харви продолжал:

― Вопрос номер один: на сколько дней она взяла машину? Ответ: на десять дней. Вопрос номер два: где она собиралась вернуть ее? Ответ: здесь же в аэропорту. Вопрос номер три: чьи документы она предъявила? Ответ: Кэролайн Уилкерсон. Ее водительские права. Ты видел фотографии Кэролайн Уилкерсон в «Геральд трибюн»?

― Видел ее саму не далее как сегодня утром.

― Я сравнивал компьютерные фотографии с идентификационных карточек той и другой, ― сказал Харви. ― Надо быть слепым, чтобы их перепутать!

― Значит... ― Я взглянул на часы.

― Значит, какой-то умелец с приличным компьютером и цветным принтером наклеил фотографию Мелани Себастьян на карточку Кэролайн Уилкерсон и снова заламинировал.

― Ты знаешь людей, которые могли бы это сделать? ― спросил я.

― Некоторых знаю, но их, конечно, гораздо больше. Этот путь нас к ней не приведет.

― Спасибо, Харви.

― Я буду продолжать, ― сказал он.

― Ты достаточно сделал.

― Это страшно занятно, а мне нужны развлечения.

― Тогда развлекайся. Позвони, если что-нибудь найдешь.

Я повесил трубку и посмотрел на табличку с именем жены. Я вспомнил, как она смотрелась на двери. Вспомнил, как жена выходила ко мне из-за этой двери, улыбаясь и отбрасывая волосы назад, как... Как у Мелани Себастьян оказались права Кэролайн Уилкерсон?

Теперь я знал очень много. Мелани Себастьян водит новый красный «Неон». Она находится где-то на расстоянии автомобильного переезда от Сарасоты или же осталась в городе. Почему?

Я потянулся за телефоном и досье на Мелани Себастьян, которое Дуайт просмотрел и бросил. Непохоже было, чтобы он что-то из него взял. Для чего это могло быть ему нужно? Он не разыскивал Мелани. Ее разыскивал я. Он искал Берил Три. Я набрал номер Кэролайн Уилкерсон. После шестого гудка включился автоответчик, на этот раз говоривший ее голосом. Текст был простой: «Оставьте, пожалуйста, сообщение». Я попросил ее перезвонить мне; на случай, если она потеряла мою визитку, повторил свой номер.

Эймс вернулся с веником и совком и принялся за работу. Я продолжал наблюдать за его действиями. Если верить его рассказу, некогда он владел тремя миллионами. Теперь он убирал со столов в баре, прибирал мою комнату и говорил, что доволен жизнью. Я ему верил.

― Эймс, мне нужно найти Берил Три.

― Разве она не у Фло?

― Она сбежала. Муж выследил ее.

Я показал на бумаги, объясняя как.

― Надо найти ее, ― сказал он, продолжая подметать. ― Она мне понравилась.

― Тогда отправляемся искать ее и ее дочь.

― Адель, ― сказал он.

― Адель, ― повторил я.

― Хорошее имя. А ты способен куда-то ехать? Вид у тебя неважнецкий.

― Дуайт подпортил.

Я встал, потирая живот.

― Скотина.

― Именно. Но мне нужно как можно быстрее прийти в себя. Вечером у меня свидание.

Эймс перестал подметать и посмотрел на меня.

― С женщиной?

― С женщиной, ― ответил я, засовывая конверт с номером машины Мелани Себастьян в карман рубашки.

― И ты уверен, что выдюжишь? ― спросил он.

― Нет, ― сказал я. ― Но постараюсь.

Я посмотрел на него, а он на меня и потом на табличку с именем моей жены.

― Постараться стоит, ― сказал он. ― Знаешь, для чего нужно стараться?

― Для чего?

― Чтобы жить.

7

Берил Три могла остановиться в любом из шести десятков мотелей Сарасоты, не говоря уж о Брейдентоне. Поиски ее в мотелях заняли бы слишком много времени. Лучшим способом найти Берил было найти Дуайта, или Адель, или их обоих.

Я позвонил Карлу Себастьяну и сказал, что у меня есть новости.

― Правда? ― загорелся он. ― Где она?

― Мне нужно приехать и поговорить с вами.

― Конечно, конечно... Но сегодня у меня деловой обед... Сейчас около четырех. Вы можете быть в баре на Марина Джек через полчаса?

― Через полчаса, ― согласился я.

Я не очень хорошо понимал, как должен одеться для встречи с Салли Поровски, но, принимая во внимание свои планы, надел чистые синие брюки, голубую рубашку и красный шелковый галстук и отправился на Марина Джек.

Уже через пять минут я припарковал машину между синим «Мерседесом» и переваривающим обед пеликаном и пошел в сторону пирса. По обе стороны пирса на волнах пролива плясали прогулочные катера. Галдели чайки. На пирсе и пустых лодках сидело несколько пеликанов, неподвижно глядя на воду. Один их сородич, кружившийся над водой, высмотрел что-то и неуклюже нырнул прямо под катер с названием «Мертвые души». Кто-то, наверное Дэйв, рассказывал мне, что пеликаны ныряют с открытыми глазами, а так как глаза у птиц не защищены, то они под старость слепнут.

На круглой площадке перед рестораном швейцары руководили парковкой прибывающих машин. Я поднялся по ступенькам, обогнав супружескую пару с девочкой-подростком. Девочка шла со скучающим видом, показывая, что ей не интересны ни ее родители, ни то, что ее ожидает. Походка ее демонстрировала родителям, что она не собирается привнести оживление в семейный обед. Я прошел мимо них, когда отец семейства проверял, ждет ли их заказанный столик. Выражение лица девочки соответствовало ее походке. Она была примерно ровесницей Адели Три. Я подумал о том, где могла сейчас находиться Адель и с кем она могла обедать.

Интересно, как реагировала бы эта пара, если бы завтра их дочь пропала из дома? Страх, тревога, невозможность до конца поверить, что ребенок исчез. И чувство вины, в любом случае чувство вины. Психоаналитики с тысячей мандолин могут петь вам, что вы ни в чем не виноваты, но вы будете знать, что виноваты. Вы всегда будете думать, что могли что-то сделать, что-то сказать иначе.

Карл Себастьян мог храбриться сколько угодно, но химера, именуемая чувством вины, цепко сидела у него на плече и смеялась, закинув голову и показывая острые зубы. Маленький чертик вины прятался в сумочке Берил Три, время от времени высовываясь и нашептывая о том, что могло быть и не было сделано. Я знал и этого черта, и эту химеру. Не очень близко, но мы были знакомы.

В зале ресторана было шумно. Справа от входа находился бар, за ним ― обеденный зал, а дальше открывался вид на бухту и набережную Лидо.

Карл Себастьян сидел за столиком бара. Он сидел один, со стаканом в руке, глядя на меня. Я сел рядом с ним.

― Что у вас есть? ― спросил он.

Я чуть не ответил: «Чувство юмора» или «Желание, чтобы со мной разговаривали цивилизованно», но сдержался.

Его белый пиджак, черная рубашка с белым галстуком и белые брюки с идеально отглаженными стрелками были безупречны. Из кармана даже выглядывал черный носовой платок.

Я посмотрел на него и улыбнулся. Или постарался улыбнуться.

― У вас что-то болит, ― сказал он. ― Вы...

― Это не связано с вашим делом.

― Извините меня. ― Себастьян поднял руку, чтобы пригладить волну своих седых волос, но передумал. ― Мне как-то... не знаю. Я не могу работать. Не могу... Вы выпьете что-нибудь? У меня «Кровавая Мэри» с лимоном. «Ви-восемь» у них сегодня почему-то нет.

― Я возьму то же самое, ― сказал я.

Карл Себастьян посмотрел поверх моего плеча, сделал еле заметное движение левой рукой, и появился официант. Себастьян заказал коктейль мне и еще один себе.

― Может быть, она все еще в городе или в окрестностях, ― сказал я.

― Это хорошо.

― Она не пользуется ни своими кредитными карточками, ни банковским счетом. Она могла, конечно, открыть новый счет под другим именем, но я не вижу в этом смысла. Мистер Себастьян, мне кажется, ваша жена не хочет, чтобы ее нашли. Во всяком случае, пока. Она не убегает, но и не хочет быть найденной. У меня есть достаточное доказательство, что она планирует на некоторое время остаться в этих краях. Я думаю, она может вернуться сама, позвонить вам или связаться с вами через подругу. Обычно в подобных случаях люди поступают так.

Он покачал головой.

Я сидел, вслушиваясь в какофонию звуков и глядя на солнечные блики на волнах.

― Я не хочу думать о том, с кем она может быть, ― сказал он, ― чем она может быть занята. Я не могу спать. Не могу работать. Найдите Мелани.

Я пожал плечами и посмотрел на стакан «Кровавой Мэри» с лимоном, который поставил передо мной официант.

― Хорошо, ― сказал я. ― Она наняла машину. Возможно, мне удастся выследить ее. Есть и другие ниточки.

― Милый доктор Грин, ― сказал он со всем сарказмом, на какой был способен.

― Вероятно, ― ответил я. ― Вы действительно думаете, что ваша супруга может быть с ним?

― Да, ― с нажимом сказал он, глядя мне в глаза.

― Он утверждает, что он гей, ― сказал я.

― Я знаю, ― ответил Себастьян. ― Он врет.

― Прикидывается гомосексуалистом? ― спросил я, отхлебывая из стакана.

― Почему бы нет? К нему попадают клиенты-гомосексуалисты. К нему приходят женщины, которые чувствуют себя свободнее с голубым, чем с...

― ...женолюбом вроде вас и меня?

― Вы смеетесь надо мной, Фонеска, ― сказал он.

― Нет, извините меня.

― Мне продолжать, или вы хотите поухмыляться?

― Я не ухмыляюсь.

― Джеффри Грин приманивает женщин-клиенток, которые чувствуют себя с ним раскованно, а потом соблазняет их. Может быть, они думают, что обращают его на путь истинный.

― А может быть, он действительно гей, ― сказал я.

― А может быть, он тот, кем его хочет видеть его клиент, ― подхватил Себастьян. ― Я думаю, что он знает, где Мелани. И я хочу найти ее. Я уверен, что решу проблему, если она только согласится встретиться со мной и все обсудить.

― Я буду продолжать поиски.

Он откинулся на спинку и произнес:

― Хорошо.

Я допил свой коктейль, встал и сказал, что мне пора. Мой собеседник посмотрел на часы и тоже сказал, что должен ехать. Он положил на стол двадцать долларов, мы прошли сквозь сигарный дым и взрывы хохота, спустились по лестнице и вышли на улицу. Себастьян кивнул одному из молодых швейцаров, который тут же отправился искать машину.

― Найдите мне ее, Фонеска, ― проговорил он, кладя мне руку на плечо.

Я кивнул и направился по пирсу к стоянке. Теперь чаек было больше, а пеликаны исчезли.

Квартира Салли Поровски находилась в одном из двухэтажных комплексов, состоящих из шести или семи корпусов. Большая автостоянка, газоны, кусты и деревья, включая несколько пальм, выглядели очень ухоженными.

Дом я нашел легко. Таблички с адресами, написанными крупными золотыми буквами, легко читались в вечерних огнях. Когда я подошел к двери, из-за нее доносились голоса. Мужской голос я узнал сразу: Харрисон Форд. Я нажал кнопку звонка и подождал. Внутри послышался мальчишеский голос:

― В дверь звонят. Наверное, это Кевин Костнер к тебе, мам.

― Майк, может быть, совершишь жест доброй воли?

Еще через пару секунд дверь открылась. Передо мной стоял долговязый подросток в голубой футболке, тысячу раз стиранных джинсах и босиком. У него были длинные волосы и серьга в левом ухе. Он смотрел на меня молча.

― Меня зовут Лью Фонеска, ― сказал я, протягивая руку.

Он пожал ее и продолжал стоять, держась за дверь.

― Мне можно войти? ― спросил я.

― Конечно. ― Шагнув к дивану у стены и плюхнувшись на него, он закинул ноги на низкий кофейный столик и устремил глаза на экран телевизора, где Харрисон Форд карабкался по крыше.

Я стоял в небольшой уютной гостиной с мягким ярким диваном, креслом, кофейным столиком темного дерева и цветами в подвесных кашпо на стене. На полу лежал серый палас. Очевидно, во всех квартирах дома полы были выстелены такими паласами. Гостиная и находящаяся за ней столовая были чистыми и опрятными.

Я закрыл за собой дверь и произнес:

― «Неистовый».

― Ага, ― буркнул Майк.

― Какой твой любимый фильм с Фордом?

Он посмотрел на меня и спросил:

― А вам интересно?

― Ну да. Мне же надо как-то убить время, пока твоя мама не придет мне на помощь. Нам обоим будет проще, если мы найдем о чем поговорить. Мне больше всего нравится «Свидетель».

Майк кивнул и снова повернулся к телевизору. Форд чуть не сорвался с крыши.

― Еще мне нравится первый «Индиана Джонс», ― сказал я.

― Угу, ― буркнул Майк.

― У меня есть оба фильма на кассетах, ― сказал я.

― У нас мало места для кассет, но видик есть.

― Ты можешь брать у меня кассеты.

― Это зависит от того, будет ли у вас еще свидание с матерью.

― Скорее всего, конечно, нет, но может быть. Я живу за «ДК», на Триста первой.

― Да? ― Он посмотрел на меня. ― Я там часто бываю. Вы там обедаете?

― Каждый день, ― сказал я.

― Ну ни фига себе... О, черт, я обещал матери не говорить «ни фига себе», а то...

― А мне это по фигу, ― сказал я.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

Из столовой поспешно вышла Салли, надевая сережку.

― Извините меня, пожалуйста, ― сказала она.= ― Только что вернулась домой с вызова... Я говорила вам. Вы познакомились с Майком?

― Да.

― Вы сказали ― одеваться просто. Я так и сделала.

На ней было свободное платье с поясом, туфли без каблуков и серебряные серьги. Волосы она уложила как-то особенно пышно и подкрасилась ярче, чем накануне. Она выглядела великолепно.

― Я готова, ― сказала она.

Майк, всецело поглощенный телевизором, шевелил пальцами на ногах.

― И я готов, ― сказал я.

Это была неправда, и у меня было чувство, что неправду говорит и она.

― Еще одно, ― вспомнила Салли, обернулась и позвала: ― Сьюзан!

Открылась вторая дверь, и вошла девочка лет девяти в обрезанных джинсах, зеленой блузке и кроссовках. Очень хорошенькая, с длинными темными волнистыми волосами, очень похожая на мать.

― Сьюзан, это мистер Фонеска, ― сказала Салли.

― Фонеска, ― повторила девочка. ― А в Италии есть евреи?

― Есть, ― ответил я, ― но я не из их числа.

― Я тебе говорил, ― бросил Майк, не поворачиваясь.

― Рад был познакомиться с вами, Сьюзан, Майк, ― сказал я.

― А у вас есть кассета с «Секретными материалами»? ― спросил Майк.

― Нет, ― ответил я. Салли уже вела меня к двери.

Майк пожал плечами.

― Можно мне посидеть до десяти? ― спросила Сьюзан вкрадчивым голоском.

― До девяти. В девять в постель и выключить свет. Завтра в школу. Ты слышишь это каждый вечер, пора бы запомнить.

― Но сегодня ведь не как всегда, ― сказала девочка, взглядывая на меня.

― В девять часов. Майк?

― В девять, ― рапортовал сын. ― А когда ты придешь?

― Не поздно, ― ответила Салли.

― Вы похожи на того актера, который играет плохих, ― сказала мне Сьюзан. ― Ну, вы знаете.

― Стэнли Туччи, ― подсказал Майк, не глядя в мою сторону. ― Он еще играет в комедиях.

― Как-как? ― переспросила Сьюзан. ― Туча?

― В девять в постель, ― сказала Салли, проталкивая меня в дверь и закрывая ее.

― Ну как? ― спросила она.

― Что?

― Это был тест номер один.

― Пожалуй, они мне понравились, ― сказал я. ― А вы тоже находите, что я похож на Стэнли Туччи?

― Немножко есть, ― произнесла Салли, идя за мной к машине. ― Куда мы направляемся?

― Я знаю место, где хорошо готовят пиццу, ― предложил я. ― Потом я хочу задать вам несколько вопросов, а потом, мне кажется, мы могли бы поискать Адель Три.

― Занятная программа, ― усмехнулась Салли.

― Извините меня, ― сказал я. ― Я хотел пошутить.

― Вовсе нет, ― ответила она. ― И я в самом деле хотела бы найти Адель. А любите ли вы пиццу с анчоусами?

― С анчоусами я люблю все что угодно, ― сказал я.

― Это был тест номер два.

Ресторан «Пицца золотая корочка» был довольно уютным местом. Небольшой, многолюдный, с кабинками по обеим сторонам и столиками в середине. Там разрешалось курить, но запах табака заглушали ароматы из открытой кухни за стойкой в глубине зала. Официантки были любезны и исполнительны, а пицца не хуже, чем в Чикаго. Моя мать работала поваром итальянской кухни только потому, что была итальянкой. Но сама она предпочитала классические американские блюда: бифштекс, жареную курицу, жареную рыбу и куриный суп с клецками. Последнее пристрастие казалось необъяснимым, но суп все равно нам очень нравился.

Все это я рассказал Салли, которая была профессиональным слушателем не хуже, чем я. Казалось, что ей интересно, и вопросы она задавала уместные и в нужный момент. Только в отличие от меня Салли ― оживленная, доброжелательная ― с удовольствием рассказывала сама. Я же принадлежу к типу скорее молчаливому, сопереживающему. Я всегда как будто хочу сказать: «Я сочувствую вашей беде. Я вас внимательно слушаю. Я хотел бы еще чем-нибудь вам помочь». Но по сравнению с моим отцом я великий балагур. Отцовский вечерний разговор с матерью звучал примерно так: «Ты в порядке? Дети в порядке?» «Да», ― отвечала ему мать. Иногда за ужином мать рассказывала о смешных и грустных случаях из жизни семьи. Отец ел, кивал и молчал. Меня он гладил по голове не меньше двух раз за вечер до тех пор, пока я не начал самостоятельную жизнь и не ушел из дома. Сестру он целовал в темя дважды в день: когда приходил с работы и когда она уходила спать.

Когда мы отправлялись спать, он обычно говорил: «Хороших снов. Если увидите плохой сон, проснитесь и попробуйте еще раз». Мать утверждала, что это старая итальянская поговорка, но он всегда произносил ее по-английски. И отец и мать говорили по-итальянски, хотя родились в Америке.

Все это я тоже рассказал Салли, пока мы ели разделенную пополам большую пиццу с луком и двойной порцией анчоусов.

Салли приехала в Сарасоту двенадцать лет назад с мужем, которого звали Мартин, Мартин Хершел Поровски. Он любил, когда его называли Джеком, потому что восхищался Джоном Кеннеди. Девичья фамилия Салли была Фельдман. Они приехали в Сарасоту потому, что Джека, инженера по профессии, перевели в находящуюся здесь лабораторию для работы над военной правительственной программой. Он погиб на работе, но Салли в точности так и не узнала, что за несчастный случай стал причиной его смерти. Она получила компенсацию в размере 120 тысяч долларов и 150 тысяч по страховке. Деньги были отложены на образование детей, и Салли их не трогала. Она работала и проводила все свободное время со своей матерью в Дейтоне, в штате Огайо. С тех пор как Джек погиб, она ни с кем не встречалась.

Все это она рассказала мне за кофе с так же разделенным пополам канноли.

― Почему вы сказали «да»? ― спросил я.

― Насчет сегодняшнего вечера?

Я кивнул, как мой отец. Салли вздохнула и в поисках ответа устремила взгляд в чашку с кофе.

― Вы показались мне надежным человеком. Мне приходится встречаться с массой людей ― хороших, плохих, грустных, подавленных. Обычно я вижу людей сразу. Может быть, это интуиция. А может быть, интуиция ― это просто опыт. Вы показались мне грустным, надежным, подавленным. Безобидным.

– Некоторые люди, ― сказал я, ― находят, что я похож на Ричарда Гира [5]. Дай им Бог здоровья и процветания.

Она улыбнулась.

― Еще говорят, что у меня сардонический юмор, ― продолжал я. ― Я демонстрирую его изо всех сил в надежде произвести на вас впечатление. Я не встречался ни с одной женщиной с тех пор, как погибла моя жена.

― Мы очень похожи друг на друга, ― проговорила она. ― Вы сказали, что собираетесь разыскать Адель. Если интуиция меня не обманывает, мы едим здесь эту пиццу и рассказываем друг другу о своей жизни не потому, что вы хотите получить от меня какую-то тайную информацию.

― Нет, ― сказал я. ― То, что я хочу спросить у вас, я мог бы спросить у вас на работе или по телефону. Ответы были бы теми же.

― Спрашивайте, ― произнесла она, отбрасывая волосы назад почти так же, как делала моя жена.

Я молчал.

― В чем же дело? ― удивилась она.

― Извините, я путешествовал в прошлое. Но уже вернулся. Что произошло с этой Аделью? И с Дуайтом?

― Ничего особенного. Она стала прогуливать уроки. А по вечерам торговала собой на Норт-Трэйл. Отца вызвали в суд. Она жила у него. Суд велел нам взять это дело. Дуайт Хэндфорд, который называет себя Прескоттом, ― живое свидетельство ошибок Бога или Дарвина. Адель очень умная, хорошая девочка. Она сказала, что не будет прогуливать уроки и выходить на Трэйл. Сказала, что хочет остаться с отцом. Он тоже заявил, что хочет, чтобы дочь жила с ним.

― Но ведь...

― Прямых улик не было, ― сказала она. ― Только подозрения и то, что Дуайт сидел в тюрьме за изнасилование ребенка. Я думаю, Адель боится его. Мне кажется, она и хочет и не хочет жить с ним. Возможно, он ее шантажирует. В общем, все непросто. Я думаю, Дуайт начал совращать Адель, когда она была еще маленькой, и продолжил, когда она приехала искать его в Сарасоте. Ей хочется радовать папочку.

― И суд постановил, что она может остаться с ним, ― сказал я.

― Да. Никто не знал, что ее мать жива. Суды отправляют детей домой во всех случаях, когда это возможно. В независимости от того, что совершили в прошлом их родители, в независимости от того, что многие дети снова подвергаются насилию.

― Но теперь есть Берил, ― сказал я.

― Теперь есть Берил, но, что бы ни постановил суд, Адель умна, самостоятельна и сможет снова убежать к отцу.

― Попробовать стоит в любом случае, ― сказал я.

― Попробовать стоит, ― согласилась она.

― Итак, ― сказала Салли после паузы, ― я дам вам адрес Дуайта, настоящий адрес, а не тот, который он назвал в школе, и мы отправимся на Норт-Трэйл, потому что, если вы найдете Адель, я буду вам нужна.

― Именно так.

― Вы знаете, как развлечь девушку на первом свидании, ― сказала она.

― Ричард Гир, ― сказал я.

― Стэнли Туччи.

― Говорят.

Граница Брейдентона и Сарасоты находится севернее аэропорта, Нового колледжа и Центра исполнительских искусств «Азоло» на Норт-Тамайами-Трэйл. Сарасота ― по-настоящему культурный город. В нем есть музей изобразительных искусств, пять театров, в одном из которых ставятся только мюзиклы, огромный концертный зал, балетная и оперная труппы.

Возле первого телефона-автомата у мотеля «Теплый бриз» через дорогу от гостиницы «Харкурт» ничто не напоминало о культуре с большой буквы. Мы проверили будку, номер был не тот. Салли зашла в мотель, чтобы задать кое-какие вопросы.

Пока я ждал снаружи, какая-то проститутка приняла меня за клиента.

― Вы не скучаете? ― спросила она.

Это была крашеная блондинка с грустными глазами, грубой кожей и плоской грудью.

― Спасибо, нет, но хочу спросить, не знаете ли вы вот эту девушку.

Я достал из бумажника фотографию Адели и протянул ее девице, которая выглядела не намного старше нашей беглянки.

― Славная малышка, ― сказала она равнодушно, возвращая мне карточку. ― А ты коп? Я думала, что знаю всех копов в городе. Новенький?

― Я не коп, ― ответил я. ― Просто ищу девочку по просьбе ее матери и хочу кое о чем ее спросить.

― А я думала, ты коп. Их тут куча была неделю назад.

― А что случилось?

― Да что я тебе, обязана, что ли? Хочешь поговорить ― десять баксов.

Я убрал фотографию Адели в бумажник и вынул купюру. Она взяла ее.

― В «Желтом солнце» кого-то замочили, там, через дорогу. Копы перетрясли всех девушек, расспрашивали, ничего не нашли.

Мимо нас пролетали машины. Одна остановилась. Из окна выглянул подросток с бесцветными волосами и крикнул:

― И это все, на что ты способен, парень? Ну и бедолага! ― И умчался.

Девушка сжала зубы, втянула воздух с силой и попыталась снова завести свою игру.

― Может, еще пять? ― спросила она.

Я покачал головой.

― Тяжелые времена, ― сказала девушка, засовывая десятку в карман платья. ― Ее зовут Сюзанна, по крайней мере тут, на Трэйле. Работала от «Лингер лонгер».

Она кивнула через плечо. На другой стороне Тамайами-Трэйл, за двумя другими мотелями, виднелась неоновая вывеска. Вспыхивающая стрелка указывала на мотель «Лингер лонгер».

― И что? ― спросил я.

― А потом перестала, ― сказала девица, пожимая плечами.

― А кто был патрон?

Она снова пожала плечами и посмотрела через шоссе в пустоту.

― Это не стоило десяти долларов, ― сказал я.

― Все, что могу предложить, ― отвечала она. ― Я же говорю, тяжелые времена.

Салли вышла из «Теплого бриза». Увидев ее, девушка отвернулась и пошла, делая вид, что никуда не спешит.

― Есть что-нибудь? ― спросил я.

― А вы узнали что-нибудь от Джин Энн?

Я посмотрел, как девушка скрывается между огнями мотелей.

― Да.

― Это не моя, ею занимается Медино Гуттьерес. Я передам ему, что она опять здесь.

― Адель называет себя Сюзанной и работает у мотеля «Лингер лонгер». Но в последнее время ее не видели.

Мы переехали к «Лингер лонгер». Напротив него также стоял телефон-автомат. Номер был тот самый, с которого Адель звонила матери.

― План действий такой, ― сказал я, глядя на Салли. ― Я войду один, вы останетесь здесь. Если она увидит вас в окно, она может убежать. Когда я найду ее, я приду за вами.

― А что вы будете делать, когда найдете ее? ― спросила она.

― Буду говорить с ней. А вы?

― Кое-что добавлю, ― сказала она. ― Я могу распорядиться, чтобы ее арестовали за работу на улице: она несовершеннолетняя. Но могу сделать так, что об этом не останется записи в ее деле. У меня есть друзья в соответствующих местах. Ей будет лучше в колонии для несовершеннолетних, чем здесь, и, может быть...

― Значит, так и поступим, ― проговорил я, открывая дверь.

― Будьте осторожны, Лью, ― сказала она, дотрагиваясь до моей руки.

Я кивнул, изобразил что-то вроде успокаивающей улыбки и вышел из машины.

Стеклянная дверь администратора мотеля сообщала, что в «Лингер лонгер» принимают карточки «Американ экспресс», «Мастер-кард», «Виза», «Дискавер» и говорят на немецком, испанском, французском и канадском языках. Кроме того, она сообщала, что администратор не принимает на хранение наличных денег. Я толкнул дверь и вошел. В комнате не было ни кресла, ни стула. В углу стояла кофеварка с пенопластовыми стаканами. За низкой стойкой сидел подросток и читал книгу. Он поднял голову и спросил:

― Что вам угодно?

― Почему не говорите по-итальянски? ― спросил я.

― Простите?

― На двери написано, что у вас говорят по-немецки, по-французски и по-испански. Почему не говорят по-итальянски?

― Не знаю. Может быть, итальянских туристов не бывает.

― А вы говорите по-немецки, по-французски и по-испански?

― Немного.

Он снял свои большие очки и встал, вежливо улыбаясь.

Я достал бумажник и фотографию Адели и протянул ему. Он снова надел очки.

― Сюзанна, ― сказал он. ― Она останавливалась здесь... пару месяцев назад. А она что-нибудь натворила?

― Ее ищет мать.

Он наклонил голову набок, еще раз взглянул на карточку и отдал ее мне.

― Вы не коп. Если вы из отдела по делам несовершеннолетних или частный детектив, мне нужны ваши документы.

― Я не из отдела и не частный детектив. Я служащий суда по доставке документов.

Я развернул бумажник и показал свою карточку с фотографией.

Мне не верилось, что запечатленная на ней физиономия умирающего с полузакрытыми глазами имеет какое-то отношение ко мне, однако у подростка за стойкой не возникло на этот счет никаких сомнений.

― Вы привезли бумаги на Сюзанну?

― Нет, ― сказал я. ― Ее ищет мать. Я друг ее матери.

Мальчик немного подумал, потер правой рукой о стойку, глубоко вздохнул и сказал:

― Я думаю, она в одном из клубов в Порт-Шарлотт. Она певица.

― У вас тут очень много певиц, называющих себя одним именем.

― Да, поразительно много! ― сказал он. ― В прошлом году, когда я только начал тут работать, здесь было множество терапевтов-массажистов с одним именем.

― Вам нравится Сюзанна, ― сказал я.

Он опять подумал и сказал:

― Пожалуй, да. Я учусь в Новом колледже. Здесь неплохо платят и можно читать, заниматься, а иногда даже попрактиковаться в испанском, немецком или французском с туристами, которые не поняли, в какого рода мотель они попали.

На этот раз я молчал действительно долго. Он смотрел в окно на проносящиеся машины.

― Не помогут ли вам пять долларов вспомнить еще что-нибудь, что навело бы меня на ее след?

― Нет, ― сказал он, глядя на меня и надвигая очки на нос. ― Она работала на Тилли. Комната номер пять, он сейчас там. Если он спросит вас, как вы его нашли, скажите, что поймали девушку по имени Элспет, высокую крашеную блондинку, короткие волосы, толстые губы, средний бюст. Элспет сбежала от Тилли три недели назад и вернулась в Сан-Антонио.

― Спасибо, ― сказал я.

― Не думаю, что я оказал вам любезность. Советую вам найти себе помощника, прежде чем встречаться с Тилли. Я бы хотел, чтобы вы разыскали Сюзанну. Она напоминала мне красивую птицу с перебитым крылом, которую мы с сестрой нашли, когда я был маленьким. Птица была ранена, но все время норовила больно клюнуть.

Я вышел обратно в темноту, озаренную неоновыми огнями, и сказал Салли, чтобы она оставалась в машине. Комната номер пять находилась в углу мотеля, имевшего форму буквы Г. На заасфальтированном дворе стояли две машины: одна из них ― синий «Фиат» ― перед комнатой номер пять.

Я постучал.

― Кто? ― спросил голос из комнаты.

― Сеймур, ― ответил я.

― Какой еще Сеймур?

― Просто Сеймур, ― сказал я. ― Одно имя. Как у певиц.

На меня посмотрели через глазок.

― Вы коп?

― Меня все это спрашивают, ― сказал я. ― Нет, не коп. Мне только надо задать вам пару вопросов, и я уеду.

― Каких вопросов?

― О Сюзанне. Ее ищет мать.

― Я тоже ее ищу, ― сказал он, открывая дверь.

― Тилли? ― спросил я.

― Заходите, ― ответил он.

Я вошел, и он закрыл дверь. Это был поджарый красивый черный, едва ли старше двадцати пяти лет, около шести футов ростом, в чистых джинсах и отглаженной белой рубашке с длинными рукавами.

Я осмотрелся. Комната, как все комнаты в мотелях, не похожая на постоянное жилье.

― Я не живу здесь, ― сказал он, угадывая мои мысли. ― Зачем вы ищете Сюзанну?

― Ее мать приехала в город. Она хочет забрать свою дочь домой.

― Мать? Домой? У нее нет матери, она умерла.

― И вы были так добры, что дали ей приют.

― Эй, она достаточно взрослая, чтобы...

― Ей четырнадцать лет, ― сказал я. ― Вы хотите поговорить со мной или с сотрудником отдела по делам несовершеннолетних, который сидит у меня в машине?

― Одну минутку.

Он чуть-чуть приоткрыл занавеску, выглянул наружу и увидел Салли в «Гео» на стоянке.

― Ее ищет мать, ― повторил я.

― И я тоже.

Я пропустил это мимо ушей.

― Хотите выпить? ― спросил он. ― Я сам не пью, но у меня есть в холодильнике, для гостей и посетителей.

― Спасибо, нет.

― Как вам угодно. ― Он подошел к маленькому коричневому холодильнику в углу комнаты, достал банку «Маунтин дью» и сел на потертый рыжий двухместный диван. Я остался стоять.

― Сюзанна сбежала от вас, ― сказал я. Он засмеялся и отхлебнул из банки.

― Они не убегают от меня. Иногда я сам прошу девушку уйти, что бывает очень редко, но они не хотят уходить. Я беру честную долю и никогда не поднимаю на них руку.

― Элспет сбежала, ― сказал я. ― Вы подняли на нее руку, Тилли.

― Это она рассказала? Да я просто выкинул ее. Она дурно себя вела, что подтверждается и тем, что она направила вас ко мне. Вы понимаете, о чем я говорю? Элспет! Кошмарное имя, но она не соглашалась взять другое.

― Сюзанна, ― напомнил я.

― Славная малышка. Только глаза немножко грустные. Слишком умная, но хороший работник и ни на что не жаловалась. Это все, что я могу сказать вам бесплатно.

― А стоит заплатить? ― спросил я.

Он поднял банку, приглашая меня чокнуться, и улыбнулся.

Я достал бумажник. Надо будет найти способ записать на счет Карла Себастьяна десятку, отданную девице на дороге, и двадцатку, которую я протянул Тилли.

Тилли покачал головой. Двадцати было недостаточно. Я добавил еще десять. Он взял, нахмурившись. Теперь покачал головой я. Тридцати вполне хватит.

― Я думаю, она отдавала свою долю какому-то парню, ― сказал он.

― Вы думаете?

― Хорошо, я знаю. Взрослому парню. Красивый, если вам нравится тип мужлана. Сюзанне нравится.

― Он приезжал сюда? ― спросил я.

― Один раз, ― сказал Тилли.

― У него есть имя?

Тилли пожал плечами.

― Дуайт, фамилию не знаю. Не расслышал, понимаете?

― Понимаю, ― сказал я.

Он закатал правый рукав. Глубокий порез начинал затягиваться.

― Дуайт? ― спросил я.

― Да.

Я поднял рубашку и показал ему синяк на животе. Он стал еще больше и окрасился в разные цвета радуги, преимущественно малиновый и желтый.

― Дуайт? ― спросил он.

― Дуайт, ― ответил я.

Тилли прислонил банку «Маунтин дью» ко лбу и закрыл глаза.

― Что же сказать про вашего старину Дуайта? Не то чтобы он ненавидел черных... Просто законченный ублюдок.

Кто-то попытался открыть дверь ключом. Вошла сильно накрашенная молодая женщина, похожая на латиноамериканку с чуть азиатскими чертами, одетая (точнее ― почти одетая) в черное короткое платье в обтяжку. Она улыбнулась мне и посмотрела на Тилли, чтобы получить подтверждение, что я клиент. Но Тилли еще не открыл глаза.

― Принеси мне чашку кофе, Франсина, ― сказал он. ― Сделай большую чашку, и себе тоже. Выпей, потом возвращайся. Мне побольше сливок, как всегда.

Улыбка исчезла с ярко-красных губ Франсины, она неслышно вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

― Черт подери. ― Тилли открыл глаза и раскинул руки на спинке дивана. ― Я скажу вам кое-что, если вы обещаете, что никому не передадите, откуда это узнали.

― Как же вы поверите мне на слово? ― спросил я.

― Я и не поверю, ― сказал он грустно. ― Я думаю, будет правильно, если вы разыщете девчонку и отправите ее домой к матери. Может быть, это отравит жизнь Дуайту и еще паре ребят, которым я хотел бы отравить жизнь. Это понятно?

― В общих чертах, ― сказал я.

― Мистер Джон Пираннес, ― сказал Тилли презрительно. ― Большой воротила на курорте Бич-Тайдс, на Лонгбоут. Организует обслуживание туристов, в основном белых стариков. Он положил глаз на Сюзанну через неделю после того, как она начала работать здесь. Явился ко мне с этим Дуайтом, знаете, как в кино. Двое крутых. Пираннес предложил мне перекупить Сюзанну, но за бесценок. Наверное, Дуайт хотел денег.

― И вы...

― Получил по рогам от Дуайта и принял предложение, ― сказал Тилли.

― Торговля людьми ― тяжелая работа, ― сказал я.

― Что вы говорите? Слушайте, я только что сообщил вам что-то очень важное, причем за бесплатно, так что не надо разыгрывать из себя мировую совесть.

Тилли был прав. Он допил банку «Маунтин дью» и поставил ее на столик перед собой. Пожалуй, ему стоило верить. Банку он не смял, а метнул ее в мусорную корзину рядом с холодильником.

― Это все? ― спросил я.

― Все, вашу мать, ― ответил он, включая пультом стоявший позади меня телевизор.

― Спасибо.

― Одолжения я вам не сделал. Забрать девочку от Джона Пираннеса ― не шутка, так что сначала соберите небольшую армию. А теперь отодвиньтесь в сторону и не застите мне экран.

― Последний вопрос, ― сказал я.

Он нажал кнопку на пульте, и смутно знакомый женский голос позади меня замолчал на середине фразы.

― Какой, на ваш взгляд, лучший итальянский ресторан в городе?

― Чего-чего?

― Лучший...

― Да я не глухой. А у вас все ли дома?

― Я итальянец.

– «Баччи», ― сказал он. ― Напротив «Барнс энд Ноубл» [6]. Приходите в среду и заказывайте оссо-буко фирменный. А теперь топайте, пожалуйста, по своим делам, и чтобы больше я вас не видел.

Я повернулся к двери, и женский голос снова зазвучал из телевизора. Выходя, я взглянул на экран. Мэри Тайлер Мур объясняла что-то Эду Аснеру.

Когда я проходил мимо входа в мотель, Франсина сидела за дверью, курила и делала то, что ей велели, то есть пила кофе. Жестом я дал ей понять, что можно возвращаться. Парнишка за стойкой тоже посмотрел на меня, и я кивнул. Это означало, что разговор с Тилли прошел хорошо. Он был в безопасности. Адель ― нет.

Я оставил ключ в машине. Салли повернула его и теперь слушала «Принимая во внимание», где велась серьезнейшая дискуссия о возрождении интереса к банджо.

― Итак? ― спросила она.

― Мороженого?

― Джелато, классико. Вы знаете, где такое найти?

Я знал. Через десять минут передо мной стояла вазочка с апельсиново-шоколадным, а перед ней ― два шарика кокосового и два ― шоколадно-миндального.

― Вы слышали когда-нибудь о человеке по имени Джон Пираннес?

― Слышала. Даже один раз видела. Это имя всплывало на периферии нескольких моих дел и в центре одного. Никто ничего бы не знал о нем, но несколько раз писали в газете. Пираннес... ― сказала она, колеблясь в выборе между кокосовым и шоколадно-миндальным и останавливаясь на кокосовом, ― одевается в белое, зачесывает назад седые волосы, имеет хорошие коронки на зубах и разговаривает как приличный человек. Немного шепелявит. Говорят, что он держит все свои деньги в наличности. Живет здесь около пяти лет. Девушки по вызову для очень, очень высокого уровня. Знаменит публичными скандалами, обычно с какой-нибудь из своих девиц. В полиции говорят, что путешествует он всегда с новым охранником.

― Вы очень много знаете о мистере Пираннесе, ― сказал я.

Я доел свое шоколадно-апельсиновое мороженое и стал подумывать о второй порции, но решил проявить силу воли.

― Я занималась им, ― сказала она. ― Расспрашивала людей, ходила в библиотеку. Его имя все время проскальзывало в моих делах, в делах моих коллег, всегда о молодых девушках. Но полиции ни разу не удалось выжать из них, от кого они пострадали, хотя некоторые случаи были очень серьезными.

― Я знаю его, ― сказал я.

― Знаете?

― В Сарасоте не может быть двух человек с такой внешностью. По утрам он занимается на тренажерах в ИМКА. Я встречаю его там, пару раз мы даже поздоровались. Внизу в холле его всегда кто-то ждет. Пираннес страшно неразговорчив.

― Но он много читает. В основном классику.

― Вы знакомы с его библиотекарем?

― Я знаю одного служащего «Барнс энд Ноубл», ― сказала она. ― Мой бывший клиент. Я думаю, Пираннес ― не настоящее имя, а к чтению он пристрастился в том месте, где больше нечем заняться. Я думаю, он совершил какое-то серьезное преступление и сидел в тюрьме.

― Вы думаете или знаете?

― И то и другое, ― сказала она.

Она дотронулась до моей руки. Это было очень приятно.

― Мне надо ехать домой. Завтра утром у меня встреча с управляющим делами. Адель попала к Пираннесу, Лью?

― Похоже на то, ― сказал я.

― Вы узнали что-то еще?

Я выждал несколько секунд.

― Ее продал отец.

Салли опустила голову. Потом закусила нижнюю губу и посмотрела на меня. Ее глаза блестели от гнева и от стоявших в них слез.

― Мир был бы намного лучше, если бы не такие, как Дуайт, ― сказала она.

Я был согласен.

― Но они не только продают своих дочерей, развращают их и бьют своих жен. Дело еще и в том, что суд... Мне нужно домой, сейчас же.

Она взяла салфетку, достала ручку из сумочки, что-то написала и дала мне.

― Это в Пальметто, ― сказала она. ― Я думаю, он живет там. Он дал адрес в Сарасоте для того, чтобы Адель приняли в школу.

― Заботливый папаша, ― сказал я, складывая салфетку и убирая ее в карман.

Я отвез ее домой. По дороге мы почти не разговаривали.

― Вы чувствуете себя... неловко? ― спросила она, когда мы почти подъехали к ее кварталу.

― Да, ― сказал я.

― Я тоже. Мы от таких ситуаций отвыкли.

― Да мне, собственно, и отвыкать было не от чего.

― Хорошо. ― Она обернулась ко мне. ― Мы прощаемся у двери, желаем друг другу спокойной ночи и договариваемся, что увидимся снова. Идет?

― Правда? Я очень рад.

Она положила руку мне на плечо и улыбнулась.

Подойдя к двери ее квартиры, мы пожали друг другу руки. Это было достаточно долгое рукопожатие, чтобы я мог почувствовать, что она действительно расположена ко мне.

― В следующий раз ресторан предлагаю китайский или тайский, кино и никакой работы.

― В субботу? ― предложил я.

― Почему бы нет? ― улыбнулась она. ― В половине седьмого. Кино, предпочтительно комедия. Мне нужно немного развеселиться.

Она улыбалась устало, но искренне.

― Я скажу вам одну вещь, Фонеска. Вы умеете подарить девушке приятный вечер.

Когда я вернулся на стоянку «ДК», было чуть больше одиннадцати. «ДК» уже закрылся. Движение по Триста первой замирало, и я вышел из машины, ощупывая свой живот, который болел теперь чуть меньше. Я думал о том, что Дуайт Хэндфорд сделал со своей дочерью, и почти хотел, чтобы он снова появился из кустов. Я открыл багажник и достал монтировку от «Гео». Та, что лежала у меня в офисе, была больше, зато эта не такая тяжелая.

Дуайт не вышел из темноты. Я поднялся по едва освещенной лестнице, которая вела к моему дому, моему кабинету, месту, где я хотел чувствовать себя в относительной безопасности и спокойном одиночестве.

За последние несколько дней со мной что-то произошло, что-то изменилось во мне.

Я решил, что позвоню Энн Горовиц, и надеялся, что у нее найдется время на незапланированный сеанс. У меня было двадцать долларов.

Мысли мои путались. Адель, Берил, Салли, Дуайт. И еще Мелани Себастьян. Я чувствовал, что ее дело гораздо сложнее, чем казалось на первый взгляд...

Моя дверь была закрыта. Эймс Маккини починил ее. Свет не горел. Держа монтировку наготове, я повернул ручку. Дверь тут же открылась. Я вошел, готовый к новой встрече, и зажег свет. Эймс навел полный порядок.

За моим письменным столом на складном стуле сидела Берил Три. Руки плотно сжаты, голова откинута, невидящие глаза устремлены в потолок. Лицо залито кровью.

Я заглянул во вторую комнату. Никого. Я вернулся к Берил и потрогал артерию у нее на шее. Берил была мертва.

8

Очки детектива Эда Вивэза сидели на кончике его носа. Через очки он смотрел на лежащие перед ним бумаги, а поверх них ― на меня.

― Льюи, ― сказал он, покачав головой. И еще раз: ― Льюи.

Рост его не превышал шести футов, возраст ― пятидесяти двух лет, а вес ― двухсот двадцати пяти фунтов. Темные коротко стриженные волосы, доброжелательное, гладкое, розовое лицо человека с хорошей наследственностью и, вероятно, непьющего. Одет он был в черные брюки и белую рубашку без галстука; черная куртка на «молнии» висела на спинке его деревянного стула.

Вивэз сидел за своим столом в полицейском участке на Мэйн-стрит. В кабинете стояло еще три стола, все три металлические, заваленные горами папок и бумаг. Мы сидели уже около часа, по крайней мере я. Вивэз четыре раза вставал и выходил: один раз за кофе для себя и для меня и три раза после телефонных звонков, каждый раз возвращаясь с бумагами.

За весь этот час Эд Вивэз не сказал мне ничего, кроме «Льюи, Льюи», что означало, вероятно, ― «Льюис Фонеска, во что же ты влип!»

― Вы ведь не возражаете, если я буду называть вас Льюи?

― Я предпочитаю Лью или Льюис.

Вивэз поднял руки с выражением понимания и примирения.

― Я поделюсь с вами одним секретом, ― сказал он, наклоняясь вперед. ― Я мало кому это говорю, но на самом деле меня зовут Этьенн. Это французское имя. Как вы думаете, меня будет кто-нибудь уважать, если я стану называть себя «Этьенн»? Пришлось бы полжизни потратить на то, чтобы объяснять людям, как это произносится.

― Спасибо, что поделились со мной, ― сказал я.

Он улыбнулся болезненной улыбкой человека, страдающего хроническими желудочными коликами.

― Имя жертвы ― Берил Три, ― сказал он, взглянув на верхний лист лежавшей перед ним стопки документов.

― Да.

― Я сообщаю вам, а не спрашиваю. Возраст, согласно идентификационной карточке, найденной в ее сумочке, сорок два года. На мой взгляд, она выглядела намного старше.

Он оторвал глаза от документов.

― На мой тоже.

― Итак, ― продолжал он, аккуратно складывая бумаги перед собой и откидываясь назад, заложив руки за голову. ― Повторите мне, пожалуйста, то, что вы рассказали офицеру Бэйлзу. Теми же словами, другими словами, все равно.

― Хорошо, ― сказал я, продвигаясь к столу. ― Берил Три нашла меня через одного моего знакомого. Я занимаюсь доставкой судебных повесток.

― Ей нужны были ваши услуги по доставке?

Вивэз закрыл глаза. Одна его рука оставалась за головой, другой он почесывал нос.

― Нет, она заглянула в «ДК», рядом с домом, где я живу, и сказала, что ищет кого-нибудь, кто помог бы ей найти убежавшую дочь. Она сообщила человеку, работающему в «ДК», что обращалась в полицию, но безрезультатно. Слишком много людей убегают из Сарасоты и в Сарасоту. Посмотрите отчеты по исчезновению детей, начиная с понедельника.

― Это все есть в компьютере, ― сказал он, не открывая глаз. ― Мы проверяли. Пока все, что вы говорите, весьма правдоподобно. Итак, она обратилась к вам?

― Это было ей удобно. Я живу прямо за «ДК». Я пообещал поискать ее дочь.

― Она дала вам денег.

― Она дала мне денег. Немного, но деньги были мне нужны. Много я не беру.

― Здесь я вам верю. По вашему жилищу видно, что вы не шикуете.

― Я стал искать ее дочь, ― продолжал я. ― Пока я ее не разыскал, но нашел ее отца, или, если быть более точным, он нашел меня. Требовал, чтобы я прекратил поиски, угрожал Берил и мне. Его зовут...

― Да-да, Дуайт Хэндфорд. Отбывал срок. С ним уже были проблемы, у нас есть на него дело.

― Теперь он Прескотт, ― сказал я.

― Дуайт Прескотт? ― переспросил Вивэз, записывая в блокнот.

― Да. Я отвез миссис Три к одной своей знакомой. Хэндфорд выяснил, что она находится там. Берил скрылась. Я ужинал с одной дамой, вернулся домой, обнаружил тело Берил и позвонил по «девять один один».

― Звучит весьма правдоподобно, ― сказал он. ― У нее в сумочке нашли шестьдесят два доллара с мелочью. Ради этого действительно не стоило разбивать ей голову и набирать «девять один один». Логичнее было бы спрятать тело и продолжать заниматься своими делами.

― Да, ― согласился я.

Его глаза были по-прежнему закрыты, руки так же за головой.

― Но видите ли, ― продолжал он, ― убийства совершаются по множеству разных причин, и мне случалось иметь дело с самыми нелогичными поступками. Здравый смысл работает далеко не всегда. Вы понимаете, о чем я говорю?

― Понимаю, ― ответил я. ― Но все же гораздо правдоподобнее, что ее убил Дуайт Хэндфорд, а не я. Для чего мне было убивать ее?

― Кто знает? Например, она могла оскорбить ваши национальные чувства, назвать вас голубым, устроить вам сцену, а вы ― выйти из себя, вспомнить какую-нибудь давнюю сексуально-психологическую травму.

Я выдохнул, выпрямив ноющую спину.

― У вас богатое воображение.

― Да. Я мечтатель, как все мы, ― согласился он. ― Зачем вам в кабинете монтировки? Одну нашли рядом с вашей кроватью, по заключению экспертизы ― орудие убийства, другую на столе.

― Самооборона.

― От кого?

― От Хэндфорда. Посмотрите, пожалуйста.

Я поднял рубашку. Вивэз открыл глаза и посмотрел на мой синяк.

― Живописно, ― сказал он. ― Похоже на абстрактную картину. У меня жена художник. Пишет абстрактные вещи, портреты, пейзажи. Вы называете ей сюжет, и она пишет картину. Опустите рубашку.

― Это он убил ее, ― сказал я.

― На монтировке нет отпечатков. ― Он снова закрыл глаза. ― Ни ваших, ни чьих-либо еще. Есть еще какие-нибудь предположения, Льюис?

Я задумался. Мог ли Джон Пираннес узнать, что мы с Берил ищем Адель? Имело ли смысл идти на убийство ради того, чтобы удержать несовершеннолетнюю проститутку? Может быть, Адель узнала от Тилли-сутенера. Может быть, Тилли решил, что сказал мне слишком много, и приехал искать меня, боясь, что я выдам его Пираннесу. Может быть, он нашел Берил и... Может быть что угодно. Но Дуайт знал, где я живу, и он действовал. Зачем усложнять? Это был Дуайт.

― Нет, ― сказал я.

Вивэз открыл глаза, встал и потянулся.

― Ваша биография в порядке. О вас хорошо говорят в прокуратуре округа Кук. Говорят, что вы уехали в депрессии после того, как погибла ваша жена, но что вы не опасны. Я проверю версию о Хэндфорде, посмотрю, как будут развиваться события. Он умен?

― Умен, ― сказал я.

― Это плохо. Он может нанять адвоката и отказаться говорить, если мы вызовем его.

― Возможно.

― При отсутствии улик он уйдет, ― сказал Вивэз. ― Умные обычно уходят, если у них есть деньги. У Хэндфорда есть деньги?

― Он водитель грузовика, это все, что я знаю.

― Посмотрим, ― сказал Вивэз. ― Вы найдете, у кого переночевать? Мы все еще следим за вашим домом. Вряд ли что-нибудь получится, но иногда везет. Вы можете вернуться домой утром.

― Я сниму комнату в «Бест вестерне», ― сказал я.

― Хотите, чтобы вас подвезли?

― Я дойду пешком.

― Приятный вечер, только прохладно. Берил Три была хорошим человеком?

― Да, ― сказал я. ― Она была хорошим человеком.

― Мелани Себастьян, ― сказал он.

― Что вы имеете в виду?

― У вас в кабинете дело на нее. Вы не скажете почему?

― Не скажу, ― отрезал я.

― Как вам будет угодно.

― Дело Мелани Себастьян не имеет никакого отношения к убийству Берил Три.

― Оставим этот вопрос открытым, ― сказал Вивэз. ― Мы сняли копию с вашего досье на Адель Три. Папка лежала у вас на столе. В данном случае мы не спрашиваем вашего согласия.

Я не оставлял досье Адели на столе. Оно лежало под сиденьем «Гео». Но я не мог протестовать, и не стал.

― Вы свободны, Льюи. В любом случае будет расследование, может быть, суд. Мы, возможно, вызовем вас, чтобы вы рассказали об угрозах Хэндфорда, и о том, как он вас художественно разукрасил, и о том, что он знал, где находится его жена и угрожал ей. Вы единственный свидетель. Будьте осторожны.

― Я буду осторожен, Этьенн.

― Вы правильно произносите, ― сказал он, поправляя ремень. ― Последний вопрос. Вы знаете, где можно найти девочку?

Он посмотрел на бумаги на столе и снова на меня поверх очков.

― Адель, ― добавил он.

― Я еще не нашел ее. Считается, что она живет с Хэндфордом, но я слышал, что она от него сбежала.

― Слышали?

― Ну, узнал.

― Будьте осторожны, Лью.

― Я буду осторожен, детектив Вивэз.

― Зовите меня Эд, ― сказал он.

― Эд, ― повторил я.

В «Бест вестерне» были свободные места. Ночная администраторша, худощавая женщина с усталым лицом и приятным голосом, спросила, есть ли у меня багаж. Я понял, что означает этот вопрос. Без багажа в отеле иногда селятся самоубийцы. Эти люди никуда не собираются, и смена белья им не нужна. А может быть, у меня в машине сидит проститутка или чья-нибудь жена и я ищу комнату на несколько часов. Это, конечно, не касалось администрации отеля, а вот мертвые тела и окровавленные стены были им не нужны.

― Я живу в конце улицы, за «ДК». У меня был пожар, все сгорело.

― Очень сочувствую.

― Я застрахован, ― сказал я и улыбнулся самой жалобной своей улыбкой.

Мне нужно было побриться, принять ванну и подумать. Дежурная дала мне одноразовый оранжевый станок «Bic» и ключ от комнаты. Она находилась через две двери от той, где Берил Три ждала моего звонка.

Время шло к одиннадцати. Бритье, горячая ванна, мытье с шампунем того, то осталось от моих волос, ― и я был готов думать. Но вместо этого включил телевизор и стал смотреть повтор футбольного матча: «Манчестер Юнайтед» играл с неизвестной мне командой.

Я лежал в нижнем белье на постели, погасив свет, и смотрел на парней, которые бегали по полю, наталкивались друг на друга, кричали и старались забить гол. Я выключил звук и заснул, зная, что мой внутренний будильник разбудит меня завтра вовремя, я успею вернуться домой, переодеться, сесть в «Гео» и отправиться на сеанс к Энн Горовиц.

Внутренний будильник не сработал. Мне снился сон про человека, одетого как карточный джокер. Он стоял на подмостках, а вокруг него ― внимательно наблюдающая толпа. Джокер вытащил маленькую деревянную коробочку и поднял ее вверх. Он широко улыбнулся и подразнил зрителей, то почти открывая коробочку, то убирая руку. Он проделал это три или четыре раза, после чего на подмостки поднялись трое мужчин с покрытыми цветными платками головами. Джокер посмотрел на них, вскинул голову и стал пританцовывать, чтобы заставить их улыбнуться и вообще как-то расшевелить. Они никак не реагировали, и тогда джокер, поняв бесполезность своих стараний, открыл коробочку и помахал ею. Маленькие кусочки красной бумаги разлетелись во все стороны.

― Ах!.. ― выдохнула толпа.

Трое мужчин в платках одобрительно покивали. Кусочки красной бумаги опустились облаком и покрыли пол до самых наших щиколоток. Толпа была в экстазе.

И тогда на подмостки поднялась Берил Три. Такая, какой она была до того, как ей пробили голову. Джокер протянул ей коробочку, из которой продолжали сыпаться кусочки красной бумаги. Берил протиснулась через аплодирующую толпу и подошла ко мне. Толпа ревела от восторга. Берил стала что-то говорить мне, но я не мог расслышать слов. Я знал, что она говорит что-то важное. А потом мужской голос спросил: «Это все?»

Я проснулся. Занавески я не задергивал, и комната была залита светом. На экране телевизора какие-то женщины играли в гольф. Будильник на столике у кровати показывал почти девять часов.

― Поехали, ― произнес мужской голос.

Я встал и подошел к окну. Мужчина в бейсбольной кепке «Цинциннати Редз» загружал вещи в багажник. Женщина и мальчик садились в машину.

― Кажется, все. ― Мужчина закрыл багажник.

Он поднял глаза, увидел в окне меня и, не зная, как реагировать, на всякий случай улыбнулся. Я тоже улыбнулся и зачем-то стал махать рукой, пока семья выезжала со стоянки. Потом оделся, расплатился за комнату и побежал к дому.

Дверь была закрыта, но не заперта. Полицейской печати на замке также не было. Я вошел. На полу, где лежало тело Берил, и возле кровати, где была брошена монтировка, осталась кровь. Я переоделся и поспешил к машине.

Как обычно, я вышел у «Сарасота ньюс энд букс», купил кофе и шоколадного печенья, оставил машину перед книжным магазином и направился в офис Энн Горовиц.

― Извините, пожалуйста, за опоздание, ― сказал я, протягивая ей пакет. Она действительно обожала сладости.

Энн положила печенье на салфетку на столике, открыла кофе, понюхала и одобрительно кивнула головой. На ней было ярко-желтое платье с каймой из больших красных яблок и серьги под цвет каймы. Солнце заливало комнату.

― Спасибо, что согласились принять меня.

― Просто оказалось незанятое время.

― И все-таки...

― Я прощаю вас, ― сказала она. ― Говорите. Я буду пить, есть и слушать.

Я стал говорить. Она хрустела печеньем и слушала, время от времени кивая головой. Когда минут через десять я замолчал, она уже доела печенье и почти допила кофе.

― Это события, ― произнесла она. ― А каковы ваши чувства?

― Относительно чего?

― Относительно чего? ― повторила она с раздражением. ― Относительно убитой женщины. Относительно вашего свидания с Салли...

― Поровски, ― подсказал я.

― Она еврейка?

― Да.

― Это потому, что я еврейка?

― Вы спрашиваете, пригласил ли я ее на свидание из-за того, что вы еврейка? Нет, навряд ли.

Энн кивнула.

― Мысль-пожелание с моей стороны, ― прокомментировала она. ― Вы хотите, чтобы я вам сказала, почему вы пригласили ее? Этого я еще не знаю. Вы чувствуете себя виноватым из-за того, что сделали это. Вам кажется, что вы предали свою жену.

― Да, ― сказал я.

― Но ведь вам было хорошо с ней? Она нравится вам?

― Да. С ней очень легко.

― Сексуальные мысли, ощущения? Я поколебался.

― Да.

― Это хорошо, ― сказала Энн. ― Если вы не будете это печенье...

Я разломил последнюю печенину и протянул ей половину.

― В чем-то она очень похожа на мою жену. В чем-то совсем нет.

― Вы собираетесь увидеться с ней еще?

― Да.

― Как бы вы охарактеризовали свое поведение на этом свидании?

― Я сделал его совершенно безопасным для нас обоих, посвятив большую часть времени поискам Адели Три.

― Она нашла это приемлемым?

― Да. Она сказала: «Вы умеете понравиться девушке на первом свидании».

― Ирония. ― Энн подобрала последние крошки печенья.

― Да. Моя бабушка пекла похожее печенье. Не помню, как она его называла, но оно было очень вкусное.

― Она тоже была из Италии?

― Да, из Рима. Хорошо говорила по-английски, но с акцентом.

― Это замечание кажется вам необходимым? ― спросила Энн.

― Да, но я не знаю почему.

― Оставим это до другого раза. А теперь давайте вернемся к убийству и к вашему сну. Каково ваше отношение к погибшей женщине, к тому, что случилось; что, по-вашему, означает ваш сон?

― Слишком много вопросов, ― сказал я, допивая остывший кофе.

― Начинайте. Вас переполняет злость?

― Да, но мне кажется, моя злость недостаточно сильна. Она была неплохим человеком, нормальным человеком. Я должен был помочь ей больше. Ее убили в моем доме... А у меня в душе по-прежнему какой-то сумбур. Даже в такой ситуации... Моя жена...

Я остановился и замолчал.

― Может быть, вы скажете мне, что, по-вашему, означает сон? ― спросила Энн.

Я помотал головой.

― Тогда попробую я. Кто такой джокер? Вестник или шут? Он несомненно протягивает миссис Три коробку с сообщением для вас, сообщением, которое она передает вам. Коробка, наполненная кусочками красной бумаги. Что бы это могло быть?

― Кровь, ― предположил я.

― Почему бы нет? Она передает этот «подарок» вам и хочет, чтобы вы приняли его. Она хочет, чтобы вы почувствовали, нашли человека, который убил ее. Она хочет, чтобы вы нашли ее дочь. Три человека в платках ― это знакомые вам люди, которые хотят помочь, хотят, чтобы вы помогли найти убийцу, найти девочку, ребенка, Адель.

― Мой сон означает это?

Энн откинулась назад, пожала плечами и сказала:

― При отсутствии вашей интерпретации я хочу, чтобы ваш сон означал это. Я очень плотно позавтракала. Мне не надо было брать последний кусочек печенья, но...

― Если только вы не обидитесь: разве профессиональный психоаналитик может говорить мне, что он хочет, чтобы мой сон означал то-то и то-то?

Энн потрогала свою правую серьгу.

― Мне очень много лет, и я могу говорить то, что мне заблагорассудится. Я должна пробраться через видимость к сути, растормошить вас. Вы ведь пришли сюда за этим, не так ли?

― Да, ― согласился я.

― Тогда пойдите позавтракайте, а потом найдите того, кто убил Берил Три, и разыщите девочку.

― А что вы скажете мне о Мелани Себастьян?

― Кого важнее найти? ― спросила Энн.

― Адель, ― сказал я.

― Вот вы и ответили. Теперь идите, примите помощь трех человек в платках и при случае позвоните Салли Поровски.

― Так я и сделаю, ― пообещал я, вставая. ― Мне кажется, одного из этих троих в платках я знаю.

― Кто это?

― Вы.

― Хорошо. ― Она протянула руку к телефону. ― У меня будет еще одно «окно» послезавтра в девять. У вас есть еще двадцать долларов?

― Я приеду, ― сказал я, подходя к двери. Она набирала номер.

― У меня в приемной, возможно, сидит дрожащий молодой человек, ― сказала Энн. ― Скажите ему, что я приму его через несколько минут.

Молодой человек действительно ждал. Он выглядел очень испуганным, но когда я сказал ему, что Энн примет его через несколько минут, даже не посмотрел на меня.

Я вышел на солнце, чтобы позавтракать и отправиться на поиски Адели.

На Мэйн есть маленький менонитский ресторанчик. В основном в нем завтракают и обедают служащие центральных офисов, городской администрации и местные врачи и адвокаты. Еда в нем недорогая, обильная, а само место, если вас не раздражают молитвы в меню, живое и веселое.

Закончив есть, я оставил хорошие чаевые и отправился домой, размышляя о словах Энн, о моих собственных словах, о джокере с красным секретом в коробочке.

Я прошел пешком до Триста первой и три квартала до «ДК» и стоянки. За окошечком мельтешил Дэйв, обслуживая клиентов, моя «Гео» стояла там, где я ее оставил.

Я проверил машину. Досье на Адель не было. Либо его забрала полиция, либо я перенес его в офис, где его скопировала полиция, либо его забрал кто-то другой.

Занавески на моем окне были задернуты, дверь закрыта, но не заперта. Несколько секунд мои глаза привыкали к полутьме после яркого солнца. Я протянул руку к шнурку, чтобы раздвинуть портьеры, и остановился. Глаза начинали различать контуры в полумраке.

В полумраке я увидел Берил Три, сидевшую там, где я оставил ее тело. На коленях у нее была раскрыта одна из моих папок. Она смотрела на меня.

9

Руки у меня затряслись, но я все же дотянулся до шнурка.

― Нет, ― сказала она. ― Включите свет.

Это не был голос Берил Три. Тряска рук немного унялась, и я нажал на выключатель.

Сходство с Берил исчезло. Женщина была гораздо моложе и привлекательней, а ее темно-зеленое платье было гораздо более стильным, чем любой наряд, какой когда-нибудь носила Берил Три.

― Вы знаете, кто я? ― спросила она.

― Да, ― сказал я.

На моем столе лежала шляпа с большими полями и солнечные очки. Кровь была смыта. Я прошел за свой стол и посмотрел на Мелани Себастьян. Мне стали понятны минимум две причины, по которым Карл Себастьян хотел вернуть ее. Она была так же красива, как на фотографиях и на портрете в его квартире. Кроме того, у нее был удивительный голос.

Она закрыла папку на коленях и протянула ее мне.

― Вы читали в темноте? ― спросил я.

― При свете из окна можно кое-что разобрать.

― И?..

― Когда я взяла эту папку, я думала, это обо мне, ― сказала она. ― Потом я нашла дело на себя, но мне стало скучно, и я вернулась к этой, об Адели Три.

― Она вас интересует?

― Такие люди, как ее отец, в самом деле существуют... Вы думаете, он действительно... изнасиловал ее?

― Да.

― Иногда этот мир похож на ад, ― сказала она.

― И даже хуже, ― сказал я. ― На девятый круг ада. Берил Три погибла. Ее убили на том месте, где вы сейчас сидите, вероятно ее муж. А Адель отец продал дорогому сутенеру по имени Джон Пираннес. Вы не слышали о таком?

― Нет, ― сказала она. ― Вы шутите?

― Не шучу.

― Зачем вы рассказываете мне все это?

― Вы читали дело. Мне показалось, что вам интересно.

― На свете очень много таких Берил Три, таких Аделей. И много, слишком много Дуайтов Хэндфордов, ― проговорила она. ― Я их встречала... Адель сильная девочка? Может ли она...

― Она сильная девочка. Что вы здесь делаете?

― Мой муж ищет меня. Для этого он нанял вас. Вы говорили с моими знакомыми, и один из них связался со мной. Пока что я не хочу, чтобы вы нашли меня. Придет время...

― Пока что? А потом вы позволите мне вас найти?

― Когда буду готова, ― сказала она.

― Послушайте, все, что мне нужно, ― это передать вам, что ваш муж хочет с вами поговорить и попытаться выяснить, что произошло, ― сказал я.

― Мне нужно несколько дней. Всю свою жизнь я занималась тем, что заботилась о других людях. По крайней мере, мне так кажется. Я заботилась о матери и об отце, о таких детях, как Адель, о своем муже. Я не думаю, что можно спасти много людей, во всяком случае, это не в моих силах. Не знаю, понимаете ли вы меня, или я выражаюсь слишком туманно.

― Я понимаю, ― сказал я. ― Значит, пока вы не собираетесь разговаривать с вашим мужем?

― Я приму решение через несколько дней. Пока что я не готова. Мне нужно некоторое время побыть одной... Займитесь пока поисками Адели Три, а когда найдете ее, возвращайтесь к поискам меня. Если вы действительно специалист, вы найдете меня. Мне кажется, вам это удастся. Я оставила след.

― Итак, ― сказал я, ― богатая женщина играет в прятки со своим мужем и сыщиком, которого тот нанял.

― Нет, ― возразила она серьезно. ― Это не игра, и я не думаю, что вы глупы.

Она явно была откровенна. Это было видно. Я чувствовал это. У меня оставалось несколько вопросов.

― Скажите мне только...

― Нет, ― сказала она, не поднимаясь со своего места. ― Если я захочу, я могу спрятаться гораздо лучше, чем сейчас. Могу уехать из Флориды. Но если вы обещаете дать мне несколько дней, я останусь.

― И вы поверите моему обещанию?

― Да, ― сказала она. ― Поверю.

― Я обещаю вам. У вас водительские права Кэролайн Уилкерсон. Она сама дала их вам?

― Нет, я взяла их, когда она отвернулась. Что-нибудь еще?

― Пока нет. Что теперь?

― Теперь я встану и пройду в другую комнату, ― сказала она, поднимаясь. Она была высокого роста. ― Вы раздвинете занавески, постоите у окна, как будто задумались, потом возьмете досье на меня и на Адель и уйдете, заперев за собой дверь.

― Дверь сломана, ― заметил я.

Она уже перешла в другую комнату. Мне было совсем не до того, чтобы думать, какое впечатление произведет моя нора на сбежавшую из дома богачку и красавицу.

― Тогда просто уходите. Не возвращайтесь раньше чем через час.

― Вы думаете, за вами кто-то следит? ― спросил я, подходя к окну.

― Нет, мистер Фонеска, ― проговорила она. ― Кто-то следит за вами.

Взяв папки под мышку, я вышел обратно на яркое солнце и спустился по ступенькам, стараясь не оглядываться по сторонам в поисках того, кто за мной следил. Похоже было на то, что миссис Себастьян либо потеряла голову, либо находится под действием какого-то сильного лекарства или наркотика. Откуда она могла знать, что за мной следят? И зачем кому-то следить за мной? Дуайт? Он знал, где меня найти, и если он убил Берил, то вряд ли находится сейчас на расстоянии меньше трех-четырех миль от «ДК».

Я никого не увидел, не заметил никаких подозрительных машин с затемненными стеклами. Мне хотелось поговорить с Дэйвом, но было ясно, что Мелани Себастьян хочет, чтобы я отошел от своего офиса подальше.

Я сел в машину, отправился в «Уолгрин» на углу Баия-Виста и Сорок первой и оттуда позвонил Салли. На рабочем месте ее не оказалось. Я услышал ее голос на автоответчике и сказал, что скоро перезвоню. Полиция скопировала мое досье на Адель. Они могли найти Салли так же, как нашел ее я. Я думал, что будет лучше, если она узнает о смерти Берил Три от меня. Я хотел защитить Салли Поровски, хотя, в сущности, это было не мое дело.

Затем я позвонил Карлу Себастьяну.

― Карл Себастьян, ― сказал он.

― Льюис Фонеска.

― Вы нашли ее?

― Нет, но уже тепло. Может быть, еще дня два, максимум три.

― Она по-прежнему где-то недалеко?

― Да.

― Вы в этом уверены?

― Абсолютно, ― сказал я.

― Найдите ее как можно быстрее, ― сказал он. ― Найдите ее завтра, и я удвою ваш гонорар.

― Это займет не меньше двух дней.

Он вздохнул.

― Значит, два дня...

― Может быть, три.

Он повесил трубку, и я набрал еще один номер.

― Гриль-бар «Техас», ― произнес Эд Фэйринг с техасским выговором, которому он научился по фильмам.

― Это Фонеска, ― сказал я. ― Эймс на месте?

― Сейчас позову.

― Ты мог бы отпустить его на пару часов?

― Он сам себе хозяин, ― ответил Эд.

Через минуту Эймс взял трубку.

― Алло.

― Эймс, это ты сегодня утром убрался у меня в кабинете?

― Да. Посмотрел, как уехала полиция, зашел, вышел.

― У меня в кабинете или поблизости не было женщины, красивой женщины?

― Нет.

― Берил Три погибла.

Он промолчал.

― Эймс?

― Я.

― Ее убили у меня в кабинете.

― Значит, это ее кровь я смывал? Как она умерла?

― Вряд ли тебе нужно это знать.

― Я хочу знать, Льюис.

― Монтировка. Я кажется, догадываюсь, где ее дочь. Наверное, я найду ее. Ты не съездишь со мной?

― Съезжу, ― ответил он.

― Видимо, понадобится оружие.

― Разумеется. Она с человеком, который убил миссис Три?

― Я не знаю.

― Надеюсь, так, ― сказал он.

― Я заеду за тобой через десять минут.

― Я выйду на улицу.

В моем сне было три человека в платках. Одним из них была Энн Горовиц. Кажется, вторым был Эймс Маккини.

Эймс ждал меня у входа в «Техас». Поверх своего обычного костюма он надел плащ. Погода стояла теплая и солнечная, но я знал, что у его плаща очень глубокие карманы, достаточно глубокие для короткого или укороченного ружья.

Эймс сел в машину и закрыл дверь.

― Если это он убил миссис Три, я собираюсь с ним покончить, ― сказал он. ― Я подумал, что лучше сразу сказать тебе.

― Спасибо, ― ответил я, ― но если это решение бесповоротное, я не могу взять тебя с собой.

Я ехал по Фрутвиллу, к Сорок первой.

― Тогда я потерплю, ― сказал он.

На этом наш разговор окончился. Я подумал, стоит ли включать радио, и решил, что нет. С Сорок первой я свернул направо, проехал мимо высоток и через мост на набережную Берд и двинулся по Сент-Арманд-серкл. Здесь было полным-полно туристических машин. Я сделал крутой вираж, чтобы не врезаться в запряженную лошадью коляску с туристами, и поехал к набережной Лонгбоут, еще через один мост и по Галф-оф-Мехико-драйв, единственной дороге на острове длиной в одиннадцать миль.

Набережная Лонгбоут ― это деньги. Слева от нас тянулись пляжи и высотные многоквартирные дома, справа ― частные коттеджи. Зимой здесь жили богатые немцы и французы. Кинозвезды строили здесь многомиллионные виллы, а Джон Пираннес и ему подобные спокойно торговали попавшими в беду людьми, сомнительными участками земли и еще более сомнительными планами обогащения.

Я подъехал к охраняемым воротам курортного комплекса Бич-Тайдс, опустил окно и вежливо улыбнулся.

― Мистер Пираннес ждет нас, ― сказал я.

Охранник был старый, но неглупый человек. Он поглядел на Эймса, который смотрел прямо перед собой, вернулся в свою будку, набрал телефонный номер и через полминуты вышел.

― Никто не отвечает, ― сказал он. ― Извините.

― Я только...

― Извините, пожалуйста, ― повторил он так, как будто ему в самом деле было неудобно.

Я дал задний ход, развернулся и снова покатил к Галф-оф-Мехико-драйв, где сделал то, что должен был сделать сначала: подъехал к небольшому торговому центру в четверти мили от дома Пираннеса и припарковал машину. Немногие магазины были открыты, но стоянка не пустовала. Мы с Эймсом вернулись к Бич-Тайдс в надежде, что полицейский не остановит нас и не станет расспрашивать. Пройдя под деревьями, мы обнаружили проход в кустах. Охрана здесь была строга у ворот, но почти ни один из прибрежных комплексов не был окружен сплошной стеной.

Я подумал, что ночью охрана, возможно, строже, но видеокамер на деревьях не заметил. Бич-Тайдс определенно нуждался в консультанте по охране.

Мы прошли мимо круглого пруда с дремавшей возле него цаплей, мимо площадки для барбекю и вышли на пляж. Я снял рубашку и забросил ее на плечо.

― Ты ― кинозвезда на пенсии, ― сказал я, помахав троим малышам, строившим замок из песка. ― Ковбой, как Джон Уэйн.

― Если тебе все равно, ― ответил он, ― я буду Баком Джонсом.

Дети перестали копошиться и уставились на Эймса. Мимо нас пробежал босой человек в красных плавках и белой футболке с портретом Бетти Буп, оставляя следы на песке. Он посмотрел на нас; я расхохотался, будто Эймс сказал что-то очень смешное, но тот продолжал смотреть прямо перед собой. Я подумал, что поступил не самым разумным образом, взяв его с собой, а может быть и придя сюда. Но я не мог думать ни о чем, кроме четырнадцатилетней девочки, чья фотография лежала у меня в бумажнике, ее погибшей матери, ее отце, который продал ее, и Джоне Пираннесе, который ее купил.

Зайдя за здания Бич-Тайдс, мы прошли вдоль небольшого бассейна. Плескавшийся в нем одинокий старик кивнул нам как старым знакомым.

Мы заглянули в три дома, читая списки имен на внутренних дверях и избегая охранников, которые разъезжали на маленьких картах. В третьем здании мы наконец увидели надпись: «Дж. Пираннес», и я нажал кнопку.

Ответа не последовало.

Я нажал снова. На этот раз послышался женский голос:

― Алло.

― Джона Пираннеса, пожалуйста, ― попросил я.

― Он не может подойти, ― сказала девушка.

― Почему?

― Кажется, он умер, ― сказала она.

― Адель?

― Да.

― Адель, нажми, пожалуйста, кнопку и впусти меня, ― сказал я.

― Кнопку?

― На домофоне, возле двери, где-то там.

― А кто вы? Полиция?

― Сообразительная девочка, ― сказал я. ― Открой дверь.

Я услышал щелчок и замер, прижав трубку к уху и не спуская глаз с дорожки, где в любой момент мог появиться охранный патруль. Затем послышалось жужжание. Я повесил трубку, и мы вошли в вестибюль. Квартира Пираннеса находилась на шестнадцатом этаже. Через двадцать секунд мы были наверху и бежали по коридору. Эймс почти не отставал от меня, несмотря на длинный плащ, ружье и тридцать лет разницы в возрасте. Дверь квартиры Пираннеса была заперта. Я постучал один раз, потом еще.

― Кто там? ― спросила Адель.

― Ты только что разговаривала со мной по домофону. Открой дверь, Адель.

― А вы кто? ― сказала она.

― Я друг твоей матери.

― Моя мать умерла.

Голос у нее был совсем как у ребенка.

― Я знаю. Кто тебе сказал?

― Мистер Пираннес. Ему кто-то позвонил, и он сказал мне. Кому надо было убивать мою мать?

Девочка плакала.

― Я думаю, гораздо лучше будет поговорить об этом в квартире.

― Я могу отстрелить замок, ― спокойно предложил Эймс.

― Слишком много грома.

― Но ничего лучше мы не придумаем.

― Адель, ― снова попробовал я, надеясь, что соседи нас не слышат, ― Пираннес мертв?

― Кажется, да, ― ответила она.

― Мы разберемся с этим, ― сказал я.

― Мы? ― спросила она.

― Я и еще один друг твоей матери. Меня зовут Лью Фонеска. Моего друга, тоже друга твоей матери, ― Эймс Маккини. Я знаю Салли Поровски, мы с ней друзья.

Последовало долгое молчание. Не оглядываясь по сторонам, Эймс достал из-под плаща ружье и направил его на дверь.

― Я выстрелю, а ты просунешь руку и откроешь, если дверь не откроется сама, ― сказал он.

Дверь открылась прежде, чем он успел выстрелить.

Увидев направленное на нее ружье, девочка отступила назад, закрыла лицо руками и заплакала.

― Все хорошо, ― успокоил я ее. ― Эймс не собирается в тебя стрелять.

Худенькая испуганная девочка с растрепанными волосами стояла босиком посередине абсолютно белой комнаты. Мебель, стены, ковры ― все было белого цвета. Казалось, она играет в переодевание. Старомодное платье из красного гипюра, слишком тесное для нее, помада размазана, тушь ― сплошное пятно на левом глазу и подтек под правым. Эймс опустил ружье.

― Мне холодно, ― сказала она.

В комнате было тепло, но Адель дрожала. Эймс сделал шаг к ней. Она отступила, всхлипывая и пытаясь защититься руками от неминуемого, как ей казалось, нападения. Эймс снял свой плащ и набросил девочке на плечи.

― Так теплее? ― спросил он.

Она отняла руки от лица.

― Кажется, да.

― Где Пираннес? ― спросил я.

Она указала пальцем с ярким маникюром на белое кресло, повернутое к окну.

― Я развернула его, ― сказала она. ― Я не хотела смотреть. Я увидела кровь и...

Эймс отвел девочку к дивану и усадил ее. Я подошел к креслу, на которое указала Адель, и взялся за спинку. Кресло повернулось. В нем сидел хорошо одетый темноволосый мужчина с седеющими усами. Он удивленно смотрел на меня. В голове у него была дыра, белое кресло залито кровью.

Я стоял, глядя на труп, и понимал, что должен что-то сделать, позвонить в полицию, попросить детектива Эда Вивэза и рассказать ему правду. Может быть, он поверил бы мне. Но если бы я был коп, а он ― служащий по доставке судебных повесток, который обнаружил второе убийство за одни сутки, я бы не поверил.

― Это не он, ― сказал Эймс позади меня.

― Что?

― Это не Пираннес, ― повторил он. ― Я встречался с Пираннесом, когда меня судили. У нас был один и тот же адвокат.

― Адель, ― позвал я.

Она сидела на диване, закутавшись в плащ Эймса, но по-прежнему дрожа.

― Адель, ты сказала, что Пираннес умер.

― Да... Вы же сами видите.

― Все-таки посмотри на него, пожалуйста.

― Нет, я не могу.

― Это не Пираннес, ― сказал я.

― Это он! ― вскрикнула она.

― Это не он, девочка, ― вмешался Эймс.

Адель встала и подошла. Эймс поддерживал ее.

― Спилц, ― прошептала она, взглянув на тело.

― Спилц? ― переспросил я.

― Я думала, это... Я услышала выстрел и увидела кровь. Я развернула кресло, не глядя на него, и потом... и потом сидела, пока вы не позвонили. Что он здесь делает? Где мистер Пираннес?

― Как давно ты слышала выстрел?

― Не знаю.

― Где ты была?

― В спальне. ― Она показала на дверь позади себя. ― Кто-то позвонил в дверь. Мистер Пираннес велел мне оставаться в кровати и вышел. Они немного поговорили. Я хотела принять ванну или посмотреть телевизор, но боялась, что он вернется и...

― И?..

― Пираннес с кем-то ругался. Гостей было двое.

― Ты узнала чей-нибудь голос?

― Точно ― только мистера Пираннеса. Может быть, его, ― сказала она, махнув рукой в сторону покойника, но не оборачиваясь к нему. ― Он был тут вчера вечером.

― А другого человека?

Она покачала головой.

― Это был не твой отец? ― спросил я.

― Не знаю, ― ответила Адель. ― Я хотела, чтобы он пришел. Он бы не ушел, не повидав меня.

Она снова заплакала.

― Я хотела, чтобы он пришел, хотела сказать ему, что он сделал ошибку, чтобы он забрал меня. Я скажу вам честно: я надеялась, что это мой отец. Я надеялась, что он убил мистера Пираннеса, но... Можно я закурю?

Это был не лучший момент для чтения лекции о вреде табака.

― Конечно, ― сказал я.

Она подошла к столику у входной двери, подняла крышку белой деревянной коробки, достала сигарету, взяла ее в рот и стала оглядываться в поисках зажигалки или спички.

― Ну была же!..

Она пометалась между столами, вернулась в спальню, снова вышла, вздохнула, вынула сигарету изо рта и бросила ее на диван.

― Мне нехорошо, ― сказала она.

― Что он с тобой делал?

― Мистер Пираннес дарил мне кое-что, делал приятные вещи. Я думала, что знаю, чего он от меня хочет, но оказалось, что я и близко не угадала. Я надеялась, что он умер, я этого хотела. Вы понимаете меня?

― Ты знаешь, как зовут этого парня?

― Кажется, Тони, ― сказала она. ― Тони Спилц. У меня хорошая память. Я плохо себя чувствую.

― Ты можешь умыться? ― спросил я.

― Не знаю.

― Попробуй, только поторопись.

― Я не хочу оставаться одна.

― Я пойду с тобой. ― Эймс положил руку ей на плечо и отвел ее обратно в спальню, а оттуда в ванную. Я стоял, глядя на Тони Спилца, и думал о том, что могло произойти. Куда делся Пираннес? Почему он ушел? Был ли он вместе с Дуайтом Хэндфордом? Вызывал ли кто-нибудь полицию?

Спилц ответить не мог. Я попробовал поискать оружие. Я искал аккуратно, помня об отпечатках пальцев, которые могли оставить Эймс или я. Пистолета не было.

Когда через десять минут Адель снова вышла в гостиную, она стала похожа на четырнадцатилетнюю девочку. Впрочем, без косметики, с зачесанными назад волосами и в черном свитере в обтяжку, возможно принадлежавшем Джону Пираннесу, она выглядела даже младше.

― Пойдем, ― сказал я.

― Мне нужен мой плащ, малышка, ― попросил Эймс.

― Мне уже не так холодно, ― сказала она, возвращая ему плащ.

Он не надел его, а завернул в него ружье и повесил на руку. Мы вышли, и я закрыл дверь, подцепив ручку локтем. Возможно, это была излишняя предосторожность, но какой-нибудь молодой полицейский или охранник мог оказаться слишком сообразительным.

Мы не встретили никого, пока лифт не остановился на тринадцатом этаже. Вошла пожилая пара в халатах, с полотенцами, и маленький мальчик в плавках. Мальчик нес желтую надувную утку.

Пара посмотрела на нас. Женщина озабоченно оглядела Адель.

― Ты хорошо себя чувствуешь? ― спросила она.

― Да, мэм, ― ответила девочка.

Женщина посмотрела на меня и на Эймса. Адель придвинулась к Эймсу, а он обнял ее. Казалось, это успокоило женщину.

― Вы заметили, на каком этаже мы вошли? ― спросил старик с многозначительной улыбкой. ― На тринадцатом. А ведь во многих домах нет тринадцатого этажа. То есть он, конечно, есть, его называют четырнадцатым, но на самом деле он все же тринадцатый. Вы понимаете?

― Понимаю, ― сказал я.

― Мы живем на тринадцатом, ― продолжал он. ― Мы даже меньше платим, потому что мало кто соглашается жить на тринадцатом. Не понимают, что, даже если они числятся на четырнадцатом, все равно будут на тринадцатом.

― Сол! ― одернула его жена.

Мальчик размахивал уткой, представляя, что это самолет, и рычал, подражая мотору. Мы доехали до вестибюля, и двери лифта открылись. Старики с мальчиком повернули налево, а мы вышли через входную дверь.

Справа, возле будки охраны, за кустами и низкими пальмами что-то мигало. Очевидно, это была полицейская машина. Вряд ли стоило задаваться вопросом, почему она здесь, хотя было интересно, кто ее вызвал.

Мы обогнули здание и пошли по пляжу.

Старик по-прежнему плавал в бассейне один. На пляже было людно. Мы шагали очень быстро, но не бежали. Несколько человек бегали трусцой, но мы не были похожи на спортсменов. Мы прошли обратно тем же путем мимо барбекю и пруда. Цапля уже улетела.

Пробравшись через первую линию кустов, мы двинулись вдоль цветочных клумб и деревьев и через несколько минут, показавшихся очень долгими, сели в «Гео».

― Куда мы едем? ― спросила Адель с заднего сиденья, куда Эймс посадил ее рядом с собой, обняв за плечо.

― Я как раз думаю об этом, ― ответил я.

Я не мог отвезти ее к Фло. Хэндфорд знал, где живет Фло, он звонил туда в поисках Берил. Ее нельзя было отвезти в «Техас» и уж никак ― ко мне домой.

― Он должен был забрать меня, ― сказала Адель, когда я, стараясь не превышать скорости, проезжал мимо Музея океанологии. ― А еще лучше было бы, если бы он оставил меня у этого говнюка Тилли. Тилли не такой уж плохой. Не такой, как мистер Пираннес. Я никогда не встречала таких людей, как он.

Я поставил машину на стоянку на Трэйл, чуть севернее кафе «Деннис». Мне нужно было позвонить по телефону и рассмотреть голубой «Бьюик-98», который следовал за мной от стоянки на пляже.

10

Адель сидела напротив Эймса в кабинке «Денниса». Свой сверток Эймс оставил в машине. Адель заказала фирменный чизбургер, чили и клубничный коктейль. Она уже не дрожала, но взгляд был по-прежнему отсутствующий. Мы ждали заказа.

В «Деннисе» было полно народу, официантки суетились. Я заказал рыбный суп, Эймс хотел только горячего кофе.

Усадив Адель, мы с Эймсом на минутку отошли. Я сказал ему, что за нами следят. Он ответил, что заметил это.

Кабинку мы выбрали удачно: из окна была видна стоянка и «Бьюик». Двигатель не работал, но никто не выходил. Эймс кивнул мне, давая понять, что присмотрит за машиной. Стекла ее были затемнены.

Я позвонил и отправился объяснить Адели, что мы собираемся делать. Рыбный суп уже ждал меня, рядом стояла корзинка крекеров. Адель ела чили вместе с бургером, запивая коктейлем. Большого удовольствия от еды она явно не получала.

― Какую машину водит твой отец? ― спросил я, кроша крекеры в суп.

― Дуайт водит тягач, ― ответила она. ― Легковой машины у него нет.

― Дуайт? ― переспросил я.

― Я всегда называла его Дуайт, ― сказала она с полным ртом. ― Поскольку я была... до того, как он от нас ушел, когда я была маленькая, и сейчас.

Я решил оставить эту тему и спросил:

― А какая машина у Пираннеса?

Она перестала жевать и посмотрела в окно на стоянку. Она и впрямь была сообразительная девочка.

― Большая, черная, ― сказала она. ― Кажется, «Линкольн» или что-то похожее.

― А у Тилли?

Она положила свой бургер. На губе у нее был кетчуп.

― А что такое? ― спросила она.

― Меры предосторожности, ― ответил я. ― Если кто-нибудь из них собирается появиться, я хотел бы знать об этом как можно раньше.

― А вы знаете Тилли?

― Я говорил с ним вчера вечером.

Адель кивнула, опять откусила от бургера и посмотрела на Эймса, который показал на свою верхнюю губу, а потом на ее. Девочка поняла и вытерла рот салфеткой.

― У Тилли голубая японская машина с черным брезентовым верхом. С виду он как откидной, но на самом деле нет. Уже не новая, он купил ее с рук. Но выглядит хорошо, он ее часто моет. Тилли не из богатых дельцов.

― Он ладит с твоим отцом? ― спросил я, приступая к своей похлебке.

― Думаю, да, ― сказала она. ― Знаете что? Мне сейчас не очень хочется говорить и думать.

Я понимающе кивнул и сказал:

― Тогда ты можешь слушать. Я только что звонил Салли Поровски.

Адель положила руки на стол и стала похожа на загнанную в угол кошку. Было видно, что ей очень хочется вскочить и убежать, но она прекрасно понимала, что сейчас это невозможно.

― Я сообщил ей, что нашел тебя, ― сказал я. ― Она знает о твоем отце, о Пираннесе. Я не стал говорить ей о Спилце, чтобы не усложнять ей жизнь. Если ты захочешь, можешь рассказать.

― Моя мать умерла? ― спросила она, явно что-то обдумывая.

― Да, ― сказал я.

― Тогда мне не надо убегать. Я могу жить с отцом.

― Адель, ― сказал я. ― Твой отец ― гнусный растлитель малолетних. Он посягал на тебя. Он избил меня. Он продал тебя сутенеру и, возможно, убил твою мать.

― Что значит «посягал»? ― сказала она. ― Вы хотите сказать ― он поимел меня?

― Это так?

Она посмотрела на меня и на Эймса как хитрая кошка.

― Да что вы! ― Она покачала головой. ― Он очень хорошо ко мне относится.

― Он продал тебя, ― повторил я.

К нам подошла официантка и спросила:

― Что-нибудь еще?

― Пирог, ― сказал Эймс. ― С яблоками, если свежий. Если нет, ничего не надо.

Мы с Аделью смотрели друг другу в глаза. Официантка не знала, что происходит, и знать не хотела. Она вышла из кабинки.

― Я не говорила, что он это сделал, ― сказала Адель, играя в игру «кто первый моргнет».

― Мне сказал Тилли.

Она опять покачала головой.

― Вы можете себе представить, чтобы Тилли сказал это копу, или судье, или социальному работнику? Думаете, ему кто-нибудь поверит?

Я понял, что продолжать не имеет смысла. Лучше было оставить это Салли. Я вспомнил случай в Чикаго, когда черный наркоторговец, молодой человек несколькими годами старше Ад ели, получил шесть ударов ножом в живот. Я пришел к нему в реанимацию. Он умирал и знал это. Полицейский, который пришел со мной, спросил у мальчишки, кто его зарезал. Он ответил, что это сделал его лучший друг, его партнер по работе на улице, но подтвердить свое заявление под присягой отказался. «Мы с ним всегда были вместе, ― сказал он. ― Он был мне как брат. До того, как это случилось, он всегда хорошо относился ко мне».

Официантка вернулась с яблочным пирогом для Эймса.

― Достаточно свежий?

― Пойдет, ― ответил он, протягивая руку за вилкой.

― Я очень рада, ― сказала официантка и удалилась, положив наш чек на стол.

Адель снова начала есть, опустив глаза. Она либо усиленно думала, либо очень старалась не думать.

Эймс толкнул меня локтем. Я посмотрел на него, и он кивнул на окно.

Дверь «Бьюика» открылась.

Из него стал вылезать мужчина, и я узнал его. Это был мой ангел-хранитель, низкий плотный человек еще более плешивый, чем я. Тот, который спас меня от жестоких побоев, если не от чего-то похуже.

В нашу сторону он не смотрел, и мы с Эймсом успели отвернуться прежде, чем оказались в поле его зрения.

― Что это вы? ― Адель выглянула в окно.

― Ты видела когда-нибудь этого человека? ― спросил я, продолжая есть. ― Того, что закрывает синий «Бьюик»?

― Нет, ― ответила Адель. ― Подождите. Он не собирается прийти сюда за мной, или...

― Не собирается. Но лучше поостеречься.

― Параноики сраные!

― Я попросил бы тебя выбирать выражения в моем присутствии, ― сказал Эймс.

― Да кто... ― начала было Адель, но поймала взгляд Эймса, державшего на вилке кусок пирога.

Она пожала плечами и оттолкнула свою тарелку. Эймс доел пирог. Коренастый мужчина вразвалку вошел в зал и повернул к уборной, так и не взглянув в нашу сторону.

Я подумал, не стоит ли пройти за ним и спросить, что происходит, чего он хочет, кого он знает, но сразу отбросил эту мысль. Он бы мне ничего не сказал, а я был его должником. Вставать и скрываться, пока он в уборной, не имело особого смысла: он знал, где меня найти. И все-таки ради Адели стоило попробовать от него оторваться.

― Пошли, ― скомандовал я. ― Быстро!

Я бросил на стол двадцать долларов, чрезмерные чаевые.

Эймс положил вилку, Адель медленно выбралась из кабинки.

― Парень из «Бьюика»? ― спросила она.

Я не ответил. Мы подошли к двери.

― Он гонится за мной? ― Она смотрела на дверь мужской уборной.

Эймс дотронулся до ее руки и быстро повел ее к двери. Адель опять дрожала. Когда мы добрались до машины, Эймс снова сел сзади вместе с ней.

― Я вам не верю, ― сказала Адель.

― В чем?

― Что моя мать умерла. Вы просто хотели заставить меня сказать что-нибудь плохое про Дуайта.

― Нет, девочка, ― сказал Эймс. ― Твоя мама умерла.

В зеркало заднего вида я наблюдал за Аделью. Она посмотрела на Эймса и поняла, что он не лжет. Ее рот был открыт. Сначала она громко вскрикнула, потом зарыдала. Эймс обнял ее. Она уткнулась ему в грудь, сжав кулаки. Потом подняла правую руку... На секунду мне показалось, что она, как младенец, сейчас сунет большой палец в рот, но ее ладонь скользнула по щеке.

Она плакала всю дорогу, пока мы не подъехали к офису Салли.

Салли, в деловом черном костюме и белой блузке, ждала внизу, у стеклянных дверей. Ее руки были сложены на груди.

― Я не буду говорить ей, ― сказала Адель, когда я остановился напротив Салли. ― Про покойника.

― Как хочешь, ― ответил я, выходя из машины.

Адель тоже вышла, а Эймс остался на месте. Прежде чем шагнуть к Салли, Адель оглянулась на Эймса. Он кивнул ей. Между ними устанавливалась какая-то связь, какое-то взаимопонимание, может быть, девочка прониклась к Эймсу уважением.

― Адель, ― Салли подошла к ней.

― Салли, ― сказала Адель осторожно.

― Ну что, обниматься будем? ― спросила Салли, глядя на меня.

Адель подошла к Салли и обхватила ее двумя руками.

― Мне надо ехать, ― сказал я.

Салли кивнула и поймала мой взгляд.

― Я позвоню вам позже.

― Позвоните. ― Одной рукой она прижимала к себе Адель, которая снова плакала.

Пока Салли уводила девочку в здание, я вернулся к машине.

― Она убежит, ― сказал Эймс. ― Если они не посадят ее под замок, она сбежит к нему.

― Я знаю, ― буркнул я, включая зажигание.

― А что, если его устранить? ― спросил Эймс.

― Об этом я и размышляю. Он убил Берил. У него есть судимость. Возможен арест.

Мы ехали на север, в сторону Таттл.

― Я думал о каком-нибудь более быстром и надежном способе, ― произнес Эймс.

― Ты можешь думать об этом, но не более. Ты знаешь, куда мы едем?

― Да, ― ответил он.

― Раз ты сопровождаешь меня, мы сделаем по-моему.

― Если по-твоему сработает.

Я посмотрел на него. Он на меня ― нет. Казалось, он любуется деревьями, домами и страшно заинтересован почтовым ящиком в форме морской коровы.

Салли сказала мне, что Дуайт Хэндфорд работает около станции техобслуживания «Тексако» на Университи-парквей, к востоку от 1-75. Станцию с двухместным гаражом и двумя тягачами мы нашли легко. Симпатичная блондинка в шортах заливала бензин у одной из колонок. У остальных никого не было.

Мы припарковали машину напротив колонки, вылезли из «Гео» и вошли внутрь. Кабинка кассира пустовала, но в гараже двое мужчин копались в машинах. Капот одной из них, «Мазды», был поднят. Глубоко нырнув в него, плотный седоволосый мужчина в комбинезоне что-то объяснял своему молодому напарнику.

― Вот она, посмотри. Течет.

― Вижу, ― соглашался молодой, наклоняясь вперед. Его комбинезон был заляпан маслом.

― Эту заразу придется вынимать полностью, ― сказал старший, поднимаясь. ― Я говорил, что это может случиться. «Что дешево ― то гнило», ― сказал я. Ты понимаешь, Арч?

― Понимаю, ― ответил парень. ― Что дешево ― то гнило.

Начальник похлопал его по спине.

― У меня ты кое-чему научишься.

Вытирая руки тряпкой, он отвернулся от машины и посмотрел на нас.

― Дуайт Хэндфорд, ― сказал я.

― Не знаю такого.

― Дуайт Прескотт.

Мастер скрипнул зубами и отвернулся.

― Его здесь нет.

― А когда он будет?

― Никогда. Если он появится, я пойду за пистолетом и за телефоном. Этого подонка надо убирать обратно за решетку.

― Вы его уволили?

― Два дня назад. А вы кто такие?

― Друзья его жены.

Большой человек посмотрел на Эймса и снова на меня.

― А у него есть жена?

― До вчерашнего дня была, ― сказал я. ― Она умерла.

― Он убил ее?

Арч слушал наш разговор, приоткрыв рот.

― В нашей тесной мужской компании я бы сказал, что это очень возможно.

― Изверг, ― проговорил старший.

― За что вы его уволили?

― Я велел ему кое-что сделать, съездить на вызов. Он ответил, что ему надо в другое место. Арч в тот день был выходной, а мне отлучаться никак нельзя. Я сказал Дуайту, чтобы он ехал. Он начал выступать, чуть не полез на меня. А у меня в руке гаечный ключ и терпение на пределе.

― Вы знали, что он сидел? ― спросил я.

― Я сидел еще больше, чем он, но это было очень давно, за вооруженное ограбление. С тех пор я вырастил детей. Один знакомый попросил меня дать Прескотту шанс. Прескотт проморгал его.

― Вы знаете, где он сейчас?

― Нет. И знать не хочу. У меня есть его адрес.

― В Сарасоте?

― Да, ― кивнул он.

― Я возьму, но вряд ли он там живет. Он говорил когда-нибудь о своей дочери?

― Дочери? ― переспросил старший.

― Адель, ― пояснил Арч.

― Да, ― подтвердил я.

― Адель ― его дочь?

― Я догадывался, ― сказал Арч.

― Ты мне не говорил... Она приезжала с ним два или три раза. Я решил, что это его подружка, немножко молодая для него, но при его...

― Ей четырнадцать лет, ― сообщил я. ― Только что исполнилось.

Большой человек посмотрел на грязную тряпку, которую держал в руке.

― Моей старшей пятнадцать, ― сказал он. ― Я поздно начал. Если Дуайт явится сюда, я таки воспользуюсь гаечным ключом.

Я протянул ему свою карточку.

― Если он придет сюда и останется жив, я буду очень благодарен, если вы мне позвоните.

― Вы частный детектив? ― спросил он.

― Служащий по доставке повесток.

― У вас бумаги на Хэндфорда?

Я улыбнулся и протянул ему руку.

― Фонеска, ― сказал я.

― Лопес, ― ответил он, пожимая мне руку.

Мы с Эймсом вышли. Дуайт Хэндфорд-Прескотт, подумал я, доигрался до того, что очень многие хотят, чтобы он исчез.

Я хотел было вернуться к себе, но, не зная, кто или что ждет меня там на этот раз, поехал в гриль-бар «Техас».

Было сильно за полдень. В зале сидели только несколько человек с пивом, кое-кто с тарелкой чили и смотрели на экран телевизора над баром. Бейсбольный сезон уже закончился, показывали, вероятно, запись матча Сент-Луиса и Чикаго. Болельщики не уставали смотреть, как Марк Макгуайр и Самми Coca лихо выбивают хоум-раны.

Эймс, нырнув за стойку, скрылся в своей комнате.

Эд Фэйринг принес мне пиво. Я взял его, прошел к телефону и набрал номер «ДК». Ответил Дэйв.

― Это я.

― Льюис? Тут посетители идут косяком. И ко мне и к тебе. Недавно копы заглядывали. Хорошо бы сейчас качаться где-нибудь на волнах. Иногда я мечтаю... Ну да ладно. Я думаю, тебе лучше какое-то время не показываться. Ты знаешь такого парня с итальянской физиономией ― не в обиду будь сказано, ― похожего на Тони Галенто? Водит синий «Бьюик» новой модели.

― Я знаю, о ком ты говоришь.

― Он заезжал с полчаса назад, взял коктейль и припарковался напротив, на стоянке китайского центра и танцстудии. Потом выкинул стакан из окна, постоял минут двадцать и уехал. Мне придется идти туда подбирать! Я не могу, чтобы стаканы из «ДК» валялись на соседних стоянках. А ты еще спрашиваешь, почему я предпочитаю море, а не сушу.

― Он интересовался мной?

― Нет, ― сказал Дэйв.

― Если он еще приедет и будет спрашивать... ничего ему не говори.

― Буду молчать как рыба. Подожди секундочку, у меня дама с двумя детьми ждет обеда.

Он отошел на пару минут.

Марк Макгуайр выбил еще один длинный мяч. Когда он обогнул третью базу и с сияющей улыбкой направился к «дому», трибуны взревели от восторга.

― Ну вот, ― вернулся Дэйв. ― Я, может быть, продам это место. Или найму Дон на полную ставку, а сам выйду на полупенсию. Мне начинает казаться, что людей я уже не переношу. Ты исключение, сам знаешь. Можно один вопрос?

― Конечно.

Я глотнул пива.

― Кто все-таки этот кидатель мусора?

― Мой ангел-хранитель.

― Интересных размеров и форм нынче ангелы! Одни скапливаются на острие иголки, другие засовывают себе в ухо Вселенную, хотя не знаю, зачем им это надо. В Ветхом Завете целые толпы ангелов-воителей.

― Мне нужно найти одного человека, ― сказал я.

― Нехорошего человека?

― Очень. Его зовут Джон Пираннес. Ты не слышал про такого?

― Слышал, ― сказал Дэйв.

― Ты не знаешь, где можно было бы найти его или кого-нибудь, кто мог бы знать?

― По-моему, у него квартира в Бич-Тайдс, на Лонгбоут.

― У меня точные сведения, что он покинул это место, по крайней мере пока.

Рядом со мной сел худощавый черный парень в потертой спортивной куртке и приветствовал меня кивком головы. Я знал его только под именем Сникерс. Сникерс любил сладкое и обладал способностью проникать туда, куда имели доступ немногие.

― У него есть катер, стоит в Саннисайд-Кондо, у Галф-оф-Мехико-драйв, почти на северной оконечности острова, ― сказал Дэйв. ― Я видел его там. Большой катер, нельзя не заметить. Называется «Красавица».

― Держи эту информацию при себе, ― попросил я.

― Это секрет только для копов, Льюис. Кстати, я прочел статью про Джона Маршалла. Наверное, я возьму почитать его биографию. Мне пора, у меня клиенты.

― Спасибо, Дэйв.

― От капитана Пираннеса лучше держаться подальше, ― предупредил он. ― Будь осторожен.

Он повесил трубку, и я тоже.

― Как дела, Сникерс? ― спросил я.

― В порядке. Хотя, черт подери, не совсем. Ты не возьмешь мне пива?

― Конечно.

Сникерс смотрел на экран телевизора и раскачивался в такт какой-то внутренней мелодии.

― Coca ― это класс, ― сказал он.

Я попросил Эда принести пиво для Сникерса, который имел, вероятно, потрясающую наследственность: несмотря на неимоверное количество сладкого, которое он поглощал, зубы у него были белые и ровные.

― Класс, ― согласился я.

― Слушай, ты ведь из Чикаго. Что с тобой случилось?

― Ну, ― сказал я, прихлебывая пиво, ― один водитель грузовика меня избил, одну мою клиентку нашли мертвой у меня в кабинете, я спас ребенка, которого отец продал сутенеру, и еще я нашел одного типа с простреленной головой в квартире на Лонгбоут.

Эд поставил пиво перед Сникерсом, который не понимал, почему я находил все это забавным. Но я платил за пиво, поэтому он только улыбнулся и покачал головой.

― Не знаешь ли ты сутенера по имени Тилли?

Сникерс поставил пиво на стол и кивнул.

Поговорив со Сникерсом и посмотрев, как Макгуайр забил еще один мяч, я оставил на стойке пятерку и вышел. Что делать, расплачиваться все равно придется Карлу Себастьяну.

Я подумал, не бросить ли мне монетку, чтобы решить, какой из двух не очень разумных шагов предпринять. Брать с собой Эймса я не собирался. Эймс напоминал Джефферсона или Рашмора, но его каменное лицо выражало такую решимость, какая не очень подходит человеку, который имеет судимость и продолжает носить оружие.

Нет, я поеду один. Либо поступить так, либо плюнуть на все и пойти в полицию. Детектив Этьенн Вивэз, он же Эд, казался не худшим из двух зол, однако его вмешательство все равно не сулило мне ничего, кроме неприятностей.

Итак, если следующие пять номеров машин, которые я увижу, будут номерами Флориды, я поеду на Лонгбоут к «Красавице», а если попадутся номера из других штатов ― тогда по адресу Дуайта Хэндфорда.

Примерно через сеанс Энн Горовиц спрашивала меня, нет ли у меня тяги к саморазрушению. Я всегда отвечал «нет», и она говорила: «Сознательной, конечно, нет».

В этот момент мне страшно захотелось разделаться с Пираннесом и с Хэндфордом за то, что они сотворили с Аделью и, вероятно, с Берил. Мне захотелось выяснить, зачем Бог создает таких людей. Мне захотелось крикнуть Ему: «Я не знаю, для чего Ты делаешь это, но я не восхвалю Тебя, пока Ты не признаешь себя виноватым».

Наконец-то меня что-то по-настоящему разозлило. Наконец-то мое отношение к целому ряду вещей определилось.

Я рассмотрел номера пяти машин и узнал, куда я направляюсь, по крайней мере прямо сейчас.

11

Жилой комплекс Саннисайд стоял на Галф-оф-Мехико-драйв, на той части острова, что выходила на бухту, примерно в пяти минутах к северу от комплекса Бич-Тайдс, откуда мы с Эймсом забрали Адель и где оставили мертвеца.

Ни ворот, ни охраны. Апартаменты Саннисайда защищала только высокая плотная изгородь цветущего кустарника. Стоянка, находившаяся прямо за изгородью, была посыпана битыми ракушками. На ней стояло около десятка машин, и оставалось место еще для десятка.

Со стороны шоссе не было видно, насколько велик Саннисайд. Когда я пошел по узкой бетонной дорожке, которая огибала тройной теннисный корт и вилась меж двухэтажных домиков, то понял, что комплекс состоит не меньше чем из двенадцати строений.

Скоро я увидел пришвартованные катера и свернул к бухте. «Красавицу» я также нашел без труда: просто взглянул на самый большой катер. В катерах я ничего не понимал, они были страстью Дэйва. Подавая бургеры и жареную картошку и взбивая коктейли, он превращал лодки в предмет философских рассуждений и рассказывал о море, которое давало ему ощущение высшей силы. Я же, садясь в лодку, думал только о том, чтобы закончилось путешествие, даже если это была часовая прогулка по озеру Мичиган или по бухте. Мне хотелось на сушу. Я не мог бы жить на острове. Возможность оказаться в шторм вдалеке от земли пугала меня до смерти. Впрочем, это не мешало мне восхищаться уединением, которое сулила лодка.

Я шел по узкому деревянному пирсу к «Красавице», глубоко погрузившись в свои мысли. Передо мной проплывали образы, то смутные, то отчетливые, как наяву. Образ сбежавшей испуганной девочки, лицо Берил Три.

На краю пирса я остановился и посмотрел на широкую чистую палубу катера. Слева от меня возвышалась штурвальная рубка с верхом из стекла или прозрачного пластика, с синей металлической крышей. С палубы в рубку вела дверь. Я прикинул длину катера ― около пятидесяти футов ― и подумал о том, что он, вероятно, может увезти Джона Пираннеса очень быстро и очень далеко.

На палубе стоял стол с двумя стульями, накрытый к ланчу. На столе белая скатерть, бутылка вина в серебряном ведерке со льдом, рядом с двумя рюмками на тонких ножках бутылка «Перрье».

Я ждал. Из трюма до меня доносились голоса.

Я закрыл глаза. Дул легкий бриз.

Есть люди с врожденной способностью убивать. Мой дед по отцу рассказывал о бандитах, терроризировавших Рим перед Первой мировой войной, и о расправах над теми, кто процветал при нацистах, во время и после Второй мировой. Он уже уехал из своей родной страны, но большая часть его родственников осталась там. Они писали ему письма, рассказывая о дядьях, двоюродных братьях, дальних родственниках-бандитах, носивших фамилии Фонеска, Дефабрио или Тронцини. Они ходили с пистолетами и ножами за поясом и вынимали их в любой ситуации, которая казалась им оскорбительной.

Я не был рожден со способностью к убийству, и она так и не развилась во мне. Даже стоя перед «Красавицей», я не жалел, что у меня нет с собой пистолета.

Услышав обращенный ко мне вопрос, я понял, что не совсем понимаю, чего хочу, но что скоро это станет мне ясно.

― Вам что-то нужно? ― спросил голос.

Я открыл глаза. Человек, появившийся на палубе, казалось, сошел с рекламы в «Вэнити фэйр». Одетый в белые брюки, белые матросские туфли и черную рубашку с маленьким белым якорем на уровне сердца, он стоял расставив ноги и сложив руки на груди. Его седые волосы развевались по ветру. Я понял, кто он такой.

― Позвольте парламентеру подняться на борт, ― сказал я, вспоминая «Бунт на „Каине“ и пытаясь вложить в свою просьбу побольше иронии.

Пираннес посмотрел на меня как на сумасшедшего.

― Мэнни, ― спокойно позвал он, обращаясь к двери, через которую, несомненно, вышел сам.

Из двери появился человек в белом хлопчатобумажном костюме. Он был высокий, загорелый и неулыбающийся, с темными волосами и гладко бритым лицом латиноамериканца. Мэнни встал перед дверью, заложив руки за спину. Я подумал о том, что могло быть у него в руках.

― Я вас, кажется, знаю, ― сказал Пираннес, проводя языком по нижней губе и стараясь припомнить.

― ИМКА, ― сказал я. ― Я занимаюсь там на тренажерах почти каждое утро. Вы с Мэнни иногда заходите. Мы несколько раз здоровались.

Пираннес улыбнулся, проблема была решена. Он оглянулся на Мэнни, тот посмотрел на меня и промолчал.

― Я вспомнил, ― сказал Пираннес.

У него был мягкий голос, почти безукоризненная речь. Если у него и была вставная челюсть, то идеальная.

― Я могу перебраться к вам? ― спросил я снова.

― Зачем?

― Нужно поговорить, ― ответил я.

― О чем? И кто вы? ― Он любезно улыбался.

― Об Адели Три, ― сказал я.

Его улыбка исчезла.

― О Дуайте Хэндфорде, ― продолжил я.

Мэнни сделал шаг в мою сторону.

― О Тони Спилце.

Мэнни сделал еще один шаг.

― О Тилли-сутенере.

Мэнни вспрыгнул на пирс. В его больших темных мозолистых руках ничего не было. Он ощупал меня, провел рукой по промежности и засунул палец в ботинки. Потом повернулся и покачал головой, показывая Пираннесу, что я не вооружен.

― Как вас зовут?

― Лью Фонеска.

― Чем вы занимаетесь?

― Меня наняла Берил Три, чтобы найти ее дочь.

― Эта женщина мертва, ― сухо произнес Пираннес.

― Но я продолжаю работать для нее.

― Вы знаете, кто я такой. Вы знаете о Тони Спилце ― и приходите сюда просто так? Вы сумасшедший, Фонеска? Или самоубийца?

― Наверное, и то и другое, ― ответил я. ― Если Мэнни пропустит парламентера, тот взойдет на борт.

― Хорошо. Давайте поиграем несколько минут. Вы обедали?

― Нет.

Мэнни отступил в сторону, шагнув на палубу, я очутился рядом с Пираннесом.

― Хотите что-нибудь? У меня сегодня креветки и французский багет.

― Воды, ― сказал я.

Пираннес подошел к столу, я сел. Мэнни, стоя на пирсе, смотрел на меня сверху вниз, сложив руки на груди. Пираннес достал из кармана маленький сотовый телефон, набрал номер, посмотрел на меня и сказал:

― Пообедаем сегодня чуть позже. Приезжай через час ― нет, лучше через полтора. Если нам придется ненадолго выйти в море, я скажу, чтобы Мэнни оставил на пирсе кресло. Надень свою шляпу с большими полями, возьми очки и зонтик от солнца, книжку... У нас креветки, куриный салат с эстрагоном и шербет, малиновый или лимонный.

Он нажал кнопку отбоя и убрал телефон. Затем сел напротив меня и налил нам по стакану минеральной воды.

― Итак, ― сказал он. ― Что вам угодно?

― Адель у меня, ― сказал я.

Пираннес не моргнул. Он снова достал телефон и нажал одну кнопку. Немного послушав, дал отбой и посмотрел на меня.

― Кто подходит к телефону у меня дома? ― спросил он, беря свой стакан с водой.

― Вероятно, полиция.

― Что происходит, Льюис?

― Я не хочу играть в игры, Джон.

Он наклонился ко мне и прошептал:

― Льюис, ты не похож на человека, который может мне угрожать.

― Я немножко сумасшедший, ― объяснил я. ― Ты помнишь, о чем ты только что спрашивал? Мой врач говорит, что у меня суицидальные наклонности. А сумасшедший с такими наклонностями может быть серьезно опасен, как бы он ни выглядел.

― Правда, ― согласился он, поднимая свой стакан и глядя через него на солнце.

Мы посмотрели, как свет играет в пузырьках воды, и я сказал:

― Ты оставишь Адель в покое и не будешь упоминать ее имя в связи с тем, что произошло у тебя в квартире.

― Что произошло у меня в квартире, ― повторил он. ― О чем ты говоришь, Фонеска? Что там делает полиция? Нет, подожди. Она хотела покончить с собой?

― Нет, ― сказал я.

― Тогда что?

― Спилц.

― Что ― Спилц?

― Спилц покойник. Это тебя удивляет?

Пираннес откинулся назад.

― Нет, ― сказал он. ― У Тони Спилца были враги, но...

― И ты не знал, что он убит у тебя в квартире?

― Нет, ― сказал Пираннес. ― Подожди секундочку.

Он посидел, о чем-то размышляя, потом взглянул на Мэнни, который сделал еле заметное движение головой, означавшее, вероятно, что он не убивал Спилца.

― Хорошо, Фонеска, допустим, это так, ― сказал Пираннес. ― Я знаю, что у тебя нет жучка, и знаю всех, кто живет в домах, выходящих на этот пирс. Нас никто не подслушивает. Возможно, я чем-то рискую, но ты действительно начинаешь утомлять меня.

― Я сожалею.

Он пожал плечами.

― В моем деле это случается. Я заплатил Дуайту Хэндфорду, отчаянному, надо сказать, ублюдку, хорошие деньги за девку. Не надо рассказывать, что людей нельзя покупать и продавать. Я этим занимаюсь, и далеко не я один. Теперь подумай. На что будет похожа ее жизнь, если она останется у Дуайта или у Тилли?

― А на что похожа ее жизнь у тебя?

Он рассмеялся.

― Со мной она может жить очень неплохо. Послушай, я даю ей прекрасную квартиру, где она живет с парой других девочек, прислугу, отличный стол. Одеваю ее. Она гуляет по пляжу. Никто ее не бьет. Я не даю ей наркотиков и алкоголя, кроме самого легкого вина. Я держу ее в форме, пока она не вырастет.

― А потом продашь обратно Тилли или Дуайту, ― сказал я.

― Ты не понял, Фонеска. Все не так просто. Жизнь вообще не так проста. Где ты жил до сих пор, на Луне? Когда Адель выйдет на пенсию, что случится, я полагаю, очень не скоро, у нее будет больше денег, чем ты заработал за всю свою жизнь. Я устрою ее на приличную работу, например старшей официанткой в ресторане, очень далеко отсюда. У меня есть связи. Если, живя у меня, она захочет ходить в школу, я могу это организовать. Мои друзья ― люди с самого верха. Никто не причинит ей зла. По сравнению с тем дерьмом, через какое она прошла с Дуайтом и с Тилли, это рай на земле. У меня есть доктор, который следит за девочками и заботится о них. Я гарантирую, что мои девочки здоровы.

― Ты просто святой, Джон, ― сказал я.

― А ты просто козел, ― парировал он, встряхивая головой. ― Значит, она у тебя. И что дальше? Ей найдут приемных родителей? Она все равно убежит ― скорее всего, она вернется к Дуайту. Потому что, если я не найду ее, я заплачу Хэндфорду и найму ему лучшего адвоката в штате. Судья не только вернет девчонку любящему папочке, но еще и выбьет премию «Лучший папаша года». А потом передаст Адель мне на тех же условиях привилегированного посещения, что сейчас. Тебе не нравится такой сценарий? Тогда можешь удочерить ее сам. Я тебе не нравлюсь. Дуайт тебе не нравится. Тогда удочери ее и держи, чтобы не сбежала. Ты готов быть папой Адели, Льюис?

― Ты убил Тони Спилца.

― Как?

― Выстрелом в голову. Вчера вечером Тони и Дуайт пришли, когда ты был в постели с Аделью. Ты вышел, вы поругались. Ты застрелил Спилца. Потом вы с Дуайтом смылись и оставили Адель с трупом Тони.

― Идиотская история, ― сказал Пираннес. ― Знаешь что, я хочу есть, и у меня начинает болеть голова. У меня мигрени, наследственные, от матери. У обеих моих сестер тоже. От тебя у меня начинается мигрень. У меня назначена встреча, и я должен позвонить адвокату по поводу убийства Тони у меня в квартире. Дело в том, Льюис, что вчера вечером меня не было дома. Я оставил Адель с Тони, чтобы он наблюдал за ней, может быть, научил бы ее кое-чему. Тони был очень милый парень с богатым опытом.

― Адель описывает события иначе, ― сказал я.

― Адель пытается выгородить своего отца, тупая твоя башка. Может быть, Хэндфорд приходил ко мне вчера за деньгами, хотел повидать девчонку. Тони его не пустил. Дуайт пришел с пушкой или взял у Тони ― дальше понятно. Черт, я действительно проголодался. Может, от этого у меня и мигрень.

Он достал маленькую пластиковую коробочку, открыл одно отделение, достал большую белую таблетку и проглотил, запив «Перрье».

― Ты оставишь Адель в покое, ― повторил я.

― Ты начинаешь меня утомлять, Фонеска. И к тому же ты не желаешь слушать. Адель умнейшая девица шестнадцати лет, которая знает жизнь гораздо лучше тебя.

― Ей едва исполнилось четырнадцать, и она не знает почти ничего.

― Четырнадцать? ― переспросил он.

― Это что-нибудь меняет?

― Это прекрасно, Льюис. Очень хорошо. Некоторые из моих клиентов очень обрадуются этой новости. Они доверяют мне и знают, что тут я их не обману. Ты принес мне отличную новость, Льюис. Уходи, и я прощу твое вторжение. Что касается меня, то, когда копы меня достанут, у меня есть алиби на всю ночь, а об Адели я никогда не слыхал. Насколько мне известно, Тони был в квартире один всю ночь. Вероятно, впустил кого-то из своих друзей, и они поругались. Тебе нравится такая история?

― Оставь Адель, ― повторил я еще раз.

Пираннес встал, легонько потер лоб кончиками пальцев правой руки и спросил:

― Ты любишь плавать?

― Нет.

― А я люблю. Внизу есть выдвижной ящик с плавками. Надень те, что тебе подойдут, и выходи наверх. Я отведу катер на несколько сотен ярдов от берега. Мы поедим, и ты поплаваешь. Ты ведь умеешь плавать?

― Немножко.

― Это хорошо, потому что будет обидно, если мы окажемся там, ― он показал на поднимающиеся волны, ― а ты не сможешь доплыть обратно до катера или до берега. Мэнни, помоги мистеру Фонеске найти плавки. Тебе понравится, Льюис. Вода сегодня под тридцать градусов.

Мэнни стоял теперь на палубе, держась за швартов. Возможно, у катера был также якорь.

Бегаю я неплохо, хоть и не наперегонки с ветром, но едва ли я смог бы проскочить мимо Мэнни. Прыгать в воду тоже не имело смысла, потому что я солгал Пираннесу. Я совсем не умею плавать.

Я протянул руку к бутылке шампанского. Мой план состоял в том, чтобы сбить с ног Пираннеса и помериться силами с Мэнни с малой надеждой на успех. Я посмотрел на Пираннеса ― он понял мою мысль и покачал головой, показывая, что я делаю ошибку.

Ошибка была уже сделана. План Пираннеса был прост, его участия даже не требовалось. Он мог положить мою одежду на берегу, рядом положить полотенце, что означало бы, что я заплыл слишком далеко и утонул. Эймс бы этому не поверил, Дэйв бы этому не поверил, Фло бы этому не поверила, и вряд ли поверила бы Салли, но проку от этого было немного. Я не просто недооценил Пираннеса ― я не оценил его вовсе. Передо мной стоял человек, который убивал людей, если они ему докучали. Мэнни уже наматывал канат на укрепленную на палубе железную стойку.

― Все это не доставляет мне удовольствия, ― сказал Пираннес.

Он и в самом деле выглядел не особенно довольным. Когда Мэнни отправился на корму поднимать якорь, он посмотрел на часы. Если я собирался бежать, это надо было делать сейчас. Пираннес встал передо мной. Может быть, мне удалось бы с ним справиться. Может быть, нет. В любом случае он сумеет удержать меня, пока Мэнни преодолевает расстояние в несколько ярдов.

Первым приближающегося человека увидел, кажется, я. Он шел к нам по пирсу вальяжной, покачивающейся походкой. В руках у него ничего не было.

Пираннес тоже заметил его и позвал:

― Мэнни.

Со своего места, где он крутил лебедку, поднимая якорь, Мэнни взглянул на пирс и увидел моего ангела-хранителя.

― Не вздумай отмочить какую-нибудь глупость, ― прошептал Пираннес. ― Может быть, он идет на другой катер. Если сюда, сиди и не рыпайся. Иначе и тебе, и нашему посетителю крышка.

Глядя перед собой, человек продолжал приближаться ровным шагом.

Мэнни прошел через палубу и встал лицом к пирсу. Когда мы все поняли, что коренастый лысый человек направляется именно к нам, Пираннес крикнул:

― Я могу быть вам полезен?

Ангел ничего не ответил и продолжал идти вперед. Мэнни перепрыгнул через двухфутовую щель, уже отделявшую нас от пирса, и встал лицом к подходившему. Мэнни, сильный, мускулистый, был на четыре или пять дюймов выше незваного гостя, который выглядел так, будто всю жизнь ел слишком много лазаньи. Когда маленький человек подошел еще ближе, Мэнни поднял руки, держа одну ладонь открытой, другую сжатой в кулак.

Маленький человек не останавливался. Он ускорил шаг, наклонился и ударил Мэнни головой в живот. Мэнни застонал, но не упал. Ангел отступил в сторону и сбросил Мэнни с пирса в воду. Затем он прыгнул на палубу, чуть не сорвавшись в воду, и подошел к Пираннесу, который стоял не двигаясь с места.

― Что тебе нужно? ― спросил Пираннес.

Человек не ответил. Он схватил его медвежьей хваткой, поднял над палубой, подошел к борту, обращенному к бухте, и бросил великосветского сутенера в воду.

После этого он повернулся ко мне и сказал:

― Пошли.

Мэнни тяжело плыл к берегу, Пираннес осыпал нас проклятиями. Я последовал за незнакомцем по пирсу и на стоянку.

Когда мы остановились у моей «Гео», он тяжело дышал. Его «Бьюик» стоял рядом с моей машиной.

― Как ты меня нашел?

― Я знаю, куда ты ездишь, ― сказал он чуть ли не со скукой в голосе. ― В офис ты больше не возвращаешься. Я поискал вокруг, засек твою машину у этого бара и поехал за тобой.

― Спасибо, ― сказал я.

― Делай свою работу, ― ответил он.

― Какую работу?

― Ищи ее.

― Я ее нашел.

― Нет, ― сказал он. ― Не девчонку. Миссис Себастьян. Ищи ее. Делай свою работу.

― Кто ты такой? ― спросил я, когда он повернулся ко мне спиной и открыл дверь своей машины.

― Делай свою работу, вот и все, ― тупо повторил он.

Он сел в машину, открыл окно, выглянул и сказал:

― Садись в машину и уматывай отсюда.

Я сел в машину и умотал.

Я выехал с острова и стал размышлять, насколько я мог рассчитывать на маленького здоровяка. Кажется, он еще раз спас мне жизнь. Работал ли он на Себастьяна? На самого себя? На кого-нибудь еще? И зачем он ездил за мной?

Я решил отложить поиски Дуайта. Я не был уверен, что и дальше могу рассчитывать на своего ангела. Когда я найду Дуайта, мне нужна будет поддержка и еще ― план, которого, отправляясь на поиски Джона Пираннеса, я, должен признаться, не имел.

Дуайт ли убил Тони Спилца? Он приехал в квартиру Пираннеса, чтобы увидеть Адель. Допустим, Тони не пустил его. Они подрались. У Дуайта был пистолет, или он схватил пистолет Спилца. После этого он рассказал Адели историю, которую она преподнесла мне и Эймсу. Ради своего папочки она была готова на все.

Я вернулся к своему офису и помахал Дэйву в окне «ДК». Он тоже помахал мне и крикнул:

― Твой друг паркуется на стоянке напротив.

― Я знаю, ― крикнул я в ответ и пошел по ступенькам к себе. На этот раз меня никто не ждал, ни живой, ни мертвый. Вещи тоже все были на месте.

Я снял телефонную трубку и набрал номер Харви-компьютерщика.

― У тебя есть что-нибудь, Харви?

― Наша дама становится неосторожной, ― ответил он. ― Она стала пользоваться кредитками.

― Где?

― В основном в Брейдентоне, один раз в магазине подарков. У нее чемодан наличных. Она что, хочет, чтобы ее поймали?

― Кажется, да, ― сказал я. ― Продолжай присматривать, пожалуйста, пока она не даст себя обнаружить.

― Мне больше нравится выслеживать, чем идти на поводке. ― Энтузиазм Харви явно выветрился.

― Пожалуйста, не бросай, прошу тебя.

Разделавшись с этим, я решил ускорить поиски. Мне еще нужно было найти убийцу и защитить девочку от зверя, которого она называла своим отцом. Я снова снял трубку и набрал номер офиса Джеффри Грина. Секретарша ответила, что он на месте, но занят с пациентом. Я сказал, что перезвоню.

Я сел в машину и поехал на Палм-авеню. Синий «Бьюик» ехал справа от меня уже не прячась. Я нашел место для парковки возле галереи. Где остановился ангел, я не заметил.

Секретарша посмотрела на меня с улыбкой, намекающей, что меня узнали.

― Да, сэр?

В приемной никого не было.

― Мне нужно увидеть доктора Грина, ― сказал я.

― Если это срочно, я могу записать ваше имя и номер телефона...

― Прямо сейчас.

― У него в кабинете пациент, еще на десять минут. Если вы скажете мне, в чем ваше дело, я передам ему до того, как подойдет следующий пациент, и может быть...

― «Может быть» не подходит, ― возразил я спокойно. ― Я подожду здесь десять минут, а потом он примет меня. Скажите ему, что это Льюис Фонеска. Скажите, что я здесь по делу Мелани Себастьян. Скажите, что сегодня полнолуние и оно сильно на меня действует. Скажите, что я люблю его. Скажите ему что угодно, но не забудьте сказать, что я пришел, чтобы поговорить с ним... ― я посмотрел на часы, ― через девять минут.

― Я все скажу, ― ответила секретарша. ― Присаживайтесь, пожалуйста.

Я сел. Чего мне хотелось на самом деле ― это вернуться в свою маленькую комнату с горой видеокассет. Я хотел есть пиццу и смотреть на Бетт Дэвис, Джоан Кроуфорд, Кэри Гранта, Керка Дугласа, Джона Уэйна и Эррола Флинна. Я хотел, чтобы поиски Мелани Себастьян закончились. Я хотел, чтобы Дуайт Хэндфорд исчез. Я хотел, чтобы Адель снова стала ребенком и жила где-нибудь в спокойном месте. Я хотел есть крабов в мягком панцире с Салли Поровски и разговаривать с ней о ее детстве.

Я сидел и ждал.

12

― Кто-то играет со мной в игры, ― сказал я, когда доктор Джеффри Грин закрыл за мной дверь своего кабинета.

Он прошел за свой стол и остановился там, поджидая, пока я не подойду и не встану напротив. Было около пяти часов вечера. Я чувствовал, что мне пора побриться, и не понимал, почему ему не пора. Потом догадался, что он бреется в перерыве между пациентами. Грин всегда имел идеально ухоженный вид.

― У меня десять минут, мистер Фонеска, ― сказал он. ― Если вы хотите договориться о сеансе...

― Нет, я спешу. Согласен на блиц-анализ, ― сказал я. ― Анализ навынос.

Он был в темном костюме. Его клетчатый галстук был безупречен, манера спокойна.

― Я не сажусь и не приглашаю вас сесть, потому что этот разговор будет очень коротким, ― предупредил он. ― Кто-то играет с вами? Если бы я собирался дать вам стандартный ответ «навынос», я бы сказал, что у вас параноидальный синдром. Но я допускаю, что это может быть не так. Кто играет с вами в игры? Какие игры? И почему вы рассказываете об этом мне?

― Хорошо, ― сказал я, кладя ладони на его стол, то есть посягая на стену между ним и пациентом. ― Карл Себастьян нанимает меня, чтобы искать его жену. Он говорит, что она бежала со всеми его деньгами. Причины нет. Объяснения нет. Он просит меня обратиться к вам. Вы не говорите мне почти ничего. Вы ее психиатр. Вы делаете намеки. Посылаете меня в следующий квадрат. Я выбрасываю шестерку. Дальше ход Мелани Себастьян. Она водит за нос меня и моего компьютерщика. Она умна. Может быть, вы помогаете ей в этом. Она объявляет мне, что даст найти себя через несколько дней. Чего я должен ждать? Все это время какой-то тяжеловес ездит за мной по пятам, потом спасает мне жизнь и велит вернуться к поискам Мелани Себастьян. Игра, в которой меня гоняют по полю. Я фишка ― но кто игроки, Грин? Вы и Мелани Себастьян? Растерянный Карл?

― На вас часто такое накатывает? ― спокойно спросил Грин.

― Ничего на меня не накатывает, ― сказал я. ― Последнюю ночь я плохо спал. У меня есть другая работа, более важная, чем поиски Мелани Себастьян. Женщина, к которой я хорошо относился, была убита в моем кабинете. Я могу рассказать очень длинную историю, но вы говорите, у меня только десять минут. Поэтому...

― Сядьте.

Он взвешивал в уме что-то важное, возможно, вопрос о моем душевном здоровье. Я сел. Он поправил галстук, почесал левую бровь.

― Я знаю, где она. Если вы передадите это Карлу Себастьяну, я буду все отрицать. Напрасно он обратился к вам, это действительно их семейная проблема. Она мой пациент и мой друг. Больше я ничего не могу сказать.

― Но вы знаете больше?

Он кивнул.

― Кто этот парень, который спасает меня и настаивает, чтобы я нашел миссис Мелани Себастьян?

― Я не знаю, ― ответил Грин.

― Я очень устал. Я перенервничал. Человек по имени Джон Пираннес ― слышали когда-нибудь? ― только что пытался меня убить. Я должен был бы спросить у этого тяжеловеса, почему он сам не найдет Мелани Себастьян.

― Да, ― согласился Джеффри Грин. ― У нас осталось пять минут.

― Ну?

― Я слышал о Джоне Пираннесе. Лично я с ним незнаком. И вы в самом деле должны были бы спросить этого человека, почему он не пытается сам найти Мелани. Я бы предположил, что он не умеет искать людей, тем более умных людей, которые не хотят, чтобы их нашли.

― Ему, однако, не составило труда найти меня, ― сказал я. ― Можете не комментировать, я принимаю ваш комплимент. Да, я умею искать умных людей, особенно таких, как Мелани Себастьян, которая хочет, чтобы ее нашли, но тогда, когда это будет ей удобно. Я говорю разумные вещи?

― Да, ― подтвердил он.

― Вы с Мелани Себастьян любовники?

― Я из тех, кого называют геями, мистер Фонеска. Я уже говорил вам об этом.

― «Гей» еще значит «веселый». Я никогда не понимал, что в геях веселого. Большинство гомосексуалистов, которых я встречал, были очень улыбчивы, но страдали от депрессии, ― сказал я.

― Как вы?

― Сходство действительно есть, ― согласился я, откидываясь в кресле. Я раздумывал, не попросить ли у него рецепт на транквилизатор. После смерти жены я почти целый год принимал антидепрессанты. Теперь я не был в депрессии ― я был в лихорадке. Вероятно, я производил впечатление напрочь запутавшегося человека. Он протянул руку к блокноту, взял ручку, что-то написал, оторвал листок и протянул его мне. На нем оказалось не название транквилизатора, а две строчки. Я прочел их.

― Игра усложняется, ― сказал я.

― Боюсь, что так. Наше время истекло.

Он встал, и я вслед за ним.

― За последние два дня умерли два человека, оба насильственной смертью, ― сказал я. ― Я не могу играть в игры ради богатых людей, ради вас, Карла Себастьяна, его жены. Я должен заниматься девочкой, которая попала в серьезную беду, а не избалованной богатой беглянкой.

― Вы считаете, что должны найти убийцу? ― спросил он. ― Мистер Фонеска, раскрывать убийства ― дело полиции. У нас больше нет времени.

― Значит, ― я прошел за ним к боковой двери, ― я все-таки не параноик.

― Вообще? Не могу сказать. Но в данном случае, вероятно, нет.

Он открыл дверь. Я сложил записку, которую он мне дал, и сунул ее в карман рубашки.

― Вы позвоните сейчас Мелани? ― спросил я.

― Да, ― ответил он.

Я вышел, и он закрыл за мной дверь.

Синий «Бьюик» стоял на Палм-стрит в полуквартале от меня. Я подумал, не подойти ли к парню, который спас мне жизнь, и не пригласить ли его на чашку кофе и не задать ли ему некоторые вопросы. Но из нашего недолгого общения было очевидно, что он не слишком разговорчив и едва ли станет отвечать.

Я медленно двинулся по Палм и подъехал к конторе Тайсинкера, Оливера и Шварца. Харви был у себя, но, казалось, не очень рад меня видеть. Я протянул ему записку, полученную от Джеффри Грина, и попросил проверить первую позицию.

― Это можно отщелкать за час, даже меньше. ― Харви немного оживился. ― Но сейчас я делаю кое-что для Матта Шварца, так что ответ будет часа через два-три. Тебе в общем виде или с деталями?

― Пока в общем, ― сказал я, ― а детали ― когда у тебя будет время.

― Распечатать я не смогу, не хочу вещественных улик.

― Я надеюсь на твою память.

Харви что-то пробурчал и потянулся за чашкой, из которой свисал хвостик с этикеткой от пакетика чая.

― Она уже не та, что раньше, ― сказал он.

Я не совсем понял, что он имел в виду.

― Кто-то играет со мной в игры, Харви. Точнее, с нами.

― Я люблю игры. ― Он нажал кнопку серой клавиатуры. ― А не люблю твою Мелани Себастьян, которая размахивает у меня перед носом виртуальной конфетой.

Компьютер издал мелодичный звук и проснулся.

― Когда мы закончим, я угощу тебя обедом в любом ресторане по твоему выбору.

― У меня скромные вкусы, Льюис... Хотя это не всегда было так.

― Хорошо. Я позвоню тебе попозже. Ты будешь на месте?

― Я всегда на месте.

― От тебя можно позвонить?

Вторая из подсказок Джеффри Грина состояла из одного имени: Кэролайн Уилкерсон.

Ее номер вместе со всеми остальными номерами и обрывками записей, которые я теперь с трудом мог разобрать, был у меня в маленькой записной книжке в заднем кармане. В трубке раздался ее голос: автоответчик. Я оставил сообщение, сказал, что по-прежнему хочу встретиться с ней еще раз и что я перезвоню.

Затем я набрал рабочий номер Салли. Было довольно поздно, но я представлял себе ее расписание. Она говорила по другой линии, и мне пришлось подождать минуты три.

Харви не обращал на меня внимания. Он отхлебывал чай, смотрел на дисплей, нажимал на клавиши и беседовал со своим компьютером.

Когда Салли наконец подошла, я спросил:

― Как Адель?

― Я поговорила со старшим инспектором. У нас достаточно материалов, чтобы направить ее в колонию для несовершеннолетних. ― Голос у Салли был усталый. ― Боюсь, иначе она сбежит. Я объяснила это Адели. Она и расстроилась, и обрадовалась одновременно. Колония ― место надежное, но там ее долго не продержат. Мы ведь не будем заявлять о нарушениях закона. Изолируем ее, попробуем найти приемных родителей. Будем надеяться, что она не убежит опять и что судья не отправит ее обратно к отцу. Она рассказала мне, что произошло.

― Рассказала?

― Про Спилца, ― сказала Салли. ― Сейчас я пишу отчет. У меня нет выбора, Льюис. Может быть, я потеряю работу или попаду под суд за вмешательство в деле следствия.

― Вы рассказали инспектору?

― Рассказала.

― Я могу пригласить вас на ужин?

― Я не знаю, когда закончу.

― Я не тороплюсь.

― Я обещала детям, что буду ужинать дома, ― сказала она. ― Куплю жареную курицу. Хотите присоединиться?

― Вы думаете, Майклу и Сьюзан это понравится?

― Они нашли вас интересным. ― Она наконец повеселела.

― Дайте мне немного времени, ― сказал я. ― Я приеду и привезу курицу.

― В восемь. Это будет наверняка. Вы случайно не знаете кого-нибудь, кто хотел бы удочерить девочку? Кого-нибудь, кто бы мог и хотел справиться с Аделью? Для этого нужен святой. Нет никого на примете?

― Как будто бы нет.

Харви громко фыркнул. Чаще всего это слово употребляется фигурально, но Харви фыркнул по-настоящему. Перед ним на экране плыл список телефонных номеров.

― Хотя на самом деле, ― добавил я, ― я, кажется, знаю человека, который не отказался бы взять это на себя.

― Назовите мне имя, ― сказала Салли. ― Я передам в отдел, который занимается усыновлением.

― Сначала я должен поговорить с ней, ― сказал я. ― Увидимся в восемь часов.

Я повесил трубку.

Я медлил, уклонялся, тянул время. Теперь, когда я почувствовал, что, кажется, начинаю оживать, во мне стали просыпаться человеческие желания. Например, купить корзину жареной курятины и съесть ее вместе с Салли и ее детьми. Когда Пираннес приказал мне надеть плавки, я вдруг обнаружил, что я уже не тот самоубийца, каким был еще несколько дней назад.

Энн Горовиц несомненно была бы довольна. Я снова чувствовал страх, боль, волнение и тревогу. Похоже, мы одолели тебя, депрессия.

Мне не хотелось сейчас отправляться разговаривать с Дуайтом Хэндфордом. Но встретиться с ним было необходимо.

― Еще пару звонков, ― сказал я, стараясь придумать способ избежать Дуайта.

― Сколько хочешь. ― Перед Харви на экране продолжали скользить какие-то телефонные номера. ― Тым-дым-дым... О-оп-ля!..

― Ты о чем? ― спросил я, нажимая кнопки на телефоне.

― Не твое дело. То есть я хочу сказать, вряд ли тебе это может быть интересно. Но когда я вскрываю такую штучку, это, доложу я вам, почище самого кристального напитка.

― Отлично.

Харви, кажется, менял свою застарелую привычку на другую, более здоровую.

― Чем могу помочь? ― раздался в трубке голос Фло.

В отличие от Харви она не нашла чем восполнить утрату мужа и по-прежнему заливала боль дорогим виски. Сейчас это было слышно по ее голосу.

― Это я, Лью, ― сказал я.

― Ты нашел девчонку?

― Она в полном порядке.

― Это я все просрала, Льюис. Я упустила Берил, из-за меня ее убили. Я бы хотела найти этого-ублюдка и прострелить ему башку, но ведь этим ее все равно не вернешь.

― Извини меня, Фло, ― сказал я, ― я очень жалею, что впутал тебя в это дело.

― Я и не такое видала.

― Можно заехать к тебе сегодня попозже, часов в одиннадцать?

― Разумеется. Ты что-то придумал?

― Придумал, ― ответил я. ― А теперь я должен сказать кое-что обидное.

― Валяй.

― Пожалуйста, перекуси что-нибудь, прими душ и...

― ...и протрезвей, ― закончила она. ― Ладно, но это уговор, а не обещание. Я зареклась давать обещания.

― До встречи в одиннадцать, если я не окажусь за решеткой.

― А можешь оказаться?

― Если это случится, я дам тебе знать.

Я повесил трубку.

Разглядывая цифры на экране, Харви пел им какую-то нежную песенку.

Время подходило к шести. Я набрал еще один номер. Мне ответили, что детектив Вивэз на месте, но он занят. Я попросил женщину, которая подошла к телефону, передать ему, что звонит Льюис Фонеска и хочет поговорить о Тоне Спилце.

― Одну минутку, ― ответила она.

Вивэз взял трубку через несколько секунд.

― Фонеска? Вы хотите прийти и сознаться в двух убийствах? Вы что, убиваете по человеку в день? Бросьте, пожалуйста. Я сейчас занят другим. Вы что-то знаете об убийстве Спилца? Или подождите... Оно что, связано с убийством Берил Три?

― Я думаю, они были совершены одним и тем же человеком, ― сказал я.

― Мне подъехать к вам, или вы приедете?

― Я буду у вас через десять минут. Я тут недалеко.

― Через десять минут, ― сказал он и повесил трубку.

Я похлопал Харви по плечу и пообещал перезвонить ему позже.

― Два открытия за один час. ― Харви был доволен.

Я отправился в полицейский участок на Ринглинг. Синий «Бьюик» следовал за мной. «Интересно, ― думал я, ― какие выводы он делает, отслеживая мой маршрут?» Насколько я мог судить по моему краткому с ним знакомству, богатым воображением он не обладал. Что, возможно, было самым ценным его качеством.

Дежурный в участке спросил меня, знаю ли я, как пройти, и махнул рукой, пропуская меня. В помещении перед кабинетом Вивэза у стены стояла деревянная стремянка, половина стены была покрашена. Столы, стеллажи с папками и стулья были укрыты белой тканью. Непокрытой оставалась скамейка у стены. На ней сидели двое черных мужчин, сцепленных друг с другом наручниками. Один из них выглядел лет на сорок, в костюме, галстуке и с аккуратно подстриженными усами: этакий Эдди Мерфи, не позирующий перед публикой. Глаза его были закрыты. Второй ― молодой, невысокий, в джинсах и синей рубашке, с невыразительным лицом. Увидев меня, он отвернулся.

Вивэз сидел в кабинете за своим столом так, чтобы видеть двоих на скамейке через открытую дверь. Он жестом пригласил меня войти, показал на стул возле своего стола и потер лоб.

― Голова болит, ― сказал он. ― У меня это постоянно. Аллергии, мигрени ― все напасти, какие только существуют.

― Пожалуй, по вас это заметно, ― сказал я, садясь. ― Сегодня я общался еще с одним человеком, который страдает мигренями. С Джоном Пираннесом.

Вивэз перестал тереть лоб.

― Нет уж, давайте-ка сначала о Спилце, ― сказал он. ― Будете кофе?

― Спасибо, нет.

― Кофеин иногда помогает от головной боли. Кола, кофе, таблетки... Эй! ― крикнул он через мое плечо. ― Куда это вы собрались?

Голос позади меня сказал:

― Нам надо в туалет.

― Обоим? ― спросил Вивэз устало.

― Обоим.

― Это может подождать. Ваш адвокат будет с минуты на минуту. Когда он придет, я разрешу ему проводить вас.

Он снова повернулся ко мне.

― Итак, кто же убил Спилца? И откуда вам это известно?

― Дуайт Хэндфорд, ― сказал я. ― Он убил свою жену. Он убил Спилца.

― У вас есть какие-нибудь доказательства, свидетели, вы можете что-то рассказать?

Дверь в соседнюю комнату открылась, и Вивэз крикнул:

― Ты как раз вовремя, Чарли. У твоих клиентов проблемы с мочевым пузырем. Ты проводишь их по коридору? Я звонил в окружную прокуратуру, они выслали человека.

― Кого именно? ― спросил голос позади меня.

― Кажется, Энджи Ферчайлда, ― ответил Вивэз.

― Прекрасно, ― сказал Чарли. ― Я провожу моих клиентов по коридору и обратно.

Дверь позади меня снова открылась и закрылась. Я слышал, как парни в наручниках заговорили между собой, потом голоса стихли.

― Рассказывайте, ― сказал Вивэз.

― Вы видели мое досье на Берил и ее дочь.

― Вот его копия.

― Уличный сутенер с Норт-Трэйл по имени Тилли рассказал мне, что Дуайт Хэндфорд продал Адель Пираннесу. Возражать Тилли не мог. Я поехал к Пираннесу, чтобы это проверить. В квартире оказалась Адель, Пираннеса не было. Она слышала, что ночью приходили какие-то люди. Она находилась в спальне. Услышала выстрел, вышла. Увидела, что Спилц мертв, а остальные скрылись. Я нашел ее в шоке, она вся дрожала. Я накормил ее и отвез к врачу и инспектору по делам несовершеннолетних. Сейчас она, наверно, уже в колонии.

― Продолжайте.

― Я запаниковал. Это было глупо, я должен был позвонить вам, как только нашел тело, но я не мог думать ни о чем, кроме девочки, ― сказал я. ― Я понял свою ошибку около часа назад. Я позвонил вам ― и вот я здесь.

― Кто был ваш спутник, человек, с которым вы ездили к Пираннесу?

― Спутник?

― Пожилой мужчина с длинными волосами, в желтом плаще, ― сказал Вивэз. ― Когда вы позвонили, я взял отчет об этом деле. Вот он. Охранник у ворот сказал, что низкий лысеющий мужчина с грустным лицом ― это, я полагаю, были вы ― и высокий старик с длинными волосами, одетый несмотря на тридцать градусов жары, в плащ, спрашивали Пираннеса сегодня утром. Когда двое жильцов сообщили, что видели этих подозрительных людей, охранник вызвал полицию. Мы приехали в квартиру Пираннеса и нашли тело Спилца. Между нами, не для протокола будь сказано, исчезновение Тони Спилца ― небольшая потеря для человечества. Тридцать восемь арестов в Нью-Джерси, Нью-Йорке и здесь. Две отсидки в Аттике: один раз за рэкет, второй ― за покушение на убийство. Если надо, я могу пожертвовать десять баксов на его похороны. Итак, кто был старик?

― Охранник ошибся, ― отрезал я.

― Ошибся? ― переспросил Вивэз. ― Вы так и скажете, когда будете давать официальные показания: «Охранник ошибся»?..

― Я не знаю, ― сказал я. ― Я посоветуюсь со своим адвокатом. Если со мной и был старик в плаще ― а его не было, ― возможно, у него есть судимость; если бы он и существовал ― а на данный момент его не существует, ― он к этому делу не причастен.

― Я с трудом вас понимаю, ― сказал Вивэз. ― У меня был очень длинный день. Мне нужно выпить кофе. У нас неплохой кофе, особенно если свежесваренный. Вы решительно отказываетесь?

― Выпью немного.

Вивэз тяжело поднялся и вышел, оставив меня размышлять. За то время, что его не было, придумать я ничего не смог. Впрочем, он вернулся очень быстро.

― Как раз только что сварили. ― Он протянул мне большой пенопластовый стакан. Стакан был горячий, кофе черный. ― Я отправил Чарли с его клиентами вниз, чтобы уделить вам все мое внимание.

Он прошел за свой стол, сел и отхлебнул кофе. Я поставил стакан и посмотрел на него.

― Вы начали говорить о том, что сделали какие-то ошибки. И о Джоне Пираннесе.

― Я поехал к Пираннесу.

― Куда?

― У него есть катер, называется «Красавица», стоит в Саннисайде на Лонгбоут.

Вивэз начал записывать.

― Почему вы поехали к нему?

― Вы говорили, что у вас есть дочь такого же возраста, как Адель. Может быть, вы поймете. Я очень сильно рассердился.

― У вас был какой-нибудь план?

― Нет, ― признался я. ― Я хотел сказать ему, чтобы он оставил Адель в покое. А может быть, он сообщил бы мне, что Тони Спилца убил Дуайт Хэндфорд.

― Блестяще, ― проговорил Вивэз, отхлебывая еще кофе. ― Разумеется, он согласился оставить Адель в покое и сознался, что либо убил Спилца сам, либо видел, как это сделал Дуайт Хэндфорд.

― Увы, ― вздохнул я, разглядывая свой стакан. Вивэз сказал правду. Кофе был хорош.

― Вы быстро обнаружили, что Пираннес умнее вас.

― Да.

― И что у него очень короткий фитиль.

― Да.

― Теперь моя очередь исповедаться, Льюис, ― произнес он театральным шепотом. ― Пираннес умнее и меня тоже. Он очень ловкий человек. На него работают лучшие адвокаты, и у нас ничего на него нет. Мы разыщем его, придем к нему, или, может быть, он сам придет к нам. У него будет чудесная история о том, где он был, когда убили Спилца, и история еще лучше о том, как Спилц оказался в его квартире. Мы знаем, какими делами и с кем занимается Пираннес, но у нас нет никаких улик, и вы ничего мне не сообщили.

― Он пытался убить меня. По крайней мере, планировал.

Вивэз покачал головой, как бы говоря: «А чего еще ты ждал, идиот?»

― Он велел мне надеть плавки и дал понять, что собирается утопить меня в бухте. Я не умею плавать.

― Вы рассердили его. Мы хорошо знаем, что он не любит, когда его сердят, и что те, кто доставлял ему неприятности, отправились плавать в залив или в бухту и не добрались до берега. Он прямо сказал, что собирается убить вас?

― Нет.

― Да это и не важно, ― проговорил Вивэз. ― У нас нет ничего, кроме ваших слов. Что еще вы можете сообщить?

― Пираннес сказал мне, что у него есть алиби на время убийства Спилца, что вчера вечером он не был в своей квартире и может это доказать.

― Он мог бы это доказать, даже если бы он там был, ― сказал Вивэз. ― Что еще?

― На катере вместе с ним был парень по имени Мэнни.

Вивэз записал.

― Мэнни Гузман. Дальше?

― Он ждал женщину на ланч.

― Богатая информация, Льюис. А как вам удалось уйти от Пираннеса?

― Повезло, ― сказал я.

Вивэз на минуту задумался. Мы оба отпили кофе. Я чувствовал себя немного лучше.

― Как ваша голова?

― Отпустило, ― сказал он. ― Итак, мы ищем Пираннеса весь день. Вы находите тело в чужой квартире. Отправляетесь на поиски ее хозяина. Пираннес сейчас, возможно, по-прежнему на катере, может быть, вернулся в квартиру. Она опечатана, но у него есть ключ, и он может заявить, что ничего не знает. Может быть, девчонка врет. Может быть, она видела, как ее отец, или Пираннес, или Мэнни убил Спилца, но боится признаться?

― Я не знаю, ― сказал я. ― Вряд ли.

― Я поговорю с ней, черт возьми. Утром. А сейчас я отправлюсь домой, поцелую жену, поругаюсь с детьми.

― А я?

― Отойдете в сторону, оставив при себе свои показания, ― сказал он, вставая и допивая свой кофе. Затем он посмотрел на меня долгим взглядом и добавил: ― Вы пытались защитить ребенка. Поезжайте домой. Затаитесь. По этой истории вас ни в чем не обвинят. Но если я обнаружу, что вы лжете, вам будет предъявлено обвинение по всем возможным статьям.

― Я не лгу, ― заверил я.

Свой кофе я не допил.

― Я тоже думаю, что вы говорите правду, но я видел лжецов, которые искренне верили в то, что рассказывали, и убеждали меня. Поезжайте домой.

Домой я не поехал.

― Кентукки-фрай, ― сказала Сьюзан Поровски, открыв дверь и увидев меня с двумя пакетами.

― Это подходит? ― спросил я.

― Если с кукурузой и пюре с подливкой. Корочка хрустящая?

― Более или менее.

Она потянула к себе один пакет и сунула в него нос.

― А нельзя ли мне войти?

Она взяла тот пакет, в который заглядывала, и провела меня в квартиру.

― Мама уже дома?

― А это капуста? ― спросила она, проводя меня через гостиную к столу в столовой.

― Капуста.

― Терпеть не могу.

Мы начали распаковывать свертки. Сьюзан, казалось, что-то ищет.

― А это что?

― Курица без корочки для твоей мамы. Она не ест жареную курицу.

― Я знаю. Но обычно она просто снимает корочку.

Мы разложили еду, бумажные тарелки, салфетки, расставили стаканы. Рядом с бутылкой колы поместился диетический «Сэвен ап».

― Так мамы нет дома?

― Нет. Она звонила. Сказала, что если вы придете раньше, то чтобы мы подождали десять минут, а потом садились за стол без нее.

― А твой брат?

― Майк обитает в ванной.

― То есть он сейчас в ванной?

― Именно. ― Она кивнула. ― Когда он не в ванной, он смотрит телевизор, читает, ходит с приятелями на фильмы для взрослых или играет в баскетбол. Я тоже играю в баскетбол. И еще я играю на блок-флейте. Хотите послушать?

Я сел за стол.

― Может быть, после обеда.

― Вы думаете, я не умею играть по-настоящему?

― Думаю, что умеешь, не знаю только, насколько хорошо. Я играю на губной гармошке, на мой взгляд вполне прилично, но слушатели почему-то другого мнения.

― Она у вас с собой?

― Нет, я не играл с тех пор, как... Давно не играл.

Она села напротив меня.

― Это потому, что вы несчастливы.

― Ты очень мудрая для ребенка, который не прожил и одной жизни.

― Что-что?

― Это из «Дракулы».

― Я не помню этого места. Я не знаю, чем еще вас занять. Мама сказала, чтобы я вас развлекала.

― Ты отлично справляешься.

Из ванной вышел Майк.

― Кентукки-фрай. Кайф! ― провозгласил он.

― Привет, ― сказал я.

― Привет. ― Он потянулся за ножкой.

― Подожди маму, ― сказала Сьюзан.

― Я жутко голодный. Съем одну и буду ждать.

― Разве борги едят? ― спросил я.

Он задумался, постукивая куриной ножкой по пальцу.

― Какие еще борги? ― живо поинтересовалась Сьюзан.

― Это такие вроде зомби, в «Звездном пути», ― объяснил Майк.

― Я не люблю «Звездный путь», ― сообщила она мне. ― Мой отец был очень высокий. Мама считает, что Майк похож на него и будет большого роста. Он уже довольно здоровый.

― Я думаю, что борги не едят, потому что они почти машины, ― заключил Майкл. ― Действительно, хороший вопрос.

― Я не люблю остывшее пюре, ― пискнула Сьюзан.

― Можно будет разогреть в микроволновке. ― Майк взглянул на меня. ― Можно задать вам один вопрос? Если только вы не обидитесь.

― Задавай, ― сказал я.

― Вы ухаживаете за нашей матерью?

― Майк! ― воскликнула Сьюзан.

― Ничего страшного, ― сказал я. ― Нет, не ухаживаю. Я не хочу вам врать. Если мы и дальше будем видеться, то это возможно, но пока мы просто знакомые. Моя жена погибла четыре года назад в автокатастрофе. С тех пор я... Ты понимаешь?

Он буркнул, что понимает, и занялся куриной ножкой. Дверь в гостиную открылась, и вошла Салли, держа в одной руке черную полотняную сумку, а в другой портфель.

― Извините меня, ― сказала она.

Она подошла к детям, поцеловала Сьюзан в щеку, Майка в макушку и посмотрела на стол.

― Какая красота! Я голодная как волк.

― Он взял для тебя без корочки, ― сообщила Сьюзан.

― Тогда чего же мы ждем?

Мы ели и болтали, в основном о пустяках. Дети прощупывали меня, я отшучивался. Салли слушала, смотрела. Я не забывал ни о том, что происходит снаружи, ни о том, что глубоко внутри меня, но мне было очень хорошо.

― Как здорово, что не надо мыть посуду, ― сказала Салли, когда мы закончили.

Пока я упаковывал остатки курицы в один контейнер, чтобы убрать его в холодильник, Сьюзан принесла пакет для мусора. В квартире не было укромного места, но был маленький балкончик с тремя стульями и телескопом. Майк и Сьюзан сели перед телевизором, а мы с Салли вышли на балкон. Я все ей рассказал.

― Иногда мне кажется, что некоторых людей я застрелила бы, если бы могла. Первый из них ― Дуайт Хэндфорд. И дело ведь в том, что Адель действительно могут отправить обратно к нему, и я не в состоянии им помешать. Я знаю, что он сделал с ней и будет продолжать делать. В суде знают, что он сделал со своей племянницей. Я ни разу не била своих детей, я никого никогда не ударила и никогда не держала пистолета в руках, но такие люди, как Хэндфорд, пробуждают во мне желание пойти в один из оружейных магазинов этого города.

― А Пираннес? ― спросил я.

― Пираннес тоже, ― сказала она.

― А у меня, может быть, найдется приемная мать для Адели. Если только моя кандидатка пройдет ваши тесты.

― Не я их придумала.

― Ее зовут Флоренс Зинк. Она богата. Она пьет, ругается, но она хорошая женщина. У нее крутой характер. Вы не хотели бы встретиться с ней?

― Когда?

― Сегодня.

― Я не могу бросить детей. Давайте завтра. Оставьте мне номер, я скажу, чтобы ей позвонили.

― А я, ― произнес я, вставая, ― поеду поговорю с ней. Кто смотрит на звезды?

― Мы все. ― Она дотронулась до телескопа на высокой треноге. ― Я смотрю, когда дети ложатся спать. Это напоминает мне о том, какие мы крошечные.

― Вам нравится об этом помнить?

― Иногда мне приятнее думать, что происходящее на земле не так уж важно и надо радоваться тому, что у нас есть. А потом я отрываюсь от звезд и возвращаюсь к Аделям и Дуайтам Хэндфордам. Сегодня мне нужно еще написать отчет.

Майк и Сьюзан смотрели неизвестный мне сериал. Салли проводила меня до двери.

― Почему кондитерские «Бэби Рут» так называются? ― спросил я детей.

― Это очень просто, ― отозвалась Сьюзан. ― Так звали толстого бейсболиста, который выбивал все хоум-раны до Марка Макгуайра.

Майк изобразил жест типа «эх, балда», но до комментария не снизошел.

― Нет, ― сказал я. ― Когда Гровер Кливленд стал президентом Соединенных Штатов, он женился, и его жена родила дочку, очень крупную девочку, которую назвали Рут. После этого появились куклы по имени Бэби Рут и кондитерские с названием «Бэби Рут».

― Я обязательно расскажу завтра Мегги и Шайне, ― сказала Сьюзан. ― Вы знаете столько всякой всячины!

― Да, ― согласился я. ― Всякой всячины.

Салли вышла со мной на площадку и прикрыла дверь.

― Вы хороший человек, Льюис, ― сказала она и поцеловала меня с искренностью, хотя и без страсти, взяв мои руки в свои.

― Спасибо, ― ответил я. ― Я поговорю с вами про Адель завтра.

― Майк уезжает на выходные на баскетбольные сборы, а Сьюзан останется в субботу у своей подруги Мегги, ― сказала она.

― В субботу, ― повторил я.

13

Убедить Фло Зинк стать приемной матерью оказалось не так трудно. Труднее было приспособиться к совершенно новой для меня Фло. Одетая в блузку с блестками и юбку с широким поясом, она, казалось, была готова разрыдаться.

― Мне не разрешат, Лью, ― говорила она.

― У меня есть друг в нужном месте.

Не спрашивая, Фло налила мне пива. Я выпил его. О том, какой прозрачной жидкостью с кубиками льда наполнен ее стакан, я не имел понятия. Мы сидели у нее в гостиной и слушали Джонни Кэша.

― Не знаю, смогу ли я отвыкнуть от этого. ― Фло подняла свой стакан.

― Может быть, это будет хорошее начало. Я не преподношу тебе подарок, Фло. Я предлагаю тебе очень трудного подростка.

― Мне нравилась Берил, ― сказала она.

― Мне тоже.

― Ну что же, если мне разрешат, привози ее. Мне много лет, но я знаю, как обращаться с людьми с крутым характером. Ты перекусишь?

― Я бы не прочь, да некогда.

Фло проводила меня до двери. Стакана у нее в руке не было.

― Я очень хотела бы пустить пулю в лоб мужу Берил, как его?

― Дуайт Хэндфорд.

― Если бы он приехал, когда Берил ушла, я бы как пить дать укокошила его, и она осталась бы жива.

― Очень многие хотели бы сделать то же самое, ― сказал я. ― Спокойной ночи, Фло.

Было уже поздно, больше одиннадцати. Я подумал о том, стоит ли в темноте синий «Бьюик». Я не видел его, но надеялся, что он здесь, а не уехал на ночь. Я спал бы спокойнее, зная, что он наблюдает за мной.

Размышлять мне не хотелось. Мне хотелось помыться, побриться, надеть шорты, припереть дверь стулом и посмотреть «Сумасшедшую мисс Мэнтон», кассету, которую я купил на распродаже за три доллара. Хотелось немного успокоить ноющую боль под ребрами.

В офисе меня не ждали ни люди, ни привидения. Тень Берил Три не преследовала меня. Она, должно быть, знала, что я на ее стороне и что сегодня ночью мне нет смысла пускаться на поиски Дуайта Хэндфорда. Мне нужно было отдохнуть. Мне нужно было, чтобы со мной поехал кто-нибудь с оружием в руках. Мне нужно было придумать, чем заманить или напугать Хэндфорда, но ничего не приходило в голову.

Я полулежал на трех подушках, погрузившись в раздумья, когда зазвонил телефон. Нажав на кнопку «пауза», я перешел в кабинет.

― Фонеска, ― сказал я.

― Где она?

Я узнал его голос.

― Дуайт, я хочу кое-что тебе посоветовать. Тебя ищет полиция. Джон Пираннес тоже тебя ищет, а завтра начну искать и я. Мне нужно кое-что тебе сказать.

― Ну так говори, ― рявкнул он.

― Нет, я хочу, чтобы ты попсиховал. Ты ведь умный парень. Унести ноги гораздо благоразумнее, чем стараться удовлетворить свое любопытство.

― Где Адель? ― спросил он.

― Спокойной ночи.

Я повесил трубку, отключил телефон, перешел в комнату и отпустил кнопку «пауза». Барбара Стэнуик прошла по черному экрану ― и окно в моей комнате взорвалось.

Я бросился на пол, прокатился по нему и подполз к окну. Досчитал до пяти и выглянул из своей темной комнаты. Со стоянки «ДК» выезжал грузовик с прицепным крюком.

Кроме меня, в здании никто не жил. «ДК» был закрыт. Машин на Триста первой не было. Я подождал у окна минут десять ― полицейская сирена не зазвучала. Выстрелов никто не слышал, а если и слышал, в полицию не позвонил.

Я был уверен, что сегодня ночью он уже не вернется. Он знал, что я могу вызвать полицию, и хотел оказаться как можно дальше с каким-нибудь алиби. Но он мог также, обдумав все и решив, что тому, кто совершил два убийства за последние два дня, терять почти нечего, вернуться уже не для того, чтобы напугать меня, а чтобы подойти к окну и выпустить в меня обойму.

От Дуайта Хэндфорда можно было ждать всего.

Я схватил самое необходимое, быстро оделся и вышел в ночь. Где-то на западе в небе громыхало, но дождя не было. Я сел в машину и покатил в «Бест вестерн», все время оглядываясь назад. Дорога была пуста. На сей раз ангел-хранитель упустил возможность явиться мне на помощь.

Я зарегистрировался, прошел в свой номер, помылся и лег в кровать, проверив кондиционер и обнаружив, что температура в комнате двадцать два градуса. Мне было жарко, так же жарко, как становилось теперь всегда, когда я садился за руль машины. Я усилил подачу холодного воздуха, лег в кровать и стал слушать, как шумит кондиционер. Облегчения не наступило.

Мне приснился дождь и много-много чашек с супом. В чашках барахтались человечки, они тонули и звали на помощь. В каждой чашке было по ложке. Гномы могли бы вскарабкаться на ручки ложек или просто ухватиться за них, чтобы не пойти ко дну, но они только бултыхались и кричали тоненькими голосками, сотни голосков, сотни чашек с супом светлый прозрачный бульон, красные помидоры, зеленая капуста брокколи.

Когда я проснулся, то почувствовал, что голоден и еще ― что я что-то знаю наверняка. Об этом каким-то образом говорил мой сон, хотя в том виде, как я его помнил, он не содержал никаких определенных указаний. Я вылез из постели и минуту постоял неподвижно. В комнате было холодно, но мне по-прежнему было жарко.

Я набрал номер «Техас-бара». Эд Фэйринг не появлялся там так рано, ответить мог только Эймс. Гудков через двадцать он снял трубку.

― Я заеду за тобой через двадцать минут, ― сказал я. ― Захвати свой сверток.

― Хорошо, ― ответил он.

Я повесил трубку, побрился, оделся и вышел к машине.

Свинцовое небо грозило долгим жарким ливнем, какие бывают во Флориде. Эймса я забрал возле «Техас-бара». Он опять надел плащ, и на этот раз можно было рассчитывать, что он ему понадобится. Я был уверен, что под желтой накидкой прячется ружье, и убедился в этом, когда он сел в машину и положил его на колени. Я объяснил ему, куда и зачем мы едем. Он кивнул, и я нажал на газ.

С этого места я и начал рассказывать вам свою историю. Покойник в пустом доме в Пальметто был Дуайт Хэндфорд; от него осталось достаточно, чтобы в этом можно было не сомневаться. Я не знал, сколько пуль в него выпустили, вероятно шесть или семь, мне было все равно. Стреляли из пистолета с очень близкого расстояния.

Теперь, под продолжающимся страшным ливнем, я ехал обратно по Трэйл, потом по Сорок первой. Я понял, кто были человечки в супе, ясно вспомнил их маленькие лица. Это были лица людей, которых я знал, и один из них приезжал в Пальметто и застрелил Хэндфорда.

Найти дом Дуайта не составило труда. Мой маршрут с той или иной точностью могли проделать и другие. Например, мой ангел-хранитель ― он мог ждать где-нибудь, когда Дуайт выстрелил в мое окно, и проехать за ним до его дома. В моем сне ангел барахтался в гороховом супе. Еще там был Пираннес, выкрикивавший ругательства из холодного фруктового супа с персиками. И еще, хотя я не помнил, чтобы видел их, там должны были быть Салли и неподвижно сидящий теперь рядом со мной Эймс, а также Фло. Может быть, еще два-три человека, о которых я пока не вспомнил, и другие, о которых я никогда не слыхал.

Мне не очень хотелось узнать правду, но все-таки я должен был ее узнать. Я не мог просто уйти. Возможно, я не стал бы сообщать полиции, кто убийца, но я должен был знать.

― Эймс, а не ты ли приезжал сюда этой ночью на мотороллере и не ты ли убил Хэндфорда?

― Нет, ― ответил он, глядя прямо перед собой.

― Но ты рад, что он умер?

― Рад.

― Я тоже, ― сказал я.

Я высадил Эймса у «Техаса» и сказал ему, что мы не ездили в Пальметто и не видели тела.

Он кивнул, вынул ключ и вошел в бар, а я вернулся к себе. Теперь не было больше причин скрываться. Сам факт моего существования, возможно, и раздражал Джона Пираннеса, но я уже ничем не мог ему повредить. Он был кандидатом номер один в убийцы Дуайта ― он сам, Мэнни или кто-то, кому он дал немного денег.

Ветер оборвал занавески на моем разбитом окне, и теперь они лежали на мокром от дождя полу. Дождь и кровь. Я думал о том, что, когда все это кончится, мне надо будет найти другое жилье, если хватит денег и сил, но в то же время в этих двух комнатушках я уже начал чувствовать себя дома.

Было только девять часов. Люди шли и ехали на работу, кто-то уже работал. Мне хотелось есть. «ДК» еще не открылся, я был мокрым с головы до ног, и совсем не хотелось переодеваться, чтобы снова выходить под дождь.

Все-таки я разделся, бросил мокрые вещи в угол и надел сухие.

После этого я позвонил в контору «Тайсинкер, Оливер и Шварц». Харви был уже на месте.

― Харви, я рад, что застал тебя.

― Я тут с семи. Пытаюсь выследить мерзавца, который запустил в сеть препоганейший вирус. Называется «Буга-буга-бу».

― Я думал, что источник интернетовского вируса найти невозможно, ты сам мне говорил.

― Значит, я буду первым. Уже тепло. Когда я доберусь до него, я его прикончу.

― Отлично, ― сказал я. ― А как с моим расследованием?

― Доделал вчера вечером.

Я слышал, как он барабанит пальцами по клавиатуре в поисках хозяина вируса.

― И?

Он зачитал мне сведения. Небогатый улов, но кое-что необходимое я записал. Затем Харви пустился в описание процесса охоты, и прерывать его было неудобно.

― Спасибо, Харви, ― сказал я.

― Я копирую на жесткий диск то, что я тебе прочитал.

― Прекрасно.

― И скажи своим друзьям, чтобы не цепляли «Буга-буга-бу».

― Обязательно.

Я повесил трубку. Мне нужно было время, чтобы подумать. Не проанализировать факты, но попытаться понять себя. Я чувствовал, что ничего, может быть, не получится, потому что я и хотел и не хотел узнать, кто убил Дуайта Хэндфорда. Возможно, я сумел бы убедить себя, что убийца ― Пираннес, потому что это было весьма правдоподобно.

Меня ждало другое дело, другой клиент. Я нашел номер Кэролайн Уилкерсон и набрал его. Шесть гудков, автоответчик.

― Это Льюис Фонеска, ― сказал я. ― Мне нужно поговорить с вами о Мелани. Если вы...

Она взяла трубку.

― Да, ― сказала она, тяжело дыша.

― Простите, если разбудил вас.

― Я уже давно не сплю. Сейчас я занимаюсь на тренажере, что вы хотели?

― Джеффри Грин считает, что вы можете сообщить мне что-то, что поможет найти Мелани.

― Джеффри Грин шарлатан. Он умеет располагать к себе людей и внушать доверие, как положено шарлатанам. Я бы очень хотела что-нибудь знать, но мне совершенно нечего сообщить вам. Карл и Мелани ― настоящая семья. Без нее... Я не знаю, что с ним будет.

― Я должен кое-что сказать вам, ― сказал я.

― Что именно?

― Не по телефону. Я гарантирую, что вам это будет интересно.

Она дала мне свой адрес и назначила встречу через полчаса: у нее запланирован визит к врачу, к косметологу и поездка за покупками. Я обещал, что не опоздаю.

Я уже знал ее адрес, но полезно было убедиться, что она не запирается и готова сотрудничать. Я достал из своего маленького шкафа старое грязно-серое пальто. Мне подарила его жена, не на день рождения, не к празднику, а просто потому, что считала, что эта вещь мне нужна.

Я спустился по ступенькам; с неба по-прежнему низвергались потоки, начиналась гроза. Лучше всего сейчас было бы спокойно сидеть и слушать.

«Гео» стоял почти у самого моего крыльца. Машину я не запер, чтобы не промокнуть, открывая ее. Времени у меня оставалось как раз на быстрый завтрак. Кажется, авансы, полученные от Берил Три и Карла Себастьяна, заканчивались. Проверять мне не хотелось.

Найдя место для машины возле кафе «У Гвен», в минуте от «ДК», я перебежал в кафе. Народу было мало, время завтрака перед работой давно прошло. Старый Тим из Стьюбенвилла сидел у стойки на том же месте, что в прошлый раз. Корки Флинна, водителя, который считал, что я доставлял ему повестку в суд, не было. Я сел рядом с Тимом. Он поднял голову от своего кофе и журнала.

― Служащий суда, ― сказал он, показывая на меня пальцем и улыбаясь.

― Яйца, бекон, тосты и кофе? ― спросила Гвен-два.

― Именно, ― подтвердил я.

Кофе она принесла сразу.

― Интересная статья, ― сказал Тим. ― О Саргассовом море. Сотни миль плавучих морских растений в самой середине Атлантики.

Он показал на восток.

― И кишмя кишит мелкой живностью, всякой чудной рыбой, червяками и черепахами.

― Серьезно?

― Факт, ― заверил Тим. ― В прошлые века люди боялись этого места, думали, что это растительное царство может их поглотить, но на самом деле это только тонкая пленочка на поверхности воды. Недалеко от Бермудского треугольника. Животные, растения... Они умирают, опускаются на тысячи футов вниз, и там их съедают подводные животные. Круговорот...

― Как и на суше, ― сказал я.

― Вы циник. А вот куда бы я хотел поехать, так это на Галапагосские острова. А вы слышали, что Дарвин не переносил корабельной качки?

― Нет.

Гвен-два поставила передо мной тарелку с горячим омлетом. Яйца были совсем мягкие, ржаные тосты ― с апельсиновым джемом. Я становился почти постоянным клиентом. Болтовня Тима, Гвен, которая знала, чего я хочу, ― все это успокаивало и позволяло забыть утреннюю грязь. Я ел, отвечал Тиму и поглядывал на часы.

У Кэролайн Уилкерсон был весьма внушительный новый дом сразу за Северным мостом, ведущим на набережную Сиеста. Сиеста меньше и спокойнее, чем Лонгбоут, на ней меньше многоэтажных отелей и высоких домов. На Сиесте пышная зелень, напоминающая о загородной жизни. Это не означает, что Сиеста менее роскошна, чем ее более северная соперница. Просто она изысканнее.

Восемь ступенек вели к массивной двустворчатой двери с матовыми стеклами, покрытыми узором из лилий. Слева и справа от двери возвышались колонны, обрамлявшие с обеих сторон и балкон на втором этаже. Дом представлял собой нечто среднее между традиционными флоридскими постройками из ярко-оранжевого кирпича и домами Маунт-Вернон. Он был как раз того цвета и архитектурной формы, чтобы украсить сувенирный флоридский пятидесятицентовик: дом Уилкерсон на одной стороне, фламинго на другой.

Дождь продолжался, но гром гремел теперь уже далеко от берега.

Я припарковался на кирпичной дорожке рядом с красным «Ягуаром», взбежал по ступенькам и нажал на спрятанную в стене белую кнопку. Из дома донесся мягкий протяжный звук, похожий на тот, что раздается, когда Харви будит свой компьютер.

Кэролайн Уилкерсон открыла дверь. Она была в голубых лосинах, с полотенцем на шее. Лицо спокойное, розовое, без единой морщинки, светлые волосы слегка завиты. Очевидно, ожидание моего визита нисколько не взволновало ее.

― Проходите, ― сказала она.

Я прошел за ней через гостиную, столовую, кухню и большую уютную библиотеку на веранду, над которой нависал фонарь комнаты второго этажа. Веранды и балконы в доме не закрывались ширмами или портьерами, дом был открытым. Мошкара, которой было полно на материке, сюда не добирались. Перед верандой голубел бассейн, соединенный с джакузи, откуда в бассейн постоянно стекала пузыристая вода. За бассейном раскинулась бухта. Я стоял, глядя на белую птицу с длинной шеей, высматривавшую рыбу, которая в дождь могла подняться к поверхности воды.

Меня охватило поэтическое настроение. Я чувствовал себя так, будто только что сытно и вкусно позавтракал. А о том, чем надо было заниматься, думать не хотелось.

На веранде стояли плетеные стулья и стол со стеклянной столешницей.

― У вас долгий разговор? ― спросила она. ― Я уже опаздываю.

― Красивый дом, ― сказал я.

― Спасибо, ― ответила она, давая понять, что мнение лысеющего коротышки итальянца значит немного. ― Садитесь, пожалуйста. Чай, кофе, сок?

― Спасибо, нет.

Я сел. Она сняла с шеи полотенце и присоединилась ко мне.

― Итак? ― спросила она.

― Почему доктор Грин посоветовал мне сперва обратиться к вам по поводу Мелани Себастьян?

― Я не знаю, ― сказала она. ― Я спрошу, когда увижу его, хотя мы с ним практически не разговариваем.

― Почему?

― Я не думаю, что он благотворно повлиял на Мелани, ― сказала она. ― Извините меня.

Она нервно встала и ушла в дом, оставив меня смотреть на дождь, который становился умереннее, но зарядил явно надолго. Он даже не приносил свежести. Кэролайн Уилкерсон вернулась, неся стакан с прозрачной бесцветной жидкостью.

― Вода, ― сказала она, поймав мой взгляд. ― Я не пью.

― Это не мое дело.

― Вы правы. ― Она снова села и посмотрела мне в глаза.

― Миссис Уилкерсон, ― сказал я. ― Я пытаюсь найти вашу подругу. Мне кажется, она попала в какую-то беду. То, что она делает, выглядит бессмыслицей. У нее были серьезные проблемы в эмоциональной сфере?

― Вы не обсуждали этого с Карлом?

― Пока нет, я просто следую совету Грина.

― Почему же вы не зададите этот вопрос ему? Он ведь психиатр.

― Он ничего мне не скажет. Профессиональная этика. Может быть, поэтому он послал меня к вам.

― О господи, ― вздохнула она, поднимая глаза к небу. ― Как я это ненавижу.

Последовала пауза.

― Мелани впала в депрессию, в глубокую депрессию, которая, возможно, все еще продолжается. Она несколько раз заговаривала со мной о самоубийстве. Говорила, что занимается этой проблемой с Джеффри Грином.

― А в чем была причина депрессии?

Кэролайн Уилкерсон провела пальцем по влажной верхней губе, посмотрела на свой палец и сказала:

― Я не знаю. Может быть, что-то из ее прошлого. Она почти ничего не рассказывала о нем. Перед тем как исчезнуть, она съездила к кому-то из родственников на север, кажется к тетке, больше у нее никого не осталось. Старший брат Мелани погиб во Вьетнаме, отец умер, когда она была маленьким ребенком. Мать ― не знаю, Мелани почти не говорила о ней, но я поняла, что она страдала душевной болезнью.

― И вы думаете, что, может быть, Мелани...

― ...больна.

― Суицидальные наклонности?

Она опустила голову.

― Да. Я говорила с одним знакомым врачом. Из того немногого, что я могла сообщить ему, он заключил, что возможна какая-то наследственная органическая патология. Я думаю, что, если вы не найдете Мелани в ближайшее время, она может что-нибудь с собой сделать.

― А Карл Себастьян любит свою жену? ― спросил я.

Она посмотрела на меня так, как будто разглядывала существо низшего порядка, к тому же умалишенное.

― Он обожает ее, ― сказала она. ― Вы бы только видели их вместе! В Мелани весь смысл жизни Карла. Он удивительно сильный и здоровый человек для своего возраста, но я думаю, что если Мелани... если вы не найдете ее, он этого не переживет или будет совершенно разбит. Мой муж всегда говорил, что Карл ― гений, что у него чутье на прибыльную сделку, на верный момент. Карл помог моему мужу сколотить капитал. Найдите Мелани, мистер Фонеска.

― У вас нет ни малейшей идеи, где она может быть? ― спросил я.

― Ни малейшей, ― сказала она. ― Я понятия не имею, почему Джеффри Грин направил вас ко мне.

― А знаете ли вы невысокого мужчину, похожего на медведя, лысоватого, с грубым лицом, который ездит на синем «Бьюике»?

― Нет.

― Когда вы потеряли ваши водительские права?

Она отвернулась, потом снова посмотрела на меня.

― Откуда вы знаете, что я их потеряла?

― Это моя работа.

― Какое это имеет значение?

― Ими пользовалась Мелани. Она переклеила фотографию и заламинировала карточку. Когда ей нужно, она становится вами.

Кэролайн Уилкерсон постучала накрашенными ногтями левой руки по стеклянной столешнице.

― Что любит читать Мелани Себастьян?

― Читать? ― переспросила она. ― Не знаю... Какое это имеет отношение...

― У нее есть любимое блюдо?

― Я никогда не замечала, ― сказала она с раздражением.

― Если бы я знал это, я, возможно, мог бы проверить, не покупала ли она книг, не ходила ли в ресторан, где подают ее любимую еду.

― Понимаю, ― сказала она.

― Какой у нее любимый фильм?

― Тоже не могу сказать.

― Она демократка, республиканка? Безразлична к политике?

Кэролайн Уилкерсон покачала головой.

― Я бы очень хотела быть вам полезной, но мы никогда не говорили с ней об этих вещах.

― О чем вы говорили?

― Об одежде, о знакомых, сплетничали. Это кажется поверхностным, но мы обе занимались серьезными вещами.

― Какими именно?

― Вы хотите знать, чем я занимаюсь?

― Да.

― Я выполняю добровольную работу в Женском центре. Но это действительно совершенно вас не касается.

Я был ей решительно неприятен. Дождь кончался, и я сожалел об этом.

― А чем занималась Мелани? Я имею в виду ― серьезным.

― Она работала с детьми. Собирала деньги, передавала их организациям, поддерживающим брошенных или пострадавших матерей, детей. Сама она не могла иметь детей.

― Почему?

― Какая-то болезнь, ― сказала Кэролайн Уилкерсон, проводя тонким пальцем по кромке стакана. ― Не знаю, что именно, она никогда не говорила. Мне нужно идти.

Я встал и сказал:

― Это почти все, что у меня есть на данный момент. Вы мне очень помогли.

― Надеюсь, что это так.

Она тоже встала и посмотрела на меня ― уже без того налета презрения, который я чувствовал сначала.

― Найдите Мелани, ― сказала она. ― Найдите ее скорее.

― Я найду, ― пообещал я.

Она протянула мне руку. Я мягко пожал ее, и она проводила меня обратно через дом к входной двери.

Возможно, Мелани Себастьян и Кэролайн Уилкерсон и были лучшими подругами, однако Кэролайн явно знала о своей приятельнице не слишком много. Может быть, Мелани была не из тех, кто любит откровенничать, а может быть, Кэролайн дала понять, что не хочет подходить слишком близко и узнавать слишком много.

Есть люди, живущие как бы на поверхности. Они не хотят заглядывать себе в душу, а тем более в души других. За тем лицом, которое мы показываем миру, обычно есть нечто, что убийственно действует на таких людей, как Кэролайн Уилкерсон. Кэролайн Уилкерсон до последнего момента будет оставаться привлекательной, прибегая к пластической хирургии, диете, гимнастике и косметике, а затем наденет новую маску ― меланхолического спокойствия.

В действительности я сам не знал того, о чем рассуждал. Это была фантазия, которая казалась правдоподобной, но могла не иметь под собой ровно никаких оснований. Например, за моей внешностью не скрывалось почти ничего ― по крайней мере, ничего такого, о чем мне было бы известно.

Когда я выехал с острова по Северному мосту, на меня снова навалились мысли о Дуайте Хэндфорде. Они не давали мне покоя. Я должен был задать своим друзьям кое-какие вопросы, даже рискуя оттолкнуть их от себя.

Да, Лью Фонеска глубоко прятал собственных демонов и никому не рассказывал о дедушкиной мандолине. Почему я не рассказал о ней Энн Горовиц? Отголоски давнишней вины и боли, затушеванные детской памятью о музыкальном инструменте... На этот раз он играл «Мир ждет восхода солнца...». Дедушкины пальцы с распухшими суставами быстро-быстро перебирали струны. Есть секреты, которые нам не хочется никому раскрывать, ― последний обломок, который держит нас на плаву в море сомнений.

Неужели и у Хэндфордов есть свои сомнения и секреты? Неужели этот подонок тоже унес в могилу какое-то драгоценное воспоминание? Мне хотелось думать, что это не так. Нам ― по крайней мере, мне ― были нужны чудовища. Без чудовищ не бывает героев. Что-то должно оставаться черным, что-то ― белым.

Эймс сказал, что он не убивал Хэндфорда. Эймс не стал бы врать. Он знал, что я никогда не сдам его полиции. Я не заявил бы ни на кого из моих друзей, если бы кто-то из них убил Дуайта. Мне просто нужно было знать.

Остановка первая. Фло Зинк.

Когда я проехал половину пути к ее дому, выглянуло солнце. В машине работал кондиционер, но я знал, что снаружи нестерпимо жарко и влажно. Старик на огромной новой «Ауди» вдруг выехал со своей полосы и чуть не сбросил меня с Тамайами-Трэйл. Я оглянулся на него ― он сидел обхватив руль, мечтательно глядя перед собой и не замечая ничего вокруг. Я принял это как приходящуюся на каждого жителя штата неизбежную долю риска и поехал дальше.

Фло была дома, она ждала меня. Мужской голос пел что-то о техасском ветре.

― За сегодняшний день ― всего один стакан, ― объявила она с гордостью. ― Моя цель ― дойти до четырех в день. Как я выгляжу?

На ней была трикотажная бежевая юбка, того же цвета блузка и коричневый трикотажный джемпер. Волосы аккуратно расчесаны, в ушах маленькие серебряные сережки.

― Великолепно, ― сказал я. ― По какому поводу?

― Я думала, мы собираемся встретиться с кем-то в связи с удочерением девочки?

― Я еще не выяснил все подробности этого дела.

― Вот телефон. Выясни, пожалуйста.

Фло не походила на женщину, застрелившую кого-то несколько часов назад. Или она была в приподнятом настроении, совершив благородное, с ее точки зрения, дело?

― Фло, Дуайт Хэндфорд убит.

― Наверно, Бог и вправду есть, ― произнесла она торжественно. ― Это очень утешительно. Кто его замочил? Хотя хрен с ним, мне абсолютно наплевать.

― Я думал, что это могла сделать ты, ― сказал я.

Она уперла руки в бедра и наклонила голову набок.

― Весьма польщена! Я не убивала его, Льюис. Как он умер?

― Несколько выстрелов из пистолета.

― Я бы действительно сделала так же, но это была не я. Ты можешь прямо сейчас позвонить куда собирался?

― Кто это? ― спросил я, показывая глазами на магнитофон.

― Рок Экафф, ― сказала она. ― Ни голоса, ни особого чувства, но в нем есть что-то искреннее, и мне нравятся слова. Звони, пожалуйста.

Я набрал номер мобильного телефона Салли.

― Алло, ― сказала она.

― Это Лью. Вам удалось узнать что-нибудь по поводу приемных родителей для Адели? Я звоню от той дамы, о которой я вам говорил, она очень ждет.

― Давайте встретимся у меня на работе в час. Будет человек, который может это устроить.

― Мне нужно поговорить с вами, Салли, ― сказал я.

― Сейчас я не могу разговаривать, ― ответила она. ― Я на вызове. Приезжайте ко мне в час.

И она повесила трубку.

Я не сказал ей, что нашел в Пальметто тело Дуайта Хэндфорда. Я хотел застать ее врасплох и увидеть, как она отреагирует. Голос ее звучал как обычно, но это могло ничего не значить.

― В час, ― сказал я Фло. ― Скажи мне, ты действительно понимаешь, во что ввязываешься?

― Льюис... ― Она похлопала меня по щеке. ― Знаешь ли ты, через что я прошла в этой жизни? Когда-нибудь я кое-что тебе расскажу. А теперь я хотела бы выпить, а ты, если есть желание, можешь меня от этого отвлечь.

― Поехали в «Моут-марин», ― предложил я.

― Никогда не была. Смотреть на рыб?

― Это отвлечет тебя от человеческой жизни. Я очень люблю это место.

Мы отправились в аквариум «Моут-марин» на Сити-Айленд между Сент-Арманд-сёркл и мостом на Лонгбоут. Мы улыбнулись акуле, поприветствовали гигантского окуня, рассмотрели змееподобных угрей.

― Ты был прав, ― согласилась Фло, ― это какой-то другой мир.

Синий ангел тоже был там, припарковался неподалеку. Мне захотелось пригласить его войти. Мне казалось, рыбы должны ему понравиться ― некоторые были очень на него похожи. Впрочем, другие, наверное, были похожи на меня. И я очень хотел бы поговорить с ангелом о смерти Дуайта Хэндфорда.

― Ланч? ― спросила Фло, когда мы закончили осмотр подводных гадов.

― Я недавно позавтракал, ― сказал я, ― но салат съем.

― В «Колумбию»? У них подают сносный домашний салат.

― Идет.

Мы вернулись к машине. Я усадил ее и попросил минутку подождать.

― Можно включить радио?

― Пожалуйста, ― сказал я и пошел к синему «Бьюику».

Я постучал по боковому стеклу. Он опустил его и выглянул. Музыки не было, но на свободном сиденье лежала стопка журналов. Верхний ― последний номер «Космополитена».

Он молчал.

― Дуайт Хэндфорд убит, ― сказал я.

― Кто?

― Парень, который хотел меня избить и от которого ты меня спас. Тот, который стрелял мне в окно вчера вечером.

Он кивнул, приняв информацию к сведению.

― Вчера вечером, после того как он выстрелил мне в окно, ты поехал за ним.

Он пожал плечами.

― Это сделал ты?

― Нет. Что я говорил тебе вчера? Делай свою работу.

― Я ее делаю. А в чем состоит твоя работа?

Он поднял стекло. Стекло было тонированное, непрозрачное. Я вернулся к Фло, которая нашла станцию, передающую мелодии кантри.

― Кто это был? ― она кивнула в сторону «Бьюика».

― Ангел.

Ответ, казалось, ее устроил.

― А это кто? ― я кивнул на радио.

― Эдди Арнольд. У меня есть все его диски. По телевизору недавно был целый фильм про него.

«Колумбия», кубинский ресторан на Сент-Арманд, находился недалеко. Первая «Колумбия» открылась в 1908 году в Айбор-сити, в Тампе. Я заходил туда однажды ― доставлял повестку владельцу какой-то компьютерной фирмы. Ресторан был большой, старый, настоящий, с цветной плиткой и большими деревянными столами. Как в «Зорро». Когда я вручал бумаги, выступал квартет танцоров фламенко. Моей жене там очень понравилось бы. Ей понравилось бы ощущение старины.

«Колумбия» в Сарасоте был современный ресторан, ярко освещенный. В меню значился «фирменный салат 1908», его я и заказал. Фло проголодалась и выбрала себе паэлью с рыбой и омаром. Блюда принесли только через двадцать минут, но мы не спешили. Я смотрел в окно на проезжающие машины и большой круглый сквер через дорогу, где туристы, расположившись на скамейках среди стриженых кустов, поедали мороженое от «Бен энд Джерри» или «Килвинс».

На бетонированной дорожке сквера, напротив нашего ресторана, стоял мужчина и смотрел на меня. Перед ним проезжали машины. Как только поток автомобилей прервался, он перешел через шоссе и двинулся ко мне.

― Фло, мне нужно на минутку отойти.

― К парню на круге?

― Да. Это мой клиент, Карл Себастьян.

― Он проезжал случайно и увидел тебя? ― спросила она, накалывая на вилку хрустящий рулетик.

― Сомневаюсь. В любом случае я ненадолго.

― Можешь не торопиться, мне тут нравится. Как ты думаешь, стакан вина...

― Хорошая идея, ― сказал я.

Воздух на улице был теплый и влажный, как всегда после дождя. На тротуаре и на проезжей части стояли лужи.

Я проскользнул между машинами и подошел к Себастьяну.

― Я знал некоторых из этих людей, тех, что на звездах.

На бетонном тротуаре вокруг сквера были установлены звезды с портретами знаменитых цирковых артистов, как на Голливудском бульваре. На бронзовых звездах были высечены сведения о жизни знаменитостей.

― Немножко знал Эмметта Келли, Лу Джейкобса, ― сказал Себастьян, покачивая головой. ― Когда я смотрю на эти звезды, всегда вспоминаю прошлое. Я люблю цирк.

― Я тоже, ― сказал я. ― Вы ехали сюда за мной, чтобы поговорить. О цирке?

― Вы обещали, что найдете Мелани.

― Я обещал, что найду ее через два-три дня. Сегодня ― день первый.

― Сегодня день второй, ― возразил Себастьян.

― Послушайте, мистер Себастьян...

― Значит, завтра?

― Самое позднее ― послезавтра, ― ответил я, понимая, что Мелани Себастьян может передумать и не позволить мне обнаружить себя, а Харви может не найти ее следов в Интернете.

― Если это произойдет завтра, я заплачу вам премиальные.

― Когда мы разговаривали в последний раз, вы сказали, что удвоите мой гонорар.

― Значит, удвою. Только найдите ее. Я не могу спать. Я не могу работать. Я не могу думать.

Он низко опустил голову и потер шею. Потом снова взглянул на меня.

― Извините меня. Вы говорили, что понимаете, что такое потерять жену. Вы помните?

― Помню.

― Тогда найдите Мелани.

В глазах у него стояли слезы. Он отвернулся и пошел по дорожке, проходившей по середине крута.

Я вернулся в «Колумбию». Фло занималась своей паэльей, меня ждал «салат 1908».

― Вкуснятина, ― сказала она. ― Чего он от тебя хотел?

― Всего, ― ответил я. ― Всего сразу.

14

За столом дежурного в отделе по делам несовершеннолетних сидел Джон Детчен. Он оторвался от стопки бумаг и приветливо улыбнулся.

― Возвращение грустного детектива, ― произнес он.

― Я не детектив, Джон.

― Ну можно же иногда пофантазировать. Я вот сижу за этим столом по восемь часов в день ― могу я хотя бы приносить домой истории об интригах и коррупции?

― Да, я детектив. В ширинке у меня зашита мини-кобура, сегодня в меня стреляли пять раз, а я убил четверых. С виду я безобиден, но, если меня разозлить, способен на страшную месть.

Джон расплылся в улыбке.

― Прекрасно, ― сказал он. ― Великолепно. Я не поверил ни одному слову, но все равно восхитительно. Я не думал, что у вас такое богатое воображение.

― Я учусь.

― Может быть, прекратим болтовню и отправимся по нашему делу? ― спросила Фло.

― А вы, вероятно, мама мистера Фонески?

Фло начинала заводиться.

― Знаешь что, крошка, ― сказала она, ― я не ханжа, но вольностей от молокососов не терплю.

― Молокососов? Меня так в последний раз называл мой дедушка, когда мне было шесть лет.

― Могу назвать тебя по-другому.

― Фло, прошу тебя, ― остановил ее я.

Она пожала плечами, кивнула, чтобы показать, что все понимает, и сказала:

― Извините.

― Извинение принимается, ― сказал Джон. ― У вас красивый джемпер.

― Спасибо, ― отозвалась Фло.

― Мисс Фло, ― произнес Джон, ― будет правильно, если вы употребите слово «голубчик».

― Я понимаю.

― Салли ждет вас, ― сказал он. ― Поднимайтесь, пожалуйста.

Мы сели в лифт, и двери закрылись.

― Он ничего плохого не говорил, ― сказала Фло, ― просто я дергаюсь, как свинья на веревочке.

Увидев нас, Салли встала из-за стола. Рядом с ней сидела какая-то женщина лет пятидесяти. Она выглядела усталой, и ей явно не хватало умения подбирать цвета и причесывать волосы. Салли улыбнулась мне, и ее улыбка мне очень понравилась. Она не была похожа на женщину, которая сегодня утром убила человека. С другой стороны, может быть, этому она и улыбалась ― я мало знал ее.

― Флоренс Зинк, ― представил я.

Обе женщины пожали руку Фло.

― А это, ― Салли показала на свою собеседницу, ― Эдна Стокбридж. Мой инспектор сейчас на совещании, ее кабинет свободен ― вы можете побеседовать с миссис Зинк там.

― Проходите, пожалуйста. ― Эдна Стокбридж показала Фло дорогу.

Фло обернулась ко мне, и я еще раз предупредил ее взглядом, надеясь, что она поймет его смысл.

Когда они ушли, я сел на стул рядом с Салли.

― Она подойдет, ― сказала Салли. ― Впрочем, нам так нужны приемные родители для подростков, что отказывают, кажется, только серийным убийцам. Она богата, хочет заниматься Аделью ― что еще нужно? Она должна только убедить Эдну, что справится с девочкой.

― Она с ней справится, ― сказал я. ― Дуайт Хэндфорд.

Я внимательно смотрел ей в лицо. Оно было совершенно спокойно.

― Сегодня утром я разговаривала с адвокатом, ― сказала Салли. ― Она думает, что шансов не вернуть ему Адель не больше пятидесяти процентов. Если учесть твердое убеждение судей, что детям в любом случае лучше всего жить с родителями, и вероятность, что Хэндфорд наймет дорогого адвоката, то ее прогноз выглядит слишком оптимистично.

― Хэндфорд мертв, ― сказал я.

― Что?

― Мертв.

― В самом деле? Где он умер? Когда?

― У себя дома, в Пальметто. Вы хотите знать, как это случилось?

― На самом деле не очень, ― сказала она, набирая воздуха в грудь. ― Я пытаюсь понять, почему чувствую только облегчение и никакой жалости, а тем более вины.

― В чем вы можете быть виноваты?

Она посмотрела на меня очень серьезно.

― Дело в том, что погиб человек, а мне это совершенно безразлично. В чем же еще? Вроде, других грехов я за собой не знаю.

― Его убили, ― сказал я просто.

― Меня это не удивляет, хотя смерть от пьяной горячки или в драке где-нибудь в кабаке также не удивила бы меня. Я должна подумать о том, что это значит для Адели и как сообщить ей об этом. Я должна буду позвонить нашему адвокату. Иногда смерть ― это хорошая новость.

― Вы хотели, чтобы он умер, ― сказал я. ― Вы говорили, что могли бы убить его.

Она молчала. Ее рот был чуть приоткрыт.

― Льюис, вы полагаете, что его убила я?

― Это возможно, ― сказал я.

― Я этого не делала.

― Вы обиделись на меня. Извините, пожалуйста.

― Нет, я не обиделась. Наверное, это справедливый вопрос. Я должна представить алиби? Когда он умер?

― Я думаю, сегодня рано утром.

― Я была дома, с детьми.

― Во сколько они встали?

― Около восьми, ― сказала она.

― Вы могли съездить убить Хэндфорда и вернуться до этого времени.

― Вероятно, но я этого не делала. Льюис, вы хотите уйти от меня, уйти от нашей... сейчас можно сказать только ― дружбы?..

― Нет. Я задаю вам вопросы, которые может задать вам полиция, сегодня или завтра. У них есть умный детектив по фамилии Вивэз, который...

И тут я остановился на полуслове. У меня возникло еще одно подозрение. У Эда Вивэза была дочь. Он говорил что-то о том, как полезна была бы для всех смерть Дуайта Хэндфорда.

― Слишком много подозреваемых, ― сказал я, откидываясь на спинку стула. ― У меня всего на одного подозреваемого меньше, чем у полиции: я могу исключить из списка себя. Наша встреча в субботу не отменяется?

― Не отменяется. ― Она коснулась моей руки. ― Выберите место, где нам поужинать. А я выберу фильм.

― Спасибо, ― сказал я. ― Извините меня, пожалуйста.

― За что? За то, что вы честны со мной?.. Теперь для меня начинается самое тяжелое. Сказать Адели, что ее отец погиб, должна я, а я понятия не имею, как она будет реагировать. Пожалуй, я сделаю это прямо сейчас, я не в состоянии жить с этим целый день.

― Сообщите мне, как она воспримет эту новость, ― попросил я.

― Я скажу вам в субботу, ― пообещала она. ― Оказывается, быть подозреваемой очень интересно. Теперь я свободна от подозрения?

― Да, ― ответил я ― и соврал.

Выйдя из кабинета инспектора, Фло сообщила мне, что ей придется задержаться с Эдной, чтобы оформить бумаги, а потом Эдна отвезет ее домой. Фло выглядела взволнованной и сияющей. Они торопились уладить дело.

Я передал Салли то, что Харви сообщил мне о новом вирусе. Она написала электронное письмо всем корреспондентам своей адресной книжки, чтобы предупредить их, и я ушел.

Я не сомневался в том, что Хэндфорд убил Берил Три, но точно не знал, кто прикончил Тони Спилца и самого Дуайта Хэндфорда, хотя в лице двух последних человечество не понесло никакой утраты.

Главным кандидатом оставался Джон Пираннес. Он поссорился со Спилцем, вносившим свою лепту в обучение Адели. Хэндфорда он хотел убрать потому, что тот, возможно, стал свидетелем убийства Спилца, и потому, что он был непредсказуем, агрессивен и опасен. Возможно, Пираннес знал, что Дуайт убил Берил. Я решительно склонялся к тому, что это был Джон Пираннес.

Этот ответ мог бы закрыть для меня дело Хэндфорда, но дело Хэндфорда закрываться не хотело.

Я должен был знать наверняка.

Мою жену сбил пьяный водитель, который сбежал с места преступления. Его не нашли, и дело так и не закрыли. Мне требовалась законченность, определенность. И я должен был как можно скорее поговорить об этом с Энн Горовиц.

Синий «Бьюик» проехал за мной до стоянки «ДК». Я подошел к Дэйву, выглянувшему из окна.

― Как торговля?

― Не шибко. В дождь всегда мало народа, но меня это не огорчает. Ты был у Пираннеса?

― Был.

― И остался жив. Поздравляю! Сегодня утром «Красавица» снялась с якоря и двинулась в неизвестном направлении.

― Неудивительно.

― Возьмешь бургер и близзард?

― Я только что пообедал, дай колу.

Дэйв указал глазами на что-то за моей спиной. Я обернулся и увидел двух полицейских. Их машина стояла в нескольких футах от нас.

― Льюис Фонеска? ― спросил один из них.

Оба копа были молодые. Один стройный, гладко выбритый, а другой, плотный, с пышными светлыми усами.

― Да, ― сказал я.

― Будьте любезны проехать с нами. Детектив Вивэз хочет с вами поговорить.

― У меня есть выбор?

― Нет, сэр, ― ответил худой коп.

Я не спрашивал, могу ли поехать за рулем своей «Гео», и забрался на заднее сиденье их автомобиля. До недавних пор эмблемой полицейских машин штата служило изображение микеланджеловского Давида на дверце. Копия статуи стояла во дворе музея Ринглинга, а копии с копии украшали двери, вестибюли и казенные машины города. Отголоски этого поклонения далекому европейскому искусству остались до сих пор. Я не очень разбираюсь в живописи, но мне нравился музей, полированные полы темного дерева и старинного вида галереи с картинами в рамах с пышной резьбой, которые Ринглинг собрал во время своих путешествий в Старый Свет. Кто-то знающий говорил мне, что это худшие работы лучших мастеров ― Рембрандта, Тициана и компании.

― Вы бываете в музее Ринглинга? ― спросил я молодого копа, севшего рядом со мной.

― Был один раз, мальчишкой, ― ответил он.

― А вы? ― спросил я водителя.

― Нет, ― сказал он. ― Моя жена была.

― Ей понравилось?

― Сказала, что да.

Я думал, не спросить ли о музее Ринглинга Вивэза, но, войдя в его кабинет, увидел, что он сидит за столом и барабанит по нему левой рукой.

― Дуайт Хэндфорд мертв, ― сказал он.

Я сел напротив него.

― Не могу сказать, что огорчен.

― Я тоже, но это для меня проблема.

― Где он умер? ― спросил я.

― Вы прекрасно знаете, что он умер в своем доме в Пальметто.

― Откуда я это знаю?

― Не выводите меня из себя.

Он перестал барабанить по столу.

― Сосед видел, как в дом Хэндфорда сегодня утром зашли двое мужчин. Один высокий, в желтом плаще, и низкий, лысый. Они приехали в маленькой белой машине и через несколько минут уехали. Знакомо?

― Что-нибудь еще?

― Сейчас тело осматривает медэксперт. Пока все, что он может сказать, это что Хэндфорд умер и что это случилось сегодня ночью либо рано утром. Очень рано, до того, как его посетили вы и ваш друг.

― И?..

― Вы собираетесь валять передо мной дурака, Фонеска? Хэндфорд был убит. Застрелен. Говоря между нами, включая и маляров в соседней комнате, если они нас подслушивают, мир без него стал гораздо чище. Вы убили его, Фонеска?

― Вы хотите сказать, что я приехал в Пальметто ночью, убил его, а потом съездил туда еще раз, чтобы обнаружить тело и не сообщить полиции?

― Вы убили его? ― снова повторил Вивэз.

― Нет. А, может, вы?

― Не смешно, ― ответил он.

― А я и не шучу. У вас есть и оружие, и мотив. Тот же самый, что у меня. Вы рады, что он мертв.

― Я полагаю, очень многие рады, что он мертв, ― сказал Вивэз.

― Почему вы занимаетесь этим делом, хотя это случилось в Пальметто?

― Потому что я полагаю, что Хэндфорд убил свою жену и, возможно, Тони Спилца: Спилц умер в моем округе, и его смерть в юрисдикции департамента полиции Сарасоты. А полиция Пальметто счастлива спихнуть это на меня, если я буду держать их в курсе расследования.

― Яхта Пираннеса ушла сегодня утром, ― сказал я.

― Я знаю, мы его ищем.

― Что еще?

― Вы не хотите исповедаться?

― В чем? ― спросил я.

Он всплеснул руками.

― В чем хотите! В покушении на жизнь президента, в нарушении правил дорожного движения, мне подойдет что угодно. Вы давно в последний раз были на исповеди?

― Я не католик, ― сказал я. ― Я принадлежу к епископальной церкви, и очень условно.

― Вы знаете, кто убил Хэндфорда или Спилца? ― спросил он.

― Я занимаюсь этим. Предлагаю повесить это на Пираннеса. Если он не совершал этих убийств, то я уверен, что совершал другие, о которых мы не знаем. Он дал мне все основания быть в этом уверенным.

― Это так работает полиция в Чикаго? ― спросил он.

― Так, ― ответил я. ― Но я не полицейский.

― Вы даже и не частный детектив. ― Он начинал выходить из себя. ― Вы всего-навсего доставщик повесток, сующий свой длинный нос в чужие дела!

― Согласен.

― Убирайтесь, Фонеска, ― сказал он, положив руки на стол. ― Я знаю, где вас найти.

― Что стало с теми двумя парнями, которые тут были вчера, с тем черным в наручниках?

― Вы ― тяжелый случай, Фонеска, ― сказал он почти с такой же грустной улыбкой, как у меня.

― Ничего не могу поделать.

― Пришлось отпустить. Они угонщики машин, но без их признания у нас не хватало улик. Они не раскололись и отправились по домам. Как обычно.

― Можно еще вопрос? ― спросил я.

― Почему нет? ― сказал Вивэз.

― Вы были когда-нибудь в музее Ринглинга?

― Вы совсем плохи, Фонеска.

― Наверно, но я провожу что-то вроде опроса.

― Был. С женой и детьми. Мы состоим в Обществе друзей музея. Мне очень нравится там ― старина, тишина... Островок нормальной жизни во всем этом хаосе, где такие, как вы, разъезжают по улицам и задают идиотские вопросы. Вы удовлетворены?

― Вполне, ― сказал я.

― Уходите, Льюис, ― сказал он спокойно. ― Вы мне почти симпатичны, но это может измениться.

Я ушел. Молодые полицейские, которые меня привезли, ждали у двери кабинета, глядя, как работают маляры, и болтали с ними. Они предложили отвезти меня домой, но я ответил, что пойду пешком.

Я пошел по Мэйн-стрит мимо ИМКА, где я не был пять дней. Мне очень не хватало велосипеда и разминки. Я хотел, чтобы повседневная жизнь вернулась в свое русло. Я хотел снова быть один. Глядя на людей на тренажерах за стеклянной стеной, я постоял немного, ожидая прозрения, но его не последовало. Я вернулся на Триста первую и повернул на юг, к дому.

Проходя мимо бара «Хрустящий доллар» напротив «ДК», я вдруг остановился как вкопанный. Ну конечно! Это был единственный ответ, который имел смысл. Только этот смысл меня не обрадовал.

Синий «Бьюик» стоял около «ДК», а ангел сидел за одним из столиков и ел что-то вроде бургера-люкс. Возможно, он видел, как меня забирали полицейские, и решил, что ехать за ними не стоит. Он ждал меня.

Я не хотел, чтобы он последовал за мной теперь, и вошел в «Хрустящий доллар». Там царил полумрак, к которому глаза привыкали не сразу. Музыки не было. Хотя я больше двух лет жил через дорогу, сюда я никогда не заходил. Бар оказался меньше, чем я думал, ― всего один ряд деревянных столов справа и длинная стойка с табуретами слева. Кабинок не было. За одним из столов сидел молчаливый пьяница лет пятидесяти в яркой гавайской рубашке, устремивший глаза куда-то в прошлое.

У стойки стояли двое, тихо о чем-то беседуя. Женщина выглядела как ветеран Норт-Трэйл, лица мужчины в помятом пиджаке я не видел.

Я подошел к стойке и заказал длинноволосому бармену неопределенного возраста ― от сорока до шестидесяти ― пиво «Будвайзер». Он дружелюбно улыбнулся, подмигнул и сказал:

― Момент.

Никакой музыки ― это было приятно. Я никогда не понимал, почему, если вы садитесь к кому-нибудь в машину или приходите домой, чтобы поговорить, люди включают музыку.

Телевизор над баром тоже не работал, и в зале было темно. Мне тут решительно нравилось, но вряд ли здесь такая же обстановка вечером, подумал я. Приходить в «Хрустящий доллар» следовало в середине дня. Надо запомнить.

― Есть телефон? ― спросил я, когда бармен вернулся с моим пивом.

― Там, возле сортира, ― кивнул он. ― Мелочь нужна?

Я посчитал. В кармане оставалось несколько четвертаков и еще чуть-чуть мелочи.

― Нет.

― Кивните мне, если захотите счет или еще один «буд».

― У вас нет музыки, ― сказал я.

― У нас так принято. Иногда включаем телевизор, когда показывают футбол. По воскресеньям и в понедельник вечером. Вечерами обычно тихо.

Он знал, что мне надо побыть одному, и перешел к мужчине и женщине. Это был настоящий бармен.

Я позвонил и вернулся допивать пиво.

Через десять минут моя кружка была пуста, я заплатил и оставил хорошие чаевые.

Подойдя к двери, я взглянул в сторону «ДК». Ангел закончил обедать и, вероятно, вернулся в «Бьюик», наблюдая за стоянкой и моей дверью. Я прошел назад по Мэйн-стрит и остановился у книжного магазина напротив кинотеатра «Голливуд-20».

Эймс подъехал на мотороллере через несколько минут. На нем была синяя куртка на «молнии» и шлем. Я сел сзади него, и он протянул мне второй, зеленый шлем.

По телефону я сказал ему, куда мы едем, но не объяснил зачем. На мотороллере слишком шумно, чтобы разговаривать. Я подождал, пока Эймс припаркуется на стоянке на Лонгбоут, куда мы добрались минут за пятнадцать. Он повернул ключ и пристегнул мотороллер цепочкой. Шагая рядом с Эймсом, я изложил свой план.

― Входим так же? ― спросил он.

― В тот раз получилось, ― сказал я. ― Сегодня должно быть легче.

На пруду за кустами вокруг Бич-Тайдс сегодня стояли две длинношеие птицы. Одна из них посмотрела на нас.

На пляж мы уже не пошли, теперь искать здание было не нужно. Мы огляделись и, не увидев никого из охраны, подошли сзади к дому, где находилась квартира Джона Пираннеса.

Никого не было видно. Из бассейна и с пляжа доносились голоса, но от них нас отделяли пригорок, клумба с красными цветами и тропические деревья.

― Здесь, ― сказал я. ― Так?

Мы стояли в высокой траве. Эймс взглянул наверх.

― Так, ― подтвердил он.

― Сколько же нам тут ползать! ― сказал я.

― Что поделаешь, ― ответил Эймс.

Мы нагнулись и стали шарить в траве руками. За двадцать минут я нашел мяч для гольфа, мокрый футляр от очков и маленький муравейник, обитатели которого успели покусать меня. Живот болел уже меньше, но нагибаться все равно было больно.

― Ничего, ― констатировал я, глядя на Эймса.

Он посмотрел на небо.

― Пока светло.

Еще через пятнадцать минут Эймс нашел то, что мы искали, ярдах в пятнадцати от дома, возле высокой пальмы, на самом видном месте. Он показал пальцем, я достал из кармана пластиковый пакет с застежкой и, подняв пистолет за барабан, опустил его в пакет.

Через полчаса мы снова были в городе. В последнее время я не переставал благодарить Эймса и сейчас сделал это опять.

― Я в твоем распоряжении, ― сказал он, принимая от меня зеленый шлем. ― Я твой должник.

― Ты давно отплатил мне, ― парировал я.

― Ты мне нравишься, ― ответил он.

― Ты мне тоже, Эймс.

Он посмотрел на меня своими серьезными серыми глазами.

― Мы друзья, ― произнес он. ― У меня было всего три друга за всю мою жизнь.

― Мы друзья, ― сказал я, и он нырнул в поток машин. Люди, стоявшие в очереди за билетами на ранний киносеанс, с ужасом посмотрели ему вслед.

Я дошел до «ДК», взял у Дон колу и вернулся к себе в офис.

Мое окно было загорожено фанерным листом. Я вошел, закрыл за собой дверь, включил свет, положил пакет с пистолетом на стол и сел. Лабораторный анализ мне не требовался, я знал, что увижу.

Я сделал один телефонный звонок и договорился о встрече.

Потом положил пакет с пистолетом под комод и лег на кровать. Шум машин на Триста первой усыпил меня. Снов я не видел, а если видел, то не запомнил.

Проснулся я оттого, что за окном кто-то громко ругался.

Мокрый от пота и плохо соображая, я сполз с кровати, встал на колени и сунул руку под шкаф, чтобы убедиться, что предшествующие события произошли не во сне. Пистолет был на месте, в пакете. Я подошел к окну, встал у телевизора, раздвинул занавески и увидел мужчину и женщину лет двадцати с небольшим. Они стояли на стоянке и о чем-то спорили.

Растрепанная женщина в замызганной одежде держала на руках годовалого ребенка с соской. Младенец глядел на мужчину, который был, очевидно, его отцом, а тот показывал на женщину пальцем и громко кричал. На голове у него была бейсбольная кепка.

Я отошел от окна и посмотрел на часы. Времени оставалось немного.

Через пять минут я сидел в машине, пистолет лежал под сиденьем. Ангел следовал за мной. Ехать было недалеко. Я оставил машину на улице, запер ее и вошел в здание. Пистолет я с собой не взял. Я знал, что в здании есть металлодетектор.

Салли ждала меня в коридоре.

― Что случилось, Лью?

― Наверняка не знаю, ― сказал я, ― но почти уверен. Вы вряд ли знаете. Пока еще. Может быть, никогда не узнаете.

― Сьюзан говорит, что вы, может быть, немного сумасшедший, ― сказала Салли. ― Вы ей нравитесь, но...

― Десятилетние девочки чувствуют такие вещи, ― сказал я. ― Возможно, она права. Я знаю, что нельзя верить людям, которые говорят «верьте мне», но я действительно прошу вас поверить мне, Салли.

Она вздохнула, посмотрела на часы и сказала:

― Хорошо. Пойдемте.

Мы прошли через детектор и расписались в книге регистрации посетителей. В колонии для несовершеннолетних знали Салли, и у нас была назначена встреча. Если бы я мог войти туда без нее, я бы так и сделал.

― Вы сказали Адели, что Дуайт мертв?

― Я поехала к ней сразу после вашего ухода, ― ответила Салли. ― Она не знала, как реагировать. Постояла молча, потом немного поплакала. Потом вздохнула так, будто освободилась от чего-то... Я думаю, она почувствовала облегчение, но не готова признаться себе в этом. Может быть, никогда не признается.

― А Фло? Вы сказали ей о Фло?

― Сказала. Она согласилась, но вряд ли она полностью понимает, что происходит.

Я прошел за Салли к лифту, и мы поднялись на четвертый этаж. Нас встретила женщина в форме и отвела по коридору в комнату, где стояли диван и несколько стульев. Единственное окно было забрано решеткой.

Женщина вышла и через несколько минут вернулась с Аделью.

Девочка выглядела еще более маленькой, чем показалось мне раньше. Точнее, она выглядела совершенно другой девочкой. Лицо розовое и посвежевшее, аккуратно расчесанные волосы лежали на плечах. Она была в летнем платье без рукавов, зеленом в белый цветочек. На вид вы не дали бы ей больше тринадцати лет. Только глаза принадлежали сорокалетней женщине.

Она посмотрела на меня, потом на Салли, которая подошла к ней и обняла ее.

Адель словно попыталась улыбнуться, робко, очень осторожно.

― Ты помнишь меня? ― спросил я.

― Конечно, помню. Что вы хотите?

― Поговорить с тобой.

― О чем?

― Салли, я могу поговорить с Аделью наедине несколько минут?

Салли посмотрела на меня с недоумением.

― Вы щадите мои чувства?

Я кивнул.

Салли взглянула на Адель, та устало глядела на меня.

― Адель, ― начала Салли. ― Если ты...

― Все в порядке, ― сказала Адель. ― Он не сообщит мне ничего хуже того, что уже сообщил, так что пусть уж все будет в один день.

― Пять минут, ― сказала Салли. ― Я буду ждать за дверью.

Салли вышла. Я подошел к зарешеченному окну и взглянул вниз. Внизу, на площадке для мусороуборочной машины, стояли два больших контейнера. Один был переполнен мусором в больших зеленых мешках, похожих на лягушек, готовых прыгнуть в разные стороны.

― Давай сядем, ― предложил я.

― Я лучше постою.

Она подошла к стене, прислонилась к ней и сложила руки на груди. Я встал у той же стены в нескольких шагах от нее.

― Я знаю, кто убил Тони Спилца, ― сказал я.

― Мистер Пираннес, ― отозвалась она.

― Ты.

Она покачала головой.

― Это же надо такое придумать! У меня убили отца и мать, меня посадили сюда, а вы являетесь и... Вы просто больной! Я видела сумасшедших, но вы совсем псих.

― Я могу это доказать, ― сказал я.

― Не можете, потому что я этого не делала.

― Я нашел пистолет, ― сказал я. ― Под балконом Пираннеса, под пальмой. Мы с Эймсом искали полчаса, но нашли его.

Она опять покачала головой.

― «Смит-вессон» тридцать восемь. Серебряный барабан.

― Я ничего не понимаю в пистолетах. ― Она подняла глаза к потолку.

― А понимать было не надо. Ты просто нажала на спусковой крючок. Пистолет у меня в машине, на нем твои отпечатки пальцев. Когда я выйду, Салли останется, чтобы ты не выходила из комнаты. Ты подойдешь к окну и посмотришь вниз. Я поставлю машину возле мусорных контейнеров и покажу тебе пистолет.

― Я не стреляла в него, ― сказала она тихо.

― Ты придумала отличную историю, ― сказал я. ― Ты очень умная девочка. Но ты могла бы сделать еще лучше. Например, могла бы стереть с пистолета отпечатки пальцев.

― То есть, по-вашему, я хотела, чтобы меня поймали? ― Она одарила меня взглядом, который у подростков означает: «Ты сбрендил?»

― Думаю, что да. Я могу рассказать целую историю, в которую все уложится, но будет гораздо проще, если ты расскажешь мне, как все было. Я приехал не для того, чтобы арестовать тебя, Адель. Я приехал, чтобы помочь тебе.

― Нет. ― Она снова прислонилась к стене, сложила руки и подняла глаза вверх.

― Хорошо. Итак, Пираннеса в квартире не было. Был Спилц. Только ты и Спилц. Он сторожил тебя, потому что ты находилась там не по своей воле. Он стал приставать к тебе, ты схватила его пистолет, застрелила его, испугалась и не знала, что делать дальше. Ты выбросила пистолет с балкона, втащила тело Спилца на кресло и убрала кровь с того места, где он упал.

― Нет.

К горлу у нее подступали слезы, но она боролась с ними.

― Пистолет у меня. На нем твои отпечатки. Если полиция узнает, им не составит труда определить, в каком месте ты застрелила его. Там остались следы крови.

― Я застрелила его в постели, ― сказала она, закрыв глаза. ― Потом завернула его в простыни и одеяла и оттащила в гостиную, чтобы кровь не разлилась. Через четыре комнаты есть стиральная машина и сушилка. Я выстирала простыни и одеяла, высушила их и сложила в шкаф. А на кровать постелила новые простыни и одеяла.

― У пистолета должна была быть кобура, ― сказал я. ― Мы с Эймсом не нашли ее.

― Я подумала, что кобуру будет слишком легко найти. Я сняла ее потому, что... если бы я оставила у него кобуру, копы нашли бы ее и стали бы думать, где пистолет. Я решила, что, если у него не будет ни пистолета, ни кобуры, полиция подумает, что кто-то застрелил его из своей пушки. Я аккуратно завернула кобуру и положила ее в один из ящиков стола Пираннеса.

― Очень разумно. Ни пистолета, ни зацепок. Полиция решила бы, что кобура принадлежит Пираннесу. Чехлы от пистолетов не подлежат регистрации, и иметь их может кто угодно. А также это могло означать, что в нем был пистолет и что именно из него Пираннес застрелил Спилца. Ты обдумала и это тоже?

― Нет, ― сказала она, все еще не открывая глаз. ― Я просто...

― Довольно много мелких ошибок, но в целом очень разумно.

― Я собиралась вернуться, когда будет уже не опасно, найти пистолет и закопать его. Но меня посадили сюда, и вы успели раньше. Что теперь со мной будет?

― Я думаю об этом, ― сказал я.

― Он хотел изнасиловать меня, ― проговорила Адель еле слышно. ― Со мной никто не делал этого без моего согласия. Никто ― ни отец, ни Тилли, ни один мужчина. Может быть, вам непонятно, какая разница. Мужчинам этого не понять. Да и большинству женщин тоже.

― Наверное, я исключение, ― сказал я.

Она посмотрела на меня.

― Наши пять минут истекли.

Я взглянул на часы.

― Пистолет исчезнет. Ты будешь держаться своей версии. О том, что это не так, знает только Пираннес. Если его поймают, ему не поверят. Проблема только в том, что Пираннес может догадаться, что Спилца убила ты.

― Он достанет меня, ― сказала она. ― И убьет.

― Нет. Я скажу Салли, чтобы она подержала тебя здесь еще пару дней, а сам разыщу Пираннеса и смогу убедить его, что ты этого не делала.

― Как у вас это получится?

― Не ты одна придумываешь ловкие штуки.

― А что будет со мной?

Она повернулась ко мне и показала рукой на себя. Голос был жалобный, еле слышный, как воздух, выходящий из проколотой шины.

― Ты? Ты выйдешь отсюда, поселишься у Фло Зинк и будешь жить счастливо, ― сказал я.

― Я попробую, ― ответила она. ― Я правда попробую. На самом деле.

― У тебя все получится, ― сказал я с уверенностью ― увы, неискренней.

― Не надо показывать мне пистолет, ― прошептала она. ― Я вам верю.

Дверь открылась, и вошла Салли. Она взглянула на Адель, которая смотрела в пол, снова сложив руки. Потом на меня.

― Как ты, Адель? ― спросила Салли.

― Нормально. Можно мне побыть здесь еще несколько дней, Салли? Только несколько дней... Мне нужно кое-что обдумать, насчет отца и еще разного... Мне надо привыкнуть к мысли, что я буду жить у этой женщины...

― Я думаю, мы это устроим, ― пообещала Салли.

― Мне пора, ― сказал я.

Салли вопросительно посмотрела на меня. Я не знал, отвечу ли когда-нибудь на этот вопрос. Потом она подошла к Адели и обняла ее.

15

День близился к вечеру. Я ехал во Фрутвиллу, прямо на заходящее солнце. Я опустил солнечный козырек и не поднимал его, пока не доехал до Тамайами-Трэйл и не повернул направо. Большое солнце сияло над моим левым плечом.

Я думал о том, что сделать с пистолетом Тони Спилца. О том, сколько законов я нарушил. Начал считать ― и бросил на шестом. Если это очень важно, сказал я себе, я вернусь к этим подсчетам, когда и если получу место в раю.

Деловые люди обычно приезжают на работу рано, чтобы подготовиться к рабочему дню или ночи. Они должны убедиться, что в конторе или на складе все на месте, касса работает и товар в порядке. Много чего надо проверить. Так же поступают и сутенеры. Так же поступал и Тилли.

Я заехал на стоянку мотеля «Лингер лонгер», запер машину, подошел к комнате Тилли и постучал.

Ответа не последовало. Я постучал громче ― тот же результат. Мальчишка в очках, тот, который говорил на двенадцати языках, был на своем месте, в холле.

― Где Тилли? ― спросил я.

― Если его нет в комнате, я не знаю, ― сказал он. ― Я только что пришел.

Тилли был мне нужен.

― Попробуйте что-нибудь предположить.

― Перед рабочей ночью он обычно закусывает в «Мелодии». Всегда один ― говорит, что ему нужно обдумать дела. Девушки выходят, когда стемнеет.

― Спасибо, ― сказал я.

Он не ответил.

«Мелодия» находилась чуть севернее, на западной стороне Трэйл. Я несколько раз обедал там. Домашняя еда, небольшой, но хороший салат-бар. Как всегда в обеденное время, в зале было людно. Здесь питались жители ближайшего квартала, небогатые туристы, мужчины и женщины, закончившие работу, не имеющие семьи и не торопящиеся домой.

Четверо пожилых людей, три женщины и один мужчина, ждали мест. Я пристроился за ними, высматривая Тилли. Он сидел в кабинке слева, у окна. Хотя сидел он ко мне спиной, узнать его было нетрудно: он был единственный черный. Дверь в глубине вела еще в один зал, но я уже нашел того, кого искал.

Я прошел мимо людей, сидящих по одному, по двое, трое и четверо. Они ели и разговаривали. Два семейства с малышами на высоких стульчиках и детишками постарше занимали кабинки справа от Тилли.

Я сел напротив него.

Он держал на вилке кусочек мяса, перед ним лежала газета. Он был в очках, одет в белую рубашку со стойкой и черный пиджак и походил на клерка или продавца автомобилей.

― Какого еще лешего вам надо?

Он с раздражением снял очки и убрал их в карман.

― Вы знаете, что Хэндфорд убит? ― спросил я, глядя ему в глаза.

― Нет, ― ответил он. ― Но, как говорила моя бабушка ― «Аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже».

― Убедите меня, что не вы убили его, ― сказал я.

Он положил вилку и посмотрел на меня с еще большим раздражением.

― Идите вы к дьяволу. Я не убивал Хэндфорда. Я бы никогда в жизни к нему не подошел. Я вообще не убиваю людей. Что бы мне дала смерть Хэндфорда? Я бизнесмен.

― Спокойствие души, ― сказал я. ― Уход Хэндфорда дал бы вам спокойствие души.

― Если бы я стал мочить каждого засранца, чья смерть сделала бы мою жизнь спокойнее, за мной не угнался бы и Джон Уэйн Гэйси. Катитесь отсюда.

― Убедили, ― сказал я.

― Очень рад. А я с удовольствием доем обед и дочитаю газету. Мне пора на работу.

― Адель в колонии для несовершеннолетних.

― Она меня больше не интересует.

― Если она когда-нибудь попытается к вам вернуться, я хочу, чтобы вы позвонили мне.

― Да разве можно так пугать? ― спросил он с улыбкой. ― Чтобы я взял ее обратно? Пираннес сотрет меня в порошок, как только узнает. Надеюсь, вы закончили? У меня все остыло.

― Где Пираннес?

― Я вам отвечаю, и вас тут больше нет.

― Обещаю.

― Говорят, что он прячется где-то на своей яхте, может быть в Техасе, может быть в Мексике, ожидая, пока адвокат отмажет его от чего-то, во что он вляпался. Во что ― не знаю.

― Так говорят, ― сказал я. ― Только где он на самом деле?

― Вы умнее, чем кажетесь.

― Помогает в работе. Скажите мне, где Пираннес, и я уйду.

― Ну вот, только мне стало с вами интересно! Если он узнает, что я его сдал, ― мне крышка.

― В наш прошлый разговор о Пираннесе вы говорили то же самое. Он ничего не узнает.

― Говорят, он отправил яхту, чтобы подумали, что он пережидает, пока тут все уляжется. У него здесь дела, и, если он уезжает больше чем на три дня, все разваливается. Вы понимаете?

― Понимаю.

К нам подошла официантка и спросила, буду ли я что-нибудь заказывать. Я сказал «нет», и она отошла.

― Считается, что я этого не знаю, ― сказал Тилли, наклоняясь вперед. ― Считается, что никто не знает, но на самом деле знают очень многие. Пираннес любит отсиживаться в квартире, которая у него есть на Проктор-роуд. Большой дом, высокие ворота. Называется Нью-Палмс-Мэнор. Он живет под именем Стил. Теперь вы все знаете и можете уходить. Только разыскивать этого человека ― глупая затея, я уже предупреждал вас. Когда он начинает нервничать, это неприятно.

― Я в курсе, ― ответил я. ― Он пытался меня убить.

― И вы хотите еще раз навестить его?..

― Да.

Тилли пожал плечами и снова надел очки.

― Приятной вечности, ― сказал он и уткнулся в газету. Разговор окончился.

Я ехал на юг по Трэйл мимо бесконечной череды торговых центров, больших и маленьких, бензоколонок, магазинов компьютеров и офисных принадлежностей и ресторанов, которых в Сарасоте не счесть. Отдыхающие едят в ресторанах, состоятельные пенсионеры едят в ресторанах. Большинство населения города питается не дома. Но мне очень не хватало приличного китайского заведения. В Чикаго было больше сотни первоклассных китайских ресторанов. Мой любимый назывался «Чайна-таун», мы с женой ходили туда не реже раза в месяц.

Я вел машину медленно, устало, разглядывая проезжающих водителей, ожидая, что один из них протаранит меня или расплющит в лепешку, прижав к соседней машине.

Я включил радио. Дж. Гордон Лидди отвечал на вопрос какого-то слушателя о нравственности и верности. Он говорил, что после Уотергейтского скандала его посадили в тюрьму из-за того, что он не стал лгать под присягой, а потом похвалил Сьюзан Макдугал и сказал что-то о важности верности. «Вы отдаете кому-то свою верность и, даже если этот кто-то от вас уходит, не изменяйте ему...» ― примерно так.

Я отдал свою верность Берил Три. Я не отдавал ее Карлу Себастьяну, но я все еще работал на него. Я должен был ему то, что обещал, ― найти Мелани, но пока я пытался довести до конца дело Берил.

Я проехал по Проктор-роуд, между домами и участками за высокими стенами и решетками и по мосту через 1-75. Нью-Палмс-Мэнор появился с правой стороны. Я подъехал к воротам и подождал. Из будки вышла женщина в серой форме, без фуражки и без куртки. Стройная, темноволосая, с серьезным выражением лица. Мне захотелось спросить ее, не итальянка ли она.

― Да, сэр?

― Я хотел бы повидать мистера Стила. Мы договорились о встрече. Меня зовут Дуайт Хэндфорд. Здесь есть клуб или кафе?

― Прямо и направо.

― Там много народу сегодня?

― Трудно сказать, но обычно в пятницу вечером там собираются люди, выпивают, играют в карты.

― Хорошо. Передайте, пожалуйста, мистеру Стилу, что я жду его в клубе.

Она кивнула и вернулась в свою будку. Я видел, как она сняла трубку телефона, набрала номер и стала говорить. Потом снова взглянула на меня и заговорила опять. Затем повесила трубку и вышла ко мне.

― Мистер Стил встретится с вами в клубе через несколько минут.

Она вернулась на место, нажала какую-то кнопку, и ворота поднялись.

Клуб я нашел легко, возле него стояло около тридцати машин. Я припарковал свою «Гео» как можно дальше от входа.

Войдя, я оказался в просторном зале с диванами, столами и стульями. Почти все места были заняты, несколько групп разговаривали стоя. За стойкой небольшого бара стоял невысокий бармен в белой рубашке и красном галстуке. Обитатели Нью-Палмс-Мэнор, по большей части немолодые люди, были одеты просто ― в брюки и рубашки с короткими рукавами, юбки и блузки.

Я нашел свободный диван справа от двери и сел.

Пираннес появился через пять минут, один. Одет он был слишком торжественно ― брюки, рубашка с галстуком и легкий светло-коричневый пиджак, выражение лица угрюмое. Это было чересчур торжественно, и вид у него был не очень радостный. Увидев меня, он подошел и сел рядом, глядя в сторону.

― Вы покойник, ― сказал он.

― Откуда вы узнали, что я не Дуайт Хэндфорд?

― Хэндфорд мертв, ― сказал он. ― Я узнал об этом около полудня. Кроме того, Анджела описала мне вас.

― Вашу привратницу зовут Анджела?

― Ее зовут Анджела Конфорти, меня ― Ричард Стил, а ваше имя ― Дерьмо. Как вы меня нашли? Кто вам сказал?

― Я ваш секрет никому не выдам, но вам стоило бы быть в курсе, что не меньше трети криминального сообщества этого города знает о месте жительства мистера Стила.

― Какого черта вам еще надо, Фонеска?

Я посмотрел на него.

― Вы убили Дуайта Хэндфорда? Не то чтобы мне это было очень важно, просто хочу знать наверняка. У меня все равно нет никаких доказательств, и это останется между нами. А вы всегда сможете отказаться от своих слов.

― У вас может быть микрофон или диктофон, ― сказал он.

― Давайте по-дружески. Обыщите меня.

― Тогда идем в один из кабинетов.

― Оттуда я могу не выйти.

― Я не совсем спятил, чтобы убивать вас здесь.

Я прошел за ним через расположенный слева вестибюль, где за двумя столами играли в карты. В дальней стене было две двери. Мы вошли в правую, Пираннес включил свет, подошел ко мне и ощупал без лишней деликатности.

Комнатка была маленькая, с красивыми обоями и мебелью в старинном французском духе, освещенная миниатюрными бра.

― Я не убивал Хэндфорда, ― сказал он. ― Так же как и Тони Спилца. Девчонка наврала, что я был там. Я кое-что вам скажу, Фонеска.

Он снова начинал раздражаться, а это не предвещало ничего хорошего.

― Я скажу вам, что я думаю, ― продолжал он, наставив на меня указательный палец. ― Я думаю, что Хэндфорд меня подставил. Я думаю, что он пришел за девчонкой, когда меня не было. Я думаю, что он убил Тони, возможно не без ее помощи. Он велел ей сказать, что я при этом присутствовал. Поэтому если бы кто-то не убил Хэндфорда, я сделал бы это своими руками. Но я не успел.

― Оставьте Адель в покое, ― сказал я.

Он затрясся от хохота и даже немного закашлялся. Наверное, я выглядел очень смешно.

― Вот бы никогда... ― Он подавил смех и остановился, чтобы вернуть себе свой голос и свой гнев. ― Я не только не взял бы ее обратно, но никогда в жизни не подошел бы к ней. Она могла бы убить клиента, могла бы убить меня. Но я скажу вам, что мне нужно и что обеспечит ее безопасность.

― Что?

― Деньги, которые я за нее заплатил, ― сказал он.

Он провел рукой по волосам и стал совершенно серьезен.

― Сколько?

― Очень мало. Хэндфорд сильно продешевил: всего восемь тысяч. Он не знал, сколько мог получить. Так что меня устроят восемь тысяч. Я буду очень любезен и не попрошу ничего из того, что мог бы на ней заработать.

― Вы человек принципа, ― сказал я.

― За сарказм вы когда-нибудь заплатите жизнью.

― Я думал, я уже покойник.

― Нет. Вы мне нравитесь. Я мог бы предложить вам работу, но навряд ли вы примете предложение, да и я не стал бы вам доверять. Поэтому я согласен взять восемь тысяч завтра, около полудня. Вас оставят в живых, а девчонку в покое.

― Что вы можете представить в качестве доказательства того, что я могу доверять вам?

― Это просто, ― сказал он. ― У меня нет причин говорить неправду. Если бы я хотел убить вас, мой человек подождал бы вас у двери, прошел бы за вами к вашему чудесному автомобилю, преспокойно прикончил бы вас, сложил в багажник...

― Я не поместился бы, это «Гео».

― Тогда засунул бы вас под заднее сиденье, ― сказал он. ― Вывез вас, улыбнувшись Анджеле, и оставил бы где-нибудь в тихом покойном месте.

― Как он вернулся бы назад?

― Вы всегда так рассуждаете? ― спросил Пираннес с улыбкой.

― Почти всегда. Не могу остановиться.

― За ним ехала бы другая машина, подобрала бы его и отвезла в другое место. Есть еще вопросы? Не советую вам выводить меня из терпения.

― Куда я должен доставить восемь тысяч?

― На центральную почту. В двенадцать ноль-ноль. Вас будет ждать женщина в белом платье, блондинка. Молодая, красивая. Деньги наличными, в конверте. Если деньги будут как-то помечены ― вы на том свете. Хотите умереть за восемь тысяч?

― Нет, ― сказал я.

― А у вас есть эти деньги?

― Сейчас нет, но я их достану.

― Вы же понимаете, что мне не нужны восемь тысяч. Но я должен их забрать.

― Дело принципа.

― Именно. А теперь идите прочь и никогда не возвращайтесь. Никогда больше не ищите меня и забудьте, что были со мной знакомы.

― Знаком с кем?

Он улыбнулся и потрепал меня по шее, не очень ласково.

― Правильный вопрос. Через три минуты вы должны быть на Проктор-роуд.

Я вышел. В дверях я никого не заметил, но это не значило, что там никого не было. Меньше чем через две минуты я ехал назад по Проктор-роуд.

Было темно, но еще не поздно. Я поехал к Фло. В доме горел свет. Ее джип стоял, вероятно, в гараже.

Она открыла дверь через несколько секунд после того, как я позвонил. В руке она по-прежнему держала стакан.

― Льюис? Ты что, приехал проверить меня?

― Нет, Фло.

― Понюхай, пожалуйста, и попробуй. ― Она сунула стакан мне под нос. Я понюхал и попробовал.

― Джинджер-эль.

― Севен-херен-ап! ― отрезала она. ― Проходи.

На Фло была голубая рубашка на пуговицах и сатиновая юбка. По дому разливался чей-то знакомый голос, напевая что-то про розу Сан-Антонио.

― Рой Роджерс, ― пояснила Фло. ― Недооцененный талант, хотя его очень любят на Западе. У тебя есть новости? Выпьешь что-нибудь?

― Пить не буду, спасибо.

Я застал Фло за ужином, поэтому мы сели на кухне. На столе стояла курица и зеленая фасоль, тарелка, нож и вилка.

― Ничего, если я буду есть?

― Пожалуйста, ― сказал я.

― Ты съешь что-нибудь?

― Нет.

― Мне звонила Эдна Стокбридж, сказала, что Адель должна побыть у них еще несколько дней, пока проверят все бумаги и судья одобрит мою персону. Она уверена, что все будет в порядке. Ты только представь себе ― в моем возрасте заделаться мамашей!

― Ты знаешь...

― Ну валяй, валяй выкладывай, ― подбодрила она меня. ― Не тяни резину.

― Нужно восемь тысяч долларов, ― сказал я. ― Мне нужно восемь тысяч, наличными.

Она проглотила кусок курицы и спросила:

― Когда?

― Самое позднее ― завтра утром.

― Крупными, мелкими?

― Все равно.

― Я дам их тебе, когда закончу ужин, если ты не спешишь.

― Ты не хочешь знать, зачем они мне нужны?

― Хочу, если это не секрет.

― Это для Адели, ― сказал я. ― Мы... ты защитишь ее от ее прошлого.

― Что-то слишком дешево.

Она закончила есть, сполоснула тарелку, вилку, нож и стакан и поставила их в посудомоечную машину. Затем подошла к одному из выдвижных ящиков, открыла его, достала маленькую отвертку и пригласила меня за собой. Через гостиную и коридор мы прошли на другую половину дома. Здесь я никогда не бывал. Она ввела меня в маленькую комнатку с ковром на полу, двумя креслами с откидными спинками и телевизором. Свет уже горел, и голос Роя Роджерса звучал и здесь. Теперь он пел про пони.

Фло подошла к телевизору, стоявшему на столе из темного дерева на колесиках. Отодвинув телевизор, открыла дверцу маленького встроенного в стену шкафа, заполненного книгами, вынула книги и передала мне. Я положил их на одно из кресел. Она поддела заднюю стенку шкафа отверткой и сняла ее, но мы все еще не были у цели. За стенкой оказался сейф с белыми цифрами на циферблате.

― Я ставлю дату своего рождения в обратном порядке, ― объяснила она и набрала: ― Тридцать четыре, двадцать девять, девять.

Сейф открылся. Он был битком набит банкнотами. Она вытащила пачку с левой стороны, отсчитала восемьдесят сотенных и протянула мне. Остальные убрала на место и закрыла сейф.

― Спасибо тебе, Фло, ― сказал я.

Она отмахнулась и подвинула телевизор на прежнее место.

― Тебе нужен конверт?

― Да.

Она подошла к столику между креслами, открыла ящик и достала конверт.

― Гас и я, мы жили почти только в этой комнате, ― сказала она. ― Теперь я живу тут одна. Смотрю телевизор, читаю, пишу письма, пью, слушаю музыку. Это было его кресло, то ― мое. Я люблю эту комнату, мне нравится, что она такая маленькая.

― Мне тоже тут очень нравится, ― сказал я.

Это была правда.

― Когда Адель поселится у меня, я переделаю для нее комнату для гостей, за холлом. Она сможет устроить там что угодно при условии, что будет чисто.

― Не балуй ее, Фло.

― Я с ней разберусь. Не переживай.

― И не говори ей про сейф.

― Льюис, ты знаешь меня уже три года! Неужели я похожа на дуру?

― Ни капельки.

― Тогда не говори ерунды. Я прекрасно понимаю, как она жила. Я беру ее не из института благородных девиц. Она сирота с трудным характером, а я ― вдова с трудным характером. Славная компания.

― Очень, ― согласился я.

― Именно, ― заключила она, подводя меня по коридору к двери. ― И-мен-но! ― Она держала меня за руку, из кармана у нее торчала отвертка. Она довольно улыбалась.

Когда я выходил, Рой Роджерс пел «Счастливые дороги».

Я двинулся к дому, с восемью тысячами в кармане и орудием убийства под сиденьем. Синий «Бьюик» следовал за мной. Не прямо за мной, но достаточно близко, чтобы я мог его видеть.

Я не перекусил ни с Тилли, ни с Фло. Пираннес тоже ничего мне не предложил. Но есть мне почему-то не хотелось. В «ДК» торговля шла полным ходом, стоянка была почти заполнена. Я поднял пистолет, положил его в карман, хотя он и без пакета плохо туда помещался, и прошел в свой офис-квартиру.

Стекло было вставлено, сломанный кондиционер убран. Эймс, опять Эймс. Я запер дверь, придвинул к ней стул, отключил телефон, положил пистолет и конверт с деньгами под кровать и лег. В моем жилище не было места, чтобы что-нибудь спрятать, а расставаться с этими двумя предметами я не хотел. Поэтому я положил их туда, где их нашла бы даже слабоумная и слепая шимпанзе. Потом я поставил кассету с «Милдред Пирс» и стал смотреть ее в трехсотый или четырехсотый раз.

Проснувшись в начале восьмого (во сне я видел Энн Блит, которая пришла, чтобы застрелить меня), я проверил деньги и пистолет, они лежали на месте. Мне хотелось есть, и надо было побриться. Я вышел в кабинет и включил телефон, который тут же зазвонил.

― Алло, ― сказал я.

― Льюис, твой телефон не работает или тебя не было всю ночь?

― Я отключал его.

― Это я, Харви.

― Я слышу.

Мой пересохший язык с трудом ворочался.

― Дело в шляпе, ― сказал он. ― Нашел твою Мелани.

Значит, Мелани Себастьян уже готова, чтобы ее нашли. Теперь я мог не торопиться: я знал, что она будет ждать меня. Она сдержала свое слово, то есть дала мне найти ее именно тогда, когда обещала.

16

В эту субботу мне надо было успеть очень много. «ДК» еще не открылся, а «У Гвен» по выходным не обслуживали. Я поехал в «Макдональдс» на углу Тамайами-Трэйл и Триста первой, напротив офиса «Сарасота геральд трибюн».

Синий «Бьюик» следовал за мной. Сонным субботним утром спрятаться ему было некуда.

Я взял маленький черный кофе и два сэндвича. Сэндвичи ел за рулем, а кофе выпил, припарковавшись напротив «Тайсинкер, Оливер и Шварц». Улица была почти пуста. У тротуаров стояло всего несколько машин, хотя в будние дни здесь не найти ни одного свободного места.

Допив кофе, я вошел в здание и поднялся на лифте. Дверь в контору открыта, дежурного нет, голосов не слышно. Я прошел по коридору мимо стола главного референта и вошел в комнату Харви.

― Льюис, ― приветствовал меня он.

Харви был чисто выбрит и аккуратно причесан. Он сидел за компьютером в хлопковом джемпере «Орбелин», рядом с ним стояла чашка горячего кофе или чая.

― Что ты нашел, Харви? ― спросил я.

― Технологии нахождения источника вируса «Буга-бута-бу» не существует, ― ответил он. ― По крайней мере, я ее еще не открыл. На информационном суперхайвэе пока нет скоростных ловушек.

― Очень жаль.

― Но я еще не сдался. Тебе нужна Мелани Себастьян. Я нашел ее. Вчера она внесла оплату с кредитки на свое имя в «Баррингтон-Хаус» на Холмс-Бич. Это на Анна-Мария-Айленд.

Харви протянул мне телефон и продолжал работать. По телефонной книге я посмотрел, что такое «Баррингтон-Хаус» ― это была гостиница. Трубку сняла женщина. Я сказал, что звоню из Балтимора, ищу уголок, где мог бы провести с женой спокойный уик-энд в конце года, а на этой неделе хотел бы заехать и осмотреть место. Она объяснила мне, как проехать. Я повесил трубку, поблагодарил Харви и прошел обратно мимо пустых кабинетов.

Мне хотелось избавиться от пистолета. И от восьми тысяч наличными тоже. Я не боялся, что меня может остановить полиция за превышение скорости или поворот в запрещенном месте, для этого я слишком осторожный водитель, но я мог снова понадобиться детективу Этьенну Вивэзу.

Я проехал к дому Карла Себастьяна. Я ожидал, что разбужу его, но он не спал. Он ответил на звонок снизу через минуту и спросил, кто я такой. Я представился, и он впустил меня. Когда двери лифта открылись, он стоял в дверях, в белом халате, только что из душа, со стаканом «Ви-восемь» в руке. Он выглядел очень встревоженным.

― Вы могли бы позвонить, ― сказал он, ― но если у вас есть новости о Мелани... Я встал в четыре часа. Не могу спать.

― Сегодня, ― сказал я, когда лифт закрылся. ― Я найду ее сегодня и поговорю с ней. Решать будет она, и если она скажет «нет», я умываю руки.

Он поспешно ввел меня в квартиру и закрыл дверь.

― Вы уверены, что сможете найти ее сегодня?

― Уверен.

― Когда?

― До захода солнца.

Он сделал глоток из своего стакана и кивнул. Руки у него немного дрожали.

― Я, конечно, не смогу вас уговорить сказать мне, где она, чтобы...

― Мы с вами это уже обсудили, ― остановил я его.

― Да, да, конечно. Только скажите ей, что я люблю ее, что хочу, чтобы она вернулась. Она может ставить любые условия. Если я в чем-то виноват...

― Я знаю, что нужно сказать. Чтобы закончить это дело, мне нужно еще пятьсот долларов. Я представлю вам полную смету расходов.

Он посмотрел на меня и спросил:

― Вы действительно знаете, где она?

― Действительно знаю.

― Это не трюк, чтобы выманить у меня еще полтысячи?

― Можете не давать их мне, и я немедленно прекращаю работу.

Он допил стакан сока и подумал несколько секунд.

― Я выпишу вам чек.

― Мне было бы удобнее наличными.

Он поставил стакан на стол и опустил руки в карманы халата. Посмотрел на портрет жены над камином. Я тоже посмотрел на портрет. Он вздохнул и сказал:

― Хорошо, наличными.

Я остался в гостиной смотреть на портрет Мелани Себастьян, а он отправился в кабинет.

Минуты через три он вернулся, держа в руке свернутые деньги.

― Я напишу вам расписку, ― предложил я.

― Это не нужно. Пожалуйста, найдите ее сегодня, ― сказал он.

Себастьян снова стал самим собой.

Не пересчитывая деньги, я положил их в карман и вышел.

На улице было пасмурно. Большие кучевые облака медленно ползли по небу. Я подъехал к сарасотской школе, чтобы посмотреть на тренировочный матч бейсбольных команд. На трибунах сидели десятка два зрителей ― родители, подружки игроков и зеваки вроде меня.

Ангела на «Бьюике» видно не было. Может быть, бейсбол не интересовал его. Тренер время от времени останавливал игру, чтобы что-то объяснить, показать шортстопу, как посылается двойной мяч ― с первой базы на вторую с возвратом на первую, чтобы продемонстрировать центральному аутфилдеру, как вбрасывать мяч из-за пределов ромба, чтобы его мог перехватить питчер. Это было не так захватывающе, как наблюдать будним вечером за игрой «Кабс», но немного отвлекало меня от мыслей о деньгах и пистолете.

Через час я ушел. Дома в шкафу у меня лежала бейсбольная кепка «Чикаго Буллс», но я не догадался взять ее с собой. Если бы я посидел на солнце еще час, то получил бы солнечный удар ― еще одно следствие почти полного отсутствия волос.

Время двигалось очень медленно. Так же поступал и я, и синий «Бьюик». Около половины двенадцатого я наконец разрешил себе направиться в сторону центральной почты на Ринглинг.

Стоянка была почти заполнена, но я отыскал место для своей «Гео». На тротуаре стояла тележка с хот-догами, покупателей почти не было. Я купил хот-дог у загорелой улыбчивой продавщицы, высокой стройной брюнетки лет сорока.

Сосиска была не кошерная, а булочка не подогретая. Я взял добавочную порцию лука и горчицы и стал есть, наблюдая за зданием почты.

«Бьюик» ждал в дальнем конце стоянки.

― Как идет торговля? ― спросил я.

― Суббота не лучший день, ― ответила продавщица. ― В будни, когда все кругом работают, выстраивается очередь. А по субботам остается отлавливать тех, кто выходит с почты.

― Так, может быть, в субботу и смысла нет выезжать?

― У меня трое детей и муж-инвалид, ― объяснила она. ― А это дает мне возможность выбраться из дому и получить от пятидесяти до ста пятидесяти чистыми.

― А хотите удвоить оборот? ― спросил я, трудясь над своей сосиской и поглядывая на дверь.

― Нет, ― сказала она. ― Я не хочу подниматься выше прожиточного минимума.

― Кошерные хот-доги, свежие подогретые булочки лучшего качества.

― Слишком дорого.

― Удвоит ваш доход.

― Вы уверены?

― Жизнь это риск, ― философствовал я, доедая хот-дог и бросая салфетку в мусорную корзину.

― Лучше уж буду заниматься тем, что знаю, ― сказала она. ― Большая прибыль, низкие расходы. Если я больше потрачу на товар, мне понадобится тележка больше, а покупателей будет столько, что я не справлюсь.

В этом был резон.

― Видите вон ту машину, синий «Бьюик» в конце стоянки?

Она прикрыла глаза ладонью, заслоняясь от солнца.

― Вижу.

― Отнесите ему два хот-дога со всеми приправами, пакет чипсов и колу, ― сказал я, протягивая ей десять долларов. ― Сдачи не надо.

― Благодарю вас, ― сказала она.

― Я посмотрю за тележкой, пока вы сходите. Вы можете следить за мной.

Она завернула два хот-дога, взяла бутылку колы и пакет чипсов и сложила все в коричневый бумажный мешок. Я смотрел, как она быстро пересекла стоянку и постучала в окно. Стекло опустилось. Она протянула ему мешок и показала на меня. Я помахал ему рукой. Он взял пакет и поднял стекло.

Появление блондинки я пропустил, она уже стояла на месте. На ней была белая юбка и блузка, а длинные волосы, забранные в хвост, лежали на левом плече. На правом плече у нее висела маленькая красная сумочка. Она оглядывалась по сторонам.

Мимо нее прошло несколько человек. Я стоял, наблюдая и дожидаясь продавщицу хот-догов. На блондинку смотрели все мужчины, хотя и старались этого не показывать. Женщины были более откровенны.

Я обошел пару машин и подошел к женщине, которая теперь увидела меня. Она была очень хороша. Без косметики, лет под тридцать. Голубые глаза, светлая кожа; даже цвет волос казался настоящим.

Я протянул ей конверт. Не говоря ни слова, она взяла его, положила в сумочку и ушла.

Сев в машину, я выехал на Ринглинг и повернул на восток. «Бьюик» держался на почтительном расстоянии. Я представлял себе, что мой ангел перешел ко второму хот-догу и жует, капая кетчупом на брюки.

В том, чтобы быть преследуемым, а не преследователем, есть одно несомненное преимущество. Опытный водитель с крепкими нервами, хорошо знающий город, мог оторваться от «Бьюика» минут за десять, даже если бы преследующий был мастером своего дела. Приличный водитель, наделенный воображением, мог бы оторваться за пятнадцать минут. Льюису Фонеске, который не мог превысить скорость и не мог рисковать, понадобилось немного больше времени.

С Ринглинг я свернул направо по Таттл, проехал до Баия-Виста и снова вернулся на Трэйл, где взял налево и снова направо, чтобы добраться до стоянки напротив клиники. Я проехал вдоль балюстрады, размышляя, последует ли «Бьюик» за мной или будет ждать, пока я спущусь. Я полагал, что ему придется поехать за мной. Я мог поставить машину и перейти через балюстраду к больнице, но без машины было не обойтись. Я мог бы выйти через другой вход или попытаться проскользнуть мимо него. Я заехал на верхний этаж гаража и стал спускаться, раздумывая, что предпринять. В худшем случае придется изобретать что-нибудь еще.

Теперь он должен был понять, что я пытаюсь оторваться. Я покатался вверх и вниз минут пять, пока, проезжая в четвертый или в пятый раз мимо главного въезда, не увидел, что в очередь на выезд выстроились четыре машины. Между первой и второй оставалось немного места, и я протиснулся в него. «Гео» была достаточно минюатюрна, чтобы мне это удалось при небольшой поддержке со стороны водителя второй машины. За рулем ее сидела полная пожилая дама в очках, которой приходилось вытягивать шею, чтобы видеть, что происходит впереди. Она, кажется, даже не заметила моего дерзкого вторжения, зато я не сомневался, что ангел все увидел. Теперь нас разделяли четыре машины. Добравшись до ворот, я свернул направо и сразу еще раз направо и проехал полквартала к Оспри. Вместо того чтобы свернуть снова, я заехал на стоянку клиники, которая была теперь справа от меня. Стоянка была полна машин. Я проехал к дальней ее стороне, где, как я знал, имелся еще один подъезд, нашел место, припарковался и вышел. С улицы «Гео» не было видно.

«Бьюик» выехал на угол и задумался, потом взял направо и двинулся в сторону Оспри в поисках меня.

Когда он скрылся из виду, я снова сел в машину и покинул стоянку, пока он не вернулся. Уверившись, что оторвался от него, я остановился у площадки с мусорными контейнерами за Саутгейт, достал пистолет из пакета, вынул оставшиеся пули, протер его, бросил в пакет от «Макдональдса» и, убедившись, что на меня никто не смотрит, опустил в ближайший контейнер, словно добропорядочный гражданин, выбрасывающий куда следует пакет от ланча.

Некоторое время спустя я переехал мост к Сент-Арманд, миновал набережную Лонгбоут, Галф-оф-Мехико-драйв, высотный дом Пираннеса слева и Саннисайд-Кондос, где он держал яхту, справа, и двинулся дальше, надеясь, что Джон Пираннес остался позади навсегда.

За коротким мостом в конце острова вдоль Брейдентон-Бич потянулись гораздо менее претенциозные, а иногда и более чем скромные маленькие отели и сдающиеся внаем коттеджи. Минут через десять я заметил вывеску «Баррингтон-Хаус» и свернул на тенистую дорожку. На площадке, посыпанной белой галькой и ракушками, стояли всего две машины.

«Баррингтон-Хаус» представлял собой белое трехэтажное здание двадцатых годов с зелеными деревянными ставнями. За низким деревянным заборчиком пестрели цветочные клумбы, а вывеска возле правого угла дома указывала на вход. Я прошел по мощенной кирпичом дорожке шагов десять и открыл дверь. За ней оказался просторный холл в стиле охотничьего домика с темной деревянной лестницей, застеленной ковром, ведущей на небольшую площадку и, вероятно, к комнатам. Вдоль стен выстроились шкафы с книгами, а в углу находился шахматный стол с расставленными фигурами. Большой камин разжигали, вероятно, не чаще чем несколько раз в году, в середине зимы.

Я позвонил в колокольчик, укрепленный на столе в углу рядом с корзинкой, наполненной кусками мыла с изображением гостиницы на обертке. Я взял один кусок, чтобы понюхать, и тут появилась светловолосая женщина с приятной улыбкой. Ей было лет пятьдесят, и она, казалось, была переполнена энергией, которой очень недоставало мне. Я положил мыло на место.

― Да, сэр? ― спросила она. ― Вы заказывали комнату?

― Нет, ― сказал я. ― Я ищу Мелани Себастьян, которая остановилась у вас.

Улыбка на лице женщины стала чуть менее ослепительной, хотя и не исчезла.

― У нас нет никого под этим именем.

Я вынул фотографию, которую дал мне Карл Себастьян, где они стояли вместе на пляже, и протянул ее женщине. Она смотрела на фотографию долго и пристально.

― Вы ее друг?

― Я не враг.

Она снова внимательно посмотрела на карточку.

― Ведь даже если я скажу вам, что никогда ее не видела, вы все равно не уедете?

― Пляж открыт для всех, ― сказал я. ― А я люблю смотреть на птиц и на волны.

― Эта фотография была сделана года три-четыре назад, на пляже, в двух шагах отсюда, ― сказала она. ― Если вы оглядитесь, выйдя от нас, то узнаете дома, которые видны здесь на заднем плане.

За домом был маленький бассейн с прозрачной голубой водой, а за ним невысокая изгородь. В тридцати ярдах от дома на пляж набегали низкие волны, с шелестом ложились на песок, выбрасывая сломанные ракушки, иногда окаменевший акулий зуб или дохлую рыбешку.

Я вышел через ворота на пляж и осмотрелся. Малыш, едва начинающий ходить, пытался догонять чаек ― к счастью для себя, безуспешно. Мужчина и женщина, вероятно родители ребенка, сидели на ярком пляжном полотенце, наблюдали за мальчиком и разговаривали. Люди гуляли по пляжу по одному, по двое и группками, босиком или в шлепанцах. Найти Мелани Себастьян было несложно. На песке стояли пять алюминиевых шезлонгов с белыми виниловыми сиденьями. На среднем сидела Мелани Себастьян, остальные четыре пустовали.

На ней была соломенная шляпа с широкими полями, темные солнечные очки и белый открытый купальник. Ее плечи поблескивали от крема ― бутылочка стояла на пушистом полотенце рядом с шезлонгом. Она читала книгу или притворялась, что читает, если уже заметила меня. Я подошел к ней.

― «Война и мир», ― сказала она, показывая мягкую обложку. ― Я всегда хотела прочесть ее, но никогда не получалось. Я собираюсь прочитать столько классиков, сколько смогу. Мне кажется, что на самом деле этих писателей почти никто не знает, хотя все говорят, что читали. Садитесь, пожалуйста, мистер Фонеска.

Я сел в шезлонг справа от нее, она вложила в книгу закладку и опустила ее на колени. Она сняла очки. В другое время мне было бы приятно смотреть на ее красивое загорелое лицо, стройное, изящное тело. Но не сейчас.

― После нашего медового месяца в Испании мы прожили здесь два дня, ― сказала она. ― Может быть, Карл запомнил это место или предположил наудачу, что я могу вернуться сюда, но...

― Мне заплатили за то, чтобы я нашел вас и передал вам кое-что, ― сказал я. ― Вы согласитесь поговорить с вашим мужем?

Примерно полминуты она молчала и просто смотрела на меня. Я чувствовал себя определенно неловко и жалел, что у меня нет темных очков. Я посмотрел на ребенка, который продолжал гоняться за чайками с прежним успехом.

― Вы приехали не за тем, чтобы убить меня, ― сказала она дружелюбно. ― Это вы могли бы сделать и у вас в кабинете, по крайней мере попытаться. Но это было бы странно.

― Убить вас?

― Мне кажется, Карл хочет убить меня, ― сказала она, слегка поворачиваясь в мою сторону. ― Точнее сказать ― я в этом не сомневаюсь. Я знаю Карла, выбор средств у него небольшой, но я вижу, что вы не тот, кому поручено это сделать.

― Почему ваш муж хочет убить вас?

― Деньги, ― сказала она и улыбнулась. ― Люди думают, что я вышла замуж за Карла ради денег. Это не так. Я полюбила его, мистер Фонеска. И продолжала бы любить его... Когда мы поженились, у него было не больше сотни тысяч, а у меня около одиннадцати миллионов долларов ― сумма, за которую было продано дело моего отца плюс очень солидная страховка за обоих родителей.

― Но уезжая, вы очистили все ваши совместные банковские счета и кредитные карточки. Я проверил. У вашего мужа не осталось почти ничего, и в этом я тоже убедился. Его дело связано долгами, и он без пяти минут банкрот.

― Откуда вам это известно?

― Компьютеры ― страшная вещь. Почти такая же страшная, как люди.

― Надеюсь, Карл заплатил вам наличными.

― Сегодня утром, после того, как я узнал, каково его положение. Но вы пока что ничего не прояснили, миссис Себастьян.

― Называйте меня Мелани. А ваше имя?..

― Льюис. Лью.

― Все яснее ясного, ― сказала она. ― Я знаю, что Карл распускает слухи о моем романе с доктором Грином. Лью, я была верна своему мужу со дня нашего знакомства. К сожалению, я не могу сказать того же о нем. У меня есть более чем весомые доказательства, включая то, что пять недель назад я застала Карла с Кэролайн Уилкерсон в нашей постели. Я уезжала из города и вернулась на день раньше, чтобы удивить его. Похоже, что человек, который годится мне чуть не в дедушки, женился на мне ради моих денег. Ни Карл, ни Кэролайн не видели меня. Я осторожно закрыла дверь, вышла, переночевала в «Хайатте» и много о чем подумала. Выходя из квартиры, я забрала водительские права Кэролайн, чтобы и ей было о чем поразмыслить.

― У вас есть причина для развода, ― сказал я. ― Но...

― Ничего, кроме моих слов против их, ― сказала она. ― Он нашел бы способ заполучить мои деньги. У меня нет времени, Лью. Поэтому я произвела кое-какие раскопки и обнаружила, что Кэролайн была далеко не первой. Я не знаю, просто ли он пожилой человек, который боится старости, или получает особое удовольствие от охоты на женщин и секса. Во всяком случае, весь последний год я не очень интересовала его в этом отношении.

― Узнав все это, вы выждали пять недель, а потом скрылись?

― Пять недель ушли на то, чтобы перевести мои сбережения и страховой полис в наличные и снять почти все, что было на счетах. Я не хотела устраивать сцену и не хотела, чтобы Карл знал, что я делаю, но за последние несколько дней он, разумеется, все узнал.

― И вы полагаете, что он хочет убить вас?

― Да. Вряд ли ему известно обо всех предпринятых мною шагах. Он не знает, что я обналичила страховку. Карл выдает себя за торговца недвижимостью, но за каждый год нашего брака он заключал сделок не больше чем на двадцать тысяч. Что же касается его вкладов в дело, то он постоянно терял деньги. Он думает, что, если я умру, он получит миллионы, но на самом деле на его счету окажется всего несколько тысяч, квартира, которую он не сможет содержать и выплаченный «Линкольн-девяносто пять». Не так уж много для семидесятилетнего мужчины, которому надо поддерживать имидж.

― И он пытается убить вас, прежде чем вы успеете спрятать деньги?

― Да, но он уже опоздал. Все деньги, кроме тех, что я оставила у себя наличными, я разложила по коробкам и разослала в разные благотворительные фонды ― Объединенный фонд Негро-Колледжа, Армию спасения и другие.

― Почему вы просто не скажете ему об этом? ― спросил я. ― Если хотите, это могу сделать я.

Мама мальчика, который отбежал слишком далеко в поисках чаек, громко позвала сына. Мальчика звали Гарри.

― Тогда он перестал бы за мной охотиться, ― сказала она.

― А вы хотите умереть?

― Нет, но я умру, даже если он не убьет меня. Через несколько месяцев. Я умираю, Лью. Доктор Грин знает об этом. Я обратилась к нему как к психиатру больше года назад, когда узнала о своей опухоли. Я не хотела, чтобы Карл знал. Я договорилась о лечении и операции в Нью-Йорке и сказала Карлу, что хочу уехать на несколько недель, чтобы повидать школьных подруг, одна из которых выходит замуж. Он не возражал. Вернувшись, я застала его в постели с Кэролайн. Я торопилась домой, чтобы приехать к мужу на день раньше и рассказать ему. И лечение, и операция оказались безуспешными. Опухоль уже не поддается воздействию и продолжает расти. Я не хочу медленно умирать в больнице.

― Поэтому вы настроили против себя мужа?

― Можете смотреть на это так, ― сказала она. ― Но он приложил все усилия, чтобы помочь мне в этом.

Малыш Гарри вернулся к матери. Она отряхивала его от песка, а он старался увернуться. Его манили чайки и волны.

― Вы не одобряете меня.

― Не знаю. Это ваша жизнь. Вы знаете маленького круглого человека, почти такого же лысого, как я? Ездит на синем «Бьюике».

― Катано, ― сказала она. ― Люк Катано.

― Он ездит за мной с тех пор, как ваш муж нанял меня. Он спас мне жизнь по крайней мере два раза.

― Он хотел, чтобы вы привели его ко мне, ― сказала она. ― Поэтому вы нужны были ему живым. Карл торопится. Люк ― «личный помощник» Карла. Он сидел в тюрьме, один раз за убийство. Не спрашивайте меня, как он познакомился с Карлом. То, что мне рассказали, ― полная чепуха. Так что похоже, что Люк Катано назначен моим убийцей.

― А если я не скажу ему, где вы? ― спросил я.

― Вы не собираетесь говорить ему?

― Нет, даже если вы велите мне это сделать.

― Хорошо, ― сказала она. ― Я хочу дочитать несколько классических романов до того, как приедет Катано. Он найдет меня и без вас. Ему, скорее всего, понадобится некоторое время. Если это время будет затягиваться, я найду ненавязчивый способ дать Карлу знать, где я. Я планирую умереть здесь, на пляже, если это возможно. Я оставила своему адвокату письмо, документы, подтверждающие неверность моего мужа, использование им моих денег, о котором я знала и молчала, и заявление, что, если я буду найдена мертвой при подозрительных обстоятельствах, должно быть проведено расследование о причастности к этому моего мужа. Теперь, когда я знаю, что ему помогает Люк Катано, я поеду в Сарасоту и передам адвокату письмо, с указанием его имени. Лью?..

Должно быть, у меня был отсутствующий вид. Теперь я снова вернулся на землю, на пляж, к красивой умирающей женщине и к мальчику, старавшемуся улизнуть от матери.

― Извините меня, ― сказал я.

Я встал.

― Значит, это все.

― Почти все, ― ответила она. ― Осталась Адель.

Я снова сел.

― Адель?

― Та папка, которую я прочла у вас на столе, когда приезжала к вам. Я читала ее, пока вы не пришли, не помните?

― Помню.

― Она в безопасности?

― Думаю, что да, ― сказал я. ― Для нее нашлась очень хорошая приемная мать. Ее отец умер.

― Я знаю, ― сказала она, глядя на меня. ― Я убила его.

― Матерь Божья, ― выдохнул я, закрывая глаза.

― Карл не говорил вам, что я взяла его пистолет из ящика стола?

― Нет.

― Я знаю почему. Он купил его нелегально. Когда я уехала от вас, я думала о Дуайте Хэндфорде. Наверное, я решила убить его, уже когда читала дело. Мысль о том, что он творит с... Я оставляю довольно скверный мир, Лью. И я не хотела уйти из него раньше, чем такое чудовище, как Хэндфорд. Это было бы как-то неправильно, если бы я умерла, а он остался жить. Я запомнила его адрес, и мне хватило самообладания, чтобы застрелить его. Я стреляла из пистолета в первый раз в жизни. Он понятия не имел, кто я такая и почему убиваю его.

― Боже мой, ― сказал я.

― Вы потрясены?

― Да.

― Но вы не жалеете о том, что Хэндфорд умер?

― Нет.

Я открыл глаза. Она протягивала мне руку. Я встал и пожал ее.

― Вы умеете слушать, Лью, ― сказала она.

― Такая работа.

― Карл не умеет слушать. Он любит говорить. Если бы он слушал, он знал бы, где меня можно найти.

Я отпустил ее руку, она надела очки и снова погрузилась в Толстого.

Вернувшись в Сарасоту, я решил завернуть куда-нибудь выпить кофе, но раздумал: быть рядом с людьми не хотелось. У меня перед глазами стояла Мелани Себастьян, в шезлонге, в широкополой шляпе, читающая и ожидающая.

Войдя к себе, я вставил в видеомагнитофон кассету с «Королем лис». Маловато Орсона Уэллса, слишком много Тайрона Пауэра. Через несколько дней я помилую Пауэра и посмотрю «Кровь и песок».

Телефон в кабинете звонил, умолкал и снова звонил, целый час. Я лежал на кровати и смотрел фильм. Когда фильм кончился, я подошел к трубке, потому что не хотел, чтобы Карл Себастьян явился ко мне сам или прислал Люка Катано. Это был Себастьян.

― Что у вас? ― спросил он голосом озабоченного и обиженного мужа.

― Я нашел ее и снова потерял, ― сказал я. ― Я говорил с ней несколько минут. Она сказала, что не хочет беседовать с вами. Я буду продолжать искать ее, бесплатно. Если вы хотите вернуть ваши деньги...

― Нет, нет. Только поторопитесь, ― сказал он проникновенно. ― Я боюсь за Мелани.

― Стараюсь изо всех сил, ― ответил я.

Повесив трубку, я снова достал фотографию Мелани и Карла Себастьян на пляже. Они выглядели очень счастливыми. Если это можно определить на глаз, они казались очень влюбленными друг в друга.

Я решил подождать несколько дней, поездить по городу, позадавать вопросы в разных бессмысленных местах, поводить Катано за собой, а потом прекратить, сказать Себастьяну, что я потерял след, и послать ему отчет о расходах. Через несколько дней после этого, через неделю или две, Катано и Себастьян найдут ее. Мелани умрет. Я надеялся, что это произойдет на пляже, но может быть, ее просто собьет неизвестная машина. Я старался не думать об этом, но у меня не получалось.

Эпилог

Мы с Салли пошли в кино. Показывали что-то из старинной французской жизни ― костюмы, лошади, дворцы, любовь и трагедия. Ели попкорн. Но мои мысли по-прежнему были на пляже.

Потом легко поужинали в «Бангкоке».

Я всегда любил пад-тай, но на этот раз не смог доесть его.

― Где вы витаете, Лью? ― спросила Салли.

― Извините, пожалуйста. Я здесь.

― Помните, я говорила вам, что дети уедут на выходные?

― Я помню.

Она повертела вилкой в тарелке и снова посмотрела на меня.

― Я не готова, Лью, ― сказала она.

― Я тоже.

В ресторане было много народу, суббота, вечер. На нас никто не смотрел. На Салли было синее платье с широким поясом. В серьгах у нее поблескивали красивые синие камни. Прическа была не та, что накануне.

― Давайте немного побудем друзьями, ― сказала она. ― И посмотрим. Посмотрим, когда мы будем готовы. Я даже не уверена, что мое тело еще помнит, как это делается.

― Говорят, это не забывают.

― Я огорчила вас?

― Да и нет. В каком-то смысле я чувствую облегчение. Вы не хотите рассказать мне о вашем муже?

― Да, если вы хотите послушать.

― Хочу.

― А вы расскажете о вашей жене?

― Наверное, да.

― Вы первый? ― спросила она.

Официант принес нам еще чаю, и я сказал:

― Кэтрин. Ее звали Кэтрин.

1

YMCA (Ассоциация молодых христиан) ― неполитическая международная организация, объединяющая молодежь среднего класса и занимающаяся организацией ее досуга и обучением. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Майкл Джордан (р. 1963) ― знаменитый баскетболист по прозвищу «парящий Джордан». В 1993 году ушел из баскетбола и пробовал себя в бейсболе.

3

Строки из стихотворения Эмили Дикинсон «Никто». Перевод Веры Марковой.

4

Джоан Фонтейн (р. 1917) ― американская актриса, получившая широкую известность, сыграв в фильмах А. Хичкока.

5

Ричард Гир (р. 1950) ― американский киноактер, прочно утвердившийся в амплуа героя-любовника.

6

«Барнс энд Ноубл» ― известная сеть книжных магазинов.

Content

Стюарт М. Камински
Месть

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

1