Силверберг Роберт

Время перемен (сборник)

Роберт Силверберг

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН (сборник)

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН

1

Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе.

Эти слова мне кажутся настолько странными, что режут слух. Я читаю их на бумаге — узнаю свой собственный почерк, узкие вертикальные красивые буквы на плохой серой бумаге — и вижу свое собственное имя, ощущая в мозгу эхо рефлексов сознания, порождаемых этими словами. «Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Невероятно!

Это, должно быть, то, что землянин Швейц назвал бы автобиографией. Это означает отчет кого-то о мыслях и поступках, написанный им самим же. Такая форма литературы неведома на нашей планете, поэтому я должен изобретать свой собственный метод повествования, поскольку у меня не было предшественников, у которых я мог бы поучиться. Но будь что будет. На моей родной планете я стою особняком, пока. В определенном смысле я придумал новый образ жизни. И, конечно, я могу изобрести и новый литературный жанр. Мне всегда твердили, что я обладаю даром владения словом.

И вот я в дощатом бараке в Выжженных Низинах, и в ожидании смерти пишу непристойности, и сам себя хвалю за литературный дар.

«Я — Кинналл Дариваль!»

Жуть! Какое-то бесстыдство! На одной этой странице я уже использовал местоимение «я» раз двадцать, не меньше, преднамеренно разбрасываясь такими словами, как «мой», «мне», «себе», так часто, что даже не удосуживаюсь их считать. Какой-то поток бесстыдства! Я! Я! Я! Я! Если бы я выставил напоказ свое мужское естество в Каменном Соборе Маннерана в день присвоения имени, то это было бы менее непотребным, чем то, что я сейчас делаю. Мне почти смешно.

Кинналл Дариваль наедине предается пороку! В этом жалком уединенном месте он посылает по ветру свое гнилое естество и возвращает оскорбительные местоимения, надеясь, что порывы горячего ветра изгадят его соплеменников. Он записывает предложение за предложением, обуянный неприкрытым бесстыдством. Он, если б мог, схватив вас за руку, швырял каскады грязи в ваши уши, отказывающиеся слушать. Почему?

Неужели гордый Дариваль на самом деле обезумел? Неужели его стойкий дух всецело сокрушен терзающими мозг змеями? Неужели от него осталась только оболочка, сидящая в этой мрачной хижине, оболочка, одержимая самоподхлестыванием с помощью утратившего всякий стыд языка, бормочущего «я», «мне», «себе» и смутно угрожающего разоблачить самые сокровенные тайники души?

Нет! Это Дариваль в здравом уме, а вот все вы — больны, и хотя я знаю, насколько безумно звучат эти слова, буду стоять на своем. Я — не лунатик, невнятно шепчущий грязные откровения для того, чтобы урвать какое-то болезненное удовольствие из холодной как лед Вселенной. Я прошел через пору перемен, я исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет мою планету, и, изложив на бумаге то, что рвется из меня наружу, надеюсь в той же мере исцелить и вас, хотя знаю, что вы находитесь на пути к Выжженным Низинам, чтобы убить меня за эти мои надежды.

2

Не вытравленные без остатка обычаи, против которых я восстал, все еще досаждают мне. Возможно, вы уже начинаете постигать, каких усилий мне стоит строить предложения подобным образом, выкручивать падежи и спряжения, чтобы излагать мысли от первого лица. Я пишу уже почти десять минут и весь покрылся потом. Но это не пот, вызванный жгучим воздухом, обволакивающим меня, а влажный, липкий пот душевной борьбы. Я знаю, какой стиль необходим, но мускулы моей правой руки восстают против этого и рвутся излагать мысли по-старому, а именно: «писание длилось почти десять минут, и тело пишущего покрылось потом» или «пройдя пору перемен, он исцелился от недуга, который поражает тех, кто населяет эту планету».

Многое из того, что я сейчас написал, можно было бы легко изложить по-старому. Без всякого ущерба. Но я действительно сражаюсь с неопределенно-личной грамматикой своей родной планеты и, смело готов выйти на бой со своими собственными мускулами, чтобы завоевать право располагать слова в соответствии с моей нынешней философией.

В любом случае, как бы мои прежние привычки не мешали перестраивать фразы, то, что я хочу сказать, обязательно прорвется через завесу слов. Я могу сказать: «Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Я могу также сказать: «Его зовут Кинналл Дариваль, и он намерен рассказать вам все о себе». Но, если хорошенько разобраться во всем этом, великой разницы здесь нет. В любом случае утверждение Кинналла Дариваля — по вашим меркам, тем меркам, которые я хотел бы уничтожить, — отвратительно, достойно презрения и непристойно!

3

Меня также беспокоит — по крайней мере сейчас, когда я пишу эти первые страницы, — что представляет собой моя читательская аудитория. Я полагаю, что у меня обязательно будут читатели. Но кто они? Кто вы?

Мужчины и женщины моей родной планеты, возможно, украдкой переворачивающие листки моей книги при свете факела и вздрагивающие от ужаса при стуке в дверь? Или, может быть, инопланетяне, пролистывающие мой труд ради забавы, ради возможности заглянуть в это чуждое и отталкивающее общество? Не имею ни малейшего понятия. Я не могу определить отношения с тобой, мой неизвестный читатель. Когда впервые у меня возникло желание отразить на бумаге свою душу, я думал, что это будет просто обычной исповедью, пространным покаянием перед воображаемым собеседником, готовым слушать меня бесконечно и, в конце концов, дающим мне отпущение грехов. Но теперь я понимаю, что нужен другой подход. Если вы не с моей планеты — или с моей, но живете в другое время, — многое здесь вам может показаться непостижимым.

Поэтому я и должен все объяснить. Возможно, мои объяснения будут слишком пространными. Простите, если буду объяснять то, что вам уже известно. Простите, если в моем повествовании или способе его изложения появятся логические погрешности либо вам покажется, что я пишу, как бы отстраняясь от самого себя. Мне трудно представить твой образ, мой неведомый читатель. Для меня ты многолик! Передо мной возникает то крючковатый нос исповедника Джидда, то вкрадчивая улыбка моего названого брата Ноима Кондорита, то милый взгляд бархатистых глаз моей названой сестры Халум… То ты становишься искусителем Швейцем с этой ничтожной Земли. Иногда ты мой еще не родившийся пра-пра-пра-правнук, страстно желающий узнать, какого рода человеком был один из его предков…

Иногда ты некий инопланетянин, для которого Борсен — нелепый, таинственный и трудный для понимания мир. Я не знаю, кто ты, и поэтому тебе могут показаться неуклюжими мои попытки говорить с тобой.

Но прежде чем я погибну, ты познаешь меня так, как никто никого на Борсене не мог бы когда-либо познать.

4

Я — человек средних лет. Тридцать раз со дня моего рождения Борсен сделал полный оборот вокруг нашего золотисто-зеленого Солнца. Должен заметить, что на нашей планете человека считают уже старым, если он прожил пятьдесят таких оборотов. Как я слышал, большинство древних людей умирало в возрасте немного меньше восьмидесяти. Исходя из этого ты сам можешь подсчитать продолжительность нашей жизни в твоей системе летоисчисления, если ты — инопланетянин. Землянин Швейц, когда по меркам его планеты ему было сорок три года, внешне выглядел не старше меня.

У меня сильное тело. Здесь я впадаю в двойной грех: не только говорю о себе безо всякого стыда, но и выказываю гордость и удовольствие, доставляемые мне моим телосложением.

Я высок ростом. Женщины обычно едва ли мне по грудь. У меня темные волосы, ниспадающие на плечи. С годами в них появились седые пряди, так же как и в пышной и окладистой бороде, закрывающей большую часть моего лица. У меня сильно выступающий прямой нос с широкой переносицей и большими ноздрями, мясистые губы, придающие мне, как говорят, чувственный вид и широко расставленные темно-карие глаза. Выражение моих глаз, как мне давали понять, свойственно человеку, который привык всю свою жизнь командовать другими людьми.

У меня широкая спина и выпуклая грудь. Почти все мое тело заросло густыми жесткими темными волосами. У меня длинные руки, и хорошо развитые мускулы рельефно выступают под кожей. Для мужчины своих лет я двигаюсь вполне изящно. Я всегда увлекался различными видами спорта и в молодости метал копье через всю длину стадиона в Маннеране. Этот рекорд с тех пор так и не был никем превзойден.

Большинство женщин находят меня привлекательным — по сути все, кроме тех, которые предпочитают более утонченных на вид мужчин, похожих на ученых, и которых пугают сила, размеры и мужественность Настоящих Мужчин. Конечно же, политическая власть, которая была в моих руках в свое время, привлекла немало партнерш на мое ложе… Однако, несомненно, их влекло ко мне не только зрелище моего тела, но и предвкушение более тонких ощущений. И большинство из них разочаровывались во мне. Выпуклые мускулы и пышные волосы не способны сделать из мужчины искусного любовника, так же как массивные (вроде моих) определенные органы вовсе не гарантируют экстаза. Я не чемпион любовных утех. Видите, я ничего не скрываю от вас. Никому, даже исповеднику, я не признавался прежде в своей неумелости удовлетворять женщин и даже не предвидел, что когда-нибудь решусь на это. Но довольно много женщин на Борсене узнали о моем огромном недостатке самым непосредственным образом, на собственном опыте и, несомненно, некоторые из них, обозлившись, распускали эту новость, дабы насладиться соленой шуткой по моему адресу. Поэтому я и говорю здесь об этом. Не хочу, чтобы вы думали обо мне, как о могучем волосатом великане, оставаясь в неведении относительно того, сколь часто моя плоть бездействовала вопреки моим желаниям. Возможно, этот недостаток и породил одну из тех сил, которые предопределили мое пребывание в Выжженных Низинах. И вы должны знать об этом.

5

Отец мой был наследным септархом провинции Салла на нашем восточном побережье, мать — дочерью септарха провинции Глин. Он познакомился с нею, выполняя одно из дипломатических поручений, и их супружество, как говорят, было предрешено с того самого момента, как они узрели друг друга. Первым их ребенком был мой брат Стиррон, нынешний септарх Саллы, унаследовавший это место от отца. Я был младше его на два года. После меня было еще трое детей — все девочки. Две из них живы и сейчас. Самая младшая из моих сестер была убита налетчиками из Глина около двадцати лун тому назад.

Я плохо знал своего отца. На Борсене каждый является чужаком для другого, но все же отец не отдален так от сына, как другие люди. Но это не относилось к старым септархам. Между нами стояла непроницаемая стена строго установленных норм поведения. Обращаясь к нему, мы должны были незыблемо соблюдать тот же ритуал, что и его подчиненные. Он улыбался нам столь редко, что я помню каждую из его улыбок. Однажды — это осталось незабываемым — он, сидя на своем грубо сколоченном из черного дерева троне, поставил меня рядом с собой и позволил прикоснуться к древней желтой подушке, назвав при этом меня моим детским именем. Это случилось в тот день, когда умерла моя мать. Во всех остальных случаях он не обращал на меня никакого внимания. Я боялся его и любил и, дрожа, таился посреди колонн в судебном зале, наблюдая, как он правит правосудие. Если бы он увидел меня, то, непременно, наказал, и все же я не мог лишить себя возможности видеть отца во всем его величии.

Он был стройным и, как ни странно, среднего роста мужчиной, над которым и брат мой, и я как башни возвышались даже в те времена, когда были еще мальчиками. Но в нем была устрашающая сила воли, способная преодолевать любые трудности. Как-то, в годы моего детства, в септархию приехал некий посол — обожженный солнцем уроженец запада, который остался в моей памяти таким же огромным, как гора Конгорой. Вероятно, он был так же высок и широкоплеч, как я сейчас. Так вот, во время обеда посол позволил себе залить в горло слишком много вина и прямо перед лицом моего отца в присутствии его семьи и придворных заявил, что «есть такие, которым хочется показать свою силу людям Саллы и которые могли бы поучить кое-кого борцовскому искусству».

— Здесь есть такие, — ответил отец, охваченный внезапной яростью, — которым ничему не нужно учиться!

— Пусть тогда такие выйдут, я хотел бы посмотреть на них! — расхохотался посол. Затем он встал и сбросил с себя плащ. Но мой отец, улыбаясь, — эта улыбка заставляла трястись его придворных — сказал хвастуну-чужестранцу, что нечестно заставлять кого-нибудь состязаться, когда разум гостя затуманен вином, и это, конечно, довело посла до такого бешенства, которое не описать словами. Пришли музыканты, чтобы смягчить напряженность ситуации, но гнев посла никак не мог улечься; и где-то через час, когда винные пары несколько улетучились, он снова потребовал встречи с нашим атлетом. Ни один человек из Саллы, говорил наш гость, не способен противостоять его мощи.

Тогда септарх сказал:

— Я сам буду с тобой бороться!

В тот вечер брат мой и я сидели в дальнем конце длинного стола, среди женщин. От того конца стола, где стоял трон, донеслось ошеломляющее слово «я», произнесенное голосом моего отца, и через мгновение — слово «сам». Это были непристойности, которые мы с братом хоть и шепотом, но все же произносили в темноте своей спальни. Однако мы никогда не представляли себе, что услышим их в обеденном зале из уст самого септарха. В своем потрясении каждый из нас по-разному прореагировал на это. Стиррон непроизвольно дернулся и опрокинул свой бокал. Я же не смог сдержать сдавленный пронзительный смешок, в котором были и смущение, и восторг, и тут же заработал шлепок от одной из прислуживающих дам. Смех просто маскировал охвативший меня тогда ужас. Я едва мог поверить в то, что отцу ведомы такие слова, не говоря уже о том, что он осмеливается произнести их в таком величественном окружении. «Я САМ БУДУ БОРОТЬСЯ!» И эхо этих запретных слов все еще звенело во мне, когда отец быстро вышел вперед, сбросил свой плащ и стал перед огромным послом. Великан еще не успел опомниться от изумления, как септарх обхватил одной рукой бедро гиганта, применив искусный захват, популярный в Салле, и мгновенно поверг наземь хвастуна. Посол издал истошный крик, так как одна его нога оказалась неестественно вывернутой. От боли и унижения великан стал бить ладонью по полу. Вероятно, сейчас во дворце моего брата Стиррона дипломатические встречи проводятся более искусно.

Септарх умер, когда мне было двенадцать лет, и именно в этом возрасте у меня проявились первые признаки мужского естества. Я был рядом с повелителем, когда смерть забрала его. Чтобы переждать дождливый период, отец каждый год уезжал охотиться в Выжженные Низины, в ту самую местность, где я ныне затаился в ожидании своей участи. Я никогда не отправлялся вместе с ним, но на этот раз мне было разрешено сопровождать отряд охотников, так как теперь я стал молодым принцем и должен был обучаться искусству своего класса. Стиррон, как будущий септарх, должен был овладевать другими знаниями. Он остался в качестве регента на время отсутствия отца в столице.

Экспедиция, состоящая приблизительно из двадцати наземных экипажей катилась на запад. Угрюмые грозовые облака низко нависали над ровной, сырой, насквозь продуваемой ветрами местностью. В тот год дожди были особенно жестокими. Они, как ножом, срезали тонкий верхний слой драгоценной плодородной почвы, оставляя за собой обнаженные скалы, похожие на обглоданные кости. Повсюду фермеры ремонтировали заграждения и дамбы, но все было бесполезно. Я видел, как непомерно вздувшиеся реки стали желто-коричневыми от смытой водой земли — утраченного благосостояния Саллы. Хотелось плакать при мысли, что такие сокровища уносятся в море. Когда мы оказались в западной части Саллы, узкая дорога стала подыматься по склонам холмов гряды Хаштор, и вскоре мы были уже в более сухой и прохладной местности, где с небес падал снег, а не дождь, и где не деревья, а просто палки торчали из ослепительной снежной белизны. Мы продолжали подъем по дороге на Конгорой.

Местные жители пением гимнов встречали проезжающего мимо септарха. Гряда постепенно переросла в могучий хребет, и перед нами высились обнаженные вершины, подобно пурпурным зубам вспарывающие серое небо. В своих герметичных кабинах мы ежились от холода, хотя красота этой дикой местности заставляла забывать о дорожных неудобствах. С этой высоты можно было обозревать, как на карте, всю провинцию Салла, белизну западных округов, темный хаос густо заселенного восточного побережья — все, уменьшенное во много раз, и поэтому какое-то нереальное. Я никогда еще не был так далеко от дома. И хотя мы были уже на весьма значительной высоте, внутренние пики горной системы Хаштор все еще лежали впереди нас и казались непрерывной стеной из камня, которая пересекала весь материк с севера на юг. И где-то далеко вверху сияли снежные вершины. Неужели нам придется взбираться на них, чтобы пересечь хребет, или существует какой-то проход? Я слыхал о Вратах Саллы, и мы как раз и направлялись к ним, однако мне частенько эти ворота казались просто мифом.

А мы все поднимались и поднимались, пока не стали задыхаться генераторы наших краулеров на морозном воздухе. Чтобы размораживать энергоустановки, мы были вынуждены часто останавливаться. Наши головы кружились от недостатка кислорода. Каждую ночь мы отдыхали в одном из лагерей, которые специально содержались для путешествующих септархов, но удобства в них были отнюдь не царскими. В одном из них, где весь обслуживающий персонал погиб за несколько недель до этого, погребенный лавиной, нам пришлось копать проход в обледеневших сугробах, чтобы войти внутрь. Все в отряде были людьми знатными и все должны были орудовать лопатами, кроме разве что септарха, для которого физический труд был смертным грехом. Я был одним из самых высоких и сильных и копал гораздо энергичнее, чем другие. Но поскольку я был молод и горяч, то, недооценив свои силы, вскоре рухнул поверх своей лопаты и полумертвый лежал на снегу целый час, пока меня не заметили. Когда меня привели в чувство, подошел отец и подарил мне одну из столь редких своих улыбок. Тогда я воспринял это, как проявление глубокой привязанности, благодаря чему очень быстро оправился. Однако впоследствии я пришел к выводу, что это, скорее, был знак презрения с его стороны.

Но тогда его улыбка придала мне силы завершить это дьявольское восхождение. Меня больше уже не беспокоила мысль, сможем ли мы это сделать. Я знал, что сможем. По ту сторону гор я и мой отец будем охотиться на птицерогов в Выжженных Низинах, оберегая друг друга от опасности и сознавая нашу близость, которой прежде никогда не было за всю прожитую мною жизнь. Я говорил об этом в один из вечеров своему названому брату Ноиму Кондориту. Он ехал в моем краулере и был единственным во всей Вселенной, кому я мог говорить о таких вещах.

— Можно надеяться, что я попаду в охотничью группу септарха, — сказал я. — Есть причины думать, что меня пригласят. Таким образом удастся сократить расстояние между отцом и сыном.

— Ты — мечтатель, — пожал плечами Ноим Кондорит. — Ты витаешь в облаках, друг мой.

— Приятнее было бы услышать слова ободрения от своего побратима, — обиделся я.

Ноим был вечным пессимистом. Не обращая внимания на его суровость, я считал оставшиеся дни до прибытия к Вратам Саллы. Когда же мы достигли их, великолепие этого места застало меня врасплох. Все утро и еще несколько часов после полудня мы взбирались по тридцатиградусному склону горы Конгорой. Казалось, вечно придется ползти вверх, а гора все будет возвышаться над нами. Но тут наша походная колонка повернула влево и… краулеры один за другим стали исчезать из виду за поворотом дороги. Когда подошла очередь и нашего краулера, перед моими глазами предстала удивительная картина. Широкий пролом в горной стене, как будто некая космическая рука выломала целый угол Конгороя. И сквозь пролом — ослепительное сияние. Это были Врата Саллы — чудесный проход, через который прошли наши предки-переселенцы после странствий в Выжженных Низинах. Это было много сотен лет назад.

Когда мы наконец-то расположились на ночлег, Выжженные Низины оставались по-прежнему далеко внизу. Весь следующий день и еще один мы до смешного медленно спускались по головокружительному серпантину. Стоило чуть-чуть не так выжать какой-либо из рычагов управления — и машина бы полетела, переворачиваясь в воздухе, в бесконечную бездну.

С этой стороны хребта снега уже не было, и скалы выглядели удручающе голыми. Впереди повсюду земля была красной. Мы углублялись в пустыню, где от каждого вздоха першило в горле. Звери с причудливо искривленными туловищами в ужасе разбегались при нашем приближении. На шестой день мы достигли охотничьих угодий. Перед нами простиралось бесконечное пространство, изрезанное выемками, расположенными намного ниже уровня моря. Сейчас я нахожусь всего лишь в нескольких часах езды от того места.

Здесь птицероги устраивают свои гнезда. Они весь день без устали кружат над докрасна обожженной почвой, выискивая добычу, а в сумерках быстро спускаются к земле, совершая сказочные спирали, и залегают в своих недоступных логовищах.

Я оказался в числе тех тринадцати человек, которые должны были составить группу септарха. — Везет! — торжественно сказал Ноим, и в глазах его, так же как и в моих, были слезы. Уж он-то знал, какие муки я испытываю из-за холодного отношения отца ко мне.

Перед восходом солнца все девять охотничьих групп двинулись в путь в девяти разных направлениях.

Считается постыдным охотиться на птицерогов поблизости от их гнезд. Птица, как правило, возвращается нагруженной мясом для птенцов и поэтому неуклюжа и легко уязвима. В тот момент она лишена своей обычной грации и мощи. Убить обремененную тяжестью птицу не так уж и сложно, и только трусливый охотник не погнушался бы это сделать. Я хочу сказать, что вся прелесть охоты заключается в сопряженных с нею трудностях и риске, а не в том, чтобы добыть трофеи. Когда мы охотимся на птицерогов, то рассматриваем это как вызов судьбе, как проверку доблести и умения. Отвратительная же плоть этого создания нам безразлична.

Итак, охотники выходят на открытые низины, где даже зимнее солнце жжет немилосердно, где нет ни деревьев, дающих тень, ни родников, чтобы утолить жажду. Охотники рассеиваются во все стороны, один — тут, двое — там, занимая позиции среди голой красной земли и предлагая себя в качестве добычи птицерогам. Эта птица парит на непостижимой высоте, так высоко над головой, что кажется всего лишь черной точкой на бриллиантовом куполе неба. Требуется острейшее зрение, чтобы обнаружить ее, хотя размах крыльев птицерога вдвое превышает человеческий рост. Со своей высокой позиции птицерог высматривает неосторожных обитателей пустыни. Ничто, сколь бы малым оно ни было, не ускользает от его сверкающих глаз. И как только он обнаруживает подходящую жертву, то начинает скользить по нисходящим потокам воздуха и, оказавшись на небольшой высоте, делает серию яростных кругов, как бы завязывая смертный узел над все еще ни о чем не подозревающей жертвой. Круги все уменьшаются, скорость птицы растет, пока в конце концов птицерог не превращается в ужасное орудие смерти, молнией вырываясь из-за горизонта. Теперь жертва уже знает, что ее ждет, но ее мучения длятся недолго. Грозный шелест могучих крыльев и свист горячего воздуха предваряют тот миг, когда длинный смертоносный гарпун, растущий из лобовых костей птицы, находит свою цель и жертва попадает в объятия черных развевающихся крыльев.

Охотник надеется, что птицерог, делая круги, опустится достаточно низко и, таким образом, попадет в его, охотника, поле зрения. Обычно у него дальнобойное оружие, но главное — правильно рассчитать упреждение для столь дальнего расстояния. Азарт охоты на птицерога и заключается в том, что никто не знает точно, охотником он является или жертвой, так как птицерога во время его смертоносного бреющего полета нельзя увидеть, пока он не атакует жертву.

И вот я пошел вперед. Вот я стою с рассвета до полудня. Солнце, не скупясь, греет те места бледной кожи, которые я осмелился ему подставить. Я одет в ярко-красный охотничий костюм из мягкой кожи. Время от времени я делаю несколько глотков из фляги, но не более, чем нужно, чтобы выжить. Мне кажется, что на меня обращены взоры моих товарищей, и я не имею права проявлять слабость у них на виду. Мы расположились двойным шестиугольником, отец — отдельно от остальных между этими двумя группами. Случилось так, что моя позиция ближе всех к нему, но расстояние до него не менее сотни метров, и поэтому в течение утра септарх и я не обменялись даже парой слов. Он стоял твердо, широко расставив ноги, и наблюдал за небом, держа наготове ружье. Может, он и пил за время своего ожидания, но я лично этого не заметил. Я тоже изучал небеса, пока не заболели глаза, пока не почувствовал, что яркие горячие лучи будто сверлят мою голову, а кровь, как молот, стучит в затылке.

Не один раз мне казалось, что я вижу темную черточку тела птицерога, а однажды я даже был на грани того, чтобы поспешно поднять свое оружие. Это навлекло бы на меня позор, потому что нельзя стрелять до тех пор, пока кто-то первый не закричит, что видит цель, и этим не закрепит свой приоритет. Я не выстрелил, а когда зажмурил глаза и напряг зрение, ничего не увидел в небе. Казалось, что в это утро птицероги находятся в каком-то другом месте.

В полдень отец дал сигнал, и мы разошлись по равнине на большее расстояние друг от друга, сохранив неизменным взаимное расположение. Вероятно, птицерог полагал, что мы слишком скучены, и поэтому не решался на атаку. Моя новая позиция была сейчас на вершине невысокого земляного кургана, напоминающего по форме женскую грудь. Стоило занять ее, как страх объял меня. Мне казалось, что с этой видной позиции я немедленно подвергнусь нападению птицерога. Предчувствие было столь сильным, что мне с трудом удавалось держаться на ногах. Я дрожал и, чтобы хоть немного ободриться, еще плотнее сжимал ствол своего ружья. Я напрягал свой слух в надежде мгновенно обернуться и выстрелить до того, как меня поразит гарпун птицерога. И тут же я сурово укорял себя за малодушие, даже возносил благодарение за то, что Стиррон родился раньше меня, поскольку я, очевидно, непригоден унаследовать бремя септарха. Я напоминал самому себе, что за последние три года птицерогом не был убит ни один охотник. Я спрашивал самого себя: разве это справедливо, что я должен умереть таким молодым, на первой же своей охоте, тогда как другие, подобно моему отцу, охотятся уже тридцать сезонов и ничего с ними не случается? Я пытался докопаться до истоков гнездящегося во мне ошеломляющего страха. Ведь все мои наставники не жалели сил, чтобы приучить меня к мыслям, что собственная личность — это бездна и что думать о себе — смертный грех.

Разве мой отец не подвергается такой же опасности? И разве он, будучи септархом, и причем прекрасным септархом, не потеряет гораздо больше, чем я — всего лишь мальчишка? Таким, и только таким образом мне все же удалось вышибить страх из души и наблюдать за небом, не думая о том, что гарпун птицерога уже, может быть, нацелен на мою спину. Теперь былой страх казался мне абсурдным. Я мог безбоязненно стоять здесь целыми сутками, если бы было нужно. И сразу же я был вознагражден за эту победу над собой: в неистово раскаленном небе я различил черную парящую черточку, царапинку на небесах. На этот раз это не было иллюзией, мои юные глаза вполне отчетливо рассмотрели крылья и рог. Другие видят птицу? Имею ли я право на попытку? Если я убью ее, септарх похлопает меня по спине и назовет меня своим лучшим сыном? Все остальные охотники соблюдали тишину…

— Объявляется заявка, — торжествующе закричал я, поднял ружье и стал прицеливаться, вспоминая то, чему меня учили, дав волю подсознанию произвести расчет упреждения, прицелиться и выстрелить одним быстрым импульсом, прежде чем интеллект своей нерешительностью не испортит интуитивные действия.

И за мгновение до того, как я послал свой выстрел вверх, раздался неожиданный крик слева. Я выстрелил, совсем не целясь, и стремительно повернулся в ту сторону, где находился отец. Он наполовину был закрыт туловищем другого птицерога, который пропорол ему тело от живота до спины. В воздухе клубились красные песчинки, поднятые с земли яростными ударами крыльев птицы, пытающиеся взлететь со своей жертвой. Но птицерог не в силах поднять человека, хотя это вовсе не предотвращает возможность их нападения на людей.

Я побежал, чтобы помочь септарху. Он все еще кричал. Я видел его руки, вцепившись в костлявое горло хищника. Когда же я подбежал к отцу — я был первым, — он лежал, неподвижно распростершись, а птица все еще яростно била его своим рогом, накрыв тело, как черным плащом. Я выхватил кинжал, срезал птицерогу голову и, отшвырнув ногой труп птицы, начал отчаянно вырывать чудовищный гарпун из тела мертвого септарха. Теперь ко мне присоединились и другие. Когда я отошел от отца, они сомкнули плечи так, чтобы я не видел его труп, а затем, к моему явному неудовольствию, упали на колени передо мной и засвидетельствовали свое почтение.

Но, конечно же, Стиррон, а не я, стал септархом Саллы. Его коронация была великим событием, поскольку он, хотя и был еще молод, должен был стать главным септархом провинции. Остальные шесть септархов Саллы приехали в столицу — только в таких случаях их можно было лицезреть одновременно всех вместе, — и долгое время продолжались пиры и шествия со знаменами под звуки труб. Стиррон был в центре событий, а я где-то в стороне, как и следовало ожидать, хотя от этого у меня складывалось впечатление, что я подручный конюха, а не принц. Как только Стиррона возвели на трон, он предложил мне титулы, землю и власть, но фактически ожидал, что я не приму всего этого, и я не принял.

Если только септарх не убог умом, его младшим братьям лучше не оставаться вблизи него и не пробовать помочь ему править, потому что такая помощь зачастую оказывается нежеланной. У меня не было живых дядек со стороны отца, и мне было все равно, что будут говорить обо мне сыновья Стиррона, поэтому я постарался побыстрее убраться из Саллы, как только закончился траур.

Я переехал в Глин, на родину моей матери. Здесь, однако, все сложилось не в мою пользу, и уже через несколько лет я вынужден был перебраться в насыщенную тяжелыми влажными испарениями провинцию Маннеран, где женился, произвел на свет двух сыновей и стал принцем не только по имени… Я жил здоровым и счастливым, пока не наступила пора перемен.

6

Пожалуй, нужно сказать несколько слов о географии моей планеты.

На нашей планете Борсен — пять материков. В этом полушарии — два: Велада и Шумара, то есть Северный и Южный. Нужно долго плыть по морю, чтобы из любой точки Велады или Шумары добраться до материков другого полушария, носящих названия Умбис, Дабис, Тибис, то есть Первый, Второй, Третий.

Об этих трех дальних землях я могу рассказать вам лишь очень немногое. Они впервые были обследованы около семисот лет тому назад одним из септархов Глина, который поплатился жизнью за эту свою любознательность. С тех пор за все прошедшее время там не побывало даже пяти экспедиций. В том полушарии люди не живут. Умбис, говорят, очень похож на Выжженные Низины, но его природа еще скуднее. Во многих его местах из земли вырываются факелы золотистого пламени. Дабис покрыт джунглями и болотами, источающими ядовитые испарения, что чревато для человеческого организма жестокой, изматывающей лихорадкой. Когда-нибудь на Дабис будут совершать опустошительные набеги смельчаки-охотники, поскольку, как я слышал, там множество опасных зверей. Тибис покрыт льдами.

Мы не являемся расой, зараженной тягой к странствиям. Сам я никогда не стал бы путешествовать, если бы к этому меня не вынудили обстоятельства. И хотя кровь древних землян течет в наших жилах, а они были бродягами, чья одержимость гнала их в необъятные космические дали, мы, жители Борсена, стараемся оставаться поближе к дому. Даже я, в чем-то отличный от своих соплеменников, особенно образом мыслей, никогда не стремился повидать заснеженные пространства Тибиса или ядовитые топи Дабиса, кроме, вероятно, того времени, когда был ребенком и мне не терпелось увидеть все на свете. Для нас считается крупным событием поездка из Саллы в Глин, и очень мало тех, кто пересек материк, не говоря уже о том, чтобы отважиться поехать на Шумару, как это сделал я.

Как это сделал я!

Материк Велада является колыбелью нашей цивилизации. Формой он похож на гигантский прямоугольник с закругленными краями. Два огромных У-образных выреза внедряются в его периферию вдоль всего северного побережья. Посредине расположен Полярный залив, а на юге, на противоположном побережье, — залив Шумар. Между двумя этими водными пространствами лежат Низины, так называют впадину, которая простирается через весь материк с севера на юг. Нет такой точки в Низинах, которая находится над уровнем моря, выше восьми метров, зато множество мест, в особенности в Выжженных Низинах, которые расположены намного ниже уровня моря.

На севере Низины называют Вымерзшими, поскольку они покрыты нетающими льдами. Здесь никогда не жил человек. Однако влияние севера не проникает далеко в глубь нашего материка. К югу от Вымерзших Низин лежат необозримые Выжженные Низины, где почти отсутствует вода и где всегда яростно жжет солнце. Две идущие с севера на юг горные системы не пускают туда ни одной тучки, а с горных склонов не стекают ни реки, ни ручьи. Почва ярко-красная, перемежающаяся отдельными желтыми полосами. В Выжженных Низинах произрастает несколько разновидностей низкорослых растений, неизвестно откуда берущих питательные вещества, зато здесь много разных животных, причем причудливых, деформированных, малопривлекательных на вид.

В южной оконечности Выжженных Низин расположена глубокая, тянущаяся с востока на запад долина, пересечь которую можно только за несколько дневных переходов. А за нею лежит небольшая местность, известная под названием Влажные Низины. Насыщенные влагой ветры, дующие с залива Шумар, встречаются на своем пути с горячими яростными ветрами Выжженных Низин. Сгущающиеся тучи сбрасывают здесь свою влагу, благодаря чему земля покрывается пышной, буйной растительностью. Эти ветры никогда не проникают в Выжженные Низины. В отличие от Вымерзших Низин сюда забредают охотники и те, кто путешествует по местам, расположенным между западным и восточным побережьями. Во Влажных Низинах живет несколько тысяч фермеров, которые выращивают здесь экзотические фрукты для горожан. Мне говорили, что непрестанный дождь привел к гниению душ этих людей. У них нет каких-либо правительственных учреждений, и наши обычаи самоотречения соблюдаются здесь плохо.

Я был бы сейчас среди них, если бы только мог проскользнуть сквозь кордоны, расставленные моими врагами к югу от этого места.

Низины обрамляют две обширные горные системы: Хашторы на востоке и Трайшторы на западе. Горы тянутся от северного побережья Велады, от берегов Северного Полярного моря, и идут на юг, постепенно изгибаясь, внутрь материка. Эти две горные системы обязательно бы встретились где-нибудь неподалеку от залива Шумар, если бы их не разделяло ущелье Стройн, через которое влажные ветры проникают во Влажные Низины с залива Шумар. Горы настолько высоки, что задерживают все ветры и дождевые облака. Поэтому склоны их, обращенные внутрь материка, лишены растительности, зато склоны со стороны океанов очень плодородны.

Население материка Велада сосредоточено вдоль прибрежных полос между океанами и горами. В большинстве этих мест почва очень тощая, неурожайная, поэтому нам трудно обеспечить себя всей необходимой пищей и постоянно приходится бороться с голодом.

Часто меня удивляет, почему наши предки, попав на эту планету, избрали для поселения Северный материк. Заниматься сельским хозяйством было бы намного легче на соседнем материке, то есть на Шумаре, и даже болотистый Дабис мог бы предложить людям гораздо больше жизненных удобств. Вероятно, дело в том, что предки наши были суровыми и требовательными к себе людьми, которые получали удовлетворение от непрестанной борьбы с природой и боялись избаловать своих детей, поселившись в таких местах, где жизнь была бы недостаточно тяжелой. Берега материка Велада нельзя признать совсем уж непригодными для обитания, равно как и трудно счесть вполне благоприятными для жизни человека. Поэтому-то наши предки и выбрали эти места. О справедливости такого предложения свидетельствует, в первую очередь, то, что в наследство от древних нам достался взгляд на удобства, как на грех, и на досуг, как на проявление порочности.

Мой побратим Ноим, однако, считает, что первые поселенцы избрали Веладу только потому, что здесь случилось сесть их звездолету. Истратив все свои силы на то, чтобы пересечь необозримые просторы космоса, они не нашли в себе энергии на поиски лучшего места для поселения. Я сомневаюсь в этом, подобное утверждение весьма красноречиво характеризует иронический склад ума моего побратима.

Прибывшие сюда первыми обосновали на западном побережье, в месте, которое мы сейчас называем Трайш, то есть Земля Обетованная. Численность населения росла быстро, и поскольку это было упрямое и несговорчивое племя, раскол произошел довольно быстро: то одна его часть, то другая откалывалась от первопоселенцев. Таким образом, возникли девять западных провинций. До сих пор они яростно спорят друг с другом относительно своих границ.

Со временем ограниченные ресурсы запада были исчерпаны и началось заселение восточного побережья. Тогда у нас не было воздушного транспорта, правда, нет его в широких масштабах и сейчас. Наш народ не имеет наклонности к техническим новшествам, и здесь нет запасов природного топлива. Поэтому на запад люди двигались на краулерах или на других аппаратах подобного типа. Были открыты три прохода через горную систему Трайшторы, и смельчаки лихо двинулись в Выжженные Низины. До сих пор их подвиги воспеваются в величавых эпических поэмах. И хотя очень трудно было пересечь Низины, перейти на другую сторону Хашторов оказалось почти невозможным, так как человеку был доступен только один проход — Врата Саллы, найти который было очень нелегко. Но проход все-таки отыскали, и люди двинулись дальше. Так возникла моя родина — Салла.

Затем опять наступили раздоры. Многие ушли на север и основали там Глин, другие предпочли юг и осели в священном Маннеране. Почти тысячу лет на востоке существовали только три провинции, пока после новой ссоры не возникло процветающее ныне приморское королевство Крелл, отхватившее кусок земли у Глина и кусок у Саллы.

Были еще люди из Маннерана, которых не устраивала жизнь ни в одной из провинций Велады. Они отправились на поиски нового прибежища и обосновались на Шумаре. Но об этом пока нет надобности говорить. Я многое расскажу еще о Шумаре и ее обитателях, когда приступлю к объяснению тех перемен, которые вошли в мою жизнь.

7

Эта будка, в которой я прячусь, весьма убога. Ее дощатые стены в свое время были сбиты как попало и теперь так потрескались, что на стыках зияют дыры и углы все перекосились. Ветер пустыни беспрепятственно продувает ее. На этих моих страницах лежит тонкий красный слой пыли. Моя одежда уже полностью напиталась ею, и даже волосы имеют теперь красноватый оттенок. Твари, живущие в Низинах, свободно сюда заползают. И сейчас я вижу, как две из них ползут по полу: одна — многоногое серое создание размером с мой большой палец, а другая — скользкая двухвостая змея чуть короче моей ступни. Уже много часов они лениво кружат вокруг друг друга, как смертельные враги, которым в тоже время никак не решиться на бой. Неплохая компания меня под жгучим солнцем пустыни.

Но мне все же не следует насмехаться над своим нынешним житьем-бытьем. Кто-то побеспокоился о том, чтобы затащить сюда строительные материалы и соорудить будку, очевидно, призванную служить приютом уставшим охотникам на этой негостеприимной земле. Кто-то сколотил ее, проявив, без сомнения, не столько плотницкое искусство, сколько человеческую любовь к своим собратьям, вынужденным пребывать под открытым небом. Может быть, это неподходящий дом для сына септарха, но я достаточно пожил во дворцах и мне больше уже не нужны каменные стены и сводчатые потолки. А здесь очень спокойно. Меня не тревожат крики мастеровых, разносчиков вина и торговцев, громко расхваливающих свой товар на улицах больших городов. Здесь человек в состоянии думать. Он может заглянуть внутрь себя, разобраться в тайниках собственной души и сделать необходимые выводы.

Обычаи нашей планеты запрещают раскрывать душу перед незнакомцами, да и перед друзьями тоже. Да, но почему никто до меня не заметил, что те же обычаи непременно сдерживают познание нами самих себя? Почти всю свою жизнь я воздвигал надлежащие социальные стены между собой и другими, и, пока не пали эти стены, я не видел того, что и от самого себя я замуровывался каменными кладками обычаев и условностей. Но здесь, в Выжженных Низинах, у меня достаточно времени, чтобы поразмышлять обо всем и прийти к пониманию собственной души. Это, разумеется, не то место, которое я добровольно бы выбрал для себя, но несчастливым не могу себя назвать.

И не думаю, что здесь меня слишком быстро обнаружат.

Сейчас слишком темно, чтобы писать. Встану у двери хижины и буду смотреть, как ночь накатывается на землю. Возможно, вот-вот пролетит птицерог, стремясь в сумерках к родному гнезду после неудачной охоты. Будут сверкать звезды. Швейц как-то пытался показать мне солнце Земли с одной из горных вершин на Шумаре и настойчиво просил проследить в направлении его указательного пальца. Но я полагаю, что он разыгрывал меня. Я думаю, что это солнце, солнце матушки-Земли, вообще нельзя увидеть из нашего сектора Галактики. Швейц довольно часто разыгрывал меня, когда мы вместе путешествовали. И, наверное, он не оставит это занятие, доведись нам встретиться снова, если только он еще…

8

Прошлой ночью ко мне во сне пришла моя названая сестра Халум Хелалам.

Вот уж относительно нее и речи не может быть о розыгрыше, так как она может проникнуть ко мне только сквозь скользкий туннель снов. Когда я сплю, ее образ сверкает в моем сознании ярче любой из звезд пустыни. Но пробуждение ввергает меня в печаль, наполняет стыдом, и приводит к осознанию ее потери, которая для меня невосполнима.

Халум из моих снов одета в легкую прозрачную ткань, сквозь которую видны ее маленькие розовые груди, стройные бедра и плоский живот — живот нерожавшей женщины. Нельзя сказать, что в жизни она часто так одевалась, тем более когда посещала своего названого брата. Но это была Халум моих снов, порожденных взбудораженной душой, измученной одиночеством. Это была искусительница с теплой, нежной улыбкой и темными сияющими глазами, которые светились любовью.

В сновидениях сознание существует на многих уровнях. На одном из них я — обособленный наблюдатель, плавающий в ореоле лунного света где-то возле крыши моей хижины и глядящий сверху на свое собственное спящее тело. На другом уровне я воспринимаю игру моего разгоряченного мозга как реальность, зримо ощущая присутствие Халум, а в то же время разум мой осознает, что все происходящее существует не наяву, а во сне. Но неизбежно некоторое смешение этих уровней, и поэтому я не могу быть точно уверенным, что сплю, а также не могу разобраться: является ли Халум, стоящая передо мной в таком лучезарном обрамлении, порождением моего воображения или живой Халум?

— Кинналл, — шепчет она, и мне грезится, что мой спящий разум пробуждается, что я приподымаюсь на локтях, а Халум опускается на колени рядом со мной. Она наклоняется вперед, пока ее упругие груди не соприкасаются с заросшей волосами грудью мужчины, которым являюсь я, и нежно притрагивается своими губами к моим.

— Ты выглядишь таким усталым, Кинналл.

— Тебе не следовало бы приходить сюда…

— Чувствовала, что нужна тебе, вот потому и здесь.

— Это неразумно. В одиночку отправиться в Выжженные Низины для того, чтобы отыскать того, кто причинил тебе столько вреда…

— Связь, которая дарована нам, священна.

— Ты столько настрадалась из-за этой связи, Халум.

— Ну уж нет. Не приходится говорить о страданиях, — покачала она головой и поцеловала мой потный лоб. — Как ты, должно быть, страдаешь, скрываясь в этой мерзкой печке!

— Не более того, что заслужил, — ответил я.

Даже в своих снах я разговариваю с Халум, употребляя правильные грамматические формы. Мне всегда было очень трудно говорить с нею от первого лица. Разумеется, я не пользовался первым лицом глаголов и личного местоимения ни до того, как наступили во мне перемены, ни впоследствии, когда у меня не осталось причин быть столь целомудренным с нею. Моя душа и мое сердце диктовали мне «я», но язык и губы были замкнуты благопристойностью.

— Ты заслуживаешь гораздо большего, — сказала она. — Это место — не для тебя. Ты должен вернуться из изгнания. Ты должен внушить нам, Кинналл, новые заветы, заветы любви и доверия друг к другу.

— Существуют опасения потерпеть в качестве пророка полный провал. Имеются сомнения в том, стоит ли продолжать подобные попытки.

— Это было все так незнакомо для тебя, так ново! — воскликнула она. — Но ты оказался способным измениться, Кинналл, донести до сознания других необходимость перемен.

— Принести печаль другим и себе…

— Нет, нет. То, что ты пытался сделать, было правильным. Как же ты теперь можешь уступить?! Как же ты можешь отдать себя в руки смерти?! Ведь тебя сейчас ждет целая планета, нуждающаяся в том, чтобы ее освободили, Кинналл!

— В этом месте, как в западне. Поймают неизбежно.

— Пустыня огромна. Ты можешь ускользнуть от них.

— Пустыня огромна, но проходов очень мало и все они охраняются. Убежать нельзя.

Она покачала головой, улыбнулась и, нежно прижав ладони к моим бедрам, сказала:

— Я отведу тебя в безопасное место. Иди со мной, Кинналл.

Звук этих «я» и «мной», которые слетели с уст воображаемой Халум, потряс мою спящую душу подобно неожиданному удару грома. Услышав эти непристойности, сказанные ее нежным голосом, я от огорчения чуть не проснулся. Говорю вам об этом, чтобы было ясно, как трудно приобщиться к новому образу жизни, как глубоко гнездятся рефлексы воспитания в дальних уголках души. В сновидениях мы раскрываем свою подлинную сущность. И моя реакция оцепенелого отвращения к словам, которые я вложил (кто же другой мог бы это сделать?) в уста Халум в своем собственном сне, поведала мне о многом. Что случилось затем, было также откровением, хотя несколько грубым. Для того чтобы поднять меня с койки, руки Халум прикоснулись к моему телу. Тотчас же сердце мое исступленно забилось, казалось земля под нами затряслась так, будто Низины разламывались, а Халум вскрикнула от страха. Я потянулся к ней, но она уже стала нечеткой, нематериальной. Еще одна конвульсия планеты — и я потерял ее из виду, она исчезла. А ведь я так много хотел ей сказать, о стольком хотел ее расспросить. Проснувшись, я быстро поднялся по ступеням уровней моего сознания и, разумеется, обнаружил себя в одинокой жалкой хижине, сгорающим от стыда и неосуществленного желания.

— Халум! — кричал я. — Халум, Халум!

Хижина тряслась от моего крика, но она не возвращалась. И постепенно мой затуманенный сном мозг постиг правду, что Халум, которая посетила меня, была нереальной.

Мы, уроженцы Борсена, не в состоянии легко переносить подобные видения. Я встал, вышел из хибары в плотно окружившую меня густую тьму и принялся бродить босиком по теплому песку, стремясь хоть перед самим собой оправдаться в своих мыслях. Понемногу я стал успокаиваться. Постепенно равновесие вернулось ко мне. И все же я еще несколько часов сидел у порога хижины, пока первые зеленые щупальца зари не коснулись меня.

Вы, несомненно, согласитесь, что мужчина, отлученный от женского общества, живущий под постоянным гнетом, который я испытываю с момента своего бегства в Выжженные Низины, время от времени будет видеть во сне женщин и испытывать влечение к ним. В этом нет ничего неестественного. Я также уверен, хотя и не могу этого доказать, что многие мужчины Борсена во сне желают своих названых сестер. А происходит это просто потому, что наяву такие желания твердо и неукоснительно подавляются. И далее, хотя Халум и я наслаждались родством наших душ в намного большей степени, чем это характерно для названых братьев и сестер, я ни разу не искал с ней физической близости. Примите это на веру, если можете. На этих страницах я рассказываю вам о многом, что дискредитирует меня, не делая попыток утаить что-либо, для меня постыдное. Так что если бы была нарушена душевная связь с Халум, я рассказал бы вам и об этом. Вы должны верить мне и не судить за грехи, совершенные во сне.

Тем не менее я считаю себя виновным в том, что всю ночь и все утро был слаб духом и что камень лежал у меня на душе, когда я честно и правдиво излагал на бумаге события той ночи. Думаю, на самом деле тревожило меня не влечение к Халум во сне, которое, возможно, простят мне даже мои враги, а уверенность в том, что я повинен в смерти Халум. А этого я сам не в состоянии простить себе.

9

Возможно, следовало еще раньше сказать, что каждый мужчина Борсена, так же как и каждая женщина, нарекаются вскоре после рождения назваными братом или сестрой. Никто из членов такой триады не может быть родственником друг другу. Все это является предметом особых забот родителей, поскольку названые брат и сестра обычно более близки, чем члены собственной семьи, связанные узами кровного родства.

Поскольку я был вторым сыном септарха, мое побратимство было делом большой государственной важности. Было бы в высшей степени демократично, но непрактично связать меня узами родства с ребенком крестьянина. Пользу из этого старинного обряда можно извлечь, если все побратимы находятся на одной и той же ступени социальной лестницы. Правда, меня не могли побратать с детьми другого септарха, так как в один прекрасный день судьба могла возвести меня на отцовский трон, а септарх не должен быть связан узами родства с царственным домом другой провинции, дабы не ограничивать его свободу решений и поступков. Поэтому необходимо было организовать узы моего названого родства с детьми аристократов, но не родственников правящей династии.

Все было устроено названым братом моего отца Улманом Котрилем.

Это было последней услугой, которую он оказал моему отцу, поскольку сразу после моего рождения он был убит бандитами из Крелла. Для того, чтобы найти мне названую сестру, Улман Котриль отправился на юг, в Маннеран, и договорился о родстве с еще неродившимся ребенком Сегворда Хелалама, верховного судьи морского порта. Было определено, что ребенок Хелалама будет девочкой. Затем названый брат моего отца вернулся в Саллу и дополнил триаду будущим сыном Луинна Кондорита, генерала, который ведал охраной наших северных границ.

Ноим, Халум и я родились на одной и той же неделе, и мой отец лично исполнил обряд побратимства. Церемония проводилась во дворце септарха, причем рядом стояли доверенные лица Ноима и Халум. Позже, когда мы подросли, наше побратимство было подтверждено в присутствии друг друга. Для этого меня возили в Маннеран, где я впервые увидел Халум. И с тех пор мы редко разлучались. Сегворд Хелалам не возражал против того, чтобы его дочь воспитывалась в Салле, так как надеялся, что ей удастся сделать блестящую партию, сочетавшись браком с кем-нибудь из выдающихся лиц при дворе моего отца. В этом ему пришлось разочароваться, поскольку Халум так и не вышла замуж и, насколько мне известно, до самой могилы оставалась девственницей.

Такая схема братских уз давала возможность хоть какого-то бегства от вынужденного одиночества, в котором положено жить нам — жителям Борсена.

Вам теперь не мешало бы узнать — даже если вы инопланетянин, — что давным-давно был установлен обычай, который запрещал нам открывать свою душу перед другими. Если позволить слишком много говорить о себе, то, как полагали наши предки, это неизбежно приведет к потворству собственным слабостям, к жалости к самому себе и к разрушению личности. Поэтому нас приучали с детства держать все при себе и, дабы тирания такого обычая была еще более жестокой, запрещалось даже пользоваться такими словами, как «я» или «себе» во время обычных вежливых разговоров. Если у нас и возникают проблемы, мы молча их улаживаем. Если нам присущи честолюбивые помыслы, мы их реализуем, не выставляя свои надежды напоказ. Если нас обуревают желания, мы стараемся удовлетворить их, самоотрекаясь, безлично. Из этих жестких правил делаются только два исключения. Можно открыто говорить только со своими исповедниками, являющимися церковными функционерами. Кроме того, мы можем, в определенных пределах, открываться своим побратимам. Таковы обычаи нашего Завета.

Допускается поверять почти все своим названым брату и сестре, но нас учили соблюдать при этом определенный этикет. Например, для воспитанного человека считается неподобающим говорить от первого лица даже со своим побратимом… Какие бы ни делались интимные признания, мы обязаны выражать их с помощью допускаемых грамматических средств, не прибегая к вульгаризмам «самообнажающихся» натур.

В нашем языке «обнажать» означает раскрывать себя перед другими, под чем подразумевается, что открывается душа, а не плоть. Это расценивается как вопиющая грубость и наказывается социальным остракизмом, если не суровее. «Самообнажающиеся» используют публично осуждаемые личные местоимения, присущие словарю обитателей дна общества. Как раз именно это я и делаю сейчас повсюду в тексте, который вы читаете. Хотя и разрешается обнажать свою душу побратиму, «самообнажающимся» считают кого-либо только тогда, когда он украшает свою речь непристойными «я» и «себе».

Кроме того, нас учили соблюдать взаимность во взаимоотношениях между побратимами. Мы не должны обременять их своими несчастьями, если сами не в состоянии облегчить их бремя подобным же образом. Дети часто поступают односторонне со своими побратимами. Один из них может подчинить себе своего побратима и болтать без умолку, не давая возможности тому высказать собственные тревоги. Но обычно это все довольно скоро приходит в состояние равновесия. Считается беспардонным нарушением правил приличия выказывать недостаточный интерес к своему побратиму. Я не знаю никого, даже среди самых слабоумных и эгоцентричных, кто был бы повинен в этом грехе.

Из всех запретов, касающихся побратимства, наиболее строго запрещена физическая близость названых братьев и сестер. На личную жизнь в общем-то накладывается мало ограничений, и только на одно мы не в состоянии отважиться. По мне этот запрет ударил особенно мучительно. Не потому, что я жаждал Ноима (подобных устремлений у меня никогда не было, да и среди всех нас влечение к своему полу распространенно мало). Зато Халум всегда была источником моих сокровенных желаний, но не могла утешить меня ни как жена, ни как любовница. Долгие часы сидели мы вместе, ее рука в моей, рассказывая то, чего никогда не сказали бы кому-нибудь другому. И как легко мне было бы прижать ее к себе, коснуться рукой ее трепещущей плоти. Но я никогда не пробовал сделать это. Воспитание и душевная закалка твердо удерживали меня. И даже после того как Швейц упоительной отравой своих речей изменил мою душу, я все еще продолжал считать тело ее священным. Но не стану отрицать своего вожделения к ней. Так же, как не могу забыть того потрясения, которое испытал в отрочестве, когда узнал, что из всех женщин Борсена мне отказано только в Халум, моей любимой Халум.

Я был чрезвычайно близок с Халум во всем, кроме физических отношений, и она была для меня идеальной названой сестрой. Искренняя, уступчивая, любящая, прямая, ясная, лучистая, восприимчивая. Она была не только красавицей — кареглазая, с кожей цвета сливок, темноволосая, нежная и стройная; она также имела замечательную душу, представляющую собой удивительную смесь чистоты и мудрости. Думая о ней, я всегда мысленно вижу лесную прогалину в горах, окруженную вечнозелеными деревьями с темной хвоей, покрытую только что выпавшим девственно белым снегом и… искристый ручей, танцующий среди залитых солнцем валунов, и все это такое чистое, незапятнанное, ни от чего не зависящее. Иногда, когда я бывал с нею, я ощущал свое тело невообразимо толстым и неуклюжим, безобразно волосатым и чересчур мускулистым. Однако Халум словом, улыбкой, взглядом умела показать, что я несправедлив к себе, что сила и мужественность составляют неотъемлемую принадлежность мужчины.

В равной степени я был близок и с Ноимом. Во многом он был полной мне противоположностью: стройным, хитрым, осторожным, расчетливым, тогда как я тяжеловесен, излишне прямолинеен и несдержан. Даже когда я весь светился от радости, он был с виду каким-то тусклым. С ним, так же как и с Халум, я часто ощущал себя неуклюжим (но не в физическом смысле, так как я довольно ловок и подвижен для мужчины моей комплекции). Точнее говоря, я ощущал свою духовную закостенелость. Мой названый брат был гибче, восприимчивее, хотя часто бывал в пессимистическом, почти подавленном настроении духа. Он смотрел на меня с такой же завистью, как и я на него. Он завидовал моей огромной силе и впоследствии как-то признался, что, глядя на меня, ощущает себя малодушным и ничтожным. Говоря о себе не прямо, а косвенно, он сознавался, что ленив, склонен к обману, суетен. Он часто ловил себя на том, что ежедневно совершает десятки низких поступков и что это настолько же не свойственно мне, насколько не свойственно человеку питаться собственной плотью.

Вы должны также понять, что Халум и Ноим по отношению друг к другу не были назваными сестрой и братом. Их связывали только общие для них обоих узы со мной. У Ноима была своя названая сестра, а именно Тирга, а у Халум была названой сестрой девушка из Маннерана по имени Нальд. Благодаря подобным узам Завет образует цепь, которая туго скрепляет все наше общество. У Тирги тоже есть названая сестра, а у Нальд соответственно — названый брат и так далее, и так далее. Таким образом составляется громадная, если не бесконечная, последовательность родственных связей. Очевидно, встречи с побратимами своих побратимов весьма часты, хотя на них не распространяются те привилегии, которые дает непосредственное братание. Я часто встречался и с Тиргой, и с Нальд, но обычно это было не более чем дружественное раскланивание, хотя Ноим и Халум относились друг к другу с очень большой теплотой. Я даже некоторое время подозревал, что они поженятся, однако это мало распространенное явление, хотя и непротивозаконное. Ноим все же почувствовал, что я буду очень обеспокоен, если мой побратим разделит ложе с моей названой сестрой, и сделал все, чтобы их дружба не переросла в любовь.

Теперь Халум спит вечным сном под надгробным камнем в Маннеране, Ноим стал совершенно чужим для меня, возможно даже, моим врагом, а я нахожусь сейчас в Выжженных Низинах, и красный песок бьет мне в лицо, когда я пишу эти строки.

10

После того как мой брат Стиррон стал септархом, я, как вы уже знаете, отправился в провинцию Глин. Не скажу, что я сбежал, так как никто открыто не принуждал меня покинуть свою родную землю. Назову поэтому мой отъезд тактическим шагом. Я уехал, чтобы избавить Стиррона от последующих затруднений. В противном случае так или иначе я должен был умереть, а это легло бы тяжким камнем на его душу. В одной провинции не могут жить в безопасности два сына умершего септарха.

Глин был избран мною, поскольку обычно изгнанники из Саллы перебираются в Глин. Кроме того, семья моей матери имела там и власть, и солидное состояние. Я думал — впоследствии наивность моих предложений стала очевидной, — что смогу из всего этого извлечь для себя кое-какую выгоду.

Когда я уезжал из Саллы, мне было без трех лун тринадцать лет. Это считается порогом зрелости. Рост у меня уже был почти такой же, как и сейчас, хотя тогда я был намного стройнее и далеко не так силен, как стал вскоре, да и борода моя пошла в полный рост попозже. Я немного знал историю и устройство общества, имел практическое представление об искусстве охоты и получил некоторую подготовку в области правосудия. К тому времени в моей постели побывала добрая дюжина девушек и трижды я познал, хоть и недолгие, но бурные томления несчастной любви.

Всю свою жизнь я строго соблюдал веления Завета, душой был чист, жил в мире с нашими богами и не нарушал наказов наших предков. В то время я самому себе казался искренним, смелым, способным, честным и неунывающим. Мне казалось, что весь мир широко распахнут передо мною и будущее всецело находится в моих руках. С высоты своих тридцати лет, сейчас я понимаю, что юноша, покидавший Саллу, был наивен, легковерен, слишком горяч, а ум его был неразвитым и негибким. В общем, совершенно посредственный человек, который бы чистил рыбу в какой-нибудь рыбацкой деревне, если бы не огромная удача родиться вельможей.

Родину я покидал ранней осенью. Весной вся Салла оплакивала смерть моего отца, а летом приветствовала восшествие на престол нового септарха. Урожай, как обычно, в Салле был плохим. Поля ее камнем и галькой были богаче, чем зерном. И, как всегда, Салла-Сити был переполнен разорившимися отцами семейств, надеющимися разжиться хоть чем-нибудь от щедрот нового септарха. Тягучее горячее марево заволакивало столицу изо дня в день, и уже клубились тяжелые осенние тучи, плывущие, как по расписанию, со стороны моря. Улицы были пыльными, деревья рано начали сбрасывать свою листву, оросительные каналы закупорило пометом крестьянского скота. Все это было плохими признаками для Саллы в начале правления септарха, а мне лишний раз напоминало, что наступила пора уходить. Даже в самые первые месяцы правления Стиррон не мог унять бешеного нрава, и многие неудачливые государственные советники были уже брошены в темницу. Пока что я был обласкан при дворе. Меня обхаживали и ублажали, засыпали мехами и обещали обширные угодья в горах. Но сколько это могло продолжаться, сколько?

Сейчас Стиррон все еще испытывал какие-то угрызения совести, продиктованные тем, что он унаследовал трон, а мне ничего не досталось. Пока брат относился ко мне очень мягко… Но как только наступит голодная и холодная зима, все может измениться! Завидуя моей свободе от ответственности за людские страдания, он свой гнев может обрушить на меня. Я достаточно хорошо знаю историю царственных династий. Братоубийства не раз случались прежде.

Поэтому я спешно подготавливался к бегству. Только Ноим и Халум были посвящены в мои планы. Я собрал те немногие вещи, которые были мне особенно дороги: обручальное кольцо, завещанное мне отцом, любимую охотничью куртку из желтой кожи и двойной амулет-камею с изображениями названых брата и сестры. От всех своих книг я отказался, так как книги можно достать в любом месте. Не взял я и гарпун птицерога, мой трофей в тот день, когда погиб отец… гарпун, который висел в моей спальне во дворце.

На моем счете значилась довольно крупная сумма денег, депонированных в Королевском банке Саллы. Как мне казалось, я поступил с ними довольно ловко. Сначала я перевел основную часть этих денег в шесть мелких провинциальных банков, причем это отняло у меня немало дней. Держателями новых вкладов стали Халум и Ноим. Затем Халум произвела изъятие, запросив, чтобы деньги были переведены в Торгово-Промышленный банк Маннерана на счет ее отца Сегворда Хелалама. Если перевод и будет обнаружен, Халум заявит, что отец ее потерпел некоторые денежные убытки и на короткий срок попросил у нее взаймы. Как только мои активы оказались на счету в Маннеране, отец Халум, согласно предварительной договоренности с дочерью, снова перевел деньги, на этот раз на мое имя в банк Глина. Таким окольным путем я получил в Глине свои деньги, не возбудив при этом интереса чиновников Казначейства, которых могло бы насторожить, что принц царствующего дома переводит унаследованные им деньги в соперничающую с Саллой провинцию на севере. Если бы Казначейство обеспокоилось утечкой капитала в Маннеран, допросило бы Халум и сделало запрос ее отцу, то в результате выяснилось бы, что Сегворд преуспевал в делах и не нуждался в «займе». Это, конечно же, привело бы к дальнейшему расследованию и, вероятно, к моему разоблачению. Но судьба ко мне благоволила. Все мои маневры остались незамеченными.

Наконец я пошел к брату испрашивать разрешения на отъезд из столицы, как того требовал придворный этикет.

Все это было очень тонким делом. С одной стороны, моя честь не позволяла мне лгать Стиррону. С другой же стороны, я не мог рассказать ему всей правды. Много часов я провел вместе с Ноимом, снова и снова повторяя свои беспомощные, сомнительные хитрости. Я был плохим учеником курса софистики. Ноим плевался, ругался, плакал от злости, всплескивал руками, каждый раз, когда ему удавалось своими хитроумными вопросами прорвать мою защиту.

— Ты не рожден быть лжецом, — сказал он, наконец, в отчаянии.

— Это правда, — согласился я. — У меня не было намерений стать лжецом.

Стиррон принял меня в северной Судебной Палате — темной, скромно обставленной комнате со стенами из неотесанного камня и узкими окнами, которая, главным образом, использовалась для встреч с деревенскими старостами. Не думаю, что он задался целью унизить меня этим. Просто брату случилось там быть, когда я послал к нему шталмейстера с запиской, где просил о встрече.

День клонился к закату, снаружи моросил противный дождь. Где-то в дальней башне звонарь инструктировал своих подмастерьев, и тяжкий колокольный звон, зловеще искаженный, вместе со сквозняком проникал через толстые стены. Стиррон был в официальном своем одеянии — широкой мантии из прочного меха песчаной кошки, узких красных шерстяных перчатках с крагами, высоких сапогах из зеленой кожи. На боку висела шпага Завета. На груди сверкал массивный кулон — знак высшей власти. Вокруг правого предплечья, если память мне не изменяет, красовался еще один знак власти. Из всех его регалий недоставало только короны. Я часто видел Стиррона, облаченного таким образом во время торжественных церемоний и официальных встреч. Но то, что он напялил на себя все эти знаки различия в обычный день, поразило меня своей претенциозностью и показалось несколько комичным. Неужели его положение кажется ему настолько непрочным, что без всего этого барахла он не ощущает себя на самом деле септархом? Неужели ему необходимо производить впечатление на собственного младшего брата? Или он, подобно ребенку, получает удовольствие от этих украшений? Но какова бы ни была причина, в характере моего брата обнажился некий изъян, выявилась порожденная внутренним самодовольством глупость. Меня поразило, что он казался не столько внушающим страх, сколько смешным. Вероятно, отправной точкой моего последующего бунта послужило именно то, что мне стоило больших усилий сдержать смех, увидев Стиррона во всем его царском великолепии.

Полгода на троне септарха оставили сильный след на его лице. Оно стало серым, левое веко, скорее всего от усталости, дергалось. Тесно сжав губы, он стоял в напряженной позе, причем одно плечо было выше другого. Хотя всего два года разделяли нас, я чувствовал себя мальчиком рядом с ним и удивлялся тому, как государственные заботы могут изменить внешний вид человека. Казалось, века прошли с той поры, когда мы со Стирроном смеялись в своих спальнях, шепча запретные слова, и обнажали друг перед другом свои созревающие тела, чтобы сравнить признаки возмужания. Теперь я выражал формальное почтение своему усталому царствующему брату, скрестив руки на груди, подогнув колени и склонив голову, бормоча при этом:

— Септарх-повелитель, долгих тебе лет жизни.

Стиррон, проявив при этом обычные человеческие чувства, встретил мое формальное обращение к нему братской улыбкой. Он, разумеется, сначала отвечал на мое приветствие надлежащим образом, то есть подняв руки ладонями наружу, но затем быстро пересек комнату и обнял меня. Однако в его жестах было что-то искусственное. Как будто он заранее отрепетировал дружескую встречу с родным братом. Освободив меня от своих объятий, он отошел немного в сторону и, глядя в окно, произнес:

— Пакостный день, не так ли? Ужасный год!

— Тяжела корона, Септарх-повелитель?

— Ты что не в состоянии обращаться к брату по имени?

— Не можешь скрыть своего тревожного состояния, Стиррон? Наверное, ты принимаешь проблемы Саллы слишком близко к сердцу.

— Народ голодает, — сказал он. — Разве можно притворяться, считая это безделицей?

— Народ всегда голодал и раньше, год за годом, — возразил я. — Но если септарх иссушит свою душу в тревоге об этом…

— Хватит, Кинналл, — прервал меня септарх. — Ты многое себе позволяешь!

Теперь в тоне его голоса не было и намека на братские чувства! Ему было трудно скрыть раздражение. Он был откровенно разгневан тем, что я заметил его усталость, хотя именно он начал наш разговор с жалоб. Похоже, наш разговор пошел совсем не в том направлении, чтобы принять интимный характер. Состояние нервов Стиррона вовсе не входило в сферу моих забот. В моем положении не я должен был утешать его. Для этого у него был побратим. Моя попытка проявить сочувствие была неуместной и неподобающей.

— Так что же тебе нужно? — грубо спросил он.

— Разрешение септарха-повелителя на отлучку из столицы.

Он мгновенно отвернулся от окна и пристально посмотрел на меня. Глаза его, до этого хмурые и вялые, сверкнули, стали жесткими и беспокойно забегали из стороны в сторону.

— Отлучиться? Куда же? И зачем?

— Чтобы сопровождать побратима Ноима до северной границы, — сказал я, стараясь не заикаться. — Ноим хочет посетить штаб-квартиру своего отца, генерала Луинна Кондорита, которого он не видел со дня коронации повелителя. Чувство любви и братские узы велят поехать с ним на север.

— Когда же ты собираешься отправиться в путь?

— Через три дня, если только это будет угодно септарху.

— И сколько будешь там находиться? — Стиррон прямо-таки обрушивал на меня поток вопросов.

— До первого зимнего снега.

— Слишком долго, слишком долго.

— Отлучку можно сократить.

— А должен ли ты вообще покидать столицу?

Колени мои задрожали. Мне с трудом удавалось оставаться спокойным.

— Стиррон, учти, что твой брат не покидал Саллу ни на один день с тех пор, как ты занял трон септарха. Подумай о том, как побратиму тяжело одному пересекать холмы севера.

— А ты учти, что являешься наследником главного септарха Саллы! — вскричал Стиррон. — И если с твоим братом случится что-то, пока ты будешь на севере, наша династия может прерваться.

Холод в его голосе, сменившийся свирепостью, с какой он вел допрос мгновением раньше, повергли меня в панику. Почему он так противится моему отъезду? Мое воспаленное воображение придумывало десятки причин явной враждебности брата. Он узнал о переводе моих вкладов и из этого сделал вывод, что я хочу сбежать в Глин? Или он вообразил, что Ноим и я с помощью войск отца Ноима хотим поднять мятеж на севере с целью посадить меня на трон? Или он уже решил арестовать и уничтожить меня, но для этого еще не наступило благоприятное время, и поэтому он не хочет отпускать меня туда, куда ему будет очень трудно дотянуться? Или? Но я мог до бесконечности умножать свои предположения. Мы, уроженцы Борсена, люди подозрительные, и наименее доверчивы те, на ком корона. Если Стиррон не отпустит меня из столицы, а было похоже, что дело идет к тому, мне не удастся благополучно осуществить свой план.

— Вряд ли есть причины предполагать, что произойдет какое-то несчастье! — как можно тверже сказал я. — Но даже если это и произойдет, то невелика задача вернуться с севера! Неужели ты серьезно опасаешься незаконного захвата власти?

— Приходится бояться чего угодно, Кинналл, и избегать малейшего риска.

Затем он долго поучал меня соблюдать предельную осторожность, говорил о честолюбивых замыслах тех, кто окружает трон, назвав нескольких вельмож как возможных предателей, а я-то считал их столпами нашей септархии. И пока он говорил, далеко преступая все ограничения, налагаемые Заветом (разве можно столь откровенно раскрывать передо мной свою нерешительность), я с удивлением понял, каким измученным и напуганным человеком стал мой брат за то недолгое время, которое прошло с момента его возведения на трон септарха. И я также понял, что разрешение на отлучку не будет мне даровано. Брат же все продолжал и продолжал свои откровенные признания. Не в силах скрыть свое волнение он потирал атрибуты власти, несколько раз хватался за скипетр, лежащий на старинном столе, покрытом сверху пластиком. Он поминутно подходил к окну и возвращался назад, не переставая при этом говорить, то повышая, то понижая голос. Я испугал его.

Он был мужчиной примерно моего роста и в то же время плотнее и сильнее, чем я. Всю жизнь я боготворил его, стараясь во всем быть на него похожим. Теперь же передо мной был растерявшийся человек, пропитанный страхом и совершающий грех «самообнажения», рассказывая мне об этом. Неужели одиночество, удел септархов, столь для него ужасно? На Борсене мы одиноки от самого рождения, живем в одиночестве и умираем в одиночестве. Почему же с ношением короны обычное бремя одиночества, которое мы взваливаем на себя каждодневно, воспринимается гораздо труднее? Стиррон рассказывал о заговорах с целью убийства, о назревающей революции среди крестьян, наводнивших город. Он даже намекнул на то, что смерть нашего отца не была несчастным случаем. Попробовал бы кто-нибудь так выдрессировать птицерога, чтобы он убил вполне определенного человека из группы в тринадцать человек! Такая нелепая мысль отвергалась мной всецело. Похоже, что ответственность, налагаемая на правителя, довела Стиррона до безумия. Я вспомнил о герцоге, который несколько лет назад, вызвав неудовольствие моего отца, на полгода был посажен в темницу, где подвергался пыткам каждый солнечный день. Он вошел в камеру заточения крепким и энергичным молодым человеком, а вышел из нее до такой степени развалиной, что гадил прямо под себя, не осознавая этого. Сколько времени понадобится Стиррону, чтобы дойти до такого же состояния? Возможно, подумал я, это даже хорошо, что он отказал мне в разрешении на отъезд, потому что лучше остаться в столице и быть готовым занять его место, если он совершенно не способен будет владеть своими чувствами.

Но в самом конце своих разглагольствований Стиррон еще больше удивил меня, когда хрипло прокричал:

— Дай клятву, Кинналл, что вернешься с севера как раз ко времени моей свадьбы!

Этого я не ожидал. Последние несколько минут я было уже начал разрабатывать новые планы, основываясь на том, что остаюсь в Салле. Теперь же, когда я получил разрешение покинуть столицу, во мне пропала уверенность в том, что следует уезжать, оставив Стиррона в столь жалком состоянии. Да к тому же он требует от меня вернуться к определенному сроку! Но как я могу дать септарху такое обещание, не солгав ему при этом? Этот грех я не готов был совершить. До сих пор я говорил брату, хоть частично, но правду. Я действительно намеревался направиться на север вместе с Ноимом и навестить там его отца. Я на самом деле оставался бы на севере до первого снега, хотя и не стал после этого возвращаться в столицу.

Стиррон должен был жениться через сорок дней на младшей дочери Бриггила, септарха юго-восточного округа Саллы. Этот брак был довольно искусным дипломатическим ходом. В табели о рангах, устанавливающей традиционный порядок старшинства, Бриггил являлся седьмым и самым последним из септархов. Но он был самым старым, самым мудрым и наиболее уважаемым из всех правителей этой области Борсена. Престиж Бриггила в сочетании с престижем выпавшего на долю Стиррона положения главного септарха чрезвычайно укрепил бы нашу династию. Естественно, в самом скором времени дочь Бриггила народит сыновей, освободив меня тем самым от сомнительных привилегий «условного наследника». Ее способность к деторождению была доказана соответствующей проверкой… Что же касается Стиррона, то по всей Салле были разбросаны его незаконнорожденные отпрыски. Мне отводилась определенная роль во время церемонии бракосочетания, как брату септарха. Вот поэтому Стиррон и настаивал на моем возвращении в Саллу через сорок дней.

Я совсем забыл об этой свадьбе. Отказ присутствовать при свадебном обряде очень огорчил бы брата, что и меня лишило бы покоя. Но где гарантии, что, оставшись рядом со Стирроном, душевное состояние которого так неустойчиво, я окажусь в живых и на свободе ко дню свадьбы. Нет также ни малейшего смысла отправляться вместе с Ноимом на север, связав себя обещанием вернуться через сорок дней. Сейчас передо мной стоял трудный выбор: либо отложить свой отъезд с вытекающим отсюда риском стать возможной жертвой царских капризов моего брата, либо уехать, взяв на себя моральную ответственность за нарушение нарушения данного септарху обещания.

Завет учит нас смело встречать возникающие трудности, ибо только это закаляет характер, давая возможность находить верное решение проблем, казавшихся неразрешимыми.

И в это мгновение Случайность посмеялась над высокопарными этическими поучениями Завета. Пока я мучился в нерешительности, зазвенел телефон. Стиррон схватил трубку и минут пять слушал с напряженным вниманием, при этом лицо его стало мрачным, во взгляде появились молнии. Положив трубку, он взглянул на меня так, словно я был абсолютно чужим для него.

— В Споке уже едят мясо только что умерших, — пробормотал он. — На склонах Конгороя танцуют до исступления в надежде, что будет ниспослана пища. Безумие! Миром овладело Безумие!

Он сдавил кулаки, бросился к окну, прижался к нему лицом, закрыв глаза, и, как я полагаю, на некоторое время позабыл о моем присутствии. Затем опять зазвонил телефон. Спина Стиррона дернулась, как будто его ранили. Он повернулся и подбежал к аппарату. Заметив меня, застывшего у двери, он нетерпеливо стал махать руками и кричать:

— Так что же?… Ты уходишь? Ну и черт с тобой! Отправляйся куда хочешь со своим побратимом. Оставляй меня одного! О, отец, отец!

Он схватил трубку. Я попытался было преклонить колени перед тем, как уйти, но Стиррон яростно замахал руками, давая понять, чтобы я убирался из комнаты. Так я и ушел, не дав ему никаких обещаний.

11

Ноим и я отправились из столицы через три дня. Нас сопровождала только небольшая группа слуг. Погода была плохая, сухое лето быстро сменилось холодными осенними дождями.

— Вы помрете от плесени, прежде чем увидите Глин, — сказала Халум, — либо утонете в грязи Главного Шоссе Саллы.

Последний вечер перед нашим отъездом она провела с нами, в доме Ноима. Маленькая комнатка под крышей послужила ей в ту ночь спальней. Позавтракали мы все вместе. Никогда я не видел ее более прелестной, чем тогда. В то утро она была воплощением сверкающей красоты, которая озаряла хмурый рассвет как факелом. Возможно, я неосознанно увеличивал степень ее привлекательности в своих глазах, зная, что она вот-вот уйдет на неопределенное время из моей жизни, и ощущая горечь от этой потери. Она была одета в тонкое золотистое платье, плотно облегающее ее фигуру, и каждый изгиб ее тела возбуждал во мне недостойные помыслы, от которых я не знал куда деваться. Халум была в самом соку своей юной женственности. Такой она была уже несколько лет. Я даже поражался тому, что она до сих пор оставалась незамужней. Хотя я, Ноим и она были одного возраста, ее детство закончилось, как и положено девочкам, раньше, чем у нас. Непроизвольно я привык думать о ней, как о старшей сестре. Когда у нее уже были тугие женские груди и месячные, у нас с Ноимом еще не было волос ни на теле, ни на щеках. И пока мы догоняли ее в своем физическом созревании, она становилась все более и более взрослой. Голос у нее стал глубже и ниже, в движениях появилась плавность. Было невозможно отказаться от представления о ней, как о старшей сестре, которая вскоре станет чьей-либо невестой, чтобы не перезреть и не прокиснуть в девичестве. Неожиданно у меня появилась уверенность в том, что Халум выйдет замуж, пока я буду в Глине. Мысль о некоем потеющем от страсти незнакомце, обладающем ею, вызвала у меня такой приступ тошноты, что я отвернулся от нее и бросился к окну вдохнуть влажный воздух в свои трепещущие легкие.

— Тебе нехорошо? — участливо спросила Халум.

— Как-то неловко, сестра.

— Но определенно нет никакой опасности. Ведь тебе даровано разрешение септарха отправиться на север.

— Нет документа, который можно было бы предъявить, — напомнил Ноим.

— Но ты же сын и брат септарха! — вскричала Халум. — Какая дорожная стража посмеет шутить с тобой?

— Правильно, — согласился я. — У меня не должно быть оснований для страха. Нет, это просто какое-то чувство неопределенности. Не забудь, Халум, что сейчас начинается моя новая жизнь, — попробовал я улыбнуться. — Ну что ж, пора уже отправляться!

— Побудь еще немного, — взмолилась Халум.

Но мы были неумолимы. На улице нас уже ждали слуги с подготовленными краулерами. Халум обняла нас, прижавшись сначала к Ноиму, затем ко мне, потому что именно я никогда не вернусь сюда. Когда она оказалась в моих объятиях, я был ошеломлен той откровенностью, с которой она предлагала себя: губы к губам, живот к животу, грудь к груди. Стоя на носках, она с силой прижималась своим телом к моему. На какое-то мгновение я ощутил ее дрожь, а затем и сам затрепетал. Это был вовсе не поцелуй сестры и тем более не поцелуй названой сестры. Это был страстный поцелуй новобрачной, провожающей своего молодого мужа на войну, с которой — она это знала — ему не суждено вернуться. Я был обожжен этой вспышкой страсти. Будто спала какая-то завеса. Ту Халум, которая бросилась ко мне, я не знал до сих пор. Она горела зовом плоти, не в силах таить в себе запрещенное вожделение к брату. Или я все это только вообразил?

В это единственное, казавшееся вечностью мгновение Халум отбросила сдержанность и позволила рукам и губам сказать мне правду о своих чувствах. Но я не мог ответить ей подобным же образом. Мое воспитание не позволяло мне относиться к названой сестре иначе, чем предписывалось Заветом. Я оставался холоден, хотя мои руки и обнимали ее тело. Вероятно, на миг я чисто инстинктивно оттолкнул Халум от себя, пораженный ее страстью. Но может, и не было никакой страсти, а была лишь горечь расставания? В любом случае этот порыв Длился недолго, руки Халум ослабли, и я освободился от объятий. Теперь она казалась брошенной и застывшей от недоумения, будто я жестоко обидел ее, отказавшись от того, что она так щедро давала.

— Пора! — нетерпеливо сказал Ноим.

Пытаясь как-то спасти положение, я слегка прикоснулся своей ладонью к прохладной кисти Халум, словно давая ей какое-то обещание… При этом я натянуто улыбнулся, она ответила скованной, неестественной улыбкой. Возможно, мы бы и обменялись парой сбивчивых слов, но Ноим схватил меня за локоть и с силой повел за собой.

Так началось мое путешествие за пределы родной земли.

12

Я настоял на том, чтобы исповедаться, прежде чем мы уедем из Саллы. Раньше это не входило в мои намерения, и теперь Ноима раздражала непредвиденная задержка. Однако страстное желание найти утешение в религиозном обряде росло во мне по мере того, как мы приближались к окраинам столицы.

Мы уже почти час были в пути. Дождь усилился, порывистый ветер с хлопаньем бил в ветровые стекла наших краулеров. На замощенных булыжниками улицах было скользко, и ехать приходилось довольно осторожно. Ноим вел одну из машин, я уныло восседал рядом с ним. Другая машина, в которой помещались слуги, ползла вслед за нами. Было раннее утро, и город еще спал. Созерцание каждого квартала, по которому мы проезжали, отзывалось щемящей болью в сердце, будто что-то насильственно отторгали от меня. Вот исчез дворцовый ансамбль, затем шпили Судебной Палаты, огромные коричневые здания университета, церковь, где мой отец приобщил меня к Завету, Музей Человечества, который я столь часто посещал со своей матерью, чтобы полюбоваться на великолепие дальних звездных систем. Проезжая вдоль прекрасного жилого массива, который раскинулся по берегам канала Сканген, я скользнул взглядом по фасаду вычурного дворца-резиденции герцога Конгоройского, где на шелковых простынях в спальне его красавицы дочери потерял невинность не так уж много лет назад.

В этом городе я прожил всю свою жизнь и, может быть, больше никогда его не увижу. Воспоминания о прошлых днях сотрутся со временем и исчезнут из памяти, как исчезает верхний слой почвы с унылых полей Саллы, смываемый безжалостными зимними дождями. С детства я знал, что в один прекрасный день брат мой станет септархом и в этом городе больше уже не будет для меня места. И все же я надеялся, что такое произойдет не скоро, а может быть, и вовсе не произойдет. И вот мой отец лежит в богато украшенном гробу, брат согнулся под тяжким бременем короны, я же вынужден покидать Саллу, еще не начав жить по-настоящему. И такая жалость к самому себе охватила меня, что я даже не осмелился заговорить с Ноимом. Хотя не для того ли побратим, чтобы облегчать перед ним свою душу? Когда мы очутились на древних улицах Старого Города, невдалеке от городских стен я заметил обшарпанную церковь и сказал Ноиму:

— Останови здесь, на углу. Нужно зайти и облегчить душу.

Ноим продолжал вести машину, как будто ничего не слышал.

— Разве можно отказывать в праве на общение с Богом? — пылко произнес я. И только тогда, весь внутри кипя, он остановил машину и дал задний ход, чтобы я смог выйти у самой церкви.

Здание церкви уже давно нуждалось в ремонте. Надпись рядом с дверью была неразборчивой. Мостовая перед церковью была в трещинах и выбоинах. Старый Город Саллы насчитывает более чем тысячелетнюю историю. Некоторые из домов сохранились с момента основания столицы, хотя большинство превратилось в развалины. Жизнь в этом районе по сути прекратилась, когда один из средневековых септархов счел нужным построить свой дворец, существующий и поныне, на вершине холма Сканген. По ночам Старый Город заполняют толпы искателей наслаждений, которые хлещут голубое вино в подвальных помещениях кабаков. Однако в этот ранний туманный час здесь было довольно угрюмо. Безглазые каменные стены окружали меня со всех сторон — в Салле вместо окон принято прорубать узкие щели, но в Старом Городе своеобразие нашего строительства доведено до крайности.

Вряд ли в этой церкви исправна сканирующая установка, оповещающая о приближении очередного прихожанина. Однако мои тревоги оказались напрасными. Когда я подошел к двери церкви, они широко распахнулись и показался высокий костлявый мужчина в облачении исповедника. Он был, разумеется, уродлив. Разве кто-нибудь видел красивого исповедника? Это профессия для тех, кого не удостаивают любовью женщины. У духовника, который сейчас находился передо мной, были зеленоватого оттенка кожа, изрытая оспинами, сморщенный заостренный нос и бельмо на одном глазу — отличительный знак, свидетельствующий о роде его занятий. Он презрительно смотрел на меня и, казалось, уже жалел о том, что открыл дверь.

— Благоволение всех богов да будет с вами, — сказал я. — Есть необходимость в Вас.

Он оглядел мое дорогое платье, кожаную куртку, отметил, несомненно, обилие украшений, оценил мои размеры и щегольские замашки и, очевидно, пришел к заключению, что какой-то хулиган из аристократов забрел покуражиться в эти трущобы.

— Еще очень рано, — сказал он с тревогой в голосе. — Вы поторопились прийти за утешением.

— Нельзя отказывать страждущему!

— Еще слишком рано…

— А ну, давайте, впускайте. Разве не видите, что перед вами стоит растревоженная душа?

Он уступил, в чем я и не сомневался. Сильно морща свое лицо, украшенное длинным носом, он пропустил меня внутрь. Помещение наполнял запах тления. Старинные деревянные панели были покрыты влажными пятнами, драпировка стен кое-где сгнила, мебель была изгрызена насекомыми. Церковь была тускло освещена. Жена исповедника, такая же безобразная, как и он сам, прошмыгнула мимо нас и исчезла. Он провел меня в исповедальню — небольшую сырую комнатенку, отделенную от жилого помещения, и оставил на коленях перед потрескавшимся и пожелтевшим зеркалом, пока сам зажигал свечи. Затем он облачился в рясу и вышел ко мне. Я продолжал стоять на коленях.

Он назвал свою цену, и я открыл рот от изумления.

— Любую половину, — через минуту смог вымолвить я, оправившись от такого потрясения.

Он снизил цену на одну пятую. Когда я снова отказался, он предложил мне поискать другого священника, но я не подымался с колен и он, поворчав немного, снизил стоимость своих услуг. Но даже теперь она была в раз пять больше обычной таксы, взимаемой с обитателей Старого Города, но он догадывался, что у меня водились деньги. Вообразив, как негодует из-за задержки Ноим, сидя в кабине краулера, я решил больше не торговаться с этим кровососом.

Я согласно кивнул головой, и священник удалился, чтобы принести договор. Я уже говорил, что мы, уроженцы Саллы, люди подозрительные. Верить на слово у нас не принято, предпочитаем заключать контракты. Слово значит для нас не больше, чем мимолетное сотрясение воздуха. Прежде чем солдат уложит девку в постель, они договорятся об условиях сделки и занесут обоюдные требования на бумагу.

Исповедник протянул мне стандартный бланк, ряд пунктов которого гарантировал сохранение сказанного на исповеди в строжайшей тайне. Кроме того, здесь было написано, что исповедник есть не кто иной, как просто посредник между кающимся грешником и богом.

Но, кроме этих пунктов, со стороны исповедующегося были обязательства не требовать от исповедника ответственности за те сведения, которые ему придется выслушать: не привлекать его к судебным или каким-либо иным разбирательствам в качестве свидетеля, и так далее и тому подобное.

Я подписался, затем подписался священник. Мы обменялись копиями и я вручил ему плату.

— Какого бога вы хотели бы выбрать? — начал он.

— Бога, покровительствующего путешественникам, — ответил я. (Должен заметить, что у нас не принято называть вслух имена богов).

Он зажег свечу соответствующего цвета — розового — и поставил ее перед зеркалом. Считалось, что благодаря этому действию выбранный бог услышит мои слова.

— Узри лицо свое! — сказал исповедник. — Смотри глазами в свои глаза.

Я посмотрел в зеркало. Поскольку мы остерегаемся заразить тщеславием наши души, смотреть в зеркало принято только в церковных стенах.

— Открой теперь свою душу, — скомандовал священник. — Пусть твои печали и горести, похотливые помыслы и неосуществленные мечты выйдут наружу.

— Сын септарха — вот кто покидает свою родную землю… — начал я, и тотчас исповедник стал весь внимание, заинтригованный моим сообщением. И хотя я не отводил глаз от зеркала, догадывался, что он украдкой пытается взглянуть на контракт и узнать, кто же его подписал.

— Страх перед братом, — продолжал я, — вынуждает его отправиться из отчего дома, но, хотя он добровольно уходит, душа его полна печали.

Еще некоторое время я продолжал высказываться в том же духе. Исповедник вставлял обычные реплики каждый раз, когда я запинался, помогая моим словесным потугам, как опытная повитуха, владеющая всеми тонкостями своего ремесла. Вскоре уже не было необходимости в подобном акушерстве, потому что слова из меня хлынули подобно потоку. Я беззастенчиво рассказывал о вожделении к названой сестре, охватившем меня в ее объятиях. Я поведал о том, насколько близко был от той опасной черты, за которой начиналась ложь септарху. Я сознался, что не собираюсь присутствовать на свадьбе своего брата Стиррона, хотя и знаю, что тем самым причиню ему огромную боль. Я признался, в нескольких мелких грехах, продиктованных боязнью потерять самоуважение. Такой грех ежедневно совершает любой житель Борсена.

Исповедник слушал.

Мы платим им, чтобы они терпеливо слушали, пока мы не выговоримся полностью и не почувствуем себя лучше. Таково наше священное причастие. Мы подымаем из грязи этих жаб, сажаем их в церковь и покупаем своими деньгами их терпение. Заветом разрешается говорить исповеднику что угодно, даже бессмысленную чушь. Его не смутишь постыдными словами и поступками, признаниями в грязных намерениях и осуществленных преступлениях. Мы никогда не посмели бы сказать названому брату то, что говорим исповеднику, связав его контрактными обязательствами и купив его терпение и снисходительность. У нас нет нужды беспокоиться ни о том, что он о нас думает, ни о том, был бы ли он счастливее, если б занимался чем-нибудь другим. Было время, когда я считал справедливым и этичным существование определенных лиц, призванных избавлять сердца людей от тяжкой боли. Многое пришлось пережить, прежде чем я осознал, что открывать свою душу исповеднику едва ли не то же самое, что удовлетворять плотское желание собственной рукой. Как в любви есть проявление чистоты и возвышенности, так и для обнажения души существуют более благородные способы.

Но тогда, стоя на коленях перед зеркалом, я получал исцеление, единственно возможное за деньги. В мерцающем свете свеч душа моя как бы отделялась от плоти. Исповедник был просто неким пятном в темноте, существование которого не имело никакого значения.

Теперь я говорил непосредственно с богом путешественников, который должен исцелить меня и провести по избранному мною пути. Я верил, что так оно и будет. Не скажу, что я воображал себе буквально какую-то обитель, где божества только и дожидаются нашего зова о помощи, но и абстрактное, метафизическое понимание нашей религии мне было неведомо. Возможность прямого общения с богом мне казалась столь же реальной, как и моя правая рука.

Поток моих слов иссяк, и исповедник не сделал ни единой попытки помочь ему возобновиться. Он прошептал слова отпущения грехов и отвернулся. Все кончилось. Я почувствовал, что очистился, что с души моей сошли муть и шлак. Изумительная патетика этого момента была столь впечатляющей, что я едва ли осознавал окружающие меня грязь и запустение. Исповедальня стала волшебным местом, а исповедник озарился божественной красотой.

— Подымитесь, — произнес он, подталкивая меня носком своей сандалии.

— Можете отправляться в свое путешествие.

Звук его надтреснутого голоса погубил все очарование. Я встал и пока тряс головой, как бы не веря во вновь обретенную легкость мышления, исповедник стал потихоньку выталкивать меня. Он уже больше не боялся меня, этот уродливый человечек. Не боялся, даже несмотря на то, что я — сын септарха, а силы моей хватило бы убить его одним движением руки. Зная о моей трусости, о запретном вожделении к Халум, о всем том низком, что было в моей душе, он, при всем своем ничтожестве, почувствовал ко мне пренебрежение. Ни один человек, только что исповедавшийся, не может уже пугать своего исповедника.

Когда я вышел на улицу, дождь лил сильнее. Ноим, нахмурившись, сидел в кабине, прижавшись лбом к рулевому рычагу. Он поднял глаза и похлопал по запястью, давая понять, что я слишком много времени уделил пустякам.

— Почувствовал себя лучше, когда твой пузырь стал пустым? — саркастически заметил он.

— Что? — не понял я.

— Хотел спросить, как ты себя чувствуешь, когда твой душевный пузырь стал пустым, — засмеялся Ноим.

— Не кажется ли тебе, Ноим, что это довольно-таки непристойная фраза,

— обиделся я.

— Когда терпение испытывается слишком долго, невольно можно стать богохульником.

Он надавил на стартер, и мы покатили дальше. Вскоре мы уже были у древних стен Саллы. Четверо угрюмых стражников, стоящих у ворот, над которыми возвышалась сторожевая башня (кстати, ворота эти назывались Воротами Глина), не удостоили нас своим вниманием.

Ноим проехал через ворота мимо плаката, приглашающего нас на Главное Шоссе Саллы. Окрестности Саллы быстро исчезли из виду. Мы устремились на север, в Глин.

13

Главное Шоссе Саллы проходит через наши лучшие сельскохозяйственные районы, богатую и плодородную равнину Нанд, которая каждую весну покрывается слоем земли, безжалостно смытой в районах Западной Саллы вспучившимися от селевых потоков ручьями и горными реками. Из-за попустительства септарха округа Нанд, печально знаменитого скряги, Главное Шоссе содержится в отвратительном состоянии. Так что, как шутя предсказывала Халум, мы едва не захлебнулись в грязи. Для нас было благом, когда равнина Нанд закончилась и мы очутились в Средней Салле, где почва представляет собой смесь камней и песка, и народ питается сорной травой и тем, что удается выловить в море. Краулеры — весьма необычное зрелище в Северной Салле. Дважды нас забрасывали камнями голодные и злые жители, которые воспринимали как личное оскорбление стремительную езду на машинах по их несчастной земле. Но, во всяком случае, дорога здесь была свободна от грязи.

Войска отца Ноима располагались в самой дальней части Северной Саллы, на более низком берегу реки Хаш — самой величественной из рек материка Велада. Она берет свое начало из сотни мелких ручьев, стекающих с восточных склонов горной гряды Хаштор в северной части Западной Саллы. Эти ручьи сливаются среди холмов в быстрый поток, пенящийся и бурлящий, который врывается в узкий гранитный каньон, образуя в нем каскад из шести водопадов. Вырываясь на равнинные просторы, Хаш течет более спокойно на северо-восток, становясь все шире и шире и раскидываясь, в конце концов, поистине величаво: его могучая дельта прорезается восемью впадающими в океан рукавами. Быстрая западная часть Хаша является границей между Саллой и Глином. Спокойное восточное русло отделяет Глин от Крелла.

По всей своей длине великая река не имеет мостов. Казалось бы, нет особой нужды строить укрепления по ее берегам для защиты от набегов с противоположного берега. Однако много раз за историю существования Саллы воинственные жители Глина пересекали на лодках Хаш, и неоднократно вооруженные отряды из Саллы отправлялись опустошать Глин. Взаимоотношения между Глином и Креллом сложились ничуть не счастливее. Поэтому вдоль всего Хаша устроены военные форты и генералы, подобно Луинну Кондориту, проводят всю свою жизнь, вглядываясь в окутывающий реку туман, чтобы своевременно засечь появление неприятеля.

В лагере отца Ноима я сделал небольшую остановку. Генерал Кондорит совсем не похож на Ноима. Лицо этого крупного мужчины, изборожденное морщинами, напоминало контурную карту каменистой Северной Саллы. За те пятнадцать лет, что он провел здесь, не было ни одной существенной стычки вдоль охраняемой им границы, и, мне кажется, эта невольная праздность охладила его душу. Он говорил мало, часто хмурился, отзывался на все горьким ворчаньем и быстро уходил от разговора, погружаясь в задумчивость. Должно быть, он мечтал о войнах. Без сомнения, всякий раз, когда он глядел на реку, ему хотелось, чтобы на ней показались плоты с вооруженными людьми из Глина. Поскольку патрульную службу несли и на берегу, принадлежащем Глину, удивительно, что пограничникам удавалось преодолевать искушение нарушить границу просто так, от скуки, тем самым втянув наши государства в бессмысленный конфликт.

Здесь нам было откровенно скучно. Даже Ноиму, испытывающему естественную сыновнюю привязанность к отцу, не о чем было говорить с ним, а для меня генерал был просто чужим человеком.

Я сказал Стиррону, что буду у Луинна Кондорита до первого снега, и не собирался нарушать данное ему слово. Но, к счастью, оставаться здесь пришлось совсем недолго. На севере зима приходит рано. На пятый день нашего пребывания в гостях у генерала в воздухе закружились первые снежинки, что освободило меня от наложенного на себя обета.

В трех местах между пристанями, если, конечно, не велись военные действия, ходили паромы, связывающие Саллу с Глином. И вот в одно хмурое утро Ноим подвез меня к одному из причалов. Мы торжественно обнялись и стали прощаться. Я обещал незамедлительно сообщить свой адрес в Глине, чтобы он мог держать меня в курсе событий, происходящих в Салле. Он обещал присмотреть и за Халум. Мы с неопределенностью говорили о том, когда все трое сможем встретиться. Возможно, они навестят меня в Глине в следующем году, а может быть, мы вместе отправимся на лето в Маннеран. Однако в голосах наших не было уверенности, когда мы обсуждали этих планы.

— Этот день разлуки не должен был бы наступить никогда, — заметил Ноим с горечью.

— Но ведь разлука ведет к встречам, — беспечно ответил я.

— Ты бы, наверное, все-таки мог прийти к некоторому взаимопониманию со своим братом, Кинналл…

— На это никогда не было надежды!

— Стиррон с теплотой говорил всегда о тебе. Что, он не был искренним?

— Сейчас-то он искренен, да. Но пройдет совсем немного времени, и сначала для него станет неудобным, что брат живет рядом с ним, а затем и вовсе невозможным. Септарх спит лучше, когда поблизости нет потенциального соперника, связанного с ним кровными царственными узами.

Паром позвал меня воем сирены.

Я схватил руку Ноима, и мы распрощались окончательно. Последними моими словами были:

— Когда увидишь септарха, скажи ему, что брат очень любит его.

Я взошел на паром.

Через реку переехали очень быстро. Прошло меньше часа, а я уже стоял на чужой для меня земле Глина. Иммиграционные власти сначала обращались со мной довольно грубо, но оттаяли при виде моего паспорта, ярко-красный цвет которого означал мою принадлежность к аристократии. К тому же золотая полоса, наискосок пересекавшая этот документ, свидетельствовала о том, что я из семьи септарха. Мне тотчас выписали визу на неопределенный срок пребывания. Чиновники подобного рода — большущие сплетники. Без сомнения, как только я вышел из конторы, они передали по телефону своему правительству срочное сообщение о том, что принц Саллы находится в их округе, и, полагаю, чуть позже эта новость уже была известна дипломатическим представителям Саллы в Глине, которые незамедлительно передали ее моему брату — к очевидному его неудовольствию.

Напротив таможни находилось отделение Договорного банка Глина, и я обменял там свои деньги на купюры нашего северного соседа. Затем я нанял водителя, который отвез меня на север, в столицу, имеющую название Глейн. Путь до Глейна занял полдня.

Дорога была узкой и извилистой и пересекала унылую местность, где дыханием зимы давно уже смело последние листья с деревьев. Повсюду лежали сугробы грязного снега. Провинция Глин богата лесами. Она основана людьми пуританского склада, которые сочли жизнь в Салле легкой. Очевидно, они почувствовали, что, оставшись на родной земле, вполне смогут поддаться искушению и в чем-то отступить от Завета. Переселенцы пересекли Хаш и обосновались на севере. Суровый народ, населяющий провинцию Глин, создан для тяжелого труда. Как ни бедно сельское хозяйство Саллы, урожаи на полях Глина раза в два, если не больше, хуже, чем у нас. Главными источниками существования местного населения издавна были рыбная ловля, ремесленничество, хитроумные торговые сделки и пиратство. Не будь моя мать родом из Глина, я бы никогда не избрал это место для своего добровольного изгнания. Однако мои родственные связи ничего хорошего мне не принесли…

14

Ночь я провел в Глейне. Этот город, подобно Салле, обнесен стенами, но в остальном мало похож на нее. Салла несет на себе отпечаток изящества и могущества. Здания в нашей столице построены из камня (черного базальта и розового гранита, добываемых в горах), улицы широки, благоустроенны и содержатся в чистоте, по ним прогуливается роскошная толпа. Если не считать нашего обычая вместо окон делать узкие щели, Салла-Сити — открытое, привлекательное место, архитектура которого являет миру дерзновенность и самобытность ее жителей.

Зато этот мерзкий Глейн!.. О!

Глейн выстроен из грязно-желтого кирпича, лишь кое-где отделанного жалким розовым песчаником, крошащимся на мелкие кусочки при малейшем к нему прикосновении. В этом городе нет улиц! Одни переулки. Дома теснятся друг к другу, будто боясь, что нечто нежелательное попытаться впихнуться между ними, стоит им только ослабить свою бдительность. Проспекты Глейна по благоустройству нельзя сравнить даже с водосточными канавами Саллы. Архитекторы Глина создали город в расчете разве что на неприхотливый вкус исповедников, поскольку все в нем кривобокое, неправильной формы, неровное и грубое. Мой брат, который как-то побывал в Глейне с дипломатической миссией, описал этот город, не жалея черных красок, но тогда я посчитал его слова просто проявлением псевдопатриотизма. Теперь же я убедился, что Стиррон был еще довольно мягок в своих оценках.

Да и обитатели Глейна не лучше своего города. В мире, где подозрительность и скрытность являются божественными добродетелями, можно ожидать, что готовность к отказу от тех или иных жизненных благ расценивается как воплощение моральной чистоты. Однако я обнаружил, что добродетельность обитателей Глейна наложила на них крайне неприятный отпечаток: темная одежда, хмурый вид, черные души, неприступные, скрытные сердца. Даже речь свидетельствует об их душевной замкнутости. Язык в Глине тот же, что и в Салле, если не считать особенностей произношения некоторых звуков. Но это не смущало меня, зато ужас вызывал их синтаксис: слова слагались в предложения так, что говорящий нарочито демонстрировал свое самоуничтожение. Мой водитель — парень был родом не из этих мест и казался мне настроенным дружелюбно — доставил меня в гостиницу, где, как он думал, я найду достойный прием. Когда я вошел и сказал: «Нужна комната на ночь и, возможно, еще на несколько дней», — хозяин гостиницы со злобой взглянул на меня, как будто я сказал: «Мне (!) нужна комната», — или что-нибудь, столь же непристойное. Позже я обнаружил, что даже наши обычные вежливые неопределенно-личные высказывания кажутся северянину проявлением неслыханного тщеславия. Я не должен был говорить: «Нужна комната…». Требовалось спросить: «Есть ли здесь свободная комната?». В ресторане не следовало говорить: «Пообедать можно тем-то и тем-то», а нужно было сказать: «Вот блюда, которые выбраны». И так далее и тому подобное. Короче, во избежание категоричности высказывания в речи использовался только затруднительный для говорящего страдательный залог, чтобы избежать греха, заключающегося в публичном объявлении факта своего собственного существования.

Из-за моего неведения хозяин отвел мне самую плохую комнату и заломил за нее вдвое больше обычного тарифа. По моей манере говорить он опознал во мне уроженца Саллы. Зачем же ему быть со мной любезным? Но, подписывая контракт, я вынужден был показать хозяину свой паспорт. Когда он увидел, что его гостем является принц, то едва не задохнулся от изумления. Он настолько смягчился, что спросил: не угодно ли, чтобы в комнату прислали вино, а может быть, и веселую девушку?

Я согласился выпить вина, но отказался от девушки, потому что был еще очень молод и чересчур боялся тех болезней, которые могли таиться в чужеземной плоти. В тот вечер я одиноко сидел в своей комнате, наблюдая, как падает снег за окном, и ощущая себя, как никогда прежде, изолированным от всех людей.

Как никогда прежде…

15

Прошло больше недели, и я, наконец, решился созвониться с родней моей матери. Каждый день, туго завернувшись в плащ от ветра, я часами бродил по городу, удивляясь уродству как людей, так и зданий. Я нашел посольство Саллы и, стараясь оставаться незамеченным, подолгу стоял возле него, не желая, однако, заходить внутрь. Это угрюмое приземистое здание как бы незримо связывало меня с родной землей. Я покупал груды дешевых книг и читал их до глубокой ночи, чтобы получше разузнать о жизни в избранной мной провинции. Здесь была и история Глина, и путеводитель по Глейну, и эпические произведения, посвященные основанию первых поселений к северу от Хаша… и многое другое. Я растворял свое одиночество в вине — но не в том напитке, которое производили в Глине и называли здесь вином. Разве виноградная лоза могла произрастать в такой стуже? Я пил доброе золотистое сладкое вино Маннерана, которое ввозилось сюда в огромных бочках.

Спал я плохо. В одну из ночей мне приснилось, что Стиррон умер и меня разыскивают. Несколько раз в своих снах я видел, как птицерог убивает отца. Это сновидение до сих пор преследует меня — я постоянно вижу его по два-три раза за год. Я писал длинные письма Халум и Ноиму и рвал их, так как они были пропитаны жалостью к самому себе. Я написал также письмо Стиррону, умоляя простить за мое бегство. Но и это письмо я порвал. Когда уже ничто не могло меня утешить, я попросил хозяина прислать девушку. После ее визита я добрый час отмывался, однако на другой вечер попросил прислать другую. Не церемонясь с ними, я всем своим телом и душой кричал «я», «мне», «я», «мне», будто был на исповеди. Я даже несколько раз произносил эти слова вслух. Правда, потом меня преследовали страхи, что хозяин гостиницы обвинит меня в непристойном поведении, однако при встрече он так ничего и не сказал. Даже в Глине с девушками подобного сорта не требуется проявлять вежливость — только такой вывод можно было сделать из всего происшедшего.

Вот так я тратил деньги в столице пуританского Глина, бражничая и распутничая. Когда я стал задыхаться от собственной праздности, то, переборов застенчивость, направился на поиски своих глейнских родственников.

Моя мать была дочерью старшего септарха Глина. Он, как и его сын, наследовавший трон, уже умерли. На престоле сейчас находился племянник моей матери, Труис. Мне казалось преждевременным просить покровительства у моего царственного кузена. Труис, являясь правителем Глина, вынужден считаться не только с родством, но и с государственными интересами, и возможно, он не захочет оказать помощь сбежавшему брату старшего септарха Саллы, чтобы не ухудшать межгосударственных взаимоотношений. Но у меня была тетка Ниолл, младшая сестра матери, которая в свое время частенько бывала у нас в Салла-Сити и с любовью нянчилась со мною, когда я был ребенком. Не поможет ли она мне?

Ее брак как бы символизировал союз власти с богатством. Муж тетки, маркиз Хаш, пользовался огромным влиянием при дворе. Он — в Глине не считалось неподобающим для аристократов заниматься коммерцией — контролировал деятельность богатейшей посреднической палаты. Такие палаты были чем-то вроде банков, но в несколько ином духе. Они одалживали деньги разбойникам, купцам, промышленникам, но под убийственные проценты, и всегда завладевали частью прав собственности на то дело, которое субсидировали. Таким образом, они незаметно просовывали свои щупальца в сотни организаций и добились невообразимого влияния в экономике. В Салле посреднические палаты были запрещены еще столетие назад, но в Глине они преуспевали, став едва ли не еще одним правительственным органом. Я недолюбливал такую систему хозяйствования, но предпочитал присоединиться к ней, чем начать попрошайничество.

В гостинице я разузнал, как пройти к дворцу маркиза. По стандартам Глина это было довольно внушительное здание. К главному корпусу присоединялись два крыла. Рядом находилось гладкое, как зеркало, искусственное озеро. Я не пытался сразу же проникнуть внутрь, а приготовил записку, в которой уведомлял маркиза, что его племянник Кинналл, сын септарха Саллы, находится в Глейне и милостиво испрашивает у него аудиенцию. Найти его можно в такой-то гостинице. Я вернулся в номер и стал ждать. На третий день хозяин гостиницы с выпученными от страха глазами вошел в мою комнату, чтобы сказать, что меня ждет посетитель в наряде придворного маркиза Хаша. Ниолл выслала за мной машину. Меня отвезли в ее дворец, где все было намного богаче, чем снаружи, и она приняла меня в большом зале, искусно обставленном зеркалами таким образом, что создавалась иллюзия бесконечности.

Она сильно постарела за те шесть или семь лет с тех пор, как я видел ее в последний раз. Но мое удивление при виде ее седых волос и морщинистого лица не шло ни в какое сравнение с ее изумлением, что я за столь короткое время превратился из крошечного ребенка в огромного мужчину. Мы обнялись по обычаю Глина, касаясь друг друга только кончиками пальцев. Она принесла свои соболезнования по случаю смерти моего отца и извинения за то, что не посетила церемонию коронации Стиррона. Затем она спросила, что привело меня в Глин. Я объяснил причины моего здесь прибывания, и тетушка не выказала при этом удивления. «Намерен ли я здесь обосноваться на постоянную жизнь?» — Я ответил, что да. «И чем же я собираюсь поддерживать средства к существованию?» — «Работая в посреднической палате ее мужа, — ответил я, — если мне будет предоставлена подобная возможность». Мои планы не показались ей неразумными, однако она спросила, обладаю ли я какими-либо профессиональными навыками, чтобы меня можно было рекомендовать маркизу. На это я ответил, что изучал законодательство Саллы (не упомянув, насколько незавершенным был курс моих занятий) и поэтому могу быть полезным при проведении каких-либо операций палаты в нашей провинции. Я также сказал, что связан узами побратимства с Сегвордом Хелаламом — верховным судьей порта в Маннеране — и способен принести пользу в делах, связанных с этим городом. Наконец, я заметил, что молод, крепок и честолюбив, а посему готов посвятить всего себя делу процветания посреднической палаты, потому что только такое деяние будет для всех нас взаимовыгодным. Эти заявления как будто успокоили тетушку, и она обещала добиться моей встречи лично с маркизом. Покидал я ее дворец полный радужных надежд.

Через несколько дней в гостиницу пришло уведомление о том, что мне нужно предстать в конторе посреднической палате, однако не лично перед маркизом Хаш, а перед одним из его управляющих, неким Сизгаром. Этот человек был до того скользким, что казался прямо маслянистым. У него не было ни бороды, ни бровей, а лысина блестела так, как будто была натерта воском. Сизгар кратко расспросил меня о моей учебе, обнаружив с помощью не более десятка вопросов ничтожность моих знаний и полное отсутствие опыта. Однако об этих моих пробелах в образовании он говорил столь учтиво и дружелюбно, что я уже было решил, что, несмотря на мое невежество, высокородность и родство с маркизом обеспечат мне какую-нибудь должность. Увы, какое благодушие. Я уже вынашивал планы, как буду продвигаться к более высоким постам в этой посреднической палате, когда уловил краем уха слова Сизгара, обращенные ко мне.

— Времена сейчас трудные, это, конечно, ясно вашей милости. К сожалению, вы обратились к нам как раз тогда, когда необходимо проводить сокращение штатов. Предоставление вам работы даст нам немало преимуществ, но мы теперь столкнулись с чрезвычайными затруднениями. Маркиз желает, чтобы вы поняли, что ваше предложение служить интересам Глина было принято с радостью и что он готов принять вас в свою фирму, когда позволит экономическая конъюнктура.

Часто кланяясь и приятно улыбаясь, он вывел меня из своего кабинета, и, прежде чем я сообразил, что со мной окончательно разделались, я оказался уже на улице. Они ничего не смогли дать мне, даже должности пятого помощника поверенного в какой-нибудь деревенской конторе! Как же это стало возможным? Я почти что бросился назад, намереваясь закричать: «Это ошибка, вы все же имеете дело с кузеном вашего септарха и племянником вашего маркиза!». Но они, разумеется, знали об этом и тем не менее захлопнули передо мною дверь! Когда я позвонил по телефону тетушке, намереваясь выразить всю степень своего потрясения случившимся, мне сказали, что она уехала за границу, чтобы скоротать зиму в теплом Маннеране.

16

Постепенно то, что произошло, стало мне ясным. Моя тетка говорила обо мне с маркизом, а тот, наверняка, посовещался с септархом Труисом. Очевидно, после этого маркиз Хаш и пришел к выводу, что предоставление мне какой-либо работы может отразиться на его взаимоотношениях со Стирроном, вернее, на взаимоотношениях между Труисом и Стирроном! Кипя от негодования, я подумал было о том, чтобы прямо пойти к Труису и выразить протест, но вскоре осознал увидел всю тщетность этой попытки, а поскольку моя покровительница Ниолл уехала из Глина именно для того, чтобы избежать повторной встречи со мной, я понял, что дело мое безнадежное. Я был одинок в Глейне. Надвигалась зима. У меня не было в этом совершенно чуждом для меня месте никакого положения. И вся моя высокородность в этом государстве была совершенно бесполезной.

Затем последовали еще более суровые удары судьбы.

Придя как-то утром в Договорный банк Глина взять немного денег на текущие расходы, я узнал, что на мой вклад наложен запрет по требованию главного казначея Саллы, который доказал незаконность перевода капитала в Глин. Потрясая своим царственным паспортом, мне удалось все же выклянчить денег, которых едва хватило на покрытие расходов за проживание здесь в течение семи дней. Оставшаяся часть моих средств была для меня потерянной, и у меня не хватило духа мольбами и увещеваниями вернуть их.

В гостинице меня посетил дипломат из Саллы, мелкий секретаришка, который, то и дело преклоняя передо мною колени и всячески выказывая почтение, напомнил о скорой свадьбе моего брата и сообщил о его желании видеть меня на ней в качестве шафера. Окажись я снова в руках Стиррона, мне больше уже никогда не покинуть Саллу. Я отговорился якобы неотложностью дел, требующих моего пребывания в Глейне как раз в то время, когда в Салле будет свадьба, и попросил передать септарху мои поздравления и глубочайшее сожаление по поводу вынужденного отсутствия. Секретаришка выслушал все это с профессиональным почтением, но я без труда заметил, как сияет он от удовольствия под личиной внешней учтивости. «Я нажил себе неприятности, — как бы говорил он сам себе. — Но он сам охотно помогает мне выпутаться из них».

На четвертый день после этого хозяин гостиницы зашел ко мне и предупредил, что я не могу оставаться в его доме, поскольку мой паспорт аннулирован и я не имею больше в Глине официального статуса.

Это было невероятно. Королевский паспорт, такой, какой был у меня, на всю жизнь и действителен в любой провинции материка Велада, если только нет войны. Сейчас же между Саллой и Глином не происходило вооруженного конфликта.

Хозяин в ответ на мои слова только пожал плечами. Он показал бумагу из полиции с приказом выселить проживающего у него нелегально чужеземца. Через мгновение, словно сжалившись надо мной, он посоветовал обратиться в соответствующее Бюро гражданской службы Глина. Я счел неразумной апелляцию к властям. Мое выселение вовсе не было делом случая, и, появись я в каком-нибудь правительственном учреждении, весьма возможно, что меня арестуют и препроводят через Хаш прямо в объятия Стиррона.

Предвидя такой поворот дела, я не на шутку задумался над тем, как уклониться от правительственных агентов. Теперь я с горечью ощущал отсутствие своих названых брата и сестры. К кому же еще я мог обратиться за помощью и советом? Нигде в Глине не было хоть кого-нибудь, кому я мог бы сказать: «Нависла смертельная опасность и нужна ваша помощь!» Здесь все души были окружены каменными стенами неприступных обычаев. Во всем мире существовали только двое, кому я мог открыться, но они были далеки сейчас от меня. Поэтому я должен сам отыскать способ своего спасения.

«Нужно скрыться», — решил я. Хозяин гостиницы дал мне на сборы несколько часов, после чего я обязан покинуть его дом.

Для начала я сбрил бороду, обменял у одного постояльцев свой королевский плащ на какое-то рубище и заложил доставшееся в наследство от отца кольцо, чтобы иметь хоть немного денег. Оставшиеся пожитки я поместил у себя на спине в виде горба и, вдвое скрючившись, проковылял прочь от гостиницы, прикрыв повязкой один глаз и искривив на сторону рот. Могла ли эта маскировка кого-либо провести, сказать трудно, однако меня никто не арестовал. И, таким образом обезобразив себя, я поплелся из Глейна под холодным моросящим дождем, который вскоре превратился в снег.

17

Как только я оказался за северо-западными воротами (а именно туда привели меня ноги), рядом прогрохотал тяжелый грузовик. Его колеса прокатились по полузамерзшей луже, щедро обдав меня грязной водой. Я остановился, чтобы смахнуть холодные брызги со штанин. Грузовик тоже остановился, из него вылез водитель и, поклонившись, сказал:

— Извините за столь непреднамеренный оборот дела.

Подобная вежливость настолько изумила меня, что я выпрямился во весь рост и перестал кривить черты своего лица. Очевидно, водитель посчитал меня покалеченным согбенным стариком, так как очень удивился такому моему превращению. В ответ на его смех я не знал, что сказать. Тогда он предложил:

— Обогрейтесь! В кабине есть еще одно место. А может, если вам нужно ехать?…

В моем сознании тут же вспыхнула яркая фантазия: он довезет меня до побережья, где я могу попасть на борт какого-нибудь торгового судна, следующего в Маннеран. В этой счастливой тропической стране я бы с радостью сдался на милость отца своей названой сестры…

— Куда вы направляетесь? — спросил я.

— На запад, в горы.

Вот тебе и Маннеран! Но я все равно согласился. Он не предложил мне никакого контракта, и я не потребовал от него того же. Несколько минут мы оба молчали. Я был поглощен тем, как плюхаются колеса грузовика в незаметные глазу заснеженные выбоины, и думал о поминутно возрастающем расстоянии между мной и полицией Глина.

— Вы — чужеземец? — наконец нарушил тишину водитель.

— Да, — односложно ответил я, опасаясь того, что уже объявлена тревога и ведется розыск принца из Саллы. Если водитель решит продолжить разговор, я воспользуюсь плавным неразборчивым говором южан, которому в свое время выучился от Халум. Надеюсь, водитель забыл уже о том, что сначала я говорил с акцентом, характерным для жителей Саллы. — Вы едете с уроженцем Маннерана, который находит вашу зиму очень необычным и тяжелым бременем.

— Что же тогда привело этого человека на наш север? — спросил водитель.

— Улаживание дел об имуществе матери. Она была уроженкой Глейна.

— Адвокаты хорошо обошлись с вами, а?

— Ее деньги растаяли в их руках. У меня же ничего не осталось.

— О, это обычная история. Так вы сейчас на мели?

— Ни гроша в кармане!

— Не отчаивайтесь! Ваше положение легко понять. Мне приходилось бывать в вашей шкуре. Надо подумать, что можно сделать для вас.

Судя потому, что водитель не пользовался столь употребляемым в Глине страдательным залогом, он, должно быть, тоже чужеземец. Повернувшись, чтобы взглянуть на его лицо, я сказал:

— Кажется, вы тоже не из здешних мест?

— Правда.

— У вас необычный акцент, — настойчиво продолжал я. — Вы из какой-то западной провинции?

— О, нет-нет.

— И не из Саллы?… Так откуда же?

— Из Маннерана, — сказал он и искренне рассмеялся. Я же весь покрылся краской стыда и смущения, когда он сказал: — Вы хорошо подделали акцент, друг. Но вам нет нужды стараться обмануть меня.

— В вашей речи совсем не чувствуется маннеранский акцент, — только и мог вымолвить я.

— Очень долго пришлось жить в Глине, вот поэтому в речи все перемешалось.

Я понял, что ни на мгновение мне не удалось его одурачить, но он не делал никаких попыток выяснить, кто же я на самом деле. Казалось, ему было все равно, кто я и откуда родом.

Мы легко разговорились. Он рассказал мне, что является владельцем лесопилки в западной части Глина, в отрогах Хаштора, где растут высокие медовые сосны с желтыми иглами. Вскоре он предложил мне работу лесоруба на его участке. «Плата низкая, — заметил он, — зато очень чистый воздух, никогда не бывает правительственных чиновников, и такие вещи, как паспорт или сертификат, не имеют там никакого значения».

Конечно же, я согласился. Его лесопилка расположена в очень живописном месте над сверкающим горным озером, которое никогда не замерзало, так как подпитывалось теплым ручьем, начинающимся, как говорили, где-то в глубине Выжженных Низин. Грандиозные, покрытые снегом вершины нависали над нами. Неподалеку были расположены Врата Глина — проход из Глина в Выжженные Земли, пересекающий на своем пути угловую часть Вымерзших Низин. На него, хозяина лесопилки и одновременно водителя, работало по найму около сотни людей, грубых сквернословов, безо всякого стыда неизменно выкрикивающих «я» и «мне». Но это были честные и работящие люди! С такими людьми я еще не бывал знаком.

Я рассчитывал остаться здесь на всю зиму, скопить денег и, заработав достаточно, отправиться в Маннеран. Время от времени до нас доходили кое-какие сведения из внешнего мира. Именно так я узнал, что власти Глина разыскивают какого-то молодого принца из Саллы, который, как уверяли, сошел с ума и скитается где-то по стране. Септарх Стиррон хотел, чтобы этот несчастный молодой человек был срочно возвращен на родину для лечения, в котором так нуждался. Полагая, что все дороги и посты окажутся под наблюдением, я продлил свое пребывание в горах и остался там сначала на весну, а затем и на лето. В конце концов, я провел там немногим более года.

За это время я очень изменился. Мы трудились в любую погоду, не покладая рук: рубили огромные деревья, очищали их от сучьев и передавали на лесопилку. Рабочий день длился нескончаемо долго, зато по вечерам было много теплого вина и каждый десятый день к нам привозили компанию женщин из ближайшего городка. Мой вес увеличился чуть ли не наполовину, причем только за счет твердых, как сталь, мускулов, и я даже подрос, обогнав в росте самого высокого лесоруба в округе.

Мои размеры стали объектом общих шуток. Снова отросла моя борода и изменился овал лица, когда исчезла юношеская пухлость. Лесорубы нравились мне больше, чем придворные, среди которых прошли мои прежние годы. Мало кто из жителей гор и лесов мог читать, а уж о вежливости они и слыхом не слыхивали, но это были жизнерадостные и добродушные люди. Их души были в соответствии с телом.

Мне не хотелось бы, однако, чтобы у вас сложилось о них идиллическое представление. Хотя они часто говорили «я» и «мне», но не были людьми с душой нараспашку и не обнаруживали склонности к чистосердечным излияниям. Нет, в этом отношении они строго придерживались канонов Завета и, может быть, были в чем-то даже более скрытными, чем люди образованные. И все же, казалось, что у них более чистые души, чем у тех, кто нарочито пользуется в речи страдательным залогом или неопределенно-личными фразами. Возможно, именно мое пребывание среди них явилось толчком для понимания глубокой ошибочности Завета и посеяло во мне семя ниспровержения его канонов, которому позже землянин Швейц помог пустить глубокие корни.

Я ничего не говорил им о своем происхождении и ранге. Судя по нежности моей кожи, они могли сами догадываться, что мне не приходилось прежде работать. Кроме того, моя манера разговаривать выдавала во мне человека образованного, хотя и необязательно знатного. Но я не желал открывать перед ними своего прошлого, да и никто не домогался этого. Я сказал им только, что родом из Саллы, — об этом все равно неумолимо свидетельствовал мой акцент. Остальное никого здесь не интересовало. Мой наниматель, полагаю, давно догадался, что я, должно быть, тот беглый принц, которого так упорно ищет Стиррон. Но он ни разу не показал виду, что знает об этом. Впервые за всю свою жизнь моя личность была отделена от моего королевского статуса. Я перестал быть лордом Кинналлом, вторым сыном септарха, я был просто Даривалем, здоровенным лесорубом из Саллы.

Это превращение многому меня научило. Я никогда и раньше не разыгрывал из себя этакого чванливого, задиристого молодого аристократа. То, что я — только второй сын септарха, в некоторой степени прижимает меня. Однако я не мог не ощущать себя отличным от обычных людей. Мне прислуживали, кланялись, меня обхаживали и баловали; со мною разговаривали мягко и оказывали формальные знаки почитания даже тогда, когда я был ребенком. Ведь я все же — сын септарха, то есть, другими словами, сын монарха, так как септархи являются наследственными правителями, династии которых можно проследить с момента заселения заселения Борсена людьми. Правящие династии существовали и на самой Земле как в цивилизованных странах, так и у древних народов, вплоть до раскрашенных вождей в доисторические времена. И я был частью этой династической цепи, представителем королевского рода, в чем-то поставленным выше других самими обстоятельствами своего рождения. Но в этом горном лагере лесорубов я пришел к пониманию того, что короли не являются помазанниками божьими. Скорее, они вознесены над толпой волей людей, и эти же люди могут скинуть гордеца в глубокую пропасть. Стиррона свергли бы во время восстания. Если бы его место занял тот мерзкий исповедник, из Старого Города, разве он не занял бы место в династической последовательности правителей, а Стирона не повергли бы в прах? И разве сыновья того исповедника не стали бы гордиться своей кровью, как гордился я, хотя их отец был никем почти всю свою жизнь, а своего деда они даже не помнят? Я знаю, что в сагах будет говориться, что благоволение богов снизошло на этого исповедника и вознесло тем самым и его, и все его потомство, сделав их навеки святыми. Однако, я прозрел и увидел незамутненным взором, что такое королевская власть. Потеря сословных привилегий позволила осознать, что я не более, чем просто человек среди людей, и таким был всегда. И кем мне дано стать, зависит только от природных моих качеств и устремлений, а не от дарованного случаем ранга.

Благодаря такому разительному изменению самосознания пребывание в горах стало казаться мне не изгнанием, а своего рода наградой. Мечты о спокойной жизни в Маннеране оставили меня. Я скопил денег больше, чем требовалось для оплаты проезда, но пропало стремление покинуть эти места. И не столько страх перед арестом удерживал меня среди лесорубов, сколько любовь к чистому, прозрачному, студеному воздуху Хашторов, к моему трудному ремеслу и привязанность к окружавшим меня, пусть и грубым, зато настоящим людям. Я оставался там все лето и всю осень, и вот уже наступила снова зима, а я не помышлял даже о том, чтобы уйти.

Может быть, я оставался бы в горах до сих пор, однако случилось так, что мне пришлось бежать. В один из мрачных зимних дней, когда небо стало серо-стальным и нависла угроза метели, прибыли шлюхи из поселка, что сулило нам вечером веселье. На этот раз среди них была новенькая. Ее произношение свидетельствовало о том, что она родом из Саллы. Как только женщины очутились среди мужчин, я хотел было улизнуть, но новенькая уже заметила меня и, чуть не задохнувшись от изумления, взвизгнула:

— Взгляните-ка вон на того, девочки! Да это же наш пропавший принц!

Я рассмеялся и стал всех убеждать, что она пьяная или чокнутая, но раскрасневшиеся щеки невольно выдали меня.

Лесорубы как-то по-новому посмотрели на меня. Принц? Принц? Так ли это? Они стали перешептываться между собой, толкаясь и перемигиваясь. Почуяв опасность, я объявил, что мне нравится эта женщина, и увел ее прочь. Когда мы остались наедине, я попытался было убедить ее, что она ошиблась. «Никакой я не принц, — сказал я, — а простой лесоруб». Но девка твердо стояла на своем.

— Когда лорд Кинналл шествовал в похоронной процессии, — твердо заявила она, — я вот этими глазами рассмотрела его! И он — это вы!

И чем больше я возражал, тем убежденнее становилась она. Мои уверения не поколебали ее. Даже когда я обнял девчонку, она из-за обуявшего ее страха оставалась холодна и безучастна.

В тот же вечер, когда веселье закончилось, ко мне подошел наш хозяин, серьезный и встревоженный.

— Одна из девчонок как-то странно говорила о тебе, — начал он. — Если правда то, о чем она трезвонит, ты подвергаешь себя опасности, приятель. Когда она вернется домой, эта новость мгновенно распространится по поселку, и, без сомнения, здесь сразу же появится полиция.

— Значит, бежать?

— Это как ты сочтешь нужным, — пожал плечами хозяин. — Пока что розыски принца продолжаются. Если ты — он, от властей здесь тебя некому будет защитить!

— Ну что ж, тогда на рассвете…

— Сейчас! — твердо сказал хозяин. — Пока девчонка отсыпается…

Он сунул мне в руку пачку денег — намного больше, чем был должен за последний период работы. Я собрал свои скудные пожитки, и мы вместе вышли на воздух. Ночь была безлунной, неистово бушевала пурга. В свете нашего фонаря заискрились снежинки. Мой хозяин молча отвез меня вниз по склону, мимо поселка, откуда приехали девушки, и вывез на проселочную дорогу, по которой мы проехали несколько часов. Заря застала нас в южной части центрального округа Глина, неподалеку от реки Хаш. Мы остановились в деревне под названием Клек. В этом продуваемом всеми ветрами месте маленькие каменные домики были окружены необозримыми заснеженными равнинами. Оставив меня в кабине, хозяин пошел в первый из домиков. Через мгновение он вышел из него в сопровождении сморщенного человечка, оживленно размахивающего руками. С его помощью мы прошли к домику, который разыскивал мой хозяин. Владельцем его был фермер по имени Стамвиль — светловолосый мужчина почти такого же роста, как и я, с выцветшими, когда-то голубыми, глазами и извиняющейся улыбкой. Может быть, он стоял в каком-то родстве с моим хозяином или, что более вероятно, был у него в долгу — я так и не узнал об этом. Так или иначе, крестьянин с готовностью отозвался на просьбу моего хозяина и принял меня в качестве своего постояльца. Хозяин на прощание обнял меня и исчез в снежном вихре. Больше я уже никогда не встречал его. Надеюсь, боги добры к нему, потому что он был очень добр ко мне.

18

Домик состоял из одной большой комнаты, разгороженной на несколько частей тонкими занавесками. Стамвиль нацепил еще одну занавеску и дал мне солому для матраца — мое жилье было готово. Под крышей домика нас было семеро: я, Стамвиль, его жена — изможденная крестьянка, которая по моему твердому убеждению могла бы сойти за его мать, трое их детей — двое мальчиков, которым до возмужания оставалось уже недолго, девушка-подросток и, кроме того, ее названая сестра. Все жильцы этого убогого дома были веселыми, невинными и верными людьми. Хотя им ничего не было известно обо мне, они тотчас же приняли меня в члены своей семьи, как будто я был их родственником, неожиданно возвратившимся из дальних странствий. Я не был подготовлен к той легкости, с которой они приняли меня, и сперва приписывал ее каким-то обстоятельствам, вернее, обязательствам, которые наложил на них мой прежний хозяин. Но оказалось, что это не так. Они были добры по своей природе, никогда ничего не выспрашивали, не отличались подозрительностью. Я ел за одним столом с ними, сидел вместе с ними у очага, участвовал в их развлечениях. В каждый пятый вечер Стамвиль наполнял огромное выдолбленное из дерева корыто горячей водой, и я мылся вместе с его семьей, причем одновременно в корыте было двое или трое.

Можете себе представить, каково мне было тереться о пикантные округлости дочери Стамвиля и ее названой сестры. Вероятно, я мог бы порезвиться с любой из них, стоило только захотеть, но меня сдерживала боязнь нарушить законы гостеприимства. Позже, поближе познакомившись с образом жизни и нравами крестьян, я узнал, что как раз мое воздержание было выражением своего рода неблагодарности. Девушки были в полном соку и, конечно, испытывали вожделение, а я пренебрегал ими. Но я понял это после того, как покинул дом Стамвиля. У этих девушек, должно быть, сейчас уже взрослые дети. Надеюсь, они простили меня за отсутствие галантности.

Я платил за свое жилье. Работы в крестьянском хозяйстве почти не было, так как стояла зима. Приходилось только расчищать домик от снега и поддерживать огонь в печи. Никто из домочадцев не проявлял любопытства в отношении меня. Они не только не задавали мне вопросов, но и, я в этом уверен, даже не имели намерения задавать их. Да и остальные жители деревни не совали свой нос в мои дела, но присматривались ко мне, хотя и не больше, чем к любому незнакомцу.

Иногда в деревню попадала газета, и тогда она переходила из рук в руки, пока все не прочитывали ее. После этого газету клали на полку в винной лавке, стоящей у входа на деревенский базар. Зайдя как-то в лавку, я просмотрел замызганные и захватанные листы, и узнал о некоторых событиях прошедшего года. Так, я прочел, что свадьба моего брата Стиррона состоялась в намеченный срок с соответствующей помпой. Со старой пожелтевшей бумаги на меня смотрели его озабоченные глаза на осунувшемся лице. Рядом с ним была сияющая невеста, но я, как ни старался, не мог разглядеть черты ее лица. Из газет я узнал, что существовала напряженность в отношениях между Глином и Креллом. Все началось с рыбной ловли в спорных прибрежных районах. Дело дошло до того, что в пограничных стычках начали погибать люди. Мне было жаль, что генерал Кондорит, сектор границы которого находится между Креллом и Глином, был лишен возможности хоть каким-нибудь образом втянуть Саллу в конфликт. Морское чудовище, покрытое золотистой чешуей и имеющее длину, в десять раз превышающую человеческий рост, видели в заливе Шумар рыбаки из Маннерана. В том, что они доподлинно его видели, они дали страшную клятву в Каменном Соборе. Старший септарх Трайша, про которого говорили, что он — старый кровожадный бандит, отрекся от престола и ныне жил в церкви высоко в западных горах в качестве простого исповедника паломников, направляющихся в Маннеран. Вот, пожалуй, и все новости. Я не нашел упоминания о себе. Наверное, Стиррон утратил интерес ко мне и отказался от намерений изловить меня и вернуть в Саллу.

Возможно, теперь не очень опасно предпринять попытку убраться из Глина.

Однако, как мне не терпелось выбраться поскорее из этой лесистой провинции, где от меня отвернулись родственники, а совершенно чужие люди отнеслись с любовью, две вещи удерживали меня. Во-первых, я намеревался остаться у Стамвиля до тех пор, пока не смогу помочь управиться с весенними работами, тем самым отплатив ему за доброту ко мне. А во-вторых, я не осмеливался пуститься в столь опасный путь, не побывав у исповедника: ведь если вдруг случится какое-то несчастье, мой дух воспарит к богам, все еще полный горькой отравы. В этой деревушке не было священника, и жители ее исповедовались у странствующих монахов. Зимой странники появлялись довольно редко, и поэтому с начала прошедшего лета, когда один из монархов посетил лагерь лесорубов, я был вынужден оставаться без отпущения грехов. Я ощущал необходимость выговориться.

Но вот прошла последняя зимняя вьюга, одевающая каждую ветку сказочным ледяным нарядом, и сразу же наступила оттепель. Все растаяло. Клек оказался окруженным океаном грязи, что, однако не мешало приезду исповедника на разболтанном старинном краулере. Он обосновался в старом, заброшенном деревенском бараке, к которому притащилось по невылазной слякоти деревенских жителей. Я отправился к нему на пятый день после его появления, когда очереди стали не такими длинными. В течение двух часов я освобождал себя от накопившегося бремени, открыв перед священником, кто я, и не утаив от него свой новый взгляд на монархов. Я рассказал ему о горестях и поведал о желаниях, которые подавлял в себе. Очевидно, моя исповедь оказалась чересчур тяжела для неповоротливых мозгов странствующего монаха. Исповедник пыхтел и потел не меньше, чем я, извергающий на него потоки слов. К концу исповеди он дрожал и едва не потерял способность говорить. Интересно, а где сами исповедники могут избавиться от бремени всех тех грехов и печалей, которые они впитывали от своих клиентов? Им запрещено говорить обычным людям что-либо из того, о чем они узнали во время исповеди. И есть ли у исповедников исповедники, которым они могут сообщить то, о чем нельзя сказать никому другому? Я не понимаю, как исповедник может выдержать без чьей-либо помощи ту лавину печали, которую обрушивают на него ежедневно его клиенты.

Итак, я очистил свою душу, теперь следует дождаться посева, до которого оставалось совсем уже недолго. Времени на созревание урожая в суровом климате Глина отводится немного. Приходится сажать семена в почву еще до того, как зима полностью ослабит свою хватку, чтобы захватить каждый луч весеннего солнца. Стамвиль подождал немного, боясь что после оттепели снова закружит жестокая вьюга, а затем, хотя земля представляла собой вязкую жижу, он и его домочадцы вышли на работу, чтобы засеять поле хлебными злаками, посадить в огороде овощи, а в палисаднике — пряные цветы.

Согласно обычаю, сеять выходили обнаженными. Увидев, как все раздеваются, я с удивлением спросил:

— Зачем в такое холодное время выходить в поле совершенно нагими?

— Грязь очень скользкая, — объяснила названая сестра дочери Стамвиля,

— и голую кожу легче отмыть, чем отстирать одежду.

Посев занял восемь дней. На девятый, пожелав Стамвилю и его семье хорошего урожая, я покинул деревню Клек и начал свое путешествие к побережью.

19

Один из соседей Стамвиля в первый день подвез меня в своей телеге. Почти весь второй день я шел пешком, третий и четвертый мне удалось проехать верхом, а пятый и шестой пришлось снова идти пешком. Было еще холодно, но воздух был уже весенним, почки на деревьях набухали. Возвращались перелетные птицы.

Я сделал большой крюк, обойдя Глейн, чтобы не подвергаться излишнему риску, и, насколько мне помнится, без особых происшествий быстро добрался до Бьюмара — главного морского порта Глина и второго по численности населения города в этом государстве.

Он не так уродлив, как Глейн, хотя вряд ли в нем можно найти что-нибудь привлекательное. Сразу же по прибытии я узнал, что пассажирское сообщение между Глином и южными провинциями прекратилось три месяца назад из-за нападений пиратов, базирующих в Крелле. А так как Глин и Крелл ведут ныне необъявленную войну, добраться до Маннерана можно лишь транзитом через Саллу; но подобный шаг едва ли следовало расценить иначе, как самоубийство. Деньги у меня были. Я нашел себе комнатку в доме, где была таверна поблизости от гавани и несколько дней провел, собирая различные слухи о положении на море. Хотя пассажирское сообщение было отменено, торговое мореплавание, как с удивлением обнаружил я, не прекращалось, так как он него зависело благосостояние Глина. Караваны торговых судов, хорошо вооруженных, продолжали ходить строго по расписанию. Хромой моряк, чья комната располагалась рядом с моей, рассказал как-то (после того как основательно подогрелся голубым вином из Саллы), что купеческий караван выйдет из гавани в ближайшую неделю и что его наняли на одно из судов. Я уже было задумал напоить его допьяна и позаимствовать документы, как это делается в рассказах о пиратах для детей, но подвернулся сам собой менее драматичный способ — я выкупил его контракт.

Сумма, которую я предложил ему, была больше той, которую он мог заработать, плывя в Маннеран и обратно, поэтому моряк был счастлив взять деньги и позволить мне занять его место. Мы провели всю ночь, обсуждая его обязанности на судне, поскольку я ничего не знал о морской службе. К наступлению утра я по-прежнему ничего не знал, но уже понимал, каким путем смогу имитировать тот минимум осведомленности, без которого пребывание на судне вряд ли станет возможным.

Без всяких помех я взошел на борт судна на воздушной подушке с низкими бортами, тяжело нагруженного товарами из Глина. Проверка документов была чисто формальной. Я получил ключи от каюты и неплохо устроился. В первые дни добрую половину работ, порученных мне, удавалось выполнять либо глядя, как это делают другие, либо опираясь на собственную интуицию. Все остальное я делал кое-как, и вскоре мои коллеги-моряки признали во мне «халтурщика», однако своим знанием они не делились с офицерами. Какая-то солидарность все же есть среди низших чинов. А, кроме того, порученную мне работу, хоть и с грехом пополам, но я выполнял! Я еще раз убедился в правомерности своего мрачного мнения о людях, которое сложилось за время моего отрочества среди аристократов. Моряки, подобно лесорубам и крестьянам, относились друг к другу искренне и добродушно, чего я никогда не встречал среди тех, кто более неукоснительно придерживался Завета. Ту работу, которую я еще не мог выполнить сам, обычно они делали за меня, а я стремился освободить их от тяжелого физического труда, и все шло хорошо. Я драил палубы, чистил фильтры и проводил бесконечные часы, дежуря у орудий, чтобы своевременно отразить нападение пиратов. Но мы прошли мимо опасных берегов Крелла без происшествий и плыли вдоль покрытой уже весенней зеленью Саллы.

Нашим первым пунктом назначения был Кофальон, крупнейший порт Саллы. Стоянка продлится пять дней. Меня это тревожило. Нанимаясь на судно, я не знал, что планировалась остановка в каком-то из пунктов моей родины. Сначала я решил притвориться больным и не выходить на палубу, пока мы будем стоять в Кофальоне. Затем я отверг такое решение, как трусливое, уговорив себя, что мужчина должен часто проверять себя опасностями, если хочет оставаться настоящим мужчиной. Поэтому я смело погрузился в кутежи и распутство вместе со своими товарищами, полагаясь на то, что время сильно изменило мое лицо и вряд ли кто узнает пропавшего брата септарха Стиррона в грубой одежде моряка в таком городе, как этот. Игра вышла на славу — меня не разоблачили за эти пять дней.

Из газет и подслушанных разговоров я узнал о происшедшем за те полтора года, что не был в Салле. Стиррона, я понял, народ считает хорошим правителем. Он провел свою страну через голодную зиму, закупив в Маннеране дополнительно пищевые продукты на очень выгодных условиях. После страшной осени и зимы, нашим фермерам стало везти больше. Налоги были сокращены. Люди казались довольными жизнью. Жена Стиррона родила ему сына, лорда Дарива, который теперь стал наследником престола старшего септарха. Теперь ожидали рождение еще одного сына. Что касается лорда Кинналла, брата септарха, то о нем ничего не говорили. Он был забыт, как будто его никогда и не было.

Мы делали еще остановки: несколько — в южной Салле, несколько — в северной части Маннеранна, и в назначенное время пришли в огромнейший морской порт на юго-востоке нашего материка — в священный город Маннеран, столицу провинции, носящей то же название. И именно в Маннеране я начал жизнь заново.

20

Маннеран — страна, которой покровительствуют боги. Воздух здесь теплый и свежий, весь год напоенный благоуханием цветов. Зимние холода не проникают так далеко на юг, и маннеранцы, когда им хотелось увидеть снег, отправлялись в туристические вояжи к вершинам Хашторов и с удивлением рассматривали необычное белое холодное вещество, которое в других землях в морозное время года отнюдь не было в диковинку.

Теплое море, омывающее Маннеран с востока и юга, дает столько пищи, что ею можно прокормить полматерика, а на юго-западе расположен столь же обильный дарами моря залив Шумар. Войны редко затрагивали Маннеран, защищенный щитом гор от народов, живущих к западу от него, и отделенный от своего соседа на севере Саллы величественным руслом реки Войнн. Много раз мы пытались напасть на Маннеран со стороны моря, но у нас не только не было каких-либо успехов, но и надеяться на успех не приходилось! Когда Салла серьезно бралась за оружие, ее противником всегда был Глин.

Сам же город Маннеран получил как бы особое божественное благословение. Он располагается в наилучшей естественной бухте на всем материке Велада, образованной двумя противоположными горными отрогами, направленными у входа в нее таким образом, что не требуется волнорезов и корабли легко становятся в ней на якорь.

Эта гавань служит одним из наиболее мощных источников процветания всей провинции. Она является главным связующим звеном между восточными и западными провинциями, поскольку через Выжженные Низины торговые пути не проложены. А поскольку наша планета бедна натуральным горючим, то воздушное сообщение так и не получило особого развития. Поэтому корабли из девяти западных провинций проходят на восток через залив Шумар к порту Маннерана, а маннеранские корабли регулярно курсируют к западному побережью.

Гавань Маннерана — единственное место на нашей планете, где в толпе можно встретить людей из всех тринадцати провинций и где одновременно можно увидеть все тринадцать флагов. И благодаря этому неиссякаемый поток богатств оседает в сундуках маннеранцев. К тому же внутренние округа этой провинции богаты плодородными почвами, вплоть до самых склонов горной гряды Хаштор, которые в этих широтах свободны от снега, и только вершины, как я уже говорил, покрыты вечным льдом. На фермах в Маннеране собирают по два-три урожая в год. Наконец, маннеранцы имеют свободный доступ к Влажным Низинам, где выращивают наиболее причудливые и высоко ценимые фрукты и специи. Неудивительно, что те, кто любит роскошь, стремятся сюда, чтобы попытать счастья.

И, словно этих подарков судьбы им недостаточно, маннеранцы убедили весь мир, что живут в наиболее священном месте на Борсене, и приумножают свои доходы содержанием святилищ, которые являются приманкой для паломников. Скорее, Трайш должен был стать местом паломничества, поскольку именно там находятся первые поселения наших предков и учрежден Завет.

Действительно, имеется несколько мест поклонения в Трайше, и жители Запада, слишком бедные, чтобы совершить паломничество в Маннеран, посещают их. Однако Маннеран учредил себя в качестве святая святых, причем в этом ему помогли внутренняя убежденность и энергичная реклама. В этом заключается определенная доля иронии, поскольку маннеранцы обращаются с Заветом с гораздо большей вольностью, чем жители остальных тринадцати провинций. Жизнь в тропическом климате определенно размягчила их сердца, и они открывают свои души друг другу в такой степени, что это могло бы служить поводом для остракизма в Глине или Салле. И все же у них есть Каменный Собор, где случаются, как указано в достоверных источниках, чудеса и где, как предполагают, боги выступали во плоти всего семьсот лет назад. Каждый надеется, что в День Поименования его ребенок получит свое взрослое имя именно в Каменном Соборе. Со всего континента люди стекаются для участия в этом празднике к огромной выгоде хозяев гостиниц. Должен вам заметить, что я сам получил свое взрослое имя в Каменном Соборе.

21

Когда мы прибыли в Маннеран и портовые грузчики принялись разгружать корабль, я получил расчет, покинул корабль и отправился в город. В конце причала я остановился, чтобы получить пропуск из порта у маннеранских чиновников.

— Сколько времени вы проведете в городе? — вежливо поинтересовались у меня, и я также вежливо ответил, что намерен пробыть в городе только три дня, хотя моим истинным намерением было устроиться здесь на всю оставшуюся жизнь.

До этого я дважды бывал здесь: первый раз в раннем отрочестве, когда меня связали узами побратимства с Халум, второй раз в семилетнем возрасте в День Поименования. В памяти немного осталось от тех посещений. Запомнились бледно-розовый, зеленоватый и голубой цвет зданий, бурная вечнозеленая растительность, темный торжественный интерьер Собора. И теперь, по мере того как я удалялся от берега, воспоминания обрушивались на меня и яркие картины детства снова стали проходить перед моим затуманенным взором. В отличие от северных городов Маннеран выстроен не из камня, а из особого искусственного гипса, который затем раскрашивают пастельными красками. В результате каждая стена как бы присоединяет свой голос к общему радостному праздничному хору, воспевающему изысканность архитектуры. День был солнечным, яркие солнечные зайчики весело играли на стенах и в окнах домов. От света слепило глаза, и мне пришлось прищуриться.

Маннеранские архитекторы придают большое значение декоративным украшениям зданий: балюстрадам, служащим для ограждения балконов, с причудливым орнаментом, ярким лепным карнизам, витиеватым ажурным решеткам на окнах. Глазу северянина сначала это кажется безвкусным нагромождением кричащей пустой роскоши, однако постепенно город предстает перед ним во всей своей элегантности, изяществе и соразмерности. Кроме того, повсюду много растительности: деревья стоят рядами на каждой стороне улицы, вьющиеся растения, выращиваемые в ящиках, свисают с подоконников, вдоль тротуаров разбиты цветочные клубы, дворы полностью скрыты высокими кустарниками и кронами экзотических деревьев. Все это вместе представляет собой сочетание буйства растительности джунглей и строгой продуманности городской планировки. Маннеран во многих отношениях замечательный город!

Однако невыносимая жара совершенно измучила меня. Душный зной обволакивал улицы. Воздух был влажным и тяжелым. Я чувствовал жару почти на уровне осязания. Она хватала и душила. Казалось, сожми воздух в кулак и из него потечет влага. Это был удушливый, насыщенный испарениями зной. Я промок насквозь. На мне была грубая, тяжелая, серая матросская роба, из тех что обычно носили зимой на борту торговых судов, плывущих из Глина. А в Маннеране стояло душное весеннее утро. Три десятка шагов в этой пышущей жаром атмосфере — и я был готов сорвать с себя одежду и идти дальше обнаженным.

Телефонная справочная дала мне адрес Сегворда Хелалама, отца моей названой сестры. Я нанял такси и поехал по этому адресу. Хелалам жил в прохладном тенистом пригороде, где среди огромных домов сверкали озера. Высокая кирпичная стена защищала его дом от любопытных взглядов прохожих. Я позвонил у ворот и стал ждать. Такси не уезжало, как будто водитель был уверен в том, что меня немедленно отсюда прогонят. Голос, скорее всего, какого-нибудь дворецкого поинтересовался, кто я, и я ответил:

— Кинналл Дариваль из Саллы, побратим дочери верховного судьи Хелалама, желает встретиться с отцом его названой сестры.

— Лорд Кинналл умер, — равнодушно сообщили мне, — а вы — обманщик.

Я позвонил еще раз.

— Взгляните-ка на это и решите сами, умер ли он. — С этими словами я поднял до уровня телеобъектива свой королевский паспорт, который так долго прятал. — Перед вами Кинналл Дариваль, и будет очень нехорошо, если вы не пустите его к верховному судье.

— Паспорт можно украсть. Паспорт можно подделать.

— Откройте ворота!

Ответа не было. Я позвонил в третий раз, и на этот раз невидимый дворецкий сказал, что сейчас же вызовет полицию, если мне заблагорассудится продолжать в том же духе. Водитель такси, стоящего по другую сторону улицы, вежливо кашлянул. Я не ожидал подобного оборота дел. Так что же, возвращаться в город, найти жилье и написать Сегворду письмо с просьбой о свидании, приложив документированное свидетельство того, что я жив?

По чистой случайности я был избавлен от подобных хлопот. Подъехал роскошный черный экипаж, какими обычно пользуется только высшая аристократия, и из него вышел Сегворд Хелалам, верховный судья маннеранского порта. Тогда он был на вершине своей карьеры и шел с поистине королевским изяществом.

Был он невысок, но хорошо сложен, голова правильной формы, румяное лицо, благородная грива седых волос, взгляд цепкий и целеустремленный. Его ярко-голубые глаза были полны скрытого огня, строгость взгляда компенсировалась теплой, приветливой улыбкой. В Маннеране его считали человеком мудрым и уравновешенным.

Я тотчас же бросился к нему с радостным возгласом: «Названый отец!».

Обернувшись, он изумленно посмотрел на меня и между мной и верховным судьей мгновенно выросли двое рослых молодых людей, сидевших вместе с ним в экипаже. Очевидно, они посчитали меня наемным убийцей.

— Ваши телохранители могут не беспокоиться, — начал я, едва сдерживая радость. — Разве вы не в состоянии узнать Кинналла из Саллы?

— Лорд Кинналл умер в прошлом году, — быстро ответил Сегворд.

— Это для него самого очень печальная новость, — сделал я попытку сострить.

С этими словами я распрямился, придавая себе подобающий принцу вид впервые со времени злополучного ухода из столицы Глина, и сделал такой яростный жест в сторону охранников судьи, что они не выдержали и расступились. В последний раз этот человек видел меня на коронации моего брата. С тех пор прошло два года, и за это время последние следы детства сошли с моего лица. За год, проведенный на лесоповале, стали более могучими как мои плечи, так и все тело. Зимние вьюги обветрили мое лицо, а за недели плавания в море я приобрел унылый и неопрятный внешний вид. Волосы спутаны, а борода взлохмачена. Постепенно взор Сегворда уловил эти превращения, и он уверился в том, что мои слова правдивы. Неожиданно он бросился ко мне и обнял с таким пылом, что от удивления я чуть не свалился на землю. Он выкрикивал мое имя, а я — его. Затем ворота отворились, он быстро провел меня внутрь, и предо мною вырос величественный дворец кремового цвета. Цель моих странствий была достигнута!

22

Меня провели в красивое помещение и сказали, что оно будет моим. Пришли две девушки-служанки и стащили с меня пропитанную потом одежду. Они повели меня, непрерывно хихикая, к огромной кафельной ванне, вымыли и надушили, причесали кое-как голову и бороду, при этом позволяя себе немного пощипывать и похлопывать мое тело. Они принесли мне одежду из прекрасной ткани, такую, какой мне не доводилось носить со дня моего отсутствия при дворе. Она была белая и приятная на ощупь, хорошо сидела и освежала тело. Затем они предложили мне украшения: тройное кольцо с вставленным в него (как я позднее узнал) осколком пола Каменного Собора, а также сверкающую подвеску из трех кристаллов, экспортируемых из Трайша, на кожаном ремешке. Наконец, после нескольких часов приведения себя в надлежащий вид я был допущен к верховному судье. Сегворд принял меня в комнате, которую называл своим рабочим кабинетом, но на самом деле это огромный зал, достойный дворца септарха, где он мог бы восседать на троне, как монарх.

Я ощутил некоторую досаду, вызванную такими его притязаниями, так как Судья не был не только царственных кровей, но и не принадлежал к высшим кругам аристократии. У него не было никакого положения в обществе, пока его не назначили на эту высокую должность, выведшую его на дорогу известности и принесшую богатство.

Я сразу же спросил о своей названой сестре Халум.

— У нее все в порядке, — ответил судья. — Только вот душа омрачена известием о смерти названого брата.

— А где она сейчас?

— Отдыхает на острове в заливе Шумар, где у нас есть небольшая дача.

Я ощутил мороз по коже.

— Она замужем?

— К сожалению для всех, кто ее любит, нет…

— А хоть есть кто-нибудь?

— Нет, — печально покачал головой Сегворд. — Она, кажется, предпочитает сохранить целомудрие. Конечно, Халум еще очень молода. Когда она вернется, Кинналл, вероятно, вы сможете уговорить ее. Пора бы подумать о замужестве, так как сейчас она вполне могла бы выйти замуж за прекрасного лорда, тогда как через несколько лет ее смогут опередить более юные соперницы.

— Когда она собирается вернуться с этого острова?

— Это может произойти в любой момент, — сказал верховный судья. — Как она поразится, когда обнаружит вас здесь, Кинналл!

Я спросил его относительно сообщений о моей смерти. Он ответил, что еще год назад прошел слух, что я сошел с ума и пустился странствовать, беспомощный, больной, страждущий. Сегворд улыбнулся, как бы говоря, что ему хорошо известна причина моего бегства из Саллы и что он не видит в этом ничего безумного.

— Затем, — продолжил он, — появилось сообщение, что лорд Стиррон послал своих представителей в Глин, чтобы они привезли вас для лечения. Халум очень боялась за вашу безопасность в то время. А еще позже, когда прошло лето, один из министров вашего брата сообщил, что вы, блуждая зимой в Хашторах, попали в такую метель, из которой не смог бы выбраться ни один человек.

— Но, конечно, тело лорда Кинналла не было обнаружено, и его так и оставили гнить в Хашторах вместо того, чтобы привезти в Саллу и достойно похоронить.

— Нет, никаких сообщений о том, что тело было найдено, не поступало.

— Тогда, очевидно, — усмехнулся я, — тело лорда Кинналла пробудилось ранней весной и отправилось на юг, словно призрак. Теперь же оно предстало перед вами, верховный судья!

— Очень внушительный призрак! — захохотал Сегворд.

— Хотя и усталый.

— Что же приключилось с вами в Глине?

— Холод и стужа, причем под этим я подразумеваю не только погоду.

Я рассказал ему о том, как пренебрежительно обошлись со мной родственники моей матери, поведал о своем пребывании в горах и об всем остальном. Выслушав меня, он захотел узнать о моих планах в Маннеране. На это я ответил, что у меня нет другого плана, кроме как найти какое-нибудь почтенное предприятие и преуспеть в той или иной должности, жениться и осесть в Маннеране, так как Салла закрыта для меня, а Глин вряд ли чем может меня соблазнить. Сегворд многозначительно кивнул. Здесь, сказал он, в его конторе сейчас свободна должность секретаря. Работа эта приносит малые доходы и сулит еще меньший престиж, и было бы абсурдно просить принца королевских кровей Саллы согласиться ее принять, но все же это чистая работа, с прекрасными возможностями продвижения. Она может послужить трамплином, пока я привыкну к образу жизни в Маннеране. Поскольку я о другом и не помышлял, то тут же дал свое согласие. Я сказал, что, несмотря на свое высокое происхождение, в сущности стал совсем другим человеком. Вся моя аристократичность теперь в прошлом, и с этим уже покончено, как и с детскими фантазиями.

— То чего здесь можно добиться, — сказал я рассудительно, — зависит только от личных достоинств, а не от обстоятельств рождения и связей.

Это, разумеется, было чистейшей болтовней. Вместо того чтобы извлечь выгоду из своей высокородности, я стремлюсь наживать капитал на том, что являюсь названым братом дочери верховного судьи порта, а эта связь стала для меня возможной только потому, что я родился в королевской семье. Личные же достоинства абсолютно ни при чем!

23

Ищейки с каждым днем все ближе окружают меня.

Вчера я долго бродил по окрестностям и обнаружил в направлении к югу от своего пристанища свежий след гусениц краулера, глубоко отпечатавшийся на сухой и хрупкой поверхности красного песка. А сегодня утром, праздно прогуливаясь возле места, где собираются птицероги, — гонимый, возможно, каким-то самоубийственным импульсом — я услыхал гудение в небе и, взглянув вверх, увидел над головой пролетающий военный самолет с опознавательными знаками Саллы. Воздушные корабли в этом районе нечастая вещь! Самолет стал снижаться, кружась, наподобие птицерога, но я прижался к изъеденной ветрами скале и, думаю, остался незамеченным.

Возможно, я ошибаюсь относительно целей этих вторжений. На краулере могла ехать группа охотников. Самолет мог совершать просто тренировочный полет. Но, думаю, все-таки я не ошибаюсь. Если и есть здесь охотники, то охотятся они на меня. Сеть вокруг меня затягивается все туже. Я должен постараться писать быстрее и более кратко. Слишком многое из того, что мне нужно сказать, недосказано, и, боюсь, меня найдут, а я еще не закончу свою исповедь. Стиррон, дай мне хоть несколько недель!

24

Верховный судья порта является одним из высших чиновников в Маннеране. Его юрисдикции подлежит вся коммерческая деятельность в столице. Если возникают споры между купцами, они обращаются в суд, и решения суда действительны для представителей всех провинций. Так что капитан из Глина или Крелла, купец из Саллы или с запада — все они должны подчиняться решениям, когда стоят перед лицом верховного судьи, без права апелляции в суд своей родной провинции. Но будь Сегворд Хелалам только арбитром в купеческих дрязгах, вряд ли он добился бы того влияния, которым пользовался сейчас. Сотни лет на эту должность возлагались и другие обязанности, кроме вынесения судебных вердиктов. Только верховному судье дано право регулировать, сколько иностранных судов, ежегодно заходящих в гавань Маннерана, скажем, из Глина, либо Саллы, либо Трайша смогут получить разрешение на торговлю. Благосостояние почти всех провинций Борсена зависит от решения Сегворда. Поэтому его обхаживают септархи, наделяют дарами, осыпают милостями и похвалами в надежде, что он разрешит их провинции послать в Маннеран хоть одно лишнее, незапланированное судно.

Таким образом, верховный судья выполняет роль своего рода экономического фильтра материка Велада, открывая или закрывая рынки сбыта товаров по своему усмотрению. И делает он это, повинуясь не своим капризам, а с учетом экономической конъюнктуры и степени интенсивности перетекания богатств из одной страны в другую. Поэтому невозможно переоценить значимость его в нашем обществе.

Должность эта не является наследственной, хотя и назначают на нее пожизненно. Смещен верховный судья может быть только после сложной и запутанной, а потому редко применяемой процедуры отзыва с должности. Таким образом, энергичный судья, такой, например, как Сегворд Хелалам, может стать более могущественным в Маннеране, чем сам старший септарх. В любом случае система власти, основанная на правлении септархов, находится в Маннеране в упадке. Два престола из семи остаются свободными последние сто лет, если не больше, а те, кто занимают оставшиеся пять, уступили большую часть своих прерогатив гражданским служащим, став не более чем церемониальными фигурами. Старший септарх еще сохраняет некоторые остатки былого величия, но он обязан совещаться с верховным судьей порта по всем вопросам, касающимся экономики, а сам судья столь часто вмешивается в деятельность правительства Маннерана, что, по правде говоря, трудно определить, кто является правителем, а кто — гражданским служащим.

На третий день моего пребывания в Маннеране Сегворд взял меня с собой в здание суда подписать контракт на предоставление мне работы. Я, выросший во дворце, был потрясен видом штаб-квартиры правосудия порта; что меня поразило, так это не богатство (которого, кстати, и не было), а огромные размеры.

Широкое здание из желтого кирпича, четырехэтажное, массивное и приземистое, казалось, простиралось на целых два квартала от порта в сторону центра города. За обшарпанными столами в комнатах с высокими потолками сидела целая армия клерков, которые корпели над бумагами и шелестели бланками. Душа моя содрогнулась от мысли, что именно так я буду проводить все свои дни. Сегворд вел меня по нескончаемому коридору, принимая на ходу знаки почтения со стороны работающих. То и дело он останавливался, чтобы с кем-то поздороваться, глянуть на незаконченный отчет, посмотреть на панель, где отмечалось перемещение каждого судна, находящегося на расстоянии трехдневного перехода до Маннерана. Наконец мы вошли в анфиладу прекрасных комнат, расположенных вдали от суеты и суматохи, которые я только что наблюдал. Показав мне прохладную великолепную комнату, примыкающую к его кабинету, Сегворд сказал, что именно здесь я буду работать.

Соглашение, которое я подписал, мало чем отличалось от контракта, предлагаемого исповедником. Я обязался не раскрывать никому ничего из того, что узнаю при выполнении своих обязанностей, под страхом ужасных наказаний. Со своей стороны суд порта обеспечивал меня работой на всю жизнь, гарантировал постоянное увеличение жалования и различные прочие привилегии, о каких принцы обычно не беспокоятся.

Я быстро обнаружил, что не рискую стать всеми забытым чернильным червем. Как и предупреждал Сегворд, жалованье мое было низким, а ранг в бюрократической иерархии ничтожным, ответственность же на меня возлагалась немалая. По сути я был его личным секретарем.

Все секретные сообщения, направляемые верховному судье для просмотра, сначала попадали на мой стол. Моя задача заключалась в том, чтобы отсеять несущественные бумаги и подготовить краткий обзор остальных документов, кроме тех, которые, по моему мнению, были настолько важными, что их нужно было переправлять судье. Если судья порта являлся в своем роде экономическим фильтром материка Велада, я был фильтром такого фильтра, поскольку он читал только те бумаги, с которыми я считал нужным его ознакомить. Судья принимал решения, основываясь на тех данных, которыми именно я его снабжал.

Как только мне это стало ясным, я понял, что Сегворд направил меня по пути к большой Власти в Маннеране.

25

Я с нетерпением ожидал возвращения Халум с острова в заливе Шумар. В течение двух лет у меня не было общения с назваными братом и сестрой, а исповедники не могли их заменить. Я очень мучился от того, что не могу, как бывало, сидеть допоздна с Халум и Ноимом и что нам теперь не дано открывать друг перед другом свои души. Ноим был где-то в Салле, и я не знал точно где, а Халум, хотя и ожидалось, что вот-вот вернется, так и не появилась ни в первую неделю моего пребывания в Маннеране, ни во вторую.

В один из дней третьей недели я рано покинул судебное присутствие, почувствовав себя плохо из-за сильной влажности и еще от усталости, вызванной стремлением как можно лучше справляться со своей новой ролью. Меня отвезли в имение Сегворда. Проходя через центральный зал по пути в свою комнату, я увидел в его дальнем конце высокую стройную девушку, закалывающую в свои темные волосы золотистый цветок. Я не мог различить черты ее лица, но сомнений у меня не было, и я с радостью закричал:

— Халум!

С этими словами я бросился через весь зал к девушке. Она обернулась на мой возглас, нахмурилась и… я изумленно остановился. Что означали эти строго поджатые губы и вопросительно изогнутые брови? Это было лицо Халум

— темные глаза, гордый взгляд, тонкий нос, твердый подбородок, рельефные скулы — и все же это лицо было каким-то незнакомым. Неужели два года так сильно изменили ее? Главными различиями между Халум, какой я ее помнил, и женщиной, на которую сейчас смотрел, были выражение лица, наклон бровей, трепетание ноздрей, изгиб рта, как будто вместе с этим изменилась ее душа. Были также и другие, менее значительные признаки, но их можно было приписать воздействию времени либо слабости моей памяти. Сердце мое учащенно билось, пальцы дрожали и страшный жар смущения все более охватывал меня. Может быть, следовало бы подойти к незнакомке и извиниться, но ноги отказывались мне повиноваться.

— Халум? — сказал я неуверенно хриплым голосом.

— Ее еще здесь нет, — звук напоминал падающий снег. Этот голос был более низким, чем у Халум, — более звучным и более холодным.

Я был поражен. Она так похожа на Халум, как будто они близнецы. Я знал, что у Халум есть сестра, но она еще ребенок — у нее даже не сформировались груди! Неужели Халум скрывала от меня, что у нее есть сестра-близнец или сестра, которая немного старше ее. Но сходство было ошеломляющим. Я читал когда-то, что на Старой Земле были известны способы создания искусственных существ из химикалий, сходство которых с каким-нибудь реальным лицом могло обмануть даже родную мать или любовника, и в этот момент меня легко было убедить, что эта технология, пройдя сквозь века, сквозь бездну космоса, возродилась и у нас, и что поддельная Халум, стоящая передо мной, — сотворенный дьяволом фантом.

— Простите мою глупую ошибку, — начал мямлить я. — Вас так легко принять за Халум.

— Это часто случается.

— Вы ее родственница?

— Дочь брата верховного судьи Сегворда.

Имя ее было Лоимель Хелалам. Халум никогда не говорила мне о своей двоюродной сестре, а если и говорила, то я не помню этого. Как странно, что она утаила от меня существование своего зеркального отражения? Я назвал девушке свое имя, и Лоимель сказала, что много слышала обо мне. Черты ее лица и поза несколько смягчились, а холодный голос немного оттаял. Что же касается меня, то я оправился от первого потрясения и даже воодушевился, так как Лоимель была красивой. Она вызывала желание — и в отличие от Халум — не была недоступной. Я мог, глядя на нее, убедить себя, что это настоящая Халум, и мне даже удалось обмануть себя отчасти и заставить воспринимать ее голос, как голос Халум. Вместе мы бродили по залу, разговаривали. Я узнал, что Халум приедет сегодня вечером и что Лоимель здесь для того, чтобы устроить ей сердечную встречу. Я также узнал кое-что и о самой Лоимель, так как, следуя неблагоразумной моде многих маннеранцев, она охраняла свою душу и личность не так строго, как северяне. Она сказала мне, сколько ей лет, — на год старше Халум (а также и меня). Она рассказала, что не замужем, только недавно отвергла домогательства отпрыска одной очень знатной семьи, правда, обедневшей. Она объяснила свое сходство с Халум тем, что их матери были двоюродными сестрами. Еще через пять минут, когда мы уже ходили, взявшись за руки, она намекнула, что верховный судья давным-давно вторгся на брачное ложе своего старшего брата, поэтому на самом деле она сводная сестра Халум, а не двоюродная. Она рассказала мне еще о многих тайнах семьи Хелаламов.

Но я мог думать только о Халум! О Халум! Лоимель существовала для меня лишь как отражение облика моей названой сестры. Через час после нашей встречи мы были уже в моей спальне. Я убеждал себя, что это — Халум, но тут же ужаснулся своим фантазиям: ведь это запрещено. Меня даже бросало в жар от мысли осквернить плоть своей названой сестры… Но разум тут же убеждал меня, что я имею дело с девушкой по имени Лоимель.

В тот вечер моя названая сестра наконец-то вернулась с острова в заливе Шумар и заплакала от счастья, увидев меня живым и к тому же в Маннеране. Когда она стояла рядом с Лоимель, я снова поражался их удивительному сходству, хотя талия Халум была стройнее, а вырез на платье Лоимель более глубок. И все же казалось, что эти тела вылеплены по одной и той же модели. Однако поразительно различались их глаза, являющиеся, по словам поэтов, светильниками, излучающими внутренний свет души. Излучение, которое исходило от Халум, было нежным, ровным и мягким, как первые лучи солнца, пробившиеся сквозь утренний туман. От глаз Лоимель веяло холодом, своей неприветливостью они напоминали угрюмый зимний полдень. Переводя взор с одной девушки на другую, я быстро сформулировал интуитивное заключение: Халум — чистая любовь, а Лоимель — откровенное «я». Но я, придя в ужас, тотчас отказался от этого приговора. Я ведь еще не знал Лоимель! Пока я знал только то, что она открытая и уступчивая. И я не имел права ставить ей это в вину.

Два года нисколько не состарили Халум. Они, напротив, навели на ее блеск красоту, и теперь ее очарование стало еще более ощутимым. Она сильно загорела и в своей короткой тунике казалась бронзовой статуей. Черты ее лица стали более угловатыми, что придало ей пикантность и почти что мальчишеский облик. Двигалась она плавно и грациозно. Дом был полон незнакомых мне людей, пришедших поздравить ее с возвращением домой. Обняв меня, она ушла, и я остался с Лоимель. Но к концу вечера я заявил о своих правах названого брата и отвел Халум в свою комнату со словами:

— Нам нужно выговориться, за эти прошедшие два года много воды утекло.

Мысли хаотически теснились в голове: как рассказать ей в немногих словах обо всем, что случилось со мной, как узнать, что делала она эти года? Я был не в состоянии упорядочить свои мысли. Мы сидели, глядя друг на друга, на почтительном расстоянии, на том же самом диване, на котором я всего лишь несколько часов тому назад испытал близость с ее сестрой, притворяясь перед самим собой, что это Халум. Мы обменялись натянутыми фразами.

— С чего же начать? — сказал я, и в то же самое мгновение она произнесла эти же слова. А затем я услыхал свой собственный голос, который спросил безо всякого предисловия: считает ли Халум возможным, что Лоимель примет меня в качестве своего мужа?

26

Сегворд Хелалам поженил нас в Каменном Соборе в самый разгар лета, после нескольких месяцев подготовительных ритуалов и очищений. Мы соблюдали предписанные обычаем обряды, так как на этом настоял отец Лоимель, человек очень набожный. Ради него нам пришлось испытать целый ряд суровых исповедей. День за днем, стоя на коленях, я изливал душу некоему Джидду, наиболее знаменитому и самому дорогостоящему исповеднику в Маннеране.

После этого я и Лоимель отправились в паломничество в девять святилищ Маннерана. Там я тратил свое скудное жалованье на свечи и ладан. Мы даже свершили древнюю, редко практиковавшуюся ныне церемонию, известную под названием Смотрины, то есть я и она как-то на заре отправились на уединенный пляж в сопровождении Халум и Сегворда и, укрывшись от их глаз за особым пологом, предстали друг перед другом нагими, чтобы потом никто из нас не мог сказать, что вступая в брак один из будущих супругов скрыл какой-то дефект.

Обряд бракосочетания был грандиозным событием. В нем участвовали певцы и музыканты. Мой побратим, вызванный из Саллы, выступал в роли поручителя и на правах шафера соединил нас кольцами. Старший септарх Маннерана, высохший старик, посетил нашу свадьбу — этой чести удостаивались лишь верхушка местной аристократии. Мы получили поистине бесценные подарки. Среди них была золотая чаша с инкрустацией необычайно драгоценными камнями, изготовленная на какой-то иной планете. Ее прислал мой брат Стиррон вместе с сердечным посланием, выражавшим сожаление в том, что государственные дела требуют, чтобы он оставался в Салле. Поскольку я пренебрег его свадьбой, неудивительно, что он пренебрег моей. Но что меня поразило, так это дружественный тон его письма. Не ссылаясь на обстоятельства моего исчезновения из Саллы, но вознося благодарение небу за то, что слух о моей смерти оказался ошибочным, Стиррон передавал мне свое благословение и просил вместе с женой приехать в его столицу с визитом. По-видимому, он узнал, что я намерен постоянно жить в Маннеране и поэтому уже не буду его соперником. И следовательно, теперь он может снова питать ко мне теплые, братские чувства.

Я часто удивлялся, и до сих пор удивляюсь, почему Лоимель благосклонно отнеслась ко мне. Она только что отвергла одного из принцев своей страны, так как он был беден. Я же, хоть и являюсь братом септарха, но нахожусь сейчас в изгнании и к тому же почти нищ! Почему же она предпочла меня? Из-за обходительного ухаживания? Но этого я при всем желании не мог сделать. Я еще молод, а потому неловок и скован. В надежде на то, что я стану богат и добьюсь большой власти? Но ставка на это пока весьма необоснованна. Из-за моей внешности? Безусловно, мне не приходится стыдиться своей внешности, но Лоимель не так глупа, чтобы пойти за меня только из-за широких плеч и могучих мускулов. Кроме того, даже во время самой первой встречи с нею я не проявил себя искусным любовником, да и потом вряд ли доставлял ей особое наслаждение. В конце концов, я пришел к заключению, что были две причины, из-за которых Лоимель взяла меня в мужья. Во-первых, она была одинока, а потому обеспокоена тем, что отвергнутый жених продолжит домогательства ее руки. В супружестве она видела тихую гавань, возможность обрести покой. К тому же я силен, красив и в жилах моих течет кровь монархов. А во-вторых, Лоимель, завидуя Халум во всем, поняла, что выйдя за меня замуж, она приобретет то единственное, чем Халум никогда не будет обладать.

Причина же, по которой я просил руки Лоимель, была очень простой и недвусмысленной. На самом деле я любил Халум. Лоимель же имела облик моей любимой. Халум была запретна для меня, и поэтому я взял ту, которая так на нее похожа. Глядя на Лоимель, я волен был думать, что вижу Халум. Обнимая Лоимель, я мог внушить себе, что обнимаю Халум. Когда я предложил этой женщине себя в качестве мужа, то не испытывал любви к ней и имел причины думать, что и она, может быть, не чувствует особо расположения ко мне. Кроме того, я не без оснований предполагал думать, что и впоследствии не смогу полюбить ее. И все же меня влекло к Лоимель, как к наиболее близкому заменителю объекта моих истинных вожделений.

Браки, заключенные на основе таких побуждений, редко бывают удачными. Нашей любви так и не суждено было расцвести. Мы начали, как чужие, и чем дольше делили наше ложе, тем больше отдалялись друг от друга. По правде говоря, я женился не на той женщине, которую знал и видел перед собой, а на той, которую воображал себе. Но в реальном мире моей женой была Лоимель, и это вынуждало нас жить вместе.

27

Тем временем я изо всех сил трудился в своем кабинете над тем, что поручал мне судья. Каждый день огромная стопа докладов и сообщений ложилась на мой стол, и ежедневно я пытался решать, что должно дойти до Сегворда, а чем ему можно пренебречь. Поначалу, естественно, у меня не было достаточно опыта, чтобы выносить правильные суждения. Верховный судья мне помогал, хотя, правда, оказывали мне помощь и некоторые старшие чиновники, прекрасно понимающие, что они гораздо больше приобретут, служа мне, чем пытаясь мешать моему неизбежному росту по службе. Я с большим усердием отдавался своему новому поприщу и уже к середине лета действовал столь уверенно, как будто провел на этой работе лет двадцать.

Большинство материалов, предлагаемых на рассмотрение верховному судье, было сплошной чепухой. Я быстро научился определять такого рода бумаги. Часто достаточно было лишь взглянуть на первую страницу. О многом мне говорил стиль сообщений. Человек, который не умеет ясно изложить свои мысли, едва ли способен предложить что-либо, достойное для рассмотрения. Стиль — это человек! Если изложение тяжеловесное и сбивчивое, то таков же и образ мыслей автора, а в этом случае чего стоят его суждения о деятельности портовой Судебной Палаты. Банальный ум порождает банальные рассуждения. Мне и самому приходилось писать немало бумаг, обобщая и давая в сжатом виде сообщения, имевшие определенную ценность. Все, чему я научился в области литературного письма, заложено в годы службы у верховного судьи. Мой стиль, естественно, отражает мои человеческие качества, а я всегда хотел быть искренним, непредвзятым, старался сообщить даже больше, чем другим хотелось на самом деле узнать. Следы этих качеств я нахожу в собственной прозе. У нее немало недостатков, но написанное мной мне нравится, ибо, хотя и у меня самого немало недостатков, я тем не менее собой вполне доволен.

Очень скоро я осознал, что наиболее могущественный человек в Маннеране по сути является марионеткой, которым управляю я. Я решал, какими делами следует заниматься верховному судье. Я выбирал, с какими прошениями он должен ознакомиться. Я давал ему краткие объяснения, на которых основывались его решения. Сегворд совсем не случайно позволил мне заполучить такую власть. Кому-то ведь все равно необходимо исполнять скрытые от постороннего глаза обязанности, которые теперь возложены на меня. До моего приезда в Маннеран эту работу делал комитет в составе трех распорядителей, каждый из которых не прочь был когда-нибудь занять место верховного судьи. Боясь этих людей, Сегворд устроил так, что им были представлены более значительные с виду должности, но с меньшей ответственностью. И на их место он поставил меня. Его единственный сын умер еще в детстве. Все его покровительство распространялось лишь на меня. Из любви к Халум, но и не пренебрегая собственными интересами, он предпочел сделать бездомного принца из Саллы одной из главенствующих фигур в Маннеране.

Все, уже задолго до того, как об этом догадался я, прекрасно поняли степень моего влияния. Многочисленные принцы присутствовали на свадьбе не из почтения к семье Лоимель, а для того чтобы заслужить мою благосклонность. Приветливые слова Стиррона подразумевали, что я, принимая решения, не буду проявлять враждебности к Салле. Несомненно, мой царственный кузен Труис из Глина теперь со страхом думал, догадываюсь ли я, что именно благодаря ему все двери в домах моих родственников замкнулись передо мной. Он также прислал мне на свадьбу роскошный подарок. Поток даров не оскудевал и после брачной церемонии. Постоянно продолжали преподносить всякие красивые подношения те, чьи интересы были связаны с деятельностью портовой Судебной Палаты. В Салле мы расценивали такие подарки не иначе, как взятки. Но Сегворд заверил меня, что в Маннеране взятки ничуть не портят репутацию, пока не влияют на объективность принятых решений. Теперь я понял, как, имея довольно скромное жалованье судьи, Сегворд мог себе позволить вести образ жизни, более приличествующий монархам. По правде говоря, я на самом деле выбросил из головы все мысли о взятках и, исполняя свои служебные обязанности, в каждом отдельном случае старался проявить объективность.

Вот так сложилась моя жизнь в Маннеране. Я овладел секретами ведения дел в Судебной Палате порта, развил в себе способности к коммерческой деятельности, ощутил стратегию и тактику морской торговли и умело служил верховному судье. Я жил среди принцев, судей и богачей. Я приобрел небольшой, но роскошный дом поблизости от дворца Сегворда и вскоре нанял строителей, желая расширить его. Я посещал религиозные церемонии только в Каменном Соборе, что возможно лишь для сильных мира сего, и исповедоваться ходил к самому Джидде. Я был принят в избранное атлетическое общество и проявил свое искусство в метании оперенного копья на стадионе Маннерана. Когда следующей ранней весной я посетил Саллу, Стиррон устроил мне такой прием, словно я был септархом Маннерана. Брат ни словом не обмолвился о моем бегстве из Саллы. Он был дружелюбен, хотя и несколько сдержан. Своего первого сына, который родился в ту осень, я назвал его именем.

Вскоре у меня родились еще два сына, Ноим и Кинналл, и две дочери, Халум и Лоимель. Мальчики были здоровыми и крепкими телом. Девочки, похоже, не уступят в свои зрелые годы в красоте своим тезкам. Мне доставляло большое удовольствие быть главой семьи. Я страстно мечтал о том времени, когда смогу взять сыновей на охоту в Выжженные Низины или в поход по быстрым горным рекам. Пока же я ездил на охоту без них, и гарпуны многих птицерогов украшали стены моего дома.

Лоимель, как я уже говорил, оставалась для меня чужой. Не следует надеяться, что удастся проникнуть в душу жены столь же глубоко, как в душу названой сестры, но тем не менее, несмотря на соблюдаемую нами сдержанность, все же хочется хоть как-то приобщиться к внутреннему миру того, с кем живешь. Однако мне было доступно только тело Лоимель! Тепло и готовность, с которыми она встретила меня во время нашего знакомства, быстро исчезли, и она стала так же холодна, как северянки из Глина. Однажды в любовном пылу с губ моих соскользнуло «я», как когда-то при встречах с продажными девками. Моя Лоимель тут же дала мне пощечину и оттолкнула от себя. С каждым годом мы все более удалялись друг от друга. У нее была своя жизнь, у меня — своя, и через некоторое время мы уже и не пытались преодолеть разделяющую нас пропасть. Она очень любила музыку, обожала купаться и загорать на солнце. Лоимель отличалась фанатичной набожностью. Мне же нравилось охотиться, заниматься спортом, играть со своими мальчиками и, конечно же, работать. Мы изменяли друг другу. Это был очень холодный брак, однако мы практически не ссорились, так как не были достаточно близки для этого.

Ноим и Халум были со мной почти все это время, что служило для меня огромным утешением.

В Судебной Палате мой авторитет и круг обязанностей росли из года в год. Я не получил повышения, и ни на грош не увеличилось жалованье, однако все в Маннеране знали, что именно я управляю решениями Сегворда. Я прямо наслаждался неиссякаемым потоком «подарков». Постепенно Сегворд стал передавать свои полномочия мне. Он целые недели проводил в своем имении на острове в заливе Шумар, а я подписывал и составлял документы от его имени. Когда мне исполнилось двадцать четыре года, а ему уже было за пятьдесят, он полностью уступил мне свои полномочия. Поскольку я не был уроженцем Маннерана, мне было невозможно занять место верховного судьи в случае смерти Сегворда. Однако он устроил так, что его преемником был назначен дружески настроенный ко мне, но довольно никчемный Нольдо Калимоль, который понимал, что фактическая власть будет в моих руках.

Вы правы, если считаете, что моя жизнь в Маннеране была легкой и беззаботной. Я наслаждался властью и богатством. За одной безоблачной неделей проходила другая, и хотя ни одному человеку не дано изведать полного счастья, у меня не было особых причин для неудовлетворенности. Неудачу со своим браком я воспринял очень спокойно, в таком обществе, как наше, глубокая любовь между мужем и женой встречается довольно редко. Что же касается другой моей печали — безнадежной любви к Халум, то я глубоко упрятал ее внутрь себя, и когда она мучительно поднималась на поверхность моей души, я утешался визитами к исповеднику Джидду.

Вот так, без особых событий, я дожил бы до конца своих дней, если бы в мою жизнь не вошел землянин Швейц.

28

Земляне резко посещали Борсен. До Швейца я встречал всего лишь двоих

— обоих еще в те дни, когда мой отец был септархом. Первый был высоким рыжебородым мужчиной, посетившим Саллу, когда мне было пять лет. Он был заядлым путешественником и перебирался с планеты на планету ради собственного удовольствия. Перед тем как прибыть в Саллу, он пересек в одиночку Выжженные Низины, причем, пешком! Помню, как сосредоточенно изучал я его лицо и фигуру, пытаясь найти знаки инопланетного происхождения — лишний глаз, может быть, рога, щупальца, копыта…

Разумеется, не обнаружив ничего подобного, я, не таясь, высказал свои сомнения в том, что он родом с Земли. Стиррон, имея предо мной преимущество в два года школьных знания, сказал язвительно в ответ на это, что все планеты в мире, включая нашу собственную, заселены людьми с Земли, а потому любой землянин выглядит точно так же, как и мы. Тем не менее, когда при дворе через несколько лет объявился еще один землянин, я снова все еще старался обнаружить у него щупальца и клыки. Этот рослый добродушный человек со слегка смуглой кожей был ученым и собирал наши дикие растения, а также изготовлял чучела животных для какого-то университета в дальнем конце Галактики. Отец взял его с собой в Выжженные Низины, чтобы добыть птицерога. Я умолял взять и меня, но был выпорот за свое нытье.

Я мечтал о Земле. Я рассматривал в книгах изображение голубой планеты со многими материками и огромной, покрытой оспинами Луны, и думал: «Вот откуда мы все произошли. Это — начало всех начал!» Я читал о государствах и народах Старой Земли, о войнах и природных катаклизмах, о культурных памятниках и национальных трагедиях, о выходе к звездам и покорении их. Было время, когда я воображал себя землянином, родившемся на древней планете чудес и перенесенным на Борсен в детстве в обмен на настоящего сына септарха. Мне хотелось иметь хоть какой-нибудь предмет с Земли, — черепок, кусок камня, старинную реликвию — в качестве осязаемой связи с планетой, с которой разбрелось человечество. И мне очень хотелось, чтобы еще какой-нибудь землянин очутился на Борсене. Я бы задал ему тысячу вопросов и выпросил для себя хоть что-то, имеющее отношение к Земле. Но никто больше не появлялся. Я вырос, и моя одержимость прошла.

Затем на моем пути встретился Швейц.

Он был коммерсантом, как, впрочем, и многие другие земляне. В то время, когда я познакомился с ним, он был на Борсене представителем инопланетной фирмы-экспортера. Швейц продавал промышленные изделия, а покупал меха и специи. Прибыв в Маннеран, он оказался вовлеченным в конфликт с местным импортером мехов с северо-западного побережья, который пытался всучить Швейцу партию низкокачественного товара по более высокой, чем было заранее оговорено, цене. Швейц возбудил дело, которое было передано в Судебную Палату. Случилось это примерно три года назад, почти сразу после ухода в отставку Сегворда Хелалама.

Обстоятельства конфликта были ясны как день, и в решении суда не приходилось сомневаться. Один из судей низшего ранга удовлетворил иск Швейца и приказал импортеру удовлетворить законные требования обманутого землянина. Обычно я не занимаюсь подобного рода делами. Но когда материалы разбирательства были переданы верховному судье Калимолю для формальной проверки, предшествующей утверждению приговора, я увидел, что истцом является землянин.

Меня охватило искушение. Давнишний интерес к землянам снова проснулся во мне. Мне страстно захотелось переговорить со Швейцом. Что я надеялся у него узнать? Ответы на те вопросы, которые мучили меня, когда я был мальчиком? Найти ключ к разгадке того, что неумолимо влечет людей к звездам? Или я просто ищу очередное развлечение в моей абсолютно безмятежной жизни?

Я попросил, чтобы Швейц пришел ко мне в контору.

Он вошел в мой кабинет почти бегом. Быстрая, энергичная фигура в одежде крикливых цветов и модного покроя. Улыбаясь весело, он в знак приветствия хлопнул меня по ладони, потом уперся кулаками в мой стол, постоял так несколько секунд, отошел на несколько шагов и стал расхаживать по комнате.

— Да сохранят вас боги, ваша милость! — воскликнул он.

Я подумал о его странном поведении, о его сходстве с туго заведенной пружиной, отметил пристальный взгляд, свидетельствующий о беспокойстве по поводу вызова к могущественному чиновнику, пожелавшему обсудить дело, которое, как ему намекали, он уже выиграл. Однако позже я узнал, что его манера поведения отражала неугомонность натуры, а не вызывалась сиюминутной напряженностью.

Он был среднего роста, поджарым — ни жиринки под рыжевато-коричневой кожей. Волосы цвета темного меда спадали прямыми прядями на плечи. Яркие озорные глаза и быстрая лукавая улыбка как бы излучали мальчишеский задор. Динамичный энтузиазм его уже тогда очаровал меня. Однако молод он не был. На лице уже обозначились первые возрастные морщины, а волосы, хотя и густые, уже начали редеть на макушке.

— Садитесь, — сказал я — его прыжки досаждали мне — и задумался, с чего начать разговор. О чем спросить его, прежде чем он заикнется о Завете и замкнет губы? Расскажет ли он о себе и о своей планете? Есть ли у меня право влезать в душу чужеземца таким способом, на который я в жизни бы не отважился, имея дело с человеком с Борсена? Посмотрим! Любопытство подстегивало меня. Я поднял пачку документов, касающихся его дела. Поскольку он печально покосился на нее, я поторопился сказать:

— Сначала о делах. Решение суда удовлетворяется. Сегодня верховный судья Калимоль поставит свою печать, и в течение месяца вам будет выплачено то, что причитается.

— Приятные слова, ваша милость.

— Этим завершается официальная часть вашего визита.

— Такая быстротечная встреча? — удивился он. — Кажется, вряд ли была необходимость в вызове только для того, чтобы обменяться несколькими словами, ваша милость.

— Нужно признать, — улыбнулся я, — что вас сюда вызвали обсудить другие вопросы, совсем не касающиеся вашего иска.

— Что? Что, ваша милость? — он, казалось, был сбит с толку и поэтому встревожился.

— Хотелось бы поговорить с вами о Земле, чтобы удовлетворить праздное любопытство бюрократа, — начал я. — Разве нельзя? Не соблаговолите ли поговорить со мной об этом, раз деловые вопросы уже улажены? Вы знаете, Швейц, у нас всегда существовала тяга к Земле и землянам.

Чтобы установить с ним некоторый контакт — он все еще выглядел хмурым и недоверчивым, — я рассказал ему о тех двух землянах, которых встречал ранее, и о детской убежденности, что они должны разительно отличаться от нас своим видом. Он расслабился, не без удовольствия выслушал меня и еще до того, как я кончил, сердечно рассмеялся.

— Клыки! — воскликнул он. — Щупальца!

Он провел пальцами по своей руке.

— Неужели вы на самом деле, ваша милость, думали что земляне такие причудливые существа? Клянусь всеми богами, ваша милость, я хотел бы иметь на своем теле что-нибудь необычное, чтобы позабавить вас!

Я морщился каждый раз, когда Швейц говорил о себе в Первом Лице. Его небрежные непристойности портили то настроение, которого я пытался достичь. Хотя я делал вид, что ничего не случилось, Швейц сразу же осознал свою ошибку и, вскочив, обеспокоенно произнес:

— Тысячу извинений, ваша милость! Иногда ваша грамматика забывается… понимаете, когда нет длительной привычки к ней…

— Не стоит беспокоиться, — поспешно остановил я его.

— Вы должны понимать, ваша милость, что старые навыки отмирают с трудом и, пользуясь вашим языком, иногда впадаешь в грех выражаться более естественным образом, даже несмотря на…

— Конечно же, Швейц. Этот грех легко простить, — и, желая подбодрить его, я подмигнул. — Кроме того, я человек взрослый. Вы что думаете, меня так легко шокировать? — Я преднамеренно прибег к вульгарному словечку «я», чтобы он почувствовал себя свободнее. Уловка сработала. Он сел, успокоился, но в то утро уже не пробовал говорить со мной естественным для него образом. По сути, Швейц был очень осторожен в выражениях еще долгое время, правда, до тех пор, пока такие вещи не стали несущественными в наших взаимоотношениях.

Затем я попросил его рассказать о Земле — нашей общей отчизне.

— Планета небольшая, — начал он. — Очень далеко отсюда. Задушенная своими собственными древними отходами. Ее небеса, воды и суша отравлены ядами двух тысяч лет легкомыслия и перенаселения. Страшное место!

— Неужели в самом деле страшное? — изумился я.

— Нечто привлекательное еще осталось. Но совсем немного, так что похвастаться нечем. Немного деревьев тут и там. Невысокая трава. Озера. Водопад. Долина. Большей частью планета представляет собой выгребную яму. Землянам очень часто хочется воскресить своих далеких предков, а затем задушить их. За то, что они не брали в расчет грядущие поколения. Они заполонили собой весь мир и исчерпали все его ресурсы.

— Значит, земляне создают империи в небесах, чтобы убежать от грязи в своем собственном доме?

— В общем-то, да. Хотя бы частично, — кивнул Швейц. — Там было столько миллиардов людей. И все, у кого хватило сил, покинули Землю. Но все-таки это нечто большее, чем просто бегство. Здесь и жажда постижения нового, и неудержимая тяга к путешествиям, и неутоленное желание начать все заново. Создать новые и более лучшие миры для людей! Целое ожерелье таких планет наброшено на лоно небес!

— Ну а те, кто не мог уйти? — спросил я. — На Земле до сих пор еще остались миллиарды людей? — Я подумал о материке Велада с его скудным населением в сорок-пятьдесят миллионов.

— О, нет-нет. Она теперь почти пуста. Планета — призрак. Разрушенные города, растрескавшиеся дороги. Там живет очень мало людей. И с каждым годом все меньше рождается.

— Но вы родились там?

— В Европе, — кивнул Швейц. — Не приходилось, правда, видеть Землю добрых лет тридцать. С четырнадцати лет.

— Но вы совсем не выглядите таким старым? — вырвалось у меня.

— Имелось в виду земное летоисчисление, — объяснил землянин. — По вашему же исчислению это соответствует тридцати годам.

— Такой же возраст, — я показал на себя. — Тоже пришлось покинуть свою родину до возмужания, — я говорил гораздо более свободно, чем надлежало бы, но не мог сдержать себя. Я вытащил сюда этого Швейца и теперь ощущал потребность предложить ему что-то в обмен.

— Пришлось покинуть Саллу еще мальчиком, чтобы поискать удачу в Глине. Но судьба приласкала меня только в Маннеране. Похоже, Швейц, мы с вами — оба странники.

— Значит, между нами есть что-то общее.

— Почему вы покинули Землю?

— По тем же самым причинам, что и все остальные. Чтобы отправиться туда, где воздух еще чист и где у человека есть еще хоть какая-то возможность стать кем-то. Всю свою жизнь там, на Земле, проводят только те, кто не может не оставаться на ней.

— И вот перед этой планетой благоговеет вся Галактика! — воскликнул я. — Планета, породившая столько легенд! Планета мальчишеской мечты! Центр Вселенной — просто жалкий прыщ! Нарыв!

— Вы точно описали ее.

— И все же перед ней благоговеют!

— О, почитайте ее, молитесь на нее, кланяйтесь ей! — воскликнул Швейц. Глаза у него блестели. — Мать человечества! Первооснова всех миров! Почему же не почитать ее, ваша милость? Благоговейте перед смелыми начинаниями, предпринятыми там. Воспевайте высокие стремления, которые выросли из грязи. И чтите также наши ужасные ошибки. Древняя Земля совершала ошибку за ошибкой и нечаянно задушила сама себя, чтобы вы были избавлены от тех же мучений и болезней. — Швейц хрипло рассмеялся. — Земля погибла во искупление ваших, люди неба, грехов. Разве в этом нет чего-то мистического? Вокруг такой идеи можно организовать новую религиозную веру. Земля — искупительница, а жители ее — жрецы этой религии. — Он неожиданно наклонился вперед и спросил: — Вы — человек верующий, ваша милость?

Я был застигнут врасплох рвущейся наружу интимностью этого вопроса, но все-таки сдержался.

— Разумеется, — кивнул я.

— Вы ходите в церковь? Беседуете с исповедниками и все такое, не так ли?

Он поймал меня. Я не мог отмалчиваться.

— Да. Но почему вас это удивляет?

— Удивляет? Отнюдь. Похоже, что на Борсене все искренне набожны. И это поражает меня. Вы понимаете, ваша милость, в вашем собеседнике «веры» нет ни на йоту! Когда-то пытался верить, неоднократно пытался, старался изо всех сил убедить себя в том, что в мире есть высшие существа, определяющие судьбу каждого человека. Иногда мне это почти что удавалось, ваша милость, вера вот-вот должна была проникнуть мне в душу, но скептицизм всякий раз закрывал все пути к набожности. И, в конце концов, пришлось сказать: «Нет, этого не может быть, это невозможно. Это противоречит логике и здравому смыслу. Логике и здравому смыслу!».

— Но как же вы могли прожить свою жизнь, если не соприкасались ни с чем святым?

— Большую часть времени вполне удавалось. Большую часть!

— Ну а остальное время?

— В остальное время приходилось чувствовать бремя знания того, что являешься абсолютно одиноким во всей Вселенной. Нагой под звездами, их свет обжигает кожу, жжет холодным огнем, и никто не поможет прикрыться от этого адского огня, не предложит убежища, и некому молиться о помощи, вы понимаете? Небо холодное как лед, и некому его согреть. Нет никого! Кроме убеждения, что существует некто, кто мог бы дать утешение. Хочется опереться на какую-нибудь систему веры, хочется покориться, пасть на колени, понимаете? Верить, иметь веру во что-нибудь! Но ее нет, нет такой способности — верить! И тогда приходит смертельный страх. Плач без слез. Бессонные ночи…

Лицо Швейца горело, глаза стали дикими от возбуждения. У меня не было уверенности, что он в своем уме. Землянин перегнулся через стол, схватил меня за руку — этот жест ошеломил меня, но я не отдернул ее — и хрипло произнес:

— Вы верите в богов, ваша милость?

— Конечно!

— В самом буквальном смысле? Вы думаете, что существует бог путешественников, бог рыбаков, бог крестьян и бог, покровительствующий септархам?…

— Существует сила, — перебил я его, — которая поддерживает порядок и незыблемость Вселенной. Сила, которая заявляет о себе различными способами, и ради того, чтобы перекинуть мост над пропастью, разделяющей нас и эту силу, мы рассматриваем каждое из ее проявлений как «божественное», да, и возносимся духом своим то к одному из ее проявлений, то к другому в зависимости от наших нужд. Те из нас, кто не получил должного образования, воспринимают богов буквально, видят в них существа с лицами и индивидуальностями. Другим же свойственно метафизическое воззрение на божественную силу; для таких людей это уже не просто какое-то племя могучих духов, живущих над нами. Но нет никого на материке Велада, кто бы оспаривал существование самой этой силы.

— Приходится только завидовать им, — покачал головой Швейц, — тем, кто воспитан в культурной среде, обладающей такой связанной системой понятий и структур, тем, кто приобрел веру в абсолютные истины, тем, кто ощущает себя частицей божественного распорядка. Как, должно быть, чудесно обладать таким духовным богатством! Одна эта система веры может оправдать многие пороки вашего общества!

— Пороки? — внезапно я почувствовал, что оказался в роли обороняющегося. — Какие это пороки?

Швейц прищурил глаза и провел языком по губам. Возможно, он лихорадочно взвешивал, то ли я разгневан его словами, то ли они заставили меня страдать.

— «Пороки», вероятно, слишком сильное слово, — ответил он. — Лучше было бы назвать их несуразицами, нет, еще лучше — ограниченностью вашего общества. Речь идет о необходимости тщательно скрывать свой духовный мир от своих сограждан. Вам нельзя в разговоре упоминать о себе, вам претит откровенность в беседах, вам кажется безнравственным открыть свою душу…

— Разве перед вами сегодня не раскрыта душа, вот в этой самой комнате?

— О, — развел руками Швейц. — Но вы же разговариваете сейчас с чужеземцем, с человеком, не являющимся частицей вашего общества, с человеком, у которого, как вы тайно подозреваете, могут быть рога и клыки! Вы бы допустили подобную вольность с кем-либо из жителей Маннерана?

— Никто еще в Маннеране не задавал подобных вопросов!

— Может быть, и так. Видимо, вам недостает свойственной уроженцам этой планеты натренированности в самоподавлении. Эти вопросы относительно философских аспектов вашей религии нарушили уединенность вашей души, ваша милость? Они для вас оскорбительны?

— Нет возражений против того, чтобы поговорить о таких вещах, — постарался успокоить я землянина, но, думаю, это прозвучало не очень убедительно.

— Но ведь такой разговор запрещен для вас, не так ли? Мы редко прибегали к неприличным выражениям, разве что были случайные обмолвки, но мы рассматривали непотребные понятия, в каком-то смысле даже запретные. Вы позволили себе несколько раздвинуть стены, окружающие вас, не так ли? За это можно только поблагодарить вас. Потому что в течение столь долгого пребывания здесь не удалось ни разу поговорить свободно с кем-либо! Вы понимаете, ни разу! Пока сегодня не возникло ощущения, что вы соблаговолили немного раскрыть себя. Это необычное переживание, ваша милость.

На лице у него вновь появилась усмешка. Он стал порывисто ходить по кабинету.

— Поймите, не было желания критиковать ваш образ жизни. Хотелось, на самом деле, даже похвалить одни его стороны и попытаться понять другие.

— Какие же похвалить, а какие — понять?

— Понять ваш обычай возводить стены вокруг себя. Похвалить легкость, с которой вы принимаете божественное присутствие. Можно только этому завидовать. Как уже говорилось, ваш собеседник воспитан без веры как таковой, и поэтому не способен воспринять веру. Голова у таких людей всегда полна скептических вопросов. Не дано по складу своего ума постигать то, чего нельзя увидеть или почувствовать, и поэтому приходится быть всегда одиноким, странствовать по глубинам Галактики в поисках подступов к вере, пробуя то одно, то другое, но никогда не обнаруживая их…

Швейц на некоторое время умолк, лицо его горело и было покрыто потом.

— Так что, вы понимаете, ваша милость, что у вас здесь есть нечто драгоценное, эта способность ощущать себя частицей более могучей силы. Хотелось бы этому научиться у вас. Разумеется, весь вопрос состоит в воспитании. Борсен до сих пор признает богов. Земля давно отринула бесплодную догматику. Цивилизация еще молода на этой планете. Для того чтобы религия изжила себя, нужны тысячелетия.

— Кроме того, — вмешался я, — эту планету заселили люди, обладавшие сильными религиозными убеждениями. Они поставили своей целью сохранить их и предприняли огромные усилия, для того, чтобы донести их до своих потомков.

— И это тоже. Ваш Завет! Когда он был создан… полторы тысячи, две тысячи лет назад? Он мог бы давно обратиться в прах, но выстоял! Он сильнее, чем когда-либо. Ваша благочестивость, ваше смирение, ваша самодисциплина…

— Тем, кто не способен был воспринять идеалы первых поселенцев, — подчеркнул я, — не разрешалось оставаться среди них. И это оказало сильное воздействие на культуру, воспитание и нравственность будущих поколений. Только таким путем бунтарство и атеизм могут быть изжиты из целой расы. Согласные остаются, несогласные уходят.

— Вы говорите об изгнанниках, которые переселились на материк Шумар, ваша милость?

— Значит вам известна наша история?

— Естественно. История любой планеты, на которой приходится бывать, представляет огромный интерес. А вы там когда-нибудь были, ваша милость?

— Немногие из нас посещают этот материк, — неохотно вымолвил я.

— Но хотя бы изредка мечтали его посетить?

— Никогда.

— Есть такие, которые туда отправляются, — сказал Швейц и как-то странно улыбнулся мне. Я намеревался расспросить его об этом, но в это мгновение вошел секретарь с кипой бумаг, и Швейц начал прощаться.

— Не хочется отбирать драгоценное время у столь уважаемого человека,

— начал вежливо кланяться он. — Возможно, в какой-нибудь другой раз можно будет продолжить этот разговор?

— Хотелось бы надеяться на это, — сказал я ему.

29

Когда Швейц ушел, я еще долго сидел за своим столом, откинувшись и закрыв глаза, и повторял про себя сказанное во время нашей беседы. Как легко ему удалось проникнуть сквозь мои защитные барьеры! Как быстро мы начали говорить о самом сокровенном!

Правда, он — инопланетянин, и, общаясь с ним, я не был столь строго связан нашими обычаями. И все же мы сблизились с опасной скоростью. Еще минут десять — и я бы открылся перед ним так, как будто он был моим побратимом. Я был поражен и напуган своим забвением благопристойности и той легкостью, с какой он коварно принудил меня к откровенности.

Но разве он один в этом виноват?

Я послал за ним, я первый стал задавать скользкие вопросы. Я задал тон нашей беседы. Он почувствовал какую-то мою шаткость, ухватился за нее, быстро изменил ход разговора, и уже не я стал расспрашивать его, а он — меня! И я всецело смирился с этим. Опасливо, но все же с готовностью я открылся перед ним. Меня влекло к нему, а его — ко мне. Швейц — искуситель! Швейц — человек, умело воспользовавшийся моей слабостью, скрываемой так долго, скрываемой даже от самого себя! Каким образом удалось ему понять, что я готов открыться?

Его быстрая эмоциональная речь, казалось, все еще отдавалась эхом в комнате. Вопросы, вопросы, вопросы. А затем — откровения! «Вы — человек верующий?… Вы верите в богов в буквальном смысле?… Если бы я только мог обрести веру!.. Как я завидую вам!.. Но пороки вашего общества!.. Отрицание своего „я“… Вы бы позволили подобные вольности с жителем Маннерана?… Скажите мне, ваша милость… Откройтесь мне… Я здесь так долго был одинок…»

Между нами зародилась какая-то странная дружба. Я пригласил Швейца к обеду. Мы ели и разговаривали, щедро лилось голубое вино, изготовленное в Салле, и золотистое из погребов Маннерана, и когда оно разогрело нас, мы снова заговорили о религии, о неверии Швейца и о моей убежденности в том, что боги существуют. Халум вышла к нам. Заметив способность Швейца развязывать мой язык, она позже сказала:

— Ты тогда казался таким пьяным, каким никогда раньше не был, Кинналл. Твои глаза горели огнем. А ведь вы выпили всего лишь три бутылки вина. Должно быть, что-то другое разгорячило тебя и заставило так вольно говорить.

Я тогда рассмеялся и сказал, что на меня находит безрассудство, когда я остаюсь наедине с землянином, и что мне довольно трудно придерживаться обычаев, разговаривая с ним.

Во время нашей следующей встречи, в таверне близ здания Судебной Палаты, Швейц сказал:

— Вы любите свою названую сестру?

— Разумеется, каждый любит свою названую сестру.

— Здесь имелось в виду «любите» в совершенно определенном смысле, — заявил он, понимающе усмехнувшись.

Я напрягся и невольно отпрянул от нее.

— Разве мы настолько опьянели в тот вечер? Что вы тогда услышали о ней?

— Ничего, — пожал плечами Швейц. — Об этом говорили ваши глаза, улыбка. Вам не нужны были слова.

— Может быть, лучше поговорим сейчас о чем-нибудь другом?

— Как будет угодно вашей милости.

— Это деликатная тема и… мучительная.

— Тогда извините, ваша милость. Просто хотелось получить подтверждение своим догадкам.

— Такая любовь как раз запрещена нам.

— Хоть и нельзя утверждать, что она никогда не возникает, не так ли? — спросил Швейц и, приблизив свой бокал, чокнулся со мной.

В то мгновение я твердо решил никогда больше с ним не встречаться. Он слишком глубоко заглянул внутрь меня и говорил о сокровенном чересчур свободно. Но дня через четыре, столкнувшись с ним на причале, я снова пригласил его на обед. Лоимель была недовольна и отказалась выйти к столу. Халум тоже не пришла, сославшись на то, что приглашена к друзьям. Когда же я стал настаивать, она сказала, что в присутствии Швейца чувствует себя как-то неловко. Правда, в Маннеране был Ноим, и он присоединился к нашей трапезе. Мы понемногу пили, разговор поначалу не клеился. Постепенно мы все же разговорились и рассказали Швейцу, как я бежал из Саллы, опасаясь своего брата, а Швейц описал нам, как он покидал Землю. Когда в тот вечер землянин ушел, Ноим сказал, причем не очень-то осуждающе:

— В этом человеке много сатанинского, Кинналл.

30

— Этот запрет на самовыражение, — сказал Швейц, когда мы в очередной раз оказались вместе, — можете ли вы объяснить его, ваша милость?

— Вы имеете в виду, что запрещено говорить слова «я» и «мне»?

— Не только, поскольку при этом вам отказано в образе мышления, сопутствующем употреблению таких слов, как «я» и «мне», — покачал он головой. — Меня интересует заповедь, которая заставляет вас замыкаться в себе, ограничивать круг доверительного общения побратимами и исповедниками. Обычай возводить вокруг себя стены оказал влияние даже на вашу грамматику.

— Вы имеете в виду Завет?

— Да, Завет, — кивнул он.

— Вы говорили, что знакомы с нашей историей?

— Довольно глубоко.

— Вам известно, что наши предки были людьми суровыми, привычными к холодному климату, не боялись трудностей, недоверчиво относились к роскоши и опасались праздности. Они прибыли на Борсен, чтобы избежать разлагающей скверны на своей родной планете.

— Разве это так? Они были просто беженцами, которые удирали от религиозных преследований.

— Беженцами от лени и потворству своим слабостям, — невесело сказал я. — И очутившись здесь, они установили такие нормы поведения, которые могли уберечь их внуков от морального разложения.

— Это и был Завет?

— Да, Завет! Обет, который они дали друг другу, обет, который каждый из нас дает своим соплеменникам в День Поименования. Мы клянемся никогда не взваливать свои неприятности на других, клянемся иметь сильную волю и быть твердыми духом, чтобы боги продолжали улыбаться, глядя на нас… И так далее, и так далее… Мы приучены ненавидеть демонов, которые прячутся за нашим «я».

— Демонов?

— Так мы это расцениваем. Демоны-искусители побуждают нас использовать других там, где мы должны полагаться только на свои собственные силы.

— Там, где нет любви к себе, там нет ни дружбы, ни участия к судьбе других!

— Возможно, что так…

— А поэтому не может быть и доверия.

— Мы определяем долю ответственности посредством соглашения, — сказал я. — При этом нет нужды знать, что делается в душах других, раз уж правит Закон. И на материке Велада никто не позволяет усомниться в господстве этого Закона.

— Вы говорите о ненависти к своему «я», — произнес Швейц. — Однако вы, скорее, возвеличиваете его.

— Каким же образом?

— Живя порознь, постоянно отдаляясь друг от друга. Каждое «я» находится как бы в замке. Гордые. Несгибаемые. Равнодушные. Чужие друг другу. Да ведь это настоящее царство своего «я», а не его подавление!

— Вы странно смотрите на жизнь, — постарался я усмехнуться. — Разве не смешно, что вы выворачиваете наизнанку наши обычаи, якобы не замечая этого?

Швейц немного помолчал, а потом задал вопрос:

— И так было всегда? С самых первых поселений на материке Велада?

— Да, — кивнул я. — За исключением недовольных, о которых вы слышали и которые уплыли на южный материк. Остальные живут по заповедям Завета. Наши обычаи со временем стали более суровыми: мы не имеем права теперь говорить о себе в первом лице единственного числа, поскольку это считается неприкрытым самообнажением, хотя в средние века это было вполне нормальным. С другой стороны, кое-что смягчилось. Когда-то нам запрещалось называть свои имена незнакомым людям. Мы заговаривали друг с другом, только если в этом была крайней необходимость. Сейчас мы стали более доверчивыми.

— Но не слишком, — захохотал Швейц.

— Да, не слишком! — согласился я.

— А разве это не мучает вас? Каждый человек наглухо закупорен в самом себе! И вам никогда не приходило в голову, что люди могут быть гораздо более счастливыми, ведя другой образ жизни?

— Мы придерживаемся Завета.

— С легкостью? Или это требует каких-то усилий?

— С легкостью, — ответил я без запинки. — Наши муки не так уж велики, если принять во внимание, что у нас есть названые братья и сестры, с которыми мы общаемся откровенно, не прибегая к безличности. То же можно сказать и о наших исповедниках.

— Зато вы не имеете права жаловаться другим, не можете снять бремя с опечаленной души, вам нельзя просить совета, запрещено открыто изъявлять свои желания и нужды, вы вынуждены говорить только об отвлеченных предметах, — Швейц пожал плечами. — Извините, ваша милость, но приходится признавать, что все это очень трудно. Всегда, всю жизнь хотеть любви и тепла, соучастия, откровенности и наткнуться на строгое запрещение всего, что хотелось бы ценить особенно высоко…

— Вы были бы намного счастливее, — попытался иронизировать я, — найдя здесь теплоту, любовь и человеческое общение?

Швейц снова пожал плечами:

— Это всегда нелегко найти.

— Нам не грозит одиночество, так как у нас есть названые родственники. Если есть Халум и Ноим, всегда готовые дать утешение, зачем нужны чужие люди?

— А если их нет рядом? Если приходится странствовать где-то далеко, ну скажем, в снегах Глина?

— Это приносит страдания. Зато и характер закаляется. Но это исключительное положение. Швейц, наша система, возможно, и принуждает нас к изоляции, зато она гарантирует нам любовь.

— Но не любовь мужа к жене, отца к ребенку.

— Наверное, нет…

— И даже любовь между побратимами ограничена. Вот вы сами признавались, что чувствуете влечение к своей названой сестре Халум, которое нельзя…

Этого я не мог позволить ему.

— Говорите о чем-нибудь другом, землянин! — обрезал я его. Щеки мои покраснели, меня бросило в жар.

Швейц поклонился и сдержанно улыбнулся:

— Извините, ваша милость. Разговор зашел слишком далеко, я потерял контроль над собой, но, поверьте, вовсе не хотел сделать вам больно.

— Очень хорошо.

— Тема стала слишком личной.

— Знаю, что вы не хотели зла, — кивнул я, чувствуя себя виноватым за эту вспышку. Он уколол меня в самое уязвимое место, и то, что я так отреагировал, подтверждало его правоту. Я налил еще вина. Некоторое время мы молча пили. Затем Швейц заговорил:

— Можно пригласить вас, ваша милость, принять участие в одном опыте, который может оказаться очень интересным и ценным для вас?

— Продолжайте, — нахмурился я, чувствуя себя неловко.

— Вам известно, — начал землянин, — что давно чувствую неудобства от своего одиночества во всей Вселенной и безуспешно пытаюсь найти свое место в ней? Для вас средством познать самого себя служит вера, но ваш собеседник не смог приобщиться к такой вере из-за его несчастливого пристрастия к полнейшему рационализму. Не удается достичь этого высшего ощущения сопричастности с помощью только слов, молитвы, обряда. Для вас это возможно, и приходится завидовать вам. Создается ощущение, что меня (о, извините) загнали в западню, изолировали, закупорили в черепе, обрекли на духовное одиночество — человек отдельно от всех, человек сам по себе. И такое состояние безбожия трудно назвать приносящим радость. Вы на Борсене можете вытерпеть такую изоляцию, на которую сами себя обрекли, поскольку находите утешение в своей религии. У вас есть исповедники и какое-то мистическое слияние с богами, которое вам дает ваша исповедь. Но у того, кто сейчас говорит с вами, нет подобной отдушины.

— Мы все это обсуждали много раз, — удивился я. — Но вы говорили сейчас о каком-то эксперименте?

— Будьте терпеливы, ваша милость. Нужно все объяснить подробно, шаг за шагом.

Швейц одарил меня одной из своих самых обаятельных улыбок. Он начал энергично размахивать руками, как бы производя какие-то мистические заклинания.

— Возможно, вашей милости известно, что существуют определенные вещества — лекарства, да, назовем их лекарствами, которые позволяют открыть для себя бесконечность или, по крайней мере, дают иллюзию такого откровения…

В общем, есть такое лекарство, с помощью которого на короткое время можно заглянуть в таинственные сферы неосязаемого, непостижимого. Так? Они известны в течение тысячи лет человеческой истории. Их применяли еще при отправлении древних религиозных обрядов. Некоторые люди пытались заменить ими религию, использовали их как мирские средства для отыскания веры, дверей в бесконечное, особенно в тех случаях, когда для этого не было других путей.

— Но такие средства запрещены на материке Велада!

— Конечно, конечно! Для вас они служат средством обойти ритуалы официальной религии. Зачем тратить время на исповедника, если можно распахнуть душу с помощью таблетки? Ваш Закон мудр с этой точки зрения. Ваш Завет не выжил бы, если бы можно было употреблять такие лекарства здесь.

— Это только ваше предположение, Швейц.

— Сначала нужно сказать, что доводилось употреблять самому такие лекарства, но они оказались недостаточно эффективными. Они, правда, открывают бесконечность, позволяют слиться с божеством. Но только на мгновение в лучшем случае на несколько часов. А затем, после этого, одиночество возвращается. Это иллюзия того, что открылась душа, а не само откровение. А между тем, именно на этой планете производят средство, которое дает настоящее откровение.

— Что?

— На материке Шумара, — продолжал Швейц, — живут те, кто убежал от Закона. Вашему собеседнику говорили, что они дикари. Ходят нагишом и питаются семенами, кореньями и рыбой. Покрывало цивилизации спало с них, и они вернулись к варварству. Это рассказал один путешественник, который не так давно посетил этот континент. Стало известно также, что на материке Шумара употребляют лекарство, приготовляемое из какого-то корня, которое способно открывать разум перед разумом, так что каждый может прочесть сокровенные мысли другого. Это — нечто совершенно противоположное вашему Завету, вы понимаете? Они познают друг друга, употребляя в пищу это лекарство.

— Доводилось слышать рассказы о диких нравах тех людей, — махнул я рукой.

Швейц наклонился ко мне и заглянул в глаза:

— Надо признаться, что это очень соблазнительно. Появляется надежда, что можно испытать столько желаемое общение душ. Оно может быть давно разыскиваемым мостом к бесконечности, к духовному преобразованию личности. Так? В поисках откровения довелось испробовать много средств. Почему бы тогда не попробовать и это?

— Если оно существует!

— Оно существует, ваша милость. Этот путешественник, приехавший с Шумары, привез это снадобье с собой в Маннеран и продал немного любопытному землянину.

Швейц вытащил из кармана небольшой лощенный конверт и протянул его мне. Там был какой-то белый порошок, похожий на обыкновенный сахар.

Я посмотрел на Швейца и засмеялся:

— Ваше предложение? — на этого землянина было смешно смотреть. — И это ваш эксперимент?

— Давайте вместе попробуем это лекарство с Шумары, — осторожно выговаривая каждое слово, предложил Швейц.

31

Я мог бы вытряхнуть порошок из конверта и приказать арестовать этого дерзкого пришельца. Я мог бы приказать ему убраться прочь с моих глаз и больше никогда не показываться. Я мог бы, по крайней мере, воскликнуть, что это совершенно невозможно, что я даже не прикоснусь к такому веществу. Но ничего этого я не сделал. Я предпочел остаться спокойным и продолжать с землянином его словесную игру. И тем самым позволил ему затянуть меня в трясину еще глубже.

— Вы думаете, — сказал я, — что сгораю от нетерпения нарушить Завет?

— Кажется, вы человек сильной воли и пытливого ума, который не упустит возможность познания.

— Познания чего?

— Все настоящие истины поначалу незаконны там, где они возникли, даже Завет. Разве ваших предков не изгоняли с других планет за то, что они исповедовали свою религию?

— Такие аналогии весьма сомнительны. Мы сейчас говорим не о религии, а об опасном наркотике. Вы просите другого отказаться от того, что он почитал всю свою жизнь. Вы хотите, чтобы он открылся перед вами, как никогда не открывался ни перед своими побратимами, ни даже перед исповедником.

— Да!

— И вы воображаете, что он пожелает это сделать?

— Такое может случиться. Может быть, это преобразит вас и сделает чище, — кивнул Швейц.

— Однако после этого можно проснуться напуганным и обманутым!

— Это вряд ли. Знание не может повредить душе. Это только чистки покрывают душу ржавчиной и иссушают ее.

— Как вы красноречивы, Швейц! И все же глядите! Разве можно выдать свои секреты незнакомцу, чужеземцу, какому-то инопланетянину?

— А почему бы нет? Лучше какому-то незнакомцу, чем другу. Лучше землянину, чем своему соплеменнику. Вам нечего бояться — землянин никогда не будет пытаться судить вас по меркам Борсена. Вы не встретите ни осуждения, ни неодобрения того, что может оказаться в вашей душе. А землянин покинет эту планету через некоторое время, отправится в новое путешествие за сотни световых лет и какое тогда будет иметь значение, что когда-то ваши умы слились?

— Почему вам так не терпится? Что вы добиваетесь?

— Восемь месяцев, — сказал он, — это лекарство лежало в кармане, пока велись поиски того, с кем можно было бы разделить его. Уже начинало казаться, что эти поиски окажутся тщетными. Однако произошла встреча с вами и, обнаружив ваши способности, вашу силу, скрываемое вами бунтарство…

— Нет никакого бунтарства, Швейц, — почти выкрикнул я. А потом потише добавил: — Наоборот, полное подчинение морали своего мира!

— Можно затронуть одну щекотливую тему, ваша милость? Не кажется ли вам, что ваше отношение к названой сестре говорит о фундаментальном несогласии с ограничениями, которые накладывает ваша мораль?

— Возможно. Но, может быть, и нет.

— Вы же сами поймете это, воспользовавшись лекарством с Шумары. Вам это даст большую уверенность.

— Как вы можете так говорить, если сами еще не пробовали это средство?

— Мне говорили о его действии.

— Это невозможно, — покачал я головой.

— Один только опыт, — взмолился Швейц. — Понимаете, один. Секретное соглашение. Никто об этом не узнает.

— Невозможно!

— Значит, вы боитесь открыть свою душу?

— На этой планете всегда учили, что это святотатство!

— Учение может быть неправильным, — покачал головой Швейц. — Неужели у вас никогда не было искушения? Разве вы никогда не испытывали такого экстаза, исповедуясь, что вам не хотелось повторить эти ощущения с кем-нибудь, кого вы любите, ваша милость?

Он опять попал в уязвимое место.

— Иногда такие ощущения возникали, — вынужден был согласиться я. — Сидишь возле какого-нибудь уродливого исповедника и воображаешь, что это Ноим или Халум, и что исповедь обоюдна. Невольно хочется взаимности…

— Значит, вы уже давно жаждете такого лекарства и даже не осознаете этого!

— Нет! Нет!

— Вероятно, — предположил Швейц, — вам неприятна мысль открыться перед незнакомцем, а не сама идея откровения. Возможно, с кем-нибудь другим вы бы испробовали это средство? А? Со своим побратимом? Или, может быть, с названой сестрой?

Я задумался. Сидеть вместе с Ноимом, который был для меня вторым «я», и добираться в его разуме до глубин, прежде мене не доступных, а ему в это время открываются чувства, глубоко упрятанные в моем подсознании. Или же с Халум… или с Халум…

— Швейц, вы — искуситель!

— Такая идея вам по больше душе, — усмехнулся землянин. Что ж. Придется самому отказаться от возможности, предоставляемой этим средством. Вот оно. Возьмите его, попробуйте, разделите с тем, кто отвечает вам любовью на любовь!

Эта высокопарная речь испугала меня. Я выронил конверт, как будто он внезапно обжег меня.

— Но ведь это, — пробормотал я, — лишит вас столь долгожданного осуществления желаний.

— Неважно. Можно достать еще. Возможно, найдется другой партнер, который захочет поучаствовать в эксперименте. Вы же тем временем испытаете высшее блаженство, ваша милость. Даже землянин может быть неэгоистичным. Возьмите его, ваша милость…

Я мрачно посмотрел на этого человека:

— А может быть, Швейц, разговоры о том, что вы отдаете лекарство, всего лишь искусная игра? Может быть, вы просто ищете кого-нибудь, кто согласился бы стать подопытным кроликом, чтобы вы уверились в безопасности этого лекарства, прежде чем сами его попробуете?

— Вы заблуждаетесь, ваша милость.

— А может быть, нет. Возможно, вы этого и добиваетесь.

Мне представилось, как даю это зелье Ноиму, как он падает без чувств, а я готовлюсь поднести к губам свою дозу. Я наклонился, поднял конверт и протянул его Швейцу.

— Нет. Предложение отклонено. Ваша щедрость очень ценится, но со своими побратимами нельзя проводить опыты, Швейц.

Он густо покраснел:

— Я вас не понимаю, ваша милость. Предложение отказаться от собственной дозы лекарства было сделано из лучших побуждений и ничуть не связано с какими-либо тайными намерениями. Но поскольку вы отвергаете его, давайте вернемся к первому предложению. Вдвоем пробуем лекарство, тайно, в качестве эксперимента, чтобы узнать, какова сила этого порошка и какие врата он может открыть. Этим многого можно добиться, уж это точно.

— Видно, что вы хотели бы получить, — сказал я. — Но зачем принимать его…

— Вам? — усмехнулся землянин и тут же добил меня! — Ваша милость, проверив это лекарство, вы сможете определить правильную дозировку и перестанете бояться обнажать свои мысли. Затем, достав еще порошка, вы, опираясь на свой опыт, используете его с той целью, от которой отказались сейчас. Вы сможете разделить его с единственным человеком, которого по-настоящему любите, откроете себя перед своей Халум и она откроется перед вами.

32

Существует легенда, которую рассказывают детям, пока они учат Завет, о тех днях, когда боги еще странствовали по свету в людском обличье, а люди еще не прибыли на Борсен. Боги тогда еще не знали о своей божественной сущности, потому что рядом с ними не было смертных, и поэтому не осознавали своего могущества. Они вели простой образ жизни и обитали в Маннеране (именно поэтому Маннеран провозгласил себя священным городом), питаясь ягодами и кореньями. Они не носили одежду и только во время мягкой маннеранской зимы набрасывали на свои плечи свободные платки из звериных шкур. И не было в них ничего божественного.

Однажды двое из этих необычных богов решили отправиться в путешествие, чтобы посмотреть на мир. Идея принадлежала богу с секретным именем Кинналл, тому, кто ныне покровительствует путешественникам (да, именно в его честь меня и назвали). Этот Кинналл пригласил богиню Тиргу присоединиться к нему. И богиня, которая теперь защищает влюбленных, отправилась вместе с ним.

Они пошли вдоль южного побережья, пока не добрались до берегов залива Шумара. Затем они повернули на север и прошли через Проход Стройн как раз там, где заканчиваются Хашторы. Они вошли во Влажные Низины, которые им не понравились, а затем дошли до Вымерзших Низин, где чуть не погибли от холода. Поэтому они повернули назад, на юг, но на этот раз западнее, и вскоре увидели внутренние склоны гор Трайштор. Они решили, что не смогут пересечь этот могучий горный кряж, и двинулись вдоль его восточных склонов на юг, но никак не могли выбраться из Выжженных Низин. Испытывая великие трудности, они наконец наткнулись на Врата Трайша и, миновав их, попали в холодную туманную провинцию Трайш.

В первый же день пребывания там боги нашли ручей, бегущий со склона из отверстия с девятью сторонами. Скалы окружавшие его, сверкали так ярко, что слепили глаза. Их цвет постоянно менялся, становясь то красным, то зеленым, то фиолетовым, то ярко-желтым. Такая же вода текла из этого отверстия: ее цвет был таким же, как и цвет скалы в данное мгновение. Ручей терялся в водах более крупной речушки, в которой пропадали все эти удивительные цвета.

И сказал тогда Кинналл:

— Мы долго бродили по Выжженным Низинам и изнываем от жажды. Напьемся?

И сказала Тирга:

— Да, давай напьемся.

Она опустилась на колени перед расщелиной, сложила ладони, наполнила их сверкающей водой и поднесла ко рту. Кинналл также напился. Вода была такой сладкой, что они, припав к роднику, никак не могли от него оторваться.

И пока они пили, их души и тела наполнялись странными ощущениями. Кинналл взглянул на Тиргу и понял, что он может прочесть самые сокровенные ее мысли. И она с удивлением обнаружила, что может читать в его душе. А души их были полны любовью друг к другу.

— Мы теперь другие, — промолвил Кинналл, хотя ему не нужны были слова, ибо Тирга читала его мысли. И она ответила:

— Нет, мы не стали другими. Просто мы поняли, какими бесценными дарами владеем.

И это было правдой. Потому что они обладали множеством даров, но никогда не пользовались ими прежде. Они могли подыматься в воздух и летать, как птицы. Могли изменять форму своих тел. Могли бродить по Выжженным или Вымерзшим Низинам, не испытывая при этом неудобств. Могли жить без пищи. Никогда не стареть, оставаясь в том возрасте, в каком хотели. Разговаривать без слов. И все это они могли делать и до того, как пришли к роднику, просто не знали об этом. Напившись воды из сверкающего источника, они научились быть богами.

Но они еще не знали, что именно они и есть боги.

Через некоторое время они вспомнили об остальных жителях Маннерана и полетели к ним, чтобы рассказать об источнике. Путь назад занял у них всего лишь мгновение. Их друзья столпились вокруг них, слушая рассказ о чудесном источнике и глядя на то, что чему научились Киннал и Тирга. Когда они закончили, все решили отправиться к роднику. Выстроившись в длинную процессию, которую вели Кинналл и Тигра, они двинулись по известному уже пути.

И вот они пришли к источнику, один за другим напились из него и стали Богами. Затем разошлись в разные стороны. Одни вернулись в Маннеран, другие отправились в Саллу, некоторые добрались даже до Шумара и дальних материков Умбис, Дабис и Тибис. Теперь скорость их перемещений не имела пределов, а им так хотелось повидать эти необычные места. Однако Кинналл и Тирга поселились рядом с источником в Восточном Трайше и углубились в изучение душ друг друга.

Прошло много лет, и звездолет с нашими предками приземлился в Трайше, неподалеку от западного берега. Люди наконец достигли Борсена. Они выстроили небольшой поселок и разошлись в поисках пищи. Один человек по имени Джант, который был среди поселенцев, забрался далеко в лес в поисках дичи, заблудился и стал бродить по чаще, пока не вышел к месту, где жили Кинналл и Тирга. Он никогда прежде не видел таких, как они, и они никогда прежде не видели таких, как он.

— Кто вы? — спросил землянин.

— Раньше мы были совершенно обыкновенными, — ответил Кинналл. — Но теперь нам очень хорошо, потому что мы не стареем, умеем летать быстрее любой птицы, наши души открыты друг перед другом и мы можем принимать любые формы, какие только пожелаем.

— Значит, вы боги! — воскликнул Джант.

— Боги? Кто это такие, боги?

И Джант начал объяснять. Он рассказал, что сам он — обыкновенный человек, у которого нет таких способностей как у них. Людям при разговоре приходится употреблять слова. Они не умеют летать или менять форму своего тела. Они стареют с каждым оборотом планеты вокруг солнца. И умирают. Кинналл и Тирга внимательно слушали, сравнивая себя с Джантом, а когда он закончил, поняли, что это правда: он — человек, они — боги.

— Когда-то мы были подобны людям, — призналась Тирга. — Мы ощущали голод, старели, говорили только с помощью слов и были вынуждены переставлять ноги, чтобы двигаться. Мы не знали о своих способностях. Но затем все изменилось.

— Почему? — поинтересовался Джант.

— Потому что, — ответил Кинналл по своей наивности, — мы напились воды из этого сверкающего родника, и вода открыла нам глаза и помогла стать богами. Вот и все.

Тогда заволновалась душа Джанта, так как он сказал себе, что мог бы тоже напиться из родника и стать равным богам. Он бы не сказал никому, где находится этот источник, а вернулся бы к поселенцам, и они почитали бы его как живого бога, поклонялись бы ему и боялись бы его. Но Джант не осмелился попросить Кинналла и Тиргу напиться из родника. Он боялся отказа. Поэтому он задумал план, как заставить их покинуть это место.

— Правда ли, — спросил он их, — что вы можете путешествовать так быстро, что вам легко за один-единственный день оказаться в любой части этой планеты?

Кинналл стал уверять, что это правда.

— Но в это трудно поверить, — засомневался землянин.

— Мы докажем это, человек, — сказала Тирга. Она коснулась руки Кинналла, и боги воспарили в небо. Они поднялись на высочайшую вершину Трайшторов и собрали там подснежники. Затем они посетили Выжженные Низины и взяли там горсть красной почвы. Во Влажных Низинах они собрали растения. У залива Шумар они нацедили опьяняющий напиток из ствола редкого дерева. На берегах Полярного Залива откололи кусок вечного льда. Затем перенеслись через полюс в морозный Тибис и отправились по дальним материкам, чтобы принести что-нибудь из каждой части планеты сомневающемуся Джанту.

Как только Кинналл и Тирга отправились в путь, Джант бросился к источнику. Здесь он на мгновение остановился в нерешительности, страшась того, что боги могут внезапно вернуться и покарать его за дерзость. Однако они не появились, и Джант опустил свое лицо в поток и стал жадно пить, думая, что теперь он будет равен богу. Он напился сверкающей влаги, покачнулся, в глазах у него помутилось и свалился на землю. «Разве это божественность», — удивился он. Он попытался взлететь, но не смог. Попробовал изменить форму своего тела, но у него ничего не получилось. Хотел стать моложе, но и это ему не удалось. Ведь он был рожден человеком. Источник не мог превратить человека в бога, он только помогал богу осознать свое могущество.

Но родник все же наделил Джанта одним даром. Теперь Джант мог проникать в умы других людей, поселившихся в Трайше. Когда он лежал на земле, оцепенев от разочарования, он услышал тихое тиканье в своем мозгу. Джант прислушался к этому необычному звуку и понял, что прослушивает мысли своих друзей. Он сумел усилить звук, и услышал все четко — вот это мысли его жены, это — сестры, а это — мужа сестры. Джант заглянул в мозг каждого из этих людей и прочел самые сокровенные мысли. «Это и есть божественность», — сказал он сам себе.

И он стал проникать глубоко в сознание людей, узнавая все их секреты. Постоянно наращивая диапазон своих способностей, он научился одновременно связываться со всеми разумами. И наконец, опьяненный своим могуществом, он передал мысленное послание всем людям: «Слушайте голос Джанта. Это Джант, Бог, которому вы должны теперь поклоняться!»

Когда этот ужасный голос проник в умы живущих на Борсене, многие упали замертво от потрясения, другие потеряли рассудок, а остальные принялись в ужасе кричать: «Джант вторгся в наши умы! Джант вторгся в наши умы!» И волны страха и мук, которые излучались ими, были такими мощными, что Джант сам испытал страшные мучения. Он был парализован, а разум его продолжал реветь: «Слушайте голос Джанта. Это Джант, Бог, которому вы должны поклоняться!» И с каждым таким импульсом все больше гибло поселенцев, росло число обезумевших людей, и Джант, отвечая на эти умственные расстройства, которые сам причинил, корчился и трясся в страшных мучениях, теряя всякую способность управлять могуществом своего разума.

Кинналл и Тирга находились в Дабисе, когда это случилось, и вытаскивали из болота трехглавого червя, чтобы показать его Джанту.

Разбушевавшиеся волны сознания землянина докатились и до Дабиса и, уловив их, Кинналл и Тирга все бросили и поспешили назад, в Трайш. Они увидели, что Джант близок к смерти, почти весь его мозг выжжен и что поселенцы в Трайше погибли или обезумели. Они сразу поняли, что произошло, и положили конец жизни Джанта. В Трайше наконец-то наступила долгожданная тишина. Затем они обошли жертв несостоявшегося бога, воскрешая мертвых и исцеляя безумных.

Они закупорили расщелину в скале и наложили на нее печать, которую нельзя было сломать, потому что поняли: людям нельзя пить из этого источника, а все боги уже и так получили свою долю этой чудесной влаги. Люди Трайша пали перед ними на колени и в ужасе возопили: «Кто вы?» Кинналл и Тирга отвечали: «Мы — боги, а вы всего лишь люди».

После людям было запрещено искать способы непосредственного общения между разумами, а в Завете было записано, что каждый должен держать свою душу запертой, потому что только боги могут сливаться душами, не уничтожая при этом друг друга. А мы ведь не боги.

33

Конечно, я нашел множество причин оттянуть пробу лекарства с Шумары. Сначала верховный судья Калимоль отправился на охоту, и я сказал Швейцу, что теперь очень занят на работе и потому никак не могу участвовать в эксперименте. Калимоль вернулся, но заболела Халум. Моей отговоркой стало то, что я очень переживаю за названую сестру. Халум выздоровела, но Ноим пригласил меня и Лоимель провести отпуск в его имении в южной части Саллы. Мы вернулись из Саллы, но между Глином и моей родиной вспыхнула война, создав огромные трудности для мореплавания и, следовательно, довольно много проблем для меня в Судебной Палате. Вот так и шли недели за неделями. Нетерпение Швейца росло. Намерен ли я принять это средство вообще? Я не мог ответить на этот вопрос. Я на самом деле не знал. Боялся. Но всегда во мне пылало искушение, которому он меня подверг. Стать подобным богу и проникнуть в душу Халум…

Я вошел в Каменный Собор, подождал, пока меня сможет принять Джидд, и исповедовался.

Однако я ничего не сказал ни о Швейце, ни об его зелье, опасаясь открыть, что играл в столь опасные игры. Поэтому исповедь не помогла мне, и я покинул Собор в том же душевном смятении. Теперь я четко понимал, что должен согласиться со Швейцем и что его эксперимент — это испытание через которое мне суждено пройти, ибо нет способа избежать его. Он разгадал меня: под внешней личиной благочестия во мне скрывался предатель Завета. Я пошел к нему.

— Сегодня, — сказал я. — Сейчас.

34

Нам потребовалось уединение. У Судебной Палаты был загородный дом среди холмов в двух часах езды к северо-западу от Маннеран-сити, где развлекались приглашенные сановники и заключались торговые сделки. Я знал, что сейчас этот дом пустует, и оставил его за собой на три дня. В середине дня я прихватил Швейца и на машине Судебной Палаты быстро выехал за город. В доме дежурили трое слуг: повар, горничная и садовник. Я предупредил их по телефону, что буду вести чрезвычайно деликатные переговоры, и поэтому они не должны допустить ни малейшего вмешательства. Затем я и Швейц, едва оказавшись в доме, заперлись во внутренних комнатах.

— Будет лучше, — сказал он, — не ужинать сегодня. Рекомендуют также, чтобы тело было абсолютно чистым.

В доме была отличная парная. Мы тщательно отмыли друг друга и, выйдя, облачились в свободные, удобные шелковые одеяния. В глазах Швейца появился блеск, выдавший высшую степень волнения. Мне было страшно и как-то неловко, и я начал размышлять о том, какой ужасный вред нанесу себе в этот вечер. Я казался себе больным, ожидавшим хирургической операции, на счастливый исход которой надежды почти не было. Мною овладела тупая отрешенность — я принял решение, я здесь, мне не терпится броситься с головой в омут… и со мной все будет кончено!

— Последняя ваша возможность, — улыбнулся Швейц. — Вы еще можете отказаться.

— Нет!

— Вы сознаете, что все-таки есть определенный риск? У нас в равной степени нет опыта употребления этого средства. Может возникнуть определенная опасность.

— Понимаю, — кивнул я.

— Вы должны также понять, что идете на это добровольно, без принуждения.

— К чему все это, Швейц? Давайте свое зелье!

— Хочется удостовериться, что вы, ваша милость, полностью готовы к любым последствиям.

С сарказмом в голосе я ответил:

— Возможно, следовало бы заключить контракт между нами по установленной форме, снимающий с вас всякую ответственность, если противная сторона подаст иск на ущерб, причиненный…

— Как пожелаете, ваша милость. Но, кажется, это ни к чему.

— Это всего лишь шутка, — сказал я, пытливо посмотрев на землянина. — Вы нервничаете, Швейц? У вас есть какие-то сомнения?

— Мы делаем серьезный шаг, — ответил он уклончиво.

— Ну так примемся за дело. Вытаскивайте свое лекарство, Швейц! Давайте, давайте!

— Да, — кивнул он и посмотрел на меня долгим взглядом, затем по-детски хлопнул в ладоши и торжествующе засмеялся. Я понял, что он играл со мной. Теперь уже я умолял его ускорить эксперимент. О дьявол!

Он вытащил из портфеля пакет с белым порошком, велел мне достать вино, и я приказал принести из кухни два графина маннеранского золотистого. Он высыпал половину содержимого пакета в мой графин, половину в свой. Порошок растворился почти мгновенно, оставив на секунду туманный след, который тут же исчез. Мы сжали в своих ладонях наполненные рюмки. Я переглянулся с сидящим напротив меня Швейцем и слегка улыбнулся.

— Нужно выпить сразу все, до дна, — пояснил землянин и выпил свое вино. Вслед за ним и я проглотил свое и откинулся назад, ожидая мгновенной реакции. Я ощутил легкое головокружение, но это просто вино так подействовало на мой пустой желудок.

— Когда же это начнется? — с нетерпением спросил я.

— Через некоторое время, — пожал плечами Швейц.

Мы стали молча ждать. Я пытался встретить его мысли, но ничего не ощущал. Однако звуки, раздававшиеся в комнате, стали гораздо громче — скрип досок пола, гудение насекомых за окном, слабое жужжание ярких электрических ламп.

— Вы можете объяснить, — хрипло произнес я, — как действует это снадобье?

— Могу сказать только, что слышал сам от других, — ответил Швейц. — Существует скрытая способность соединять один ум с другим. Во всех из нас с самого начала она есть. Однако в крови у нас вырабатываются какие-то химические вещества, которые эту способность блокируют. Очень немногие рождаются без этого блока. Именно они обладают даром чтения мыслей. Однако большинству из нас навеки отказано в этом бессловесном общении, кроме тех случаев, когда по какой-то причине прекращает вырабатываться гормон и наши умы на некоторое время приоткрываются. Когда это происходит, человека ошибочно считают безумным. Так вот, это лекарство из Шумары, говорят, нейтрализует природный ингибитор в нашей крови, по крайней мере, кратковременно. Поэтому, у нас появляется возможность вступить в контакт друг с другом.

На это я ответил:

— Мы, значит, могли бы быть сверхлюдьми, но искалечены своими собственными железами, которые создают какую-то блокаду? Так? Или, может быть, нет?

Швейц рассмеялся. Лицо его стало очень красным. Я спросил, верит ли он на самом деле в эту гипотезу о противодействующем гормоне и снимающем запрет средстве, и он сказал, что у него нет достаточных данных, чтобы вынести более точное суждение.

— Вы что-нибудь уже ощущаете? — спросил я.

— Только вино, — хихикнул он.

Мы ждали.

Мы ждали…

«Может быть, ничего и не произойдет», — подумал я, мне стало легче.

Мы ждали.

Наконец, Швейц сказал:

— Сейчас! Похоже, уже начинается!

35

Сначала я ощутил жизнедеятельность своего организма: стук сердца, пульсацию крови в артериях, движение жидкости где-то в глубине моего тела. Я стал в высшей степени восприимчив к внешним раздражителям: к воздуху, обволакивающему щеки, к складке одежды, касающейся бедра, давлению пола на пятки ног. Затем начал пропадать контакт с окружающим, поскольку по мере того, как усиливалось мое восприятие, сужался круг ощущений. Вскоре я уже не мог определить форму комнаты, так как уже ничего не видел четко, кроме узкого туннеля, на другом конце которого находился Швейц. За пределами этого туннеля был только туман. Страх охватил меня, я изо всех сил старался прояснить свое сознание, как делают это люди, выпившие слишком много вина. Но чем сильнее я пытался вернуть себя в привычное состояние, тем быстрее нарастали происходящие со мной перемены. Я впал в какое-то яркое опьянение, мне казалось, что я пью из того же родника, из которого пил Джант. Послышался какой-то пронзительный звук, который быстро нарастал, пока, казалось, не заполнил всю комнату. Однако этот странный звук не причинял мне боли. Стул подо мной начал вздрагивать и качаться, будто в такт с биением самой нашей планеты. Затем я понял, что все мои ощущения усилились вдвое. Теперь я чувствовал еще одно сердцебиение, еще один ток крови по венам, еще одно урчание желудка. Но это не было простым удвоением, так как все эти ритмы были другими, переплетающимися с ритмами моего тела. Взглянув на Швейца, я понял чьи жизненные ритмы начал постигать. Мы замкнулись друг на друге. Теперь я уже с трудом различал, когда бьется мое сердце, а когда его, и иногда, подняв глаза на землянина, видел свое собственное раскрасневшееся, искаженное лицо. Я чувствовал, как растворяется реальность, как падают стены и подпорки. Я уже не ощущал себя Кинналлом Даривалем как личностью. Во мне уже звучали не «он», «я», а «мы»! Я потерял не только свою индивидуальность, и само понятие о ней.

Я довольно долго оставался на этом уровне и даже подумал было, что действие наркотика начинает ослабевать. Я уже отличал разум и тело Швейца от своего разума и тела. Но вместо облегчения от того, что худшее уже позади, я ощутил разочарование: ведь я так и не испытал слияния разумов, которое обещал Швейц.

Однако я ошибся.

Да, первая дикая волна действия лекарства закончилась, однако только теперь началось настоящее общение между нами. Швейц и я пребывали врозь, но тем не менее вместе. Это было настоящим самообнажением. Я увидел все, как будто его душа была распростерта на столе и я мог исследовать ее столь тщательно, как мне того хотелось.

Вот нечеткое лицо матери Швейца. Вот воспоминание о Земле. Глазами Швейца я видел мать всех планет, изуродованную и загаженную, однако через весь этот ужас ясно проступала ее красота. Вот старый, запущенный город, где он родился. Вот дороги, которым десять тысяч лет, колонны древних храмов. Первая любовь. Разочарования и потери. Предательства. Радость. Рост и изменения. Упадок и отчаяние. Путешествия. Ошибки. Признания. Умножения. Я видел солнца сотен планет.

Я прошел сквозь все слои души Швейца, видя жадность и хитрость, злонамеренность и настойчивое стремление не упустить удобного случая. Вот оно, саморазоблачение. Вот человек, который жил только ради самого себя.

И все же я не отпрянул от темных глубин его души.

Я видел гораздо большее: его тоску, страстное желание приобщиться к чему-то высшему, вроде… бога. Пусть этот человек — хитрый приспособленец. Может быть! Но он также и ранимый, честный, пылкий, несмотря на все его мелкие делишки. Я не мог сурово осуждать Швейца. Я был им. Потоки его «я» омывали нас обоих. Если бы я отбросил Швейца, я должен был бы отбросить и Кинналла Дариваля. Моя душа была полна теплого чувства к этому землянину.

Я ощутил, что и он проник в мой внутренний мир. Я не возводил никаких барьеров, когда почувствовал, что он находится в моей душе. И его глазами я видел то, что он видел во мне. Мой страх перед отцом. Ужас перед братом. Любовь к Халум. Побег в Глин. Женитьбу на Лоимель. Мои мелкие ошибки и мои мелкие добродетели. Все-все. Швейц, смотри. Смотри. И все это возвращалось ко мне, отразившись в его душе. Однако смотреть на все это было совсем не мучительно. «Любовь к другим начинается с любви к себе», — неожиданно подумал я.

В это мгновение во мне пал и вдребезги разбился Завет!

Постепенно мы со Швейцем стали разъединяться, хотя еще и оставались в контакте какое-то время. Когда наконец он исчез, я ощутил какую-то дрожь, как будто лопнула натянутая струна. Нас окружала тишина. Глаза мои были закрыты. Я испытывал тошноту где-то глубоко внутри и сознавал, как никогда прежде, ту пропасть, которая отделяет нас друг от друга. Наконец после долгого молчания я взглянул на землянина.

Он смотрел на меня ярко горящими глазами, дико ухмыляясь. Только теперь я видел в этом не столько признаки безумия, сколько отражение внутренней радости. Он казался моложе. Лицо его все еще горело.

— Я люблю вас, — нежно произнес он.

Эти неожиданные слова были подобны удару молнии. Я сцепил пальцы и закрыл ладонями, как бы защищаясь.

— Что вас так сильно взволновало? — изумился Швейц. — Грамматика или значение моих слов?

— И то, и другое.

— Разве это такие ужасные слова, — «я люблю вас»?

— Никогда не приходилось… Никогда не слышал… Никогда не знал, как…

— Как ответить на них? Чем? — Швейц засмеялся. — Я не вкладывал в свои слова какой-либо физиологический смысл. Это было бы слишком омерзительно. Нет. Я имел ввиду только то, что сказал, Кинналл. Я побывал в вашем мозгу и мне понравилось то, что я там увидел. Я люблю вас!

— Вы произносите слово «я»? — удивился я.

— А почему бы и нет? Неужели я должен сейчас отрекаться от самого себя? Не бойтесь, Кинналл, освободитесь от груза условностей. Я знаю, чего вы хотите. Вы думаете, что те слова, которые я только что произнес, оскорбительны? На моей планете, — Швейц махнул рукой куда-то вдаль, — в этих словах заключена какая-то святая странность. Здесь же они вызывают только отвращение. Ни в коем случае нельзя сказать «я люблю вас», не так ли? Целая планета отказывает себе в этом маленьком удовольствии! О, нет, Кинналл, нет.

— Пожалуйста, — неуверенно начал я, — все еще не выработалось полного приспособления к воздействию этого лекарства. Когда вы таким образом заговариваете…

Однако землянин не сдавался.

— Вы же были в моем разуме, — сказал он. — Что же вы отыскали там? Был ли я отвратителен вам? Откройтесь же наконец, Кинналл! У вас теперь от меня нет секретов! Прошу вас, скажите правду!

— Значит вы знаете, что вас нашли более достойным уважения, чем это ожидалось вначале?

Швейц хихикнул:

— И я могу сказать то же самое! Почему мы даже теперь боимся друг друга, Кинналл? Вы же слышали: «Я люблю вас!» Мы установили контакт. Мы обнаружили, что можем доверять друг другу. Теперь вы должны измениться, Кинналл. Причем вы должны больше, чем я, потому что вам нужно идти дальше. Идите, идите. Говорите откровенно. Скажите эти слова.

— Никакой возможности!

— Скажите «я».

— Это очень трудно.

— Скажите. Не как ругательство. Произнесите это так, как если бы вы любили себя!

— Пожалуйста!

— Скажите их!

— Я… — выдавил я.

— Разве это ужасно? Еще, еще! Скажите о своих чувствах ко мне! Правду, Кинналл! Правду из самых глубочайших глубин вашего естества!

— Чувство тепла, привязанности, доверия…

— Любви?

— Да, любви, — признался я.

— Тогда скажите!

— Любовь.

— Это не то, что я хочу услышать.

— А что же?

— Чего-нибудь, чего не говорили на этой планете уже две тысячи лет. Теперь вы должны сказать это. Я…

— Я…

— Люблю вас.

— Люблю вас.

— Я люблю вас.

— Я… люблю… вас.

— Это только начало, — кивнул Швейц. Пот струился по его лицу (по моему тоже). — Мы начали, узнав, что мы можем любить. Мы начали с того, что заставили себя быть способными любить. Затем мы начнем любить. Да? Мы начнем любить.

36

Позже я сказал:

— Вы получили от этого лекарства то, что хотели, Швейц?

— Частично.

— Почему?

— Я искал бога, Кинналл, но я не совсем нашел, хотя и знаю теперь, где искать. То, что я на самом деле понял, это как больше не быть одиноким. Это первый шаг по дороге, которую я хочу пройти.

— Счастлив за вас, Швейц.

— Вы все еще говорите на своем искалеченном языке?

— Ничего не могу поделать, — покачал я головой. Я ужасно устал и снова начал побаиваться землянина. Любовь к нему, которая родилась недавно, не исчезла, однако в мою душу медленно возвращалась подозрительность. А может быть, он использовал меня? Может, он извлекал небольшое грязное удовольствие из наших взаимных откровений? Он вынудил меня стать «самооголителем». Его упорство, с которым он настаивал на эксперименте и на том, чтобы я говорил «я» и «мне» — было ли это началом моего освобождения или просто желанием вывалять меня в грязи? Я был совсем новичком. Я не мог еще оставаться равнодушным, когда кто-либо говорит «я люблю вас».

— Попробуйте, — снова предложил Швейц. — Я.

— Остановитесь, пожалуйста.

— Разве это так болезненно?

— Это для меня ново и необычно. Мне нужно… Ну, понимаете… мне нужно более привыкнуть к этому. Постепенно.

— Что ж, время у вас есть. Не позволяйте мне подгонять вас. Но и не прекращайте двигаться вперед.

— Нужно попытаться. Я попытаюсь.

— Хорошо. — Затем помолчав немного, землянин добавил: — Вы попробуете лекарство еще раз?

— С вами.

— Не думаю, что это нужно. Вы могли бы попробовать это с кем-нибудь вроде вашей названой сестры. Если я предложу вам две порции, вы попробуете?

— Я не знаю.

— Вы боитесь?

Я покачал головой:

— Мне нелегко ответить. Нужно время. Время для того, чтобы сжиться с тем, что я сейчас испытал. Время, чтобы подумать, Швейц, прежде чем снова заняться этим.

— Вы попробовали. Теперь вы видите, что этот эксперимент принес вам только добро?

— Возможно, возможно.

— Без сомнений! — в землянине снова пробудился прежний пыл. Его рвение опять стало смущать меня.

Я осторожно сказал:

— Если можно будет достать этот порошок, я серьезно подумаю, не попытаться ли еще раз? Может быть, с Халум…

— Прекрасно!

— Но не сразу! Через некоторое время. Через два, а может быть, три или четыре месяца.

— Думаю, это случится гораздо позже, — покачал головой Швейц. — Сегодня вечером мы использовали все, что у меня было. Больше ничего нет.

— Но вы обещаете достать еще?

— Конечно, обязательно!

— Где?

— Что за вопрос? — рассмеялся Швейц. — Вы разве не знаете где? Конечно же, на материке Шумара.

37

Когда впервые испытываешь несказанное удовольствие, неудивительно, что после первого восторга приходит чувство вины и раскаяние. Так было и со мной. Утром второго дня пребывания на вилле я пробудился после беспокойного сна, ощущая такой стыд, что смерть показалась бы мне счастьем. Что я наделал?!

Почему я позволил Швейцу вывалять себя в грязи? Самообнажение? Сидеть с ним весь вечер, произнося «я», «мне» и «мной», и поздравлять себя с новой свободой от условностей! Во мне зародилось недоверие. Мог ли я на самом деле подобным образом открыть себя? Да, должно быть, так как теперь помнил прошлое Швейца, к которому прежде не имел доступа. И мое, значит, в его памяти. Я твердил себе, что должен был сделать это. Я чувствовал, что утерял какую-то часть себя, отказавшись от своей обособленности. Вы понимаете, самообнажаться среди нас — это неприлично, и те, кто выставляет себя напоказ, получают только грязное удовольствие от этого, тайный экстаз. Я сам себе настойчиво доказывал, что ничего такого не совершал, а просто пустился в духовные искания. Но даже тогда, когда я строил в уме подобные фразы, они звучали напыщенно и лицемерно, выглядели тонким прикрытием жалких побуждений. И мне было стыдно, стыдно перед собой, перед сыновьями, перед моим царственным отцом, перед славными предками, что я опустился до этого. Я думаю, что именно «я люблю вас» Швейца вызвало во мне такое сильное раскаяние, больше чем какое бы то ни было событие того вечера, потому что мое прежнее «я» расценивало эти слова как вдвойне непристойные, а новое, с трудом рождавшееся «я» доказывало, что землянин не имел ввиду ничего постыдного, ни этим своим «я», ни этим «люблю». Но я отвергал свои собственные доводы, и чувство вины все сильнее охватывало меня.

Кем я стал, обменявшись ласковыми словами с чужим человеком, родившимся на Земле? Как я мог отдать этому человеку свою душу? Каково мое положение теперь, когда я стал абсолютно уязвимым для него? На мгновение я даже подумал о том, чтобы убить этого землянина и таким образом восстановить обособленность своей личности. Я пошел туда, где он спал, но, увидя улыбку на его лице, понял, что не могу его ненавидеть.

Почти весь день я провел в одиночестве. Ушел в лес и купался в холодном пруду. Затем преклонил колени перед огненной елью и, убедив себя, что это исповедник, сознался во всем, сознался пугливо и шепотом. После этого я долго бродил в колючих зарослях и вернулся на виллу лишь к вечеру, весь исколотый и грязный. Швейц поинтересовался, здоров ли я. Я ответил, что со мной все в порядке.

В тот вечер землянин был еще более говорлив, чем обычно, из него буквально изливался сплошной поток напыщенных слов. Он подробно описывал грандиозный план экспедиции в Шумару, за целыми мешками наркотика, который мы только что опробовали. Содержимое этих мешков должно было хватить для преображения почти всех живущих в Маннеране. Я слушал этот бред, воздерживаясь от замечаний, так как все это стало мне безразличным, и этот проект казался не более странным, чем что-либо иное.

Я надеялся, что мои душевные муки утихнут, как только я вернусь в Маннеран-сити и погружусь в обычную работу Судебной Палаты. Но нет. Я приехал к себе домой и застал там и Халум, и Лоимель. Сестры обменялись одеждой и, увидев их, я едва не сбежал. Они улыбались мне тепло, по-женски, чуть таинственно. Это был их собственный язык, который они выработали, общаясь друг с другом, за свою жизнь. В отчаянии я переводил взгляд со своей жены на названую сестру, с одной сестры на другую. Красота этих двух столь похожих женщин ранила меня, как два меча сразу. Эти улыбки! Эти проницательные глаза! Им не нужен был наркотик, чтобы знать обо мне все!

«Где ты был, Кинналл?»

«На лесной вилле, забавлялся самообнажением с землянином».

«И ты показал ему свою душу?»

«Да. Но он показал мне свою».

«И что же вы делали потом?»

«Мы говорили о любви».

«Что?»

«Мы говорили „Я люблю вас!“

«Какой злой ребенок в тебе, Кинналл!»

«Да! И теперь я не знаю, куда спрятаться от стыда!»

Этот беззвучный диалог вихрем промчался в моей голове, когда я приближался к ним, стоящим у фонтана во дворе. Как положено, я обнял сначала Лоимель, потом свою названую сестру, но при этом старался не встречаться с ними взглядом. Столь острым было ощущение вины. То же самое было и в Судебной Палате. Все взгляды моих подчиненных, казалось, обвиняли меня. «Вот, Кинналл Дариваль, который обнажил все наши тайны перед землянином Швейцем! Посмотрите на этого самообнажающегося из Саллы, затесавшегося среди нас! Почему он еще не задохнулся от собственного зловония?»

Я замкнулся в себе, но работа не клеилась. Какой-то документ, относящийся к одной из сделок Швейца, попал ко мне на стол, и отвращение охватило меня. Мысль о том, что я еще когда-нибудь окажусь с ним лицом к лицу, ужаснула меня. Я запросто мог аннулировать его визу на проживание в Маннеране, пользуясь властью верховного судьи, но это было слишком дурной платой за его доверие ко мне. И все же я был готов сделать это, но устыдился и взял себя в руки.

На третий день после моего возвращения, когда даже мои дети стали догадываться, что со мной творится что-то неладное, я отправился в Каменный Собор искать утешения у своего исповедника Джидда.

Был душный знойный день. В воздухе стояла горячая влага. Даже солнечный свет был какого-то необычного цвета: почти белый, и древние черные камни собора отбрасывали ослепительные блики, как будто стены его были выложены стеклянными призмами. Но внутренние залы были темными, тихими, холодными. Клетушка Джидда, устроенная возле огромного алтаря, была гордостью Собора. Он ждал меня, уже почти полностью облачившись. Я всегда ценил его рабочее время и потому заранее уведомил его о своем приходе. Договор был уже готов. Я быстро подписал его и вручил священнику гонорар. Этот Джидд был ничуть не привлекательнее других представителей его ремесла, но тогда мне даже доставляла наслаждение его уродливость: кривой шишковатый нос, узкие длинные губы, глубоко посаженные глазки и оттопыренные уши. Но зачем смеяться над этим? Я ведь надеялся, что он исцелит меня. А целители — святые люди. «Дай мне то, что больше всего мне нужно, Джидд, и я благословлю твое безобразное лицо».

— Под чье покровительство вы отдаете себя, исповедуясь? — спросил он.

— Бога прощения.

Он дотронулся до выключателя. Простые свечи не устраивали Джидда. Янтарный свет прощения, исходящий из спрятанной где-то газовой горелки, наполнил комнату. Джидд поставил меня перед зеркалом и объяснил, как смотреть на свое отражение, в свои собственные глаза. Но на меня смотрели глаза незнакомца. Капли пота текли по лицу и исчезали в бороде. «Я люблю тебя», — сказал я мысленно этому чужому лицу. Любовь к другим начинается с любви к себе. Громада Собора давила на меня. Я боялся, что своды потолка раздавят меня. Джидд произнес предваряющие слова. В них не было ничего от любви. Он приказал мне открыть свою душу перед ним.

Я запнулся. Язык отказался повиноваться мне. Я проглотил слюну и попытался откашляться. Затем нагнулся и прижался лбом к холодному полу. Джидд дотронулся до моего плеча и пробормотал слова утешения. Мы во второй раз произнесли начальные слова ритуала. Теперь я уже более гладко прошел через предварительные действия, и когда он велел мне говорить, я заговорил, хотя это скорее напоминало чтение чужого текста.

— Несколько дней тому назад посетил тайное место с другим, и мы вместе приняли лекарство с Шумара, которое распечатывает душу. Мы предались самообнажению, но теперь ощущается раскаяние за содеянный грех и нужда в прощении его.

Джидд задохнулся от изумления, а удивить исповедника — это надо постараться. Видя его изумление, я замолчал, но Джидд быстро взял себя в руки, начал вкрадчиво уговаривать меня продолжать, и через несколько секунд мне удалось разжать челюсти и выплеснуть все, что было на душе. Я рассказал о моих ранних беседах со Швейцем о наркотике (не называя его имени; хоть я доверял Джидду и знал, что он не нарушит тайну исповеди, я чувствовал, что не получу большего душевного успокоения, если открою кому-нибудь имя своего сотоварища по греху). О том, как я принял наркотик на вилле. О моих ощущениях, им вызванных. Об исследовании духовного мира Швейца, произведенных мной. О его проникновениях в мою душу. О возникшей глубокой привязанности друг к другу, когда произошло наши души слились. О моем отречении от Завета под действием лекарства. О неожиданной убежденности, что наше самоотрицание — катастрофическая ошибка нашей культуры. Об интуитивном понимании того, что мы должны отказаться от нашей разобщенности и наводить мосты над пропастью, отделяющей каждую личность от остального человечества. Я также сознался в том, что барахтался в наркотике ради того, чтобы потом проникнуть в душу Халум. Для исповедника мое вожделение к названой сестре уже не было неожиданностью. И я продолжал рассказывать о душевном расстройстве, которое испытал после того, как прекратилось воздействие наркотика: о чувстве вины, стыда, сомнениях. После этого я умолк.

Теперь я почувствовал себя очищенным и страстно желал вернуться к установлениям Завета. Я хотел очиститься от скверны самообнажения, жаждал церковного наказания и возвращения к праведной жизни. Я горячо желал исцелиться, вымаливал прощение, жаждал приобщиться к заповедям наших предков. Но боги не сходили ко мне. Глядя в зеркало, я видел только свое лицо, искаженное и желтое, давно нечесаную бороду.

Когда Джидд начал бубнить формулы прощения, для меня они прозвучали пустыми фразами, не затронувшими душу. Я оказался отрезанными от веры. Ирония случившегося смутила и рассердила меня. Швейц, завидуя моей вере, хотел с помощью наркотика понять тайну поклонения сверхъестественному, однако только лишил меня доступа к моим богам. И сейчас, слушая пустые слова Джидда, я даже подумал, что мог бы разделить с ним лекарство, чтобы общение между мной и этим исповедником по-настоящему стало действенным. Но я знал, что этого никогда не будет. Я был теперь навсегда потерян для всех на Борсене.

— Да будет благословение богов на покаявшихся.

— Да будет…

— И не ищите более ложной помощи, держите свое «я» в себе, ибо остальные пути ведут к стыду и разврату.

— Да, другие пути больше не надо искать…

— Помните, что у вас есть названые брат и сестра. У вас есть духовник. К вам милостивы боги. И больше вам ничего не нужно, ваша милость.

— Да… больше ничего не нужно…

— Тогда ступайте с миром.

Я ушел, но совсем не с миром, как он полагал. Исповедь оказалась бесполезной. Джидд не примирил меня с Заветом, — он просто показал степень моего отчуждения от него. И хотя этот поступок совершенно не тронул меня, однако, выходя из Собора, я ощутил себя очищенным от вины. Я больше уже не раскаивался в совершенном. Возможно, это и было единственным результатом исповеди, совершенно противоположным тому, на который я надеялся, идя к Джидду.

Но я больше не хотел думать об этом. Я был доволен тем, что остался самим собой. Мое превращение в эти минуты было полным. Швейц отнял у меня мою веру, но вместо нее дал мне нечто другое.

38

В этот день мне нужно было разобраться с грузом одного судна из Трайша, и я пошел на пристань, чтобы лично проверить все на месте. Здесь я случайно встретился со Швейцем. После того как несколько дней назад мы расстались, я с ужасом думал о возможной встрече с ним. Для меня, как я полагал, было бы невыносимо взглянуть в глаза этого человека, который проник своим взглядом в глубины моей души. Только держась вдали от него, я мог бы в конце концов убедить себя, что, по сути, ничего с ним не делал. Но вот я увидел его неподалеку. Он сжимал в одной руке целую кипу накладных, а другой яростно тряс в сторону какого-то купца с водянистыми глазами в одежде жителя Глина. К своему удивлению, я не почувствовал никакого смущения. Во мне всколыхнулись радость и удовольствие при виде этого человека. Я подошел к нему. Он хлопнул меня по плечу, я хлопнул его.

— Вы теперь выглядите более веселым, ваша милость, — усмехнулся землянин.

— Вы правы.

— Дайте мне разделаться с этим негодяем, и мы с вами разопьем бутыль золотистого, не возражаете?

— Нисколько.

Через час, когда мы уже сидели в припортовой таверне, я сказал:

— Скоро ли вы отправитесь на материк Шумара?

— А почему бы нам не отправиться туда вместе? — предложил Швейц.

39

Путешествие к южному материку проходило как во сне. Ни разу я не спрашивал себя, умно ли я поступил, согласившись на это. Ни разу не возникал вопрос о том, почему мне было столь необходимо лично отправиться в путь. Ни разу я не подумал, что Швейц один может привезти снадобье или послать за ним кого-нибудь.

Между Веладой и Шумарой нет регулярного морского сообщения. Тем, кто хочет туда попасть, нужно фрахтовать корабль. Это я и сделал, используя возможности Судебной Палаты, через посредников и подставных лиц. Корабль, который я выбрал, был не из Маннерана, поскольку мне не хотелось, чтобы меня узнали при отплытии, а из западной провинции Велия.

Этот корабль был задержан в Маннеране во время одной судебной тяжбы. Капитан и команда томились от вынужденного безделья и уже подали протест Верховному Судье. Я дал разрешение этому кораблю на рейсы «между рекой Войн и восточным берегом залива Шумар». Это делалось для того, чтобы судно могло совершать каботажное плавание вдоль побережья Маннерана, находясь при этом под контролем властей. Однако я добавил к тексту обычного разрешения абзац, дававший возможность капитану фрахтоваться для поездок к северному побережью материка Шумара. Несомненно, этот абзац озадачил ничего не понимающего капитана, но еще больше он был поражен, когда через несколько дней с ним встретились мои агенты и предложили совершить плавание именно в эти места.

Я ничего не сказал о том, куда я отправляюсь, ни Лоимель, ни Халум, ни Ноиму, ни кому-либо еще. Я объяснил им, что дела Судебной Палаты требуют, чтобы я на короткий срок уехал за границу. В Судебной Палате я сказал еще меньше. Обратившись за разрешением на отлучку, я получил его. В самую последнюю минуту я уведомил верховного судью, чтобы в ближайшее время меня не искали.

Чтобы избежать осложнений с таможенниками, я выбрал в качестве отправного пункта город Хилминор, порт на юго-западе Маннерана на берегу залива Шумар. Этот небольшой город жил в основном рыбной торговлей, а также служил для стоянок на полпути между Маннераном и западными провинциями. Я договорился с капитаном корабля, что мы встретимся на борту в Хилминоре. Мы со Швейцем должны были добраться туда по суше.

Поездка заняла два дня. Шоссе пролегало по местам с очень буйной растительностью, по тропическим лесам. Швейц был в приподнятом настроении. Такое же настроение было и у меня. Мы разговаривали друг с другом, постоянно употребляя местоимения в первом лице. Ему это, разумеется, было привычным, но я чувствовал себя шкодливым ребенком, трусливо шепчущим в ухо своему товарищу по играм запретные слова. Оба мы подсчитывали, какое количество шумарского зелья мы сможем достать и что мы с ним будем делать. Теперь уже речь шла не о том, какую часть снадобья я использую вместе с Халум. Мы уже обсуждали, как с помощью этого наркотика обратим в свою веру всех и освободим моих соплеменников, душащих самих себя. Такой евангелический подход постепенно стал основным во всех наших планах.

В Хилминор мы приехали в такой жаркий день, что, казалось, небо вот-вот расколется от зноя. Перед нами лежал позолоченный палящими лучами солнца залив Шумар.

Хилминор окружен грядой невысоких холмов, и когда мы петляли среди них, я велел остановиться, чтобы показать Швейцу мясные деревья, которые покрывали склоны, противоположные морю. Продираясь через невысокий кустарник, мы наконец достигли группы таких деревьев. Они были почти вдвое выше человеческого роста, с перекрученными ветвями и толстой бледной корой, которая на ощупь казалась губчатой, словно плоть очень старых женщин. На деревьях было очень много надрезов, сделанных для того, чтобы выпускать из ствола сок, который можно было пить.

— Можно попробовать эту жидкость? — поинтересовался Швейц, никогда прежде не видевший таких деревьев.

У нас нечем было сделать надрез, но как раз в эту минуту к нам подошла девочка, местная жительница, лет десяти, не более, полуголая, загорелая до такой степени, что загар сливался с грязью. Она несла бурав и бутыль. Очевидно, родители послали ее за соком мясного дерева. Она сердито посмотрела на нас, но я вынул монету и сказал:

— Есть желание познакомить своего спутника со вкусом мясного дерева.

Все еще сердито глядя на нас, она с удивительной силой воткнула бурав в ближайшее дерево и стала его крутить. Затем вынула и подставила бутыль под струю чистой тягучей жидкости. Потом она угрюмо протянула полную бутылку землянину. Тот осторожно взял ее, понюхал, лизнул, и конце концов отважился сделать небольшой глоток. Через мгновение, он уже восторженно кричал:

— Почему это питье не продается на всей Веладе?

— Потому что эти деревья растут только здесь, — начал объяснять я. — Большинство этого питья потребляют на месте, а остальное продают в Трайш, где почти помешались на нем. И для всего остального материка почти ничего не остается. Его, конечно же, можно купить в Маннеран-сити, но нужно знать где искать.

— Вы знаете, что бы мне хотелось сделать, Кинналл? Завести плантацию из тысячи деревьев. Я хотел бы получить столько сока, чтоб его можно было продавать не только по всей Веладе, но еще и экспортировать. Я…

— Дьявол! — вскричала девочка и добавила нечто непонятное на прибрежном диалекте. Она вырвала бутыль из рук землянина и, как дикарка, бросилась прочь, высоко задирая колени. Она несколько раз оглянулась, чтобы сделать то ли презрительный, то ли непристойный жест в нашу сторону. Пораженный Швейц только покачал головой:

— Она что, безумная?

— Вы сказали «мне» и «я» три раза. Это с вашей стороны очень неосторожно.

— Говоря с вами я приобрел плохие привычки. Но неужели это ругательство?

— Это более непристойные слова, чем вы можете даже себе представить. Эта девочка по всей вероятности, сейчас несется к своим братьям, чтобы рассказать о мерзком старике, который так непристойно вел себя среди холмов. Поэтому давайте поспешим, Швейц. Нужно добраться до города, прежде чем нас встретит разъяренная толпа.

— Мерзкий старик! — вскричал землянин. — Это я-то мерзкий старик?!

Засмеявшись, я втолкнул его в машину, и мы тронулись в путь.

40

Наше судно уже ждало нас, стоя на якоре, — небольшой низкобортный сухогруз с двумя винтами и вспомогательным парусом, с корпусом, окрашенным в голубой и золотистый цвета. Мы представились капитану — его звали Криш — и он вежливо поприветствовал нас, называя теми именами, которыми мы себя назвали. К исходу дня мы вышли в море. В течение всего плавания ни капитан, ни кто-либо из членов команды не спрашивали о целях нашей экспедиции. Их, безусловно, распирало любопытство, зачем мы отправились на материк Шумара, но они были настолько благодарны за освобождение от бесцельного ареста в порту Маннерана, что ни за что не согласились бы обидеть своих нанимателей излишней назойливостью.

Вскоре из виду исчез берег Велады и впереди насколько хватало глаз простиралась бескрайняя гладь Шумарского пролива. Ни спереди, ни сзади не было видно никакой земли. Это пугало меня. Во время своей короткой карьеры моряка из Глина я никогда не бывал вдали от берега, и когда штормило, я всегда утешал себя призрачной возможностью добраться вплавь до берега, если только наше судно опрокинется. Здесь же казалось, что вся Вселенная состоит только из воды.

К вечеру опустились серо-голубые сумерки, небо сомкнулось с морем, и мне стало еще хуже. Теперь оставался только крошечный, качающийся и дрожащий корабль, столь ничтожный и уязвимый в этой безграничной бездне, в этом мерцающем антимире, где все слилось в единое ничто. Я и не предполагал, что пролив настолько широк. На карте, которую я видел в Судебной Палате, он выглядел ничуть не больше моего мизинца, и я думал, что обрывистые берега Шумара будут видны на протяжении всего нашего плавания. Однако сейчас мы, казалось, затерялись среди безбрежной пустоты.

Я проковылял к себе в каюту и уткнулся лицом в койку. Я так долго лежал, дрожа от страха и призывая на помощь бога путешественников, что стал сам себе противен. Я напомнил себе, что я сын септарха, брат септарха и двоюродный брат еще одного правителя, который правит в Глине, что я глава семьи и что на своем веку мне довелось убить немало птицерогов. Но все это мне нисколько не помогло. Какой прок утопающему от родословной? К чему широкие плечи, могучие мускулы и умение плавать, если некуда плыть? Я дрожал и готов был расплакаться. Я чувствовал, как растворялось в этой серо-голубой бездне мое «я». И тогда на мое плечо легко легла рука. Швейц!

— Корабль надежен, — успокаивающе прошептал он. — Это судно быстро пересечет пролив. Спокойно. Спокойно. Ничего страшного не случится.

Если бы кто-нибудь другой застал меня в столь плачевном состоянии, кроме, пожалуй, Ноима, я, наверное, убил бы его или себя, чтобы похоронить свою тайну.

— Если это всего лишь переход через пролив Шумар, то как люди могут путешествовать среди звезд, не обезумев при этом?

— Постепенно вырабатывается привычка.

— Но как преодолеть страх, страх перед… пустотой?

— Поднимитесь на палубу, — мягко произнес землянин, — и вы увидите, что не все так страшно. Ночь очень красива.

Он не лгал. Сумерки уже сменились настоящей ночью, и черная чаша неба была усеяна яркими бриллиантами. Вблизи городов звезды не видны так хорошо из-за освещения и дымки. Я видел и раньше полное великолепия небо, охотясь в Выжженных Низинах, но тогда я не знал имен звезд и созвездий. Теперь же Швейц и капитан Криш стояли рядом со мной на палубе, рассказывая о них, соперничая друг с другом в знании астрономии, объясняя мне все, как будто я напуганный ребенок, которого можно удержать от слез только непрекращающимся потоком отвлекающих слов. Смотрите! Смотрите! Видите? Вон там! Я видел. Множество соседних солнц, четыре или пять ближайших к Борсену планет и даже одну забредшую комету. То, чему они меня научили, до сих пор со мной. Я уверен, что могу выйти из своей хижины здесь, в Выжженных Низинах, и хоть сейчас перечислить названия звезд, которые услышал в ту ночь на борту корабля от Швейца и капитана Кирша. Интересно, сколько еще будет у меня свободных ночей, когда я смогу смотреть на звезды?

Наступило утро, и страх прошел. Ярко светило солнце, по небу плыли легкие облака, воды пролива были спокойны, и меня уже не беспокоило, что земли все еще не видно. Корабль скользил по поверхности воды так плавно, что с трудом верилось, что мы движемся. Прошел день, затем ночь, еще день и ночь, еще день и на горизонте наконец возник покрытый зеленью берег материка Шумара. Чем больше мы приближались к берегу, тем яснее были видны дикие джунгли. Ни одно из этих деревьев не росло на Веладе, здесь жили совершенно неведомые нам звери, змеи и насекомые.

Неизвестный мир, лежавший перед нами и ждавший своих первопроходцев, был чужим и, наверное, враждебным. Мне казалось, что я исследователь, попавший на неизведанную планету: гигантские валуны, стройные деревья с высокими кронами, похожие на змей переплетенные лианы. Эти мрачные джунгли были воротами к чему-то неизвестному и страшному, думал я, и все же я был не столько напуган, сколько глубоко тронут, взволнован зрелищем этих лоснящихся склонов и извилистых долин. Это был мир, который существовал еще до прихода сюда человека. Таким он был, когда еще не существовало ни церквей, ни исповедников, ни Судебной Палаты — только таинственные тропы и журчащие по дну долин ручьи, кристально чистые озера и длинные тяжелые ветви с огромными листьями, нависшие над водой, доисторические звери, не ведавшие страха перед охотником, копошащиеся в болотах гады и заросшие высокими травами плато, сверкающие в скальных обнажениях жилы драгоценных металлов. Над этим девственным царством как бы простирались руки богов. Одиноких богов, которые еще не знали о своей божественности. Или одинокого бога!

Разумеется, действительность была вовсе не романтичной. В месте, где горы полого опускались к морю, образуя на пересечении маленькую бухту, стоял убогий поселок — несколько бараков, в которых жило до полусотни шумарцев, обслуживающих случайно зашедшие сюда корабли с северного материка. Мне казалось, что все шумарцы обитают только где-то в глубине материка, что они остановились на стадии родового строя, ходят нагишом и разбивают свои стойбища где-то у подножья вулкана Вашнир, и что нам со Швейцем придется верхом на купленных лошадях пересекать всю эту необозримую таинственную землю без проводников, не зная дорог, прежде чем мы найдем что-либо хоть отдаленно похожие на цивилизацию и встретимся с кем-нибудь, кто мог бы продать нам то, ради чего мы сюда и прибыли. Однако капитан Криш искусно причалил свое маленькое судно к ветхому деревянному пирсу, и мы увидели небольшую группу шумарцев, которые пришли, чтобы устроить нам довольно угрюмую встречу.

Вы помните, как я раньше представлял себе землян рогатыми. И здесь также я инстинктивно предчувствовал, что обитатели южного материка будут выглядеть весьма необычно. Я забыл, что это нелогично. Ведь, они, в общем-то, имели общее происхождение с обитателями Саллы, Маннерана и Глина. Но ведь столетия жизни в джунглях могли сильно изменить их? Разве их отречение от Завета не привело их к потере человеческого облика? Нет, и еще раз нет!

Они были похожи на обычных крестьян из захолустья любой нашей провинции. Конечно, на них были непривычные украшения, причудливые жемчужные ожерелья и браслеты, каких не носили в Веладе, но кроме этого ни оттенком кожи, ни чертами лица, ни цветом волос они ничуть не отличались от других людей.

Нас встречали человек восемь-девять.

Двое, очевидно, вожаки, говорили на маннеранском диалекте, хотя и с неприятным акцентом. Остальные, казалось, не понимали северных языков, и между собой общались с помощью щелканья и мычания. Швейц довольно быстро сумел найти с ними общий язык и затеял длинный разговор, за которым мне оказалось настолько трудно следить, что я вскоре перестал вообще их слушать. Я побрел прочь, чтобы посмотреть на деревню, а когда вернулся, Швейц сообщил мне, что все улажено.

— Что все?

— Сегодня мы ночуем здесь. Завтра нас поведут в деревню, где приготовляют интересующий нас порошок. Эти люди не обещают, что нам удастся хоть что-нибудь купить.

— Почему?

— Не знаю. Но жители клянутся, что в этой деревне порошка нет и в помине.

— Сколько дней придется добираться до той деревне?

— Примерно пять. Пешком. Вам нравятся джунгли, Кинналл?

— Я еще не пробовал.

— Уверен, что скоро вы вдоволь насытитесь ими, — кивнул Швейц.

Он повернулся, чтобы о чем-то поговорить с капитаном Кришем, который после нашего плавания собирался отправиться по каким-то своим делам вдоль шумарского побережья. Швейц договорился, что судно вернется в эту бухту и будет ждать нашего возвращения из джунглей. Люди Криша выгрузили наш багаж

— главным образом товары для обмена, зеркала, ножи и безделушки, поскольку шумарцы не пользуются деньгами Велады — и ушли в пролив еще до того, как спустились сумерки.

Нас отвели в отдельную лачугу, приткнувшуюся к скале над бухтой. Матрацы из листьев, одеяла из шкур животных, одно кривобокое окно, никакого туалета — вот все, к чему привели тысячи лет путешествия человека через бездны космоса.

Мы долго торговались относительно платы за наш ночлег, согласившись в конце концов отдать несколько ножей и зажигалок. На ужин нам подали удивительно вкусное тушеное мясо, какие-то неправильной формы красные фрукты, горшок с наполовину проваренными овощами, кружку молока. Мы съели все, что нам дали, получив гораздо большее удовольствие от еды, чем ожидали, хотя и перебрасывались язвительными шутками о болезнях, которые могли подхватить сейчас. Я сделал возлияние в честь бога путешественников, скорее по привычке, чем по убеждению. Швейц сказал:

— Значит, вы все еще, после всего что было, веруете?

Я ответил, что не нахожу причин не верить в богов, хотя моя вера в учение людей была сильно поколеблена.

Здесь, близко от экватора, темнота наступает быстро, будто разворачивается неожиданно какой-то черный занавес. Мы еще посидели немного, Швейц продолжал пичкать меня астрономическими знаниями. Затем мы легли спать. Менее чем через час в нашу хижину вошли двое. Я еще не спал и мгновенно сел, вообразив, что это воры или убийцы. Но пока я наощупь искал оружие, луч луны высветил профиль одного из вошедших, и я увидел крупные покачивающие груди. Швейц из дальнего темного угла сказал мне:

— Я думаю, это входит в стоимость ночлега.

Утром я всматривался в лица деревенских девушек, гадая, с кем из них я делил ложе. У них были щелки между зубами, отвислые груди, рыбьи глаза. Мне оставалось только надеяться, что среди них не было моей ночной гостьи.

41

Пять дней. На самом деле даже шесть. То ли Швейц что-то недопонял, то ли вожак шумарцев был слаб в счете. С нами один проводник и трое носильщиков. Никогда прежде я не ходил так долго пешком, от зари до зари. С обоих сторон узкой тропинки стояли зеленые стены джунглей. Влажность была поразительной, мы почти плыли в испарениях. Было хуже, чем в самый плохой день Маннерана. Вокруг была тьма насекомых с ярко блестящими глазами и страшными жалами. В зарослях шуршали какие-то многоногие твари. Прямо из стволов деревьев торчали яркие цветы — как сказал Швейц, это были, очевидно, паразиты.

Мы вползли на гребень хребта, выйдя на полтора дня из джунглей, прошли весьма высоко расположенным перевалом, затем снова спустились в джунгли, но уже с другой стороны. Швейц спросил у проводника, нельзя ли было просто обойти горы и услышал в ответ, что окружающие низменные места кишмя кишат ядовитыми черными великанами-муравьями.

С этой стороны хребта тянулась цепочка озер и ручьев, поверхность которых была испещрена острыми скалами. Все это казалось мне каким-то нереальным. Ведь всего лишь в нескольких днях морского плавания к северу лежал материк Велада с его банками и автомобилями, таможнями и церквями. Здесь же, казалось, не ступала нога человека. Дикость и неустроенность этого края угнетали меня, душная атмосфера, ночные звуки, нечленораздельная речь наших попутчиков усугубляли мое дурное настроение.

На шестой день мы вышли к деревне туземцев. Примерно три сотни хижин были разбросаны на широком лугу, где встречались две небольшие речки. У меня создалось впечатление, что здесь когда-то был поселок побольше, возможно, даже город, так как на границах поселения я видел поросшие травой курганы и пригорки, скрывавшие, вероятно, древние руины. Или это было просто иллюзией? Действительно ли мне нужно было убеждать себя, что шумарцы одичали, покинув наш материк, и видеть всюду свидетельства упадка и разложения?

Деревенские жители окружили нас, не выказывая, правда, враждебности, очевидно просто из любопытства. Северяне были здесь явлением необычным. Некоторые из туземцев подходили совсем близко и прикасались ко мне, сопровождая свои жесты быстрой легкой улыбкой. У этих жителей джунглей, казалось, не было угрюмой печали, как у обитателей лачуг на берегу бухты. Эти люди были более мягкими и открытыми, в чем-то похожими на детей. Даже ничтожное влияние цивилизации Велады наложило мрачный отпечаток на характер прибрежных жителей. Совсем иначе было здесь, где встречи с северяне почти никогда не бывали.

Между Швейцем, нашим проводником и тремя деревенскими старшинами начались бесконечные переговоры. После первых приветствий Швейц практически перестал принимать в них участие, так как, изливая каскады слов, подкрепляемые оживленной жестикуляцией, наш проводник, казалось, без конца объяснял туземцам одно и то же. Ни Швейц, ни я не понимали ни слова. Наконец проводник, похоже, взволнованно, повернулся к Швейцу и обрушил на него поток маннеранской речи с шумарским акцентом, который Швейцу, поднаторевшему в общении с чужеземцами, удалось расшифровать:

— Они соблаговолят продать нам. Но только если мы сможем доказать им, что достойны обладать этим снадобьем.

— Как же мы это сделаем?

— Приняв его вместе с ними на ритуальной встрече сегодня вечером. Наш проводник пытался отговорить их, но они не уступили. Не будет общения — не будет обмена!

— Это рискованно?

Швейц покачал головой:

— Едва ли. Но проводник думает, что мы ищем снадобье только ради выгоды, что мы не собираемся сами употреблять его, а просто хотим продать то, что сможем достать, чтобы потом накупить еще больше ножей, зеркал и зажигалок. Поскольку он не считает нас потребителями порошка, он всеми силами пытается оградить нас от этого наркотика. Жители деревни тоже думают, что порошок нужен не лично нам, и поэтому говорят, что будут прокляты, если дадут хоть щепотку зелья кому-либо, кто намерен просто продавать его. Они продают снадобье только истинным его «приверженцам».

— Но мы же и есть истинные «приверженцы»! — воскликнул я.

— Но я не могу их убедить в этом! Они достаточно хорошо знают законы и обычаи северян. Но я все же попытаюсь еще раз.

Теперь стали переговариваться только Швейц и наш проводник, старейшины же молча стояли и ждали. Переняв жесты и даже акцент проводника (из-за чего я уже ничего не понимал в их разговоре), Швейц горячо настаивал на своем, а проводник упирался изо всех сил. Видя бесплодность всего этого, я ощутил такое отчаяние, что уже был готов предложить вернуться в Маннеран с пустыми руками. Затем все-таки Швейцу удалось сломать упорство проводника. Тот, все еще не веря Швейцу до конца, спросил у него, на самом ли деле тот хочет того, о чем говорит, и когда землянин выразительно подтвердил это, проводник, не меняя скептического выражения лица, снова повернулся к деревенским старостам. На этот раз разговор их был краток. Таким же коротким был и его разговор со Швейцем.

— Все улажено, — сказал через мгновение мне Швейц. — Мы примем порошок сегодня вечером вместе с туземцами, — он наклонился ко мне и дотронулся до моего локтя. — Кое-что, о чем вы должны помнить. Когда это зелье начнет действовать — возлюбите их! Если этого не произойдет, все будет потеряно.

Я был оскорблен тем, что он предупреждает меня об этом.

42

Перед заходом солнца к нам пришли десять туземцев и повели нас в лес к востоку от деревни. Среди них были трое старейшин, двое неизвестных нам стариков, а также двое юношей и три женщины. Одна из них была красивой девушкой, другая — некрасивой, а третья — почти старухой. Проводник с нами не пошел. Я не знаю, то ли его не пригласили, то ли он просто не хотел участвовать в этой церемонии.

Мы прошли весьма приличное расстояние. Уже не было слышно ни детских криков из деревни, ни лая собак. Остановились мы на уединенной поляне, где в пять рядов, образуя пятиугольный амфитеатр, стояли скамейки из обструганных бревен. Посреди поляны располагался обмазанный глиной очаг, рядом с которым была сложена огромная груда хвороста. Как только мы прибыли, двое юношей начали разводить огонь. Поодаль я увидел еще одну выложенную глиной яму, ширина которой была вдвое больше ширины плеч крупного мужчины. Она уходила под землю под углом, похоже, на немалую глубину. Создавалось впечатление, что это туннель, открывающий доступ к глубинам планеты. При свете костра я попытался заглянуть в эту яму с того места, где сидел, но не увидел ничего интересного.

Шумарцы жестами показали, где мы должны сесть — у основания пятиугольника. Некрасивая девушка села рядом с нами. Слева от нас, ближе ко входу в туннель, расположились трое старейших. Справа, у очага, сели старуха и один из стариков. Другой старик и красивая девушка ушли к дальнему левому углу. К тому времени, когда мы все расселись, ночь полностью вступила в свои права. Шумарцы разделись догола, и поняв, что они ждут от нас того же, мы последовали их примеру. По сигналу одного из старейшин красавица встала, подошла к костру, засунула в него длинный сук и подождала, пока он не загорелся, как факел. Затем, подойдя к туннелю, она высоко подняла факел и стала осторожно спускаться в него. Вскоре девушка с факелом совершенно исчезла из вида. Еще некоторое время огонь можно было разглядеть, но вскоре и он исчез. Из отверстия повалил густой темный дым. Затем девушка появилась, но уже без факела. В одной руке она несла красный горшок с толстым ободом, в другой — продолговатую бутыль из зеленого стекла. Двое стариков — высших жрецов? — поднялись со своих скамеек и приняли эти предметы. Затем они начали причитать без всякой мелодии, а один из них, запустив руку в горшок, набрал пригоршню белого порошка — наркотика? — и высыпал его в бутыль. Другой старик стал торжественно трясти бутылку, очевидно, чтобы порошок быстрее растворился. Тем временем старуха — жрица? — распростерлась у входа в туннель и стала распевать слова какого-то гимна, а двое юношей принялись добавлять хворост в огонь. Моление длилось довольно долго. Девушка, которая опускалась в туннель, — стройная, с высокой грудью, с длинными шелковистыми красно-коричневыми волосами — взяла бутыль у старика и перенесла ее на нашу сторону костра, где некрасивая девушка, выступив вперед, почтительно приняла сосуд двумя руками и торжественно понесла его к трем старейшинам. Теперь уже и они стали бормотать что-то нараспев. То, что я считал ритуалом Представления Бутыли, продолжалось и продолжалось. Сначала я был очарован этим обрядом, восхищаясь необычностью церемонии, но вскоре мне стало скучно и я стал развлекать себя, пытаясь понять религиозный смысл того, что происходило на моих глазах. Туннель, решил я, символизирует вход в чрево Матери-Земли, питающей корни, из которых получают порошок. Я придумывал тщательно разработанные метафорические объяснения, связанные с культом материнства, символическое значение опускания факела в чрево матери-земли, присутствие некрасивой и красивой девушек, очевидно, должно было символизировать универсальность женских качеств, двое юношей — мужское начало и так далее. Все это, конечно, было чепухой, но — так я думал — выстраивалось в довольно стройную систему, созданную в воображении такого чиновника, как я, не обладающего особыми интеллектуальными способностями. Все удовольствия, которые доставляли мне мои размышления, внезапно испарились, когда я осознал, насколько я снисходительно отношусь к туземцам.

Я смотрел на шумарцев как на своеобразных дикарей, чьи гимны и ритуалы не имели не только эстетической ценности, но и не могли содержать в себе что-либо серьезного. Кто я такой, чтобы так высокомерно относиться к этим людям? Меня никто сюда не звал, я сам пришел вымаливать снадобье, которого так жаждала моя душа. Так кто же из нас был выше? Я обвинил себя в снобизме. Возлюби. Отбрось извращенные логические построения. Прими участие в их ритуале, если способен, и, по крайней мере, не показывай внешне ни малейшего пренебрежения к ним, не презирай их. Нельзя презирать их. Возлюби! Теперь снадобье пили старейшины, возвращая бутыль некрасивой девушке, которая, когда все трое сделали по глотку, пошла по кругу, сначала поднеся бутыль старику, затем старухе, потом красивой девушке, затем двоим юношам и, наконец, Швейцу и мне. Она улыбнулась мне, протягивая бутылку. В прыгающих отблесках костра она вдруг показалась мне красивой. В бутылке было теплое тягучее вино. Я чуть не захлебнулся, когда сделал первый глоток, но все же выпил. Лекарство потекло мне в желудок и оттуда дальше… в мою душу.

43

Мы все стали единым существом, десять местных жителей и нас двое. Сначала появилось необычное ощущение легкости, обострилось восприятие, пропало чувство опоры, возникли видения небесного света, послышались сверхъестественные звуки. Затем стало заметным биение других сердец и телесные ритмы, удвоение, умножение сознания. После этого растворились наши «я», существовавшие в отдельности, и мы стали единым организмом с двенадцатью личностями. Я погрузился в море душ и пропал как индивидуальность. Я уже не мог определить, кто я, был ли я Кинналлом, сыном септарха, или Швейцем, человеком со старой Земли, или старейшинами, а может быть, жрецами, или кем-либо еще, ибо все они были смешаны во мне самым невероятным образом, а я в них. И море душ было морем любви. А разве могло быть иначе? Мы были всеми и каждым из нас. Любовь к самим себе связывала нас друг с другом, каждого со всеми. Любовь к себе — это любовь к другим. Любовь к другим — это любовь к себе. И я любил! Я лучше, чем когда-либо, понимал, почему Швейц сказал «я люблю вас», когда мы впервые очнулись от действия снадобья — эту странную фразу, столь непристойную на Борсене, столь нелепую в любом случае в разговоре мужчины с мужчиной.

Я говорил десяти шумарцам «я люблю вас», хотя и не произносил ни слова, ибо у меня не было слов, которые они могли понять. Но даже если бы я произнес это на своем родном языке и они поняли бы их, то они с негодованием отвергли бы их, эти грязные слова, так как среди моих соплеменников «я люблю вас» было непристойным выражением, и с этим ничего нельзя поделать. «Я люблю вас»! И именно это я и имел в виду, и они принимали мою любовь. Я был их частицей. Я, который совсем недавно снисходительно смотрел на них как на забавных первобытных людей, поклоняющихся лесному костру. Благодаря им я ощутил звуки леса и журчание ручья, милосердную любовь великой Матери-Земле, которая дышала под нашими ногами и которая вырастила для нас коренья, чтобы мы могли лечить ими свои разлученные друг с другом души. Я познал, что такое быть шумарцем и жить простой жизнью в месте слияния двух речушек. Я обнаружил, что можно обходиться без автомобилей и банков и все же принадлежать к сообществу цивилизованных людей. Я понял, какими людьми с недоразвитой душой сделали себя обитатели Велады во имя мнимой своей святости, и насколько полноценной может быть душа, если следовать образу жизни шумарцев.

Все это пришло ко мне не в словах и не в потоке образов, а скорее во внезапно обретенном понимании, которое снизошло на меня и стало частицей меня, причем, как это произошло, я не могу ни описать, ни объяснить. Я слышу, как вы сейчас говорите, что я, должно быть либо лгу, либо поленился более подробно описать все, что испытал. Но поймите, не все можно изложить словами, для многого слов нет.

Ведь мне тогда придется говорить обо всем приближенно, с недомолвками и из самых лучших побуждений можно будет исказить истину. Мне пришлось бы как-то обозначить мои ощущения словами, расположив их так, насколько позволяет мне мое искусство рассказчика, а вы затем должны будете превращать мои слова в какую-либо систему ощущений, привычную для вас.

Однако на каждой стадии такой передачи будет понижаться острота ощущений, и то, что вам останется, станет всего лишь бледной тенью испытанного мною во время душевного очищения в Шумаре. Поэтому как я могу все это вам объяснить? Мы растворились друг в друге, растворились в море любви, мы, не знавшие языка друг друга, пришли к полному и всеобщему взаимопониманию наших обычно обособленных душ.

Когда действие снадобья прекратилось, частица меня осталась в них, а частица их — во мне. Если вы захотите заглянуть в свою душу, если вы захотите вкусить любви в первый раз за всю свою жизнь, то я могу сказать лишь одно: не ищите объяснений в красиво выстроенных словах, приложитесь губами к напитку с порошком. Приложитесь губами…

44

Мы выдержали испытание. Они дадут нам то, что мы хотели. После причастия любовью наступило время торговли. Мы вернулись в деревню, и утром наши носильщики вынесли наши сундуки с товарами для обмена, а старейшины принесли три толстых глиняных кувшина, в которых, очевидно, был необходимый нам порошок. И мы сложили большую кипу ножей, зеркал и зажигалок, а они тщательно отмерили порошок из двух кувшинов в третий. Обменом распоряжался Швейц. От проводника, приведшего нас с побережья, было мало толку, ибо, хоть он и умел говорить на языке старейшин, он никогда не беседовал с их душами. По сути торги превратились в нечто противоположное, ибо когда Швейц со счастливой улыбкой добавил в придачу к нашей цене несколько безделушек, старейшины ответили ему тем, что отсыпали еще порошка в наш кувшин. Торги превратились в состязание щедрости и в конце концов мы отдали все, что было у нас, оставив только несколько предметов для подарков нашему проводнику и носильщикам. Туземцы же отдали нам столько этого чудесного порошка, что его вполне могло хватить на тысячи мозгов.

Когда мы вернулись в бухту, капитан Криш уже ожидал нас.

— Видно, торговля была довольно успешной? — спросил он.

— Разве это столь очевидно? — удивился я.

— Вы были в смятении, когда прибыли сюда. Отсюда же вы уезжаете с улыбками на лице! Разве не очевидно, что торговля была удачной?

В первый же вечер нашего обратного плавания в Маннеран Швейц пригласил меня в свою каюту. Он вытащил кувшин с порошком и взломал печать. Я смотрел, как он осторожно пересыпает порошок в небольшие пакеты, примерно такие же, как первый, в котором находилась первая моя порция. Он работал молча, почти не глядя на меня и заполнил пакетов семьдесят-восемьдесят. Закончив расфасовку, он отсчитал дюжину пакетов и отодвинул их в сторону. Указывая на оставшиеся, он сказал:

— Это для вас. Спрячьте их хорошенько среди багажа, если не хотите прибегать к своему влиянию на таможенников, чтобы в сохранности привезти их.

— Вы дали мне в раз пять больше, чем взяли себе, — запротестовал я.

— Вам этот порошок нужен больше, чем мне, — усмехнулся землянин.

45

Я не понимал, что он имел в виду, пока мы снова не оказались в Маннеране. Мы высадились в Хилминоре, расстались с капитаном Кришем, прошли формальную проверку (как доверчивы были еще совсем недавно таможенники!) и на своем автомобиле отправились в столицу. Въехав в Маннеран-сити со стороны шумарского шоссе, мы проследовали мимо рынков и магазинов, расположенных прямо на открытом воздухе, где тысячи маннеранцев толкались, торговались друг с другом, спорили между собой. Я видел, как ревностно спорили покупатель и торговец, как тщательно они заключали сделки и потом заполняли бланки для договоров. Я видел их лица, сосредоточенные, настороженные, их тусклые, недобрые глаза. И я думал о средстве, которое было со мной и говорил себе: «Если б я только мог растопить лед их сердец!» Я представлял себе, как хожу среди них, этих чужеземцев, отвожу в сторону то одного, то другого, и ласково шепчу каждому: «Я — принц из Саллы и высокопоставленный чиновник Портового Суда, который оставил все свои дела только для того, чтобы дать счастье людям. Я покажу вам, как испытать радость с помощью самообнажения. Верьте мне — я люблю вас!» Без сомнения, многие будут шарахаться от меня, как только поймут, о чем я им толкую, многие могут сразу же оттолкнуть меня, напуганные непристойным словом «я», другие же, выслушав, начнут плевать мне в лицо и назовут сумасшедшим, а некоторые даже позовут полицию. Но, вероятно, будут и такие, кто ощутит соблазн и пойдет со мной в какое-нибудь укромное место, где мы сможем разделить снадобье из Шумара. Я буду открывать одну душу за другой, пока в Маннеране таких, как я, не станет десять — двадцать — сто — целое тайное сообщество самообнажающихся, узнающих друг друга по теплу и любви, излучаемым их взглядами, не боящихся произнести слова «я» и «мне» перед другими посвященными, отказавшихся не только от тусклого синтаксиса, но и от дурмана самоотречения, выражающегося витиеватыми и нескладными фразами. А затем я еще раз зафрахтую корабль капитана Криша, возвращусь с пакетами белого порошка и продолжу свою деятельность в Маннеране. Я и те, кто последует за мной, мы снова и снова будем подходить то к одному, то к другому и, улыбаясь, будем шептать: «Я покажу вам, как найти радость в откровении. Верьте мне — я люблю вас!»

В этих видениях Швейцу не было места. Это чужая для него планета и не его дело — преобразовывать ее. Все, что интересовало его — это удовлетворение личных духовных запросов, жажда постичь божественное. Он уже идет по этому пути и сам завершит его, без чьей-либо помощи. Швейцу не нужно бродить по городу, соблазняя незнакомцев. Именно поэтому он и отдал мне большую часть купленного нами порошка, ибо я был новым пророком, мессией откровенности, и Швейц понял это значительно раньше, чем я. До сих пор ведущая роль принадлежала ему, я же был в его тени. Теперь он уже не будет затмевать меня. Вооруженный своими пакетиками, чудесными пакетиками, волшебными пакетиками, я один, один начну изменять нашу планету!

Это была как раз та роль, к которой я всегда стремился. Всю свою жизнь я находился в тени то одного, то другого человека, и поэтому, несмотря на все свои умственные способности и физическую силу я привык считать себя человеком второразрядным. Вероятно, это нормально для второго сына септарха. Сначала был мой отец, с которым я даже не мечтал сравняться ни по власти, ни по могуществу. Затем появился Стиррон, чье восшествие на престол привело к моему добровольному изгнанию. Затем мой хозяин на лесоповале в Глине, затем Сегворд Хелалам, затем… Швейц. У всех этих людей была цель в жизни и они решительно шли к ней. Они знали свое место в жизни и держались за него, в то время как я частенько пребывал в смятении. Теперь же, когда прошла добрая половина жизни, наконец и я могу проявить себя. У меня появилась цель! Божественное провидение привело меня сюда, сделало меня тем, кем я стал, подготовило мой дух для осуществления великой миссии. И я с радостью взялся за нее.

46

У меня была знакомая девушка, которой я покровительствовал. Она говорила, что является незаконнорожденной дочерью герцога Конгоройского, зачатой им во время одного из его официальных визитов в Маннеран еще в годы правления моего отца. Возможно, это было правдой. Она, во всяком случае, верила в это. Дважды или трижды в месяц я навещал ее на часок-другой, когда совсем одуревал от своей будничной работы либо от скуки, которая буквально душила меня. Девушка была простой, но отзывчивой, мягкой, нетребовательной. Я не скрывал от нее, кто я такой, но никогда не изливал перед нею свою душу и не ожидал подобного и от нее. Разумеется, и речи не могло быть о любви между нами. Она стала первой, кому я дал снадобье, смешав его с золотистым вином.

— Мы выпьем это вместе, — сказал я, и когда она спросила у меня, что это такое, ответил, что это очень сблизит нас.

Тогда она спросила, как воздействует этот напиток на нас, спросила просто из любопытства. И я объяснил:

— Оно откроет друг перед другом наши души. Оно сделает прозрачным все стены, разъединяющие нас.

Она не возражала, не взывала к Завету и не осуждала зло откровенности. Она поступила так, как ей было велено, убежденная, что я ничего плохого ей не сделаю. Мы вместе приняли снадобье и долго лежали обнаженные, прижавшись друг к другу, пока не почувствовали, как бьются вместе наши сердца.

— О! — воскликнула девушка. — Все это так необычно!

Но эти новые ощущения не испугали ее. Наши души растворились одна в другой, затем нас охватила буря взаимных чувств, и никакие запреты Завета уже не могли сдержать напор нашей любви.

47

В Судебной Палате Порта служил один клерк, некто Улман, человек вдвое моложе меня, очень многообещающий, который очень мне нравился. Он знал об истинном моем могуществе в Маннеране, о моем происхождении, однако вовсе не испытывал страха передо мною. Его уважение ко мне было вызвано только моими способностями, моими возможностями оценивать и разрешать самые сложные задачи, связанные с деятельностью Палаты. Однажды я задержал его после работы и позвал к себе в кабинет после того, как остальные сотрудники разошлись.

— Есть одно лекарство из Шумара, — начал я, — которое позволяет разуму одного человека свободно проникнуть в сознание другого.

Он улыбнулся и сказал, что слышал о нем и знает, что его трудно достать и опасно употреблять.

— Никакой опасности нет! — возразил я. — Что же касается того, как его достать… — я вытащил один из своих пакетиков. Он продолжал улыбаться, хотя щеки у него слегка порозовели.

Мы вместе приняли порошок у меня в кабинете. Через несколько часов, когда мы уходили домой, я дал ему несколько пакетиков, чтобы он предложил порошок своим друзьям.

48

В Каменном Соборе я осмелился заговорить с одним чужеземцем, невысоким толстяком в одежде принца, возможно, членом семьи одного из септархов. У него были ясные спокойные глаза добропорядочного человека. Весь вид его говорил о том, что он довольно часто заглядывал в свой душевный мир и был вполне удовлетворен тем, что там видел. Но когда я заговорил с ним, он оттолкнул меня и отругал с такой яростью, что гнев, охвативший его, заразил и меня. Я едва не ударил его в слепом бешенстве.

«Самообнажающийся! Самообнажающийся!»

Этот крик эхом прокатился по священному зданию, и многие посетители вышли из комнат, где они размышляли, чтобы узнать, что произошло. Никогда еще мне не было так стыдно, как тогда. Моя возвышенная миссия предстала передо мной в совершенно новом свете — я увидел ее как нечто грязное, а себя как жалкого, подкрадывающегося исподтишка пса, желающего выставить напоказ перед незнакомцами свою нечистую душу. Гнев мигом оставил меня, его место занял страх. Я скользнул, как воришка в тень и поскорее постарался выскочить через боковую дверь наружу, опасаясь ареста. Целую неделю я ходил озираясь. Но никто не преследовал меня, кроме разве что своей собственной совести.

49

Опасность ареста миновала меня. Снова я почувствовал, насколько добродетельна моя миссия. Я ощутил только печаль, думая о человеке, который отказался от моего дара.

За последующую неделю я нашел трех незнакомых мне людей, согласившихся разделить со мной откровение. Теперь я изумлялся, как могло случиться, что сомнения едва не одолели меня. Однако самые мучительные сомнения были впереди…

50

Я попытался теоретически обосновать необходимость использования наркотика и создать новую теологию любви и искренности. Я изучил Завет и многочисленные комментарии к нему, стараясь понять, почему первые поселенцы в Веладе обожествили недоверчивость и скрытность? Чего они боялись? Что они хотели утаить? Темные люди из сумрачных времен, в черепах которых копошились ядовитые змеи. Они были убеждены в собственных добродетелях и поступали из самых благих намерений. Не раскрывай своей души даже близким. Они не должны знать, что тебе на самом деле нужно. Ты должен быть открыт только перед богами. Так эти люди и жили сотни лет, не задавая вопросов, покорные и верные Завету. Для большинства из них приверженность Завету теперь обусловлена лишь воспитанием и щепетильностью: они сами не хотят слушать других и посвящать их в свои заботы, по этому так и живут с запертыми на замок душами. Их душевные раны кровоточат, а они разговаривают на языке, в котором нет места первому лицу.

Не пора ли создать новый Завет, утверждающий любовь и соучастие? Укрывшись дома, я мучительно пытался таковой написать. Что я мог сказать, чтобы поверили? Мы многого достигли, опираясь на старую мораль, но только за счет прискорбного отказа от самого себя. Уже нет тех опасностей, которыми была полна жизнь первых поселенцев, и от некоторых обычаев, ставших помехами, нужно отказаться. Общество должно развиваться, иначе оно начнет разрушаться. Любовь лучше, чем ненависть, а доверие лучше, чем подозрительность. Но многое из того, что я написал, не могло убедить даже меня самого. Почему я нападаю на установленный порядок? Из глубоких убеждений или просто ради удовольствия? Я — человек своего времени. Я крепко связан путами своего воспитания, хотя усиленно старался разорвать их. Старое мировоззрение вошло в противоречие с новым, еще не сформировавшимся. Я из одной крайности впадал в другую, стыдясь своей экзальтации. Когда я усердно трудился над введением к своему Новому Завету, в кабинет вошла Халум.

— Что ты пишешь? — приветливо спросила она.

Я прикрыл страницу чистым листом и смутился. Девушка стала извиняться.

— Тебе интересно? — как можно беззаботнее спросил я. — Это отчеты по службе. Так, пустяки. Обычная бюрократическая писанина.

В этот вечер, презирая себя, я сжег все, что успел написать.

51

В эти недели я совершил много поездок в неизвестные мне места. Друзья, туземцы, случайные знакомые, любовница — вот компания, с которой я путешествовал. Но за все это время я ни слова не сказал Халум о белом порошке. Испытать его действие вместе с ней было моим основным желанием. Именно ради этого я в первый раз прикоснулся к нему губами. А сейчас я боялся сделать ей такое предложение: вдруг, познав меня очень близко, она перестанет меня любить?

52

Несколько раз я был готов заговорить с ней об этом. И каждый раз, в самый последний момент сдерживал себя. Я не осмеливался приблизиться к ней. Если хотите, вы можете измерить степень моей искренности по той нерешительности, которую я тогда проявлял. Насколько чистым, вы можете спросить, было мое новое вероучение об открытости, если я чувствовал, что моя названая сестра будет выше такого общения? Но я не стану лукавить, что была какая-то последовательность в моих размышлениях. Мое освобождение от табу, тяготевшим над откровенностью, — это следствие внешнего толчка, а не внутреннего развития, и я был вынужден непрестанно бороться со старыми этическими представлениями. Хотя, разговаривая со Швейцем, я и произносил слова «я» и «мне», однако при этом всегда ощущал какую-то неловкость. Обрывки разорванных пут продолжали сковывать меня. Я любил Халум и желал, чтобы наши души соединились. В моих руках было средство, которое могло соединить нас. А я не решался. Да, не решался.

53

Двенадцатым из тех, с кем я разделил снадобье с Шумары, был мой побратим Ноим. Он часто приезжал ко мне и гостил иногда по целой неделе. Пришла зима, принеся снег в Глин, холодные дожди в Саллу и лишь туман в Маннеран, и северяне обожали приезжать в нашу теплую провинцию. Я не виделся с Ноимом с лета прошлого года, когда мы вместе охотились в Хашторах. В этом же году мы как-то потеряли интерес друг к другу. Место Ноима в моей жизни занял Швейц, и я почти не ощущал потребности в общении с побратимом.

Ноим теперь был довольно богатым землевладельцем в Салле: унаследовал земли семьи Кондоритов и родственников жены. Он пополнел, хотя и не стал толстым. У него было гладкое, даже несколько слащавое лицо, загорелая безупречная кожа, полные самодовольные губы; круглые насмешливые глаза отражали ум и проницательность этого человека. Ничто не ускользало от его внимания. Появившись у меня в доме, Ноим сразу же тщательно осмотрел меня, как бы подсчитывая мои зубы и морщинки у глаз, и после формальных братских приветствий, после передачи подарков его и Стиррона, после подписания соглашения между собой, между хозяином и гостем, он неожиданно спросил:

— У тебя неприятности, Кинналл?

— С чего ты это взял?

— У тебя заострилось лицо. У тебя какая-то странная улыбка. Улыбка человека, который хочет показаться беззаботным. У тебя красные глаза, и ты их стараешься отвести, словно не хочешь смотреть прямо на собеседника. Что-нибудь не так?

— Эти несколько месяцев были самыми счастливыми, — ответил я, возможно, даже слишком пылко.

Ноим не обратил внимание на мой ответ:

— У тебя неприятности с Лоимель?

— Пожалуйста, Ноим, ты даже не поверишь, как…

— Перемены написаны на твоем лице, — перебил он меня. — Неужели ты будешь отрицать, что в твоей жизни произошли перемены?

Я пожал плечами:

— Ну и что? А если и так?

— Изменения к худшему?

— Пожалуй, нет.

— Ты уклоняешься от вопросов, Кинналл. Для чего же тогда побратим, если не поделиться с ним своими заботами?

— Особых-то забот и нет, — настаивал я.

— Очень хорошо, — и он прекратил расспросы. Но я заметил, что в течение всего этого вечера побратим внимательно наблюдал за мной. А утром, за завтраком, он вновь вернулся к нашему разговору. Я ничего не мог скрыть от него. Мы сидели за бокалами голубого вина и беседовали об урожае в Салле, о новой программе Стиррона по преобразованию налогообложения, говорили о вновь возникших трениях между Саллой и Глином, о кровавых пограничных инцидентах, которые недавно стоили жизни моей сестре. И все это время Ноим наблюдал за мной. Халум завтракала с нами, и мы вспоминали о своем детстве, но и тогда Ноим не сводил с меня глаз. Глубина и сила его участия терзали меня. Вскоре он наверняка станет расспрашивать других, постарается выудить из разговоров с Лоимель или Халум какие-нибудь проясняющие подробности и может возбудить в них тревожное любопытство. Я не мог допустить этого. Ноим должен знать, что стало главным в жизни его побратима. Вечером того же дня, когда все разошлись, я отвел Ноима в свой кабинет, открыл тайник, где хранился белый порошок, и спросил, знает ли он что-нибудь о шумарском снадобье. Он сказал, что даже не слышал о нем. Я коротко описал ему действие порошка. Лицо его помрачнело, и он как-то внезапно стих.

— И часто ты употребляешь эту дрянь? — наконец вымолвил Ноим.

— Пока всего одиннадцать раз.

— Одиннадцать? И для чего, Кинналл?

— Чтобы лучше узнать, что из себя представляет собственная душа через восприятие других, — смело ответил я.

Ноим взорвался хохотом:

— Неужели самообнажение? Ну ты даешь, Кинналл!

— С годами вырабатываются странные привычки, брат.

— И с кем же ты играешь в эти игры?

— Их имена не имеют для тебя никакого значения, — уклонился я. — Ты не знаешь никого из них. Если говорить в общем, то это жители Маннерана, любители приключений, которые не боятся риска.

— Лоимель?

Теперь настала моя очередь смеяться.

— Она об этом даже и не помышляет.

— А Халум?

Я покачал головой:

— Хотелось бы набраться смелости и предложить ей попробовать. Но пока я все скрываю от нее. Из страха, ведь она слишком непорочна и к тому же легко ранима. Печально, не так ли, Ноим, что приходится скрывать нечто замечательное, нечто удивительное от своей названой сестры.

— И от названого брата тоже!

— Тебе об этом со временем было бы обязательно сказано. Может, попробуешь?

Глаза его сверкнули.

— И ты думаешь, надо попробовать? Нет, я не хочу!

Он непристойно выругался, что вызвало у меня всего лишь легкую усмешку.

— Есть надежда, что побратим разделит все, что довелось испытать. Сейчас это средство откроет пропасть между нами, ибо приходилось бывать в таких местах, где ты никогда не был. Понимаешь, Ноим?

Брат кивнул. Я ввел его в искушение — это было видно по его лицу. Он кусал губы и потирал мочку уха, и все, что происходило в его мозгу, было мне ясно, будто мы уже разделили с ним снадобье с Шумары. Из-за меня Ноим испытывал серьезное беспокойство: он понял, что я слишком далеко ушел от заповедей Завета и что, возможно, вскоре у меня будет крупнейший разлад как с самим собой, так и с законом. Однако ему не давало покоя собственное любопытство. Он сознавал, что предельная откровенность со своим побратимом — не бог весть какой грех, и ему трудно было устоять против соблазна вступить в общение со мной под воздействием этого наркотика. К тому же он испытывал ревность: ведь я обнажал свою душу перед другими людьми, какими-то незнакомцами, а не перед ним. Скажу вам честно, когда потом душа Ноима была открыта передо мной, мои мысли о теперешнем состоянии брата подтвердились.

Несколько дней мы не говорили об этом. Ноим приходил ко мне на работу и с восхищением смотрел, как я управляюсь с делами. С делами высочайшей государственной важности! Он видел, как почтительно относились ко мне служащие. Брат встретился с тем самым Улманом, которому я давал снадобье и равнодушная фамильярность которого вызвала у него подозрение. Мы вместе наведались к Швейцу и опустошили не один графин доброго вина, обсуждая различные религиозные темы, добродушно и искренне переругиваясь, возбужденные хмельными напитками. («Вся моя жизнь, — сказал Швейц, — была поиском действительных причин того, что я понимал как иррациональное»). Ноим заметил некоторые грамматические вольности в речи Швейца. В другой вечер мы обедали в обществе маннеранских аристократов в роскошном доме свиданий на холме, с которого открывалась панорама города. Это были маленькие, похожие на птиц, мужчины, нарядно одетые, суетливые, и огромные молодые красавицы-жены. Ноиму быстро наскучили эти худосочные герцоги и бароны и их разговоры о торговле и драгоценностях. Но он сразу же насторожился, услышав о каком-то зелье, попавшем в столицу с южного материка, которое якобы способно распечатать сознание. На это я откликнулся только вежливым междометием, выражавшим удивление. Увидев мое лицемерие, Ноим свирепо сверкнул на меня глазами, и даже отказался от бокала нежного маннеранского брджи: столь натянутыми стали его нервы.

На следующий день мы вместе пошли в Каменный Собор, но не на исповедь, а просто чтобы посмотреть на древние реликвии, которые всегда интересовали Ноима. Нам повстречался исповедник Джидд и как-то странно мне улыбнулся. Я сразу же заметил, что Ноим стал прикидывать, не поймал ли я его в свои сети? Я видел, как в Ноиме закипает желание вернуться к тому разговору, но он никак не может решиться. Я же молчал. В конце концов накануне своего отъезда в Саллу Ноим не выдержал.

— Это твое снадобье… — начал он неуверенно.

Побратим сказал далее, что не сможет считать себя настоящим побратимом, если не отведает моего снадобья. Эти слова дались ему с огромным трудом: на верхней губе выступили капельки пота. Мы отправились в комнату, где нам никто не мог помешать, и я приготовил лекарство. Взяв в руки бокал, брат дерзко улыбнулся мне, но рука его тряслась так, что он едва не пролил зелье на пол.

Оно быстро подействовало на нас обоих.

В этот вечер была необычно высокая влажность, густой туман покрыл весь город и его окрестности. Казалось, он проник и в нашу комнату через полуоткрытое окно. Я видел, как дрожащие, мерцающие туманные сгустки танцевали между мной и Ноимом. Первые же ощущения, вызванные наркотиком, встревожили брата, но я объяснил, что так и должно быть: удвоенное сердцебиение, ватная голова, высокие зудящие звуки. Теперь мы были обнажены друг перед другом. Я изучал внутренний мир Ноима, познавал не только его сущность, но и его представления о самом себе, покрытые налетом стыда и презрения. Ноим яростно ненавидел свои воображаемые недостаткам, а их было немало. Он обвинял себя в лени, отсутствии самодисциплины и честолюбия, недостаточной набожности, небрежном отношении к высоким обязанностям, физической и душевной слабости. Почему он видел себя таким, я не мог понять. Рядом с этим вымышленным образом был настоящий Ноим — человек крутого нрава, преданный тем, кого любил, жесткий по отношению к глупости, проницательный, отзывчивый, энергичный. Контраст между выдуманным Ноимом и настоящим был ошеломляющим. Казалось, что он мог трезво судить обо всем на свете, кроме собственной личности. Я уже и раньше наблюдал подобные противоречия, экспериментируя с другими партнерами. Фактически такое презрительное отношение встречалось у всех, кроме Швейца: очевидно, он не имел воспитанной с детства склонности к самоуничтожению. Однако Ноим был слишком критичен к себе.

Как и прежде, я увидел собственный образ, отраженный в восприятиях Ноима, — гораздо более благородный Кинналл Дариваль, чем это казалось мне самому. Как он идеализировал меня! Я был воплощением всех его представлений об идеале, человеком действия и доблести, умевшим осуществлять свою власть и получать желаемое, я был врагом праздности, примером строжайшей внутренней самодисциплины и набожности. Однако на этом образе выделялись свежие пятна, ибо теперь я, осквернив Завет, не только занимался грязным душевным развратом с одним, другим, третьим, но и соблазнил своего побратима участвовать в преступном эксперименте. Увидел также Ноим истинную глубину моих чувств к Халум. Сделав это открытие, которое подтвердило его старые подозрения, он сразу же изменил мой образ, причем не в лучшую сторону.

Я же показал Ноиму, каким я его всегда видел: быстрым, умным, способным, показал ему также, каким он был на самом деле, и тот образ, который он создал о себе в своем разуме. Взаимное изучение длилось довольно долго. Я полагаю, этот процесс был чрезвычайно ценен для нас обоих: только мы как побратимы могли дать объективную картину того, что делалось в нашей душе. В этом у нас было огромное преимущество перед любой парой ранее незнакомых людей, объединившихся с помощью шумарского снадобья.

Возвратившись в реальность, я почувствовал себя взволнованным и изнуренным, но тем не менее, облагороженным и изменившимся.

Другое дело Ноим. Он выглядел холодным и опустошенным. Он не мог поднять на меня глаза. У него было такой безразличный вид, что я не стал ни о чем спрашивать, а просто молча ждал, пока брат придет в себя. В конце концов Ноим хрипло произнес:

— Это все?

— Да.

— Обещай одно, Кинналл. Согласен обещать?

— Что?

— Обещай, что никогда не будешь пытаться сделать это с Халум! Обещаешь? Обещаешь, Кинналл? Обещай, что никогда, никогда не будешь пытаться сделать это с Халум!

54

Через несколько дней после отъезда Ноима ощущение вины перед ним погнало меня в Каменный Собор. Ожидая, когда Джидд сможет меня принять, я бродил по залам и закоулкам этого сумрачного здания, останавливаясь возле алтарей, почтительно кланяясь полуслепым толкователям Завета, спорящим во внутреннем дворе, отмахиваясь от неизвестных исповедников, которые, узнав меня, предлагали свою помощь. Все вокруг меня должно говорить о богах, но, как ни старался, я так и не мог обнаружить никакого божественного духа. Возможно, Швейц пришел к вере с помощью душ других людей, я же, уйдя в самообнажение, потерял веру, и теперь мне все это было безразлично. Я знал, что со временем, даря любовь и доверие, я вновь обрету веру. Поэтому я чувствовал себя в Соборе простым туристом.

Вскоре Джидд прислал за мной. Я не исповедовался с того самого дня, накануне которого Швейц впервые дал мне шумарское зелье. Священник, маленький человек с кривыми ногами и крючковатым носом, упрекнул меня в этом, отдавая мне в руки бланк договора. Я объяснил свое долгое отсутствие занятостью в палате. Он покачал головой и издал какой-то неодобрительный звук.

— У вас вот-вот начнет хлестать через край, — сказал Джидд, но я ничего не ответил и стал на колени перед зеркалом, отражавшим худое, незнакомое лицо. Он спросил, какого бога я предпочитаю сегодня, я ответил, что бога невинности, — исповедник странно посмотрел на меня. Зажглись священные огни. С помощью мягких слов он ввел меня в состояние полутранса, облегчающее исповедь. Что я мог сказать? Что я пренебрег данным мною обетом и запутался в попытках самообнажения со случайными людьми? Я сидел молча. Джидд постарался вызвать меня на разговор. Он сделал такое, чего ни когда не делал ни один исповедник: напомнил мне о предыдущей исповеди и попросил еще раз рассказать о том лекарстве, в употреблении которого я тогда сознался. Употреблял ли я его еще? Я прижался лицом к зеркалу, затуманив стекло своим дыханием. Да, да. Я жалкий грешник, который так и не смог одолеть свою слабость. Тогда Джидд спросил у меня, как я раздобыл это средство, и я рассказал, что в первый раз я попробовал его в обществе человека, который приобрел его у побывавшего на материке Шумара. Священник поинтересовался, как зовут моего сообщника. Это был неуклюжий ход — я сразу насторожился. Мне показалось, что заданный вопрос имеет для Джидда гораздо большее значение, чем требуется для исповеди. К тому же в то время он не имел никакого отношения к моему душевному состоянию. Поэтому я отказался назвать имя. Тогда исповедник немного грубовато спросил у меня, не боюсь ли я, что он нарушит тайну обряда.

Боялся ли я этого? В редких случаях я утаивал что-либо от исповедников из чувства стыда, но никогда из страха перед предательством. Я был наивен и всецело верил в этику церкви. Только теперь, когда Джидд неожиданно вызвал во мне подозрительность, я задал себе вопросы: «А можно ли доверять Джидду и всему его племени? Почему он так хочет узнать меня? За какими сведениями он охотится? Что будет, если я открою свой источник снадобья». Я ответил строго:

— Испрашивается прощение только для того, чтобы не обидеть неизвестного исповеднику человека. Как же можно назвать имя сообщника, который надоумил на это? Пусть он сам и рассказывает на исповеди!

Но конечно же, Швейц никогда не пойдет в церковь. Таким образом, я выиграл эту словесную дуэль с Джиддом. Однако теперь я осознал бесполезность исповеди.

— Если вы хотите благословения богов, — заметил Джидд, — вы должны полностью раскрыть свою душу.

Как же я мог это сделать? Сознаться, что я соблазнил на самообнажение одиннадцать человек? Мне уже не нужно было прощения исповедника: я не верил в его добрую волю. Я быстро поднялся, ощущая легкое головокружение от долгого стояния на коленях в темноте, покачнулся и едва не упал. Звуки пения какого-то гимна, доносившиеся издалека, были мне совершенно безразличны.

— Исповедь сегодня что-то не получается, — сказал я Джидду. — Нужно более тщательно обследовать душу.

С этими словами я рванулся к двери. Исповедник вопросительно посмотрел на деньги, которые я всучил ему в руку и спросил:

— Плата?

— Можете оставить ее у себя, — ответил я и вышел.

55

Теперь дни для меня стали просто промежутками, отделявшими один прием снадобья от другого. Я стал пассивен во всем и отстранился от всяких обязанностей, ничего не замечая вокруг, живя только ради следующего общения. Реальный мир перестал существовать для меня. Я потерял вкус к женщинам, вину, пище, деятельности Судебной Палаты, трениям между соседними провинциями Велады и ко всему остальному, что встречается в жизни взрослого мужчины. Возможно, я стал слишком часто употреблять этот порошок. Я похудел, меня мучила бессонница, часами я ворочался без сна, задыхаясь от влажного воздуха тропиков. Утром я вставал очень усталым и в полудреме проводил все свое дневное время. Я почти не разговаривал с Лоимель и не прикасался ни к ней, ни к другим женщинам. Я даже заснул как-то днем за обедом с Халум. Я оскандалился при верховном судье Калимоле, ответив на один из его вопросов фразой: «Мне кажется…» Старый Сегворд Хелалам сказал мне, что я выгляжу больным, и предложил отправиться на охоту вместе с сыновьями в Выжженные Низины. И тем не менее именно это зелье возвращало меня к жизни. Я отыскивал новых соучастников, как правило, их приводили те, которые уже совершили со мной путешествие во внутренний мир. Это была странная компания: два герцога, маркиз, проститутка, хранитель государственной архивной конторы, директор коммерческого банка Маннерана, поэт, капитан из Глина, любовница септарха, адвокат из Велиса, приехавший для ведения дел капитана Криша, и многие другие. Запас снадобья иссякал, и начались разговоры среди моих партнеров об организации новой экспедиции. К этому времени нас было уже пятьдесят. В Маннеране начались перемены!

56

Но иногда, неожиданно, в периоды смертельной тоски между общениями я испытывал необычное душевное смятение. Какая-то часть заимствованного мной чужого опыта, гнездившаяся в глубине моего подсознания, выходила наружу, перемешиваясь с моими переживаниями. Я продолжал сознавать, что я Кинналл Дариваль, сын септарха Саллы, и все же в мои воспоминания вклинивались переживания Ноима, или Швейца, или кого-нибудь из тех, с кем я делил зелье уже здесь, в Маннеране. Чужие мысли переплетались с моими, и целые периоды прошлого становились неясными для меня. Я был неспособен различить, было ли какое-нибудь событие частицей моей жизни, либо память о нем передалась мне через общение. Это меня смущало, но по-настоящему не страшило, за исключением первых двух или трех раз. Со временем я научился отличать чужие воспоминания от воспоминаний о моем подлинном прошлом благодаря многим признакам. Я понял, что снадобье превратило меня во «многие люди». Я сделал свой выбор. Я не хочу быть меньше, чем «одним».

57

Ранней весной небывалая жара охватила Маннеран, к тому же так часто шли дожди, что вся растительность города, казалось, сошла с ума и поглотила бы все улицы, если бы ее ежедневно не пололи. Зелень была повсюду: зеленая дымка в небе, зеленые ливни, иногда пробивались зеленые лучи солнца, широкие глянцевые зеленые листья покрыли все балконы. В такую погоду, пожалуй, могла покрыться зеленой плесенью даже душа человека. Зеленью также были окутаны все лотки овощных лавок. Лоимель дала мне длинный список того, что я должен был купить, в основном деликатесов из Трайша, Велиса и Влажных Низин. И я послушно, как хороший муж, пошел за покупками — улица, где продавалась зелень, была неподалеку от Судебной Палаты. Лоимель собиралась устроить грандиозный пир в честь Дня Поименования нашей старшей дочери, которая, наконец, получала свое настоящее имя, выбранное раньше для нее, — Лоимель. Вся знать Маннерана была приглашена на это празднество. Среди гостей оказалось несколько, человек, которые испробовали со мной шумарское снадобье. Мне это доставляло особое удовольствие. Швейц, однако, приглашен не был, так как Лоимель всегда косо смотрела на него, да к тому же он собирался покинуть Маннеран, чтобы совершить какую-то деловую поездку.

Я продвигался среди лотков. Дождь прекратился совсем недавно, и небо было плоским зеленым диском, покоящимся на крышах домов. Вокруг все источало тонкие, терпкие ароматы. Вдруг в моей голове будто вскипели черные пузырьки, — я стал Швейцем, торгующимся на причале со шкипером, который только что привез очень дорогой груз из залива Шумар. Я остановился, чтобы насладиться этим сплетением индивидуальностей. Швейц растаял. Сквозь проступившее сознание Ноима я ощутил запах свежескошенного сена на полях имения Кондоритов под восхитительным солнцем конца лета. Затем неожиданно я стал директором банка, сжимающим в своих объятиях Лоимель. Невозможно передать, что я тогда почувствовал. Невозможно описать перенесенный мной удар, короткий и жгучий, удар, потрясший меня столь ясным чужим восприятием. Я незадолго до этого принимал порошок с директором, и ошеломила меня вовсе не измена Лоимель. Ее личные дела мало меня интересовали. Меня потрясло то, что во время общения я ничего такого не увидел в его душе, не понял, в каких отношениях он был с моей женой. Либо эти видения возникли в моем мозгу без всякой причины, либо этому человеку удалось каким-то образом скрыть часть подсознания от меня, блокируя ее от моего проникновения, пока она все же не порвалась сейчас. Значит, во время общения можно что-то утаить, хотя бы частично? Я всегда считал, что весь внутренний мир моего напарника распахнут передо мной. Меня совсем не волновала его страсть, меня беспокоила неспособность согласовать то, что я сейчас испытал, с тем, что воспринял от него в день нашего общения. Но я не смог поразмышлять над этой проблемой, потому что когда я разглядывал витрину лавки пряностей, на мое плечо легла худая рука, и тихий голос произнес:

— Я должен тайно переговорить с вами, Кинналл.

Слово «я» мгновенно вырвало меня из размышлений.

Рядом со мной стоял Андрог Михан, хранитель архива септарха Маннерана. Это был невысокий мужчина с резкими чертами лица, весь какой-то серый. С такими, вы должны понять, можно было принимать снадобье в последнюю очередь, если нет других напарников. Ко мне его как-то привел герцог Шумарский, один из самых первых моих партнеров.

— Куда мы можем пойти? — спросил я, и Михан указал на обшарпанную церквушку для низших слоев, находившуюся на противоположной стороне улицы. Исповедник стоял на ее пороге, пытаясь зазвать к себе кого-нибудь. Я никак не мог понять, каким образом мы можем тайно переговорить в церкви, но все же последовал за архивариусом. Мы вошли внутрь, и Михан взял со стола исповедника бланки договора. Наклонившись близко ко мне, он прошептал:

— Полиция уже направляется в ваш дом. Когда вы вернетесь туда, вас арестуют и отвезут в тюрьму на один из островов в заливе Шумар.

— Откуда вы это знаете?

— Указ об этом был подписан сегодня утром и попал ко мне для занесения в архив.

— Каково обвинение? — спокойно поинтересовался я.

— В самообнажении, — ответил Михан. — Обвинительный акт составлен служащими Каменного Собора. Есть также еще и обвинение в нарушении светских законов — употреблении и распространении запрещенных наркотиков. Вы попались, Кинналл.

— Кто же осведомитель?

— Некто Джидд. Говорят, что он исповедник в Каменном Соборе. Неужели вы рассказывали об всем на исповеди?

— Да… По наивности… Ведь святость церкви…

— Святость тюрьмы! — пылко перебил меня Андрог Михан. — Вы должны сейчас же бежать. Не забывайте, против правительства вы бессильны!

— Куда же идти?

— На сегодняшнюю ночь вас укроет герцог Шумарский. Но потом…

Архивариус запнулся — вернулся исповедник. По-хозяйски улыбаясь, он спросил:

— Ну что же, господа, кто из вас первый?

— Срочное свидание откладывает нашу встречу, — покачал головой Михан.

— У этого человека свидание, а здесь, — я ткнул пальцем в грудь, — внезапное плохое самочувствие.

И сунув озадаченному исповеднику крупную монету, мы вышли из церкви. На улице Михан сделал вид, что не знает меня, и каждый из нас, не проронив больше ни слова пошел своим путем. Я не сомневался в истинности предупреждения ни единой секунды. Мне нужно было немедленно бежать. Лоимель сама купит необходимые ей специи. Поэтому я немедленно отправился к герцогу Шумарскому.

58

Герцог — один из самых богатых людей в Маннеране. Его поместья разбросаны по побережью залива и склонам Хашторов, а роскошный дом в столице посреди парка мог бы вполне сойти за дворец императора. Он наследственный сборщик пошлины в ущелье Стройн, что и является причиной благоденствия его семьи: в течение столетий какая-то часть выручки с продажи экзотических плодов Влажных Низин на рынках Маннерана оседала в семейной казне. В своей уродливости герцог в высшей степени был замечателен, можно даже сказать, красив: большая плоская треугольная голова, узкие губы, огромный нос и необычайно густые вьющиеся волосы, ковром покрывающие всю голову. Волосы совершенно седые, однако лицо было совсем без морщин; на нем сверкали огромные темные проницательные глаза, остроту которых подчеркивали впалые щеки. У него было аскетическое лицо, всегда казавшееся мне то святым, то чудовищным, а иногда одновременно и тем и другим. Я сблизился с ним почти сразу же по прибытии в Маннеран, много лет тому назад. Он тогда помогал Сегворду Хелаламу утвердиться в своей должности. Кстати, герцог был шафером со стороны Лоимель на нашей свадьбе. Каким-то образом он догадался, что я начал употреблять шумарский порошок, И добился того, чтобы принять его вместе со мной. Это и произошло четыре месяца назад, в самом конце зимы.

Оказавшись в доме, я обнаружил, что полным ходом шло возбужденное совещание.

Присутствовало большинство значительных людей, которых я завлек в свой круг самообнажающихся. Здесь было человек двенадцать. Архивариус Михан прибыл вскоре после меня.

— Теперь мы все в сборе, — сказал герцог Смор. — Они могли бы уничтожить нас одним ударом, но почему-то медлят. Кстати, как у нас охрана?

— Никто не побеспокоит нас внезапно, — ответил герцог Шумарский, обиженный предположением, что обычная полиция может ворваться в его дом. Он перевел взгляд своих огромных необычных глаз на меня.

— Кинналл, это ваша последняя ночь в Маннеране. Здесь мы ничем не можем вам помочь. Вам предстоит стать козлом отпущения.

— Кто же это так решил?

— Конечно же, не мы! — воскликнул герцог. Он разъяснил, что сегодня днем в Маннеране была произведена попытка чего-то вроде дворцового переворота. Исход до сих пор неизвестен, возможно, он удался. Бунт младших чиновников против своих повелителей. Начало этому было положено тем, что я сознался в употреблении шумарского зелья исповеднику Джидду. (Лица всех присутствующих в зале помрачнели — невысказанный намек на то, какой я глупец, что доверился церковнику. И сейчас я должен заплатить за свою глупость.) Я не был столь искушен в политике и в жизни, как эти люди!

Джидд, как оказалось, связался с заговорщиками среди недовольных младших чиновников, жаждущих добраться до власти. Поскольку он был исповедником самых могущественных людей Маннерана, то имел прекрасную возможность помочь этим честолюбцам, выдав все тайны сильных мира сего. Почему Джидд решился нарушить данную им клятву — неизвестно. Герцог Шумарский предположил, что близкое знакомство породило у Джидда неприязнь. После того как он выслушивал в течение многих лет грустные излияния своих могущественных клиентов, исповедник возненавидел их. Доведенный до отчаяния их признаниями, он нашел удовлетворение в содействии их сокрушению. (Теперь я по-новому осознал, на что могла быть похожа душа исповедника.) С этих пор Джидд, по подсчетам герцога, — уже несколько месяцев, передавал полезные сведения жадным низшим чиновникам, которые ими запугивали своих повелителей, иногда весьма успешно. Сознавшись в употреблении наркотика, я сам стал уязвимым, и он продал меня определенному кругу лиц Судебной Палаты, которые всегда хотели изгнать меня.

— Но это абсурд! — вскричал я. — Единственное свидетельство против меня охраняется святостью Церкви! Как мог Джидд жаловаться на меня, основываясь только на том, в чем я сам ему сознался? Я сокрушу его обвинением в нарушении договора!

— Есть еще одно свидетельство, — печально заметил маркиз Войн.

— Что?

— Джидд побудил ваших врагов, — продолжал маркиз, — провести определенное расследование. В трущобах за Каменным Собором они нашли одну женщину, которая призналась им, что вы один раз напоили ее странным напитком, открывшим ее душу перед вами.

— Канальи!

— Они также сумели найти связь между некоторыми из нас и вами. Сегодня утром перед нами предстали наши подчиненные, требуя передать им ведение государственных дел, либо подвергнуться разоблачению. На нас не подействовали эти угрозы, и шантажисты сейчас под арестом, но нечего даже говорить, как много сообщников они имеют в высших сферах. Возможно, в начале следующего месяца нас всех выбросят из своих мест и нашей властью завладеют новые люди. Тем не менее я сомневаюсь в этом, ибо, насколько мы можем определить, до сих пор единственно серьезным свидетельством является признание этой суки, которое имеет в виду только вас, Кинналл. От обвинения Джидда, конечно, можно отмахнуться, хотя оно может принести определенный вред.

— Мы могли бы уничтожить протокол с ее признанием, — сказал я. — А потом я заявлю, что никогда не знался с нею. Я…

— Слишком поздно, — покачал головой Главный Прокурор. — Ее показания запротоколированы. Я получил копию от главного судьи. А ему все верят, поэтому ваше дело безнадежно.

— Что же случится?

— Мы отвергнем все притязания шантажистов, — твердо произнес герцог Шумарский, — и тем самым обречем их на нищету. Мы подорвем авторитет Джидда и изгоним его из Каменного Собора. Мы будем отрицать все обвинения в самообнажении, обвинения, которые могут быть нам предъявлены. Вам, однако, придется покинуть Маннеран.

— Почему? — я недоуменно посмотрел на герцога. — Разве я настолько слаб? Если вы сможете противостоять обвинениям, почему я не смогу это сделать?

— Ваша виновность уже доказана. Если вы сбежите, можно будет объявить, что вы одиночка и та девчонка, которую вы совратили, является единственной вашей жертвой. Остальное же просто сфабриковано падкими до власти неудачниками, пытавшимися свергнуть своих господ. Если же вы останетесь, Кинналл, и попытаетесь выиграть это безнадежное дело, то в ходе следствия, безусловно, мы также окажемся раскрытыми.

Теперь весь их план был передо мной!

Я стал опасен для них. Стойкость моего духа могли сломить в ходе разбирательства, тогда выявится их виновность. Пока что единственным обвиняемым являлся я, и только я был не защищен от маннеранского правосудия. Они же становились уязвимыми только при моем посредстве, но если меня не окажется в Маннеране, то вряд ли узнают, что они тоже замешаны в этом деле. Безопасность большинства требовала моего спешного отъезда. Более того, только моя наивная вера в церковь, заставившая меня опрометчиво признаться Джидду, вызвала эту бурю. Я был причиной случившегося, и поэтому должен исчезнуть.

— Вы останетесь здесь до поздней ночи, — заметил герцог Шумарский, — а затем в моей личной машине, сопровождаемой телохранителями, как будто я сам отправляюсь в поездку, вас отвезут в имение маркиза Война. Там вас будет поджидать речное судно. На заре вы окажетесь на другом берегу Война, на своей родине Салле, и пусть боги будут на вашей стороне во время этой поездки.

59

Снова беженец! В один-единственный день все могущество, которое я накапливал в Маннеране в течение пятнадцати лет, было безвозвратно утрачено. Ни высокородность, ни влияние в высших кругах — я был связан узами брака, любви или политики с половиной господ Маннерана — не спасали меня. Казалось, они сами изгнали меня, чтобы спасти собственную шкуру, но это не так!

Мой уход обязателен, и их это так же огорчало, как и меня.

При мне ничего не было, кроме одежды. Мой гардероб, мое оружие, мои драгоценности, все мое богатство стали для меня совершенно недоступными. Еще мальчишкой-принцем, спасаясь бегством из Саллы в Глин, я был более предусмотрителен и часть своих денег послал впереди себя. Теперь же я был гол как сокол. Мои капиталы, конечно, будут конфискованы, и мои сыновья останутся нищими. Я растерялся: что делать?

Вот тут-то и пригодились мои друзья. Главный прокурор, который был примерно такого же телосложения, что и я, принес несколько комплектов довольно приличной одежды. Секретарь казначейства добыл мне порядочное состояние в валюте Саллы. Герцог Смор прямо с себя снял несколько колец и кулон, чтобы я не выглядел нищим у себя на родине. Маркиз Войн подарил мне кинжал, рукоятка которого была украшена драгоценными камнями. Михан обещал поговорить с Сегвордом Хелаламом и рассказать ему подробности моего падения. Михан был уверен, что Сегворд отнесется к этому с сочувствием и сможет своим влиянием защитить моих сыновей, чтобы на них не пали грехи, совершенные их отцом.

Позже, глубокой ночью, ко мне пришел герцог Шумарский и вручил небольшую инкрустированную бриллиантами шкатулку из чистого золота, в каких обычно хранят лекарство.

— Осторожно откройте ее, — ответил он на мой немой вопрос.

Я открыл и обнаружил, что она до краев наполнена белым порошком. В изумлении я спросил у него, как ему удалось раздобыть такое богатство? Герцог рассказал, что недавно тайно посылал своих слуг в Шумар, которые вернулись с небольшим запасом порошка. Он заверял меня, что у него есть еще, но я был уверен: он отдал мне все.

— Вы отправляетесь через час, — сказал мне герцог, обрывая поток моих благодарностей.

Я попросил, чтобы мне позволили позвонить по телефону.

— Сегворд сам объяснит вашей жене, в чем дело, — покачал головой герцог.

— Мне нужно позвонить не жене, а названой сестре. Больше не представится возможности проститься с нею.

Герцог понял, что меня мучило: он знал о моей любви. Но он не мог даровать мне этот звонок. Линии связи могли прослушиваться. Никто не должен знать, что в эту ночь я находился в доме герцога, поэтому я не стал настаивать. Позвонить Халум я мог бы завтра из Саллы, когда буду в безопасности.

Час отъезда наступил быстро. Мои друзья уже разошлись. Герцог один вывел меня из дома. Нас ждал его великолепный лимузин, окруженный телохранителями на мотоциклах. Герцог обнял меня. Я залез в машину и откинулся на спинку сиденья, чтобы скрыть свое лицо за занавесками. Водитель поднял поляризованные стекла, и машина плавно покатилась, набирая скорость.

Казалось, мы целый час ехали к главным воротам имения герцога. Затем мы выехали на шоссе. Я сидел как каменный, совсем не думая о произошедшем. Наш путь лежал на север. Мы ехали очень быстро: солнце еще не взошло, когда мы въехали в имение маркиза Война, находившееся у границы с Саллой. Внезапно густые заросли расступились, и я увидел берега реки Войн. Машина остановилась. Какие-то люди в темных одеждах помогли мне выбраться из нее, будто я был калекой, и повели к длинному узкому причалу, едва различимому в утреннем тумане, окутавшем реку. Я сел в очень маленькую лодку, однако она быстро помчалась по бурлящим водам широкого Война. Я все еще не понимал трагизма своего нового положения. Муки пришли со временем.

Приближалась заря. Я увидел причал на поросшем травой берегу. Скорее всего это был личный причал какого-то аристократа. Только теперь я почувствовал тревогу. Через мгновение я ступлю на землю Саллы. В каком же месте? Как мне добраться до жилых районов? Я же не мальчишка, чтобы просить водителей проходящих грузовиков подвести меня.

Но оказывается, все было устроено моими друзьями. Как только лодка уткнулась в дерево причала, передо мной выросла возникла какая-то фигура и протянула руку. Ноим! Он помог мне взобраться на причал и крепко обнял.

— Я знал, что это рано или поздно случится, — прошептал он. — Я очень рад, что ты будешь со мной.

Расчувствовавшись, он в первый раз за все время нашего знакомства отбросил вежливое обращение и обратился ко мне со словом «я»!

60

Около полудня я позвонил из имения Ноима в юго-западной Салле герцогу Шумарскому и сообщил о благополучном прибытии. Разумеется, именно он попросил Ноима встретить меня на границе. Затем я связался с Халум. Сегворд уже рассказал ей о причинах моего внезапного исчезновения.

— Какая неожиданная для меня новость, — грустно сказала она. — Ты почему-то никогда не говорил мне об этом снадобье. Ты рисковал всем, лишь бы пользоваться им, — значит оно играло важную роль в твоей жизни. И ты все держал в тайне от своей названой сестры?

Я ответил, что если бы я рассказал о своем увлечении снадобьем, то не удержался бы и предложил попробовать. На это она сказала:

— Разве открыться перед своей сестрой уж такой ужасный грех?

61

Ноим обращался со мной очень приветливо, подчеркивая, что я могу оставаться у него столько, сколько пожелаю — недели, месяцы и даже годы. По всей вероятности, моим друзьям в Маннеране со временем удастся освободить часть моих капиталов, и я смогу купить земли в Салле и зажить жизнью сельского барона. Или, возможно, Сегворд, герцог Шумарский и другие влиятельные лица смогут отменить обвинение в мой адрес, и я вернусь в южную провинцию. Но до тех пор, сказал мне Ноим, его дом будет моим. Однако я почувствовал некоторую отчужденность в его отношении ко мне. Казалось, гостеприимство было оказано только из уважения к тем узам, которые нас связывали. Причину отчужденности я понял только через несколько дней. Мы сидели после обеда в огромном беломраморном зале для пиршеств и вспоминали дни нашего детства. Это была основная тема наших разговоров, намного более безопасная, чем недавние события. Неожиданно Ноим спросил:

— Известно ли тебе, что это снадобье является причиной кошмаров у людей?

— Что ты говоришь, Ноим? — изумился я. — О каких кошмарах ты говоришь? Я ничего не знаю!

— Теперь ты знаешь! После того как мы разделили с тобой это дьявольское зелье, в течение нескольких недель я просыпался каждое утро в холодном поту. Мне тогда казалось, что я схожу с ума.

— И что же ты видел в кошмарах?

— Страшные вещи! Когти. Чудовища. Ощущение, что ты не знаешь, кто ты. Какие-то обрывки мыслей разных людей, переплетающиеся с собственными мыслями.

Он отхлебнул из бокала вина:

— Позволь тебя спросить, Кинналл. Ты принимаешь порошок ради удовольствия?

— Нет. Ради знания.

— Знания чего?

— Знания о себе и о других!

— В таком случае, лучше невежество, — он вздрогнул. — Ты знаешь, Кинналл, твой побратим никогда не был слишком набожным. Он богохульствовал, он показывал исповедникам язык, он смеялся над легендами о богах, не так ли? И с помощью этой дряни ты едва не сделал его верующим, Кинналл! Страх перед тем, что открывает разум, страшно знать, что нет никакой защиты, что могут проникнуть прямо к тебе в душу и сам ты можешь сделать это. Такой страх невозможно перенести.

— Невозможно для тебя, — сказал я, — другие же только и мечтают повторить общение.

— Кажется, было бы лучше для всех придерживаться Завета, — голос Ноима звучал твердо. — Личность священна. Душа является собственностью только ее владельца. Обнажать ее — грязное удовольствие.

— Не обнажать, а делиться ею!

— Что, так лучше звучит? — уголки рта Ноима изогнулись в скептической улыбке. — Что ж, хорошо. Весьма грязное удовольствие делиться ею, Кинналл. Даже несмотря на то, что мы побратимы. Когда мы расстались, у меня было такое чувство, будто я весь изгажен. Пыль и грязь на душе. Ты хочешь, чтобы это случилось с каждым? Чтобы каждый из нас испытывал чувство вины?

— Здесь не может быть такого чувства, Ноим, — вскричал я. — Отдаешь, воспринимаешь. После этого чувствуешь себя лучше и чище!

— Грязнее!

— Человек становится более сильным, более участливым к другим. Поговори с теми, кто испытал это, — предложил я.

— Конечно. Когда они будут потоком литься из Маннерана, эти безземельные беглецы, тогда можно будет спросить у них о красоте и чудесах самообнажения, извини меня, единения.

Я видел муку в его взгляде. Он все еще хотел любить меня, но шумарское снадобье показало ему такое о себе и, возможно, обо мне, что заставляло его ненавидеть человека, давшего ему это зелье. Ноим был одним из тех, кому необходимы стены. Я не понял тогда этого. Что же я натворил, превратив своего побратима в своего врага? Если бы могли еще раз попробовать это снадобье, может быть, для него это стало ясным. Но нет, надежды на это не было. Ноим напуган взглядом внутрь себя. Я превратил своего богохульствующего побратима в ярого приверженца Завета. Теперь я уже ничего не мог изменить.

После некоторого раздумья Ноим произнес:

— Нужно кое-что попросить у тебя, Кинналл.

— Все что угодно!

— Нехорошо чем-то ограничивать гостя. Но если ты привез с собой хоть грамм этой гадости, если ты прячешь ее где-нибудь у себя — выбрось все, что есть, понятно? Его не должно быть в этом доме! Тебе понятно, Кинналл? Выбрось и можешь об этом мне не говорить!

Никогда прежде я не лгал своему побратиму. Никогда!

Ощущая, как усыпанная бриллиантами шкатулка обжигает мне грудь, я произнес торжественно чеканя каждое слово:

— На этот счет тебе нечего бояться!

62

Несколько дней спустя известие о моем бегстве стало достоянием жителей Маннерана и Саллы. Все газеты писали обо мне, как о человеке огромного могущества, связанного узами кровного родства с септархами Саллы и Глина, который тем не менее посмел нарушить Завет: занялся постыдным самообнажением. Я не только нарушил моральные нормы, принятые в Маннеране, но также нарушил законы этой провинции, принимая некое запрещенное средство, которое разрушает возведенные богами барьеры между душами разных людей. Злоупотребляя служебным положением, я организовал тайное плавание к Южному материку (бедный капитан Криш!). Вернувшись с большим количеством опасного наркотика, я будто бы дьявольскими уловками вынудил женщину, бывшую у меня на содержании, его попробовать. Потом я начал распространять зелье среди наиболее значительных представителей аристократии Маннерана, чьи имена не раскрываются ввиду их чистосердечного раскаяния. Накануне своего ареста я бежал в Саллу, и потому скатертью мне дорога! Если же я попытаюсь вернуться в Маннеран, то буду непременно арестован. Тем временем в Маннеран-Сити состоится заочный процесс, и в приговоре суда не приходится сомневаться.

Поскольку государству был нанесен огромный вред в виде подрыва основы общественной стабильности, с меня взыскивается штраф в размере всех моих земель и собственности, исключая только часть, необходимую для поддержания жизни ни в чем не повинных жены и детей. (Значит, Сегвор Хелалам все же добился своего!) Чтобы мои высокородные дети не могли перевести семейный капитал в Саллу, на все, чем я владел, наложен арест до Верховного Суда. Все сделано по Закону. Пусть остерегаются все желающие стать самообнажающимся чудовищем!

63

Я не скрывался: у меня теперь не было причин бояться ревности своего царственного братца. Стиррон, мальчишкой возведенный на престол, раньше мог бы решиться на мое физическое уничтожение, но сейчас, когда он стоял у власти целых семнадцать лет! Нет, это невозможно. Стиррон уже давно утвердился в Салле, сейчас он является неотъемлемой частью существования каждого и всеми любим. А я чужеземец, меня едва помнят старики и совсем не знают молодые. К тому же я говорю сейчас с маннеранским акцентом и в этой провинции публично заклеймен позором самообнажения! Если бы я даже задумал свергнуть Стиррона, где бы я нашел помощников?

По правде говоря, я очень хотел повидаться с братом. В тяжелые времена всегда обращаются к товарищам былых дней. Ноим чуждался меня, а Халум была по ту сторону Война. Сейчас у меня был только Стиррон. Я никогда не обижался на то, что меня вынудили бежать из Саллы, поскольку понимал: если бы мы обменялись первородством, я бы заставил его сделать то же самое. Если наши отношения были прохладными, то виной тому — его угрызения совести. Прошло несколько лет со времени моего последнего посещения Саллы. Возможно, мои злоключения смягчат его сердце. Я написал письмо Стиррону, официально прося разрешение жить в Салле. По законам моей родины меня должны были принять и без официального согласия, так как я оставался подданным Стиррона и обвинялся в преступлении, совершенном не на территории Саллы. И все же я решил написать прошение. Обвинения, предъявленные мне верховным судьей Маннерана, признался я, были правильными, но я предложил на суд Стиррона краткое и (мне кажется), красноречивое оправдание моего отхода от заповедей Завета. Я закончил письмо выражениями непоколебимой любви к нему и несколькими воспоминаниями о тех счастливых временах, которые мы прожили вместе, пока бремя септарха не взвалилось на его плечи.

Я ожидал, что Стиррон в ответ пригласит меня посетить его в столице, чтобы получить устное объяснение тем страшным поступкам, которые я совершил в Маннеране. Воссоединение братьев было в порядке вещей в нашей истории. Но вызов из Саллы-сити не приходил. Каждый раз, когда звонил телефон, я бросался к нему, полагая, что это звонит Стиррон. Но он не звонил. Прошло несколько унылых недель. Я охотился, плавал, читал, пытался писать свой новый Завет Любви. Ноим старался держаться подальше от меня. Единственный опыт слияния душ вверг его в такое глубокое смятение, что он не мог смотреть мне в глаза, так как знал: я посвящен во все тайны его подсознания. Знание друг о друге вбило клин в наши отношения. Наконец, прибыл конверт с внушительной печатью септарха. В нем было письмо, написанное Стирроном, но я бьюсь об заклад, что его составлял какой-то твердокаменный министр, а не мой брат. В нескольких строчках, которых было меньше, чем пальцев на руке, септарх сообщал, что моя просьба о предоставлении убежища в Салле будет удовлетворена, но при условии, что я избавлюсь от пороков, приобретенных на юге. Если меня уличат в распространении дьявольского снадобья на территории Саллы, то тут же арестуют и выдворят за ее пределы. Вот и все, что мой брат Стиррон написал. Ни одной теплой строчке, ни одного доброго слова.

64

В середине лета к нам неожиданно приехала Халум. В этот день я далеко ускакал, отыскивая вырвавшегося из загона самца-штурмшильда. Тщеславный Ноим завел целый выводок этих злобных, покрытых густым мехом млекопитающих, которые не водятся в Салле и плохо приживаются в этой слишком теплой для них стране. Он держал их штук двадцать-тридцать — всюду когти, клыки и сердитые желтые глаза. Ноим надеялся получить приносящее прибыль стадо. Я преследовал сбежавшего самца, целое утро и полдня, с каждым часом все больше ненавидя его, так как он оставлял после себя изувеченные туши безвредных, мирно пасшихся животных. Эти штурмшильды убивают только из жажды кровопролития, откусив всего лишь один-два куска, оставляя остальное стервятникам. Наконец, я все же загнал этого хищника в тенистое небольшое закрытое с трех сторон ущелье.

— Оглуши его и привези невредимым, — просил перед отъездом Ноим. Однако, зверь бросился на меня с такой яростью, что мне пришлось сразить его лучом максимальной мощности. Потом, только ради Ноима, я взял на себя труд содрать со штурмшильда шкуру. Усталый и мрачный я галопом скакал назад. А при въезде во двор неожиданно увидел необычную машину, а рядом с ней… Халум!

— Ты знаешь, каково летом в Маннеране, — объясняла она потом. — Сначала хотела отправиться на остров, но затем решила провести лето в Салле, с Ноимом и Кинналлом.

Ей тогда было около тридцати. Наши женщины выходят замуж между четырнадцатью и шестнадцатью годами, рожают детей до двадцати четырех лет и к тридцати годам становятся женщинами средних лет. Но время, казалось, совершенно не коснулось Халум. Не ведая семейных ссор и мук родов, не истратив своей энергии на брачном ложе и не терзаясь у детских кроваток, она сохранила юное лицо и гибкое, стройное девичье тело. Халум изменилась только в одном: за последние несколько лет ее темные волосы стали серебристыми. Однако такой цвет волос еще больше подчеркивал ее красоту, выделяя густой загар девичьего лица.

Из Маннерана Халум привезла целую пачку писем: послания от герцога, от Сегворда, от моих сыновей Ноима, Стиррона и Кинналла и дочерей Халум и Лоимель, от архивариуса Михана и еще от нескольких человек. Все они были написаны сконфуженным напряженным языком. Такие письма можно было писать мертвецу, когда чувствуешь себя виноватым за то, что пережил его. И все же было приятно читать эти довольно тягостные послания.

К сожалению, я не получил письма от Швейца. Халум сказала, что ничего не слышала о нем с тех пор, как я уехал, и полагает, что он покинул нашу планету. Не было ни слова и от моей бывшей жены. Это уязвило меня.

— Неужели Лоимель так занята, что не могла написать хоть пару строк?

Халум, смущенно глядя на меня, мягко сказала, что Лоимель больше не вспоминает обо мне:

— Похоже, она забыла, что была замужем.

Потом, после писем, началось вручение подарков от друзей, которые еще остались по ту сторону Война. Они ошеломили меня своим богатством — массивные цепи из драгоценных металлов, ожерелья из редких камней…

— Дары в честь любви, — сказала Халум, но меня трудно провести. На эту гору сокровищ можно приобрести несколько крупных поместий. Любящие друзья неспособны унизить меня переводом денег на мой счет в Салле — они преподнесли мне дорогие подарки, предоставив возможность освободиться от них по собственному усмотрению.

— Все это было очень тяжело для тебе? — спросила Халум. — Такое неожиданное бегство в изгнание?

— Это вовсе не изгнание, а возвращение, — возразил я. — К тому же здесь есть еще и Ноим — как побратим и товарищ.

— Если бы ты знал, что тебя все так дорого обойдется, — сказала она,

— ты бы позаботился о своих нуждах!

Я рассмеялся.

Она внимательно посмотрела на меня и сказала:

— Кстати, если бы у тебя было немного этого зелья, ты бы попытался еще раз позабавиться им?

— Вне всякого сомнения.

— Но разве стоит ради этого терять дом, семью, друзей?

— Ради этого стоит потерять даже саму жизнь — усмехнулся я. — Если бы быть уверенным, что вся Велада попробует это средство.

Этот ответ, казалось, напугал ее. Она отпрянула, приложила кончики пальцев к своим губам, вероятно, впервые осознав глубину безумия своего названого брата. Произнося эти слова, я вовсе не упражнялся в красноречии, моя убежденность должна тронуть ее. Халум осознала силу моей страсти и испугалась за меня.

Ноим много дней проводил вдали от своих земель, выезжая в Салла-сити по каким-то семейным делам или на равнину Нанд для осмотра собственности, которую он хотел купить. В его отсутствие я был хозяином имения, его слуги, что бы они обо мне не думали, не осмеливались открыто ставить под сомнение мое право на это. Ежедневно я ездил верхом проверять ход работ на полях Ноима, и Халум ездила вместе со мной. Особо следить было не за чем, так как был период между севом и жатвой, и мы ездили главным образом ради приятной прогулки, останавливаясь искупаться или перекусить на опушке леса. Однажды я показал ей загоны со штурмшильдами — они ей ужасно не понравились, и мы больше не ездили туда. Мне и Халум по душе были более мирные животные, пасшиеся на равнинах поместья. Мы часто ездили наблюдать за ними. Они близко подходили к нам и дружелюбно тыкались носами в ладони Халум.

Эти долгие прогулки давали нам возможность вволю наговориться. С самого детства я не проводил столько времени с Халум, и поэтому сейчас мы стали еще более близки. Сначала мы вели себя довольно сдержанно, не желая поранить друг друга каким-нибудь неосторожным вопросом.

Но вскоре мы говорили, как и подобает названым брату и сестре. Я спросил, почему она не выходит замуж.

— Не встретился подходящий мужчина, — ответила Халум.

Не жалеет ли она, что осталась без мужа и детей? Нет, сказала она, ей не о чем сожалеть, ибо вся ее жизнь была безмятежной и полезной. И все же в ее голосе слышались тоскливые нотки. Я не стал допытываться дальше. Со своей стороны она стала спрашивать о шумарском порошке, стараясь понять, что побудило меня подвергнуться такому риску. Меня растрогали ее чувства, с которыми она задавала свои вопросы: стараясь быть искренней, объективной и участливой, она не смогла скрыть свой ужас перед тем, что я совершил. Будто ее названый брат совершенно обезумел и зарезал человек двадцать на рыночной площади, а она теперь пыталась посредством терпеливых и добродушных расспросов дать философское обоснование тому, что побудило его устроить такую массовую резню. Я старался говорить хладнокровно, чтобы не смутить ее своей страстью, как это случилось при нашей первой встрече. Я не пускался в нравоучения, а спокойно объяснял действие лекарства, рассказывал о результатах его действия, так привлекающих меня, растолковывал причины по которым я отвергал заточение наших душ в каменные темницы, на что нас обрек Завет.

Вскоре наши отношения совсем изменились. Она перестала быть высокородной госпожой, желающей из самых добрых намерений понять преступника, она стала просто ученицей, пытающейся постичь таинства, открываемые ей посвященным мастером. И я перестал быть красноречивым докладчиком, а стал, скорее, пророком, глашатаем освобождения. Я говорил об упоительных переживаниях, испытываемых при соединении душ, я рассказывал о чудесных ощущениях, получаемых при раскрытии душевного мира, и о вспышке, сопровождающей слияние собственного сознания с сознанием другого человека. Наши беседы превращались в монологи. Я захлебывался в словесном экстазе и только время от времени останавливался, чтобы взглянуть на вечно юную Халум с посеребренными волосами, сверкающими глазами и полуоткрытым от изумления ртом. Уже было ясно, чем все это закончится. В один из жарких дней, когда мы бродили по полевым тропинкам среди колосящихся высоких хлебов, она неожиданно спросила:

— Если ты достанешь это снадобье, почему бы тебе не поделиться им со своей названой сестрой?

Я обратил ее в свою веру!

65

В этот вечер я растворил несколько щепоток порошка в двух стаканах вина. Халум недоверчиво взглянула на меня, когда я протянул ей один стакан, и ее нерешительность передалась мне. Я колебался, стоит ли начинать. Но она одарила меня волшебной, полной нежности улыбкой и быстро осушила свой стакан.

— Оно совсем безвкусное, — заметила она, пока я пил свою долю. Мы сидели, беседуя в зале, куда Ноим складывал свои охотничьи трофеи: на полу лежали рога птицерогов, на стенах висели шкуры штурмшильдов. Когда началось действие наркотика, Халум задрожала. Я стащил огромную черную шкуру со стены, набросил ее ей на плечи и держал девушку в своих руках, пока ей не стало тепло.

Что получится из всего этого? Несмотря на самоуверенность, я был напуган. В жизни каждого человека есть что-то, что он желает совершить, что терзает его до глубины души, пока остается неосуществленным, и все же, когда приближается момент свершения, он обязательно начинает испытывать страх, ибо, вероятно, удовлетворение желаний приносит ему больше мучений, чем удовольствия. Именно так, да, да, так, обстояло дело и со мной. Но постепенно мой страх слабел и, наконец, совсем пропал, когда началось действие снадобья. Халум уже улыбалась. Ей было хорошо.

Стена, разделявшая наши души стала перегородкой, сквозь которую мы могли свободно проходить. Халум первая пересекла ее. Я не решался мне казалось, что войти в сознание своей названой сестры было что-то сродни лишению ее девичьей чести и нарушением запрета на телесную близость между назваными родственниками. Я еще боролся с остатками старой веры, когда между нами пали последние барьеры. А Халум, поняв, что уже ничто не сдерживает ее, без всяких колебаний проникла в мое сознание. Моим мгновенным откликом на это была попытка закрыть себя: я не хотел, чтобы она знала о моем физическом влечении к ней. Но смятение было недолгим, я прекратил все попытки скрывать свою душу за фиговыми листочками и сам вошел в сознание Халум. Началось подлинное общение, общение с запутанным переплетением наших «я».

Я увидел, что нахожусь — а чтобы быть более точным — затерялся среди зеркально гладких полов и серебристых стен, сквозь которые пробивался холодный искрящийся свет, подобно кристаллическому свечению некоторых рыб или насекомых. Это была девственная душа Халум. В нишах этих стен было аккуратно расставлено все, что составляло ее жизненный опыт: воспоминания, образы, запахи, вкусы, видения, фантазии, разочарования, восторги. И все сверкало чистотой. Я не увидел ни следа сексуальных восторгов, ничего из плотских страстей. То ли Халум из скромности надежно защитила свою сексуальную сферу от моего проникновения, то ли загнала ее в такой далекий угол своего сознания, что я не мог добраться до него.

Она встретила меня без страха и с радостью, именно с радостью соединилась со мной. Когда наши души слились, общение стало полным. Я плавал в сверкающих глубинах ее души, смывая грязь со своей души, — она исцеляло, она очищала. Я не знаю, очищаясь, оставлял ли я грязные следы в ее душе? Мы поглотили друг друга. Во мне душа Халум, которая всю мою жизнь была моей опорой и моей смелостью, моим идеалом и моей целью, это холодное, совершенное воплощение неувядающей красоты. И, вероятно, моя прогнившая насквозь душа стала источником кислоты, брызнувшей на это сверкающее совершенство. Путешествуя по ее внутреннему миру, я попал в необычную область, напомнившую мне ту пору юности, когда мне предстояло бегство в Глин. Прощаясь со мной в доме Ноима, Халум обняла меня, и в ее объятии я увидел что-то похожее на трепет едва сдерживаемой страсти, проблеск желаний тела. Меня! Меня! Я решил, что нашел зону чувственности, но она неожиданно ускользнула, и передо мной сверкала металлическая поверхность ее души. Возможно, это было нечто, созданное мной из своих вспенившихся желаний и спроецированное в ее сознание. Не знаю.

Наши души растворились друг в друге — я уже не мог различать, где кончался я и где начиналась Халум.

Я вышел из транса. Прошла добрая половина ночи. Мы протирали глаза, трясли наполненными туманом головами, неловко улыбались. Каждый раз, выходя из транса, я ощущал чувство стыда, что открыл слишком много. К счастью, это ощущение длится обычно недолго. Я взглянул на Халум и почувствовал, как горю святой любовью к ней, любовью, в которой совершенно не было места плоти. Я хотел сказать ей, как когда-то сказал мне Швейц: «Я люблю тебя!» Но я внезапно подавился этими словами. «Я» застряло у меня в горле. «Я, я, я, я люблю тебя Халум!» Если бы я мог только вымолвить это «я». Но оно не слетало с моих губ. Оно было здесь, но оставалось внутри меня. Я взял ее за руки, она улыбнулась ярко, ясно и безмятежно. Как мне сказать Халум о своей любви, не оскорбив ее? Поймет ли она меня? Глупости! Наши души были единой сутью, почему же простой порядок слов может разрушить что-то? «Я люблю тебя!» Запинаясь, я выдавил:

— Есть… такая любовь… к тебе… такая любовь, Халум…

Она кивнула, как бы говоря: «Молчи! Твои неуклюжие слова нарушают очарование». Как бы говоря: «Да, такая же любовь существует и к тебе, Кинналл». Как бы говоря:

«Я люблю тебя, Кинналл!»

Легко встав, она подошла к окну: прохладный свет луны озарял сад возле дома. Деревья и кусты замерли серебристой тишине. Я поднялся, подошел к ней и очень нежно прикоснулся к ее плечам. Она встрепенулась и тихо произнесла что-то нежное. Ей хорошо. Я уверен, ей было хорошо тогда.

Мы не обсуждали случившееся: это испортило бы нам настроение. Мы могли обменяться впечатлениями и завтра, и еще послезавтра… Я проводил Халум в ее комнату и робко поцеловал в щеку. Она тоже по-сестрински поцеловала меня, улыбнулась и затворила за собой дверь. Я долго сидел в своей комнате, вспоминая последнее общение. Снова во мне заговорил и миссионер. Я поклялся, что буду активным проводником новой веры. Я выйду отсюда и познакомлю всех людей Саллы со своим вероучением. Я не стану больше прятаться в доме побратима. Не желаю оставаться безнадежным изгнанником среди своего родного народа. Предупреждение Стиррона ничего не значит. На каком основании он может изгнать меня из Саллы? Я буду обращать в свою веру сотню человек за неделю. Тысячу, десять тысяч… я самому Стиррону дам это снадобье, и пусть тогда септарх со своего трона провозгласит законным это лекарство! Халум вдохновила меня! Утром же я отправлюсь на поиски своих апостолов!

Во дворе послышался какой-то шум. Я выглянул и увидел краулер — это Ноим вернулся из деловой поездки. Он вошел в дом, я услышал его шаги в коридоре, когда он проходил мимо моей комнаты. Затем донесся стук в дверь. Я выглянул в коридор. Брат стоял возле двери в комнату Халум и разговаривал с ней. Халум видно не было. Зачем он зашел к ней? Ведь Ноим для нее всего лишь один из многих друзей. Он должен был сначала поздороваться со своим побратимом. У меня возникли нехорошие подозрения. Я усилием воли отказался от них. Их разговор закончился. Дверь в комнату Халум закрылась. Ноим, не заметив меня, пошел дальше, к своей спальне.

Я никак не мог заснуть. Написал несколько страниц, но ничего путного не получилось. На заре я вышел немного побродить по затуманенному саду. Мне послышался далекий крик. Какой-то зверь зовет к себе свою подругу, подумал я. Некоторые заблудившиеся звери бродят до самого рассвета.

66

Завтракал я один. Это было необычно, но не удивительно: Ноим, вернувшийся домой посреди ночи после длительной поездки, захотел подольше поспать, а Халум, наверное, еще не отдохнула после вечернего сеанса.

У меня был отличный аппетит, и я уплетал за всех троих, не переставая думать о том, как мне удастся сокрушить Завет. Когда я уже допивал чай, один из конюхов Ноима вломился в столовую. У него горели щеки, раздувались ноздри, будто он долго бежал и вот-вот свалится с ног.

— Скорее! — закричал он, задыхаясь. — Там штурмшильды…

Он схватил меня за руку и буквально вытащил из-за стола. Я бросился за ним. Мы бежали по немощеной дороге, ведущей к загонам штурмшильдов. Наверное, ночью звери проломили изгородь, и теперь мне снова целый день придется гоняться за ними. Однако, приблизившись к загонам, я не заметил ни поваленных столбов, ни порванных сеток, ни следов их когтистых лап. Конюх прильнул к прутьям самого большого загона, в котором содержалось до десятка этих свирепых хищников. Я заглянул во внутрь. Животные сбились в кучу, их мех и морды были забрызганы кровью, они дрались между собой из-за какого-то обглоданного кровавого куска, яростно разрывая остатки плоти. Повсюду за земле были разбросаны следы их пиршества. Неужели какое-то несчастное домашнее животное в темноте случайно забрело в гнездо этих хищников? Как могло такое случиться? Однако конюх мог и не тревожить меня из-за этого. Я схватил его за руку и спросил, что тут произошло? Он повернул ко мне искаженное ужасом лицо и, давясь, выпалил:

— Госпожа… госпожа…

67

Ноим был груб со мной.

— Ты солгал, — кричал он. — Ты скрыл, что привез сюда эту дрянь, ты солгал! Не отрицай, ты дал ей это дьявольское зелье в прошлый вечер. Да? Не пытайся обмануть меня, Кинналл! Ты дал ей эту пакость?

— Ты с ней разговаривал, — сказал я. Язык с трудом повиновался мне. — Что она тебе говорила?

— Я остановил у ее двери, потому что показалось, что кто-то всхлипывает, — стал рассказывать Ноим. — Я спросил, все ли у нее в порядке?… Она вышла. У нее было странное лицо. Казалось, Халум грезила, глаза ее были пустые, как бы стеклянные, и, да, да, она плакала. Она ответила, что ее ничего не беспокоит, и рассказала, что она беседовала с тобой весь вечер. Я изумился, почему же тогда она плачет? Халум пожала плечами, улыбнулась и сказала, что это женское дело, чепуха, женщины все время плачут и не могут объяснить причину. Она улыбнулась еще раз и закрыла дверь. Но у нее был такой взгляд — это снадобье, Кинналл! Несмотря на все твои клятвы, ты его дал ей! А теперь… теперь…

— Пожалуйста, — сказал я кротко. Но он продолжал кричать, во всем обвиняя меня, и я ничего не мог ответить.

Конюхи воссоздали картину того, что произошло. Они обнаружили следы ног Халум на влажном от росы песке, которым была посыпана дорога к загонам. Дверь в сторожку была прикрыта, что давало возможность подойти к загонам со штурмшильдами. Внутренняя дверь, открывающая проход к калитке, через которую кормили зверей, была взломана. Она прошла во внутрь, осторожно открыла калитку и так же осторожно закрыла ее за собой, чтобы не выпустить штурмшильдов на волю. Затем она подставила свое тело жутким когтям ждавших ее зверей. Все это случилось перед самой зарей, возможно, даже тогда, когда я брел в туманной утренней мгле раннего рассвета. Этот отдаленный крик в тумане… Но зачем она это сделала? Зачем? Зачем?

68

Через несколько часов все мое небольшое имущество было упаковано. Я попросил у Ноима машину, и он дал мне ее, грубо махнув рукой. Не могло быть и речи о том, чтобы я остался у него в гостях еще на какое-то время. И не только потому, что здесь погибла Халум, но и потому, что мне необходимо было уединиться, чтобы спокойно осмыслить происшедшее, проанализировать все, что я сделал, и все, что я собирался сделать. К тому же мне не хотелось присутствовать здесь в тот момент, когда окружная полиция начнет расследовать обстоятельства смерти Халум.

Неужели после того как раскрыла свою душу, она больше не могла смотреть мне в лицо? Но ведь Халум с радостью согласилась на слияние наших душ. Может быть, впоследствии ее охватил ужас от содеянного: сильна еще привычка таить все внутри себя. Быстрое необратимое решение… и путь с каменным лицом к загонам штурмшильдов. Так ли это было? Я не мог придумать другого объяснения этому отчаянному поступку.

Теперь я был без названой сестры и без названого брата… Ноим с ненавистью смотрел мне в глаза. Разве этого я хотел, когда мечтал раскрыть души своих соплеменников?

— Куда же ты собираешься? — спросил в самый последний момент Ноим. — В Маннеране тебя тут же посадят в тюрьму. Сделай хоть один шаг в Глине с этой дрянью, и с тебя живьем сдерут кожу. Стиррон будет травить на тебя псов по всей Салле. Так куда же ты направляешь свои стопы?

В его голосе послышалась усмешка, а может быть, мне это просто показалось.

— Куда? Трейт? Велис? Или, может быть, Умбис? Дабис? Нет! Ей-богу, мне кажется, что это будет Шумара! Не так ли? Да. Среди родных тебе дикарей ты будешь сыт по горло самообнажением. Да?

Я спокойно ответил:

— Ты забыл о Выжженных Низинах, Ноим. Хижина в пустыне — мирная обитель. Это достойное место для раздумий… Теперь нужно очень многое понять…

— Выжженные Низины? Ну что ж, это хорошо, Кинналл. Выжженные Низины в разгар лета! Достойное огненное чистилище для твоей грязной души. Ступай же туда, Кинналл. Ступай.

69

Я проехал вдоль отрогов Хашторов на север, затем повернул на запад, на дорогу, которая вела к Конгорою и Вратам Саллы. Не раз я задумывался, а не свернуть ли в сторону, в бездну, зиявшую за обочиной дороги, и разом покончить со всем. Не раз, просыпаясь в какой-нибудь деревенской гостинице и вспоминая Халум, я с большим трудом поднимался с постели, мне казалось, что станет гораздо легче, если я буду продолжать спать. Прошло около пяти суток, я уже был в Западной Салле и готовился к подъему в горы. В каком-то городишке на полпути к горам я узнал, что в Салле издан приказ о моем аресте. Кинналл Дариваль, сын септарха, мужчина тридцати лет, такого-то роста, с такими-то чертами лица, брат достопочтенного лорда Стиррона, разыскивался по обвинению в чудовищных преступлениях: самообнажении и употреблении опасного зелья, которое, несмотря на запрет септарха, предлагал всем неосторожным. Посредством этого вещества беженец Дариваль довел до безумия свою названую сестру, которая лишила себя жизни. Поэтому все граждане Саллы должны способствовать задержанию злодея, за что будет выплачено приличное вознаграждение.

Раз Стиррон знал, как умерла Халум, значит, Ноим ему все рассказал. Я обречен. Как только я достигну Врат Саллы, я найду там жандармов Западной Саллы, дожидающихся меня. Однако почему же тогда местное население не оповещено, что я направляюсь в Выжженные Низины? Наверное, Ноим рассказал не все, что ему было известно. Может быть, он давал мне шанс?

У меня не было выбора, и я продолжал двигаться вперед. Чтобы добраться до побережья не хватит и нескольких дней, к тому же, вероятно, во всех портах Саллы объявлена тревога. Но даже если я и проскользну на какой-нибудь корабль, куда же мне податься? В Глин? В Маннеран? Подобным же образом бесполезно думать о том, чтобы как-то переправиться через Хаш или Войн в соседние провинции: в Маннеране я уже объявлен вне закона, и, разумеется, найду холодный прием в Глине. Значит, пусть это будут Выжженные Низины! Я буду оставаться там некоторое время, а затем попробую пробраться через один из проходов в Трайш, чтобы начать новую жизнь на западном побережье.

Я закупил все необходимое в одном из городков, где отовариваются все охотники, направляющиеся в Низины: сухую пищу, оружие, конденсированную воду в количестве, которого при умеренном употреблении хватит на несколько месяцев. Посещая магазин, я заметил, что жители городка как-то странно разглядывают меня. Узнали ли они во мне принца-развратника, которого разыскивают по всей провинции? Но никто не пытался схватить меня. Возможно, им известно, что выставлен кордон у Врат Саллы, и они не хотят связываться с таким извергом. Как бы то ни было, но я без помех выехал из городка и начал свой последний этап путешествия. В прошлом я ездил по этому шоссе только зимой, когда вокруг лежали глубокие сугробы. Однако даже сейчас в тенистых закутках можно увидеть грязно-белые пятна; по мере того, как дорога шла в гору, снега становилось все больше, а двойная вершина Конгороя совсем утонула в снегах. Тщательно рассчитав время подъема, я ехал с такой скоростью, чтобы быть у Врат к заходу солнца. Я надеялся, что темнота защитит меня, если дорога будет заблокирована. Однако Врата Саллы никем не охранялись. Стиррон не успел прикрыть западную границу или решил, что я не настолько сошел с ума, чтобы бежать на запад. Когда начала заниматься заря, я уже был далеко внизу, в Выжженных Низинах, задыхаясь от жары, но, по крайней мере, в безопасности.

70

Эту хижину я нашел неподалеку от гнезда птицерога, примерно там, где, судя по моим воспоминаниям, ей и надлежало быть. Все необходимые человеку удобства отсутствовали, никаких удобств, в стенах зияли дыры. Но все-таки это был кров. Да, это был кров! Ужасный жар этих мест очистит меня. Я расположился в хижине как дома: разложил свои вещи, распаковал бумагу для записей, которую купил в городке, чтобы составить отчет о своей жизни и деяниях, поставил в угол покрытую бриллиантами шкатулку с остатками снадобья, накрыл ее одеждой и вышел из хижины на красный песок. Весь день я занимался маскировкой машины, чтобы она не выдала моего присутствия, когда появятся ищейки. Я загнал машину в расщелину, так что крыша ее едва виднелась над поверхностью земли, и прикрыл хворостом, поверх которого набросал песок. Только острый глаз мог обнаружить спрятанный краулер.

В течение нескольких дней я просто бродил по пустыне и размышлял. Затем я отправился на то место, где птицерог сразил моего отца. Сейчас я не испытывал ужаса перед этими остроклювыми птицами: страх смерти не преследовал меня. Я думал о событиях «времени перемен» и задавал себе вопросы: «Этого ли ты хотел? Доволен ли ты?»

Я вспоминал все опыты общения, начиная со Швейца и кончая Халум и спрашивал: «Хорошо ли все было? Много ли допущено ошибок? Приобрел ли ты что-нибудь или только потерял?»

И я пришел к заключению, что приобрел больше, чем потерял, даже несмотря на все мои ужасные потери. Ошибался только в тактике, принципы были верны.

Если бы я остался с Халум до тех пор, пока не прошло ее смятение, она, возможно, и устояла бы перед стыдом, который довел ее до гибели. Если бы я был более откровенным с Ноимом… Если бы я остался в Маннеране, чтобы смело встретить своих недругов. Если… если… если… И все же я не сожалел о тех переменах, которые произошли во мне. Я раскаивался лишь в том, что своим неумением погубил революцию в душах людей. Ибо я был убежден в ошибочности Завета и нашего образа жизни. Да, нашего Образа Жизни!

То, что Халум покончила с собой после того, как в течение нескольких часов испытывала любовь, было, возможно, самым сокрушительным обвинением Завета.

В конце концов, не очень много дней тому назад я начал писать то, что вы сейчас читаете. Беглость этого писания удивила меня. Наверное, я слишком болтлив, хотя мне трудно излагать свою жизнь фразами с местоимениями и глаголами первого лица. «Я — Кинналл Дариваль, и я намерен рассказать вам все о себе». Так я начал свои воспоминания. Был ли я до конца правдив? Не утаил ли я что-нибудь? День за днем мое перо бежало по бумаге и я положил всего себя перед вами, ничего не исправляя. В своей горячей хижине я разделся перед вами догола. В это время у меня не было никаких контактов с внешним миром, кроме случайных признаков того, что агенты Стиррона прочесывают Выжженные Низины в поисках меня. Я уверен: сейчас уже выставлена охрана во всех проходах, ведущих в Саллу, Глин и Маннеран, а возможно, и в западных проходах, и в Стройне, чтобы я не мог улизнуть в Шумару через Влажные Низины. До сих пор мне сопутствовала удача, но они все же должны будут отыскать меня. Так стоит ли их дожидаться? Или лучше двинуться дальше, в надежде найти неохраняемый перевал? Со мной эта пухлая рукопись. Она мне дороже жизни. Если бы вы только могли прочесть ее, если бы вы только могли увидеть, как, спотыкаясь и падая, я шел к познанию себя, если бы вы только могли ощутить каждое движение моего разума! Я полагаю, этот документ не имел аналогов во всей истории Велады. Если меня схватят, мою книгу заберут, и Стиррон велит ее сжечь.

Значит, мне пора в путь. Но… Какой-то шум? Двигатели?

По плоской красной равнине к моей хижине быстро двигался краулер. Все кончено! Одно радует: я успел записать все, что хотел.

71

Пять дней прошло с тех пор, как я закончил последнюю главу, но я все еще здесь. Это был краулер Ноима. Он приехал, чтобы спасти меня. Осторожно, будто ожидая, что я открою огонь по нему, он подходил к моей хижине, непрерывно зовя:

— Кинналл! Кинналл!

Я вышел наружу. Найм попытался улыбнуться, но из-за напряжения, в котором он все время находился, ему это не удалось.

— Казалось, ты обязательно должен быть где-то вблизи этого места. Гнездовье птицерога — он все еще здесь обитает?

— Что тебе нужно?

— Патрули Стиррона ищут тебя, Кинналл. Твой побег проследили до самых Врат Саллы. Они знают, что ты находишься в Выжженных Низинах. Если бы Стиррон знал тебя так же хорошо, как твой названый брат, он тотчас заявился бы сюда со своими солдатами. А пока тебя разыскивают на юге, полагая, что ты намерен выбраться через Влажные Низины на побережье залива Шумар и оттуда отправиться на корабле в Шумару. Но как только они обнаружат, что тебя нет на юге, здесь начнутся тщательные поиски.

— И что тогда?

— Тебя арестуют и отдадут под суд. Обвинят и посадят в тюрьму. А в худшем случае — казнят. Стиррон считает тебя самым опасным человеком на всем материке Велада.

— Так оно и есть…

Ноим сделал жест в сторону машины:

— Садись. Мы прорвемся через кордон. Сначала в Западную Саллу, а затем вниз по реке Войн. Герцог Шумарский встретит тебя и устроит на какой-нибудь корабль, плывущий на юг. Через месяц ты будешь уже в Шумаре.

— Почему ты помогаешь мне, Ноим? Зачем утруждаешь себя? Я ведь совсем недавно видел в твоих глазах ненависть. Может быть, помнишь, когда я тебя покидал…

— Ненависть? Ненависть? Нет, Кинналл, не это, а только печаль! Да, только печаль. До сих пор твой названый брат… — он запнулся, затем, сделав над собой усилие, произнес: — Не забывай, я твой названый брат! Я связан клятвой, что буду заботиться о твоем благополучии. Как я могу допустить, чтобы Стиррон охотился за тобой как за диким зверем? Идем! Идем! Я увезу тебя отсюда!

— Нет!

— Нет?

— Нас обязательно поймают, Ноим. Стиррон обвинит и тебя. Он с радостью заберет все твои земли и лишит высокого звания лорда. Это бесполезная жертва, Ноим.

— Я проделал такой дальний путь в Выжженные Низины ради тебя, Кинналл. Если ты думаешь, что сможешь меня отговорить от моего…

— Давай не будем спорить, Ноим. Даже если мне удастся с твоей помощью бежать, то что в конечном итоге ждет меня? Провести остаток жизни в джунглях Шумара, среди людей, языка которых я не знаю и которые во всех отношениях для меня чужие? Нет и еще раз нет! Я устал от побегов и изгнаний. Пусть Стиррон забирает меня!

Убедить Ноима оставить меня здесь было нелегко. Мы стояли нескончаемые минуты под жгучим полуденным солнцем и горячо спорили. Он решил во что бы то ни стало увезти меня, понимая, что нас все равно схватят. Он настаивал на бегстве из чувства долга, а не любви, так как до сих пор считал меня виновным в смерти Халум. Я не хотел, чтобы из-за меня он подвергся бесчестью, и сказал ему так: «Ты и так поступил благородно, проделав такой долгий путь. Но я все же должен остаться здесь».

В конце концов он начал сдаваться, но только когда я поклялся, что сам буду попытаться спастись. Я обещал направиться к западным горам. Если я благополучно доберусь до Трайша или Велиса, то обязательно уведомлю об этом каким-нибудь образом Ноима, чтобы он перестал беспокоиться за мою судьбу. Затем я сказал:

— Здесь есть одна вещь, которую я хотел бы…

Он перебил меня возгласом согласия.

Я вынес из хижины свою рукопись — толстую пачку бумаг, красные каракули на плохой серой бумаге. Здесь, сказал я, он найдет все: мою раскрытую настежь душу и описания всех событий, приведших меня в Выжженные Низины. Я попросил его прочесть рукопись и не выносить свое суждение обо мне, пока не прочтет все.

— Ты найдешь здесь такое, что вызовет у тебя ужас и отвращение, — предупредил я. — Но думаю, ты найдешь здесь многое, что откроет твои глаза и твою душу. Прочти это, Ноим. Читай внимательно. Задумайся над моими словами. Поклянись именем наших братских уз что сохранишь мою книгу, даже если захочется сжечь ее. Вся моя душа содержится в этих страницах. Уничтожив рукопись, ты уничтожишь меня. Если же почувствуешь невыносимое омерзение к тому, что прочел, то отложи мои записи, но сохрани их! То, что шокирует тебя сейчас, возможно, не будет шокировать через несколько лет. И когда-нибудь ты, может быть, захочешь показать мою исповедь другим для того, чтобы объяснить, каким человеком был твой побратим и почему он совершил все то, в чем его обвиняют.

«Чтобы ты мог изменить их так же, как, я надеюсь, эти записки изменят тебя», — подумал я про себя.

Ноим дал клятву.

Он взял бумаги и спрятал их в своей машине. Мы обнялись. Он опять спросил у меня, не поеду ли я с ним. И я опять отказался. Я заставил его еще раз дать обещание, что он прочтет мою книгу и сохранит ее. Я вошел в хижину. Рукописи в том месте, где я ее хранил, уже не было, и я сразу ощутил какую-то тягостную пустоту, подобно женщине, которая носит в себе ребенка целых семь месяцев, а затем с ужасом убеждается в том, что никакого ребенка не было. Я излил всего себя в этих страницах! Теперь я был ничем, а книга — всем! Прочтет ли ее Ноим? Думаю, что да! Сохранит ли он ее? Весьма вероятно, что сохранит, хотя и будет держать ее в самом темном углу своего дома. Покажет ли он ее когда-нибудь другим? Этого я не знаю. Но если вы все же прочитали то, что я написал, то знайте: это благодаря Ноиму Кондориту. Значит, все-таки я покорил его душу. Надеюсь покорить и вашу.

72

Я сказал Ноиму, что больше не буду оставаться в хижине и отправлюсь назад. Но мне совершенно не хотелось покидать это место. Здесь был мой дом. Я остался в этой хижине еще на один день, потом на другой, затем на третий. Я бродил по окрестностям, праздно наблюдая за тем, как в вышине жаркого неба лениво кружит птицерог. На пятый день, как вы уже, должно быть, поняли, меня снова охватило желание писать свою биографию. Я уселся на то же место, где провел много часов за работой и написал несколько новых страниц, где рассказал о посещении меня Ноимом.

Затем я пропустил еще дня три, уговаривая себя откопать краулер и двинуться на запад. Но утром четвертого дня Стиррон и его люди нашли мое убежище. Сейчас уже вечер этого дня, и у меня еще впереди час или два, в течение которых я могу писать, часы, которые даровал мне его милость лорд Стиррон! И когда я закончу свою работу, больше уже писать не смогу.

73

Они появились на хорошо вооруженных бронированных машинах, окружили мою хижину и с помощью громкоговорителей предложили мне сдаться. У меня не было ни какой надежды на то, что мне удастся уйти, да, если честно говорить, и не было желания сопротивляться. Хладнокровно — мне уже нечего было бояться — я вышел наружу с поднятыми руками. Они повыскакивали из своих машин, и я с удивлением увидел среди них Стиррона, которого потянуло в неохотничий сезон на небольшое развлечение, где добычей являлся его родной брат. На нем были все соответствующие его положению регалии. Он медленно подошел ко мне. Я не видел его несколько лет, и меня поразило, как он постарел: плечи округлились, голова наклонилась вперед, поредели волосы, глубокие морщины избороздили лицо, глаза выцвели и потускнели. Вот награда за то, что более чем полжизни на нем лежало бремя высшей власти. В полной тишине мы рассматривали друг друга. Рассматривали как два незнакомца, которые имели какие-то общие точки соприкосновения. Я пытался увидеть в этом стоящем передо мной человеке того мальчика, товарища по детским забавам, своего старшего брата, которого я любил и так давно потерял. Однако сейчас я видел только упрямого старика с дрожащими губами. Септархи хорошо владеют искусством скрывать свои истинные чувства, но Стиррон не был в состоянии ни скрыть что-либо от меня, ни придать своему лицу какое-либо неизменное выражение.

Я видел, как одно выражение его лица сменяется другим: ярость монарха, смущение, печаль, презрение и даже что-то, что я принял за тщательно подавляемую любовь. После долгого молчания я первым заговорил и пригласил его в хижину побеседовать. Он заколебался, возможно, полагая, что я замышляю что-то нехорошее, но уже через мгновение принял мое приглашение самым королевским образом, махнув телохранителю, чтобы он ждал снаружи. Когда мы оказались в хижине, снова наступило молчание, которое на этот раз уже первым нарушил Стиррон.

— Никогда не было так больно, Кинналл. Едва верится тому, что приходилось о тебе слышать. Ты осквернил память нашего отца…

— Разве это такая уж скверна, септарх-повелитель?

— Предать Завет! Растлевать невинных? Не забудь, что твоя названая сестра среди жертв! Что ты натворил, Кинналл? Что ты натворил?

Я почувствовал себя ужасно усталым и закрыл глаза, ибо едва понимал, что он говорит. Через несколько мгновений я обрел силы и взял брата за руку.

— Я люблю тебя, — сказал я, улыбаясь.

— Ты болен!

— Разве говорить о любви — болезнь? Но мы ведь вышли из одного и того же чрева! Разве мне нельзя любить тебя?

— Ты говоришь одни непристойности.

— Я говорю так, как велит мне мое сердце.

— Ты не только болен, ты вызываешь тошноту у собеседника, — оскалился Стиррон. Он отвернулся и плюнул на песок пола. Сейчас брат казался мне какой-то устаревшей средневековой фигурой, попавшей в западню своего сурового царственного лика, заточенный среди бриллиантовых камней своей должности и парадного мундира, говорящей что-то грубое и далекое. Как я мог тронуть его душу?

— Стиррон, давай вдвоем попробуем снадобье с Шумара. У меня еще осталось немного. Я растворю его, и мы выпьем. И тогда в течение часа или двух наши души будут едиными, и ты все поймешь. Я клянусь, ты все поймешь! Сделаешь это? Убей меня после этого, если ты еще будешь хотеть моей смерти, но сначала прими снадобье.

Я стал суетиться, готовя нужную порцию. Стиррон поймал меня за руку и остановил. Он покачал головой, будто опечаленный:

— Нет! — сказал он. — Это невозможно.

— Почему?

— Старшему септарху нельзя одурманивать свой разум!

— Я только хочу подступиться к разуму своего брата Стиррона!

— Твоему брату хочется только, чтобы тебя исцелили. Старший септарх должен избегать всего, что может причинить ему вред, ибо он принадлежит только своему народу!

— Но это средство безвредное, Стиррон.

— Ты хочешь сказать, что оно было безвредным и для Халум Хелалам?

— Разве ты напуганная девственница? — удивился я. — Я давал этот порошок десяткам людей. Халум единственная, у которой была такая плохая реакция… А также, Ноим, как мне кажется, правда, потом он все же справился с собой. И…

— Двое самых близких тебе людей, — покачал головой Стиррон и печально закрыл глаза, — пробовали это вещество, и обоим оно причинило вред. Теперь же ты предлагаешь его еще одному близкому человеку — брату, да?

Безнадежно! Я попросил снова, попросил несколько раз, я упрашивал его рискнуть, но, конечно же, он не притронулся к нему. Однако если бы даже такое случилось, какая мне от этого польза? Я бы нашел в его душе только сталь.

— Что же теперь со мной будет? — спросил я.

— Открытое судебное разбирательство, которое и вынесет справедливый приговор.

— Какой же? Казнь? Пожизненное заключение? Изгнание?

Стиррон пожал плечами:

— Это суду решать. Септарху негоже быть тираном.

— Стиррон, почему это снадобье так страшит тебя? Ты же не знаешь, каково его действие. Как мне доказать тебе, что оно приносит только любовь и понимание? Зачем нам жить как чужие, с душами, закутанными в одеяла недоверия? Мы сможем выговориться! Мы сможем пойти и дальше. Мы сможем сказать «я» и потом не извиняться друг перед другом за употребление непристойных местоимений. Я! Я! Я! Мы сможем рассказать друг другу о том, что нас мучает и помочь друг другу избежать этих мучений.

Лицо септарха помрачнело. Я думаю, он был уверен в том, что я сошел с ума. Я прошел мимо него к тому месту, куда положил снадобье, быстро растворил его и протянул ему кружку. Он покачал головой и отпихнул рукой. Я выпил свою кружку в несколько глотков и снова протянул ему его порцию.

— Давай! — подбодрил я его. — Выпей. Выпей! Оно не сразу действует. Прими сейчас, чтобы мы смогли открыться друг другу в одно и тоже время. Ну, давай же, Стиррон!

— Я бы мог убить тебя сам, — усмехнулся он, — не выпивая этого пойла. И учти…

— Что? — вскричал я. — Скажи еще раз, Стиррон. Я?! Ты сказал я?! Сам?! О, скажи это еще раз?!

— Жалкий обнажитель души. И это сын моего отца! Если я сейчас говорю тебе «я», Кинналл, то это потому, что ты заслуживаешь услышать такое грязное слово именно от меня.

— Но оно не грязное! Выпей и ты поймешь почему это так!

— Никогда…

— Почему ты противишься этому, Стиррон? Что тебя пугает?

— Завет является священным! Сомневаться в Завете это значит сомневаться во всей социальной структуре нашего общества. Дай волю этому твоему зелью, и исчезнет благоразумие, нарушится стабильность. Неужели ты думаешь, что наши предки были негодяями? Неужели ты думаешь, что они были глупцами? Кинналл, они понимали, как создать долговечное общество. Где цивилизация на материке Шумар? Где города? Почему обитатели этого континента до сих пор еще живут в хижинах посреди джунглей, в то время как мы построили все, что нужно было построить?! Ты хочешь заставить нас пойти по их пути, Кинналл? Ты ломаешь различия между добром и злом, Кинналл, и поэтому скоро будут сметены законы и рука каждого человека сможет подняться против своего же товарища или соседа, и куда тогда денется твоя любовь и всеобщее взаимопонимание? Нет, Кинналл, и еще раз нет! Оставь себе свое зелье!

— Стиррон…

— Хватит! Ты арестован. Вставай и пошли. О эта жара…

74

Поскольку наркотик был еще во мне, Стиррон согласился оставить меня в покое на несколько часов прежде, чем мы отправимся назад, в Саллу. Маленькая милость септарха-повелителя. Он выставил двоих часовых снаружи моей хижины и ушел с остальными охотиться на птицерогов.

Никогда прежде я не принимал наркотик без напарника. Необычные ощущения охватили меня, и я был один среди этих необычных ощущений. Когда спала стена с моей души, некому было войти в нее и ни с чьей душой я не мог слиться! Однако все же я смог обнаружить души моих стражей — суровые, замкнутые, твердые — и я чувствовал, что, приложив некоторое усилие, я мог бы войти в них.

Но я не сделал этого, так как, сидя один, я отправился в удивительное путешествие: мой разум расширился и воспарил ввысь, пока не охватил всю нашу планету, и души всего человечества смешались с моей. И привиделись мне чудеса. Я увидел, как мой побратим Ноим снимает копии с моих воспоминаний и раздает их тем, кому доверял, а с этих копий снимаются другие, и они ходят по рукам во всех провинциях Велады. И с юга приходит судно, доверху груженное белым порошком, желанным не только для избранных, не только для герцога Шумарского или маркиза Война, но и для тысяч простых граждан, для людей, тоскующих о любви, для тех, кому тесны рамки Завета, для тех, кто жаждет общения с душами других людей. И хотя стражи старых порядков делают все, чтобы остановить этот процесс, но уже поздно, ибо старый Завет изжил себя и любовь и радость душевного общения невозможно больше прятать. Соединение душ продолжается, возникает целая сеть общения, сверкающие нити чувственных ощущений связывают каждого индивидуума со всем человечеством на этой планете. Завершается пора перемен, и устанавливается Новый Завет. Я видел все это из обшарпанной лачуги в Выжженных Низинах. Я видел, как рушатся старые стены. Я видел ослепительный свет всеобщей любви. Я видел новые лица, изменившиеся и восторженные. Руки касаются рук. Души прикасаются к душам. Это видение огнем горело в моей душе целых полдня, наполняя меня такой радостью, какой я никогда не испытывал. И только тогда, когда начало ослабевать действие наркотика, я понял, что это было просто моей фантазией.

А может быть, это и не будет в дальнейшем фантазией. Возможно, Ноим найдет читателей, для которых я писал свои воспоминания, и, возможно, другие убедятся что нужно следовать по моему пути, пока не станет много таких, как я. Тогда изменения будут всеобщими и необратимыми. Такое случалось и раньше. Я исчезну, я — предтеча, апостол, замученный пророк. Но то что я написал, будет жить, и благодаря мне все вы изменитесь! Это не праздная моя мечта.

Последняя страница написана перед самыми сумерками. Солнце спешит к Хашторам. Скоро как пленник Стиррона я последую за ним. Я возьму эту маленькую рукопись с собой, и если мне повезет, как-нибудь передам ее Ноиму. Я не знаю, удастся ли мне это, не знаю, что случится со мной и с моей книгой. Если эти две части сольются в одну и вы прочтете все мои воспоминания полностью, то я уверен: дело мое не умрет. Из одного только этого воссоединения могут произойти перемены в Веладе, перемены для всех вас. Если вы дочитали до этого места, я уже не умру в вашей душе. Так я говорю тебе, мой неизвестный читатель, что я люблю тебя и протягиваю тебе руку; я, который был Кинналлом Даривалем, я, который проложил первый путь, я, который обещал тебе, неизвестный друг, рассказать о себе и теперь могу сказать, что выполнил это обещание. Идите и ищите. Идите и любите, идите и не таитесь. Идите и будете исцелены.

ПРЫГУНЫ ВО ВРЕМЕНИ

1

Говорят, в перенаселенном мире есть своя прелесть. Сомкнутые шеренги хрустальных башен городов, четко отлаженный ритм колыхания толпы на движущихся тротуарах, танцующие солнечные блики на миллионах переливчатых костюмов, огромные площади — именно в этом, как утверждали ценители прекрасного, заключалась красота мира.

Квеллен не был эстетом. Он был мелким чиновником, скромным государственным служащим со средними умственными способностями и нормальными наклонностями. Мир, каким тот выглядел в 2490 году, казался ему отвратительным. Квеллен не мог отыскать красоту в страшном перенаселении. Он ненавидел его. Принадлежи он к первому разряду или хотя бы ко второму, с высоты своего положения, он, возможно, и принимал бы современную эстетику, потому что ему не пришлось бы жить прямо посреди этих красот. Но Квеллен принадлежал к седьмому разряду. А мир человеку седьмого разряда представлялся совершенно иным, чем человеку второго.

И все же, если учитывать все обстоятельства, Квеллен жил не так уж и плохо. Он пользовался кое-какими благами. Незаконными, правда, добытыми взятками и обманом. Строго говоря, то, что совершил Квеллен, заслуживало всяческого осуждения: он обладал тем, на что не имел никакого права. Он прикарманил себе укромный уголок планеты, будто бы был членом Верховного Правления, то есть человеком первого или второго разряда. Но поскольку на Квеллена не возлагалась ответственность Верховного Правления, он не заслуживал причитавшихся в этом случае привилегий.

Тем не менее он владел этими привилегиями. Это было несправедливо, преступно, аморально. Но каждый человек всегда стремится дать себе поблажку, порой не считаясь с моралью. Как и любой другой, Квеллен в юности пропагандировал высоконравственное поведение. Как и почти всем остальным, ему пришлось научиться отказываться от высоких замыслов.

Бом!

Это был предупредительный звон: он кому-то требовался там, в перенаселенной несчастной Аппалаччии. Квеллен не обратил на звон никакого внимания. Он был благодушно настроен и не прервал этот звон, хотя сделать это было очень просто: ответить на вызов.

Бом! Бом! Бом!

Этот звук не раздражал, он просто докучал, тихий и мелодичный, похожий на удары обитого войлоком молоточка по бронзовому диску. Квеллен, как бы не замечал его, продолжал раскачиваться в пневмокресле, наблюдая, как сонные крокодилы плещутся в мутной воде, омывающей его крыльцо.

Бом! Бом!

Через какое-то время звон прекратился. Квеллен пребывал в состоянии радостного покоя, вдыхал сладкий запах растущей вокруг зелени и слушал, как в воздухе жужжат насекомые.

Эти отвратительные насекомые, которыми кишел застывший теплый воздух, были единственным недостатком рая; их непрерывное жужжание слегка досаждало Квеллену. В определенной степени они служили для него символами жизни, которую он вел до того дня, когда был переведен в седьмой разряд.

Только тогда его окружал непрестанный гул людей, кишевших в огромном улье города, и Квеллен ненавидел его. В Аппалаччии, разумеется, и в помине нет настоящих насекомых.

Он поднялся, подошел к ограждению и стал вглядываться в воду. Это был мужчина, совсем недавно достигший средних лет, чуть-чуть выше среднего роста, более худой, чем был когда-то, с буйной каштановой шевелюрой, широким, покрытым испариной лбом и добрыми не то зелеными, не то голубыми глазами. Его тонкие, плотно сжатые губы придавали бы ему решительный вид, если бы не подводил столь неразвитый подбородок.

От нечего делать он бросил в воду камень.

— Возьми! — крикнул он, глядя, как два крокодила бесшумно скользнули по воде в надежде схватить жирный кусок полупережеванного мяса. Но камень утонул, пустив черные пузыри, и крокодилы уплыли. Квеллен рассмеялся.

Хорошо жить здесь, в дебрях тропической Африки. Насекомые, черная грязь, влажный душный воздух. Даже страх разоблачения только поддерживал эту уверенность.

Квеллен принялся перечислять в уме свои блага. «Марок? — подумал он. — Нет, здесь его нет. Так же, как и Колла, Спеннера, Брогга, Ливарда. Никого из них! Но особенно Марока! Главное, что здесь нет его!» Какое это блаженство — бывать здесь и не слышать их зычных голосов, не вздрагивать всякий раз, когда они врываются в его кабинет! Разумеется, безответственно и аморально с его стороны так относиться к своему делу, он стал чем-то вроде современного Раскольникова, попирающего все законы.

Квеллен признавал это. И все же, он часто повторял себе, что живет только один раз, и кому какое дело, что часть своей жизни он проведет по первому разряду?

Только здесь он ощущал подлинную свободу.

И самое лучшее — это быть подальше от Марока, ненавистного соседа по комнате. Не нужно беспокоиться о неубранной посуде, о разбросанных по всей комнате книгах, о его сухом гортанном голосе, когда он говорит по визифону, а Квеллен в это время пытается сосредоточиться.

Нет. Марока здесь нет!

И все же, с печалью подумал Квеллен, того покоя, к которому стремился, устраивая свой новый дом, почему-то он не достиг. Так все в этом мире как только добиваешься желаемого, исчезает что-то важное. Многие годы он терпеливо ждал того дня, когда достигнет седьмого разряда и ему будет положено жить одному. Этот день настал, но он не почувствовал удовлетворения. И поэтому пришлось заиметь для себя кусочек Африки. А теперь даже здесь жизнь превратилась в цепочку тревог и страхов.

Он бросил в воду еще один камень.

Бом!

Глядя, как круги расходятся веером по темной поверхности реки, Квеллен осознал еще раз, что предупреждающий звон раздается на другом конце его дома.

Бом! Бом! Бом!

Охватившее его беспокойство превратилось в дурное предчувствие. Он поднялся с кресла и поспешил к визифону.

Бом!

Бом!

Квеллен включил аппарат, но только звук без изображения. Было совсем нелегко устроить все так, чтобы любой звонок в его дом в Аппалаччии, находящийся на другом конце света, автоматически передавался сюда, в Африку.

— Квеллен, — произнес он, глядя на пустой серый экран.

— Говорит Колл, — послышался сквозь треск голос. — Никак не могу дозвониться до вас. Почему вы не включите изображение, Квеллен?

— Не работает, — ответил Квеллен, надеясь, что ищейка Колл, его непосредственный начальник по Секретариату Преступности, не почувствует ложь в его голосе.

— Побыстрее приходите сюда, Квеллен. Мы со Спеннером имеем для вас нечто срочное. Поняли, Квеллен? Неотложное дело! Связанное с Верховным Правлением. Оно сильно на нас давит.

— Да, сэр. Что-нибудь еще, сэр?

— Нет. Подробности мы изложим вам на месте. Вы должны явиться немедленно! — Колл решительно выключил визифон.

Квеллен в ужасе глядел на пустой экран. Неужели его вызывают на работу, чтобы обсуждить его в высшей степени незаконное, преступное, эгоистичное поведение? Неужели он в конце концов разоблачен? Нет. Нет! Они никак не могли обнаружить это. Это невозможно. Он все предусмотрел.

А что если они все-таки раскрыли его тайну? С чего бы это Коллу так срочно вызывать его, да еще таким приказным тоном? Несмотря на кондиционирование, которое спасало от невыносимой жары Конго, Квеллена прошиб пот.

Его переведут назад, в восьмой разряд, как только это обнаружится. Или, что еще более вероятно, отбросят еще ниже, куда-нибудь в двенадцатый или даже тринадцатый разряд. А это значит, что с надеждой на продвижение придется расстаться. И остаток жизни ему придется провести в каморке с двумя или тремя чужими людьми, с самыми надоедливыми и неприятными субъектами, которых только сумеет отыскать для него компьютер.

Квеллен принялся успокаивать себя. Возможно, он напрасно тревожится.

Колл сказал, что дело связано с Верховным Правлением, не так ли? Директива свыше, а не частное дело. Когда его разоблачат, за ним никто не будет посылать. В этом Квеллен был уверен. За ним просто придут! Значит, это действительно связано с его работой. На мгновение перед его мысленным взором предстали члены Верховного Правления, загадочные трехметровые полубоги, снизошедшие до того, чтобы в своих непостижимых деяниях забросить докладную в адрес Колла.

Квеллен посмотрел на нависшие над водой тяжелые ветви деревьев, на листьях которых еще блестели капли утреннего дождя. Не без сожаления обвел взглядом две просторные комнаты, роскошное крыльцо, раскинувшуюся перед ним местность. Каждый раз, когда он покидал этот дом, у него возникало такое ощущение, что он сюда не вернется. На какое-то мгновение мысль о том, что он может все это навсегда потерять, почти примирила его с жужжанием мух. Он бросил прощальный взгляд на реку и шагнул к стасису.

Фиолетовое поле окутало его и засосало в машину, которая тут же поглотила его. Спрятанные силовые генераторы стасиса были напрямую связаны с центральным генератором, который, никогда не останавливаясь, вращался на дне Атлантического океана, вырабатывая тета-волны, способствующие стасис-транспортировке. Что такое тета-волны, Квеллен не знал. Он едва мог объяснить принцип электричества, хотя оно и существовало задолго до его рождения. Он принимал его, как должное и так же относился к стасис-полю.

Если случится хоть малейший сбой в работе устройства, то атомы, на которые расщеплялось тело Квеллена, будут заброшены куда-нибудь на край Вселенной и, возможно, будут разбросаны там или соединятся в ином порядке, но о подобном никто не задумывался.

Аппаратура действовала мгновенно: она перебросила тело Квеллена через полпланеты и воссоздала на новом месте и столь же быстро вдохнула жизнь в его нервную систему.

Никто не задумывался над тем, как происходит стасис-транспортировка. Ею просто пользовались. Другие способы перемещения могли вызвать физические и нравственные страдания.

Квеллен возник в крохотной квартирке для граждан Аппалаччии седьмого разряда, где, как все считали, он проживал. Его ждало несколько писем. Он быстро просмотрел их — главным образом крикливые рекламы, и только одна из бумажек оказалась запиской от его сестры, Хелейн, которая заходила к нему в его отсутствие. Квеллен почувствовал какую-то вину. Хелейн и ее муж были пролетариями, сломленными суровой реальностью. Он часто жалел о том, что ничего не может для них сделать. И чем больше их преследовали неудачи, тем больше его мучила совесть. Но чем, собственно, он мог им помочь? И он предпочитал оставаться в стороне.

Быстрыми, хорошо заученными движениями он сбросил свою одежду для отдыха и облачился в жесткую рабочую форму, снял с двери табличку «Не беспокоить». Таким вот образом он превращался из Джо Квеллена, владельца незаконного укромного гнездышка в самой глуши одного из секретных африканских заповедников, в Джозефа Квеллена, чиновника Уголовного Департамента, непоколебимого поборника законности и правопорядка.

Лифт вынес его на расположенную на десятом этаже посадочную площадку монорельсовой дороги. Стасис-транспортировка в черте города была технически невозможна, и Квеллен очень сожалел об этом.

К рампе скользнул один из вагончиков. Квеллен смело окунулся в тесноту, создаваемую плотно прижавшимися друг к другу людьми, всем своим телом ощущая мощь машины, которая несла его из здания в центр города, к Коллу.

Здание Уголовного Департамента считалось шедевром архитектуры, по крайней мере, так утверждали работники Департамента. Восемьдесят этажей, увенчанные башнями со шпилями. Темно-красные стены, поверхность которых была выполнена под песчаник, сверкали, как маяк, когда освещались снаружи.

Здание имело корни. Квеллен не знал точно, сколько у здания подземных этажей, и подозревал, что этого не знает никто, кроме разве что некоторых членов Верховного Правления. Двадцать подземных этажей занимал вычислительный центр, под ним располагался архив, более глубокие восемь этажей были отведены под помещения для допросов. Все это Квеллену было известно. Некоторые говорили, что существовал еще один компьютер, занимавший еще сорок этажей под помещениями для допросов, были и такие, которые утверждали, что именно этот вычислительный центр настоящий, а тот, что размещался выше, служил украшением и прикрытием. Может быть. Квеллен не пытался узнавать слишком много. Насколько ему самому было известно, Верховное Правление заседало на секретных совещаниях на глубине ста этажей от уровня поверхности, на которой стояло это самое здание. Он старался не заострять внимания на этом, чтобы не возбуждать любопытство других и тем самым как-то сдерживать свое собственное.

Мелкие канцелярские служащие уважительно кивали Квеллену, когда тот проходил между тесными рядами их столов. Он снисходительно улыбался. Его седьмой разряд позволял ему так относиться к людям четырнадцатого-пятнадцатого разрядов. Парень же, который выбирал бумаги из корзин, имел, наверное, двадцатый. Для этих людей он был человеком очень высокого положения, по сути доверенным лицом приближенных к Верховному Правлению, личным приятелем самих Дантона и Клуфмана. На самом же деле он только один раз, и то мельком, видел Дантона, и даже не был уверен в этом на все сто процентов. Что же касается Клуфмана, то Квеллен серьезно сомневался, существует ли тот на самом деле.

Энергично взявшись за дверную ручку, Квеллен выждал, пока сканирующее устройство идентифицирует его личность. Дверь во внутреннее помещение отворилась. Он вошел и увидел сгорбившихся над столом людей. Маленький остроносый Мартин Колл, похожий на какого-то гигантского грызуна, сидел лицом к двери и просматривал пачку мини-карточек. Леон Спеннер, другой начальник Квеллена, расположился напротив него за полированным столом, нагнув свою бычью шею над еще большей кипой докладных записок. Как только Квеллен вошел в комнату, Колл протянул руку к стене и быстрым нервным движением переключил подачу кислорода на троих вместо двоих.

— Весьма подзадержались, Джозеф, — проговорил он, не поднимая головы.

Квеллен вспыхнул от возмущения. У Колла были седые волосы, серое лицо и такая же сумрачная душа. Квеллен страстно ненавидел этого человека.

— Простите, — сказал он. — Мне нужно было переодеться. У меня ведь сегодня выходной.

— Чем бы мы ни занимались, это ничего не изменит, — громко буркнул Спеннер, будто никто не вошел и ничего не говорил. — Что случилось, то случилось, и все, что мы знаем, уже ничего не изменит. Понимаете? От этого мне хочется крушить все подряд! Бить и ломать!

— Садитесь, Квеллен, — небрежно бросил Колл и повернулся к Спеннеру, огромному мужчине с изборожденным морщинами лбом и крупными чертами лица.

— Я считал, что с этим мы уже давно покончили, — сказал он. — Учтите, если мы вмешаемся, все окончательно перепутается. При необходимости покрыть почти пятьсот лет, мы перевернем вверх тормашками всю структуру. Это же абсолютно ясно.

У Квеллена вырвался тихий вздох облегчения. О чем бы сейчас ни шла речь, ясно одно: о незаконном африканском убежище пока никто не знает.

Судя по всему, они говорили о перебежчиках во времени, так называемых прыгунах. Хорошо! Теперь, когда он перестал бояться унизительного наказания и обрел ясность ума, он смог внимательнее посмотреть на своих начальников. Они, очевидно, спорили уже довольно долго. Колл обладал глубоким умом, он был человеком подвижного, нервного типа и, подобно птицам, все время находился в движении. У Спеннера же было больше власти.

Поговаривали даже о его связях в самых высоких сферах, вплоть до Верховных.

— Ладно, Колл, — хмыкнул Спеннер. — Я даже допускаю, что это перепутает прошлое. Так вполне может произойти.

— Ну что ж, это уже что-то, — кивнул коротышка.

— Не перебивай меня. И все же я думаю, что мы должны положить этому конец. Мы не в состоянии изменить то, что уже сделано, но мы можем резко сократить это в текущем году. По сути дела, даже обязаны!

Колл бросил злобный взгляд в сторону Спеннера. Квеллен понял, что его присутствие было единственной причиной, по которой Колл сдерживает свой гнев. Они изрыгали бы друг на друга проклятия, не окажись сейчас в комнате такая мелкая сошка, как Квеллен.

— Почему, Спеннер, почему? — настаивал Колл тоном, который считал для себя умеренным. — Если мы оставим процесс без изменения, то сохраним все, как оно есть. Четыре тысячи ушли в восемьдесят шестом, девять тысяч в восемьдесят седьмом, пятьдесят тысяч в восемьдесят восьмом. И когда мы получим данные за прошлый год, то уверен, что цифры будут еще выше.

Смотрите — вот здесь говорится, что в первые восемьдесят лет число прыгунов превысило миллион, и после этого цифры продолжали расти.

Подумайте о населении, которое мы теряем! Это же замечательно! Мы просто не можем позволить этим людям оставаться здесь, тем более, если можем от них избавиться. К тому же история говорит о том, что мы действительно от них избавились.

— Из истории также известно, что они перестали возвращаться в прошлое после 2491 года, а значит мы перехватили их в следующем году, — заметил Спеннер. — То есть перехватим их в следующем году. Это предопределено. У нас нет выбора, мы можем только повиноваться. Прошлое — это закрытая книга.

— Серьезно? — смех Колла был похож на отрывистый лай. — А что будет, если мы не сделаем этого? Если прыгуны не перестанут возвращаться назад?

— Но ведь этого пока что не произошло. Мы знаем это. Все прыгуны, которые достигли прошлого, сделали это за 2486–2491 годы. Есть документы, — упрямо держался за свое Спеннер.

— Документы могут быть фальшивыми.

— Верховное Правление хочет, чтобы это перемещение прекратилось. Почему я должен с вами спорить, Колл? Вы можете проигнорировать историю, это ваше личное дело, но проигнорировать заодно и Их мнение? На это у нас нет никакого права!

— Но очистить мир от миллионов пролетариев…

Спеннер что-то буркнул под нос и еще сильнее сжал мини-карточки, которые держал в руках. Квеллен, чувствуя себя здесь лишним, переводил взгляд с одного начальника на другого.

— Ладно, — успокоился Спеннер. — Я согласен с вами, что было бы прекрасно по-прежнему терять всех этих прощелыг. Даже несмотря на то, что, как нам кажется, эти потери должны вот-вот прекратиться. Вы утверждаете, что все это должно продолжаться, иначе может измениться прошлое. Я придерживаюсь противоположного мнения. Но пусть будет по-вашему. Я не собираюсь спорить с вами, поскольку уверен в вашей компетентности. Более того, вы считаете, что это неплохая возможность уменьшить численность населения. И здесь я согласен с вами, Колл. Мне перенаселенность тоже не по душе, как и вам. И я признаю, что ныне сложилась довольно нелепая ситуация. Но задумайтесь вот над чем: нас водят за нос, ибо тот, кто заправляет этими путешествиями у нас за спиной, нарушает законы, совершает преступление против этики и так далее. Поэтому, этого типа необходимо, слышите, необходимо остановить. Как вы смотрите на это, Квеллен? Ведь в конце концов за это скорее всего должен был бы отвечать ваш отдел, не так ли?

Неожиданное обращение к нему как бы встряхнуло Квеллена. Он все еще не знал, какую позицию занять в этом споре, к тому же у него не было четкого представления о предмете этого спора. Он кисло улыбнулся и покачал головой.

— У вас еще не сложилось собственное мнение? — уничтожающим тоном спросил Колл.

Квеллен посмотрел поверх голов сидящих за столом. Он не мог смотреть прямо в жесткие бесцветные глаза Колла, и поэтому остановил свой взор на каком-то пятне дальней стены и продолжал молчать.

— Значит, нет мнения, а Квеллен? Это очень плохо. И говорит не в вашу пользу, учтите это.

Квеллен едва сумел унять дрожь.

— Боюсь, что я не в курсе последних данных в отношении прыгунов во времени, сэр. Как вы знаете, я был очень занят некоторыми проектами, которые…

Язык его стал заплетаться, он почувствовал себя полным дураком. Должно быть, его помощникам лучше известно о сложившейся ситуации. О боже! Почему же тогда он не удосужился проверить, чем занимается Брогг. Но разве можно объять необъятное? Такие мысли вихрем пронеслись в голове Квеллена, но его лицо продолжало хранить маску невозмутимости.

— Вам известно, что тысячи пролетариев исчезли неизвестно куда с начала года, Квеллен? — повысил голос Колл.

— Нет, сэр. Ах, я имею ввиду, разумеется, сэр. Безусловно. Только вот у нас не было возможности по-настоящему предпринять какие-то эффективные действия.

Никчемность собственных слов напугала его. «Очень неубедительно, Квеллен, очень неубедительно, — подумал он. — Разумеется, вам ничего не известно об этом, если вы проводите все свое свободное время в самом прелестном уголке земного шара, по ту сторону океана. Но ведь Стенли Броггу, по-видимому, известны малейшие подробности. Ему нельзя отказать в добросовестности».

— Ну, так куда же, по-вашему, они подевались? — продолжал Колл. — Может быть, вы думаете, что они все попрыгали в стасис-кабины и разбежались кто куда в поисках работы? Может быть, в Африку?

Колкость была явно отравленной. Квеллен едва не потерял сознание, но к счастью до него быстро дошло, что Колл спросил наугад. Поэтому он огромным усилием воли сдержал свои эмоции и спокойно ответил:

— Понятия не имею, сэр.

— Значит, вы очень плохо читали учебники истории, Квеллен! Подумайте, какое наиболее значительное событие произошло за последние пять столетий?

Квеллен постарался сосредоточиться. Что же произошло в мире неординарного? Дружеское соглашение между великими державами? Приход к власти Верховного Правления? Исчезновение государств? Открытие стасис-поля? Он ненавидел Колла за то, что тот экзаменует его сейчас, как тупого школьника. Квеллен знал, что каким бы глупым он ни казался, когда его вытаскивали на «ковер», на самом-то деле он отнюдь не дурак, он достаточно компетентен. Но вечный страх быть жестоко наказанным за тайное преступление делал его чрезвычайно уязвимым. Он почувствовал, как покрывается холодным потом.

— Не уверен, что собственно вы имеете ввиду, сэр?

Колл почти оскорбительным жестом доброжелательности, небрежно повернул переключатель, добавляя кислород. В комнату с шипением ворвалась струя свежего воздуха.

— Тогда я скажу вам, — усмехнулся Колл. — Это прибытие прыгунов. А сейчас как раз та эпоха, откуда они появились.

— Разумеется, — согласился Квеллен. Все знали о прыгунах, и теперь ему было досадно, что он сам не предложил Коллу столь очевидный ответ.

— Кто-то изобрел путешествие во времени в прошлые годы, — вступил в разговор Спеннер. — Он перекачивает прыгунов в прошлое. Уже ушли тысячи безработных пролетариев, и если мы его не поймаем в ближайшее время, он затопит прошлое шатающимися сейчас по стране рабочими.

— Вот как? А я о чем толкую? — встрепенулся Колл. — Нам известно, что они уже прибыли туда. Так гласят книги по истории. Теперь мы можем сидеть сложа руки, позволяя этому парню разбрасывать наши отбросы по всем предыдущим столетиям.

Спеннер повернулся лицом к Квеллену.

— Ваше мнение? — требовательно произнес он. — Следует ли нам выполнить распоряжение Верховного Правления, обложить этого парня и приостановить уход прыгунов? Или сделать так, как предлагает Колл, и пусть все продолжается. А это значит, что мы не только не повинуемся власти, но и проигнорируем историю?

— Мне нужно время, чтобы изучить вопрос, — осторожно выговорил Квеллен.

Ему меньше всего хотелось соглашаться с одним из своих начальников, тем самым противореча другому.

— Позвольте мне направить вас по верному пути, — сказал Спеннер, искоса глядя на Колла. — Мы получили инструкции непосредственно от Верховного Правления и бесполезно их оспаривать. Как прекрасно известно Коллу, сам Клуфман интересуется этим вопросом. Наша задача — определить, где находится узел незаконной деятельности, связанной с путешествиями во времени, и взять его под контроль государства. Если вы, Колл, возражаете, то вам лучше всего апеллировать к Верховному Правлению.

— У меня нет возражений, — нахмурился Колл. — Квеллен?

— Что, сэр? — съежившись, промямлил Квеллен.

— Вы слышали, что сказал мистер Спеннер. Приступайте, и как можно быстрее. Выследите этого парня, который переправляет прыгунов, и уберите его, но только после того, как выведаете его тайну. Верховное Правление должно контролировать все, что происходит. И приостановить противозаконную деятельность. Понимаете? Это все поручается вам, Квеллен!

С этим его и отпустили.

2

Норман Помрат холодно посмотрел на свою жену:

— Когда же твой брат сделает хоть что-нибудь для нас, Хелейн?

— Я же тебе сказала. Он не может!

— Или не хочет?

— Не может. Ты думаешь, он всесилен? И, будь добр, не мешай мне. Я хочу принять душ.

— По крайней мере, ты вежлива, — проворчал Помрат. — Благодарю за эту маленькую любезность.

Он отошел в сторону. Сохранив в себе остатки стыдливости, он не стал смотреть, как жена снимает зеленую блузку. Она скомкала одежду, швырнула ее в сторону и ступила под молекулярный душ. Поскольку она стояла к нему спиной, он позволил себе посмотреть на нее. «Скромность — очень важная штука, — отметил про себя Помрат. — Даже если женат одиннадцать лет, нужно дать другому возможность ощутить хоть какое-то уединение в этих вонючих однокомнатных. Иначе можно совсем спятить». Он грыз ногти и время от времени украдкой поглядывал на тощие ягодицы своей супруги.

Воздух в квартире Помратов был затхлым, но Норман не осмеливался пустить кислород. Он уже выбрал недельный лимит, и если нажмет на кнопку, то компьютер коммуникационных услуг где-то глубоко под землей выскажется весьма неприятно по его адресу. А именно сейчас Помрат был не в состоянии выслушивать всю эту чушь. Его нервы вообще были напряжены до предела. У него четырнадцатый разряд, что само по себе уже плохо, и он сидит без работы вот уже три месяца, что еще хуже, а у его зятя — седьмой разряд.

Именно это по-настоящему и грызло его. Ну что в общем-то хорошего сделал для него Джо Квеллен? Этот гнусный тип ни разу даже не зашел к ним. Так и уклоняется от семейных обязанностей.

Хелейн закончила принимать молекулярный душ. Только тем, кто обладал десятым разрядом и выше для очистки тела, разрешалось пользоваться водой.

Поскольку большая часть населения планеты имела одиннадцатый разряд и ниже, то если бы не молекулярные ванны, то вонь от планеты разносилась бы по доброй половине Галактики. Раздеваешься, становишься перед соплом, и ультразвуковые волны, искусно отделяя грязь от живой кожи, создают приятную иллюзию того, что ты чист.

Помрат не отвел взгляд, когда в поле его зрения появилось белое тело Хелейн. Она натянула на себя блузку. Когда-то, он еще помнил то время, ее тело казалось ему роскошным и пышным. Тогда он был намного моложе. Потом он заметил, что она понемногу теряет вес. Теперь же она была просто худой.

Временами, особенно по ночам, он вообще не воспринимал ее как женщину.

Он соскользнул в пенопластовую люльку, расположенную вдоль одной из стен без окон, и спросил:

— Когда ребята будут дома?

— Через пятнадцать минут. Вот почему я приняла душ сейчас. Ты остаешься здесь, Норм?

— Я ухожу через пятнадцать минут.

— Во Дворец Грез?

Он хмуро посмотрел на нее. Его лицо, измятое и потрепанное неудачами, всегда казалось сердитым.

— Нет, — возразил он. — Не во Дворец Грез. К машине, дающей работу.

— Но ведь ты же знаешь, что машина свяжется с тобой прямо здесь, как только появится хоть какая-нибудь работа для тебя! Так что вовсе необязательно…

— Я хочу быть там! — с ледяным упорством сказал он. — Не хочу, чтобы приходили за мной. Я пойду к машине, а потом отправлюсь во Дворец Грез, чтобы отпраздновать удачу или утопить свои горести.

— Понимаю…

— Черт тебя побери, Хелейн, почему ты не отделяешься от меня? Разве это моя вина, что у меня нет работы? У меня высокий уровень мастерства. Мне положено работать. Но есть какая-то нелепая вселенская несправедливость в том, что я сижу без дела.

Она хрипло рассмеялась. В ее голосе появились жесткие нотки, особенно это стало заметно в последние годы.

— У тебя была работа ровно двадцать три недели за последние одиннадцать лет, — напомнила она своему мужу. — Все остальное время мы живем на пособие. Ты выбился из двадцатого разряда в четырнадцатый и застрял в нем на долгие годы. Мне уже кажется, что это навсегда, что стены этой чертовой квартиры превратились в решетку клетки, где нам суждено провести остаток своих дней. О боже! Если бы ты знал, что у меня на душе. Когда я вижу в этой чертовой клетке еще и двоих наших детей, мной иногда овладевает страстное желание оторвать у них головки и…

— Хелейн, — спокойно произнес Помрат. — Сейчас же прекрати!

К его немалому удивлению, она замолчала. Затем заговорила более спокойно:

— Извини, Норм. Ты не виноват в том, что пролетарий. Просто есть столько разных работ… Даже с твоим мастерством…

— Да, понимаю.

— Я не собираюсь скулить, Норм. Я люблю тебя, ты знаешь это. Как говорят, таким, какой ты есть — и хорошим, и плохим.

— Конечно, Хелейн. Все обстоит именно так.

— Может быть, на этот раз я тоже пойду с тобой во Дворец Грез? Позволь мне дать наставления детям и…

Он покачал головой. Это неожиданное проявление обожания было очень трогательным, но он пресытился, видя Хелейн и днем, и ночью. Ему не хотелось, чтобы она следовала за ним туда, где он может получить свои жалкие удовольствия.

— В другой раз, дорогая, — быстро ответил он. — Помнишь, мне сначала нужно потолкаться у машины, дающей работу. Лучше оставайся здесь. Зайди в гости к Бет Виснек или кому-нибудь еще.

— Ее мужа все еще нет.

— Кого? Виснека? Разве его еще не выследили?

— Предполагают, что он, как бы это лучше сказать, совершил прыжок. Его искали телевектором и другими какими-то способами. Но все было напрасно.

Никаких следов. Он исчез по-настоящему!

— И ты веришь в этот бред относительно прыжков? — поднял брови Помрат.

— А почему бы и нет?

— Путешествие во времени? Но ведь это бессмысленно, то есть исходя из телеологии, если начать выворачивать мир наизнанку, если спутать направленность, в которой происходят события, Хелейн, я имею ввиду…

Она громко рассмеялась.

— Записи говорят, что такое происходит, Норм! Дело расследует Верховное Правление. Этим занимается как раз отдел, в котором работает Джо. Норм, как ты можешь говорить о том, что нет перебежчиков во времени, если люди каждый день куда-то исчезают? Когда Бад Виснек с соседнего яруса…

— Нет никаких доказательств, что он совершил это!

— А куда же он тогда подевался?

— Может быть, сбежал в Антарктиду. А может быть, в Польшу. Хотя нельзя исключить и Марс. Учти, твой хваленый телевектор может ошибаться, как и любой другой прибор. Я не верю, Хелейн, в путешествия во времени. Это невозможно. Это какие-то сказки.

Он закашлялся. Что-то в последнее время он стал слишком громко разговаривать. Он подумал о Баде Виснеке, невысоком, лысом, с вечной щетиной на щеках. Неужели тот на самом деле совершил прыжок и исчез где-нибудь в 1999 году?

Некоторое время супруги Помрат как-то неловко глядели друг на друга.

Затем Хелейн сказала:

— Ответь мне на один вопрос, Норм. Так, отвлеченно. Представь: ты сейчас выйдешь на улицу, к тебе подойдет человек и скажет, что он занимается перемещением людей во времени и что если ты хочешь отделаться от всего этого… Что бы ты ему ответил?

Помрат задумался.

— Я отказался бы! Разве это честно — бросать жену и детей? Пусть это хорошо для Бада Виснека, но я не смогу уклониться от своих обязанностей, Хелейн.

Ее серо-голубые глаза вспыхнули, на губах заиграла улыбка, как будто она хотела сказать: «Не делай из меня дурочку!» — Сказано очень благородно, Норм. — произнесла она. — Но мне кажется, что ты точно так же исчез бы, предложи тебе кто-нибудь подобное.

— Можешь думать все, что тебе заблагорассудится. Поскольку это всего-навсего фантазия, это не имеет ровно никакого значения. А теперь я хочу заглянуть в бюро трудоустройства. Попробую еще раз потолкаться у машины. Кто знает? Может быть, мне уже выпал седьмой разряд, как у Джо?

— Может быть, — усмехнулась Хелейн. — Когда ты вернешься?

— Поздно.

— Норм, не задерживайся во Дворце Грез. Я так волнуюсь, когда ты накачиваешься этой дрянью.

— Я — народ, — он поднял палец вверх. — Мне нужем мой опиум!

Помрат толкнул ладонью дверь, которая тут же со скрежетом отворилась, и вышел. Коридор был тускло освещен. Чертыхаясь, Норман стал пробираться к лифту. В коридорах домов, где живут счастливые обладатели седьмого разряда, освещение совершенно иное. Он бывал в гостях у Джо Квеллена.

Правда, не часто. Его зять не якшался с пролетариями, даже если это его ближайшие родственники. Но он видел, как чертовски хорошо живется Квеллену. А кто он есть, если задуматься? Что он умеет делать? Ведь он всего-навсего бюрократ, бумагомаратель! Его запросто, да еще и с большим успехом, мог заменить любой компьютер. Но тем не менее у Джо были работа, положение, а у него, Помрата, нет.

Он хмуро посмотрел на свое искаженное отражение в отполированном каркасе двери лифта. Он был коренастым, широкоплечим мужчиной, которому только-только перевалило за сорок, с густыми бровями и усталыми печальными глазами. В этом своеобразном зеркале он выглядел старше, так как кривое изображение показывало складки под подбородком. «Дайте мне только время», — подумал он, шагнул в овал лифта и помчался к нижнему ярусу огромного жилого комплекса.

«Я делаю свой выбор по доброй воле, — оправдывался он перед собой. Я женился на соблазнительной Хелейн Квеллен. У меня есть разрешение на двоих детей. Я выбрал себе профессию по душе. И вот я прозябаю в одной комнате на четверых. Я не смотрю на свою тощую жену, когда она голая, потому что щажу свои нервы. Квота кислорода давно выбрана. Я отправляюсь тыкать кнопки трудоустраивающей машины, заранее зная, что она ответит, и мне остается только бросить несколько мелких монет в автомат во Дворце Грез и…» Помрат задумался, как все-таки он поступит, если какой-нибудь агент этих прыгунов во времени подойдет к нему и предложит билет в более спокойное вчера. Поступит ли он так же, как и Бад Виснек, ухватившись за столь соблазнительную возможность?

«Все это чепуха, — напомнил себе Помрат. — Такой возможности нет.

Прыгуны во времени — плод воображения. Обман, увековеченный Верховным Правлением! Нельзя отправиться в прошлое. Все, что можно сделать — это медленно двигаться вперед… Но если такое все же возможно, то куда на самом деле отправился Бад Виснек?»

Когда входная дверь закрылась, и Хелейн осталась одна, она устало опустилась на край стола, расположенного посреди комнаты, и больно закусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

«Он даже не замечал меня, — думала она. — Я принимала душ прямо перед ним, а он меня даже не замечал».

На самом же деле, и Хелейн вынуждена была это признать, это было неправдой. Она следила за своим отражением в медной настенной плите, которая заменяла им окно, и видела, как он украдкой поглядывает на ее тело. А затем, когда она голая пересекла комнату, чтобы взять одежду, он снова посмотрел на нее.

Но остался равнодушным! И это было важнее всего! Если бы он ощутил хотя бы искру вожделения к ней, то наверняка показал бы это. Лаской, улыбкой, быстрым движением руки к кнопке, которая откидывала встроенную в стену кровать… А он смотрел на ее тело, и ему было все равно. Хелейн страдала от этого больше, чем от всего остального.

Ей почти тридцать семь. Разве она так стара? Впереди у нее по статистике еще лет семьдесят-восемьдесят жизни. И все же она ощущала себя женщиной средних лет. За последнее время она сильно похудела, и теперь ее ягодицы скорее напоминали лопатки нескладного подростка. Она больше уже не носила платьев с глубоким вырезом на груди. Она понимала, что перестала возбуждать своего мужа, и это было больнее всего.

Неужели это правда, что Верховное Правление принимает специальные антисексуальные меры? Что, по распоряжению Дантона, мужчины должны пользоваться таблетками, вызывающими импотенцию, а женщины получают средства, снижающие чувствительность? Об этом шептались женщины. Ноэль Колмек говорила, что ей это рассказал компьютер в прачечной. Нужно верить тому, что говорит компьютер, не так ли? По-видимому, в машину заложена информация непосредственно от самого Верховного Правления.

Но ведь это нелепо. Хелейн не была семи пядей во лбу, но и в здравом смысле ей нельзя отказать. Зачем это Верховному Правлению контролировать половое влечение? Уж во всяком случае не затем, чтобы следить за рождаемостью. Рождаемость контролируется более гуманным способом, вмешательством в оплодотворение, а не в потенцию. Двое детей на каждую женатую пару, вот как это делается. Если бы разрешали иметь только одного ребенка, то, возможно, проблема перенаселенности была бы давно решена, но к несчастью существовали влиятельные группировки, которые настаивали на сохранении семей с двумя детьми и перед которыми вынуждено было пасовать даже Верховное Правление. Поэтому численность населения поддерживалась на одном уровне и даже слегка уменьшалась, ведь всегда находились холостяки, вроде Джо, брата Хелейн, и пары, которые не хотели иметь детей.

Так что, раз уж рождаемость контролировалась, то было нелогичным со стороны Верховного Правления заниматься снижением потенции. Секс был любимым занятием пролетариата. Ведь чтобы наслаждаться сексом, не нужно иметь работу. Он помогал убить время. Хелейн решила, что слухи, которые до нее доходили, были сущей ерундой. Кроме того, она сомневалась, что компьютер в прачечной мог что-либо сказать Ноэль Колмек по этому вопросу.

С чего бы это вообще компьютеру разговаривать с Ноэль Колмек? Ведь она всего-навсего дурочка-хохотушка.

Разумеется, со всей определенностью ничего нельзя утверждать. Верховные Правители отличались хитростью. Взять хотя бы, например, этих прыгунов во времени! Интересно, задумалась Хелейн, есть ли во всех этих разговорах какая-то доля истины? Существуют, конечно, документы, подтверждающие прибытие перебежчиков в предыдущих столетиях. А если это всего лишь подделки, помещенные в книге по истории, чтобы все запутать? Что здесь правда, а что вымысел?

Хелейн вздохнула и спросила:

— Который час?

— Без десяти минут три, — тихо ответили вмонтированные в ухо часы.

Скоро придут из школы дети. Малышу Джозефу было семь, Марине — девять лет. Они еще невинны, насколько могут быть невинными дети, вынужденные все время проводить в одной комнате с родителями.

Хелейн повернулась к пищевому автомату и яростным нажатием кнопок запрограммировала его на дневную закуску. Едва она покончила с этим, как появились дети. Они весело поздоровались с ней. Хелейн пожала плечами.

— Садитесь обедать, — сказала она.

Джозеф одарил ее ангельской улыбкой:

— Сегодня в школе мы видели Клуфмана, он совсем такой, как наш папа.

— Разумеется, — кивнула Хелейн. — Вы ведь знаете, что у Верховного Правления нет ничего важнее посещения школьных классов. А Клуфман похож на нашего папу потому… — она прикусила язык, так как уже собиралась сказать какую-нибудь ложь, а Джозеф все воспринимал буквально. Он повторил бы в школе ее слова, и уже на следующий день в доме появился бы следователь, допытывающийся, почему это семья Помрата, имеющего четырнадцатый разряд, утверждает, что состоит в родстве с одним из Верховных.

— Только на самом деле это не был Клуфман, — вмешалась в разговор Марина. — Он не приходил, нам показывали его портрет. — Она подтолкнула брата. — Клуфман не зайдет к тебе в класс, глупенький. Он очень занят!

— Марина права, — подтвердила эти слова мать. — Послушайте, дети. Я запрограммировала ваш день. Ешьте, а затем сразу же садитесь за уроки.

— А где папа? — спросил Джозеф.

— Он вышел повозиться с машиной по трудоустройству.

— Он получит сегодня работу? — допытывалась Марина.

— Трудно сказать, — уклончиво улыбнулась Хелейн. — Значит так, еште и за уроки. А я пойду в гости к миссис Виснек.

Дети принялись за обед. Хелейн вышла и поднялась этажом выше в квартиру Виснеков. Дверь сообщила, что Бет дома, Хелейн объяснила, кто она, и ее пропустили внутрь. Бет Виснек молча кивнула ей. Она выглядела ужасно уставшей. Это была невысокая женщина, чуть больше сорока лет, с темными доверчивыми глазами и тускло-зелеными волосами, туго завязанными сзади. Ее двое детей, обычные мальчик и девочка, обедали за столом, сидя спинами к двери.

— Что новенького? — спросила Хелейн.

— Ничего. Ничего. Он пропал, Хелейн. Они не хотят признать это, но он совершил прыжок и больше уже никогда не переступит порог этой квартиры. Я теперь вдова.

— А что дали поиски с помощью телевектора?

Миссис Виснек пожала плечами.

— По закону его можно использовать восемь дней. Вот и все. Они просмотрели зарегистрированный список перебежчиков, но никто по фамилии Виснек в нем не числился. Разумеется, это ничего не значит. Очень немногие из них, прибывая в прошлое, называют свое подлинное имя А у первых перебежчиков нет даже запротоколированных описаний внешности. Так что трудно что-либо доказать. Но он исчез. На следующей неделе я подаю заявление о начислении мне пенсии.

Всем сердцем Хелейн была с Бет. Здесь, в квартире гражданина четырнадцатого разряда, жизнь была малопривлекательной, но, по крайней мере, во время стресса можно было найти утешение в своей семье. Теперь же Бет лишена и этой возможности. Ее муж показал ей нос и исчез в прошлом.

«Прощай, Бет, прощайте, детки, прощай, паршивый двадцать пятый век», возможно, говорил он, отправляясь в путешествие во времени. «Трус!» — подумала Хелейн. — «Спасовал перед ответственностью! И кто же теперь возьмет в жены Бет Виснек?» — Мне так тебя жалко, — пробормотала она вслух.

— Не надо. У тебя тоже будут неприятности. Скоро все мужики сбегут. Вот увидишь. Норм тоже. Все они болтают о высоких обязанностях перед обществом, а потом убегают. Бад клялся, что ни за что не покинет меня. Но у него, понимаешь ли, не было работы более двух лет, хоть он и отмечался каждую неделю, и он не смог больше выносить этого. Поэтому-то он и исчез.

Хелейн не понравился намек на то, что и ее собственный муж вот-вот начнет отмечаться. Со стороны Бет было нетактично говорить об этом, несмотря на постигшее ее горе. «Ведь в конце-то концов, — подумала Хелейн, — я зашла к ней, чтобы чисто по-дружески утешить. А она просто завидует мне».

И, похоже, Бет это поняла.

— Садись, — сказала она уже немного мягче. — Отдохни. Поговори со мной.

Я едва понимаю, что на самом деле происходит вокруг, с того самого вечера, когда Бад не вернулся домой. Я искренне желаю тебе не испытать такой пытки.

— Ты не должна терять надежды, — ласково произнесла Хелейн.

Пустые слова. Хелейн понимала это. Бет Виснек тоже.

«Попробую поговорить со своим братом Джо, — подумала Хелейн. — Навещу его снова. Может быть, ему удастся что-нибудь сделать для Бет. У него ведь седьмой разряд. Он важная персона!» Она успокаивающе обняла миссис Виснек. А в голове неустанно стучала мысль: «Боже, я не хочу, чтобы Норм стал перебежчиком!»

3

Квеллен был рад улизнуть от Колла и Спеннера. Оказавшись снова в своем кабинете, за своим небольшим, но личным, письменным столом, Квеллен мог снова ощутить свое положение. Он был чем-то большим, чей какой-то там лакей, несмотря на все попытки Колла помыкать им.

Он позвонил Броггу и Ливарду, и оба зама явились к нему в кабинет почти мгновенно.

— Рады снова видеть вас, — кисло произнес Стенли Брогг. Он был мрачноватым крупным мужчиной, с массивным лицом и толстыми волосатыми пальцами. Квеллен кивнул ему и протянул руку, чтобы открыть заслонку подачи кислорода, при этом он попытался принять покровительственный вид, который напустил на себя пятнадцать минут назад Колл, производя точно такие же манипуляции. Брогг напуган не был. У него был только девятый разряд, но он обладал властью над Квелленом, и они оба понимали это.

Ливард тоже не выглядел напуганным, но совсем по иным причинам. Он просто не обращал внимания на столь мелкие уколы судьбы. Он был огромен, как башня, бледен, как смерть, сдержан, дело свое знал и делал спокойно и методично. Он был не глуп, но подняться выше девятого разряда не мог.

Квеллен внимательно посмотрел на своих помощников. Он не мог вынести пристального взгляда Брогга, ибо тот был единственным, кто знал тайну африканского прибежища начальника. Треть значительного жалованья Квеллена была ценой молчания Брогга. Здоровенный Ливард не знал ничего, но ему было все равно. Он получал распоряжения непосредственно от Брогга, а не от Квеллена, и шантаж не был его специальностью.

— Я полагаю, вы осведомлены, что нам поручено заняться делом об исчезновении пролетариев, — начал Квеллен. — Так называемые прыгуны во времени стали проблемой Уголовного Департамента, как мы и предвидели.

Брогг вытащил толстую пачку мини-карточек.

— По сути дела, я как раз собирался доложить вам о сложившейся ситуации. Верховное Правление весьма интересуется этим. Колл наверняка сказал вам, что к этому причастен сам Клуфман. Я получил свежие статистические данные. За первые четыре месяца этого года исчезли шестьдесят девять тысяч пролетариев.

— Дальше!

— Пожалуйста. — Брогг стал расхаживать по маленькой комнатке, вытирая со щек пот. — Вам известна теория, хотя ее иногда оспаривают. В соответствии с ней прыгуны отправляются приблизительно из нашего времени.

Я составил необходимые кривые. Расскажи, Ливард.

— Статистическое распределение, — начал Ливард, — показывает, что теория верна. Нынешнее исчезновение пролетариев непосредственно связано с историческими данными о появлении так называемых прыгунов в конце двадцатого столетия и в последующие годы.

Брогг показал на толстый том в голубой обложке, лежащий на столе Квеллена.

— Материалы по истории. Я положил их сюда. Они подтверждают мои изыскания. Теория верна.

Квеллен коснулся рукой подбородка и задумался, как можно жить с таким количеством жира на лице, как у Брогга. Этот толстяк обильно потел, и выражение его лица было печальным. Он почти умолял глазами, его, Квеллена, пошире открыть заслонку подачи кислорода. Ощущение главенства принесло ему удовлетворение, и он даже пальцем не шевельнул в сторону заслонки.

Вместо этого Квеллен бодро произнес:

— Все, что вы сделали, просто подтверждает очевидное. Мы знаем, что прыгуны отправляются примерно из нашей эпохи. Первое их появление зафиксировано в 1979 году. Верховное Правление приказывает нам изолировать вектор распределения. Я разработал немедленный курс действий.

— Который был, разумеется, одобрен первым и Спеннером, — дерзко произнес Брогг. Складки под его подбородком подрагивали в такт произносимым словам.

— Вот именно! — с максимально возможным ударением произнес Квеллен. Его рассердило, что Брогг столь легко бросает ему вызов. Колл — да, Спеннер да, а этому жирному положено быть лишь его помощником! Хотя, если сказать честно, этому Броггу слишком много известно о нем такого, о чем не говорят вслух.

— Я хочу, чтобы вы выследили этого ловкача, который переправляет в прошлое перебежчиков. Действуйте в рамках законов, но приостановите эту нелегальную, противоправительственную деятельность. Я хочу, чтобы его поймали прежде, чем он отошлет в прошлое всех наших пролетариев.

— Да, сэр, — непривычно подавленно сказал Брогг. — Мы будем работать над этим. То есть будем продолжать уже начатое расследование. Мы разместили следящие устройства в самых различных слоях. Мы сделали все, что в наших силах, чтобы ухватиться за ниточку. Теперь это только вопрос времени. Может, нескольких дней, а может, недели. Но не больше! Верховное Правление будет довольно.

— Будем надеяться, — отрезал Квеллен и отпустил их.

Он открыл окно и выглянул на улицу. Ему показалось, что он видит удаляющиеся фигуры своих подчиненных, которые проталкивались к транспортной ленте, а затем исчезли в толпе. Отвернувшись, Квеллен протянул руку к заслонке кислорода и с яростным наслаждением полностью открыл ее. Потом откинулся на спинку кресла. Вмонтированные в нее невидимые пальцы стали массировать ему спину. Посмотрел на оставленную ему Броггом книгу и устало потер веки.

Перебежчики!

Это было неизбежным, он знал, что это дело повесят ему. Все странное и необычное всегда поручали ему, все жалкие заговоры против закона и порядка. Четыре года назад это был синдикат по подпольной торговле искусственными органами. Квеллен содрогнулся. Дефектные поджелудочные железы продавали в вонючих переулках, распределяли оставшиеся в тени ловкачи, которые бесшумно перепархивали из одного округа в другой.

Пульсирующие, наполненные кровью сердца, бесконечные мотки поблескивающих внутренностей… А затем банк, где хранилась сперма, и грязное дело, связанное с ее незаконным изъятием. А потом якобы создания из смежной вселенной, которые шныряли по улицам Аппалаччии, щелкая отвратительными красными челюстями и хватали детей мерзкими чешуйчатыми когтями. Квеллен справился со всеми этими делами. Без особого блеска, ибо это не соответствовало его стилю работы, но в достаточной степени умело.

И вот теперь — перебежчики!

Поручение выбило его из колеи. Одно дело — торговля бывшими в употреблении почками или яичниками, совсем другое — нелегальные путешествия во времени. Вся Вселенная как будто слегка пошатнулась от одного только предложения, что такое возможно. И без того плохо, что время неумолимо двигается вперед. Но это доступно человеческому пониманию, пусть хоть и не нравится. А вот назад? Выворачивание наизнанку всех логических связей, отрицание всякой причинности?

Квеллен был человеком рассудительным. Его беспокоили парадоксы передвижения во времени. Гораздо легче, подумал он, ступить в стасис-поле и оставить позади Аппалаччию, вернуться в безмятежное, насыщенное влагой спокойствие африканского прибежища, стряхнуть с себя бремя ответственности. Он переборол подкрадывающуюся к нему апатию и включил проектор. На экране зажглись цифры и буквы, и начала прокручиваться историческая видеокассета. Квеллен впитывал в себя поток острых и неумолимых слов.

«Первые признаки вторжения из будущего обозначились примерно в 1979 году, когда несколько человек в странных одеяниях появились в районе Аппалаччии, в те времена называвшейся Манхеттеном. Документы показывают, что начиная с этого времени их поток, все нарастая, захлестнул последующие столетия. На допросах они все в конце концов признались, что прибыли из будущего. Под давлением повторяющихся доказательств люди двадцатого столетия были вынуждены прийти к тревожному заключению, что они на самом деле подверглись мирному, но досадному нашествию путешественников во времени».

Это было далеко не все, но Квеллену сейчас этого было достаточно. Он выключил проектор. Жара в крохотной комнатушке стала угнетающей, несмотря на кондиционирование воздуха и подачу кислорода. Он ощущал едкий запах своего пота, и это еще больше раздражало его. Квеллен в отчаянии смотрел на стены, в которые было заключено его тело, и с вожделением думал о мутном потоке перед крыльцом его африканского убежища.

Он нажал клавишу диктофона и наговорил несколько памяток.

1. Можем ли мы поймать живого прыгуна? То есть человека из нашей эпохи, который вернулся назад, ну скажем, лет на десять или двадцать и прожил еще раз свою жизнь? Есть ли такие люди? Что произойдет, если такой человек встретит самого себя до того времени, когда совершил прыжок?

2. Допуская, что такая возможность есть, необходимо разработать технику допроса, чтобы выяснить источник первоначального перемещения в прошлое.

3. Сейчас все указывает на то, что феномен прыжков во времени прекратился примерно в 2491 году. Говорит ли это о том, что наши попытки предотвратить прыжки увенчались успехом, или это просто пробел в исторических документах?

4. Соответствует ли истине, что ни один из прыгунов не зарегистрирован раньше 1979 года? Если это верно, то почему?

5. Надо продумать возможность маскировки под пролетария пятнадцатого разряда, чтобы спровоцировать агентов по перемещению перебежчиков. Будет ли арест рассматриваться как умышленная провокация? Получить консультацию у законодательных компьютеров.

6. Взять показания в семьях пролетариев, где недавно был совершен прыжок. Социологический индекс, уровень благонадежности, и так далее.

Попытаться также проследить события, предшествующие исчезновению прыгуна.

7. Может быть…

Квеллен задумался, опустил последнюю карточку неоконченной в корзину для мусора и снял ногу с педали. Диктофон выдал ему шесть мини-карточек.

Он разложил их перед собой на столе и снова включил проектор.

«Анализ документов, посвященных прыгунам во времени, показывает, что все они появились между 1979 и 2106 годами, то есть до Верховного Правления. (Квеллен решил обратить на это внимание. Это могло оказаться существенным). Все прыгуны, которые при допросе согласились назвать дату своей отправной точки, утверждали, что она лежит между 2486 и 2491 годами.

Разумеется, это не исключает возможности существования незарегистрированных прыгунов, отправившихся из другого промежутка времени. Тем не менее…»

Дальше в тексте был пропуск. Брогг вставил здесь одну из своих пометок.

«Смотрите доказательства А и Б. Проверьте возможность путешествий во времени за пределами упомянутых периодов времени. Религиозные феномены.

Достойно расследования».

Квеллен отыскал на своем листе доказаеельства А и Б. Это были еще две кассеты. Он не стал заряжать ни одну из них в проектор, так же как и не стал прокручивать дальше кассету по истории. Он сделал перерыв и постарался сосредоточиться.

Все прыгуны, казалось, прибыли из одного периода длительностью в пять лет. Сейчас идет четвертый год этого периода. Все прыгуны отправлялись в одну и ту же эпоху, которая длилась сто двадцать семь лет. Разумеется, не всех перебежчиков смогли выявить. Часть из них быстро освоилась в новой для себя эпохе и растворилась в ней. Тем более, насколько понимал Квеллен, способы поиска различных людей триста-четыреста лет тому назад были весьма примитивными, и удивительно, что так много прыгунов тогда сумели обнаружить и зарегистрировать. Хотя пролетарии из низших слоев, по-видимому, не были особо щепетильны и не пытались скрываться в эпохах для них непривычных. Но, безусловно, синдикат, занимавшийся переправкой прыгунов, отправлял назад не только пролетариев!

Вынув из проектора кассету по истории, Квеллен вставил в него кассету А, оставленную Броггом, и включил аппарат. Кассета А содержала только подробный перечень зарегистрированных прыгунгов. Квеллен наугад начал считывать хранившиеся в ней данные.

«Баккалон, Эллиот В. Выявлен 4 апреля 2007 года в Трентоне, штат Нью-Джерси. Допрашивался одиннадцать часов. Утверждает, что родился 17 мая 2464 года. Специальность — техник по обслуживанию компьютеров пятого класса. Направлен в Кэмдонский центр переориентации прыгунов. Переведен 28 февраля 2011 года на лечение в районную клинику в Уэствейле. Выписан 11 апреля 2013 года. Работал диспетчером электросистемы с 2013 по 2022 год.

Умер 7 марта 2022 года от плеврита и его осложнений».

«Бакхауз, Мартин Д. Выявлен 18 августа 2102 года, в Харриенберге, штат Пенсильвания. Допрашивался четырнадцать минут. Утверждает, что родился 10 июня 2470 года; дата отправления — 1 ноября 2488 года. Специальность техник по обслуживанию компьютеров седьмого класса. Направлен в Балтиморский зональный центр переориентации. Выпущен с полной дееспособностью 27 октября 2102 года. Работал техником по обслуживанию компьютеров в Федеральном налоговом управлении с 2102 года по 2167 год.

Женат на Лоне Уолк (смотри букву "У") 22 июня 2104 года. Умер от воспаления легких 16 мая 2187 года».

«Багровски, Эмануэль. Выявлен…»

Квеллен остановился. Множество мыслей пришло ему в голову. Он включил быструю перемотку до буквы «У» (Лона Уолк) и с интересом обнаружил, что и она была перебежчицей, которая появилась в 2098 году и утверждала, что родилась в 2471 году и была переправлена в прошлое 1 ноября 2488 года.

Ясно, что эта встреча была заранее предусмотрена. Восемнадцатилетний парень и семнадцатилетняя девушка бросили двадцать пятый век и отправились в прошлое, чтобы вместе начать новую жизнь. Однако Мартин Бакхауз объявился в 2102 году, а его подружка — в 2098! Разумеется, это не входило в их планы. Квеллен понял, что процесс перемещения перебежчиков был не совершенен, и дата прибытия не гарантировалась. По крайней мере, так обстояло дело несколько лет тому назад. Это, должно быть, причинило Лоне Уолк массу неудобств, подумал Квеллен. Очутиться в прошлом и обнаружить, что ее суженого в этом году нет.

Квеллен быстро прокрутил в уме возможности подобных трагедий у прыгунов. Ромео объявляется в 2100 году, Джульетта — в 2025 году. Убитый горем Ромео натыкается на посеревший за несколько десятилетий надгробный памятник Джульетты. Еще хуже, юный Ромео встречает девяностолетнюю Джульетту. Как провела Лона Уолк четыре года, дожидаясь Мартина Бакхауза?

Была ли она уверена, что он вообще появится? Что если она изуверилась бы и вышла замуж за кого-нибудь другого за год до появления своего возлюбленного? Что если четырехлетняя разлука разрушила бы их любовь, ведь к тому времени, когда он очутился в прошлом, ей было двадцать один год, а ему только восемнадцать?

Интересно, отметил про себя Квеллен. Нет сомнения, что для драматургов двадцать второго столетия все это — богатейшая золотоносная жила, неисчерпаемый кладезь тем, благодатнейший материал для воображения.

Бомбардируемые эмигрантами из будущего, терзаемые парадоксами, как ломали, должно быть, себе голову те древние над этими прыгунами?

Но, разумеется, прошло почти четыреста лет с тех пор, когда были зарегистрированы известные науке прыгуны. Через несколько поколений все эти события начисто забылись. Только то, что прыгуны пришли из современной эпохи, заставило людей вспомнить о них. «Особенно жаль, — подумал Квеллен печально, — что мне приходится заниматься этим в своем кабинете».

Он стал размышлять над другими сторонами проблемы.

Предположим, некоторые перебежчики быстро адаптировались, обустроились и кто-то из них вступил в брак с жителями своей новой эпохи. Нет, не как Мартин Бакхауз, с другими прыгунами, а с людьми, чьи временные векторы начались за четыреста-пятьсот лет до начала их собственных. Таким образом, они могли жениться на своих прапрабабках и стать собственными прапрадедами. Как это может повлиять на генетический фонд и непрерывность хромосомных цепей?

Кроме того, а что будет с перебежчиком, который окажется в 2050 году, подерется с кем-нибудь, случайно убьет его, и окажется, что он погубил одного из своих предков и тем самым прервал свою собственную родословную?

У Квеллена заболела голова. По-видимому, любой прыгун, совершивший такое, должен мгновенно испариться, ведь он даже не появился на свет. Имеются ли документальные свидетельства на сей счет? "Надо сделать пометку, напомнил он себе.

— Проверить каждый нюанс".

Он не считал, что такие парадоксы возможны. Он твердо придерживался мнения, что изменить прошлое невозможно, потому что оно неприступно, как книга за семью печатями. Такие попытки были. Любое воздействие, произведенное путешественником во времени, было зарегистрировано. «Что делает всех нас марионетками, — грустно подумал Квеллен, обнаружив себя в тупике детерминизма. — Предположим, я отправлюсь в прошлое и убью Джорджа Вашингтона в 1772 году. Но ведь Вашингтон, это всем известно, дожил до 1799 года! Означает ли это, что я просто не смогу убить его в 1772?» Квеллен нахмурился. От таких вопросов у него закружилась голова. Он решительно вернул себя к насущным делам, то есть заставил себя отыскивать какой-то способ приостановить дальнейшую утечку перебежчиков, тем самым подтвердив предсказание о том, что после 2491 года перебежчиков больше не будет.

«Вот над чем следует поразмыслить», — неожиданно понял он.

Многие из документов, посвященных прыгунам, содержат точную дату отправления в прошлое. Вот, например, Мартин Бакхауз. Он отправился 1 ноября 2488 года. Сейчас уже слишком поздно пытаться что-либо здесь изменить. Но, может, есть сведения о прыгуне, который отправился в прошлое 4 апреля 2490 года? То есть на следующей неделе. Если установить за ним наблюдение, выследить агента по перемещению прыгунов, даже предотвратить отправление…

Тут Квеллен упал духом. Каким образом можно помешать кому-то отправиться в прошлое, если документы многовековой давности утверждают, что он благополучно добрался до места? Снова парадокс. Это может подорвать цельность структуры Вселенной. «Если я вмешаюсь, — подумал Квеллен, — и вытащу человека из пространственно-временного континуума, который он заполнил…» Он принялся просматривать бесконечный список прыгунов, составленный ему Броггом. С тайным наслаждением человека, осознающего, что он совершает нечто опасное, Квеллен искал желанную информацию. Это отняло у него немало времени. Брогг подготовил материалы по алфавиту, а не по датам прибытия или отправления. Кроме того, многие прыгуны просто не называли дату прибытия, давая какие-то приблизительные сведения, лишь бы от них отцепились. Некоторые просто не обратили внимание на нее. Просмотрев почти восемьдесят процентов перечня, Квеллен стал сомневаться, улыбнется ли ему удача вообще.

Еще полчаса терпеливого поиска — и вот нужный ему человек!

Радант, Кларк Р. Обнаружен 12 мая 1987 года в Бруклине, штат Нью-Йорк.

Допрашивался восемь дней, утверждает, что родился 14 мая 2458 года, а отправился в прошлое в мае 2490 года…

Точной даты нет, но пока сойдет и так. Квеллен решил, что за Кларком Радантом в следующем месяце следует пристально наблюдать. Посмотрим, сможет ли он улизнуть в 1987 год под нашим бдительным надзором?

Он нажал кнопку доступа к основному архиву.

— Представьте мне документы на Кларка Раданта, родившегося 14 мая 2458 года, — отчеканил Квеллен.

Огромный компьютер, расположенный где-то глубоко под зданием, был предназначен для того, чтобы давать мгновенный ответ, но совсем не обязательно полученные сведения должны удовлетворять того, кто посылает запрос. Ответ был более чем бесполезен.

— Никаких данных? Значит, такого человека не существует?

— Ответ утвердительный.

— Но это невозможно. Он зарегистрирован как перебежчик. Проверьте! Он объявился в Бруклине 12 мая 1987 года. Верно?

— Ответ утвердительный. Кларк Радант числится среди перебежчиков, убывших в 2490 году и прибывших в 1987 год.

— Вот видишь! Об этом человеке должны быть какие-нибудь сведения!

Почему же ты утверждаешь, что на него нет никаких документов?

— Возможно, мошенник-перебежчик назвал выдуманную фамилию. Проверьте возможность того, что Радант — псевдоним.

Квеллен закусил губу. Да, без сомнения, так оно и есть! «Радант», кто бы им ни был, назвал не свою фамилию, появившись в 1987 году. Возможно, все фамилии прыгунов, числившихся в архивах, всего лишь псевдонимы.

Может быть, каждому из них было велено скрыть свою подлинную фамилию по прибытии, а может быть, это им внушили под гипнозом, чтобы они не могли открыть свое имя даже на допросе. Загадочного Кларка Раданта допрашивали восемь дней, однако он так и не назвал фамилию, которая соответствовала бы дате его рождения.

Квеллен увидел, что его смелый план разваливается. Тем не менее он попытался еще раз. Решив продолжать поиски еще полчаса, он всего лишь через пять минут был вознагражден новой зацепкой.

«Мортенсен, Дональд Ж. Обнаружен 25 декабря 2088 года в Бостоне, штат Массачусетс. Допрашивался четыре часа. Утверждает, что родился 11 июня 2462 года, а отправился в прошлое — 4 мая 2490 года…»

Наверное, для Дональда Мортенсена это было веселое Рождество в Бостоне четыреста два года тому назад. Квеллен снова связался с главным архивом, затребовал сведения о Дональде Мортенсене, родившемся 11 июня 2462 года, и приготовился к тому, что такое лицо не числится в пухлых сводках того года.

Однако компьютер застрекотал ему о Дональде Мортенсене — его специальность, семейное положение, адрес, описание внешности, состояние здоровья. В конце концов Квеллену даже пришлось заставить машину замолчать.

Прекрасно! Вот он, Дональд Мортенсен! Он не удосужился — не удосужился? — прибегнуть к псевдониму, когда объявился на Рождество в Бостоне четыре столетия тому назад. Если объявится! Квеллен еще раз сверился со сведениями об этом человеке и узнал, что Мортенсен нашел в 2091 году работу механика на станции автотехобслуживания (какое дикое слово, отметил про себя Квеллен) и женился на некоей Донне Бруер, стал отцом пятерых детей (еще более дикий факт!) и дожил до 2149 года, когда скончался от неизвестной болезни.

Эти пятеро детей, без сомнения, имели множество потомков. Тысячи ныне живущих людей, вероятно, происходят от них, включая, вполне возможно, и самого Квеллена. Или кого-нибудь из руководителей Верховного Правления.

Теперь, если подручные Квеллена накроют Дональда Мортенсена в ту критическую минуту четвертого мая и помешают переправиться в 2088 год…

Квеллен заколебался. Ощущение твердой решимости, охватившее его несколькими секундами ранее, полностью исчезло, как только он осознал последствия того, что Дональда Мортенсена собьют с избранного им пути.

«Наверное, — подумал Квеллен, — мне следовало бы сперва потолковать об этом с Коллом и Спеннером».

4

Машина, дающая работу (более официально — Центр Трудоустройства), размещалась в огромном вестибюле куполообразного здания шириной в двести метров. Купол был покрыт платиновым напылением толщиной в три молекулы.

Внутри вдоль стен были расположены выводные дисплеи памяти компьютера, находившегося где-то в другом месте. Мозг машины денно и нощно трудился, чтобы привести в соответствие вакантные места и специальности лиц, занесенных в его обширную память.

Норман Помрат взял роботакси, чтобы добраться до Центра. Он мог пройтись пешком и, потратив час личного времени, сэкономить кое-какую мелочь, но он предпочел поступить именно так. Это было преднамеренным расточительством. Времени у него было бесконечно много, наличность же, несмотря на щедрость Верховного Правления, была ограничена. Еженедельного пособия, предоставляемого ему из милости Дантона, Клуфмана и других представителей правящей элиты, хватало, чтобы покрыть все основные насущные потребности семьи Помратов, состоящей из четырех членов. Но это пособие не позволяло выходить за рамки этих основных расходов. Помрат обычно придерживал наличность. Он ненавидел, разумеется, пособие, но вероятность получить постоянную работу была настолько мала, что он вынужден был смириться с этой обезличенной благотворительностью, как и все остальные. Никто не голодал в этом мире, кроме тех, кто шел на это добровольно, но в этом случае нужна была немалая решимость.

По сути дела Помрату совершенно ни к чему было отправляться сегодня к машине. Телефонные линии связывали каждую квартирку с любым из компьютеров. Он мог позвонить, чтобы узнать свой статус, и если бы возникли хоть какие-то изменения в его занятости или профиле работы, машина тотчас же сама связалась бы с ним. Тем не менее он предпочитал уходить из дому. Он наперед знал ответ машины, так что это было просто ритуалом, одной из тех многих поддерживающих его привычек, которые помогали ему смиряться с тем, что он был совершенно бесполезным человеком.

Вмонтированные в пол датчики идентифицировали личность Помрата, как только он вступил в зал. Числись он в одном из списков известных анархистов, ему не позволили ли бы переступить порог. Захваты, появляющиеся из-под мраморного пола, не причиняя боли, обхватили бы его ноги и руки и держали до тех пор, пока его не обыскали бы и не обезоружили. Однако Помрат не собирался наносить вред машине. Да, он настроен враждебно, но его враждебность была направлена против окружавшего его мира в целом. Ему хватало ума, чтобы не тратить свой гнев на компьютеры.

Благожелательные лица Бенджамина Дантона и Питера Клуфмана лучезарно улыбались ему с величественных просторов купола. Огромные пространственные изображения как бы витали среди моря огней, озарявших гигантское здание изнутри. Тем не менее Дантон выглядел суровым даже тогда, когда улыбался.

Клуфман, за которым закрепилась репутация неизмеримо доброго человека, казался более привлекательным. Помрат помнил время, около двадцати лет назад, когда народные представители Верховного Правления образовали триумвират, состоявший из Клуфмана и еще двоих, чьи имена он начал уже забывать. Затем появился Дантон, и изображения тех двоих убрали.

Несомненно, в один прекрасный день исчезнут и Клуфман, и Дантон, и на общественных зданиях появятся два или три новых лица.

Помрат не слишком глубоко задумывался об изменениях в составе Верховного Правления, как и большинство людей, кто серьезно сомневался в существовании Клуфмана и Дантона вообще. Были весьма веские основания считать, что всем заправляют компьютеры, причем, пожалуй, уже не менее целого столетия. Однако он не забыл почтительно поклониться трехмерным изображениям, входя в здание дающей работу машины, потому что несмотря на все его догадки, может быть, Дантон и правда глядит на него холодным взором сквозь пространственный манекен.

Внутри было многолюдно. Помрат прошел по мраморному полу в самый центр здания и несколько минут с наслаждением вслушивался в гул и жужжание машины. Слева от него находились красные дисплеи, показывающие перемещения по работе. Помрату до них не было дела, ибо прежде чем просить о переводе, нужно вообще сперва получить работу. Прямо перед ним располагались зеленые экраны, предназначенные для таких, как он, забывших, что такое работа.

Справа от него голубые дисплеи заливали своим светом лица молодых трудоспособных людей, вносящих в карточки сведения о своей квалификации. У каждого из трех терминалов стояла длинная очередь. Молодежь справа, кучка энергичных трудяг первых десяти разрядов слева, домогавшихся повышения, прямо впереди — неисчислимые легионы безработных. Помрат влился в эту очередь.

Она двигалась быстро. Никто не разговаривал друг с другом. Замкнувшись в кокон отчуждения прямо посреди толпы, Помрат размышлял, как делал это частенько, о том, в какой же именно точке его жизненного пути он сошел с рельсов. Он обладал высоким индексом интеллектуальности, прекрасными рефлексами, решительностью, честолюбием и приспособляемостью. Ведь он мог бы сейчас иметь восьмой разряд, если бы время от времени не отказывали тормоза.

Но они работали неправильно. И притом всегда. Он учился на техника по обслуживанию медицинской аппаратуры, считая что болезни не исчезнут даже в самом упорядоченном мире, и поэтому для него всегда найдется работа. К несчастью, очень многие молодые люди его поколения рассуждали точно так же. Как-будто все они были насекомыми, подумал Помрат. Все несчастье заключалось в том, что очень многие оказались такими же умниками, как и он. Поставив, как и все, на фаворита, он не мог рассчитывать на крупный выигрыш, а потому и вознаграждение получил соответственно ничтожное несколько недель работы и многие месяцы безработицы.

Помрат был хорошим специалистом. Его мастерство было не меньшим, чем мастерство хорошего настоящего врача несколько веков назад. Сейчас подлинные врачи — их осталось совсем немного — имели третий разряд, стояли всего на ступеньку ниже рядовых членов Верховного Правления. Помрат же, поскольку был просто техником, завяз в болоте четырнадцатого разряда со всеми вытекающими из этого последствиями. Подняться выше он мог только одним способом — накопить опыт по своей специальности, но для этого нужно иметь работу. А ее-то как раз и не было. А если она и появлялась, то очень ненадолго.

«Какая ирония, — подумал он. — Джо Квеллен, не обладающий никаким мастерством, крупная шишка седьмого разряда. Отдельная квартира, не меньше! А я застрял вдвое ниже его на социальной лестнице. Но Квеллен принадлежит к руководству. Разумеется, он не член Верховного Правления и не входит в число тех, кто делает политику, но даже просто как исполнитель Квеллен обладает высоким статусом. Им пришлось присвоить Джозефу один из высших разрядов только для того, чтобы поднять его авторитет, ведь он представляет власть».

Помрат жевал обкусанный ноготь и со злостью думал, почему у него самого не хватило в свое время здравого смысла поступить на государственную службу. Затем он решил, что там его надежды на успех были бы еще слабее.

Квеллену просто повезло. Может быть, ему немного помогли способности, вынужден был угрюмо признать Помрат. «Если бы я пошел на государственную службу вместо того, чтобы стать медиком, я сегодня скорее всего был бы клерком четырнадцатого разряда. Имел бы регулярную работу, но это и все, никаких дополнительных преимуществ. Нельзя сказать, что в мире царит несправедливость. Просто временами он может быть чудовищно суровым».

К этому времени Помрат очутился во главе очереди.

Перед ним возникла ровная алюминиевая плата размером тридцать на тридцать сантиметров, в центре блестящей поверхности которой было смонтировано круглое сканирующее окно с матовым стеклом. Окно светилось зеленым светом, и Помрат приложил к нему свою ладонь давно знакомым, привычным жестом.

Говорить с машиной было совсем не обязательно. Машина знала, почему Помрат пришел сюда, кто он такой, и какая участь ему уготована. Тем не менее Помрат произнес хрипло и проникновенно:

— Как там насчет работы, хоть ненадолго?

Затем нажал на кнопку включения.

За алюминиевой панелькой раздались щелчки. «Наверное, просто для внешнего эффекта, — подумал Помрат, — чтобы заставить пролетариев поверить в то, что машина на самом деле что-то для них делает». В панели открылась узкая прорезь и из нее поползла узкая полоска бумаги. Помрат оторвал ее и принялся без особого интереса изучать.

На ней значились его фамилия, разряд, специальность, вся остальная муть, которая сопровождала его в течение всего жизненного пути. Под всем этим был отпечатан узкими заглавными буквами вердикт:

"ТЕКУЩИЙ ПРОГНОЗ НЕБЛАГОПРИЯТЕН. ПРИ ПЕРВОЙ ЖЕ ВОЗМОЖНОСТИ ПОЛУЧИТЬ

РАБОТУ МЫ ВАС ИЗВЕСТИМ. МЫ РЕКОМЕНДУЕМ ПРОЯВИТЬ ТЕРПЕНИЕ И ПОНИМАНИЕ.

ВРЕМЕННЫЕ ТРУДНОСТИ НЕ ПОЗВОЛЯЮТ ВЕРХОВНОМУ ПРАВЛЕНИЮ ОБЕСПЕЧИТЬ ПОЛНУЮ

ЗАНЯТОСТЬ".

— Плохо дело, — пробормотал Помрат. — Мои симпатии Верховному Правлению.

Он сунул полоску в щель для мусора и направился к выходу, проталкиваясь сквозь толпу из людей с отрешенными лицами, дожидавшихся своей очереди проглотить неприятное известие. Визит в Центр Трудоустройства был закончен.

— Который час? — спросил он.

— Полпятого, — прозвучало у него в ушах.

— Неплохо бы заглянуть в мой привычный Дворец Грез. Как ты думаешь, хорошая мысль?

Часы в ухе не были запрограммированы на развернутый диалог. Если заплатить вдвое дороже, то можно приобрести такие часы, которые на самом деле будут разговаривать, а не только сообщать который час. Помрат не мог позволить себе такую роскошь в это тревожное время. Кроме того, он не настолько страдал от одиночества, чтобы жаждать беседы с ушными часами.

Однако он не знал, что есть люди, которые находят в этом утешение.

Выйдя на улицу, он остановился.

Дворец Грез, который так ему полюбился, распологался в четырех кварталах отсюда. Таких Дворцов было множество, но Помрат всегда заглядывал в один и тот же. А почему? Во всех Дворцах давали одну и ту же отраву. Единственное, чем они отличались друг от друга — персональное обслуживание. Даже безработному четырнадцатого разряда приятно чувствовать, что он постоянный клиент, которого высоко ценят, пусть даже и всего лишь во Дворце Грез.

Улицы были полны людей: снова вошла в моду ходьба пешком. Невысокий коренастый Помрат был нетерпелив, и потому торопился. Через пятнадцать минут он был уже во Дворце Грез, который размещался на сороковом подземном этаже коммерческого приземистого здания. По закону всем подобным местам, где продавались иллюзии, предписывалось находиться под землей, чтобы восприимчивые дети были хоть как-то защищены от их вредного влияния.

Помрат вошел в здание и прошел в кабину лифта, который опустил его на сто пятьдесят метров вниз. Здание имело восемьдесят ярусов, самые нижние из которых были связаны переходами с соседними зданиями, однако Помрат никогда не забирался так глубоко. Такие подземные приключения он оставлял членам Верховного Правления и вовсе не желал столкнуться лицом к лицу с Дантоном где-то в земных глубинах.

Дворец Грез спереди был ярко освещен ярко-безвкусными, кое-где неисправными аргоновыми лампами. Большинство подобных заведений были полностью автоматизированы, однако в этом обслуживали люди. Именно поэтому он так нравился Помрату. Он вошел внутрь, где за дверью его встретил старый добрый Джерри.

— Норм! Рад тебя видеть.

— Я не так уж в этом уверен. Как дела?

— Паршиво. Держи маску.

— Спасибо, — кивнул Помрат. — Как жена? Ты уже сделал ее беременной?

Толстяк за прилавком улыбнулся.

— К лицу ли мне такое безумство? С моим четырнадцатым разрядом мне еще не хватает полного дома детей? Я дал обет стерильности, Норм! Ты забыл об этом?

— Похоже. Ну что ж, время от времени я жалею, что не поступил точно так же.

— Что будешь нюхать?

— Бутил-меркаптан, — ляпнул Помрат наугад.

— Еще чего! Ты же знаешь, что мы не…

— Тогда пироацид. И в качестве приправы чуть-чуть лактодегидрогенозина.

Джерри рассмеялся, но это был смех без души, смех предпринимателя над высоко ценимым, пусть даже и слегка надоедливым потребителем.

— Вот, Норм. Прекрати засорять мне мозги и возьми вот это. И сладких снов. Твоя кушетка девятая. С тебя полтора.

Взяв маску, Помрат опустил несколько монет в мясистую ладонь и, сбросив башмаки, улегся на свободную кушетку. Вытянулся. Пристегнул маску и сделал глубокий вдох. Безвредная забава, легкий газ-галлюциноген, быстрое ощущение иллюзии, позволяющее скоротать день. Почувстовал, как к его черепу прикрепились электроды. Чтобы управлять его альфа-ритмом — таково было официальное объяснение. Если его иллюзия станет слишком необузданной, его разбудят прежде, чем он успеет причинить себе хоть малейший вред.

Помрат слышал, что электроды служат для другой, достаточно гадкой цели чтобы записывать галлюцинации на потребу миллионерам второго разряда, которым нравится иногда попробовать то, что заполняет сознание пролетария.

Помрат спросил об этом как-то у Джерри, но тот, конечно, все отрицал. А что этому толстяку еще оставалось делать? И не все ли равно, подумал Помрат, если Дворец Грез будет торговать подержанными галлюцинациями?

Хозяевам его вольно воровать альфа-ритмы любого человека, если они им так нужны. Он, Помрат, получает достаточное удовлетворение за свои полтора, его собственнические инстинкты на этом и заканчиваются.

Он погрузился в забытье.

Он увидел себя обладателем второго разряда, хозяином виллы на искусственном острове в Средиземном море. На нем ничего не было, кроме полоски зеленой ткани вокруг пояса. Он блаженно возлежал на пневмокресле у самой кромки изумрудной воды. В кристально чистой воде плыла девушка, ее загорелая кожа сверкала на солнце, когда она рассекала спиной водную гладь. Она улыбалась ему. Помрат приветствовал ее небрежным взмахом руки.

В воде, подумал он, она выглядит совершенно прелестно.

Он был наместником по личным контактам на Исламском Востоке. Прекрасная синекура для гражданина второго разряда, требовавшая время от времени визитов в Мекку и присутствия на нескольких конференциях каждую зиму в Каире. У него был уютный дом возле Фарго в Северной Дакоте, приличная квартира в Нью-Йоркской зоне Аппалаччии и, разумеется, этот остров в Средиземном море. Он твердо рассчитывал получить первый разряд после очередной кадровой перетасовки в Верховном Правлении. Дантон часто с ним советовался. Клуфман приглашал несколько раз на обед на сотом подземном этаже. Они обсуждали сорта вин. Клуфман назвался знатоком. Он и Помрат провели чудесный вечер, обсуждая достоинства Шамберти, выработанного синтезаторами в семьдесят четвертом. Этот семьдесят четвертый был хорошим годом. Особенно для синтеза бургундского.

Хелейн вышла из воды и теперь стояла ослепительно голая прямо перед ним. Ее загорелое пышное тело отражало солнечные лучи.

— Дорогой, почему бы тебе не поплавать? — спросила она.

— Не мешай. Я решаю очень деликатный вопрос.

— Ты же знаешь, тебе это вредно! От этого у тебя сильно болит голова!

Разве ты забыл, что за тебя обязано думать правительство!

— Мелкие исполнители вроде твоего брата Джо? Не говори ерунды, прелесть. Есть правительство, а есть Верховное Правление. Между ними большая разница. У меня есть свои обязанности. Я должен сидеть здесь и думать!

— Над чем же ты сейчас думаешь?

— Как помочь Клуфману убить Дантона.

— В самом деле, дорогой? Но мне всегда казалось, что ты принадлежишь фракции Дантона!

Помрат улыбнулся, как улыбается умудренный огромным жизненным опытом мужчина только начинающему познавать окружающий мир мальчишке.

— Был. Однако Клуфман — тонкий ценитель хороших вин. Он соблазнил меня.

Как ты думаешь, что он уготовил Дантону? Это гениально! Автономный лазер, запрограммированный выпустить луч точно в него в ту самую минуту, когда…

— Не надо рассказывать, дорогой, — остановила его Хелейн. — Ведь я могу выдать твою тайну!

Она повернулась к нему спиной. Помрат окинул взглядом ее роскошные формы. Никогда еще она не выглядела столь великолепно, подумал он. И тут же задумался, стоит ли ему принимать участие в заговоре против Дантона.

Ведь, если разобраться, Дантон смог бы щедро наградить его за информацию.

Право же, об этом стоит поразмыслить.

Из виллы на четырех коротких телескопических ногах выкатился робот-дворецкий и остановился рядом с шезлонгом Помрата. Помрат с обожанием глядел на этот серый металлический ящик. Что может быть лучше гомеостатического дворецкого, запрограммированного удовлетворять потребности своего хозяина в спиртных напитках.

— Очищенный ром! — приказал Помрат.

Рука робота, похожая на лапу паука, протянула ему бокал. Помрат пригубил напиток. Внезапно в сотне метров от берега море запузырилось и закипело, как будто из его глубины стало подниматься какое-то чудовище.

Огромный, похожий на штопор, нос взломал поверхность воды. Металлический кракен. Вот кто сегодня у нас в гостях!!! Помрат сделал как бы защитный жест рукой, и тотчас же охранные ячейки острова выбросили защитную изгородь из медной проволоки высотой более трех метров. Толщина проволоки была примерно два миллиметра. Между прутьями сверкал защитный экран.

Кракен неуклюже заковылял к берегу, игнорируя защитный экран. Вздымаясь над водой на высоту семи метров, эта серо-зеленая громадина с большими желтыми глазами отбрасывала длинную тень на Помрата и Хелейн. На циллиндрическом черепе открылась крышка и оттуда высунулась платформа, с которой стал спускаться какой-то человек. Значит, кракен был просто транспортным средством, с удивлением отметил Помрат. Он узнал того, кто направлялся сейчас к берегу, и дал команду убрать экран.

Это был Дантон!

Ледяные глаза, острый загнутый нос, тонкие губы, темная кожа, выдающая не просто смешанную кровь. Дантон! Как только этот обладатель первого разряда ступил на берег, он вежливо поклонился голой Хелейн и поднял вверх обе руки, приветствуя Помрата. Помрат постучал пальцем по пульту управления робота-дворецкого. Стальной ящик пулей бросился за еще одним пневмошезлонгом для гостя. Дантон подождал и с блаженством растянулся в принесенном кресле. Помрат протянул ему бокал. Дантон искренне поблагодарил хозяина и немного пригубил. Его лицо выразило блаженство.

Хелейн легла на песок перед ними, подставляя жгучему солнцу спину.

— А теперь, мой дорогой, давай поговорим о Клуфмане, — спокойно произнес Дантон через минуту. — Пришло время…

Помрат очнулся, ощущая во рту привкус старых тряпок.

Всегда так, подумал он с грустью. Как только галлюцинация принимает самый интересный оборот, действие наркотика кончается. Не раз и не два он платил за двойную дозу, чтобы подольше продлить удовольствие. Но всякий раз, несмотря на это, галлюцинации прерывались в самую напряженную минуту.

Продолжение следует, как бы заявляла маска, опуская занавес. А чего еще он мог ожидать? Искусно отработанный эпизод, завязку, разворот действия, кульминацию, эпилог? С каких это пор мир подчиняется законам классической драмы? Он поднялся с кушетки и направился к столу служителя, чтобы сдать маску.

— Ну как, Норм, приятно провел время?

— Ужасно, — откликнулся Помрат. — Меня понизили в разряде до двадцатого и приговорили к пожизненному заключению. Затем нашли для меня работу помощника робота по ремонту канализационной сети. После этого у меня начался рак внутреннего уха…

— Э, меня не проведете! Разве у нас можно увидеть такой сон?

— Верно, — согласился Помрат. — Весьма забавный сон. Вполне недурно всего за полтора!

— У вас отличное чувство юмора, Норм. Не понимаю, откуда такие как вы берут свои забавные шутки? Неужели придумываете?

Помрат улыбнулся.

— Это дар божий. Никогда не задумывался над этим. Они возникают из ничего, как рак внутреннего уха. Ясно, Джерри?

Он вышел из Дворца и поднялся на поверхность. Было поздно, скоро ужин.

Он бы еще побродил немного, но знал, что Хелейн не по себе в четырех стенах одной, и поэтому поспешил к ближайшей стоянке роботакси. Подходя к стоянке, Помрат увидел спешащего к нему какого-то неприятного типа, напрягся. «Я готов ко всему», — подумал он.

— Прочтите это, — быстро проговорил незнакомец и сунул скомканную мини-карточку в руку Помрата.

Помрат развернул желтоватый пластиковый прямоугольник. Текст, напечатанный фиолетовыми буквами, был предельно кратким:

«Без работы? Зайди к Ланою!» «Интересно, — подумал Помрат. — Наверное, я выгляжу, как потерявший всякую надежду безработный. Без работы? Конечно! Но кто же, черт побери, этот Ланой? Ланой… Ланой… Кто же это мог быть?»

5

Мартин Колл разыграл целый спектакль, пока перебирал бумаги у себя на письменном столе, чтобы скрыть замешательство, которое, по его мнению, совершенно не положено было видеть Квеллену. Уголовный инспектор только что вынес на рассмотрение Колла очень необычное предложение. Колл в свою очередь должен передать ее на рассмотрение Верховному Правлению, а уж оно вынесет окончательное решение. Он с радостью пронзил бы Квеллена ржавым гвоздем за то, что тот доставил ему столь крупные хлопоты. Безусловно, это было разумное предложение. Но от Квеллена никто не ожидал ни мудрости, ни прозорливости. Человек этот был настойчивым, методичным, рассудительным экспертом, но какого черта он вдруг представил своему начальнику столь предательское предложение, как это?

— Позвольте мне вникнуть в суть дела, — проговорил Колл, который уже давно все понял. — Ваши архивные изыскания вывели вас на подлинную личность по фамилии Мортенсен, который зарегистрирован как прибывший в прошлое из следующего месяца. Вы предлагаете установить за ним слежку, узнать с кем он связывался, и при необходимости помешать ему, пусть даже силой, совершить прыжок в прошлое, арестовав тех, кто собирался переправить его туда.

Квеллен кивнул:

— Именно так.

— Вы понимаете, что это будет прямым вмешательством в прошлое, вмешательством преднамеренным? Насколько мне известно, этого еще никто не пытался сделать.

— Я осознаю это, — опять кивнул Квеллен. — Вот почему я пришел к вам за разрешением. Я зажат между двумя требованиями: изловить этого ловкача, устроившего прыжки во времени, и сохранить упорядоченную структуру истории. Очевидно, этот Мортенсен уже связался или скоро свяжется с ним, если только четвертое мая — подлинная дата его отправления отсюда. Поэтому если мы прилепим ему прослеживающее устройство…

— Да, — сухо произнес Колл. — Вы уже об этом говорили. Я понимаю возникшие трудности.

— У вас есть для меня инструкции?

Колл снова принялся перебирать бумаги у себя на столе. Он подозревал, что Квеллен поступает так умышленно, чтобы поставить своего начальника в такое положение, где тому придется проявить в полную силу свой темперамент. Колл был осведомлен о всех тонкостях создавшегося положения.

В течение десяти последних лет он заставлял плясать Квеллена под свою дудку, принуждая его браться то за одно, то за другое скользкое поручение.

А затем он с некоторым удовольствием следил, как Квеллен использует свои ограниченные способности, чтобы решить проблему. Колл признавал, что в его обращении с Квелленом был элемент садизма. И считал это вполне справедливым. Колл имел право потакать своим личным недостаткам, как и любой другой, и думал, что это вполне естественно — разряжать свою агрессивность, направляя ее на никогда не жалующегося Квеллена. И тем не менее ему было досадно, что Квеллен заварил такую кашу, желая отомстить.

После длительного неловкого молчания Колл произнес:

— Пока я еще не могу снабдить вас инструкциями. Мне надо посоветоваться со Спеннером, разумеется. И скорее всего нам еще придется посоветоваться еще кое с кем.

Колл явно намекал на Верховное Правление. Он успел заметить мимолетную торжествующую улыбку, промелькнувшую на подобострастном лице Квеллена.

Квеллен наслаждался этим, в этом не могло быть никакого сомнения.

— Я воздержусь от каких-либо серьезных действий, пока не будет принято окончательное решение по этому вопросу, — заговорщицки произнес инспектор.

— Так-то лучше, — улыбнулся Колл.

Квеллен вышел из кабинета. Колл до боли вонзил ногти в ладони, затем быстро забарабанил пальцами по столу, пока не включился автосекретарь.

Через несколько секунд аппарат выбросил кассету с записью его разговора с Квелленом, сделанную для Спеннера. После этого…

Спеннер все еще не пришел. Проверяет какую-то жалобу в другом отделе.

Колл, обильно потея, желал всей душой, чтобы Квеллен дождался той минуты, когда в кабинете окажется Спеннер, и только тогда выложил эту ерунду про Мортенсена. Но, без сомнения, это тоже было частью дьявольского замысла Квеллена. Колл горько сожалел о том, что ему досадил подчиненный. Он закрыл глаза и перед его мысленным взором предстало лицо Квеллена: длинный прямой нос, светло-голубые глаза, подбородок с ямочкой. Обычное, ничем не примечательное лицо. Кое-кто мог бы даже назвать его привлекательным. А вот Колла никто никогда не считал привлекательным. Но с другой стороны, он был умен. Гораздо умнее, чем незадачливый Квеллен. Так, во всяком случае, Колл думал до этого злополучного дня.

Спеннер вернулся через час. Как только он уселся за столом, будто зверь, обожравшийся после удачной охоты, Колл подсунул ему кассету.

— Прокрутите. Затем выскажете свое мнение.

— А вы не можете кратко рассказать, что там?

— Прокрутите. Так проще, — ответил Колл.

Спеннер включил аппарат, любезно надев наушники, чтобы не заставлять Колла еще раз прослушивать состоявшийся разговор. Когда кассета остановилась, Спеннер молча уставился на Колла. Потом потянул за складку кожи под подбородком и произнес:

— Прекрасная возможность изловить нужного нам человека, не так ли?

Колл прикрыл глаза:

— Следите за ходом моих мыслей. Мы идем по пятам за Мортенсеном. Он не переправляется в прошлое. Не родятся те пять детей, отцом которых он стал, если верить архивным записям. Трое из этих детей, скажем так, несут в себе важные исторические векторы. Один из них вырастет и станет отцом убийцы Генерального Секретаря Цзе. Другой — отцом неизвестной девушки, занесшей холеру в Сан-Франциско. Третий из них окажется одним из предков Флеминга Бесса. А раз мы помешаем Мортенсену переправиться в прошлое и эти дети не появятся на свет, то…

— Посмотрите на это несколько иначе, — возразил Спеннер. — Мортенсен возвращается в прошлое и становится отцом пятерых детей. Двое из них остаются старыми девами, третий погибает, провалившись сквозь тонкий лед.

Четвертый становится заурядным рабочим и имеет несколько детей, которые передают свою посредственность всем своим потомкам. Пятый…

— Но мы не можем знать, — спокойно перебил его Колл, — каковы будут последствия удаления одного-единственного заурядного рабочего из матрицы прошлого. Как определить, какие неисчислимые изменения могут произойти при удалении даже старой девы? Неужели вы хотите так рисковать, Спеннер?

Хотите взвалить на себя такую ответственность?

— Нет.

— И я не хочу. Давно можно было перехватить прыгунов. Надо было просто перетряхнуть архив и поймать их до того, как они отправятся в прошлое. Но никто не сделал этого. Никто даже не заикнулся об этом, насколько мне известно, пока эта гнусная мысль не вылупилась из мозга нашего приятеля Квеллена.

— В этом я сомневаюсь, — покачал головой Спеннер. — Если уж начистоту, то я сам подумывал о подобном.

— Но все же оставили эту мысль при себе, не так ли?

— Пожалуй, так. Мне было некогда прорабатывать все детали. Но я уверен, что эта мысль приходила в голову и другим членам руководства, занимавшимся проблемой перебежчиков. По-видимому, так и было уже сделано, а, Колл?

— Ладно. Вызывайте Квеллена и попросите его составить официальный запрос об одобрении его плана. Затем подпишите его.

— Нет. Мы оба подпишем.

— Я отказываюсь брать на себя ответственность.

— В таком случае и я отказываюсь, — усмехнулся Спеннер.

Они оба засмеялись, но смех их был недобрым. Они поняли друг друга, и одновременно пришли к очевидному выводу.

— В таком случае, — наконец прервал тишину Колл, — мы должны предложить Верховным принять решение.

— Согласен! Вот и действуйте!

— Трус! — выпалил Колл.

— Вовсе нет. Квеллен поставил эту задачу перед вами. Вы обсудили ее со мной. Наши мнения совпали. Теперь дело за вами, вам его вести дальше. Вот и выходите прямо на Них, — Спеннер благосклонно улыбнулся. — Вы же не боитесь Их, не так ли?

Колл заерзал на стуле. На его уровне власти и ответственности он имел право доступа к Верховному Правлению. Он пользовался этим правом несколько раз в прошлом, не испытывая при этом ни малейшего удовольствия.

Разумеется, не прямого доступа. Он вел переговоры с несколькими гражданами второго разряда непосредственно лицом к лицу, но с людьми первого разряда можно было беседовать только по видеоканалам. Один раз он говорил с Дантоном и три раза с Клуфманом, но не был твердо уверен, что видел на экране реальных людей. Если кто-то назывался Клуфманом, говорил его голосом, и был похож на его трехмерные изображения, повсюду вывешенные в общественных местах, это вовсе не означало, что Клуфман существовал на самом деле.

— Я позвоню, посмотрим, что из этого получится, — сказал, наконец, Колл.

Он не хотел звонить с аппарата на своем собственном столе. В нем неожиданно возникла настоятельная потребность двигаться. Колл поднялся, притом слишком резко, и стремительно выскочил в коридор, к темной кабине связи. Как только он включил пульт, экран в кабине засветился.

Вряд ли кто-нибудь, разумеется, осмелился бы поднять трубку и связаться непосредственно с Клуфманом. Это нужно делать через соответствующие инстанции. Проводником Колла к вершине власти был Девид Джакомин, гражданин второго разряда, заведующий внутренними уголовными делами.

Джакомин существовал в реальной жизни. Колл видел его во плоти.

Прикоснулся даже как-то к его руке. А однажды провел два поразительных часа в личном имении Джакомина в Восточной Африке. Это было самым запоминающимся и душераздирающим переживанием за всю жизнь Колла.

Колл позвонил Джакомину. Не прошло и пятнадцати минут, как изображение заведующего появилось на экране. Он приятно улыбался с той непринужденной доброжелательностью, которую может себе позволить только персона второго ранга, чувствующая полнейшую личную безопасность. Джакомину было лет пятьдесят. Коротко подстриженные седые волосы со стальным оттенком открывали морщинистый лоб. Его левый глаз был непоправимо поврежден когда-то в прошлом, и теперь его заменял кристалл световода, уходящего непосредственно в мозг.

— В чем дело, Колл? — дружелюбно поинтересовался Джакомин.

— Сэр, один из моих подчиненных предложил необычный метод получения информации о феномене перебежчиков. У нас возникли некоторые разногласия, касающиеся плана действия.

— Почему бы вам не рассказать мне подробнее об этом? — предложил Джакомин таким сердечным и успокаивающим тоном, каким психоаналитик беседует с пациентом, страдающим серьезнейшим неврозом.

Часом позже, к концу рабочего дня, Квеллен узнал от Колла, что в отношении Мортенсена еще ничего не решено. Колл переговорил со Спеннером, затем с Джакомином, и вот теперь Джакомин говорит с Клуфманом и несомненно один из Них спустит распоряжение по делу Мортенсена через несколько дней.

Пока же Квеллен должен сидеть тихо и не предпринимать никаких действий.

Еще оставалась уйма времени до зарегистрированной даты прыжка.

Квеллен не испытывал никакого восторга от той заварухи, которую он затеял. Следить за Мортенсеном, конечно, было неплохой мыслью, но иногда опасно быть чересчур умным. Квеллен понимал, что поставил Колла в неловкое положение. Это не сулило ничего хорошего. Судя по всему, Колл поставил в такое же неловкое положение Джакомина, и теперь Джакомин создает головную боль Клуфману, а это означало, что умное предложение Квеллена досадно взбудоражило самые высокие сферы мировой структуры власти.

Когда Квеллен был моложе и честолюбивее, ему наверняка понравилось бы, что он привлек к своей особе такое внимание. Теперь же он достиг седьмого разряда и осуществил свою мечту обзавестись отдельной квартирой.

Дальнейшее продвижение практически не принесло бы ему иных материальных благ. Кроме того, на его совести тяжким грузом лежало в высшей степени незаконное гнездышко в Африке. Поэтому меньше всего ему хотелось, чтобы кто-либо из Верховного Правления сказал: «Этот Квеллен чересчур уж умный, а ну-ка выясните все, что сумеете, о нем». Больше всего Квеллен жаждал оставаться в тени, не вызывая подозрений.

И все же он не смог себе позволить упустить из рук дело Мортенсена. Это было его служебной обязанностью, а то, что он сам нарушал законы, заставляло его с усиленным рвением выполнять служебный долг.

Прежде чем отправиться домой, Квеллен послал за Стенли Броггом.

Его тучный помощник тут же заявил:

— Мы опутали хитреца плотной сетью. Вопрос всего лишь нескольких дней, а может быть, и часов, когда мы узнаем, кто такой этот ловкач.

— Прекрасно, — кивнул Квеллен. — Я предлагаю вам еще одну линию расследования. Но здесь нужно быть крайне осторожным, потому что она еще официально не одобрена. Существует некий Дональд Мортенсен, намеревающийся совершить свой прыжок во времени 4 мая. Проверьте все архивные материалы, касающиеся этого человека. Именно оттуда я и узнал о нем. Я хочу, чтобы ему подцепили «хвост». Проследите за всеми его поступками и связями. Но все нужно обтяпать очень ловко и тонко. Здесь важно не перестараться, Брогг.

— Ладно. Значит, Мортенсен.

— Очень осторожно. Если этот тип пронюхает, что мы за ним следим, это может привести к гигантским неприятностям. Неприятностям для всех нас! К понижению в должности или того хуже. Поэтому скажу прямо: крутясь около него, нигде, даже слегка, не заденьте его. Иначе хлопот не оберетесь!

Понятно?

Брогг хитро улыбнулся:

— Вы имеете в виду, что понизите меня на пару разрядов, если я испорчу дело?

— Примерно так.

— Не думаю, инспектор, что вы это сделаете. Во всяком случае, мне.

Квеллен смело встретился взглядом с Броггом. В последнее время он стал вести себя вызывающе и уже открыто использовал свою власть над Квелленом.

То, что он случайно обнаружил африканскую виллу Квеллена, обернулось для инспектора нескончаемой мукой.

— Убирайтесь отсюда, — прошипел Квеллен. — И не забудьте быть поосторожнее с Мортенсеном! Весьма вероятно, что эту линию расследования Верховное Правление отменит, и тогда нам всем не сдобровать, если Они дознаются, что мы встревожили этого перебежчика.

— Понимаю, — согласился Брогг и вышел из кабинета.

Квеллен задумался, нужно ли было ему так поступать. Что если Джакомин передаст распоряжение оставить Мортенсена в покое. Что ж, Брогг достаточно умелый работник… пожалуй, порой даже слишком умелый. И на самом деле у них не так уж много времени на дело Мортенсена, если их план будет одобрен. Надо начать его заблаговременно. Так сказать, по собственной инициативе.

Теперь он сделал все, что было в его силах. У Квеллена мелькнула мысль, не поручить ли все это грязное дело Броггу, а самому вернуться в Африку.

Однако он тут же решил, что этим может навлечь на себя неприятности. Он запер кабинет и вышел на улицу, чтобы поймать роботакси и отправиться в свою квартиру седьмого разряда. В течение следующих нескольких недель ему наверняка удастся ускользнуть в Африку на часок-другой, но не более.

Придется застрять в Аппалаччии, пока не кончится дело с этими перебежчиками.

Вернувшись домой, Квеллен обнаружил, что холодильник абсолютно пуст.

Поскольку его пребывание в Аппалаччии грозило затянуться и, возможно, надолго, он решил пополнить свои запасы. Иногда Квеллен делал заказ по телефону, но сегодня решил поступить иначе. Включив над дверью световую надпись «Не беспокоить», он отправился по спиральному спуску в магазин, намереваясь закупить продуктов побольше, будто ему предстояла осада.

Спускаясь, он обратил внимание на мужчину в обвисшем фиолетовом пиджаке, который двигался ему навстречу. Человек был ему не знаком, но в этом не было ничего удивительного. Несмотря на многолюдье Аппалаччии, каждый имел мало знакомых, обычно горстку соседей и родственников и несколько служащих, вроде заведующего местным продуктовым магазином.

Болезненный на вид человек с любопытством поглядел на Квеллена.

Казалось, он что-то говорил своим взглядом. И от этого Джозефу стало как-то не по себе. Работая у себя в отделе, он узнал очень многое о различного рода назойливых типах, с которыми можно повстречаться на улице.

Как правило, такие люди имели сексуальные притязания. Но были и такие, кто, тихо подкрадываясь, быстро делали укол какого-либо канцерогена или наркотика, к которому мгновенно вырабатывается привычка. Это мог быть также и тайный агент, ловко имплантирующий под кожу молекулярный зонд, который затем передает каждое произносимое слово в расположенный где-то далеко приемный центр. Такое могло случиться на каждом шагу.

— Возьмите это и прочтите, — шепнул незнакомец.

Он прошмыгнул мимо Квеллена, успев сунуть ему в руку скомканную мини-карточку. Избежать контакта было невозможно. Незнакомец мог сделать ему что угодно за ничтожно короткое время. И уже через секунду костный кальций Квеллена мог превратиться в желе или мозг начать сочиться через ноздри. Таким образом какой-то маньяк удовлетворял свою беспричинную агрессивность. Но, как оказалось, мужчина просто сунул ему в ладонь какую-то рекламку.

Квеллен развернул мини-карточку только после того, как незнакомец исчез из виду, и прочел:

«Без работы? Зайди к Ланою!» И больше ничего! Тотчас у Квеллена взыграла сноровка уголовного инспектора. Как и большинство нарушителей закона и общепринятой морали, он был энергичен в преследовании других нарушителей, а в рекламном листке Ланоя сквозило что-то противозаконное. Это было не только передачей рекламы из рук в руки, но и предложением. Может быть, Ланой занимался трудоустройством? Но ведь это было прерогативой правительства! Квеллен поспешно обернулся, решив было погнаться за быстро удаляющимся мужчиной с болезненным лицом. Далеко вверху в последний раз мелькнул фиолетовый пиджак и исчез. Он мог укрыться где угодно, сойдя со спирали на любом ярусе.

«Без работы? Зайди к Ланою!» Интересно, кто этот Ланой и какое чудодейственное средство он предлагает? Квеллен решил, что нужно привлечь к этому вопросу Ливарда или Брогга.

Аккуратно положив мини-карточку в карман, Квеллен вошел в магазин.

Перед ним распахнулась обитая свинцом дверь. Роботы-разносчики шныряли среди стеллажей, учитывали товар и заполняли накладные. Невысокий краснолицый мужчина, заведующий магазином, разумеется, просто прикрытие компьютера — ну какая же домохозяйка захочет посплетничать с компьютером? — поздоровался с Квелленом, выражая необычную для него сердечность.

— О, инспектор собственной персоной! Как долго вы не почитали нас своим присутствием, уголовный комиссар! — чуть ли не кричал заведующий. — Я уже начал подумывать о том, что вы переехали. Но ведь это невозможно, не так ли? Вы бы меня известили, если бы получили повышение, да?

— Конечно же, Гриви, обязательно. Просто я некоторое время отсутствовал. Очень сейчас занят. Сплошные расследования, — сказав это, Квеллен нахмурился. Он не хотел, чтобы вся община знала о его частых отлучках. Он быстро и раздраженно схватил основной каталог в потрепанном старом переплете и начал зачитывать номера. Консервы, толченые концентраты, всевозможные продукты, необходимые ему. Он заполнил бланк и поместил его перед фотосчитывателем.

— Вчера приходила ваша сестра, сэр, — заметил стоящий за его спиной Гриви.

— Хелейн? Я редко вижу ее в последнее время.

— Она что-то плохо выглядит, комиссар. Ужасно худая. Я запрограммировал ей соответствующий набор, но она отказалась. Вы должны обязательно уговорить ее обратиться к врачам.

— Ну… — протянул Квеллен. — Даже не знаю, что сказать. Кое-какая подготовка по медицине есть у ее мужа. Правда, он не врач, а только техник, но если с ней происходит что-то неладное, он вполне в состоянии поставить ей квалифицированный диагноз. Если, разумеется, не растерял еще свое умение. В его положении это легко сделать.

— Разве это справедливо, комиссар? Я уверен, что мистер Помрат был бы счастлив, если б чаще работал. Да, я точно знаю… никому не хочется бездельничать. Ваша сестра рассказывала, как он страдает. В сущности, заведующий низко наклонился и заговорчески зашептал, — мне не следовало бы говорить вам об этом, мистер комиссар, но должен заметить, что есть что-то горькое в судьбе этой семьи. Они считают, что, возможно, при вашем политическом влиянии…

— Я ничего не могу для них сделать! Абсолютно ничего! — Квеллен понял, что кричит. Какое дело этому чертовому завмагу до того, что Норман Помрат без работы? Как он смеет вмешиваться?

Квеллен сделал усилие, чтобы успокоиться, быстро извинился за вспышку гнева и поспешно покинул магазин.

Выйдя на улицу, он на мгновение задержался, глядя на плывущую мимо него толпу. На людях была одежда всех цветов и фасонов. Они непрерывно говорили. Мир напоминал пчелиный улей, сильно перенаселенный и с каждым днем все больше, несмотря на все ограничения деторождаемости. Квеллену страшно хотелось очутиться в своем тихом гнездышке, которое он такой высокой ценой создал и с таким трепетом вспоминал. Чем больше он видел крокодилов, тем равнодушнее становился к людям, переполнявшим города.

Разумеется, в этом мире царит порядок. Все пронумеровано, проидентифицировано, зарегистрировано и поднадзорно, не говоря уже о том, что все постоянно просматривается. А как же еще руководить миром, в котором обитают около тридцати миллиардов людей, если не навести в нем должный порядок? И все же положение, которое занимал Квеллен, давало ему прекрасную возможность понять, что при всей этой видимости порядка в мире происходят всевозможные беззастенчивые нарушения закона. Взять хотя бы, подумал он, наркотики. На всех пяти материках существовали лаборатории, которые непрерывно разрабатывали новые наркотики быстрее, чем успевали запрещать старые. Как раз сейчас появились смертоносные алкалоиды, и мир наводнялся ими самым наглым обманным способом. Человек заходит во Дворец Грез, надеясь купить полчаса невинного галлюциногенного развлечения, а приобретает вместо этого ужасную неистребимую привычку. Или в тесноте такси мужская рука касается женщины, что в самом худшем случае можно было бы посчитать нескромной лаской, но через два дня женщина обнаруживает какое-то пагубное влечение и вынуждена обратиться к врачам, чтобы узнать, к какому же именно наркотику ее тянет.

"И еще много подобного, — подумал он. — Жуткие, бесчеловечные поступки.

Мы совсем огрубели, лишились человеческих чувств. Мы вредим друг другу без видимой причины, из одного лишь желания напакостить. И когда мы обращаемся к кому-нибудь за помощью, то в ответ получаем не человеческое участие, а страх и отчуждение. Держись подальше, держись подальше! Оставьте меня в покое!

Взять хотя бы этого Ланоя, — размышлял Квеллен, ощупывая пальцами мини-карточку в кармане. — Происходит нечто извращенное, однако настолько скрытно, что не привлекает внимания уголовной полиции. Что говорят устройства памяти копьютеров об этом Ланое? Как, каким образом ему удается скрыть свою противозаконную деятельность от семьи или от соседей по квартире? Безусловно, он живет не один!

Такой изгой не может иметь седьмой разряд. Ланой, должно быть, какой-нибудь пройдоха-пролетарий, занимающийся шарлатанством ради собственной выгоды".

Квеллен вдруг ощутил какое-то странное родственное чувство к неизвестному ему Ланою, хотя и изо всех сил пытался не признавать этого.

Ланой тоже побеждал в игре. Он был хитрым и коварным, с таким стоило познакомиться поближе. Квеллен нахмурился, и быстро зашагал домой.

6

Питер Клуфман распластался в огромной ванне с питательной жидкостью: специалисты заменяли ему левое легкое. Панель, прикрывавшая его грудную клетку, была широко раскрыта на петлях, и Клуфман походил на ремонтируемого робота. Но он не был роботом! Он был простым смертным из плоти и крови, но тщательно оберегаемым от смерти. К своим ста тридцати двум годам Клуфман столь часто менял органы, что от тела, с которым он родился, почти ничего не осталось, кроме серого куска коварного мозга, но даже и там часто бывал острый лазерный луч хирурга. Клуфман с радостью подвергал себя таким операциям, ибо продление жизни для него означало продление неограниченной власти. Он был реален. Не то что Дантон. Клуфман предпочитал, чтобы все оставалось именно так!

— С вами хочет встретиться Девид Джакомин, сэр, — раздался голос из зонда, вмонтированного в его череп.

— Пришлите его, — ответил Клуфман.

Около двадцати лет назад он велел перестроить свое тело таким образом, чтобы он мог заниматься государственными делами даже во время операций по пересадке органов. Иначе нельзя было удержаться у власти. Клуфман был единственным живым обладателем первого разряда, а значит, все нити власти сходились к нему одному. Он передал кое-какие полномочия набору транзисторов и реле, которые функционировали от имени Бенджамина Дантона и были, по сути, всего лишь продолжением неутомимого Клуфмана. Так было не всегда. Перед делом Флеминга Бесса существовали трое представителей первого разряда, а еще раньше Клуфман был всего лишь одним из пяти.

Тем не менее он вполне удовлетворительно справлялся со своей ролью. И не было причины, по которой он не смог бы продолжать нести свое уникальное бремя еще лет шестьсот-семьсот. Ни один человек во всей истории человечества ни обладал такой властью, какой обладал Питер Клуфман. В редкие минуты усталости он утешался размышлениями об этом.

Вошел Джакомин и встал в позу сосредоточенного внимания рядом с питательной ванной, в которой лежал Клуфман. Клуфман высоко ценил Джакомина. Он был одним из двух сотен лиц второго разряда, которые поддерживали Верховное Правление. Второй разряд от третьего отделяла бездна. Лица, имевшие второй разряд, понимали, каким образом обеспечивается управление планетой. Лица третьего разряда наслаждались великими удобствами, но оставались в неведении относительно множества вопросов.

Для хирурга или администратора Дантон был вполне реальным лицом, но для них в такой же степени существовали и другие обладатели первого разряда.

Джакомину, имеющему привилегию знания, которая была положена лицу второго разряда, была известна вся правда.

— Ну? — спросил Клуфман, наблюдая с отрешенным интересом за тем, как хирурги поднимают серую пенистую массу легкого-заменителя и вставляют его в раскрытую грудную полость. — Что у вас на сегодня, Девид?

— Прыгуны.

— Выявлен ли процесс, с помощью которого это происходит?

— Пока еще нет, — ответил Джакомин. — Хотя необходимые шаги предприняты. Ждать осталось недолго.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал Клуфман. Эти несанкционированные путешествия во времени беспокоили его гораздо больше, чем ему хотелось бы.

Они продолжались, несмотря на отчаянные попытки правительства докопаться до их источника, и это вызывало беспокойство. Но, разумеется, прошло только несколько дней, как Клуфман распорядился начать расследование.

Гораздо больше его тревожило то, что, несмотря на всю свою власть, он не мог тут же протянуть руку и поставить себе на службу этот транстемпоральный процесс. Он был изобретен независимо от Верховного Правления. Это вызывало подозрение и напоминало Клуфману о том, что даже он не был всемогущ.

— Проблема вот в чем, — продолжал Джакомин. — Предполагают изолировать потенциального перебежчика и помешать ему совершить прыжок.

Клуфман конвульсивно дернулся в ванне. Жидкость плеснула в его грудную полость. Самонастраивающиеся насосы тут же удалили ее, и хирург, сжав губы, продолжил свою работу — имплантацию нового легкого.

— Зарегистрированного прыгуна? — спросил Клуфман. — О котором есть упоминание в архивах?

— Да.

— Вы дали разрешение на это?

— Последнее слово за вами, сэр.

— Я категорически против! — решительно высказался Клуфман. — Без всяких сомнений. Я даже пойду дальше. Запомните раз и навсегда: никакого вмешательства в действия, предпринимаемые любым зарегистрированным прыгуном. Это правило должно соблюдаться неукоснительно! Всякий, кто убежал, должен убежать! Что? Нет! Это приказ! Понятно, Девид? Он касается всех отделов, которые даже отдаленно связаны с проблемой прыгунов.

Все еще говоря, Клуфман ощутил легкий укол в мясистую часть левого бедра. Успокоительное. Должно быть, он слишком возбудился. Автоматическая следящая система поддерживала химическими средствами его разбухшие артерии, наполняя кровеносную систему полезными ферментами. Он мог бы и не допускать этого. Сознательным усилием воли он принялся успокаивать себя.

Джакомин озабоченно глядел на своего господина.

Когда Клуфман наконец совсем успокоился, Джакомин добавил:

— Это все, что я хотел сообщить вам, сэр. Я передам исполнителям ваши распоряжения.

— Да. И известите программистов Дантона. Все, что проходит через его ведомство, должно иметь точно такой же характер. Вопрос этот настолько важен, что здесь не должно быть никаких упущений. Сам не пойму, как это я умудрился сразу не предугадать возможные осложнения.

Джакомин отправился к выходу, осторожно обходя ванну, прочь из этой слегка влажной атмосферы непроветриваемого помещения. Клуфман с неудовольствием глядел на зеленые экраны и думал о том, что его следовало предостеречь заранее. Это было работой лиц второго разряда заблаговременно предугадывать все волчьи ямы на его пути. Им давно следовало знать обо всех сложностях проблемы прыгунов, ведь они должны были начать беспокоиться об этом еще начиная с восемьдесят третьего года.

Почему же они этого не сделали?

Клуфман простил себе то, что недооценил трудности задачи. А вот другим не мешало бы понизить разряд.

Вслух он произнес:

— А представим себе, что могло бы случиться, если бы кто-нибудь вмешался в действия зарегистрированных прыгунов. Не допустив этих чокнутых в прошлое, можно весь современный мир вывернуть шиворот-навыворот!

Хирурги ничего не ответили. За дерзость говорить с Клуфманом о чем-либо, кроме профессиональных вопросов, можно было поплатиться разрядом. Они закрыли грудную клетку и ввели оживляющие средства. Тотчас же началось вживление нового легкого. Температура питательной ванны начала понижаться, автоматические регуляторы подготавливали Клуфмана к состоянию независимой подвижности.

Он был потрясен. Это не было послеоперационным шоком — такого не могло быть. Его потрясла опасность, которой чудом удалось избежать.

Вмешательство в прошлое!!! Извлечение прыгунов из временной матрицы!

Предположим, подумал он раздраженно, какой-нибудь бюрократ седьмого или девятого разряда выскочил вперед по собственной инициативе, пытаясь добиться быстрого повышения решительными действиями, помешал отправиться в прошлое нескольким известным ныне прыгунам, тем самым нарушил все причинно-временные связи и безвозвратно изменил прошлое.

"Тогда все, — подумал Клуфман, — могло быть совершенно иначе. Я мог бы стать привратником, техником, продавцом таблеток от головной боли.

Возможно, я даже никогда не родился бы. Или имел седьмой разряд, а Дантон существовал бы на самом деле и находился на самом верху власти. Или могла бы наступить полная анархия, без всяких намеков на Верховное Правление.

Все что угодно… Мир мог бы стать совершенно иным. Трансформация подкралась бы, как вор в ночи, и перемену прошлого, естественно, никто не заметил бы. Поэтому я никогда и не узнал бы о перемене своего статуса.

Возможно, уже произошло несколько таких изменений".

Возможно ли это?

Не расстроены ли уже намерения двух-трех прыгунов, бегство которых зафиксировал какой-нибудь чересчур усердный служащий? И не произошли ли уже фундаментальные изменения в прошлом, лет пятьсот тому назад, изменения, которые никогда уже не будут обнаружены? На Клуфмана внезапно нахлынуло мучительное чувство нестабильности Вселенной. Вот он живет на глубине шестисот метров под землей, в самом фундаменте цивилизации, ибо Верховное Правление всегда занимало самый нижний ярус, и вот уже десятки лет располагает такой неограниченной властью, о которой даже мечтать не смели ни Аттила, ни Чингис-хан, ни Наполеон, ни Гитлер, и тем не менее чувствует, как обрываются уходящие в далекое прошлое корни. Ему стало не по себе от этого ощущения. Какой-то безликий служака, простой мелкий исполнитель мог одной-единственной ошибкой все уничтожить, а Клуфман не в силах предотвратить беду. Вполне возможно, что так оно уже и случилось.

«Мне не следовало впутываться в эту затею с прыгунами», — подумал Клуфман.

Но Клуфман понял, что не зря упорствовал в своих заблуждениях. Он правильно поступил, но сделал это небрежно, не учел всех возможных опасностей. Прежде чем натравить своих подчиненных на проводника перебежчиков, ему следовало бы отдать твердый приказ не вмешиваться в прошлое. Он задрожал при мысли о том, что сам сделал себя уязвимым. В любое время с 2486 года все его здание власти, с таким трудом возведенное за многие годы, могло быть уничтожено слепым рвением мелкого чиновника.

Уколы десятка автоматических шприцев напомнили ему, что он снова теряет самообладание.

— Пришлите ко мне Джакомина! — приказал он.

Джакомин явился через несколько секунд. Он был озадачен столь безапеляционным вызовом. Клуфман наклонился далеко вперед, наполовину высунувшись из ванны и тем самым заставив протестующе взвыть добрый десяток сервомеханизмов внутри своего тела.

— Я только хотел еще раз подчеркнуть, — сказал он, — что мои инструкции должны выполняться неукоснительно. Никаких помех отправлению прыгунов.

Никаких! Понимаете, Джакомин? Никаких! Ни при каких обстоятельствах!

Ясно?!

— Понятно.

— Я побеспокоил вас, Девид? Не кажется ли вам, что я — болтливый старик, которому давно пора прочистить мозги? Позвольте мне объявить вам, почему меня столь волнует эта проблема. Я контролирую настоящее и в определенной степени будущее, верно? Верно. Но не прошлое. Я отдаю себе отчет в том, что весь этот отрезок времени мне не подвластен. Признаюсь, что я напуган. Девид, проследите за тем, чтобы прошлое оставалось нетронутым. Все, что уже произошло, должно произойти.

— Я уже принял меры, — кивнул Джакомин.

Клуфман отпустил его во второй раз, чувствуя себя несколько увереннее, но все еще ощущая неудовлетворенность. Затем вызвал Моберли, служащего второго разряда, занимавшегося Дантоном. Как человек, считавший себя почти бессмертным, Клуфман не очень задумывался над тем, кто станет его законным наследником. Однако он питал немалое уважение к Моберли и считал его одним из возможных своих преемников.

Вошел Моберли. Ему было всего шестьдесят, он был подвижен и мускулист и обладал довольно заурядной внешностью. Клуфман вкратце обрисовал ему ситуацию.

— Джакомин уже занимается решением этого вопроса, — сказал он. — Вы тоже поработайте над ним. Излишняя ретивость — вот в чем вся загвоздка.

Пусть Дантон сделает официальное заявление. Распространите его вплоть до служащих седьмого разряда. Это крайне необходимо!

— Вы уверены в том, что деятельность против прыгунов уже дала какие-то изменения в прошлом? — спросил Моберли.

— Нет. Но они вполне могли произойти. Мы просто никогда не узнаем об этом.

— Я займусь этим, — сказал Моберли и вышел.

Клуфман отдыхал. Через некоторое время он велел самому себе вылезти из питательной ванны и отправиться в свой кабинет. На поверхность Земли он не поднимался шестнадцать лет. Мир наверху был для него чем-то не совсем реальным, но он не видел в этом ничего плохого, поскольку прекрасно понимал, что для большинства своих подданных он сам был почти нереальным.

«Взаимность, — подумал он. — Тайна эффективного правления». Клуфман жил в комплексе из пересекающихся туннелей, протянувшихся на сотню миль. Машины со сверкающими когтями, не останавливаясь ни на минуту, энергично расширяли его владения. Он надеялся, что лет через десять, может быть, чуть больше, вся планета будет опоясана бесконечной сетью ходов Верховного Правления, его персональной системой транспорта. Строго говоря, в этом не было никакой необходимости. Он мог бы править миром как из одной-единственной комнаты, так и из любой точки системы подземных туннелей. Но это было его прихотью. «Какая польза от того, что ты руководишь всей планетой, — думал Клуфман, — если нельзя потворствовать своим мелким капризам?» Он переместился на бесшумных роликах в помещение центра управления и позволил своим слугам подсоединить себя к контактным зажимам. Ему наскучило зависеть от устных донесений о событиях во внешнем мире. Одним из многих хирургических усовершенствований, которым его подвергли за долгие годы правления, была возможность непосредственно подключать компьютеры к его нервной системе. Клуфман мог, и часто это делал, подключаясь прямо к информационным каналам, становясь как бы еще одним выводным устройством компьютерной сети. Тогда и только тогда он испытывал полный экстаз.

Он кивнул, и поток информации хлынул в его мозг.

Факты. Рождения и смерти. Статистика заболеваний, данные о загрузке транспорта, расходе энергии, уровне преступности. Все это поглощалось клетками мозга Клуфмана. Где-то далеко наверху миллиарды людей жили своей повседневной жизнью, и он входил в жизнь каждого из них, а они в свою очередь — в его. Его восприимчивость, разумеется, была ограничена. Он не мог выявить отдельные отклонения, кроме всплесков каких-то данных. Однако он мог делать обобщения. В эту самую минуту, узнал он, еще один прыгун отправился в прошлое. Еще одна жизнь, извлеченная из настоящего. А как же масса? Сохранялась ли она? Сведения об общей массе планеты не учитывали возможности неожиданного и полного вычитания. Около сотни килограммов вдруг перемещалось из настоящего и забрасывалось в позавчера. Интересно, подумал Клуфман, как это делается? И тем не менее это происходило. Архивы доказывали это. Тысячи прыгунов покидали свое время и отправлялись в эпоху своих предков. Как?

Питер Клуфман отогнал эту мысль как неуместную. Гораздо важнее было то, что совершенно неожиданно в прошлом могли произойти изменения, и все, что ему принадлежит, в какое-то одно мгновение может исчезнуть в результате случайной флуктуации, от которой нет защиты. Это вселило в него ужас. Он наполнил свой мозг до предела его емкости, дабы утопить этот страх всеобщей неудачи. И ощутил прилив восторга.

Цезарь! Разве было у тебя когда-нибудь ощущение того, что весь мир протекает через твой мозг?

Наполеон! Мог ли ты хотя бы на секунду вообразить себе, что такое быть подключенным к главным компьютерам?

Сарданапал! Разве мог ты так наслаждаться в своей Ниневии?

Массивное тело Клуфмана затрепетало. Сквозь его кожу проступило свечение капиллярной сетки, пришедшей в состояние крайнего нервного возбуждения. Он перестал быть Питером Клуфманом, владыкой мира, единственным человеком первого разряда, великодушным деспотом, тонким стратегом, случайным потомком предыдущих эпох. Теперь он был каждым, кто существовал в этом мире. В него вливался поток космической энергии. Это была подлинная нирвана! Это было абсолютное Единство! Это был миг всеобъемлющего Восторга!

В такое время было невозможно задумываться над тем, как легко все это можно потерять.

7

— Норм, кто этот Ланой? — спросила Хелейн Помрат.

— Кто?

— Ланой. Д-а-а…

— Где ты услышала это имя?

Она подала ему мини-карточку, внимательно следя за выражением его лица.

Глаза мужа заблестели. Он явно запаниковал.

— Я нашла это вчера вечером у тебя в кармане пиджака, — пояснила она. — «Без работы? Зайди к Ланою» написано здесь. Мне просто интересно, кто это, что он может сделать для тебя?

— Он… а… заведует чем-то вроде бюро по трудоустройству, как мне кажется. Может быть… — Помрату было явно не по себе. — Кто-то всучил мне это, когда я выходил из Дворца Грез.

— Какая от этого польза, если здесь не указан адрес?

— Я думаю, что от меня ждут розыскной работы, — улыбнулся Помрат. — Ждут, чтобы я занялся охотой. Не знаю. Я, если по правде, напрочь забыл об этой карточке. Дай-ка ее сюда.

Она положила карточку на стол. Норман быстро схватил ее и сунул в карман. Хелейн не понравилось, что он столь стремительно убрал с глаз этот попахивающий преступлением документ. Она даже не догадывалась, что все это означает, но ее встревожили виноватый вид мужа и его общее замешательство.

«Может быть, он готовит мне какой-то сюрприз, — подумала она. — Он, наверно, уже побывал у этого Ланоя и что-то сделал, чтобы заполучить работу. Но не хочет говорить об этом раньше времени. Мне нужно было воздержаться от излишних расспросов».

С платформы молекулярного душа сошел в чем мать родила ее сын Джозеф.

Его сестра, тоже голая, встала под душ. Хелейн занялась программированием завтрака.

— Сегодня в школе у нас урок географии. — сказал Джозеф.

— Это просто замечательно, — рассеянно произнесла Хелейн.

— Где находится Африка? — поинтересовался тут же мальчик.

— Очень далеко. Где-то по ту сторону океана.

— Я смогу поехать туда, когда вырасту? — не унимался Джозеф.

Из-за ширмы, прикрывавшей душ, раздалось хихиканье. Марина отодвинула полупрозрачную занавеску и сказала:

— В Африке живут те, у кого второй разряд. Ты надеешься когда-нибудь получить второй разряд? Ха-ха!

Мальчик сердито сверкнул глазами.

— А почему бы и нет? Может быть, у меня будет даже первый разряд.

Откуда тебе знать? Я уверен, что ты вот не станешь никем! Знаешь, сестренка, у меня есть кое-что такое, чего у тебя нет!

Марина состроила ему рожицу. Помрат, глядя из своего угла на экран, где печатались утренние новости, пробурчал:

— А ну, прекратите вы оба! И одевайтесь! Марина! Вылезай-ка из душа!

— Я только сказал, что мне хочется побывать в Африке, — обиделся мальчик.

— Не пререкайся с отцом! — вмешалась Хелейн. — Завтрак готов.

Одевайтесь!

Она тяжело вздохнула. Голова болела так, будто в нее насыпали толченого стекла. Дети всегда спорят друг с другом. Норм сидит в углу, словно гость, уткнувшись в экран. Четыре стены без окон просто давят… Нет, довольно!

Она не понимала, как только могла так долго выносить все это! Еда, сон, секс — все это в одной маленькой комнатке! Тысячи грязных соседей завязли в этом же болоте. Один раз в год пикник с помощью стасис-поля куда-нибудь подальше, в еще незастроенное место — хлеба и зрелищ, чтобы пролетарии были счастливы. Но какое это мучение — увидеть настоящее дерево, а затем возвращаться в Аппалаччию. Настоящая пытка. Совсем не этого ожидала она, выходя замуж за Норма Помрата. Ведь когда-то он был полон всяких планов!

Дети позавтракали и отправились в школу. Норм по-прежнему сидел у телеприемника, щелкая переключателями и крутя рукоятки. То и дело он делился с ней новостями.

— Дантон торжественно открывает новую больницу в Тихоокеании в следующий вторник. Полностью автоматизированную, один гигантский гомеостат и ни одного техника вообще! Разве это не здорово? Это снижает правительственные расходы, ведь совсем не нужны служащие. И вот еще одна хорошая новость. Начиная с первого мая нормы кислорода во всех коммерческих зданиях понижаются в среднем на десять процентов. Говорят, что это даст возможность увеличить поступление кислорода в квартиры налогоплательщиков. Помнишь, Хелейн, когда ввели норму расхода воздуха для домашнего пользования? Когда доходит до такого, что воздух выдают как паек…

— Норм, успокойся!

— Как это все случилось с нами? Мы добились права на улучшение. Четыре миллиона людей на квадратный дюйм, вот куда мы идем. Строятся дома высотой в тысячу этажей, так что места хватает на всех, и приходится тратить месяц, пока выберешься на улицу или подымешься до платформы роботакси, но что с того? Это прогресс! И…

— Ты думаешь, тебе удастся разыскать этого Ланоя и с его помощью найти работу? — перебила его Хелейн.

— Что нам нужно, — продолжал он, — это первоклассная чума.

Избирательная, разумеется. Которая уничтожит всех, у кого нет никакой профессии. Которая сократит число нуждающихся в работе на несколько миллиардов за несколько дней. Позволит направить деньги, полученные от налогов, на создание рабочих мест для выживших. А если и это не поможет, то надо начать войну. С какими-нибудь врагами из Крабовидной Туманности!

Все ради патриотизма. Заранее рассчитанную на поражение войну. На растрату пушечного мяса…

«Он совсем выжил из ума», — подумала Хелейн, слушая речи мужа. В последнее время он часто произносил бесконечные монологи, брызжущие горечью фонтаны словоблудия. Она старалась не слушать. Поскольку он не собирался никуда уходить, она решила это сделать сама. Швырнув миски в мусороприемник, она сказала ему:

— Пошла к соседям, — и вышла как раз в ту минуту, когда он начал расписывать все прелести контролируемой ядерной войны как радикального средства против перенаселенности. Случайные приступы словоблудия — это все, на что был способен теперь Норм Помрат. Ему нужно было слушать самого себя, чтобы не забыть, что он еще жив.

«Куда же пойти?» — задумалась Хелейн.

Бет Виснек, ставшая вдовой своего мужа-прыгуна, казалась еще меньше, еще печальней, еще невзрачней, чем во время последнего посещения Хелейн.

Подавляя кипевшую в ней злость, она плотно сжимала губы. Всем своим видом она, казалось, говорила: «Как он осмелился покинуть меня?» Бет вежливо предложила гостье красную пластмассовую алкогольную трубку.

Хелейн приветливо улыбнулась, взяла трубку за носик и прижала его к руке.

Бет сделала то же самое. Ультразвуковой пробник открыл путь стимулятору прямо в кровеносную систему. Приятная выпивка, особенно для тех, кому не по душе вкус современных спиртных напитков. Глаза Хелейн заблестели, она расслабилась. Некоторое время слушала жалобы Бет, произносимые одним и тем же плаксивым тоном, а потом спросила:

— Бет, тебе известно что-нибудь о некоем Ланое?

Бет сразу вся обратилась во внимание:

— Ланой? Какой Ланой? Где ты о нем слышала? Что ты о нем знаешь?

— Немного. Поэтому и спросила у тебя.

— Я слышала это имя, действительно. — Ее бесцветные глаза оживились. — Бад упоминал это имя. Я слышала, как он говорил кому-то о Ланое. Ланой это, Ланой то… Примерно за неделю до того, как он сбежал от меня. Ланой, говорил он, это устроит, но я тогда не задумывалась, что он подразумевает под словом «это».

Хелейн, не дожидаясь приглашения, потянулась за второй алкогольной трубкой. Она внезапно ощутила, как внутри у нее все так похолодело, что ей срочно нужно было согреться.

— Что устроит Ланой? — спросила она.

Бет Виснек вся обмякла.

— Не знаю. Бад никогда не обсуждал со мной свои дела. Но я все же слышала, как он говорил об этом Ланое. Большей частью шепотом. Перед самым исчезновением, он болтал о Ланое без умолку. Я, кажется, догадываюсь, кто он такой. Хочешь скажу?

— Конечно!

— Я думаю, — улыбаясь, произнесла Бет, — Ланой верховодит этим делом с прыгунами.

Хелейн подумала то же самое. Но она пришла сюда вовсе не затем, чтобы подтвердить свои наихудшие опасения. Она напряглась, руки ее слегка задрожали. Чтобы успокоиться, она поправила кофту и переменила позу.

— Ты так в самом деле думаешь? У тебя есть причины так считать?

— Бад всю неделю говорил о Ланое. Затем пропал. Он что-то замышлял, и Ланой имел к этому какое-то отношение. Мне нужно было знать, какое. Но у меня на сей счет было свое мнение. Бад где-то повстречался с этим Ланоем.

Они ударили по рукам. И… и… — боль и ярость выплеснулись из нее. — И Бад ушел, — задыхаясь, выпалила Бет Виснек и всадила себе в руку содержимое еще одной трубки. Затем спросила:

— Почему ты спрашиваешь?

— Я нашла памятку в одежде Нормана, — ответила Хелейн, — что-то вроде рекламки. «Без работы? Зайди к Ланою!» Я спросила у него, что это? Он очень смутился, забрал у меня карточку, промямлил что-то про агентство по устройству на работу. Я уже тогда поняла, что он врет, что-то скрывает.

Вся заковыка в том, что я не знаю, что именно.

— Тебе нужно хорошенько поразмыслить над этим, Хелейн!

— Ты думаешь, что дело — дрянь?

— Я считаю, что Норман вскоре сделает то же, что и Бад. Норм уже сговорился с ними. И наверняка сейчас пытается поднакопить денег. А потом они зашлют его назад. Паф! И нету. Нет мужа. Вдова Помрат. Двое детей и сама все расхлебывай! — теперь глаза Бет Виснек как-то странно блестели.

Она перестала выглядеть несчастно, как только поняла, что муж Хелейн тоже может исчезнуть. Ей было необходимо, чтобы кому-то тоже стало плохо. Пусть все мужья на планете исчезнут в ненасытной утробе прошлого, и тогда, наверное, Бет Виснек полегчает на душе.

Хелейн усилием воли заставила себя оставаться спокойной.

— Когда полиция расследовала исчезновение Бада, — спросила она, — ты сказала им об этом Ланое?

— Да. Они хотели знать, не случилось ли с Бадом чего-нибудь необычного перед тем, как он исчез, и я рассказала им, что он упоминал это имя несколько раз. Они все записали. Не знаю, что было дальше. Все равно Бада уже не вернешь. Во времени, знаешь ли, можно перемещаться только в одном направлении — назад. Там, в прошлом, у них нет машины, которая возвращала бы людей в будущее. Так что, когда Норм…

— Он не уйдет! — твердо сказала Хелейн.

— Он встречается с Ланоем, не так ли? — спросила Бет.

— Я нашла у него мини-карточку. На ней даже адреса нет, понимаешь, нет!

Норм сказал, что не знает, где найти этого Ланоя. И почему ты решила, что этот человек связан с переправкой прыгунов в прошлое?

Глаза Бет сверкнули.

— Люди Ланоя с ним в контакте! — отрубила она. — А это значит, что в любую минуту они могут объявиться. И тогда он встретится с Ланоем, а тот в скором времени отправит его в прошлое. И поверь мне, Хелейн, твой Норман обязательно станет прыгуном. Он обязательно уйдет!

Монорельс привел Хелейн к роскошному небоскребу, в котором размещался Уголовный Департамент. Проявив определенное упорство перед пультом в вестибюле, она все-таки узнала, что сегодня ее брат находится в конторе и если ей угодно некоторое время подождать, она сможет с ним увидеться.

Хелейн подала заявку на встречу. Машина запросила у нее отпечатки пальцев, она оставила их, затем ее попросили подождать вызова в вестибюле с ровными пурпурными матерчатыми шторами.

Для Хелейн была непривычной вылазка в мир государственных учреждений и ходячих сервомеханизмов. Она вообще редко выходила из дома и все покупки делала с помощью компьютера. Центр города — мир, в котором сходились монорельсовые дороги, пугал ее, и ей требовались невероятные усилия, чтобы сохранять спокойствие. По такому серьезному поводу, как этот, ей нужно было встретиться с братом лицом к лицу, чтобы он не мог ускользнуть от нее, выключив канал видеосвязи. Ей было страшно.

— Уголовный комиссар ждет вас, — раздался бесстрастный голос робота.

Ее буквально втолкнули в кабинет брата, Квеллен поднялся, как-то неловко улыбнулся и предложил ей сесть. Кресло буквально прилепилось к ней и начало растирать мышцы спины. Хелейн задрожала от новизны ощущений и даже подпрыгнула, когда невидимые руки внутри кресла принялись обрабатывать ее бедра и ягодицы. Чувствительные датчики обратной связи уловили ее настроение, и массажер отключился.

Она неуверенно посмотрела на брата. Квеллен тоже чувствовал себы неловко. Он потянул себя за ухо, сжал губы, потер костяшки пальцев. Они давно уже были чужими людьми. Да, они время от времени встречались, но давно уже отдалились друг от друга и никогда не говорили по душам. Он был на несколько лет старше ее. Когда-то они были весьма близки, нежные брат и сестра, поддразнивавшие один другого, как сейчас Джозеф и Марина. Хелейн помнила своего брата мальчиком, исподтишка подглядывавшим за ней в их однокомнатной квартирке, таскавшим ее за волосы, помогавшим ей делать уроки. Затем он начал готовить себя к государственной службе и уже окончательно покинул ее мир. Теперь она была раздражительной домохозяйкой, а он — занятым государственным служащим седьмого разряда! Она даже немного его побаивалась.

Примерно три миуты они обменивались дружескими любезностями, болтая о домашних делах. Хелейн рассказала о своих детях, об аппарате гражданской совести в ее квартире, о том, что он читает. Квеллен говорил мало. Он, холостяк, был далек от ее проблем. Хелейн знала, что ее брат встречается с какой-то женщиной по имени Джудит, но он редко говорил о ней и, казалось, также редко о ней думал. Хелейн даже когда-то подозревала, что Джудит не существует и Квеллен придумал ее, чтобы прикрыть какой-то порок, которому тайно предавался, или, может быть, еще хуже, свои гомосексуальные наклонности. Сексуальные извращения в эту эпоху не подвергались гонениям, так как они помогали поддерживать низкий уровень рождаемости, но Хелейн была отвратительна даже мысль о том, что ее брат Джо занимается чем-то подобным.

Чтобы прекратить пустую болтовню, Хелейн напрямик спросила о Джудит.

— Как ее дела? Ты так и не привел ее к нам в гости, Джо, хотя и обещал.

Квеллен при упоминании о Джудит так же смутился, как и Норм, когда она спросила о мини-карточке с именем Ланоя. Он помолчал немного, а затем уклончиво ответил:

— Я подбросил ей эту мысль. Она считает, что это было бы неплохо, но не так сразу. Джудит несколько смущает встреча с твоими детьми. Дети расстраивают ее. Но я уверен, что мы что-нибудь придумаем. — Он как-то неловко улыбнулся. Затем, чтобы больше не возвращаться к этой теме, сказал напрямик:

— Я уверен, что ты пришла сюда не для того, чтобы пригласить нас в гости.

— Да, я по делу. Джо, я слышала по телевидению, что ты занимаешься делом прыгунов.

— Да, это так.

— Норм собирается совершить прыжок.

Квеллен резко выпрямился, его левое плечо поднялось чуть выше правого.

— Почему ты так думаешь? Он сам сказал тебе об этом?

— Нет. Разумеется, нет! Но у меня есть подозрения! В последнее время он очень удручен, в основном тем, что не работает, да и всем прочим.

— Он давно пребывает в таком состоянии.

— Он удручен более, чем обычно, пойми это! Послушал бы ты только, что он говорит. Ему так плохо, Джо! Он несет полнейшую чушь, просто поток злых слов, лишенных всякого смысла. Жаль, что я не в состоянии процитировать его речи. Боюсь, он сорвется или даже сойдет с ума. Я чувствую как в нем накапливается нервное напряжение. — Она снова задрожала, и кресло тут же возобновило массаж. — Он ведь не работает много месяцев, Джо!

— Я знаю это, дорогая, — кивнул Квеллен. — Но Верховное Правление предпринимает целый ряд мер, чтобы хоть как-то справиться с безработицей.

— Это все прекрасно. Но пока Норм не работает, я не думаю, что это имеет значение. Он вступил в контакт с теми, кто вербует прыгунов, пойми, он намерен сам стать прыгуном. Может быть, пока я сижу здесь и рассказываю тебе об этом, он уже заходит в машину времени!

Голос ее поднялся до визга, и эхо прокатилось в кабинете Квеллена. Ей казалось, что кожа ее разорвалась во многих местах и лопнувшие, как перетянутые струны, нервы выскочили наружу.

Поведение Квеллена изменилось. Он наклонился к ней и дружелюбно улыбнулся. Хелейн ждала, что он спросит: «Так что, попробуем разобраться во всем этом?» На самом же деле он сказал очень приятным, почти медоточивым тоном:

— Может быть, ты просто переутомилась, Хелейн? Почему ты думаешь, что он спутался с преступниками?

Она рассказала ему о мини-карточке Ланоя и о необычной реакции Норма, о замешательстве, когда она стала расспрашивать его. Процитировав пять слов обращения на карточке, Хелейн с изумлением увидела, как изменилось лицо ее брата, на котором сквозь бесстрастность проглянул неожиданно возникший внутри ужас. Квеллен быстро оправился, но было поздно: он уже выдал себя.

Хелейн была достаточно наблюдательна, чтобы понять, что чувствует Джозеф на самом деле.

— Ты что-нибудь знаешь о Ланое? — спросила она.

— Понимаешь, я уже видел одну такую карточку, Хелейн. Они довольно распространены. Подымаешься к платформе монорельсовой дороги, и кто-то сует ее тебе в руку. Безусловно, именно так одна из них попала к Норму.

— Здесь рекламируются те, кто вербует прыгунов?

— У меня нет оснований так думать, — подчеркнуто медленно произнес Квеллен, хотя по его глазам она поняла, что он говорит неправду.

— Но ведь ты расследуешь дело Ланоя? Я имею ввиду, если есть причины подозревать…

— Да, мы занимаемся расследованием. И я повторяю, Хелейн, нет никаких особых причин считать, что этот Ланой хоть как-нибудь связан с прыгунами.

— Но Бет Виснек сказала, что ее муж говорил всю неделю об этом Ланое перед тем, как исчез.

— Кто?

— Виснек. Когда я спросила у нее о Ланое, Бет твердо сказала мне, что именно он виновен в исчезновении Бада. Она также сказала, что почти на сто процентов уверена, что вскоре исчезнет и Норм, — Хелейн возбужденно то закидывала ногу на ногу, то выпрямляла их. Тупой мозг кресла снова уловил ее беспокойство и после некоторого замешательства возобновил свои ласки.

— Нам очень легко проверить, станет ли Норм прыгуном. — Он обернулся и взял в руки кассету. — У меня здесь полный перечень всех зарегистрированных перебежчиков, которых выявили по их прибытии в прошлое.

Этот список недавно составили для меня и, разумеется, я еще не изучил его досконально, так как он содержит сотни тысяч имен. Но если Норм совершил прыжок, мы его обязательно найдем здесь.

Он включил просмотровое устройство и начал прокручивать кассету, по ходу поясняя, что список составлен в алфавитном порядке. Хелейн сидела не шевелясь, пока продолжался поиск. Совсем скоро Квеллен дойдет до буквы «П» и тогда…

Если Норм исчезнет, то он попадет сюда. Судьба его будет ясна — судьба его и ее, записанная в этой книге Судного Дня на термопластической ленте.

Она узнает, что ее замужество обречено за триста лет до того, как свершится. Она обнаружит, что имя ее мужа внесено много лет тому назад в список беженцев из этого столетия. Почему этот список не был обнародован?

Потому что, тут же сказала она себе, это будет вроде руки мертвеца, держащего за руку тех, кто совершил прыжок. Как же жить, зная что тебе предназначено улизнуть из своей собственной эпохи?!

— Вот видишь, — торжествующе произнес Квеллен, — его нет в списках!

— Означает ли это, что он не совершил прыжок?

— Пожалуй, да.

— Но как ты можешь быть уверенным, что все прыгуны действительно внесены в этот список? — Хелейн не унималась. — Что если многие из них проскочили незамеченными?

— Это возможно…

— А фамилии? — продолжала она. — Если, очутившись в прошлом, Норм назовет себя иначе, то он будет фигурировать в твоем списке под другим именем, не так ли?

Вид у Квеллена был угрюмым.

— Да, он может спрятаться под псевдонимом, — признался он.

— Ты увиливаешь, Джо. Ты вовсе не уверен, что он не отправится в прошлое. Даже несмотря на этот список!

— Так чего же ты хочешь?

Она глубоко вздохнула:

— Ты мог бы арестовать Ланоя до того, как он переправит Норма в прошлое.

— Еще нужно отыскать этого парня, — тут же ответил Квеллен. — А затем удостовериться, что он причастен к этому делу. Пока же нет никаких, даже косвенных, улик, только твои поспешные умозаключения.

— Тогда арестуй Норма!

— Что?

— Обвини его в чем-нибудь и засади в кутузку. Дай ему год-другой исправительной терапии. Он перестанет шляться по городу, а за это время кризис, связанный с прыгунами, завершится. Назови это превентивным заключением.

— Хелейн, я не могу пользоваться законом, как личной игрушкой для членов своей семьи!

— Он — мой муж, Джо! Я хочу сохранить его. Если он станет прыгуном, я навсегда потеряю его. — Хелейн встала и, покачнувшись, схватилась за край стола. Как заставить его понять, что она стоит на краю бездны? Совершить прыжок — это по сути то же самое, что и умереть! Она боролась за то, чтобы сохранить мужа. А вот брат ее сидит, облачившись в наряд благочестивости, и ничего не делает, а драгоценные секунды уходят.

— Я сделаю, что смогу, — пообещал Квеллен. — Я докопаюсь до этого Ланоя, обещаю тебе! Если ты сочтешь нужным прислать сюда Норма, я переговорю с ним и попытаюсь выяснить, о чем он думает. Да. Наверное, это самое лучшее. Пусть он придет ко мне сюда.

— Если он собирается исчезнуть, — сказала Хелейн, — то вряд ли расскажет тебе об этом. Он за версту будет обходить это здание.

— Почему бы тебе не сказать ему, что я хочу поговорить с ним о возможной работе? Он не раз жаловался, что я ничего для него не делаю, верно? Он придет ко мне, полагая, что я кое-что нашел для него, а я попробую вытянуть из него все, что касается прыжка. Осторожно. Если он на самом деле что-то знает, я его обязательно расколю, будь уверена. Мы разобьем кольцо прыгунов, и больше никто не исчезнет. Ну как, неплохо задумано, а?

— Вполне. Значит, решено, я переговорю с ним. И попытаюсь прислать его к тебе. Если только он уже не исчез.

Она направилась к двери. Брат ее снова улыбнулся. Хелейн вздрогнула.

Она испугалась, что Норм уже покинул это время, пока она сидела тут, разглагольствуя. Ей захотелось как можно быстрее вернуться домой и увидеть мужа. Она знала, что ей нужно внимательно за ним присматривать, пока не кончится этот кризис.

— Напомни Джудит обо мне, — сказала она, обернувшись у двери, когда выходила из кабинета.

8

Квеллен не любил встречаться с сестрой. После разговоров с Хелейн он чувствовал себя разбитым и изуродованным, как после пытки. Ее неприкрытая несчастность безумно терзала его. Теперь же она выглядела так, будто была лет на пять-шесть старше его. Он помнил Хелейн, когда ей было лет тринадцать или около этого, она была невинной и нежной девочкой, наивной в той мере, чтобы думать, что жизнь готовит для нее одни радости. Теперь же ей не было еще и сорока, но она уже заперла себя в четырех стенах и единственное, на что решилась — это драться, притом с завидным упорством, за своего мрачного, озлобленного мужа, потому что кроме него у нее почти ничего не было. И все же она дала Квеллену кое-какую полезную информацию.

Ланой не выходил из его головы с тех пор, как незнакомец всучил ему сложенную мини-карточку на спусковой рампе.

Тогда Квеллен предпринял стандартную проверку, но она, естественно, почти ничего не дала. Одной лишь фамилии было недостаточно для компьютера.

Существовали тысячи Ланоев, и вряд ли Квеллен был в состоянии обследовать каждого из них, чтобы выяснить, не преступник ли тот. Выборочная проверка также ничего не дала. А вот теперь приходит Хелейн со своей внутренней убежденностью, что за всем делом перебежчиков стоит именно Ланой. И эта женщина, которую она упомянула, эта Бет Виснек… Квеллен сделал себе пометку послать к ней агента, чтобы еще раз переговорить о последних днях жизни в этом столетии ее мужа-прыгуна. Несомненно, Бет Виснек уже опрашивали, когда исчез ее муж, но на этот раз нужно обратить особое внимание на Ланоя.

Квеллен задумался, не приставить ли охранника к Норму Помрату и тем самым не дать ему исчезнуть. Ему в абсолютно недвусмысленной форме приказали оставить в покое Дональда Мортенсена и не трогать ни одного из зарегистрированных прыгунов. Колл получил приказ от Джакомина, который в свою очередь услышал его непосредственно из уст самого Клуфмана: «Руки прочь от Мортенсена!» Они боялись изменить прошлое. Квеллен ощущал их страх, исходящий прямо от Верховного Правления. Он мог расшатать устои Вселенной. Для этого достаточно было, например, арестовать Дональда Мортенсена и проткнуть его череп лазерным лучом. «Простите. Сопротивление при задержании. Пришлось убрать».

Вот так! И тогда этот чертов Мортенсен так и не отправится в прошлое четвертого мая, а это опрокинет всю структуру последних нескольких столетий. «В ту секунду, когда я пристрелю Мортенсена, — подумал Квеллен, — все переменится, и может случиться так, что нас завоюют полчища многоногих слизняков из Магеланновых Облаков в 2257 году, ведь это поражение предотвратил бы один из потомков Дональда Мортенсена, если бы у меня хватило ума не убивать его».

Квеллен, конечно, вовсе не хотел навлечь на себя гнев Верховного Правления, помешав отбыть Дональду Мортенсену. Но Норман Помрат не значится в списке перебежчиков. Распространяется ли в этом случае на него деректива Клуфмана? Должен ли Квеллен воздерживаться от любых действий, которые могут помешать отправиться в прошлое любому другому лицу? Это было бессмысленным. И поэтому Квеллен решил, что он может наблюдать за своим зятем и, если понадобится, помешать Норму стать прыгуном. Это сделает счастливой Хелейн. А, возможно, и поможет разделаться с этим столь хлопотным заданием.

— Вызовите ко мне Брогга, — произнес он в микрофон интеркома.

Как оказалось, Брогг проводил какое-то расследование вне стен управления. В кабинет Квеллена вошел другой его заместитель, Ливард.

— Мне в руки попала одна из возможных нитей, — сообщил ему Квеллен. — Мой зять Норм Помрат, похоже, вот-вот отыщет агента, который сделает его прыгуном. Я не вполне уверен, что это правда, но я хочу все тщательно проверить. Шлепните на Помрата «ухо» и записывайте круглосуточно все его разговоры. Если он хотя бы раз заикнется, что станет прыгуном, мы сделаем свой ход.

— Хорошо, — кивнул Ливард.

— А что нового в отношении Ланоя?

— Пока ничего, сэр.

— Я узнал, что предполагаемый агент, с которым должен связаться Помрат, и есть тот самый Ланой. Так что вот наш ключ ко всему, о чем будет говорить Помрат. Проследите за тем, чтобы аппаратура дала нам сигнал, как только Помрат упомянет о бегстве. В этом случае меня нужно немедленно проинформировать.

Ливард отправился выполнять распоряжения начальника. Это, разумеется, означало конец тайны личной жизни Помрата. С этой минуты, пока Квеллен не снимет с него «ухо», Помрат не сможет обнять свою жену, облегчить кишечник, почесаться или обругать Верховное Правление без того, чтобы всеведущая аппаратура не зарегистрировала бы это. Очень плохо. Квеллен сам был жертвой «уха» и понимал, какие муки оно может причинить, так как именно таким способом предатель Брогг узнал о незаконном доме в Африке. И все же Квеллен не раскаивался, что так поступает с Помратом. Все это делалось только ради Хелейн. Она упрашивала засадить Норма в тюрьму, не так ли? Это доставит ему гораздо меньше неудобств. Он скорее всего даже ничего не заметит. И, возможно, выведет Квеллена к источнику всех этих путешествий во времени. В любом случае Помрату будет чрезвычайно трудно покинуть нынешнее столетие, пока фиксируется каждый его шаг.

Квеллен выбросил из головы все, что связано с Помратом, и все свое внимание сосредоточил на других неотложных делах.

На его столе лежали отчеты о совершенных за день крупных преступлениях.

Несмотря на то, что массу времени отнимали прыгуны, у Квеллена были обязанности и в других сферах. Он должен был ознакомиться с подробностями преступлений, совершенных в пределах его зоны Аппалаччии и дать рекомендации по судопроизводству. Новая груда материалов была такой же, как и вчера. Преступность не росла, и не уменьшалась, и Квеллен знал, что совершенные сегодня преступления будут по своей жестокости ни меньшими, ни большими, чем вчерашние.

Он стал перелистывать документы.

Квеллена уже не бросало в дрожь от подробностей преступлений, и это было самым плохим из того, что дала ему его работа. С каждым годом он все больше терял способность сопереживать. Когда-то давно, когда он был новичком, молоденьким клерком одиннадцатого разряда, только начинающим понимать что к чему, способность людей нести зло другим людям просто ошеломляла его. Теперь же он перестал видеть за сухими сводками искалеченные людские судьбы, отчеты о преступлениях превратились для него в отвлеченные статистические данные.

Все чаще совершались беспричинные преступления. Мягкосердечное Верховное Правление уничтожило большинство древних мотивов преступлений: голод, нужду, различные физические недостатки. Каждый получал чековую книжку независимо от того, работал он или нет, еды хватало на всех, и даже если она не всегда была вкусной, то всегда была питательной. Поэтому ничто не вынуждало людей заниматься разбоем, чтобы прокормить голодающую семью.

Достать большинство наркотиков не составляло труда. Секс во всех разновидностях можно было довольно дешево получить в находящихся на содержании у государства отдельных спальнях. Все это должно было служить признаками зрелости общества. Сделав большинство сладких и запретных плодов доступными, Верховное Правление устранило необходимость совершать противозаконные действия.

Да, мотивы преступлений большей частью исчезли, однако сами преступления остались. И Квеллен имел предостаточно доказательств этого.

Кражи, убийства, насилие — все это превратилось теперь в своеобразное развлечение. Средние слои общества насквозь были пропитаны преступностью.

Респектабельные обыватели шестого разряда совершали наиболее гнусные преступления. Пухлые матроны из домохозяек пятого разряда устраивали засады на незнакомцев в темных переулках. В различных мерзостях участвовали дети с невинными глазками. Даже служащие, в чьи обязанности входило поддерживать правопорядок, злоупотребляли своей властью, например, устраивая себе второе жилище в заповедной зоне, куда имели доступ только люди второго разряда и выше. Но все же собственное преступление Квеллена, по крайней мере, не причиняло вреда другим, в то время как…

Вот донесение о специалисте по гидропонике восьмого разряда, которого обвиняют в биологическом преступлении — противозаконном помещении живой материи в тело другого человека. Он подозревался в том, что усыпил своего напарника, ультразвуковым зондом сделал хирургический надрез в его теле и ввел ему смертельную дозу недавно выведенной в Азии хищной инфузории, которая поражала кровеносную систему. Обвиняемый заявил, что сделал это, чтобы понаблюдать за реакцией. И добавил: «Это было весьма интересно».

Вот сообщение о преподавателе высшей герменевтики шестого разряда в одном из крупных университетов Аппалаччии. Он пригласил молоденькую, но уже достигшую брачного возраста студентку в свою роскошную двухкомнатную квартиру. Когда же она отказалась вступить с ним в половые отношения, замкнул ей болевые центры мозга, изнасиловал ее, а затем отпустил, лишив при этом всех чувственных реакций. Почему? «Мужская гордость взыграла, заявил он арестовавшему его служащему. — Латиноамериканская концепция мужественности…» Вот так. У него гордость. А девушка уже никогда ничего не будет чувствовать. Ни боли, ни наслаждения, если только ее поврежденную нервную систему не восстановят хирурги.

А вот, отметил Квеллен, жуткий отчет о собрании приверженцев культа, где каждый стремится отрыгнуть как можно больше. Обычно такие собрания заканчиваются мистическим сопереживанием, но это обернулось трагедией.

Один из присутствующих с необъяснимой жестокостью тайно поместил в свою жвачку три кристалла псевдоживого стекла и предложил ее своим товарищам.

Стекло проникло во внутренние органы жертв, что и послужило причиной их смерти. «Это было чудовищной ошибкой, — заявил преступник. — Я собирался и сам проглотить один из кристаллов, разделить с ними мучения и обрести окончательное высвобождение. К несчастью, я оказался таким забывчивым…» История эта задела Квеллена за живое, более того: ввергла его в состояние шока. Дело в том, что его Джудит была одной из последовательниц этого самого культа, и мысль о ней не покидала Квеллена с той минуты, как ушла Хелейн. Квеллен не видел Джудит и даже не связывался с ней с тех пор, как последний раз вернулся из Африки. А ведь вместо незнакомых ему людей, названных в отчете, могла погибнуть Джудит. «Это мог быть даже я, подумал с отвращением Квеллен. — Нужно скорее позвонить Джудит. Я что-то мало уделяю ей внимания».

Он продолжил просматривать рапорты.

Не все текущие преступления были такими дикими. Среди них были и обычные избиения, поножовщина, лазерщина и другие традиционные нарушения.

Но масштабы преступности были бесконечно огромными. Изощренная жестокость стала отличительным признаком эпохи. Квеллен переворачивал страницу за страницей, бегло записывая свои замечания и рекомендации на полях донесений. Дойдя до последней страницы, он с отвращением оттолкнул от себя этот надоевший ему до чертиков ворох бумаги.

Он до сих пор так и не просмотрел кассету с индексом «В», касавшуюся расследования дела прыгунов. Брогг сказал, что в ней собраны некоторые косвенные свидетельства о путешествиях во времени за пределами период от 1979 до 2106 года. Квеллен зарядил кассету и расположился поудобнее.

Она содержала материалы из анналов оккультизма. Брогг собрал сотни отчетов о таинственных явлениях и видениях, считая, очевидно, что это могли быть путешественники во времени. «Я предполагаю, — говорилось в пояснительной записке Брогга, — что, хотя обычный диапазон действия аппаратуры перемещений во времени составляет пятьсот лет современной эпохи, существовали отдельные случаи, когда в силу каких-то неисправностей производилось перемещение в гораздо более ранние периоды».

«Вполне возможно», — подумал Квеллен и с отрешенным любопытством принялся просматривать кассету.

Свидетельство: показания летописца Джеральда Камбренсиса, родившегося в замке Манорбье в Пемброкшире приблизительно в 1146 году н. э. о рыжеволосом молодом человеке, неожиданно появившемся в доме рыцаря, известного как Элиодор де Стейкпол в западном Уэллсе.

"Этот странный человек сказал, что его зовут Сайман. Он взял ключи у сенешаля, а вскоре принял на себя и его обязанности. Он был таким умным и серьезным управляющим, что в доме ничего не терялось и всего было вдоволь, отчего усадьба стала процветать. Стоило хозяину или хозяйке только подумать о том, чего им еще хочется, как он, словно читая их мысли, тут же выполнял все желания. Он знал, где они прячут свое золото и драгоценности, и не раз говорил им: «Почему вы так скупы? Ведь жизнь коротка! Значит, нужно наслаждаться ею! Потратьте свое золото, только так оно принесет вам радость. Ведь деньги, которые вы сейчас копите, после вашей смерти будут для вас бесполезны».

Он всегда старался, чтобы слуги и крестьяне хорошо относились к нему.

Он давал им изысканную еду и питье… Этот странный рыжеволосый человек не переступал порог ни единой церкви, не читал святцы, не произносил ни одной католической молитвы. Он никогда не спал в хозяйском доме, но всегда был под рукой, готовый служить и заблаговременно во всем угождать хозяевам".

Этот летописец рассказывал, что у детей Стейкпола этот загадочный Саймон вызывал огромное любопытство, и они неотступно следили за ним, если он находился недалеко от усадьбы.

«И вот однажды вечером, подглядывая из-за кустов шиповника, как этот странный человек смотрит на запруду перед мельницей, они увидели, что он шевелит губами, будто разговаривает с кем-то невидимым».

Об этом тут же доложили хозяину дома, и этот доброжелательный рыцарь вызвал Саймона к себе и уволил его.

"Когда у него отобрали ключи, госпожа спросила у него: «Кто ты такой?» И он ответил: «Я рожден женой одного деревенского жителя этого прихода от демона, который совокупился с нею в образе ее собственного мужа».

Он назвал имя человека, ныне уже покойного, которому столь необычно изменила его жена. Мать Саймона еще была жива, и когда ее допросили, подтвердила истинность слов сына в присутствии свидетелей".

Квеллен подумал, откуда же Брогг откапывает подобные материалы? Весьма вероятно, что этот рыжеволосый «демон» был прыгуном, заброшенным в слишком удаленные времена. То же можно сказать и о сообщениях различных монахов.

Двенадцатое или тринадцатое столетия согласно изысканиям Брогга были золотой эрой прибытия странных незнакомцев. Причем не все они появлялись в облике человека. Квеллен просмотрел извлечение из «Эклогиум Хисториорум», подготовленного в аббатстве Мальсбери и помеченного 1171 годом:

«Вечером дня Рождества Христова был гром и молнии, каких никогда не бывало прежде. В Андовере одного из священников ровно в полночь в присутствии всех прихожан поразила молния, не нанеся ему вреда… но все видели, как кто-то, похожий на свинью, метался у него под ногами».

Брогг отыскал аналогичный случай в летописи «Франкорум Региум» монаха Бертина, помеченной 1160 годом. В параграфе, описывавшем 856 год, утверждалось:

«В августе Теотогаудус, епископ Трирский, со священниками и прихожанами праздновал открытие нового храма. Вдруг огромная туча заволокла небо, раздались громы и молнии, ужаснувшие всех находившихся в храме и заглушившие звон колоколов на звоннице. Опустилась такая густая тьма, что люди не видели даже стоящих рядом. Затем неожиданно разверзлась земля, и все увидели пса невообразимых размеров, который метался перед алтарем».

Свиньи? Собаки? Видимо, это были пробные испытания в начальной стадии опытов с путешествиями во времени. Машину нужно было довести до совершенства, чтобы обеспечить людям надежную переброску и безопасность.

Вот и ставили опыты на несчастных животных. Ненадежный привод машины забрасывал ни в чем не повинные созданья в отдаленнейшие эпохи, но, разумеется, операторы машины не знали конечных точек прибытия ее пассажиров, если только они не располагали теми архивными материалами, до которых докопался Брогг.

Не все документы, подобранные Броггом, описывали происшествия, случившиеся в средние века. Немалая часть кассеты «В» была посвящена примерам из более недавнего прошлого, но все-таки раньше 1979 года, который рассматривался как крайний предел путешествий во времени. Квеллен обратил внимание на девушку, появившуюся у дверей коттеджа вблизи Бристоля, в Англии, вечером 3 августа 1817 года и выпрашивавшую еду на языке, который был назван «неизвестным».

Но как они узнали, что она просила, если не поняли ее языка? Ответа на свой вопрос Квеллен в кассете не нашел. Вместо этого в ней сообщалось, что эту девушку привели к мировому судье, некоему Самуэлю Уоррелу, который вместо того, чтобы арестовать ее по обвинению в бродяжничестве, отвел ее к себе домой («Подозрительно», — подумал Квеллен). Судья допросил девушку.

Она записывала ответы незнакомыми знаками, которые были похожи на гребни, клетки для птиц и сковороды. Эти записи проанализировали лингвисты.

Наконец один человек, назвавший себя «джентльменом из Восточной Индии», задал ей ряд вопросов на малайском языке и получил вполне вразумительные ответы.

Девушка утверждала, что она — принцесса Карабу, которую пираты похитили ее из собственного дома на Яве и увезли в море. Она пережила множество приключений, пока в конце концов не сбежала у берегов Англии. При посредничестве «джентльмена из Восточной Индии» принцесса Карабу сообщила множество подробностей о жизни на Яве. Затем объявилась некая миссис Уилкокс из Девоншира и заявила, что принцесса на самом деле ее собственная дочь Мэри, родившаяся в 1791 году. Мэри Уилкокс созналась в своем обмане и эмигрировала в Америку.

Брогг приложил следующие соображения о принцессе Карабу.

«По мнению некоторых крупных специалистов, это было многоступенчатое жульничество. Появляется загадочная девушка. Затем возникает какой-то мужчина и утверждает, что понимает ее язык. Пожилая женщина заявляет, что все это обман. Но и это было мистификацией! Что если девушка была гостьей из будущего, а „джентльмен из Восточной Индии“ еще одним прыгуном, который пытался выдать ее за яванскую принцессу, чтобы скрыть ее истинное происхождение. Женщина же, претендовавшая на роль мамаши, была третьей перебежчицей, которая появилась, чтобы защитить девушку, когда возникла угроза ее разоблачения. Интересно, все-таки сколько путешественников во времени оказалось в Англии в 1817 году?»

Квеллен перешел к следующему примеру.

Калиостро объявился в Лондоне, затем в Париже, говоря с каким-то неразличимым акцентом. Сверхъестественные способности. Агрессивный, одаренный, совершенно своеобразный. Обвинялся в том, что на самом деле был неким Джозефом Бальзамо, сицилийским преступником. Но это так и не было доказано. Роскошную жизнь в Европе восемнадцатого века Калиостро обеспечивал себе продажей алхимических порошков, любовных снадобий, элексиров молодости и других страшно полезных препаратов. Потеряв осторожность, этот человек в 1785 году попал в Бастилию, бежал, посетил многие страны, снова был арестован и умер в тюрьме в 1795 году. "Мошенник? Самозванец? Путешественник во времени? Вполне возможно. Что угодно возможно, — грустно подумал Квеллен, — когда начинаешь доверять подобным свидетельствам".

Каспар Хаузер. Шатаясь, появился на улицах Нюрнберга в Германии в один из майских дней 1828 года. На вид ему лет шестнадцать-семнадцать («Довольно молод, чтобы стать прыгуном, — подумал Квеллен. — Возможно, внешность обманчива»). Способен выговорить по-немецки только две фразы.

Когда ему дали перо и бумагу, написал имя «Каспар Хаузер». Было сделано допущение, что именно так его зовут. Этот мальчик не умел обращаться с самыми обыденными предметами и не имел опыта повседневной жизни среди людей. Попал в 1828 год, без сомнения, из-за неисправности машины времени.

Однако он быстро многому научился. После того как он отсидел некоторое время в тюрьме за бродяжничество, его передали школьному учителю, профессору Даумеру. Этот профессор обучил парня немецкому языку и тот написал автобиографическую повесть, в которой утверждал, что провел всю свою жизнь в небольшой темной камере, питаясь только хлебом и водой. Тем не менее задержавший его полицейский утверждал:

«У него был очень здоровый цвет лица. Он не был ни бледным, ни худым, что свойственно тем, кто провел какое-то время в заключении».

Много противоречий. Вся Европа очарована им. Все размышляли над таинственным происхождением Каспара Хаузера. Некоторые предполагали, что он был кронпринцем Бадена, похищенным в 1812 году агентами морганатической жены его предполагаемого отца, великого герцога. Это предположение, однако, вскоре было отвергнуто, но не опровергнуто. Другие говорили, что он лунатик, человек, потерявший память. 17 октября 1829 года Каспара Хаузера нашли с раной на лбу, которую, как предполагалось, нанес ему человек в черной маске. Для его охраны к нему приставили полицейских.

Затем он пережил еще несколько преднамеренных нападений. 14 декабря 1833 года Каспара Хаузера нашли умирающим в парке, с глубокой кинжальной раной в левой стороне груди. Утверждали, что ранение нанес какой-то незнакомец.

Оружие было не найдено, вокруг не обнаружено никаких следов, кроме отпечатков башмаков самого Хаузера. Было выдвинуто предположение, что рану он нанес себе сам. Каспар умер через несколько дней, воскликнув перед смертью: «Боже мой! Почему я должен умереть так позорно?» Квеллен вынул кассету. Свиньи, собаки, принцесса Карабу, Каспар Хаузер — все это было весьма занимательно. Это могло даже в какой-то мере подтвердить мнение о том, что путешественники во времени попадали не только в период с 1979 по 2106 год. Но все эти факты не помогли Квеллену решить непосредственные задачи. Правда, подборка свидетельствовала об аналитическом уме Брогга. Квеллен убрал кассету со стола.

Набрал номер Джудит. На экране появилось ее лицо, бледное, угрюмое, строгое. Она была далеко не красавица. У нее была слишком высокая переносица, покатый лоб, тонкие губы, выступающий подбородок. Глаза ее несколько косили, к тому же правый глаз был расположен чуть выше левого. И все же она была привлекательной. Квеллен не раз ради забавы подвергал себя искушению влюбиться в нее. Но он не мог себе позволить настолько ослабить свою психологическую защиту, чтобы рассказать ей о своем тайном прибежище в Африке. Он не хотел посвящать ее в свою тайну, так как она была добродетельной и запросто могла донести на него.

— Ты, кажется, прячешься от меня, Джо? — спросила женщина. — Я тебя давно не видела. Почему?

— Я был очень занят. Поглощен работой. Извини, Джудит, но я на самом деле был по горло занят.

— Пусть тебя не мучают угрызения совести. У меня все пока что хорошо.

— Я в этом не сомневаюсь. Как там твой Фруд?

— Доктор Галубер? О, он замечателен. Ему так хочется повстречаться с тобой, мой дорогой.

Квеллен ощетинился.

— Я не нуждаюсь в услугах психотерапевта, Джудит. Извини.

— Сказав всего три фразы, ты уже дважды извинился.

— Изви… — начал было Квеллен, и они оба рассмеялись.

— Я бы хотела, — сказала Джудит, — чтобы ты встретился с доктором Галубером не как с врачом. Он будет на нашем следующем причастии.

— И когда же?

— Сегодня вечером. Ты придешь?

— Ты же знаешь, что общая отрыжка никогда не приводила меня в большой восторг, Джудит.

Она очень холодно улыбнулась:

— Я знаю. Но тебе не мешало бы хоть немного выглянуть из своей скорлупы. Ты слишком увлекаешься жизнью для самого себя, Джо. Если хочешь оставаться холостяком, это твое личное дело, но при этом не обязательно быть и отшельником.

— Я могу бросить мелочь в психоаналитический аппарат и получить такой же прекрасный совет.

— Может быть. Так ты придешь на сегодняшнее причастие?

Квеллен подумал о деле искреннего участника причастия, который подсунул псевдоживое стекло своим единоверцам и с интересом наблюдал, как они умирают в мучениях. Квеллен представил себя самого корчащимся от боли, прильнувшую к нему плачущую Джудит и попытался прочувствовать сопереживающую печаль от своих страданий, как призывал исповедуемый ею культ.

Он тяжело вздохнул. Джудит права: он действительно последнее время живет только для самого себя. Ему надо встряхнуться, позабыть хоть ненадолго свои служебные обязанности.

— Да, — он кивнул головой. — Да, дорогая, я приду к причастию. Ты довольна?

9

У Стенли Брогга день получился очень трудным.

Ему как заместителю комиссара приходилось все время таскать из огня каштаны для Квеллена, но это его не смущало, так как он обладал колоссальной работоспособностью. В глубине души Брогг считал, что они со Спеннером вдвоем тянут работу всего управления. Они были два сапога пара, оба крупные мужчины, солидные и методичные, с достаточным запасом плоти, чтобы черпать запасы энергии во времена кризисов. Разумеется, Спеннер вел административную часть дела, а Брогг — рутинную будничную. У Спеннера был шестой разряд, у Брогга — девятый. И все же Брогг ощущал себя боевым соратником Спеннера.

Эти двое других, Колл и Квеллен, представляли собой излишества аппарата управления. Колл ненавидел всех и злился на весь мир просто потому что был мал ростом и некрасив. Он, разумеется, обладал способностями, но, как и всякий неврастеник, был опасным, а порой и просто ненужным. Если кого и нужно подвергнуть принудительной психотерапии, так это Колла. Брогг часто сравнивал его с римским императором Тиберием, злобным человеком, таящим опасность для окружающих, не безумным, но с искривленной психикой, и считал, что от таких людей лучше держаться подальше.

Если Колл был Тиберием, то Квеллен — Клавдием: добродушным, умным и в общем-то слабым. Брогг презирал своего непосредственного начальника, видя в нем труса, непригодного для такой должности. Временами Квеллен брался за дела энергично и решительно, но это противоречило его натуре. Брогг выполнял за Квеллена будничную работу уже много лет. Иначе Управление давно бы признали недееспособным.

И вот что было удивительным в Квеллене — он мог совершить преступление.

Это в свое время поразило Брогга. Он как-то не думал, что этот человек на это способен. Чтобы получить участок земли в Африке, необходимо было тщательно подделать документы, добыть незаконное стасисное устройство для транспортировки из квартиры служащего седьмого разряда в бассейн реки Конго. Вести жизнь беззаботную и даже роскошную — это было столь чудовищно смелым, что Брогг до сих пор никак не мог понять, как все это удалось совершить такому человеку, как Квеллен. Если только не предположить, что Квеллену настолько отвратительна окружающая его жизнь, что он готов был рисковать головой, лишь бы хоть иногда отстраняться от нее. Даже трус от безумного страха мог подняться до того, что выглядело нравственным величием. Точно так же мягкий, слабохарактерный человек вроде императора Нерона мог превращаться в демона просто для того, чтобы сохранить в неприкосновенности свою слабохарактерность. Нерон, как считал Брогг, не был по натуре своей демонической личностью в духе Калигулы. Он стал чудовищем в результате длительной эволюции. Это не соответствовало его характеру точно так же, как удивительный по смелости поступок Квеллена дисгармонировал с образом человека, который создал для себя Брогг.

Брогг обнаружил величайшую тайну Квеллена случайно, хотя тут была и некоторая доля вероломства. Он уже давно подозревал, что у Квеллена есть какая-то тайна, но не имел ни малейшего представления, что же это такое.

Возможно, незаконная религиозная деятельность. Может быть, Квеллен был приверженцем одного из запрещенных культов, группы, поклонявшейся хаосу, или членом одной из банд, о которой ходили слухи, что они собираются по темным углам и молятся поджигателю и убийце Флемингу Бессу.

Не зная подробностей, но унюхав постоянную обеспокоенность Квеллена, появившуюся не так давно, Брогг стал искать способ, как бы погреть на этом руки. У него были большие расходы. Брогг был человеком с претензиями на ученость; поглощенный изучением древних римлян, он окружил себя книгами, настоящими римскими монетами, историческими предметами той эпохи. Чтобы приобрести что-нибудь подлинное, требовались немалые деньги. Брогг теперь проживал без остатка все свое жалованье. И тут ему пришло в голову, что Квеллен вполне может стать дойной коровой, если прибегнуть к вымогательству.

Сначала Брогг переговорил с соседом Квеллена по комнате Брюсом Мароком.

Тогда еще Квеллену не был присвоен седьмой разряд, и он, как всякий неженатый мужчина своего разряда, должен был делить квартиру еще с кем-нибудь. Марок хотя и подтвердил, что происходит нечто странное, но толком ничего не знал. Затем Квеллен получил повышение, и Марок перестал интересовать Брогга.

И тогда он прицепил «ухо» к своему боссу и затаился, прислушиваясь.

Правда открылась довольно скоро. Квеллен потворствовал тому, чтобы часть Африки была зарегистрирована на имя, которое будет вписано позже, и сделал так, чтобы стать кандидатом на это место. Почти вся территория Африки была оставлена в качестве личного резерва для членов Верховного Правления, в основном ее тропическая часть, которая почти полностью обезлюдела во время Бактериологической Войны полтораста лет тому назад.

Квеллен отхватил свой ломоть. Он устроил так, что там выстроили дом и установили незарегистрированный стасис-транспортер, который мог за одно мгновение перенести его через Атлантический океан. Разумеется, все это будет обнаружено при очередном размежевании. Но эта часть мира не подлежала размежеванию еще добрых полсотни лет, так что Квеллен довольно долго мог ничего не бояться.

Брогг провел несколько захватывающих дух недель, следя за Квелленом.

Сперва он решил, что Квеллен, должно быть, берет с собой женщин в свое прибежище для участия в запрещенных религиозных обрядах, но скоро убедился, что был не прав. Квеллен просто искал покоя и уединения. В какой-то степени Брогг сочувствовал своему начальнику, но он не был сентиментальным, и когда настало время, он пошел к Квеллену.

— В следующий раз, когда отправитесь в Африку, — напрямик сказал он, подумайте обо мне. Я завидую вам, комиссар.

У Квеллена от удивления отвалилась челюсть. Но он быстро пришел в себя:

— Африку? О чем это вы говорите, Брогг? Зачем это мне отправляться в Африку?

— Чтобы не видеть всего этого, — Брогг описал рукой полукруг. — Так?

— Все ваши обвинения беспочвены! Понятно?

— У меня есть доказательства. Хотите услышать?

В конце концов они договорились. За щедрую плату наличными Брогг будет держать язык за зубами. Это случилось несколько месяцев назад, и Квеллен платил регулярно. Пока он это делал, Брогг соблюдал соглашение. Он нисколько не был заинтересован в том, чтобы донести на Квеллена, который был ему сейчас гораздо полезней как источник денег, чем как узник.

Приобретая все необходимое для своих исследований за счет Квеллена, Брогг искренне надеялся, что никто больше не разоблачит его начальника, ибо тогда он потерял бы дополнительный доход и даже мог бы оказаться в тюрьме как сообщник. Все последнее время Брогг следил за Квелленом как ангел-хранитель, прикрывая его от любопытных взглядов.

Брогг понимал, что Квеллен боится и ненавидит его, но это его не беспокоило. Он припрятал в различных местах записанные на пленку донесения о беззакониях, совершенных Квелленом, и все эти документы оказались бы в руках представителей Верховного Правления в случае внезапной смерти или исчезновения Брогга. Квеллен знал об этом и поэтому вынужден был бездействовать. Он ясно давал себе отчет в том, что в ту минуту, когда датчики в этих проклятых коробочках перестанут принимать альфа-ритм Стенли Брогга, из них автоматически высунутся ножки, и они зашагают в ближайшее правительственное учреждение, чтобы выложить обвинение. Поэтому и Квеллен, и Брогг ничего не предпринимали, заботясь об обоюдной выгоде.

И ни один из них не проговаривался в разговорах друг с другом. В Управлении работа шла своим чередом, хотя Брогг от случая к случаю позволял себе туманные намеки, чтобы Квеллен чувствовал себя неуютно. А вообще-то Брогг, как и раньше, получал распоряжения и выполнял их. Как, например, в деле с этими прыгунами.

Последние несколько дней он провел, выслеживая Дональда Мортенсена, потенциального прыгуна, который должен был покинуть современность четвертого мая. Квеллен попросил Брогга отнестись к делу Мортенсена с величайшей осторожностью. Брогг понимал, почему. Он был достаточно умен, чтобы предвидеть последствия парадоксов времени, которые могли случиться, если б кто-нибудь помешал убыть прыгуну, который уже числился в официальных документах. Брогг сам просматривал все эти старинные архивы, составляя кассету для Квеллена, которую обозначил индексом «А». Не пустить такого человека в прошлое — и весь мир может перевернуться вверх тормашками! Несомненно, Квеллен тоже так думал. Что ж, весьма вероятно, что Клуфмана и Дантона может хватить инсульт, узнай они, что отдел Квеллена легкомысленно обращается с прошлым. Такое легкомыслие ставит под угрозу положение каждого в настоящем, и тех, кто может потерять наивысший статус — обладателей первого разряда — естественно, больше, чем других, тревожит предпринятое расследование.

Поэтому Брогг был осторожен. Он был совершенно уверен, что Верховное Правление тотчас же прикроет дело Мортенсена, как только до него дойдет о нем слух. Брогг запросто мог бы сделать жаркое из Квеллена, небрежно выполняя задание и спугнув Мортенсена, но у Брогга были серьезные мотивы не причинять Квеллену неприятностей.

Он легко разыскал Мортенсена — худощавого светловолосого мужчину двадцати восьми лет со светло-голубыми глазами и с почти незаметными белесыми бровями. Прислонившись к нему при входе в вагон монорельсовой дороги, Брогг незаметно прицепил «ухо». Это была модель в виде занозы, впившейся без всякой боли в мозоль на ладони Мортенсена. Тот даже ничего не почувствовал. Через несколько дней она рассосется, но за это время передаст уйму информации. Брогг был большим специалистом по этой части.

Сейчас он настроился на Мортенсена и включил запись происходящего.

Мортенсен каким-то образом был связан с человеком по имени Ланой. Вот что удалось подцепить Броггу:

«…на станции вместе с Ланоем в день совершения прыжка…» «…оплата Ланою — это задаток…» «…скажите Ланою, что я намерен отправиться в первых числах мая…» «… Да, у озера, на том месте, где я встречался с ним в последний раз…» Мортенсен был женат. Имел десятый разряд. Жена ему не нравилась. Прыжок давал ему возможность мгновенно развестись, весело заметил Брогг. «Ухо» не раз передавало ему визгливые жалобы Сидни Мортенсен, и он не мог не согласиться с тем, что прыжок был наилучшим выходом для Мортенсена. Брогг составил весьма обширное досье на потенциального прыгуна.

Затем поступило распоряжение от Клуфмана через Джакомина и Колла Квеллену, а от него Броггу:

«Оставить Мортенсена в покое! Не вмешиваться в его дела. Приказ категоричен!» Брогг вопросительно посмотрел на Квеллена:

— Что же мне делать? Мы можем очень многое узнать через Мортенсена.

— Прекратите слежку!

— Мы могли бы рискнуть и потихоньку продолжать ее, — предложил Брогг. — Пока Мортенсен ни о чем не подозревает, мы можем получать информацию от него. Я не предлагаю по-настоящему вмешаться в его дела, но пока…

— Нет!

«Трус, — подумал Брогг. — Боится, что Верховное Правление сдерет с него шкуру».

Иногда в минуты анархического настроения Брогг представлял, как он преднамеренно уничтожает Дональда Мортенсена, спугнув его, несмотря на приказ Верховного Правления и тем самым, возможно, сокрушает все, как Самсон, навалившийся плечом на подпорки храма. Брогга весьма позабавило бы, если бы он узнал, что Квеллен, которого он считал мягкотелым, думает о том же. Было необъяснимо приятно сознавать, что ничтожный поступок мелкой сошки государственного аппарата может угрожать безопасности Верховного Правления. И все же Брогг подавил в себе этот порыв точно так же, как это сделал и Квеллен. Он послушно прекратил слежку за Мортенсеном. Мортенсен благополучно отправится в прошлое четвертого мая, и целостность континуума будет сохранена.

И все же теперь Брогг нащупал новую нить к Ланою.

Она появилась сегодня. Один пролетарий, некто Бранд, имевший четырнадцатый разряд, слишком сильно напился в общедоступной пивной.

Ливард, который сам зашел туда освежиться, услышал, как этот Бранд разглагольствовал о Ланое и его участии в переброске людей в прошлое, не пользуясь при этом современной техникой! Все это и рассказал Ливард Броггу.

— Давай допросим Бранда, — предложил Брогг, выслушав Ливарда. — Тащи его сюда. Хотя нет, погоди. Я сам пойду за ним. Ты посиди в конторе.

Брогг вышел на разведку. Он отыскал пивную, увидел Бранда, взвесил все за и против. После некоторых колебаний он отозвал Бранда в сторону, представился государственным служащим и арестовал его, чтобы допросить.

Бранд перепугался.

— Я ничего не сделал, — настаивал он. — Абсолютно ничего!

— Тогда вам нечего бояться, — успокоил его Брогг. — Мы просто хотим задать вам несколько вопросов.

Когда Брогг вместе с пролетарием вошел в здание Управления, он узнал, что Квеллен отдал новое распряжение.

— Он хочет, чтобы подцепили «ухо» его зятю, — сказал Ливард.

Брогг ухмыльнулся:

— Предпочтение родне даже при расследовании преступлений? У него есть хоть капля стыда?

— Ничего не могу знать, — флегматично ответил Ливард. — Но он говорит, что его зять замышляет прыжок, и хочет, чтобы мы это проверили. Он приказал подвесить этому парню «ухо» и вести круглосуточную запись, прямо сейчас. Зовут этого прыгуна Норман Помрат. Я уже собрал кое-какие сведения о нем.

— Ладно. Придется заняться этим Помратом.

— Предполагается, что Помрат находится в контакте с Ланоем, так считает Квеллен.

— Похоже, все они в контакте с этим Ланоем, — буркнул Брогг. — Ты знаешь, даже к Квеллену подходили! — Брогг изобразил подобие улыбки. — Я не успел рассказать ему, что Мортенсен тоже имел дело с Ланоем, но думаю, что это его не удивило бы. И вот этот пролетарий, этот Бранд, которого ты раскопал — это еще одна нить к Ланою. Мы обязаны проследить хоть одного из них до источника.

— Ты хочешь, чтобы я навесил «ухо» Помрату? — спросил Ливард.

— Я сам, — ответил Брогг. — У меня на это особый дар. Тебе это должно быть известно.

У Брогга действительно был такой дар. Он мог двигаться очень изящно для человека такого телосложения и умел незаметно вводить «ухо» в самые невероятные места. Этот дар сослужил ему очень хорошую службу, когда он следил за Квелленом, столь же искусно он воспользовался им в деле Мортенсена. Теперь Помрат! Брогг спустился в лабораторию, чтобы подыскать наиболее совершенную из всех имевшихся в распоряжении моделей «уха».

— Вот прекрасный экземпляр, — с гордостью сказал специалист из лаборатории. — Мы только что закончили его. Как вы видите, нам удалось создать «ухо» на базе псевдоживого стекла. Результат превзошел все ожидания. Вот посмотрите сами.

Брогг протянул мясистую ладонь. Техник положил на нее крохотный металлический диск толщиной в несколько молекул, совершенно незаметный, но содержащий в себе блестящую бусинку из какого-то зеленого пластика.

— Как это действует? — спросил Брогг.

— Как обычное «ухо». Но как только «ухо» помещается на тело пациента, крупинка стекла активизируется и пробивает себе путь сквозь кожу. Видите ли, это что-то вроде искусственного паразита. Оно проникает внутрь и остается там, его невозможно извлечь никаким простым действием. Оно ведет передачу бесконечно долго. Чтобы перекрыть такой поток информации, необходимо хирургическое вмешательство.

Брогг был поражен. Существовало множество моделей «уха», предназначенных для внутреннего применения, но их нужно было вводить сквозь одно из внешних отверстий — рот, нос и так далее, что создавало для агента определенные трудности. Чаще всего его тайно подсовывали в пищу жертвы. Поскольку большинство людей старались не есть в присутствии посторонних, это требовало тщательной подготовки. В любом случае «ухо» в скором времени выводилось наружу вместе с экскрементами. Существовали, естественно, и другие отверстия в теле, и Броггу несколько раз удавалось помещать «ухо» в тела женщин, застигая их врасплох в трепетные мгновения оргазма, но это было очень ненадежным способом. Бесконечно проще было подцепить «ухо» снаружи, и пусть устройство само позаботится о том, чтобы проникнуть внутрь. Да. Этот новый способ был очень по душе Броггу.

Он провел целый час, изучая новую модель «уха», а затем отправился на поиски Нормана Помрата.

Телевектор быстро обнаружил жертву — в Центре Трудоустройства, где такие, как он, в полнейшем отчаянии нажимают кнопки машины. Брогг переоделся в убогую одежду пролетария, характерную для неудачника с двенадцатым разрядом, и направился к куполу Центра.

Он довольно легко отыскал в толпе Помрата, так как примерно знал, как тот выглядит — приземистый, мрачный, возбужденный, и почти сразу же наткнулся на него. Брогг пристроился в очередь неподалеку от Помрата и некоторое время пристально разглядывал несчастного зятя своего начальника.

Помрат ни с кем не разговаривал. Он свирепо глядел на дисплей, будто экран был его личным врагом, и в его глазах светилась усталая обреченность.

«Этот человек страдает, — подумал Брогг. — И неудивительно, что он хочет стать прыгуном. Что ж, скоро мы очень многое узнаем о нем».

Брогг бочком подобрался к Помрату.

— Простите, — сказал он, как бы невзначай споткнувшись. Помрат тут же попытался подхватить его. Брогг схватился за руки Помрата и тотчас же крепко придавил «ухо» прямо к волосатой коже чуть повыше запястья.

Выпрямившись, он сердечно поблагодарил Помрата. Псевдоживое стекло, в которое было вмонтировано «ухо», уже начало жить своей жизнью, прокладывая себе путь внутрь живой плоти Помрата. К вечеру «ухо» переместится вверх по руке Помрата в какой-нибудь теплый, уютный жировичок, где надолго осядет и начнет свою работу.

— Еще раз простите за неосторожность, — пробормотал Брогг и отошел.

Судя по виду Помрата, он ни о чем не догадался.

Возвратясь в Управление, Брогг включил монитор. В здании Центра Трудоустройства Помрата уже не было. Пунктирная линия на экране показывала, что он идет пешком. Через десять минут он остановился. Его движения усложнились — он проходил сквозь дверь, открываемую вручную.

Затем пошла звуковая информация.

Помрат: «Я снова здесь, Джерри».

Незнакомый голос: «Для вас уже готова кушетка».

Помрат: «И хорошая галлюцинация, о кей? Я сражаюсь с Крабами и спасаю трепещущую голую блондинку, а Клуфман награждает меня Почетной Галактической Медалью…» Голос: «Я не могу подобрать для вас сюжет, Норм. Ведь вы знаете это. Вы платите деньги и получаете, что получится. Что сидит у вас в голове, то и составляет содержание картины».

Помрат: «В моей голове, приятель, много чего есть. А где маска? Мне хотелось бы увидеть вот что: Норм Помрат, разрушитель Миров. Пожиратель пространства и времени».

Голос: «У вас необузданное воображение, Норм».

Брогг отвернулся. Помрат находился во Дворце Грез, это было очевидно.

Экран монитора теперь будет довольно долго показывать спящего на кушетке Помрата, погруженного в свои галлюцинации.

Во второй комнате Ливард все еще допрашивал несчастного пролетария Бранда. Бранд казался встревоженным. Брогг послушал некоторое время и, не обнаружив ничего существенного в его показаниях, стал подводить итоги дня.

Квеллен уже ушел домой, а может быть, и в Африку на весь вечер.

Брогг добрался до своей собственной квартиры довольно быстро. Как и положено, у него был напарник по комнате — помощник судьи в одном из судебных округов. Но они так устроили свой быт, что встречались очень редко. Нужно ведь приспосабливаться к этим сложным жилищным условиям.

Уставший за день Брогг сразу же принял молекулярный душ, который смыл с него собравшуюся дневную грязь, затем запрограммировал себе ужин. И только после этого выбрал книгу. Он все еще занимался захватившим его эпизодом из обожаемой римской истории — тем, как Тиберий справился с восстанием Саяна.

Его воображение будоражило столкновение таких разных характеров. Саян, хитрый фаворит стареющего злобного императора, наконец просчитался и был сброшен с высот власти Тиберием, этим замкнувшимся на Кация старым козлом.

Брогг постепенно погрузился в размышления об этих давних и жестоких событиях.

«Будь я на месте Саяна, — подумал Брогг, — как бы я действовал в этой ситуации? Несомненно, более тактично. Я бы ни за что не стал провоцировать этого старого дуралея». Брогг улыбнулся. Будь он Саяном, он в конце концов взошел бы на трон, чтобы править от своего собственного имени. С другой стороны…

С другой стороны, он не был Саяном. Он был Стенли Броггом из Уголовного Департамента. «Очень жаль, — подумал Брогг. — Но приходится довольствоваться тем, что имеешь».

10

Ночь опускалась, как сомкнувшийся кулак. Квеллен сменил одежду после долгого душа, во время которого он израсходовал почти всю недельную норму воды для мытья. Он оделся несколько вычурно, что было угрюмым восстанием против вечера, который собиралась ему навязать Джудит. Люди, которые собирались на этих причастиях, заключавшихся в совместном рыгании, в большинстве своем были скучными и бесцветными. Он презирал их пуританскую простоту, и поэтому облачился в костюм, в ткань которого были вплетены переливчатые нити, сверкавшие то красным оттенком, то фиолетовым, то голубым, в зависимости от угла отражения.

От ужина он воздержался. Это было бы непростительной оплошностью, ведь вечером его ожидала такая церемония. Но чтобы поддержать на должном уровне содержание глюкозы после напряженного рабочего дня, он принял несколько таблеток. Отдохнув, Квеллен запер свою квартиру и вышел. С Джудит он встретится на причастии, а потом, может быть, отправится к ней домой. Она жила одна с тех пор, как получила седьмой разряд. Это подтвердило бы его гражданскую благонадежность, подумал Квеллен, если бы он женился на ней и объединил отведенное для каждого из них жилье. Но пока Квеллен еще не был готов к таким проявлениям патриотизма.

Культовое собрание, как сообщила ему Джудит, будет проходить в доме некоего Броуса Кашдэна, администратора четвертого разряда узла межконтинентальной сети стасис-транспортировки. Квеллена заинтересовало, что такой транспортный магнат, как Кашдэн, принадлежит к этой секте.

Разумеется, культ взаимного отрыгивания не значился в списке запрещенных.

Эстетически он мог быть неприятным, но не считался подрывным, как некоторые другие. Квеллен, общаясь с высокопоставленными администраторами, знал, что все они стремятся поддерживать существующий строй. Может быть, Кашдэн и не был таким. В любом случае Квеллену хотелось побывать в этом доме, ведь он очень редко видел дома обладателей четвертого разряда.

Вилла Броуса Кашдэна располагалась внутри сети статической транспортировки Аппалаччии, а значит, Квеллен не мог попасть в нее мгновенно с помощью стасис-поля и вынужден был отправиться на монорельсовом роботакси. Очень жаль. Придется зря потратить полчаса. Он запрограммировал свой маршрут в северном направлении. Экран внутри роботакси показывал ему смоделированное изображение того, что находилось внизу: реку Гудзон — серебристую змею, переливающуюся в лунном свете, а затем изборожденные оврагами холмы Адпродакского заповедного лесного массива, тысячи акров незагубленной дикой природы внутри города, и, наконец, залитую прожекторами посадочную платформу. Местный робовагончик быстро доставил Квеллена туда, где жил Кашдэн. Он немного опоздал, но это его не беспокоило.

Вот это вилла! Квеллен не был готов увидеть такое богатство.

Разумеется, Кашдэну полагалось жить только в одном месте в отличие от обладателей второго разряда, которые могли иметь несколько домов, разбросанных по различным континентам. И все же это было роскошное здание, выстроенное из стекла и какого-то губчатого, но, похоже, очень твердого синтетического материала. В доме с посадочной площадкой на крыше было по меньшей мере шесть комнат, окружал его небольшой сад. Даже сверху это место выглядело тепло и приветливо. Квеллен вошел в вестибюль, глядя вперед, надеясь увидеть Джудит.

Навстречу ему вышел представительный мужчина лет шестидесяти в белом накрахмаленном костюме. На пиджаке его по диагонали висела золотистая лента.

— Броус Кашдэн, — представился мужчина. У него был низкий сильный голос человека, привыкшего к власти. Квеллен понимал, что весь свой рабочий день этот человек принимает важные решения и едва ли заботится о том, чтобы получать рекомендации от представителя Верховного Правления.

— Джозеф Квеллен. Меня пригласила…

— Джудит да Силва. Джудит, разумеется внутри. Добро пожаловать, мистер Квеллен. Мы почтем за честь встретиться с вами. Заходите. Заходите.

Кашдэну удавалось быть одновременно и подобострастным, и властным. Он провел Квеллена в одну из внутренних комнат длиной в шесть метров и шириной не менее девяти метров, стены которой были сплошь покрыты каким-то серым пенящимся веществом, обладавшим, вероятно, некоторой долей псевдожизни. В этом сверкающем великолепном жилище определенно не было ничего аскетического или тусклого.

В самой середине комнаты на полу, тесно прижавшись друг к другу, сидели семь или восемь человек. Джудит была среди них. К удивлению Квеллена, Джудит решила не одеваться на благочестиво-скромный манер, который предпочитали большинство последователей этого культа. Очевидно, участники причастий из высших кругов общества придерживались иных норм. На ней сейчас было в высшей степени нескромное напыленное платье, синее с голубоватыми полутонами. Полоса материи проходила между грудей, которые оставались обнаженными, и обвивалась вокруг бедер и поясницы. Ее нагота была более или менее прикрыта, но поскольку ее закрывал всего лишь краситель, она с таким же успехом могла сойти за совершенно голую. Квеллен понимал, что такие крайности моды разрешались только в самых утонченных кругах, то есть тех, кто имел шестой разряд или даже выше. Джудит с ее седьмым разрядом, несколько поторопилась.

Квеллен почувствовал, что он и Джудит, возможно, единственные в этой комнате обладали столь низким разрядом. Он улыбнулся Джудит. У нее были маленькие груди, наиболее модные в эту эпоху, и она привлекала к ним внимание, подкрасив соски.

Рядом с ней сидел тучный, практически без шеи, мужчина с подстриженной синей бородой, влажными губами и безмятежным выражением лица. С другого его бока расположилась еще одна женщина, чуть постарше Джудит, на тело которой была напылена также отнюдь не скромная одежда. На Джудит такая одежда выглядела хорошо, чего нельзя было сказать об этой женщине с обвислой грудью и толстыми ляжками. Она жеманно улыбнулась Квеллену, который, не скрывая неудовольствия, глядел на ее безвкусно выставленное напоказ тело.

У остальных был приятный, вполне интеллигентный вид. Это были большей частью мужчины, некоторые из них казались бесполыми, но все они были хорошо одеты и явно имели высокое положение в обществе. Квеллен пропустил мимо ушей большинство имен. Человек с синей бородой был доктором Ричардом Галубером, психоаналитиком Джудит, или короче ее фрудом. Мясистая матрона была миссис Галубер. Интересно… Квеллен не знал, что фруд женат. Он давно подозревал, что Джудит была его любовницей. Может быть, так оно и есть, но зачем Галуберу приводить свою жену, чтобы встретиться на причастии с любовницей? Этого Квеллен не понимал. Поступки фрудов вообще часто были малопонятными и, насколько Квеллен знал Галубера, тот мог затащить сюда свою жену, преследуя какую-то неясную терапевтическую цель.

— Я так рада, что ты пришел сюда, Джо, — приветствовала его Джудит. — Я боялась, что в последнюю минуту ты передумаешь.

— Но разве я не обещал прийти?

— Да, это так. Но ты всегда стремишься избегать потенциально опасных встреч в обществе.

— Опять ты принялась за мой психоанализ! — с досадой произнес Квеллен.

— Хватит, Джудит. Я пришел, чего еще надо?

— Ладно, ладно, — улыбка ее неожиданно стала по-настоящему теплой. — Я счастлива, что ты пришел. Подсаживайся к доктору Галуберу.

— Обязательно?

Она рассмеялась:

— Разве я не права, что ты стараешься держаться подальше от потенциально…

— Ладно. Ладно. Веди меня к доктору Галуберу, — махнул рукой Квеллен.

Они пересекли комнату. Квеллена волновала нагота Джудит. Полимерную пленку красителя можно было не считать. Он четко различал ее ягодицы под темно-синим прикрытием. Она выглядела даже более голой, чем если бы не прикрывала тело полимером. Напылитель действовал возбуждающе. Ее стройное и одновременно угловатое тело почти невыносимо влекло его к себе, особенно в этой утонченной городской обстановке. С другой стороны, миссис Галубер фактически была столь же обнаженной, но у Квеллена не проходило желание накинуть ей на плечи покрывало, чтобы прикрыть срам.

Фруд уставился на Квеллена характерным для профессионала взглядом.

— Какая радость встретиться с вами, мистер Квеллен. Я очень много наслышан о вас.

— Не сомневаюсь в этом, — нервно ответил Квеллен. Он был разочарован тем, что Галубер, несмотря на свою многообещающую тевтонскую фамилию, не подделывал ритуальный центральноевропейский акцент, как это делали большинство фрудов. — Я не знал, что люди вашей профессии принадлежат к подобным культам.

— Мы принимаем любые душевные переживания, — кивнул Галубер. — Разве есть какая-нибудь причина, по которой мы должны их отвергать?

— В общем-то нет.

Фруд кивнул в сторону своей жены.

— Я и Дженнифер состоим в группе публичного отрыгивания вот уже больше года. Это дало нам возможность гораздо лучше познать себя, не так ли дорогая?

Миссис Галубер снова жеманно улыбнулась. Она смотрела на Квеллена с такой откровенной похотью, что тот едва не задрожал от испуга.

— Да, это было чрезвычайно поучительно, — согласилась она. — Да…

У нее было глубокое низкое контральто.

— Любой вид общения между людьми — благодеяние, разве не так? А здесь мы достигаем слияния душ таким способом, который в наибольшей степени удовлетворяет наши нужды.

Пышная плоть Дженнифер Галубер сотряслась от искреннего смеха. Квеллен обнаружил, что не отрываясь смотрит на ее уродливую грудь, и отвел глаза, чувствуя себя виноватым. Ему стало как-то не по себе. «Брак Галуберов, подумал он, — должно быть очень странная штука. Но я не позволю этой жирной ведьме тайком затащить меня в какой-нибудь уголок в минуту слияния душ участников этого причастия. Может быть, Галубер и путается с Джудит, но мне ничего не даст, если я в свою очередь пересплю с его женой, так как у нас неравные роли».

— Я несколько месяцев уговаривала мистера Галубера, — сказала Джудит, прийти на одно из наших причастий. Но он всегда отказывался. Он чувствовал, что пока мы не достигнем должного успеха в моей терапии, он не может участвовать в таком интимном ритуале.

— Дело не только в этом, — благодушно произнес фруд. — Без этого не обойтись. Просто нужно было ввести в группу мою жену, а это требовало особой подготовки. Дженнифер, понимаете ли, мутантка, лишенная галактозы.

Ей нужно соблюдать диету.

— Понятно, — рассеянно кивнул Квеллен.

— Это генетический дефект, — продолжал Галубер. — Из-за нехватки ферментов Дженнифер не в состоянии усваивать галактозу. Она начала бы накапливаться, и это привело бы к повреждению клеток. Поэтому ей с самого рождения приходится соблюдать свободную от галактозы диету. А от этого возникают другие проблемы. Она не может синтезировать галактозу из эндогенных углеводородов и если это не компенсировать, то возможно частичное замещение галактолипидов глюколипидами в мозгу, в крови, ухудшается приживляемость при пересадке органов — о, сколько различных проблем!

— Это излечимо? — спросил Квеллен.

— Обмен веществ все равно остается неправильным. Но с этим можно справиться. Наследственные дефекты галактозного метаболизма можно контролировать с помощью синтеза ферментов. Тем не менее ей приходится все же оставаться на особой диете и воздерживаться от некоторых веществ, в том числе и от весьма существенных в сегодняшнем обряде. Вот почему нам пришлось заменить его специально подготовленным материалом. Это создает определенные неудобства для хозяина.

— Отнюдь нет, — отозвался раскатистым басом Броус Кашдэн. — Сущие пустяки! Мы счастливы, что вы смогли присоединиться к нам, мистер Галубер.

Квеллен, сбитый с толку потоком клинических словоизлияний, почувствовал облегчение, когда Кашдэн объявил, что обряд вот-вот начнется. Фруд умышленно разглагольствовал об этом, подумал Квеллен, чтобы показать свое интеллектуальное превосходство. Он не использовал жаргон своего ремесла, потому что тот достаточно понятен, особенно тем, кто хоть раз слышал, о чем витийствуют за коктейлем словоохотливые фруды. Галубер предпочел ошеломить Квеллена каскадом непонятных медицинских терминов, доступных пониманию только специалиста.

Квеллен мысленно проклинал нехватку ферментов у Дженнифер Галубер, ее похотливые взоры, ее вызванные избытком глюколипидов пышные формы и ее подпрыгивающие груди. Стараясь ускользнуть подальше от нее, он последовал за Джудит через всю комнату к устланному ковром углублению в центре, где и должен был происходить обряд.

Джудит предупредила его:

— Джо, пожалуйста, не отворачивайся так, как ты это сделал в прошлый раз. Тебе нужно отвыкать от дурных привычек. Смотри на все объективно. Что плохого в том, если слюна немного смешается?

— Ничего, — ответил он. — Кажется, ничего плохого…

— А желудочные соки — они не нанесут тебе никакого вреда. Все это делается ради достижения духовного общения. Причастия. Нужно отбросить прежние устарелые воззрения!

— Поэтому-то ты и позволяешь себе появляться в обществе совершенно обнаженной? — спросил он. — Конечно, глядя на все по-современному…

— Я вовсе не голая, — жеманно перебила она его.

— Конечно, нет. На тебе слой краски.

— И он скрывает то, что требуют скрывать принятые в обществе нормы приличия.

— Он оставляет неприкрытыми твои вторичные половые признаки, — указал Квеллен, — что равносильно наготе!

— Но не главные же! Взгляни сам. Эта область у меня полностью прикрыта, и поэтому я не переступаю нормы приличия. Почему ты не смотришь на меня, Джо? Ты иногда бываешь таким смешным!

Поскольку она настаивала, он посмотрел на ее талию. Скользнул взглядом вниз до самых бедер. И вынужден был признать — соответствующие места у нее были должным образом прикрыты. Она выглядела голой, но таковой не была.

«Хитро сработано, — подумал он. — Возбуждающе. Интересно, как она потом снимет слой напыления?» Может быть, она это покажет ему еще до того, как закончится ночь. Ее тело властно влекло Квеллена. В отличие от Хелейн, худоба которой показывала степень ее истощения, тело Джудит было совершенным в своей гибкой, хрупкой элегантности. Квеллен с радостью прямо сейчас ушел бы отсюда с ней.

Но нужно было еще выдержать предстоящую церемонию.

Члены причащающейся группы собрались возле углубления. Броус Кашдэн как хозяин дома принес металлическую чашку, в которую положил тестообразную массу. Квеллен знал, что это было основой любовного пиршества: неперевариваемый продукт из морских водорослей, обладавший рвотными свойствами. Переработанный, несомненно, должным образом, чтобы удовлетворить странности обмена веществ миссис Галубер.

— Доктор Галубер, — объявил Кашдэн, — любезно согласился быть первым исполнителем сегодняшнего обряда.

Свет притушили. Галубер взял блестящую чашу из рук Кашдэна и поставил ее себе на колени. Затем торжественно отщипнул кусок теста, запихнул его в рот и начал медленно жевать.

Существовало множество различных культов. Квеллен не был ярым приверженцем ни одного из них, но даже и он то и дело участвовал во всевозможных церемониях, главным образом повинуясь настойчивости Джудит.

Она перепробовала все в своих поисках духовного усовершенствования переходила от одного фруда к другому, от одного культа к следующему.

Квеллен подозревал, что она посещала и собрания запрещенных культов, возможно даже была приверженцем поставленной вне закона религии Флеминга Бесса. Он мог представить танцующую обнаженную Джудит, без всякого напыленного слоя краски, в то время как лежащий лицом вниз пирокинетик создает экстрасенсорным воздействием сияние вокруг ее тела и разносящиеся вокруг яростные призывы к свержению Верховного Правления. Одно поколение тому назад пирокинетики на самом деле убили несколько руководителей первого разряда. И что бы ни предпринимало против него Верховное Правление, культ этот до сих пор существовал.

Хотя в основном культы были весьма невинными — пусть и отвратительными, но не преступными. Вот как этот, при исполнении обрядов которого с помощью пережевывания жвачки достигалось ощущение гармонии и единства с другими участниками причастия.

Кашдэн произносил нараспев что-то вроде молитвы. Галубер продолжал запихивать себе в рот упругое тесто. Сколько же этой дряни может поместиться в его чреве? Дженнифер Галубер с гордостью взирала на своего мужа. Фруд продолжал пожирать тесто. Внезапно лицо его переобразилось, взгляд потерял осмысленность. Дженнифер теперь тихонько повизгивала от восторга. Ее голое тело казалось еще более огромным по мере того, как она испытывала чувство сопричастности с его обжорством, ощущала значимость своего мужа.

Гимн подхватили все присутствующие, даже Джудит начала распевать во все горло. Квеллен легко улыбнулся, и тут же получил удар локтя под ребро.

— Ты тоже! — шепнула она.

— Я не знаю слов.

— Тогда просто напевай!

Он пожал плечами.

Галубер проглотил почти все тесто, находившееся в чаше. Безусловно, его живот мучительно вздулся. Дрянь эта была подобна резине. Рвотное, которое она содержала, действовало по принципу достижения критической массы. Как только в желудке оказывалось необходимое его количество, срабатывал перистальтический рефлекс и начиналось священное срыгивание.

Джудит принялась молиться о том, чтобы на нее снизошла благодать.

Благодать Единения! "Нирвана посредством очищения желудка, — холодно отметил про себя Квеллен. — Интересно, как это может произойти? Что я здесь делаю? Что???" Песнопение многократно отражалось от стеклянных стен и оглушало его, постепенно наполняя помещение странным ритмом, от которого никуда нельзя было спрятаться. Губы Квеллена зашевелились. Он тоже присоединился бы к гимну, если бы знал слова. Он вдруг обнаружил, что вот уже и сам гнусавит что-то нечленораздельное в такт с остальными. Кашдэн, продолжая вести обряд, возвысил свой голос над остальными. У него был чудесный сочный бас со множеством оттенков и обертонов.

Галубер неподвижно сидел в центре углубления, закрыв глаза и прижав руки к животу. Лицо его раскраснелось. Он выглядел застывшим идолом среди раскачивающихся и причитающих участников церемонии. Квеллен усилием воли заставил себя смотреть на все это как бы со стороны, не давая себя увлечь.

Он видел, как ритмично раскачивались из стороны в сторону безобразно огромные груди Дженнифер, как точеное лицо Джудит засветилось огнем внутреннего экстаза. Бесполый молодой человек с прилизанными ярко-бордовыми волосами дергался так, будто держался за провод высокого напряжения. В комнате вот-вот должна была начаться мистерия публичного рыгания.

И вот доктора Галубера начало рвать.

Фруд рыгал со спокойным достоинством. Разомкнулись его толстые губы, и ломти теста стали извергаться в чашу. Раскрасневшееся лицо покрылось каплями пота. Весь пищеварительный тракт яростно отвергал свое содержимое, но Галубер благородно выполнял свою роль. Чаша была наполнена.

И пошла по рукам!

Руки хватали мокрое тесто. Хватай и жри. Хватай и жри! Вот подлинная сущность причастия. Соединяйся в Единое Целое. Ел Броус Кашдэн. Ела Дженнифер Галубер. Джудит спокойно приняла свою порцию. Квеллен обнаружил у себя на ладони мокрую тестовидную массу.

Бери! Ешь! Будь объективен. Это и есть Единение! Его дрожащая рука поднялась к губам. Он ощутил, как к его бедру прижалось теплое бедро Джудит. Бери и ешь! Бери и ешь! Галубер лежал в углублении в состоянии прострации, охваченный священным экстазом.

Квеллен положил тесто себе в рот и начал жадно жевать, не позволяя себе ни малейшего колебания. Особым свойством неперевариваемого вещества было то, что оно усваивалось только тогда, когда было насыщено слюной. Просто проглотить его было мало. Галубер подготовил его к длительному восприятию.

Квеллен проглотил. Странно, но тошноты он не испытывал. Он ел раньше муравьев, серых слизняков, морских ежей, другие экзотические деликатесы и при этом никогда не испытывал снисходящей на него благодати. Чего же колебаться сейчас?

Другие участники причастия плакали от радости. Слезы блестели на напыленном одеянии Джудит. Квеллен с прискорбием отметил, что все еще продолжает объективно относиться к окружающему. Он так и не воссоединился с мистической всеобщностью, хотя усердно соблюдал ритуал. Он терпеливо ждал, когда впадет в экстаз, уже охвативший остальных.

— Поведешь, как Галубер, следующий раунд? — шепнула ему на ухо Джудит.

— Категорически — нет!

— Джо…

— Пожалуйста. Я ведь пришел, не так ли? Участвую. Не требуй от меня исполнения главной роли.

— Но ведь обычно новички в группе начинают…

— Я знаю. Но только не я! Пусть эта честь будет предоставлена кому-нибудь другому.

Она с упреком посмотрела на него. Квеллен понял, что подвел ее. Сегодня было нечто вроде испытания для него, и он почти прошел его. Почти.

Броус Кашдэн принес вторую порцию ритуального теста. Не издав ни слова, Дженнифер Галубер приняла чашу и начала напихиваться тестом. Фруд, обессилевший после своего почина, сидел скорчившись рядом с ней, почти не глядя на происходящее. Ритуал повторился. Квеллен опять принял в нем участие, но и сейчас не испытывал никакой благодати.

После этого к нему подошел Броус Кашдэн и тихо спросил:

— Не угодно ли вам стать ведущим в нашем следующем причастии?

— Извините, — покачал головой Квеллен. — Но я не могу. Мне придется по долгу службы скоро покинуть вас.

— Очень жаль. Мы надеялись, что вы примете участие в полном причастии.

— Кашдэн мечтательно улыбнулся и передал чашу кому-то другому.

Квеллен потянул Джудит за руку поближе к себе.

— Идем со мной! — настойчиво шепнул он.

— Ты еще можешь думать о сексе?

— Понимаешь, ты не очень-то целомудренно одета. Ты уже причастилась два раза, может быть хватит? Пошли.

— Нет! — твердо ответила Джудит.

— А если я подожду, пока закончится следующее причастие?

— Нет. И после этого — нет! Ты должен быть ведущим, это самое главное!

Иначе я не смогу ощутить родства с тобой. Честно, Джо, как я могу отдаваться человеку, с которым не породнилась? Это будет чисто механически и принесет нам обоим только муки!

Ее нагота, которая и наготою-то не была, пронизывала его насквозь. Он не мог спокойно глядеть на ее изящное тело. С болью в голосе он произнес:

— Не делай этого, Джудит. Давай по-честному. Давай уйдем сейчас.

Вместо ответа она отвернулась и ушла к ритуальному углублению. Третье причастие вот-вот должно было начаться. Кашдэн взглядом пригласил Квеллена, но тот покачал головой и быстро вышел из комнаты. Уже снаружи он посмотрел сквозь стеклянную стену и увидел, как Джудит, откинув назад голову, с восторгом раскрыла губы. У Галуберов был такой же исступленный вид. Жирное тело Дженнифер Галубер вызвало у него неизгладимое отвращение, и он поспешил прочь.

Домой он добрался после полуночи, но успокоиться так и не смог. Надо было бежать. Ни о чем не думая, он ступил в стасис-поле и позволил, чтобы его забросило в Африку.

Там уже наступило утро. Шел слабый, похожий скорее на туман дождик, но сквозь тучи уже проступало золотистое сияние солнца. Крокодилы были на своих обычных местах. Где-то закричала птица. Влажную черную землю покрывали кусты с обильной листвой, потяжелевшей от капель дождя. Квеллен всей душой хотел, чтобы его охватил покой окружавшей его природы. Сбросив туфли, он подошел к самому краю потока. Мутная жижа струилась между пальцами ног. Какое-то небольшое насекомое укусило его за икру. В воду прыгнула лягушка, пустив по темной поверхности воды все расширяющиеся круги. Один из крокодилов лениво открыл сверкающий глаз. Влажный, тяжелый воздух наполнил легкие Квеллена.

Но даже здесь он не нашел утешения.

Место это принадлежало ему, но он не заработал его. Он его украл. И не мог найти здесь настоящего умиротворения. Там, в Аппалаччии, тоже не было покоя. Этот огромный мир вокруг не был его миром. Он подумал о Джудит, такой волнующей в своей напыленной одежде, представил, как она исступленно пережевывает жвачку. «Она ненавидит меня, решил Квеллен, или, может быть, жалеет, но теперь это уже все равно. Она больше никогда не будет моей!» Он не захотел с таким настроением оставаться в этом замечательном месте, снова ступил в стасис-поле и очутился в своей квартире. В эту ночь он спал очень плохо…

11

На следующее утро, придя в Управление, Квеллен увидел, что оба зама дожидаются его вместе с мужчиной, высоким, неуклюжим, плохо одетым. Нос у незнакомца был разбит. Брогг, заметил Квеллен, на полную мощность включил подачу кислорода.

— Кто это? — спросил Квеллен. — Арестованный?

«Неужели, — подумал он, — это тот самый Ланой? Не похоже. Не может этот потрепанный пролетарий, слишком, по-видимому, бедный даже для того, чтобы ему сделали пластическую операцию носа, быть той силой, что стоит за прыгунами».

— Скажите комиссару, кто вы! — обратился Брогг к незнакомцу, подталкивая его локтем.

— Моя фамилия Бранд, сэр, — тихим, унылым голосом произнес пролетарий.

— Пятнадцатый разряд. Я не хотел сделать ничего плохого, сэр. Просто он мне обещал, что у меня будет собственный дом, и работа, и свежий воздух, и…

Брогг оборвал его:

— Мы наткнулись на этого человека в пивной. Он принял одну-две лишние рюмки и рассказывал всем и каждому, что скоро получит работу.

— Именно об этом мне и говорил тот парень, — промямлил Бранд. — Только надо дать ему две сотни, и он переправит меня туда, где у всех есть работа. И я смогу переслать деньги, чтобы перевезти туда и свою семью.

— Такого быть не может, — покачал головой Квеллен. — Переслать деньги?

Контракт в обратную сторону? В обратную сторону времени?

— Так он мне сказал. Это так заманчиво, сэр.

— Скорее всего приманка, — решительно произнес Брогг. — Хотя, если контакт двусторонний, это может разрушить все наши планы. Но я все же думаю, что это блеф. Ничего такого нет.

— Как зовут того парня? — спросил Квеллен.

— Ланой, сэр.

Ланой! Ланой повсюду! Распустил свои щупальца сразу по всем направлениям!

— Кто-то, — пробормотал Бранд, — дал мне вот это и велел связаться с ним.

Он протянул сложенную мини-карточку. Квеллен развернул ее и прочитал:

«Без работы? Зайди к Ланою!» — Эти штуки повсюду, — раздраженно бросил Квеллен. Он запустил руку в свой карман и извлек оттуда карточку, которую ему всучили на спусковой рампе. Квеллен носил ее при себе, как талисман. Положив ее рядом с карточкой Бранда, он сравнил их. Одинаковые!

— Ланой переслал туда многих моих друзей, — опять заговорил Бранд. — Он сказал, что все они работают и счастливы там…

— Куда он их пересылает? — осторожно спросил Квеллен.

— Не знаю, сэр. Ланой обещал рассказать об этом, когда я дам ему две сотни. Я собрал все свои сбережения и пошел к нему, но решил на минутку заглянуть в пивную, и вот тогда… тогда…

— Тогда мы его и сцапали! — засмеялся Брогг. — Всем, кто ему попадался на глаза, он говорил, что направляется к Ланою, чтобы получить работу.

— Гм… А вам известно, кто такие прыгуны, Бранд?

— Нет, сэр.

— Так… Ну что ж, ведите нас к этому вашему Ланою.

— Но я не могу сделать это, сэр. Это будет нечестно. Все мои друзья…

— Предположим, мы все же заставим вас отвести нас туда, — усмехнулся Квеллен.

— А что же будет с моей работой? Нет, сэр, я не могу сделать этого.

Пожалуйста, сэр!

Брогг метнул сердитый взгляд в сторону Квеллена.

— Дайте я попробую, — сказал он. — Ланой, как вы говорите, обещает дать вам работу, не так ли? За две сотни?

— Так, сэр.

— А если мы дадим вам работу задаром? Только отведите нас за это к Ланою. Мы обязательно переправим вас туда, куда собирался переправить он, только мы за это с вас ничего не возьмем. Мы также обязуемся переслать туда же и вашу семью.

Квеллен улыбнулся. Когда приходилось иметь дело с низшими пролетариями, Брогг был куда лучшим психологом, чем он. Этого нельзя было не признать.

— Звучит честно, — откликнулся Бранд. — Только что-то во всем этом есть плохое. Ланой был так добр ко мне. Но если вы обещаете переслать меня задаром…

— Именно так, Бранд!

— Я… мне кажется… тогда я сделаю то, что вы хотите!

Квеллен уменьшил подачу кислорода. Брогг дал знак Ливарду, и тот вывел Бранда из кабинета.

— Давайте пойдем, пока он не передумал, — предложил Квеллен. — Он явно колеблется.

— Вы пойдете с нами, сэр? — спросил Брогг. В его нарочито подобострастном голосе звучала явная издевка. — Весьма вероятно, что нам придется отправиться в самую грязную часть города, кишащую разными паразитами. Прибежище преступного мира…

— Вы правы, — сердито сказал Квеллен. — Мне совсем не обязательно идти туда. Вы вдвоем сможете взять его. А у меня и здесь уйма работы.

Как только они ушли, Квеллен позвонил Коллу.

— Мы напали на след, сэр, — сказал он. — Брогг и Ливард нащупали нить, ведущую к человеку, который стоит за прыгунами. Они отправились сейчас арестовывать его.

— Прекрасно сработано, — бесстрастно произнес Колл. — Это обещает быть интересным.

— Я сообщу вам, как только…

— Пусть пока все идет, как задумано. Спеннер и я обсуждаем изменения в статусе нашего Управления. Просим нас не беспокоить в течение следующего часа.

Он отключился.

«Что бы это могло означать?» — задумался Квеллен. Холодность в тоне Колла — в этом, пожалуй, не было ничего необычного, но сейчас именно ее и не должно быть. Колл надоедал ему всю неделю, допытываясь, как идет дело о прыгунах. Теперь, когда они достигли определенного успеха в этой операции, когда вот-вот арестуют Ланоя, Колл стал резок и почти полностью утратил интерес к этому делу. Колл что-то утаивает, отметил про себя Квеллен.

Его терзали угрызения совести. Сразу же вернулось подозрение — Коллу стало известно об Африке. Вот эту вылазку, которую он совершил прошлой ночью, по-видимому, засекли, и это стало последней уликой в деле против него. Теперь они уже готовят обвинение.

Несомненно, Броггу предложили большую цену, чем ту, что давал ему Квеллен за его молчание, и он выдал его тайну. Колл теперь знал все!

Разжалование было бы наименьшим из наказаний для Квеллена!

Проступок Квеллена был в своем роде уникальным. Насколько он знал, никому другому еще не удавалось ухитриться подобным образом покидать перенаселенную Аппалаччию, этот город-спрут, раскинувшийся на всей восточной половине североамериканского континента. Из всех сотен миллионов жителей Аппалаччии только Джозеф Квеллен, Комиссар по уголовным делам, был настолько умен, чтобы найти ломоть неизвестной и незарегистрированной земли в дебрях Африки и построить там себе второй дом. Этим можно было гордиться! Он обладал самостоятельной стандартной клетушкой седьмого разряда в Аппалаччии плюс виллой, доступной только лицам второго разряда, о какой даже мечтать не смело подавляющее большинство смертных. Это было прекрасно, просто замечательно для человека, душа которого восставала против адских условий существования в Аппалаччии.

Но чтобы подкупить многих людей, нужно было немало денег. Квеллен купил молчание всех, кто мог бы знать о том, что он роскошно живет в Африке вместо того, чтобы прозябать, как подобает добропорядочному семиразряднику, в каморке три метра на три в Северо-Западной Аппалаччии.

Кто-то, он был уверен, что это Брогг, выдал его Коллу. И теперь Квеллен находился в очень щекотливом положении.

Понижение в должности лишит его даже отдельной каморки, и ему придется вернуться к совместной жизни с кем-то еще, как жил он с никогда не жаловавшимся Брюсом Мароком. Это было не так уж плохо, когда Квеллен имел разряд ниже двенадцатого и жил в общежитии для холостяков. Тогда он не возражал особенно против присутствия других людей, ведь он был молод. Но когда он получил восьмой разряд и поселился в комнате всего с одним соседом, это был самый мучительный период в его жизни, воспоминание о котором вызывало в нем приступ ярости.

По-своему Марок, несомненно, был неплохим товарищем. Но он действовал на нервы, доводя Квеллена до бешенства своей неряшливостью, бесконечными разговорами по видифону и своим постоянным присутствием. Квеллен мечтал о том дне, когда добьется седьмого разряда и сможет жить один. Тогда он сможет укрыться от ненавистной ему толпы.

Узнал ли Колл всю правду? Это скоро станет известно!

Потеряв покой, Квеллен прошел по гулкому коридору в то крыло здания, где находились мониторы. Он мог с таким же успехом узнать, что им стало известно о Норме Помрате, подумал он. Квеллен приложил ладонь к дверной идентификационной плате, и коричневая металлическая дверь скользнула в нишу в стене. Квеллен вошел внутрь. Помещение наполняло жужжание аппаратуры. Техники приветствовали его. В воздухе стоял запах какого-то дезинфицирующего вещества, будто это была больница.

— Где мониторы записывающих систем Помрата? — спросил он.

— Здесь!

— Кто дежурит у них?

— Они в автоматическом режиме, сэр. Вот. — Техник извлек сервокресло.

Квеллен сел и стал перебирать кассеты с записями всего, что делал Помрат.

— Может быть, вы хотите сначала понаблюдать в масштабе реального времени или посмотреть, что мы записали начиная со вчерашнего вечера?

— Я попробую и то, и другое, — сказал Квеллен.

— Вот переключатель прямой передачи, сэр.

— Я знаю. Мне приходилось уже работать с такой аппаратурой.

Техник покраснел и отошел в сторону. Квеллен включился в цепь прямой передачи в масштабе реального времени, но тут же выключил просмотр: его зять справлял естественные надобности. Квеллен закусил губу. Быстрым, небрежным жестом он зарядил запасные кассеты и стал просматривать все, чем занимался Норм Помрат с той самой минуты, когда Брогг прицепил ему «ухо».

Квеллен не мог, разумеется, позволить себе прослушивать в масшабе реального времени все, что делал Помрат. Приходилось производить выборочное прослушивание. Прокручивая ленту, он обнаружил, что записано удивительно мало разговоров. Прошлым вечером Помрат был во Дворце Грез, затем отправился домой, и устроил перебранку с Хелейн. Квеллен прислушался.

Помрат: «Ну и черт с ним. Мне нужно расслабиться».

Хелейн: «Но мы ждали, что ты с нами поужинаешь. А ты снова так напичкался этими галлюциногенами, что совсем потерял аппетит!» Помрат: «И что с того? Я здесь. Ставь ужин. Ты запрограммируешь, я съем!» И дальше все в том же духе, неутихающие домашние дрязги, чертовски скучные. Квеллен пропустил пятнадцать минут и обнаружил, что перебранка продолжается, теперь уже под аккомпанемент всхлипываний его племянника и колких реплик маленькой Марины. Квеллену стало досадно, что ссоры в семье Помратов стали повседневными. Он пропустил еще некоторую часть ленты.

Теперь «ухо» передавало совсем иные звуки. Прерывистое дыхание.

Хелейн: «Положи сюда руку снова».

Помрат: «Да, дорогая».

Хелейн: «Вот сюда. О! О, Норм!»

Помрат: «Ты уже готова?» Хелейн: «Еще немного. Дай мне время! Это так замечательно!» Квеллен стыдливо уставился в пол. Подслушивание любовной сцены вызвало в нем такое ощущение, будто сам он был на месте Нормана, получая тайное наслаждение.

«Нужно стереть эту часть, — подумал Квеллен. — Мне не надо было подслушивать это. Как мерзко любопытными мы становимся порой!» Квеллен снова включил быстрое воспроизведение. Теперь лента воспроизводила только посапывание. Затем появились обычные для утра звуки: детская возня, Помрат под молекулярным душем, Хелейн, зевая, спрашивает, что запрограммировать на завтрак.

Помрат: «Я сегодня намерен уйти рано».

Хелейн: «Ты считаешь, что это хорошая возможность получить работу?» Помрат: «Какая возможность?» Хелейн: «Ты знаешь, о чем я! Та мини-карточка. Человек, к которому нужно зайти, если ты без работы».

Помрат: «О! К нему…» Квеллен замер. Телеметрические приборы показали необычную взволнованность Помрата, резкое ускорение пульса, даже повышение температуры. Он, видимо, покраснел. Тем не менее он оборвал себя на полуслове, не сказав ничего о Ланое. Квеллен сделал еще один пропуск.

Счетчик времени показывал, что он приближается теперь к реальному времени, и Квеллен еще раз включил запись.

Помрат: «Ты можешь отвести меня к Ланою, правда?» Монитор был запрограммирован так, чтобы дать предупреждающий сигнал, как только будет упомянута фамилия «Ланой». Прошли какие-то доли секунд, пока компьютер анализировал речь Помрата, затем включился сигнал. На пульте управления системы мониторов зажглась красная сигнальная лампочка.

Зазвенел звонок.

К аппаратуре стали сбегаться техники.

Зуммер не унимался.

— Здесь все в порядке, — успокоил их Квеллен. — Я продолжаю прослушивание. Только отключите эту чертову сигнализацию!

Квеллен подался вперед, у него вспотели ладони, когда он услышал, как его зять окончательно предал свою семью.

Помрат проехал в это утро весьма значительное расстояние, не зная, разумеется, что за всеми его действиями наблюдают в аппаратном зале Уголовного Департамента и что записываются все его слова и даже пульс.

За последние несколько дней он задал очень много вопросов, главным образом до того, как в его тело было имплантировано «ухо». Мини-карточки, рекламирующие услуги Ланоя, были широко распространены. Гораздо труднее было раздобыть информацию, где можно его разыскать. Но Помрат был упорным.

Теперь он решил бежать.

Он взял все, что только смог. Разумеется, он очень плохо поступает по отношению к Хелейн и детям. Ему будет недоставать их. Но он был сыт по горло и чувствовал, что находится на грани психологического срыва. Слова теряли для него всякий смысл. Он тупо глядел на информационный видеоэкран и не мог уловить смысл тех новостей, графические символы которых он видел.

Буквы и слова стали для него извивающимися микробами.

"Клуфман. Безработица. Уровень налогов. Дантон. Манклуф. Работицабез.

Тондан. Ронь Нагов. Кл. ФМА. Раб".

Танцующие микроскопические животные.

«Безраб. ФМАН».

Пора убираться прочь!

«Анто. Безра. Нал. Флук. Флук! Флук! Флук! Клуф!» Более простой мир, вот что ему нужно! Перенестись в место, еще не столь загаженное людьми. Да. Да! Ланой — вот решение вопроса! Голова Помрата шла кругом. Ему стало казаться, что набрякли виски и вся передняя часть черепа вот-вот съедет вниз. «Не помогли бы вы мне, сэр, направив к Ланою?» Голова вот-вот взорвется, разбросав по улице мозги. «Я без работы. Я хочу встретиться с Ланоем!» «Флук! Налг ронь!» Какой-то коренастый человек с дряблым лицом и натуральными зубами произнес рядом с ним:

— Я отведу вас к Ланою. Четыре кредита, а?

Помрат уплатил.

— Куда я должен идти? Что я должен делать?

— Монорельс. Маршрут номер шестнадцатый.

— И где сойти?

— Нужно просто сесть, вот и все.

«Безраб! Фман!» Помрат направился к ближайшей посадочной платформе. Послушно сел в вагончик нужного маршрута. Для него, как ему показалось, было приятной неожиданностью, что он встретился с нужным человеком как раз в ту минуту, когда уже было отчаялся отыскать этого неуловимого Ланоя. Но, немного подумав, он понял, что никакой случайности в этом не было. Человек с дряблым лицом, по-видимому, был агентом Ланоя, который охотился за ним, готовый направить его куда надо, когда наступит критическая минута.

Конечно же, только так!

У него заболели глаза. Что-то неприятное, похоже на крупную пыль, стояло в воздухе, какой-то особый абразив для глаз, пущенный, может быть, по распоряжению Верховного Правления, чтобы пропесочить глаза пролетариям и уничтожить всякие мысли о работе. Помрат забился в дальний угол вагончика. К нему направился кто-то в плаще с капюшоном. Девушка с бритым черепом, торчащими скулами, совершенно без губ.

— Нужен Ланой? — спросила она.

— Почему бы и нет?

— Пересядьте на северную линию.

— Если вы так велите…

— Это единственный путь! — Она улыбнулась. Кожа ее, казалось, меняла свой цвет от инфразеленого до ультралимонного.

«Безраб! Лог!» Помрат задрожал. Интересно, что скажет Хелейн, когда все узнает.

Всплакнет ли? Как скоро снова выйдет замуж? Останется ли у детей его фамилия? Или род Помратов исчезнет? Да. Да. Потому что ему придется взять другую фамилию. Что если он выберет себе фамилию Клуфман? Какая грандиозная ирония! Его праправнук будет членом Верховного Правления!

Смешно! Хотя, кто знает, что может случиться на самом деле.

Помрат вышел из вагончика. Девушка осталась. Откуда они знают, кто он и к чему стремится? Ему стало страшно. Мир был полон призраков. «Они охотятся за моей душой, — подумал он. — Я так устал».

«Клуф! Тон!»

Он стал прохаживаться по платформе.

Вокруг него уродливые башни зданий, построенных в прошлом веке, протыкали дырки в небе. Он находился теперь за пределом центральной зоны, свободной от трущоб. Кто знает, в какой вонючий район он теперь направляется? Прибыл поезд. Помрат, не задавая вопросов, сел в него. «Я в ваших руках», — подумал он.

«Ланой! Забери меня отсюда!»

«Отсюда!..» Теперь он ехал на север. Неужели это все еще Аппалаччия? Небо было здесь темным, вероятно, запрограммированным на дождь. Чистый конец, чтобы освободить улицы от грязи. Что если Дантон порекомендует дождь из серной кислоты? Мостовая шипит и дымится, прохожие мечутся во все стороны, пока растворяется их плоть. Последнее слово в вопросе контроля численности населения. Смерть с небес уготована тем, кому не сидится дома. Поезд остановился. Помрат вышел и снова стал ждать на платформе. Здесь шел дождь, капли тяжело стучали по тротуару.

— Я — Помрат, — представился он приятной пожилой даме, которая подошла к нему.

— Ланой ждет. Ступайте.

Через десять минут он обнаружил, что находится в сельской местности. На самом берегу озера он увидел лачугу. Возле нее двигались какие-то таинственные фигуры. Помрата подтолкнули вперед. Раздался негромкий голос:

— Ланой ждет вас на заднем дворике.

Это был невысокий человек с большим носом, одетый так, что, казалось, его одежде лет двести, не меньше.

— Помрат?

— Полагаю, что да.

— У вас какой разряд? Двенадцатый?

— Четырнадцатый, — сознался Помрат. — Заберите меня отсюда, очень прошу вас, пожалуйста.

— С удовольствием, — произнес Ланой.

Помрат посмотрел на озеро. Оно выглядело омерзительно, а от вони, исходящей от него, можно было потерять сознание. Огромные жирные космы водорослей колыхались на маслянистой поверхности воды.

— Разве это не прелестно? — усмехнулся Ланой. — Шесть столетий непрерывного загрязнения вперемежку с высокопарными официальными речами.

Эпоха обновления все еще впереди, до нее по самым оптимистическим прогнозам лет двадцать. Не угодно ли поплавать? Мы здесь не практикуем обряд крещения, но можем организовать церемонию, которая соответствует любым религиозным убеждениям.

Помрат пожал плечами.

— Я не умею плавать. Только заберите меня отсюда!

— Здешняя водоросль — хладафора. Биологи время от времени наведываются сюда полюбоваться ею. Она достигает в длину до тридцати метров. Есть здесь у нас еще анаэробные илистые черви и некоторые моллюски. Весьма примитивные. Не знаю, как им удалось выжить. Вы поразитесь, если узнаете содержание в воде кислорода.

— Ничто уже не может поразить меня, — сказал Помрат. — Пожалуйста.

Пожалуйста.

— Здесь еще также полно всяких кишечных палочек, — заметил Ланой. — По моему мнению, их сейчас около десяти миллионов на каждые сто миллиметров.

Это в десять тысяч раз больше безопасного для человека уровня. Чем не прелестно? Проходите внутрь, Помрат. Теперь вы понимаете, как трудно оставаться здесь, будучи прыгуном.

— Сейчас все трудно.

Ланой провел его внутрь лачуги. Помрат был поражен, увидев насколько интерьер отличался от ее убогого внешнего вида. Внутри все было аккуратно, в высшей степени чисто. Перегородка разделяла строение на две комнаты.

Ланой упал на сетчатый гамак и начал качаться в нем, словно паук. Помрат остался стоять.

— Я могу забрать вас и зашвырнуть, если вам так угодно, в год 1990 или 2076, или почти в любой другой. Не верьте тому, что говорит пресса. У нас гораздо больше возможностей, чем думает публика. Мы постоянно улучшаем процесс переброски.

— Забросьте меня куда угодно!

— Правильно было бы говорить: в какую угодно эпоху. Вот посмотрите — я посылаю вас в 1990 год. Вы сумеете прижиться в этой эпохе? Вы даже не сможете правильно разговаривать на том языке. Вы будете говорить на каком-то таинственном жаргоне, вас вряд ли сумеют понять, к тому же у вас будут нелады и с грамматикой. Вы сможете правильно употреблять времена?

Или различать местоимения?

Помрат почувствовал, как кровь стынет в его жилах. Он не понимал, почему это Ланой прядет этот кокон из слов вокруг него. Словами он уже был сыт по горло.

Ланой рассмеялся:

— Не позволяйте себя запугать. Вам не нужно забивать всем этим голову.

Речь людей всегда неправильна. Хотя и не до такой степени, как у нас сейчас, потому что в нашем распоряжении оказалось еще несколько сотен лет, чтобы совсем изуродовать язык, на котором мы когда-то говорили. Так что первые несколько недель язык доставит вам немало затруднений, а затем вы все-таки научитесь обращаться. Вы готовы к тому, что вас посадят в дом для умалишенных? Вы готовы к шоковой терапии, к смирительной рубашке, ко всем этим варварским методам наших предков?

— Только заберите меня отсюда!

— Вас допросит полиция. Не называйте там свое настоящее имя, Помрат. Вы не числитесь в списках прыгунов, а значит, вы скрыли свое подлинное имя. И даже не подумайте его открывать. Можете признаться, что вы прыгун, если попадете в 1979 год или позже. Если вы окажетесь в более ранней эпохе, то должны действовать на собственный страх и риск. Честно говоря, я бы не советовал оказаться там. Вы не смогли бы жить там. Вы — человек интеллигентный, Помрат, но вас слишком сильно потрепала жизнь. Не советую рисковать. Поступайте, как большинство прыгунов, и отдайтесь на милость прошлого. Вы сумеете это сделать.

— Сколько это будет стоить?

— Две сотни. По сути, это просто даром. Едва покрывает расходы на электроэнергию.

— Переброска безопасна?

— Столь же безопасна, как проезд по монорельсовой дороге. — Ланой улыбнулся. — Только вот сначала вам будет не по себе. За вами не будет следить Верховное Правление. Десятки независимых национальных государств.

Конкуренция. Вступающие в конфликт друг с другом государственные учреждения. К этому придется привыкнуть, тут ничего не поделаешь. Я уверен, что вам это удастся сделать.

— Хуже, чем здесь, не будет.

— Вы женаты, Помрат?

— Да. Двое детей. Я их очень люблю.

— Хотите забрать с собой семью?

— А это возможно???

— Тут есть некоторая неопределенность. Нам приходится пересылать всех поодиночке — ограничения по массе. Разброс может достигать десяти лет.

Сначала прибывают ваши дети, например, затем вы и ваша жена на несколько лет позже. Может и так случиться.

Помрат задрожал.

— Предположим, я отправлюсь первым. Вы делаете отметку, куда меня переслали, — вернее, в какой год, чтобы моя семья могла последовать за мной, если жена этого захочет?

— Разумеется. Мы заботимся о вашем благополучии. Я свяжусь с миссис Помрат и предложу ей последовать за вами. Не многие жены, разумеется, соглашаются на такой шаг, но предложение будет ей сделано. Так что, Помрат? Вы все еще с нами?

— Вы же знаете, что да, — сказал Помрат.

Квеллен прослушивая разговор, пребывал в трансе, по его коже пробегали мурашки. Он не видел этого Ланоя, понятия не имел, где все-таки происходит этот разговор, но он понял, что его зять вот-вот пополнит легион прыгунов и с этим уже ничего нельзя будет поделать. Если только Брогг и Ливард не доберутся до штаб-квартиры Ланоя своевременно и не ворвутся туда, чтобы арестовать…

Внезапно раздался голос:

— Сэр, вас вызывает заместитель комиссара, Брогг.

Квеллен отошел от монитора. Приложил ухо к телефонной трубке.

Видеосвязь установлена не была.

— Где вы? Еще не разыскали Ланоя?

— Как раз работаем над этим, — донесся до него голос Брогга. — Оказалось, что Бранд не знает его точного местонахождения. Он только знает кого-то, кто мог бы отвести его еще к кому-то, а уж тот направит его к преступнику.

— Преступнику?

— Да, сэр, к Ланою.

— Понятно.

— Но мы примерно пометили предполагаемый район. Установили оцепление и ведем слежку с помощью телевизоров. Теперь только вопрос времени, когда мы сможем схватить этого Ланоя.

— И сколько же понадобится на это времени? — холодно поинтересовался Квеллен.

— Я бы сказал, часов шесть, — ответил Брогг. — Плюс-минус часа полтора.

Мы определенно прихватим его сегодня!

"Шесть часов, — отметил про себя Квеллен. — Плюс-минус еще час-два.

После чего Ланоя арестуют. Но к этому времени Норм Помрат уже станет прыгуном!"

12

— Я должен, разумеется, арестовать вас, — сказал Брогг не очень строго.

— Вы понимаете это. Таково предписание.

— Разумеется, — ответил Ланой. — Тут все ясно без слов. Мне только непонятно, почему ваши люди так долго не могли добраться до меня?

— Нерешительность в высших кругах. Много смущающих обстоятельств. — Брогг улыбнулся собеседнику. — Не скрою, вы изрядно потрепали нервы Верховному Правлению. У него просто руки чесались арестовать вас, но одновременно оно боялось потерять нынешнее свое положение, если вмешается в ход прошлых событий. Поэтому оно предпочитало бездействовать.

Классическая конфликтная ситуация. Необходимо что-то сделать, но на это не хватает ни времени, ни храбрости.

— Я понимаю их опасения, — кивнул Ланой. — Жизнь — ужасно запутанная штука даже для Них, не так ли? Ну что ж, вот вы и здесь. Давайте выйдем.

Поглядим на заход солнца, не возражаете?

Брогг вышел из лачуги вслед за Ланоем. Было уже довольно поздно, его рабочий день давно закончился, но дело есть дело. Весь день они с Ливардом занимались телевекторным поиском Ланоя, пока наконец не взяли его в узкую вилку. Как Брогг и обещал Квеллену, дело свелось к нескольким часам. Со времени его звонка Комиссару прошло всего четыре часа и несколько минут.

Брогг искусно отделался от Ливарда, пустив того час назад по ложному следу, и теперь они с Ланоем были одни в этой заброшенной лачуге. Брогг хотел о многом поговорить с этим организатором прыжков.

Набухшее золотистое солнце висело на фоне темнеющего неба почти над самым горизонтом. Под его лучами загрязненное озеро как бы испускало фиолетовое свечение. Ланой с восхищением смотрел на запад.

— Красота какая! — прошептал он в конце концов. — Я ни за что не смог бы покинуть эту эпоху, инспектор. Я вижу красоту даже в уродстве.

Посмотрите-ка на озеро! Разве что-нибудь подобное когда-нибудь было? Я каждый вечер с восторгом смотрю здесь на закат.

— Действительно, что-то в этом есть…

— Есть! Есть нечто поэтическое в этой липкой грязи. Видите ли, кислород там уже кончился. Пошла обратная эволюция, вырождение органической жизни.

Так что теперь в озере обитают только анаэробные формы жизни. Мне все больше кажется, что эти черви танцуют свои адские танцы именно на закате солнца. Посмотрите, как играет цвет вон в тех водорослях! Они здесь разрослись, как морские водоросли. Вы увлекаетесь поэзией, инспектор?

— Моя страсть — история.

— Какая эпоха?

— Рим. Ранняя Империя. От Тиберия до Траяна. Эпоха Траяна — поистине золотой век!

— А Республика? — поинтересовался Ланой. — Отважные и честные воины?

Катон? Люций Юний Брут? Братья Гракхи?

Брогг пораженно уставился на этого человека:

— Вы знаете обо всем этом?

— Я забрасываю широкую сеть, — усмехнулся Ланой. — Вы понимаете, я ежедневно имею дело с прошлым. История постепенно стала для меня в какой-то степени привычным делом. Значит, вы говорите, Траян? Вам бы хотелось побывать в Риме в правление этого императора? Не так ли?

— Конечно! — с готовностью ответил Брогг.

— А как вы относитесь к Адриану? Золотой век еще продолжается, не так ли? Если бы вы не смогли попасть в эпоху Траяна, то чем хуже правление Адриана? Скажем так: ошибка составляет примерно одно поколение. Мы можем промахнуться, целясь в эпоху Траяна, но тогда очутимся где-то во времена Адриана. Но лучше всего нацелиться на последние годы правления Траяна.

Иначе ошибка может забросить вас в более раннее время, и вам это будет не по нутру. Правление Тита, Домициана и других подобных мужланов вовсе не в вашем вкусе, не так ли?

— О чем это вы говорите? — еле выдавил из себя хриплым голосом Брогг.

— Вы прекрасно знаете о чем, инспектор! — твердо произнес Ланой.

Солнце уже село. Волшебное сияние загубленного озера потухло.

— Не угодно ли зайти внутрь? — предложил Ланой после некоторого молчания. — Я мог бы показать вам свое оборудование.

Брогг беспрекословно подчинился, хотя и возвышался, словно башня, над крохотным Ланоем. Ланой был ничуть не крупнее Колла, и был так же, как и Колл, заряжен какой-то внутренней нервной энергией. Но только Колл был до краев наполнен ненавистью и коварством, Ланой же казался полностью уверенным в себе и в глубине души очень спокойным.

Ланой открыл дверь в перегородке, разделявшей дом. Брогг заглянул внутрь и увидел вертикальные стержни из какого-то блестящего материала, ажурную клетку, шкалы приборов, выключатели, целый набор реактивов.

Повсюду светящиеся цифровые индикаторы сообщали какую-то информацию о работе аппаратуры. Казалось, что все это собрано наспех и изрядно запутано.

— Это и есть машина времени? — спросил Брогг.

— Часть ее. Это ее выводы в пространство и время. Я не хотел бы забивать вам голову подробностями. Принцип действия этой установки весьма прост. Неожиданный прокол континуума, и мы забрасываем через этот разрыв нынешний материал, зачерпывая при этом эквивалентную массу из прошлого.

Закон сохранения материи. Если мы ошибаемся в расчетах хотя бы на несколько граммов, это вызывает различные катаклизмы, взрывы, стихийные бедствия. Мы стараемся ничего не упустить, но ошибки все же случаются. В основе процесса переноса — ядерная плазма. Не имея другой возможности расщепить континуум, мы заставляем это делать созданное собственными руками маленькое солнце. Энергия, используемая нами, — это побочный продукт стасис-транспортировки, столь часто теперь употребляемой. Но даже несмотря на это, расходы очень велики.

— Какова же ваша цена?

— Как правило, две сотни. То есть в том случае, если мы вообще берем деньги.

— Вы пересылаете некоторых бесплатно? — удивился Брогг.

— Не совсем. С некоторых мы не берем деньги, а требуем уплаты в другой форме — услуги, информация, что-нибудь еще в таком же роде. Если они отказываются предоставить то, что нам нужно, мы отказываем им в путешествии в прошлое. И этим людям не поможет никакая сумма денег, которую они предлагают нам.

— Я не совсем понимаю вас…

— Понимаете, инспектор, и даже очень, — кивнул Ланой. Он притворил дверь, расположился поудобнее в своем гамаке и спросил у Брогга: — К какой процедуре ареста вы собираетесь прибегнуть в моем случае?

— Вам придется отправиться в Управление на допрос к комиссару Квеллену.

В данном случае всем распоряжается он. Кроме того, мы оцепим всю эту местность. Разумеется, если вам удастся поладить с Квелленом, то картина может полностью перемениться.

— Но я обязательно должен отправиться в Управление?

— Да!

— Что это за человек, комиссар Квеллен? Он может пойти на уступки?

— Думаю, что да. Особенно, если знать за какую струну его зацепить, рассмеялся Брогг.

— И эта струна стоит дорого?

— Не очень. — Брогг подался вперед. — Диапазон действия вашей машины на самом деле ограничен всего лишь пятью столетиями?

— Вовсе нет. Я ведь говорил вам, что мы все время совершенствуем ее.

Просто в этом диапазоне мы ручаемся за весьма высокую точность, при увеличении же дальности действия ошибка может оказаться чересчур большой.

— Понятно, — кивнул Брогг. — Свиньи и собаки, заброшенные аж в двенадцатый век, и тому подобное.

— Вам об этом известно?

— Я провел довольно тщательное исследование. А каков диапазон времени, когда ошибка еще не очень велика?

— Чем дальше в глубь прошлого, тем больше ошибка. Для двух тысяч лет примерно плюс-минус тридцать лет. Но я твердо убежден, что со временем мы научимся попадать абсолютно точно, будь это 1776 год или 1492! Так какую струну Квеллена необходимо зацепить?

— За это придется платить, — произнес Брогг. — Какова цена билета в эпоху Адриана?

— Струна Квеллена!

— Может быть, возьмете наличными?

— Только не у вас.

Брогг задумался.

— Договорились, — кивнул он через мгновение. — Думаю, мы поладим.

К заходу солнца Хелейн Помрат была абсолютно уверена, что ее муж стал прыгуном.

Это было какое-то глубинное чувство. Он не пришел домой обедать, но за последние несколько дней он часто опаздывал к обеду. Сегодня же все было иначе. Хелейн каким-то особым чувством ощущала, что его нет. Она так долго жила с ним, что привыкла к его присутствию даже тогда, когда его не было рядом. Теперь же она почти физически ощущала его отсутствие.

Комната показалась ей еще меньше, еще мрачней. Дети смотрели на нее широко раскрытыми глазами. Хелейн пыталась успокоить, подбодрить их. Она старалась не думать о Бет Виснек и ее мрачном пророчестве. Хелейн спросила, который час, и часы в ухе ответили, что уже полседьмого вечера.

Она накормила детей обедом, но сама к еде не притронулась.

В четверть восьмого она позвонила брату.

— Извини, что пришлось тебя побеспокоить, Джо, но это касается Норма.

Он не пришел домой обедать и я очень беспокоюсь.

Наступило долгое молчание. Хелейн следила за лицом Джозефа, но его выражение сбивало ее с толку. Губы его были плотно сжаты.

— Джо? Почему ты не отвечаешь? Я понимаю, что я всего-навсего глупая женщина, но разве в этом есть моя вина? У меня абсолютно четкое ощущение, что произошло нечто ужасное.

— Извини, Хелейн. Я сделал все, что смог.

— О чем ты говоришь?

— Мы недавно арестовали одного человека. И добрались до того ловкача, который проворачивал дела с прыгунами. Так вот… нам просто не хватило времени перехватить Норма. Он успел ускользнуть.

Она почувствовала, как от самых кончиков пальцев ее ног по всему телу пополз холод, охватывая все внутренние органы, превращая их один за другим в глыбы звенящего льда.

— Джо, я не понимаю тебя… Тебе что-то известно о Норме?…

— Мы следили за ним по монитору. По моему приказу вчера вечером Брогг прицепил ему «ухо». Сегодня утром он пошел к Ланою. К этому пройдохе.

— Тому, что арестован вами?

— Да. Именно Ланой организовал все эти прыжки. Он заправлял всем этим бизнесом. Но мы его арестовали. Утром я буду его допрашивать. Так вот, Норм ушел к нему. Это довольно далеко — поездка туда у него заняла все утро. Мы определили его местонахождение с помощью телевектора, но пойми, мы никак не могли попасть туда вовремя! У меня здесь на ленте записано все, что только могло передать «ухо».

— Он… исчез?

— Исчез. В 2050 год. Ланой не уверен в том, что Норм попадет именно в этот год, но он сказал, что вероятность этого весьма велика. Я хочу, чтобы ты знала, Хелейн, что Норм все время думал о тебе, думал до самой последней минуты. Ты можешь послушать запись сама. Он говорил, что любит тебя и детей. Он хотел устроить так, чтобы ты и дети могли последовать за ним в 2050 год. Ланой согласился это сделать. Все это записано на ленте.

— Исчез… Он просто сбежал…

— Пойми, ему было очень плохо, Хелейн! Послушала бы ты только, что он говорил сегодня утром. Знаешь, практически он был не в своем уме.

— Я это знала. Он такой уже давно. Я пыталась отвести его к фруду, но он…

— Я могу чем-нибудь тебе помочь? Может, ты хочешь, чтобы я пришел и побыл с тобой?

— Нет.

— Я могу вызвать к тебе официальную службу утешения.

— Не беспокойся…

— Хелейн, ты должна поверить мне, я сделал все, что мог! Все, что было в моей власти, чтобы помешать ему стать прыгуном. И если ты решишь последовать за ним, я постараюсь предоставить тебе такую возможность. То есть если Верховное Правление разрешит совершать прыжки и дальше, теперь, когда мы арестовали Ланоя.

— Я подумаю об этом, — тихо пробормотала Хелейн. — Не знаю еще, как я поступлю. Только оставь меня сейчас одну. Спасибо за все, Джо.

Она выключила экран и прервала связь. Теперь, когда самое плохое произошло, она почувствовала себя как-то странно спокойной. Холодной, как лед. Нет, она не отправится в прошлое в погоню за своим мужем. Теперь она вдова Помрат, обманутая и покинутая.

— Мама, а где папа? — спросил Джозеф.

— Он ушел, сынок.

— Он скоро вернется?

— Не думаю, — ответила Хелейн.

— Так что, папа умер? — спросила Марина.

— Не совсем, — с горечью усмехнулась Хелейн. — Это слишком сложно. Я объясню вам это как-нибудь в другой раз. Не обращайте ни на что внимание и делайте уроки. Ведь скоро спать.

Она подошла к полке, где хранились алкогольные трубки. Быстро вынув одну, прижала ее к коже и резко произвела подкожное впрыскивание. Но при этом не почувствовала ни облегчения, ни еще большей удрученности. Она оставалась такой же холодной.

Вдова Помрат! Бет Виснек будет приятно узнать это, ведь ей невыносима мысль, что у какой-нибудь другой женщины все есть муж.

Закрыв глаза, она представила себе, как Норм оказывается в 2050 году, чужой для всех и поэтому такой одинокий! Он не умрет, нет. Ведь у него есть медицинские знания. Попав в примитивное прошлое, он станет врачом, возможно, даже сумеет утаить, что он перебежчик — иначе он оказался бы в списках зарегистрированных прыгунов. Он разбогатеет и будет преуспевать.

Пациенты будут толпами стекаться к нему, а особенно — пациентки. С его лица исчезнет тусклость неудачника, появится румянец благоденствия. Он станет выше, будет чаще улыбаться. Интересно, подумала Хелейн, на какой женщине он женится? Или, вернее, уже женился. Ведь это уже давно случилось.

Это было самым непонятным. Норм уже прожил свою жизнь и скончался, наверное, году в 2100, и за истекшие столетия тело его обратилось в прах, также как тела его другой жены и его других детей. По-видимому, среди нынешнего населения мира живет его многочисленное потомство. «Возможно, подумала Хелейн, я сама — один из его потомков». И с этим ничего нельзя поделать, судьба его была предопределена за сотни лет до их свадьбы. И ему было суждено бросить ее и вернуться в прошлое, чтобы умереть за сотни лет до своего рождения.

У Хелейн закружилась голова. Она взяла еще одну алкогольную трубку, и на сей раз это чуть-чуть помогло ей. Дети сидели к ней спиной, поглощенные уроками, которые проводила с ними обучающая машина.

«Я потеряна, — подумала она. — Я теперь — ничто. Вдова Помрат!» После третьей трубки ей в голову пришла еще одна мысль. "Я ведь еще молодая. Стоит отдохнуть несколько месяцев, и я снова смогу стать привлекательной. Джо все устроит — должна быть специальная государственная пенсия для жен прыгунов. Ничего, все образуется, мои кости снова обрастут плотью! Тогда-то я и выйду замуж еще раз. Разумеется, мне больше нельзя иметь детей, но это не так уж важно.

Я найду мужчину, который вовсе не хочет стать отцом. Он усыновит Джозефа и Марину. Какой-нибудь высокий, интересный мужчина, с высоким положением в обществе. Может быть, мне удастся подцепить кого-нибудь с шестым разрядом? Вдовца, возможно, даже человека, жена которого подалась в прыгуны, если только за женщинами такое водится.

Да! Я отомщу Норму! Отхвачу себе настоящее сокровище. Посмотрим тогда, кто окажется в выигрыше!" И вот она уже почувствовала, как расцветает ее тело, наполняется живительными соками, по жилам энергичнее забурлила кровь. Уже много месяцев, пожалуй, даже лет, она безысходно прозябала в этом ужасе, цеплялась за своего мужа и старалась вывести его из отчаяния, сделать все, лишь бы он не ушел от нее. Теперь, когда он все же удрал, ей уже больше не надо бояться, что он бросит ее. Да, теперь она может возвратиться к жизни.

Ведь она еще молода!

«Уж я покажу Норму Помрату! — думала она. — Он еще пожалеет о том, что сделал!»

13

Наступило утро. Квеллен умышленно оставил этого пойманного пройдоху Ланоя изнывать в баке для арестантов, чтобы мог вдоволь поразмышлять над своими преступлениями. Ланоя полностью лишили всех внешних чувственных восприятий, погрузив в теплую ванну с физиологическим раствором и отключив от нервной системы все органы чувств, все органы чувств, так что его сознание могло только отмечать то плачевное состояние, в котором он оказался. Такое обхождение часто заметно расслабляло даже самых закоренелых преступников. Судя по тому, что говорил Брогг, Ланой был самым матерым.

Известие о поимке Ланоя Квеллен получил уже дома, поздно вечером, незадолго до звонка Хелейн. Он отдал распоряжения, как обходиться с Ланоем, но не отправился в Управление, чтобы поглядеть на него. Привел его Ливард, Брогг остался возле хижины, в которой находилась машина времени.

Этот вечер для Квеллена был унылым. Он, разумеется, знал о том, что Норм Помрат отправился в прошлое. С этим уже ничего нельзя было сделать.

Он слышал, подключившись к монитору, как Помрат и Ланой обсуждали план действий и в конце концов договорились, как Помрат выплатил свои деньги по сути он истратил все семейные сбережения — и ступил на платформу, с которой должен был отправиться в 2050 год. Передача, передаваемая «ухом», прекратилась внезапно. «Ухо» было очень чувствительным устройством, но продолжать трансляцию через временной промежуток оно не могло.

Окаменевшее лицо Хелейн было зрелищем не из приятных. Она упрекала его в том, что произошло, Квеллен это понимал. И она никогда по-настоящему не простит его. Так что его сестра, единственный родной для него человек, теперь была для него потеряна.

И Джудит тоже потеряна. Как только он потерпел фиаско на церемонии отрыгивания, она отказалась отвечать на все его звонки. Он понял, что больше никогда не встретится с ней. Ее стройное обнаженное тело в напыленной одежде непрерывно стояло у него перед глазами, вызывая самые страстные желания, от чего он часто просыпался.

Единственным утешением в этой тоскливой ситуации было то, что Ланоя нашли и арестовали. Это значило, что охватившая Управление лихорадка скоро пройдет. Как только с прыгунами будет покончено, жизнь вернется в свое размеренное русло, и Квеллен снова обретет свободу, чтобы проводить большую часть своей жизни в Африке. Если только, разумеется, Брогг на самом деле не выдал его. Он как-то позабыл об этом. Недружелюбный тон Колла — неужели это означало, что, как только будет завершено дело Ланоя, Квеллена сразу же арестуют?

Ответ на это Квеллен получил незадолго до полуночи, когда позвонил Колл. Для Колла рабочий день никогда не заканчивался.

— Я только что звонил в Управление, — сказал он. — И мне доложили, что вы изловили этого наглеца!

— Да. Его доставили около семи часов вечера. Брогг и Ливард наконец-то выследили его. Сейчас он находится в баке для арестованных. Утром я его допрошу.

— Неплохо сработано! — кивнул Колл, и Квеллен заметил, как на лице коротышки промелькнул проблеск честной улыбки. — Это подтверждает наше мнение о вашем статусе, высказанное на совещании, которое мы со Спеннером провели сегодня утром. Я только что закончил составлять представление о вашем повышении. Несправедливо, чтобы комиссар по уголовным делам жил в секции для седьмого разряда, в то время как он должен иметь по крайней мере шестой. Скоро вы присоединитесь ко мне и Спеннеру в своем разряде общественного положения. Разумеется, это не изменит вашего служебного положения в иерархии Управления, но мне кажется, вы в конечном итоге добьетесь большего.

Квеллен, разумеется, засиял. И у него отлегло от сердца. Значит, об Африке ничего не известно! Просто его виноватая совесть породила эти страхи. И тут возникло новое опасение: ведь он поместил незаконный стасис-генератор в свое тайное жилье совершенно незаметно. И даже ему было весьма трудно его достать. Вероятно, Колл заводит его еще дальше в западню. Квеллен прижал ладони к вискам и постарался унять испуг, не в силах дождаться утра и… Ланоя.

— Вы признаетесь в том, что пересылали людей в прошлое? — спросил Квеллен.

— Конечно, — небрежно ответил арестованный. Квеллен смотрел на него, с каждой секундой ощущая, как все больший гнев накапливается в нем. Почему этот наглец так спокоен? — …конечно! — повторил Ланой. — Я и вас могу переслать в прошлое за двести кредитов.

Ливард возвышался позади этого подлеца, а Квеллен глядел на него через стол для допросов. Брогг все еще не появлялся в Управлении. Колл и Спеннер прослушивали допрос в своем собственном кабинете за следующей дверью.

— Ланой — ваше настоящее имя? — резко спросил Квеллен.

— Так меня зовут. — Он был невысоким, смуглым, в нем чувствовалось какое-то внутреннее напряжение, что-то кроличье было в его выражении лица и манерах. Его тонкие губы непрерывно шевелились. — Разумеется, я — Ланой.

— Невысокий пройдоха как бы излучал самоуверенную запальчивость. Он с каждым мгновением набирал все большую силу. Теперь он сидел, закинув ногу на ногу и откинувшись назад.

— Ваши ребята весьма гнусным способом выследили меня, — сказал Ланой. — И без того паршиво, что вы обманом заставили этого тупого беднягу-пролетария вывести вас на меня. Я провел отвратительную ночь. Вы же знаете, что я не делал ничего противозаконного. Мне придется подать на вас в суд.

— Ничего противозаконного? — искренне изумился Квеллен. — Да именно вы нарушаете спокойствие последних пяти столетий!

— Вовсе нет, — покачал головой Ланой. — Ничего подобного. Оно уже и так было нарушено. Вам известно, что все это отражено в архивных документах. Я просто слежу за тем, чтобы история прошлых веков происходила точно так же, как это записано в официальных документах. Так что, если вы меня поняли, то меня скорее следовало бы назвать благодетелем общества. Что если бы из-за моей нерасторопности не произошло то, о чем свидетельствуют архивы?

Квеллен сверкнул взглядом на высокомерного наглеца. Встал, попытался было начать расхаживать, но со злостью обнаружив, что в этом крохотном кабинете не развернешься, снова сел за стол. Он чувствовал себя как-то необычно слабым в присутствии этого хитреца. Это несомненно, был сильный человек.

— Вы признаетесь, что пересылали пролетариев в прошлое?

Ланой улыбнулся, но промолчал.

— Почему? — задал следующий вопрос Квеллен.

— Чтобы заработать себе на жизнь, — Ланой издевательски усмехнулся. — Разве не понятно? Я обладаю уникальным и ценным технологическим процессом и хочу выжать из него все, что смогу, чтобы подзаработать.

— Вы — изобретатель процесса перемещения во времени?

— Я этого не утверждаю. И это не имеет особого значения, — махнул рукой Ланой. — Лучше сказать, что я сейчас контролирую его.

— Если вы хотите эксплуатировать свою машину ради денег, почему бы вам просто не отправляться в прошлое и не красть там что-нибудь… вы могли бы также делать ставки на тараканьих бегах, чтобы заработать себе на жизнь?

— Я бы, может, и занялся чем-то подобным, — согласился Ланой. — Но процесс необратим, так что я не смог бы вернуться назад, в настоящее, со своими приобретениями. Или награбленным. К тому же мне нравится здесь жить.

Квеллен почесал затылок. Ему здесь нравится? Казалось невероятным, чтобы хоть кому-нибудь здесь могло нравиться, но, судя по всему, Ланой говорил искренне. Несомненно, это один из тех извращенных эстетов, которые находят красоту даже в навозной куче.

— Послушайте, Ланой, — произнес Квеллен, — не буду с вами темнить. Вы подлежите наказанию за предпринимательскую деятельность без разрешения Верховного Правления. Сам Клуфман приказал вас арестовать. Я не знаю, какой приговор вам вынесут, но он может быть любым, вплоть до полного уничтожения личности. Многое зависит от вас. Верховное Правление хочет обладать вашей аппаратурой для путешествий во времени. Передайте ее моим людям — не просто, сами понимаете, набор электронных устройств, а сам метод. Ваше сотрудничество в некоторой степени смягчит приговор…

— Извините, — оборвал его Ланой. — Но это оборудование — частная собственность. У вас нет на него никаких прав!

— Суд…

— Я не делаю ничего противозаконного, и поэтому меня не волнует никакой приговор. И я отказываюсь уступать вам свои юридические права. Мой ответ краток — нет!

Квеллен подумал о том, какому давлению он подвергается со стороны Колла и Спеннера и даже Клуфмана, чтобы решить это дело, и это рассердило и одновременно испугало его.

Он выпалил:

— Когда я разделаюсь с вами, Ланой, вы пожалеете о том, что не воспользовались своей собственной машиной и не дали стрекача на миллион лет в прошлое. Мы в состоянии склонить вас к сотрудничеству с нами, учтите это! Мы можем стереть вас в порошок!

Презрительно ухмыляющийся Ланой даже не вздрогнул. Таким же спокойным тоном он произнес:

— Действуйте, комиссар. Вы начинаете терять самообладание, а это уже неразумно. Не говоря уже о том, что опасно.

Квеллен почувствовал, что Ланой прав. Он изо всех сил пытался успокоиться, но ему это не удавалось. Горло его было будто узлами перевязано:

— Я буду держать вас в баке до тех пор, пока вы не сгниете! — прохрипел наконец он.

— И чего вы этим добьетесь? Я стану покрытой плесенью падалью, а вы так и не передадите в руки Верховного Правления технологию перемещения во времени, — Ланой пожал плечами. — Между прочим, не могли бы вы немного увеличить подачу кислорода? Я начинаю задыхаться.

К своему удивлению, несмотря на наглость этого требования, Квеллен полностью открыл кран подачи кислорода. Ливард сразу же отметил, как изменилось настроение Ланоя. Несомненно, наблюдатели из соседнего кабинета тоже были поражены внезапной капитуляцией Квеллена.

— Если вы арестуете меня, — продолжал Ланой, — то я уничтожу вас, Квеллен! Я повторяю, в том, что я делал, нет ничего противозаконного! Вот поглядите. У меня есть разрешение. — Ланой вытащил карточку с соответствующими печатями.

Квеллен был загнан в тупик. Ланой вывел его из равновесия. Он довольно легко справлялся с обычными преступниками, но события последних нескольких трудных дней выбили его из колеи. Квеллен прикусил губу, внимательно посмотрел на маленького человечка и отчаянно захотел снова очутиться где-нибудь в дебрях Конго и бросать камешками в крокодилов.

— В любом случае я намерен прекратить этот ваш бизнес, — в конце концов произнес Квеллен.

Ланой тихо засмеялся:

— Не советую это делать, Квеллен.

— Здесь не вы, а я даю советы!

— Я бы не советовал вам доставлять мне хлопоты, Квеллен, — нагло повторил Ланой. — Если вы сейчас приостановите поток перебежчиков, то все прошлое полетит вверх тормашками. Эти люди попали в прошлое. Это отмечено в исторических архивах. Некоторые из них женились и обзавелись детьми.

Потомки этих детей живут сегодня.

— Я знаю все это. Мы до мельчайших подробностей изучили теорию.

— Так вот, вам нужно понять, Квеллен, что вы сами, может быть, потомок какого-нибудь прыгуна, которого я наметил отправить в прошлое на следующей неделе. И если этот прыгун не попадет в прошлое, то и ваше, Квеллен, существование тотчас же прекратится, погаснет, как задутая свеча. Мне сдается, это приятный способ умереть. Но вы-то разве хотите умирать, а?

Квеллен угрюмо смотрел куда-то в пустоту. Слова Ланоя не выходили у него из головы. Ему стало совершенно ясно, что все это заговор, чтобы свести его с ума. Марок, Колл, Спеннер, Брогг, Джудит, Хелейн и вот теперь Ланой — все они были преисполнены решимости довести Квеллена до помешательства. Это был тайный сговор. Он про себя обругал все сотни миллионов толкущихся жителей Аппалаччии и задумался, выпадут ли ему хоть когда-нибудь мгновения одиночества.

Затем глубоко вздохнул:

— Прошлое нельзя изменить, Ланой. Мы все равно упрячем вас в тюрьму и заберем вашу машину. Таким образом, мы можем сами позаботиться о том, чтобы поток прыгунов не иссякал. Мы не такие уж дураки, Ланой. Мы сами позаботимся о том, чтобы все происходило так, как и должно происходить.

Ланой какое-то мгновение почти с жалостью смотрел на него, как, может быть, смотрят на особо редкую бабочку, наколотую на булавку на выставочном стенде.

— Такова ваша игра, комиссар? Вы и правда считаете, что научитесь управлять машиной?

— Я в этом уверен.

— В таком случае мне придется принять меры, чтобы защитить себя.

Квеллену стало немного не по себе.

— Что же вы можете сделать?

— Посмотрим. Предположим, вы на какое-то время поместите меня в арестантский бак, а сами тем временем рассмотрите имеющиеся у вас возможности. Затем заберете меня из бака и снова переговорите со мной. С глазу на глаз. У меня есть для вас кое-что интересное. Но вы, думаю, не захотите, чтобы это услышал кто-нибудь еще.

В небе разверзся какой-то проем, будто невидимая рука расстегнула на нем застежку-молнию. Норм Помрат провалился сквозь него. Его желудок воспротивился столь быстрому падению. «Ланой мог бы сказать мне о том, подумал Помрат, — что я окажусь прямо в воздухе». В последнюю секунду он изогнулся и приземлился на бок и левую ногу, стукнувшись коленной чашечкой о мостовую. Помрат охнул и на какое-то время превратился в неподвижную груду костей, кожи и мускулов, которая мучительно пульсировала в тех местах, которые он ушиб при падении.

Он понимал, что нельзя лежать здесь долго. Поэтому собрался с силами и, шатаясь, поднялся на ноги, смахнул с себя пыль. Улица была потрясающе грязной. Весь его левый бок мучительно болел. Он проковылял к стене ближайшего здания, прильнул к нему на мгновение и, сцепив зубы, проделал одно из рекомендуемых в подобных случаях упражнений, ускоряющих кровообращение. Боль начала утихать, как только капилляры, которые он повредил, опустели.

Вот так. Так лучше. Ушибы будут ныть еще несколько часов, но это можно будет перетерпеть.

Только теперь он обрел способность взглянуть на мир 2050 года, но тот не произвел на него особого впечатления. Город казался таким же загроможденным и суматошным, как и через четыре с половиной столетия, но шум и хаос были какими-то неупорядоченными. Здания — башни архаичной архитектуры — торчали повсюду. Не было видно платформ монорельсовых дорог и мостов между зданиями над уровнем улиц. Мостовую покрывали трещины.

Улицы заполнены пешеходами. Нельзя было сказать, что их намного меньше, хотя он и знал, что население планеты в это время было в три раза меньше, чем в его время. Его заинтересовала одежда пешеходов. Хотя стояла весна и было тепло, казалось, что все стремятся скрыть тело, как можно больше.

Женщины были укутаны от лодыжек до подбородка, свободные накидки, надетые на мужчинах, полностью скрывали контуры их тел. Помрат понял, что попал примерно в то время, о котором договаривался с Ланоем.

Помрат дома уже кое-как подготовился к своему прыжку. Он знал, что середина двадцать первого века была временем неопуританской реакции на плотские излишества ближайшего прошлого. Это ему нравилось. Ничто его так не раздражало, как эпоха бесстыдно выставлявших себя напоказ гологрудых женщин и мужчин с прозрачными гульфиками. Подлинная чувственность, он понимал, процветала только во времена подавления эротики. Чувственные наслаждения были одной из приманок, которые он искал. После десяти лет верного брака и преданного отцовства Норману хотелось пожить весело.

Он также знал и то, что неопуританская фаза вскоре пройдет. Так что ему удастся вкусить лучшее от обеих этих культур: сначала тайное наслаждение внутренним бунтом против морали общества, а затем, на закате дней своих, радость быть свидетелем полного крушения этой морали. Он выбрал хорошую эпоху. Войн нет даже в помине, никаких особых кризисов. Человек здесь может наслаждаться жизнью. Особенно, если у него есть полезные навыки.

Специалисты вроде него должны процветать в эпоху примитивной медицины.

Никто не обратил внимания на его появление. Во всяком случае все, кто мог бы быть свидетелем его материализации, спешили по своим делам, ничем другим не интересуясь. Прекрасно!

Теперь ему надо тщательно следить за своими поступками.

Он находился в большом городе, предположительно в Нью-Йорке. Его окружало множество магазинов и контор. Помрат влился в людской поток. В киоске на углу продавались какие-то листы бумаги, которые могли, как догадался Помрат, быть газетами. Помрат пригляделся к одной из них. На ней стояла дата — 6 мая 2051 года. Добрый старый Ланой! В пределах одного года от заказанной даты! Из щели автомата рядом струилась желтая лента. Помрат с трудом разбирал древний шрифт. Он не сумел сразу разобрать буквы, настолько они изменились. Однако мгновением позже все стало на свои места.

Прекрасно! Теперь все, что ему было нужно — это деньги, удостоверение личности, место для жилья. За неделю, он чувствовал это, он полностью освоится в этой эпохе!

Он наполнил легкие воздухом, и ощутил себя уверенным, сильным, бодрым.

Здесь нет машины по трудоустройству, здесь можно жить, используя собственное умение, ведя в одиночку битву с неумолимыми силами Вселенной и по сути заставляя ее идти на некоторые уступки. В свою собственную эпоху он был просто набором отверстий на кодовой ленте. Здесь же он волен выбирать себе роль сам и извлекать из этого пользу.

Помрат зашел наугад в один из магазинов. Здесь продавались книги. Не кассеты, а настоящие книги. Он в изумлении оглядывался. Дешевая тонкая бумага… нечеткая печать… хрупкая обложка. Он взял один из романов, перелистал страницы, положил книгу на полку. Нашел то, что ему показалось популярным медицинским справочником. "Он будет полезен, — подумал Помрат.

— Только как его приобрести, не имея денег?" Он не хотел никому признаваться в том, что он перебежчик. Он собирался всего добиться, полагаясь только на самого себя.

Мужчина, который, по его мнению, был владельцем магазина, подошел к нему — толстый, с грязным лицом и водянистыми голубыми глазами. Помрат улыбнулся. Он знал, что одежда выдаст в нем иностранца, но страстно желал, чтобы она не выдала в нем перебежчика во времени.

— Внизу есть получше, — тихо сказал мужчина как-то заискивающе. — Хотите подержаться за ляжки?

Помрат еще шире улыбнулся:

— Извините, я плохо разговариваю. Английский мне очень тяжело дается.

— Ляжки, я сказал. Ну, бедра. Внизу. Вы не из этого города?

— Я из одной из славянских стран. Мне очень тяжело усвоить тонкости вашего языка. — Помрат старался придать своему произношению то, что ему казалось чешским акцентом. — Может быть, вы поможете? Мне трудно разобраться.

— А я что думал? Одинокий иностранец! Ну что ж, ступайте вниз. Девушки вас быстро утешат. И всего за двадцать долларов. У вас есть доллары?

Помрат начал понимать, что происходит в подвале книжного магазина. Он понимающе кивнул и направился в глубь магазина, все еще держа в руках медицинский справочник. Владелец, похоже, не заметил того, что он взял с собой книгу.

Вниз вела лестница. Лестница! Помрат едва понимал, что это такое. Он крепко схватился за перила и, неуверенно ступая, начал спускаться. Внизу его обвел луч какого-то сканирующего устройства и он услышал прерывистый звук, по-видимому, означавший, что оружия у него нет. Навстречу ему вышла толстая женщина в свободной одежде.

В его собственную эпоху существовали публичные сексуальные крохотные спальни, доступные для всех, притом совершенно открыто. Тогда же считалось, что в неопуританские эпохи, подобные этой, должны были существовать тайные комнаты с девушками в нижних уровнях заплесневевших старых построек. «Порок, — подумал Помрат, — скорее всего здесь еще более обычное дело, чем там, в будущем».

— Вы — тот иностранец, который, как передал Эл, должен был сюда спуститься? — спросила женщина. — Да, вид у вас вполне заграничный. Откуда вы?

— Из славянских территорий. Прага.

— Где это?

На лице Помрата отразилась неуверенность.

— В Европе… Восточной…

Женщина пожала плечами и пропустила его внутрь. Помрат очутился в небольшой комнате с низким потолком, в которой находились кровать, умывальник и девушка-блондинка с одутловатым нездоровым лицом. Девушка тут же сбросила с себя халат. Тело ее было мягким и несколько дряблым, но вполне сносным. На вид она была моложе и гораздо умнее, чем требовалось для этой работы.

— Двадцать долларов, — терпеливо произнесла она.

Помрат понял, что настал момент истины. Он осторожно обвел взглядом комнату, но не обнаружил никаких признаков сканирующих устройств, хотя и не был, естественно, полностью уверен в этом. Даже в этом далеком прошлом предки были весьма искушены в вопросах подсматривания и он не сомневался, что в эту эпоху они выделывают такие же грязные трюки, какие стали обычными в его собственную. Но ему приходилось рисковать. Рано или поздно, но он должен был найти сообщника в этом чужом времени, и сейчас было вполне разумно начать.

— У меня совсем нет денег, — сказал Помрат, отбросив поддельный акцент.

— Тогда убирайся отсюда!

— Ш-ш-ш-ш. Не так быстро. У меня есть кое-какие идеи. Садись! И выслушай спокойно. Неужели ты не хочешь разбогатеть?

— Вы из полиции?

— Я чужой в этом городе, и мне нужен друг. У меня есть планы.

Сотрудничай со мной, и ты скоро перестанешь заниматься этим бизнесом постельной девки. Как тебя зовут?

— Лиза. У вас смешной выговор. Кто вы, прыгун, что-нибудь вроде этого?

— Неужели это так очевидно?

— Просто догадка. — Глаза у девушки были очень синие и очень большие.

Она подняла халат и снова его надела, как будто обсуждать дела в голом виде было неприлично. Как можно тише она спросила:

— Вы только-только очутились здесь?

— Да. Я врач. Я могу сказочно разбогатеть, используя свои знания…

— Значит, мы возьмем весь мир в оборот, так, малыш? Ты и я! Как тебя зовут?

— Кейстоун, — наугад сказал Помрат. — Морт Кейстоун.

— Мы сдвинем планеты с их орбит, да, Морт?

— Обязательно. Когда ты сможешь уйти отсюда?

— Через два часа.

— Где мне тебя ждать?

— В парке. Это в двух кварталах отсюда. Можешь посидеть и подождать, пока я приду.

— В чем?

— В парке. Ну знаешь, трава, скамейки, деревья. В чем дело, Морт?

Помрат был поражен тем, что посреди города могут быть деревья и трава.

С трудом выдавив из себя улыбку, он буркнул:

— Ничего особенного. Итак, я буду ждать тебя в парке. — Он протянул ей книгу. — Вот. Купи это для меня, когда будешь выходить из магазина. Я не хочу, чтобы мне пришлось красть ее.

Она кивнула и спросила:

— Ты уверен, что больше тебе ничего не хочется? Пока ты здесь, внизу?…

— Для этого будет время позже, — усмехнулся Помрат. — Я жду тебя в парке!

У выхода из магазина он попрощался с хозяином и вышел на улицу. Ему было трудно поверить в то, что всего несколько часов назад он находился на грани психического помешательства, в четырехстах тридцати девяти годах от этой эпохи. Сейчас он был совершенно спокоен. Этот мир манил к себе, и он знал, что разрешит все проблемы, которые тот поставит перед ним.

Бедная Хелейн, подумал он. Интересно, как она восприняла новость об его уходе?

Он быстро шагал по улице, почти не замечая, что покрытию тротуара не хватает эластичности. "Я — Морт Кейстоун, — непрестанно напоминал он себе.

— Морт Кейстоун! Морт Кейстоун. И Лиза поможет мне достать денег, чтобы начать врачебную практику. Я буду работать и заработаю кучу денег. Я буду жить, как живут те, у кого второй разряд. И здесь нет Верховного Правления, которое может все это отнять!

У меня будет власть и высокое положение среди этих примитивных людей. А когда я обустроюсь, то обязательно отыщу несколько человек из своей родной эпохи, просто для того, чтобы не ощущать себя слишком изолированным от нее. Мы будем вспоминать прошлое и жить, жить! — И тут же поправил себя.

Нет, не так. Мы будем вспоминать будущее!"

14

Квеллен прождал три часа, пока Колл и Спеннер были заняты другими делами государственной важности. Затем прошел по коридору в арестантскую баковую. Открыл щель сканирующего устройства и заглянул внутрь. Ланой мирно плавал в темно-зеленой жидкости, совершенно расслабившись, очевидно, даже получая удовольствие от этого. На покрытой гравировкой металлической стенке бака индикаторы показывали физическое состояние арестованного.

Плясали, то встречаясь, то расходясь, электроэнцефалограммы и электрокардиограммы. Записывалось все: температура, пульс, частота дыхания.

Вызвав техника, Квеллен распорядился, чтобы Ланоя извлекли из бака.

— Мы поместили его туда всего лишь несколько часов назад, сэр.

— Мне необходимо еще раз допросить его. Немедленно извлеките его!

Техник молча повиновался. Ланою вернули чувствительность, осушили кожу и привели в сознание. Затем служители-роботы доставили его в кабинет Квеллена. Вскоре у арестованного появились рефлексы, и он смог двигаться сам.

Квеллен отключил все находившиеся в его кабинете записывающие устройства. Он чувствовал, что этот разговор нужно сохранить в строгой тайне. Поскольку в комнате они находились только вдвоем, он привстал, чтобы прикрыть подачу кислорода.

— Пусть остается, — остановил его Ланой. — Я люблю чистый воздух.

Особенно за государственный счет.

— Давайте завершим наш разговор. Так что же вы замышляете? — Квеллен не скрывал своего гнева. Ланой был абсолютно аморальным существом, даже не злым в своих преступных действиях, что задевало гордость Квеллена и его чувство собственного достоинства.

— Я буду откровенен с вами, комиссар, — начал Ланой. — Я хочу оказаться на свободе и продолжать свою деятельность. Мне она нравится. Вот чего я добиваюсь. Вы хотите арестовать меня и дать возможность государству, возможно даже в лице Верховного Правления, прибрать эту деятельность к рукам. Вот чего вы добиваетесь. Верно?

— Верно.

— Итак, имеются два взаимно исключающих желания. Поэтому победит та сторона, которая сильнее. Так случается всегда. Я сильнее, и поэтому вам придется отпустить меня и скрыть все, что вы обнаружили в ходе своего расследования.

— Почему вы считаете, что вы сильнее, Ланой?

— Я знаю это! Я силен, а вы слабы. Я знаю очень многое о вас, комиссар.

Я знаю, как вы ненавидите толпу и любите свежий воздух и открытые пространства. Это весьма неудобные чувства, когда приходится жить в таком мире, как наш, не правда ли?

— Продолжайте, продолжайте, — Квеллен напрягся. — Я вас внимательно слушаю. — Про себя он выругал Брогга. Никто другой не мог открыть этому мерзавцу его тайну. И очевидно Ланою известно слишком многое о нем.

— Поэтому вы должны отпустить меня отсюда как свободного человека! продолжал Ланой. — В противном случае вы окажетесь снова в жилье, предназначенном для лиц девятого разряда, а может быть, даже и одиннадцатого. Вам очень там не понравится, комиссар. Вам придется делить комнату еще с кем-то, и, возможно, вы не поладите с вашим напарником, но с этим ничего уже нельзя будет поделать. А когда у вас будет напарник по комнате, вам придется распрощаться с той свободой, которая позволила бы вам совершать бегство. Он обязательно тут же донесет на вас.

— Что вы имеете ввиду, говоря о каком-то бегстве? — Квеллен перешел на сдавленный шепот.

— Я имею ввиду бегство в Африку, Квеллен.

«Значит, вот оно что, — подумал Квеллен. — Теперь все кончено. Брогг предал меня, решительно и бесповоротно». Он понял, что раз Ланой обладает его тайной, то теперь он полностью во власти этого маленького негодяя.

Квеллен сорвался с места и подскочил к Ланою, охваченный сильнейшим желанием схватить кабель телевектора и завязать его мертвым узлом на шее этого мерзавца.

— Но тут есть одно «но», комиссар, — засмеялся Ланой. — Мне ненавистна даже мысль о том, чтобы так поступить с вами. Я не испытываю к вам никакой личной неприязни. Вы вполне неплохой человек, попавший в мир, который не вы создали и который вы не особо любите. Но я ничего не могу с собой поделать. Или я, или вы — и вам ясно, кто должен победить в подобной схватке!

— Как вы узнали об этом?

— Мне рассказал Брогг.

— Зачем же он это сделал? Он получал от меня весьма неплохую плату за молчание!

— Я дал ему большее, — пояснил Ланой. — Я отправил его в эпоху Адриана.

Может быть, Траяна. Он совершил прыжок в прошлое длиной в две тысячи четыреста лет.

Квеллен почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он схватился за столешницу, чтобы не рухнуть в преисподнюю. Брогг — прыгун! Брогг — исчез!

Брогг — предатель?

— Когда это произошло? — еле выдавил он из себя.

— Вчера вечером, примерно на закате. Мы с Броггом обсуждали проблему, каким образом мне сохранить свою деятельность. И тогда он сказал, что у вас есть одно уязвимое место. Я получил от него нужную информацию в обмен на то, что он на самом деле хотел. Он отправился в прошлое, чтобы увидеть Рим своими собственными глазами.

— Это невозможно, — не унимался Квеллен. — Существует перечень известных прыгунов, и Брогг в нем не значится…

Он еще не закончил фразы, как понял, насколько глупо звучат его слова.

Данные о прыгунах зафиксированы не ранее 1979 года. Брогг — если только Ланой не блефует — был в эпохе, предшествующей началу регистрации прыгунов на целых девятнадцать столетий. В те годы о прыгунах не было известно ничего!

Квеллену стало не по себе. Он знал, что Брогг разбросал по всей Аппалаччии автоматические контрольные устройства с записью отчета о преступлениях Квеллена. Они были запрограммированы так, чтобы подключиться к главной информационной системе в случае смерти или исчезновения Брогга.

И теперь они вот-вот сработают.

«Со мной все кончено», — подумал Квеллен. Если только Брогг не дезактивировал великодушно эти устройства перед тем, как совершить прыжок.

Он мог это сделать без особых хлопот. Датчики реагировали на отданные по телефону распоряжения. Один звонок мог обезвредить их всех. Вот только позвонил ли он? В противном случае Верховное Правление уже располагало правдой о Джозефе Квеллене.

Квеллен говорил с Коллом только сегодня утром, и Колл поздравил его с повышением. Колл был человеком коварным, но не до такой же степени! Он одним из первых должен узнать о тайне Квеллена и вряд ли скрыл бы бешенство и зависть, если бы открылось, что все это время Квеллен ведет роскошную жизнь, приличествующую, пожалуй, только второму разряду.

Так что, возможно, Брогг дезактивировал таки своих шпионов. Или, что скорее всего, так и не стал прыгуном вообще.

Квеллен сердито включил свой коммуникатор и приказал:

— Найдите мне Брогга.

— Простите, комиссар. Сегодня с самого утра с Броггом нет связи.

— Он даже не уведомил о своем местонахождении?

— Нам ничего об этом неизвестно, сэр.

— Позвоните ему на квартиру! Узнайте в районном управлении! Если он не отзовется в течение ближайших пятнадцати минут, начинайте телевекторный поиск! Я хочу знать, где он находится!

Ланой весь аж светился.

— Вам не удастся разыскать его, комиссар. Поверьте мне, он сейчас в Древнем Риме. Я лично запрограммировал его перемещение — темпоральное и географическое! Если все произошло как намечалось, то он материализовался немного южнее города, где-то около Аппиевой дороги.

Губы Квеллена задрожали. Теперь он изо всех сил цеплялся за свой стол, да так, что стало больно пальцам.

— Если вы способны засылать кого угодно в столь отдаленное время, то почему же 1979 год — крайняя ранняя точка, в которой зафиксирован феномен прыгунов?

— На то есть много причин.

— И какие же?

— Во-первых, до самых недавних пор процесс срабатывал надежно только в диапазоне пятьсот лет, не больше. Мы усовершенствовали процесс с помощью новых исследований. Теперь мы можем уверенно отправлять людей на несколько тысяч лет в прошлое, зная, что они туда попадут.

— Свиньи в двенадцатом веке?

— Да, — кивнул Ланой. — Это были наши эксперементальные запуски. Кроме того, случилось так, что в 1979 год попало так много прыгунов, что этот феномен привлек внимание властей. Любой из прыгунов, оказавшийся в любой эпохе раньше этой даты, в большинстве случаев заканчивал свою жизнь в сумасшедшем доме или в тюрьме по обвинению в колдовстве или в чем-нибудь еще. Поэтому мы попытались ограничить время пересылки прыгунов периодом от 1979 до 2106 года, потому что любой объявившийся там прыгун был бы признан тем, кем он был на самом деле, и имел бы минимум неприятностей. За пределы этого периода мы выходили только по особому требованию или в результате непреднамеренной ошибки. Ясно?

— Да, — грустно ответил Квеллен. — И Брогг отправился в Рим?

— Вот именно. И не бесплатно. А теперь вам отпустить бы меня, пообещав, что результаты вашего дознания не попадут в более высокие сферы, или я разоблачу вашу маленькую тайну. Я сделаю так, что станет известно о вашем прибежище в Африке.

— Как раз сейчас я мог бы прожечь вашу голову лазерным лучом и оправдаться тем, что вы напали на меня.

— И зря это сделаете, Квеллен. Во-первых, Верховное Правление жаждет заполучить технологию перемещения во времени. Убив меня, вы ее потеряете.

— Мы могли бы извлечь ее из вашего мозга независимо от того, живой вы или мертвый.

— Но только в том случае, если моя голова не будет повреждена, подчеркнул Ланой.

— К тому же при этом вы извлечете и мою осведомленность о кусочке Африки, не так ли? Кроме того, вы все равно пострадаете, если я умру. Разве вам не известно, что Брогг поместил сведения о вас в целую кучу автоматических устройств, которые разоблачат вас, как только с ним что-нибудь случится?

— Да, но…

— Он перепрограммировал их на мой альфа-ритм перед тем, как совершить прыжок. Ваша судьба связана с моей, Квеллен. Вы не захотите причинить мне боль. Вы попросту обязаны отпустить меня!

Да, его положение безнадежно, подумал Квеллен. Если он не передаст Ланоя в руки правосудия, ему грозит понижение статуса. Если он выдаст Ланоя, то этот мерзавец тут же разоблачит его. Но отпустить его, как того хотел этот пройдоха, просто так Квеллен не мог. В документы уже занесено, что Ланой связан с феноменом прыгунов. Обо всем этом известно Коллу. Это знает и Спеннер. Если он попытается прикрыть Ланоя, то для этого придется громоздить одну ложь на другую, и он завязнет в этой трясине. Один раз ему удалось провернуть крупный обман. Второй раз вряд ли удастся проделать нечто подобное.

— Так мы договоримся? — спросил Ланой.

Мощный поток адреналина наполнил все тело Квеллена. Он был в западне, но загнанный в западню борется отчаянно. Он нашел неожиданные резервы энергии.

Он мог попытаться сделать один шаг, грандиозный в своей наглости, нечто столь неизмеримо смелое, что оно по-своему имело определенный смысл.

Возможно, его попытка окончится провалом. Даже скорей всего так и будет.

Но это лучше, чем заключить сделку с Ланоем и еще глубже погрязнуть в трясине взяточничества и соглашательства.

— Нет, — покачал он головой. — Вы не получите того, что хотите. Я не отпущу вас, Ланой. Я намерен задерживать вас здесь, пока не будет составлено обвинение.

— Вы что, с ума сошли???

— Не думаю, — Квеллен позвонил, вызывая полицейского. — Поместите этого человека назад, в бак для арестованных, — решительно произнес он. — Оставьте его там вплоть до особого распоряжения.

Ланоя увели, несмотря на все его протесты и крики.

Теперь нужно было приготовить приманку для левиафана, на которую, он страстно надеялся, тот клюнет.

Он решительно надавил на кнопку коммуникатора:

— Принесите мне дело Дональда Мортенсена!

Зарядив кассету в проектор, Квеллен стал просматривать результаты расследования Брогга. Сначала лицо Мортенсена, моложавое, розовое. Он был похож на альбиноса, отметил про себя Квеллен, с этими светлыми волосами и белесыми бровями. Но у альбиносов розоватые глаза, не так ли? У Мортенсена же глаза были голубыми. Настоящие нордические. «Каким образом удалось так хорошо сохранить рецессивные наследственные черты?» — подумал Квеллен.

Затем начал изучать досье Мортенсена.

Вот Мортенсен ссорится со своей женой. Вот ведет несколько недель тому назад переговоры о совершении прыжка. Вот откладывает деньги на гонорар Ланоя. Здесь записи заканчиваются, и следует пометка Брогга:

«Расследование закончено по официальному распоряжению».

Квеллен позвонил в аппаратную подслушивания. Назвал номер «уха», которое было прикреплено к ладони Мортенсена, и справился, действует ли оно до сих пор.

— Это «ухо» дезактивировано, — послышался ответ.

— Я это знаю. Можно ли его снова включить?

Через несколько минут ему сообщили, что «ухо» растворилось пару дней назад, как это и было запланировано. Квеллен был разочарован, но помеха не показалась ему существенной. Он распорядился разыскать Мортенсена телевекторным методом, страстно надеясь, что этот человек еще не покинул Аппалаччию.

Телевекторная служба сообщила, что Мортенсена нашли, что он находится сейчас в одном из Дворцов Грез менее чем в пятнадцати километрах от кабинета Квеллена. Отлично, подумал он. Арест он произведет сам. Это было слишком деликатное предприятие, чтобы перепоручать его подчиненным.

Поймав роботакси, Квеллен пересек город и вышел возле Дворца Грез.

Теперь осталось подождать Мортенсена, пока тот выйдет на улицу. Мимо него проходили какие-то помятые личности с бегающими глазками. Квеллен постарался не выделяться и продолжал пристально всматриваться в тех, кто выходил из Дворца.

Вот наконец-то и Мортенсен!

Прошло немало времени с той поры, когда Квеллен производил аресты лично. Теперь он был канцелярским работником, оставлявшим оперативную работу сотрудникам помельче. Тем не менее хладнокровие не покидало его. Он был хорошо вооружен, к его ладони была прикреплена анестезирующая игла, готовая выскочить по команде его мускулов, а под мышками располагался распылитель нервнопаралитического газа на тот случай, если игла не достигнет цели. При нем был также и лазерный пистолет, но он совсем не собирался прибегать к его помощи.

Двигаясь позади Мортенсена, когда тот стал удаляться от Дворца Грез, Квеллен легонько похлопал по его плечу и произнес:

— Продолжайте идти как ни в чем не бывало, Мортенсен. Вы арестованы.

— Какого черта…

— Я из Уголовного Департамента. Мне приказано доставить вас туда. В моей ладони игла, и я незамедлительно вонжу ее в ваше тело при малейшей попытке сопротивления. Шагайте спокойно впереди меня, пока мы не выйдем на платформу монорельса. Делайте то, что я скажу, и ничего плохого с вами не произойдет.

— Я не совершал никаких дурных поступков. Я хочу знать, в чем меня обвиняют!

— Потом, потом. Не останавливайтесь!

— У меня есть права! Адвокат…

— Все потом, Мортенсен! Вперед!

Они взошли по рампе на платформу. Мортенсен продолжал хныкать, но сопротивляться не пытался. Он был высоким мужчиной, повыше, чем Квеллен.

Однако особенно сильным не казался, тем не менее Квеллен продолжал держать наготове ладонь с иглой. Все его будущее зависело от благоприятного исхода этого маневра.

Роботакси доставило их к дому, где жил Квеллен.

На лице задержанного возникло недоумение. Когда они сошли по рампе с платформы, он угрожающе проворчал:

— Что-то это здание не похоже на Департамент.

— Не задерживайтесь!

— Это что, похищение?

— Если это вас так беспокоит, я могу показать свое удостоверение. Перед вами — один из высших офицеров Секретариата Преступности, комиссар по уголовным делам. Сюда. Сюда.

Они вошли в квартиру Квеллена. Мортенсен, обернувшись к Квеллену, недоверчиво посмотрел на него:

— Но ведь это частная квартира.

— Верно. Моя.

— Кто-то явно обманул вас в отношении моих сексуальных наклонностей, дружище комиссар. Я не…

— И я тоже не… — резко обрвал его Квеллен. — Мортенсен, вы намереваетесь совершить прыжок в прошлое в первых числах мая?

Мортенсен покраснел:

— А вам какое дело?

— Немалое. Так это правда?

— Может быть. Ничего не могу сказать конкретно.

Квеллен тяжело вздохнул.

— Вы числитесь среди прыгунов, которые отправились в прошлое. Вам это известно? В списке указаны ваше имя, дата рождения, день прибытия в прошлое, день, когда вы убыли отсюда. Архивные материалы свидетельствуют, что это произошло четвертого мая сего года. Теперь вы станете отрицать, что намереваетесь совершить прыжок?

— Я ничего не говорю. Мне нужен адвокат. Черт вас побери, я не представляю ни малейшей угрозы для вас. Какое вы имеете право портить мне жизнь?

— Сейчас я не могу всего объяснить, — пожал плечами Квеллен. — Так случилось, что вы стали несчастной жертвой ситуации, которая выходит из-под контроля. Мортенсен, я намерен послать вас в путешествие. Что-то вроде отпуска. Не могу сказать, сколько времени вы будете там, но, по крайней мере, вы не будете испытывать никаких неудобств. Вы найдете там достаточное количество еды, программируйте по своему вкусу. И во всем остальном я позабочусь о полном вашем благополучии. Я на вашей стороне. И глубоко сочувствую вашему положению. Но сперва я должен позаботиться о себе.

Расстроенный Мортенсен поднял руку, будто желая ударить Квеллена. Тот спокойно сделал шаг вперед и задействовал анестезирующую иглу в своей руке. Она вонзилась в кожу арестованного, и Мортенсен обмяк, потеряв сознание. «В таком состоянии он пробудет примерно час, — подумал Квеллен, — а этого времени вполне достаточно».

Он включил стасис-поле и запихнул тело Мортенсена в приемную капсулу.

Через мгновение этого человека уже здесь не было. Очнется он в африканском коттедже. И это, без сомнения, еще больше собьет его с толку, но Квеллен не мог сейчас ничего ему объяснить.

Секундой позже стасис-поле отключилось на стороне Квеллена. Это не даст возможности Мортенсену самому вернуться сюда, пока Квеллен не будет готов к тому, чтобы вернуть его.

У Квеллена закружилась голова.

Теперь он располагал необходимой наживкой, и наступил черед заняться рыбой. Казалось невероятным, что он сможет добиться своего, но он уже зашел так далеко, что не мог останавливаться на полпути. И если у него ничего не получится, а он начал все больше приходить к такому выводу, то была еще одна альтернатива, менее почетная, но дающая, вероятно, более разумное решение, чем то, которое он принял.

«Интересно, смогу ли я выйти сухим из воды? Смогу ли я в самом деле шантажировать Верховное Правление и заставить его принять мои условия? Или я просто совершенно выжил из ума?» Он очень скоро узнает, так ли все это. А пока у него был заложник — Мортенсен! Заложник, охраняющий его от гнева Верховного Правления!

Теперь оставалась одна мелочь — добиться беседы с Питером Клуфманом.

Личной встречи! С глазу на глаз!

Но как это устроить? Может быть, это несбыточная мечта? Каким образом чиновник седьмого разряда может быть принят Клуфманом?

«Он встретится со мной, — подумал Квеллен, — когда узнает, что я похитил Дональда Мортенсена!»

15

Девид Джакомин, который сам негласно наблюдал за Мортенсеном, первым обнаружил, что произошло что-то неладное. Вспыхнувший красный сигнал сообщил ему, что Мортенсен исчез из телевекторного поля Аппалаччии.

Джакомин был явно сбит с толку. Критическим для Мортенсена днем было четвертое мая, но до этого срока было еще несколько недель! Разве может быть изменена дата прыжка?

Да, размышлял Джакомин, это возможно. Но если он раньше времени стал прыгуном, то почему не лопнула структура пространственно-временного континуума? Прошлое изменилось или в архивные материалы вкралась ошибка?

Джакомин распорядился, чтобы исчезновение Мортенсена было тщательно расследовано с привлечением всех ресурсов Верховного Правления. Клуфман приказал Джакомину лично проследить за тем, чтобы с Мортенсеном ничего не случилось, а теперь получилось, что Джакомин не выполнил приказ.

Покрывшись холодной испариной, он размышлял, как же вернуть назад Мортенсена до того, как Клуфман обнаружит его отсутствие.

Но вскоре, Джакомин узнал, что ему придется все-таки поделиться этой новостью с Клуфманом.

Позвонил Колл из Уголовного Департамента, этот чиновник шестого разряда с лицом крысы, через которого Джакомин руководил этой частью деятельности правительства. У Колла был расстроенный вид, пожалуй, даже потрясенный.

Лицо его горело, глаза вылезли из орбит.

— Тут один хочет поговорить с Клуфманом, — прохрипел Колл. — Седьмого разряда, нет, скоро у него будет уже шестой. Этот сумасшедший из моего отдела.

— Это точно, он сошел с ума, — усмехнулся Джакомин. — Клуфман не станет с ним даже встречаться, и вы это прекрасно знаете, так зачем же вы беспокоите меня по такому поводу?

— Он утверждает, что похитил Мортенсена и хочет обсудить ситуацию с кем-нибудь, имеющим первый разряд.

Джакомин похолодел. Руки его начали конвульсивно подергиваться и он мучительно пытался совладать с ними.

— Кто этот маньяк?

— Квеллен. Комиссар по уголовным делам. Он…

— Я знаю его. Когда же он предъявил это требование?

— Десять минут назад. Сначала он пытался позвонить непосредственно Клуфману, но у него ничего не вышло. Поэтому он решил пробиваться по инстанциям. Он связался со мной, и вот я спрашиваю у вас, сэр, что мне делать?

— Похоже, ничего больше, — рассеянно произнес Джакомин. Его быстрый ум просеивал, что можно сделать с этим занозистым Квелленом, начиная с медленного разрезания на куски и далее все в таком же духе. Но у Квеллена есть Мортенсен, так, по крайней мере, он утверждает. А Клуфман был практически помешан на этом Мортенсене. Он едва ли говорил последнее время о чем-нибудь еще.

Тщательно разработанный план Джакомина утаить известие об исчезновении Мортенсена от Верховного Правления рухнул, как карточный домик. Он не видел никакой возможности помешать этому. Он, конечно, может потянуть время, но в конце концов Квеллен сумеет к нему пробиться.

— Так что? — вновь подал голос Колл. Кончик его языка заметно дрожал. — Могу ли я передать его запрос на ваш уровень официальным путем?

— Да, — с неохотой кивнул Джакомин. — Я возьму это на себя. Дайте мне возможность переговорить с этим Квелленом.

Через несколько секунд на экране возник Квеллен. Вид у него был вполне нормальный, отметил про себя Джакомин. Несколько напуганный собственной дерзостью, несомненно, но в общем-то без каких-то признаков умственного расстройства. В этом отношении он казался не менее нормальным, чем Колл.

Но какова смелость! Он хотел встретиться с Клуфманом. Да, он похитил Мортенсена. Нет, он не скажет, где тот спрятан. Более того, любая попытка ограничить свободу его действий приведет к немедленной гибели похищенного!

Было ли это блефом? Джакомин не мог позволить себе рисковать и проверить это! Он несколько секунд поразмыслил и наконец высказался:

— Хорошо. Ваша взяла, безумец. Я передам вашу просьбу об аудиенции Клуфману и поглядим, что он скажет.

Прошло так много времени с того дня, когда Клуфман отказался говорить с глазу на глаз с обладателями низших разрядов, что он почти позабыл, что это такое. Его, разумеется, обслуживали некоторые обладатели третьего, четвертого и даже пятого разрядов, но они никогда не разговаривали с ним.

Он воспринимал их как роботов. Клуфман терпеть не мог пересудов подобных людей. Высоко возносясь в своем могуществе первого разряда, руководитель мира прекратил все свои контакты с массами.

Поэтому он ожидал появления этого Квеллена даже, пожалуй, с некоторым любопытством. Но, разумеется, негодовал. Он не привык к принуждению. В нем медленно нарастали гнев и раздражение. Но, если быть честным, это его даже немного забавляло. Он уже много лет был лишен удовольствия ощущать собственную уязвимость, поэтому стоило даже сказать «спасибо» столь внезапно возникшей острой ситуации.

Но он был также и напуган. Судя по сообщениям техников, обслуживающих телевекторную систему обнаружения, Квеллен на самом деле прятал Мортенсена, а это уже пахло бедой. Это было прямой угрозой могуществу Клуфмана. В таком положении было не до смеха.

Вмонтированный в черепную коробку зонд шепнул ему:

— Квеллен здесь.

— Пусть зайдет.

Дверь в кабинет откатилась в сторону, и вошел худой, осунувшийся мужчина. Он неуклюже направился к огромному пневматическому гамаку, в котором возлегал Клуфман. Между хозяином и гостем возвышался почти незаметный, чуть подернутый дымкой экран от пола до потолка, служивший непреодолимой преградой для потенциального убийцы. Любая частица твердой материи, пытающаяся проникнуть сквозь этот экран, мгновенно аннигилировалась независимо от ее массы и скорости. В качестве дополнительной меры предосторожности по обе стороны от Клуфмана возвышались роботы-охранники. Искусственные системы внутри его перелицованного тела чуть слышно мурлыкали, перекачивая кровь по венам, пропуская лимфу сквозь внутренние ткани. Он понял, что Квеллен чувствовал себя не очень уютно в его присутствии. Это совсем не удивляло. После некоторого молчания Клуфман произнес:

— Ваше желание удовлетворено. Я слушаю. Чего вы добиваетесь?

Квеллен пошевелил губами, но только через несколько секунд ему удалось выдавить из себя:

— Я рад тому, что вы существуете, сэр. Да, должен признаться, что испытываю огромное облегчение от того, что вы есть на самом деле.

Клуфман изобразил некое подобие улыбки:

— Как же это вы узнали, что я есть на самом деле?

— Потому что… — Квеллен запнулся. — Ладно. Я беру свои слова назад. Я надеюсь на то, что вы реальны…

Руки его затряслись. Клуфман спокойно рассматривал человека, который делал видимые попытки взять себя в руки. И эти попытки, как ему показалось, увенчались успехом.

— Это вы похитили Мортенсена?

— Да.

— Где он?

— Я не могу сказать это, сэр. Сначала я хочу предложить вам сделку.

— Сделку мне? — Клуфман издал звуки, которые должны были изображать гомерический хохот. — Вы просто невероятны в своей наглости. Вы осознаете хотя бы, что я могу с вами сделать?

— Да.

— И вы все равно пришли сюда, чтобы торговаться со мной?

— Мортенсен у меня, — напомнил ему Квеллен. — Пока я не освобожу его, он не сможет совершить прыжок четвертого мая. А это означает…

— Так… — резко оборвал его Клуфман. Он ощутил, как растет напряженность внутри его тела. Этот человек нашел, пожалуй, его уязвимое место. Какая нелепость — он находится в безвыходном положении, которое создал ему этот пролетарий, но так уж сложилось. Клуфман не мог позволить себе рисковать с человеком, угрожающим изменить прошлое. Никакой компьютер не подсчитает тот результат, который может получиться, если помешать прыгуну Дональду Мортенсену попасть туда, где ему положено быть. Владыка мира был беспомощен.

— Вы ведете опасную игру, Квеллен, — сурово произнес Клуфман. — Мы ведь можем арестовать вас и извлечь из вашего мозга местонахождение похищенного Мортенсена.

— Мортенсен запрограммирован так, что будет уничтожен, если мой мозг подвергнут какой-либо операции, — рассмеялся Квеллен.

Клуфман задумался, насколько это утверждение могло быть правдой. Или все это какой-то гигантский блеф?

— Излагайте, чего вы хотите!

Квеллен кивнул. Казалось, с каждым мгновением к нему все больше возвращались самообладание и сила, поскольку он узнал, что Клуфман не какое-то сверхестественное существо, а просто глубокий старик, наделенный огромной властью.

— Мне поручили расследовать деятельность, связанную с путешествиями во времени, — начал Квеллен. — Я отыскал человека, который контролировал этот процесс. Сейчас он находится под арестом. К несчастью, он располагает информацией, которая инкриминирует мне совершение противозаконных действий.

— Так вы преступник, Квеллен?

— Да, за мной есть кое-что противозаконное. И это может привести к моему разжалованию, если не хуже. Этот преступник, владеющий секретом путешествий во времени, поставил мне условие, что, если я выдам его вашим людям, он разоблачит меня. Поэтому я хотел бы добиться неприкосновенности своей личности. Вот чего я добиваюсь. Я выдам вам этого человека, он разболтает о моем преступлении, но вы подтвердите мою неприкосновенность и дадите гарантии, что меня не будут преследовать и не разжалуют.

— В чем заключается ваше преступление, Квеллен?

— Я имею виллу второго разряда в Африке.

Клуфман улыбнулся.

— Вы подлец, Квеллен, не так ли? — произнес он без всякой злобы. — Вы живете не в соответствии со своим статусом, вы шантажируете Верховное Правление, вы…

— Но я считаю себя вообще-то честным человеком, сэр!

— Ну что ж, возможно и такое. Но тем не менее вы негодяй. Знаете ли вы, как я поступил бы с таким опасным человеком, как вы, будь на то моя воля?

Я поместил бы вас в машину времени и зашвырнул бы в глубокое прошлое. С такими людьми — это самый безопасный способ взаимодействия. Вот к чему мы станем прибегать, как только… — Клуфман осекся. Затем через несколько секунд продолжил:

— Ваша дерзость поражает меня, Квеллен. А если я обману вас? Я дарую вам неприкосновенность, вы вернете мне Мортенсена и отпустите на все четыре стороны этого пройдоху-агента, а затем я схвачу вас и арестую.

— У меня припрятаны еще два зарегистрированных прыгуна, — неуверенно произнес Квеллен. — Один должен отправиться в прошлое в этом году, а другой — в начале следующего. В этом гарантия того, что вы не причините мне вреда после того, как я отдам вам Мортенсена.

— Вы блефуете, Квеллен. Вы только сейчас придумали этих двух прыгунов.

Я подвергну вас нейтронному зондированию и проверю истинность вашего заявления.

— В то мгновение, когда зонд коснется моего мозга, — Квеллен усмехнулся, — Мортенсен умрет!

Клуфман испытал при этих словах непривычную для него боль. Он был уверен, что этот спокойный пролетарий нагромождает одну ложь на другую, но этого нельзя было доказать, не заглянув в его мозг, и блеф номер один делал этот шаг слишком рискованным для Клуфмана. А вдруг это не вранье?

— Чего вы на самом деле хотите? — спросил он.

— Я уже сказал. Обязательство сохранения моей неприкосновенности, данное при свидетелях. Я хочу, чтобы вы гарантировали мне безнаказанность за содержание дома в Африке и за то, что посмел бросить столь дерзкий вызов такому человеку, как вы. После этого я выдам вам пройдоху-агента и Мортенсена.

— А также двух других прыгунов.

— И их тоже. После того, как буду убежден в вашем благорасположении ко мне.

— Это невероятно, Квеллен. Но у вас, похоже, весьма сильная позиция. Я не могу допустить, чтобы вы задержали Мортенсена. И мне нужна эта машина времени. Мы будем получать громадные выгоды. Многочисленные политические выгоды. Слишком опасно оставлять такую машину в частном пользовании. Ну что ж, хорошо. Хорошо. Вы получите свои гарантии. Я даже дам вам нечто большее, Квеллен.

— Большее, сэр?

— У вас, как вы сказали, вилла второго разряда? Я полагаю, вы и дальше хотите жить в ней. Значит, мы должны присвоить вам второй разряд, не так ли?

— Принять меня в состав Верховного Правления, сэр?

— Разумеется, — добродушно произнес Клуфман. — Подумать только — разве я могу отправить вас вниз, на низшие ступени социальной лестницы после того, как вы так меня одолели? Вы завоевали свой статус! Я подыму вас сюда. Джакомин найдет для вас место. Человек, проделавший то, что сумели сделать вы, не может оставаться мелким чиновником! Так что, думаю, мы что-нибудь подыщем для вас, Квеллен. Вы добились намного большего, чем пытались, — Клуфман улыбнулся. — Я поздравляю вас, и завидую…

Квеллен, спотыкаясь, вышел на улицу после того, как с помощью нескольких быстроходных лифтов вознесся на поверхность из мифических катакомб, где располагалось прибежище Клуфмана. Он быстро перешел на быструю твердую походку, подняв голову, и взглянул на взметнувшиеся в небесные дали башни небоскребов. Перед его взором мелькали кружева соединявших их мостов, сверкающие шпили, венчавшие здания, узкие голубые полоски между ними.

«У меня не так уж много времени», — отметил про себя Квеллен.

Он еще не оправился от потрясения, которое пережил, увидев во плоти Клуфмана. Снова обдумывая свой отчаянный поступок, он сам удивился тому, что ему удалось провернуть такое. Пробиться локтями в берлогу администратора первого разряда, дерзко стоять перед ним, выдвигая смелые требования, и заставить его уступить, громоздить один обман на другой и довести до логического конца свой блеф — все это казалось ему нереальным.

Этого не могло быть! Это, должно быть, какая-то буйная фантазия из Дворца Грез, просто сон, в котором он победил, и который улетучится, как только поток крови вынесет последние остатки наркотика из его мозга.

И все же здания были реальными! Реальным было небо. Реальной была мостовая, по которой он шагал. Реальным был также его разговор с Клуфманом. Итак, он победил. Его попросили принять статус второго разряда!

Он-таки вынудил Клуфмана пойти на уступки.

И все же Квеллен понимал, что по сути он ни черта не выиграл.

Он провел свой дерзкий маневр с рассудительным апломбом, но это был маневр глупца, и он понимал это еще более отчетливо, чем час назад. Любой человек мог бы гордиться тем, что у него хватило духу подобным образом противостоять Клуфману, однако, осуществив все это, Квеллен понял, что приобрел только временную иллюзию торжества. Необходимо начать воплощать в жизнь запасной план, над которым он уже размышлял в течение последних нескольких часов. Его ум со временем привык к этой основной идее, и он понимал, что придется прибегнуть к ней, хотя и не был уверен, что успеет все сделать.

Он был в смертельной опасности. Нужно было действовать крайне быстро.

Клуфман не обманул его своими улыбками, хвалебными словами, обещанием ввести его в состав Верховного Правления, своим очевидным восхищением дерзостью Квеллена. Клуфман боялся, что с Мортенсеном может что-нибудь случиться, ведь это означало угрозу его собственной власти, но Клуфманом нельзя было помыкать с такой легкостью!

«Он получит от меня Ланоя и Мортенсена, а затем уничтожит меня!» Сейчас Квеллен в этом не сомневался. "Мне следовало понять это с самого начала.

Разве можно было надеяться перехитрить Клуфмана?" Но он не раскаивался в том, что сделал такую попытку. Ведь человек — не червяк, он может, выпрямившись, стоять на ногах, он может бороться за свое положение в жизни! По крайней мере, он может попытаться сделать это! И Квеллен попытался!

Он сотворил нечто такое безрассудно храброе, что граничило с нелепостью, и он совершил все это с честью, пусть даже успех его окажется, по всей вероятности, нереальным.

А теперь ему нужно поторопиться, чтобы защитить себя от гнева Клуфмана.

У него еще было время. Эйфория встречи с Клуфманом прошла, мышление его стало ясным и четким.

Он вошел в здание Уголовного Департамента и тотчас же распорядился, чтобы Ланоя снова извлекли из бака и привели в его кабинет. Ланой казался угрюмым и подавленным.

— Вы еще пожалеете об этом, Квеллен, — с горечью произнес Ланой. — Я не шутил, когда говорил, что Брогг запрограммировал свои подстраховочные автоматы на мой альфа-ритм. Я мог бы сообщить о вашем африканском прибежище Верховному Правлению…

— Вам нет необходимости доносить на меня, — сказал Квеллен. — Я отпускаю вас.

Ланой смутился:

— Но ведь вы сказали…

— То было раньше. Я освобождаю вас и постараюсь стереть с лент как можно больше материала, так или иначе касающегося вас.

— Значит, вы все-таки уступили, Квеллен? Вы поняли, что не стоит рисковать?

— Совсем наоборот. Я ни в чем не уступил. Я сам сообщил Верховному Правлению о своем проступке. Я рассказал об Африке лично Клуфману. Не было смысла зря тратить время на разговоры с более мелкой сошкой. Так что то, о чем расскажут ваши автоматы, уже известно кому надо.

— Неужели вы считаете, что я поверю вам, Квеллен?

— Так или иначе, это истинная правда. И поэтому цена за то, что я отпускаю вас, стала иной. Теперь это уже не ваше молчание. Теперь это уже ваши услуги.

Ланой выпучил глаза:

— О чем это вы, комиссар?

— О многом. Но у меня сейчас нет времени на объяснения. Я выведу вас из этого здания. Вам придется самому отправиться назад, в свою лабораторию.

Но через час я приеду к вам туда. — Квеллен покачал головой. — Не думаю, что вы еще долго будете оставаться на свободе, Ланой. Клуфману не терпится забрать у вас машину. Он хочет использовать ее, чтобы пересылать в прошлое политзаключенных. И повысить государственные доходы. Он решит проблему безработицы, забрасывая пролетариев назад в прошлое, глубокое прошлое!

Например, на пятьсот тысяч лет. Оставит их там на съедение саблезубым тиграм. Вас снова арестуют, я в этом не сомневаюсь. Но, по крайней мере, я здесь буду ни при чем.

Он вышел вместе с Ланоем из здания. Невысокий агент как-то задумчиво поглядел на Квеллена, когда они направлялись к ближайшей платформе.

— Мы скоро встретимся, — сказал Квеллен.

Он тоже сел в вагончик, только местной линии, и поехал к своему дому, чтобы выполнить еще одно, последнее дело. Предпринял ли уже Клуфман меры против него? Несомненно. В одном из залов заседаний Верховного Правления сразу же созвали совещание. Правда, очень скоро Квеллен будет в безопасности.

Он понял очень многое. Во-первых, почему Клуфман столь яростно рвется к машине времени — как к орудию, способному еще больше расширить его власть над миром. Он не брезговал ничем. И Квеллен едва не помог ему заполучить эту машину.

Квеллен также понял, почему все зарегистрированные прыгуны прибыли из периода 2486–2491 годов. Это не означало того, что в следующем году поток беженцев в прошлое прекратился, как это предполагалось ранее. Это просто означает, что контроль над машиной перешел от Ланоя к Клуфману, и что все прыгуны, отправляемые после 2491 года, заброшены с помощью усовершенствованного процесса, обеспечивающего гораздо более широкий диапазон, в такие отдаленные эпохи, что не смогут стать потенциальной угрозой режиму Клуфмана. И появление их, разумеется, не отразится ни в архивах, ни в летописях. Квеллен задрожал. Ему никоим образом не хотелось быть частицей мира, в котором правительство обладает такой властью. Он вошел в свою квартиру и включил стасис-генератор. Его обволокло сиянием поля. Квеллен сделал шаг вперед и очутился в своем африканском коттедже.

— Мортенсен? — крикнул он. — Где вы?

— Здесь, черт побери.

Квеллен выглянул на крыльцо. Мортенсен ловил рыбу. Голый до пояса, он приветливо махнул Квеллену. Его бледная кожа за то время, что он был здесь, местами покраснела, местами даже загорела.

— Кончайте это, — приказал Квеллен. — Мы отправляемся домой!

— Спасибо, но я хочу остаться здесь. Мне здесь нравится.

— Чушь! Вам необходимо в соответствующий день совершить прыжок!

— Зачем мне это делать, если здесь так хорошо? — удивился Мортенсен. — Не понимаю, для чего вы привели меня сюда, но теперь мне совсем не хочется покидать это место.

Квеллену было некогда спорить. В его планы не входило воспрепятствовать Мортенсену отправиться в прошлое четвертого мая. У Квеллена не было ни малейшего желания изменять зафиксированное историей прошлое, а ценность Мортенсена как заложника вскоре станет равна нулю. Нетрудно было представить, что если Мортенсен не совершит прыжок в строго определенное время, то неизвестно, будет ли существовать и сам Квеллен. А вдруг он один из потомков Мортенсена-перебежчика. К чему такой риск? Мортенсен обязан отправиться в прошлое!

— Пошли! — приказал Квеллен.

— Нет!

Тяжело вздохнув, Квеллен вышел на крыльцо и снова анестезировал этого человека. Затем затащил обмякшее тело в коттедж и подпихнул его под электроды стасис-поля, мгновением позже последовал за ним сам. Теперь Мортенсен лежал, вытянувшись на полу квартиры Квеллена. Скоро он проснется и попытается понять, что же это с ним происходило, и, возможно, даже попытается вернуться назад, в Африку. Но к тому времени его уже зафиксирует телевекторное поле Аппалаччии, и люди Клуфмана поспешат забрать будущего прыгуна к себе. Клуфман сделает все, чтобы обеспечить убытие Мортенсена строго по расписанию.

Квеллен в последний раз вышел из квартиры. Спустился по винтовой рампе монорельсовой дороги. Спасибо, спасибо Броггу, он знал, как добраться к Ланою.

Лучше бы, конечно, одержать верх над Клуфманом, чем пускаться в этот путь. Но он был в западне, а человек в западне ищет самый благоразумный путь на свободу, а не самый эффективный. Была ирония, разумеется, в его решении — человек, которому поручили решить проблему перебежчиков, сам становится прыгуном! И все же это было почти неизбежным, признался сам себе Квеллен. С самого начала, он должен был понимать, что обстоятельства и его заставят поступить точно так же, как и Норма Помрата, и Брогга, многих других на этой земле! Его путь к прыжку в прошлое начался в тот самый день, когда он прикарманил то африканское прибежище. Теперь же он просто делал следующий шаг, логически неизбежный.

Было уже довольно поздно, когда Квеллен добрался до места. Солнце низко висело над горизонтом, и загрязненное озеро переливалось всеми цветами радуги. Ланой поджидал его.

— Все готово, комиссар, — сказал он вместо приветствия.

— Хорошо. Я могу положиться на вашу честность?

— Вы же отпустили меня, не так ли? Даже среди мошенников есть свои понятия о чести, — улыбнулся Ланой. — Вы уверены, что хотите это сделать?

— Вполне! Я не могу больше оставаться здесь. Теперь я для Клуфмана как бельмо на глазу. Я доставил ему очень неприятные десять минут, и он, без сомнения, заставит меня расплатиться за них. Но поймать меня ему уже не удастся! И все благодаря вам, Ланой.

— Проходите в дом, — предложил Ланой. — Черт побери, вот уж никогда бы не подумал, что стану вам помогать!

— Вы умный человек, Ланой, — польстил Квеллен человечку. — Поэтому я вам советую убираться отсюда как можно скорее. Рано или поздно, но Клуфман изловит вас. Это неизбежно.

— Я попробую рискнуть, — невесело усмехнулся Ланой. — Когда настанет эта минута, я погляжу Клуфману прямо в глаза и попробую заключить сделку даже с ним самим. Проходите же. Машина ждет.

16

Итак, свершилось!

Все закружилось, и Квеллену показалось, будто его вывернули наизнанку.

Он парил на пурпурном облаке высоко-высоко над какой-то плохо различимой местностью, а затем стал падать. Упав, он перекувыркнулся и остался лежать на огромном зеленом ковре, затаив дыхание, прильнув к ковру, как бы пытаясь найти нечто устойчивое в этом неизвестном ему мире.

Его рука инстинктивно вырвала кусок этого ковра, и он изумленно уставился на зелень.

Трава!!!

Живая трава! Стебельки в его скрюченных пальцах!

Затем он едва не лишился сознания, когда понял, насколько чист здесь воздух. Он был совершенно ошеломлен. Было мучительно больно втягивать такой живительный воздух в свои легкие. Как будто в комнате, где подача кислорода открыта полностью. Но это было снаружи, в открытом месте! В Африке воздух был не такой, потому что в нем все-таки содержался густой остаток того, что выдыхалось в более плотно населенных районах земного шара.

Квеллен собрался с духом и поднялся. Во все стороны от него простирался травяной ковер, а впереди он увидел густые заросли деревьев. Квеллен присмотрелся. Небольшая серая птичка взлетела на свисавшую вниз ветку ближайшего дерева и начала без опаски что-то щебетать.

Интересно, сколько еще времени фавориты Клуфмана будут искать его, пока не поймут, что он исчез в прошлом. Колла, наверное, хватит апоплексический удар. И удастся ли Клуфману справиться с Ланоем? Он надеялся, что Ланой окажется ему не по зубам. Клуфман был злобным нереальным чудовищем, а Ланой, несмотря на свои замашки преступника, не лишен был понятия чести.

Квеллен тронулся в сторону леса. Нужно подыскать подходящий ручей и построить рядом с ним что-то вроде дома, решил он. Импровизированной архитектуры — он был уверен в том, что сумеет, хотя, возможно, его первые попытки и не будут особо впечатляющими. Но это, во всяком случае, будет его дом!

Он не чувствовал себя виноватым за то, что избрал этот путь. Он был неудачником, заброшенным в мир, который мог только ненавидеть. Норм Помрат пошел этим путем. Брогг тоже. Теперь наступила его очередь. По крайней мере, прежде чем оставить тот мир, он совершил смелую попытку защитить себя от него. Было безумием думать, что он мог бы потягаться в коварстве с Верховным Правлением. Но он все же задал неплохую встряску Клуфману, длившуюся по меньшей мере несколько минут, и это само по себе было достойным гордости достижением. Он доказал, что он — человек!

Из лесу вприпрыжку выскочили два оленя. Квеллен остановился в испуге.

Никогда еще он не видел сухопутных животных таких размеров, даже в Африке.

Африканских млекопитающих уже очень давно загнали в заповедники. Опасны ли эти животные? Они выглядели такими кроткими. Не спеша, трусцой они поскакали прочь.

Сердце Квеллена учащенно билось, когда он наполнял легкие свежим воздухом. Марок… Колл… Спеннер… Брогг… Клуфман… Хелейн…

Джудит! Они стали блекнуть в его сознании, в его памяти, постепенно исчезая. Публичное рыганье. Вагончики монорельсовой дороги. Добрый старый Ланой, подумал он. Все таки он сдержал свое слово и отправил его назад, на незагаженный материк!

«Весь мир — мой!» — подумал Квеллен.

Из леса вышел высокий краснокожий мужчина и оперся о дерево, внимательно рассматривая Квеллена. На нем был кожаный пояс, сандалии и ничего больше. Краснокожий некоторое время изучал Квеллена, а затем поднял руку, сделав жест, смысл которого Квеллену был совершенно ясен. Этот незнакомец приветствовал его на своей земле. Этот человек не боялся его.

Подняв руки вверх в знак ответного приветствия, улыбаясь как можно дружелюбнее, Квеллен зашагал ему навстречу.

СТАРХЕВЕН

1

В уединенном уголке пляжа, неподалеку от сверкающей глади спокойного моря, под сенью зеленых и лиловых деревьев притулилась маленькая хижина из рифленого железа. В хижине на хлипкой койке спал человек, называвший себя Джонни Мантеллом. Внезапно он застонал и открыл глаза. Человек проснулся очень быстро, сразу же от сна — к яви.

Живой — пока!

Он подошел к умывальнику и посмотрел в осколок зеркала, закрепленный над раковиной.

На него глядело измученное, изнуренное лицо тридцатилетнего мужчины, которого уже много лет преследуют неудачи. Его глаза, когда-то весело светившиеся, сейчас казались робкими и жалкими, как у загнанного пса. Лицо было загорелым и обветренным: он много мотался по пляжам этого района планеты Мульцибер, «свободного рая Вселенной», как утверждали рекламные проспекты Галактической Федерации Планет, столицей которых была Земля.

«Чудно», — подумал он. Еще вчера было все как всегда. Утром он занимался своим ремеслом: последние семь лет Джонни продавал туристам яркие цветные раковины и амулеты.

А сегодня Мантелл решил покинуть Мульцибер.

Он бежал от закона. Его преследовала полиция.

Мантелл считался человеком справедливым, уважающим закон и права других людей, и не из страха перед наказанием, а из чувства собственного достоинства. Уважение к самому себе — последнее, что у него осталось, хотя большинство знакомых считало эту особенность просто причудой. Джонни, никогда не искал приключений на свою голову, но и никому не позволял наступать себе на ноги.

Однако на этот раз ему действительно пришлось туго. И ничего уже нельзя было изменить.

Поселившись на Мульцибере, Мантелл старался не думать о необходимости отъезда, поскольку ехать, собственно говоря, было некуда. Жизнь здесь казалась простой: отойди на несколько ярдов в теплое море — и все сорта деликатесных рыб и моллюсков к твоим услугам, лови хоть руками, хоть сетью. На деревьях круглый год висят душистые сочные плоды на любой вкус.

И никаких тебе забот, кроме главной — о безопасности собственной жизни. Но она появилась только теперь.

Если Мантелл хочет выжить, ему придется продолжить список своих преступлений: он должен украсть звездолет. Мантелл знал, как это сделать и где найти убежище.

Стархевен… Несколько лет назад Майк Брайсон, бродяга, известный всему Мульциберу, рассказал Мантеллу о Стархевене.

— Когда-нибудь, если меня сильно прижмут, я украду звездолет и улечу на Стархевен.

— Стархевен? А что это такое?

Джонни помнил, как Брайсон усмехнулся, скривив лицо и обнажив свои желтые зубы.

— Стархевен — планета красного сверхгигантского солнца, называемого Нестором, искусственная планета, созданная двадцать-двадцать пять лет назад парнем по имени Бен Зурдан. Он создал ее для людей вроде нас, Джонни, людей без роду, без племени, которых преследует закон и которым негде укрыться. Гонимые, бездомные, нищие, бродяги могут получить на Стархевене приличную работу и кров над головой. Это место для меня, когда-нибудь я туда обязательно отправлюсь.

Но Майк Брайсон так этого и не сделал. Как-то во время ловли жемчужниц на него напал грызекул и перекусил беднягу пополам. Мантелл пытался вспомнить, сколько лет назад они вытащили с отмели обескровленное тело Брайсона. Три года? Четыре?

Мантелл опустил голову на руки и постарался сосредоточиться. Разве можно представить себе тот далекий день, если плохо помнишь, что было позавчера или месяц назад, и все воспоминания кажутся нудным сном. Правда, иногда случалось что-то с памятью — и тогда перед ним ясно вставали все прожитые годы, вплоть до того времени, когда он жил на Земле. И стал отверженным.

Двадцатичетырехлетнему технику клингсановых защитных экранов казалось, что весь мир лежит у его ног. Он был в зените благополучия так, по крайней мере, думал. Его энтузиазму и энергии можно было позавидовать. И вдруг в нем проснулась роковая страсть к изобретательству.

Мантелл хорошо знал свои способности и безгранично верил в себя и свой талант изобретателя. Он не желал склонять голову, лгать и изворачиваться.

В то время клингсановые установки были немеханизированными. К ним подключались специальные сверхтяжелые прессы из новых сплавов, особые глушители и электронное оборудование. На все это требовались изрядные средства. Возможно, если бы Джонни поработал над своими изобретениями еще пару лет, а потом представил их на Совет директоров, то…

В горячую минуту Джонни высказал своему хозяину все, что думал.

Пришлось уйти работать на заводик поменьше, но там тоже отказались внедрять его изобретения, и он опять со всеми перессорился. Однако он нашел способ решения всех своих проблем: один-два глотка позволяли ему расслабиться, а от четырех-шести работа спорилась лучше. Хозяева не возражали. Вскоре Джонни глушил по кварте в день.

Затем он бросил работу, оставил Землю и помчался в пьяном угаре через всю Галактику на Мульцибер, где по двадцать часов в день светит солнце, а температура круглый год держится около семидесяти градусов по Фаренгейту.

Это был настоящий курортный рай, в котором человек мог беззаботно жить будто в приятном полусне, без трудов и печали.

Так он провел семь лет…

Это случилось ранним утром. Два лимонно-желтых солнца поднялись в шоколадном небе, и маленькие жарочертики затанцевали над раскаленным песком. Несколько ярдов белого песчаного пляжа, а дальше — до самого пустынного горизонта — спокойное море. У берега в прозрачной воде плескались отдыхающие с Земли и других богатых миров Галактики, а чуть подальше смельчаки развлекались охотой на грызекулов, громожаб и прочую местную морскую живность. Они ныряли с пульвиграторов или обычных весельных лодок.

В тот день Мантелл принес в казино свой товар: морские раковины, кораллы, всякие побрякушки. Он предлагал их богатым туристам, наводнившим фешенебельное Северное побережье Мульцибера. Не успел он пробыть в казино и двух минут, как кто-то окликнул его громовым голосом:

— Эй, ты! Поди сюда! Живо!

Мантелл с трудом сдержал себя. Так уж было заведено на Мульцибере: если ты нищий бродяга и взялся разносить товары, а тобой помыкает каждый, кому не лень, то молчи и терпи, если ты хочешь вертеться около туристов, то умерь свою гордость. Мантелл старался избегать неприятностей. Ему оставалось только сказать как можно спокойнее:

— Вы это мне, сэр?

Звавший был вдвое ниже Мантелла, но зато вдвое шире — маленький толстобрюхий морж, дочерна загорелый и залепленный в двух местах пластырем. Дорогой яркий халат обтягивал его крупное тело, пухлая рука сжимала фляжку с каким-то напитком. Он орал:

— Этот парень украл у моей жены брошь. Я заплатил за нее на Туримоне пятьдесят тысяч, а он ее свистнул!

Мантелл покачал головой:

— Вы обознались, сэр. Я не крал никаких драгоценностей.

— Лжешь, ворюга! Сейчас же верни брошь!

Что было потом, Мантелл помнил смутно. В голове царил сумбур.

Помнится, их окружили любопытные туристы, а коротышка-толстяк, глядя на него снизу вверх, изрыгал поток гнусных обвинений, не обращая внимания на все его протесты.

А потом толстяк ударил Мантелла по лицу. Джонни отпрянул и, защищаясь, поднял руку. Нищий бродяга не мог дать отпор разгневанному туристу, но и безропотно стоять столбом тоже не стоило.

Толстый коротышка приготовился для следующего удара. Каменный пол был мокрым: кто-то пролил здесь жидкость алого цвета. Не успел коротышка как следует размахнуться, как его обутая в сандалию нога угодила в лужу, и он с ужасающим воплем опрокинулся на спину, вскинув вверх руки и ноги. Исход печальный: он разбил себе голову о мраморную стойку. Вокруг засуетились люди, перешептываясь между собой. Голова коротышки нелепо наклонилась, из одного уха сочилась кровь.

— Я его не трогал, — стал оправдываться Мантелл. — Вы все видели, как это произошло. Он ударил, промахнулся и шлепнулся на землю. Я до него даже не дотронулся.

Обернувшись, Джонни увидел наблюдавшего за ним Джоя Харрела, одного из старейших бродяг Мульцибера. Этот человек побирался на здешних пляжах так давно, что успел позабыть, из какого мира он сюда явился. Лицо его было испачкано жевательным табаком, глаза тусклые и бесцветные. Но чутье у Джоя было хоть куда.

— Сматывай удочки, парень, — тихо сказал Джой, — беги пока цел!

— Но ты же видел, Джой! У меня своих забот по горло. Зачем мне было с ним связываться? Я его даже пальцем не тронул.

— Попробуй докажи.

— У меня есть свидетели!

— Свидетели? Кто, я? Чего стоит слово какого-то оборванца? — Харрел саркастически рассмеялся. — Этот парень здорово уделался, и они свалят всю вину на тебя, если ты вовремя не смоешься. Нет ничего важнее жизни землянина.

— Я тоже землянин.

— Может, ты когда-то и был Землянином, но теперь ты дрянь, мразь, подонок. А всякую дрянь надо уничтожать — уж об этом они позаботятся.

Беги, говорю, пока не поздно.

Мантелл послушался и, воспользовавшись царившей в казино сумятицей, скрылся. Однако он понимал, что у него мало времени. Вряд ли в казино знали, кто он и где прячется. А другие бродяги, вроде Джоя, будут держать язык за зубами. Но все равно, сейчас вызовут полицию, и она возьмется за работу. Полиции надо добраться до казино, засвидетельствовать смерть, опросить очевидцев. Примерно через полчаса-час они нападут на след подозреваемого в убийстве. Всегда найдется дюжина туристов, готовых подтвердить виновность несчастного бродяги, и никто не заступится за него.

Поэтому следовало поторопиться и найти способ избежать наказания. Мантелл знал, что оно будет тяжелым: либо реабилитация, либо каторга.

Худшим была реабилитация. Она заменяла смертный приговор. Используя сложную энцефалографическую технику, они полностью уничтожают разум приговоренного и вводят в его мозг новую личность, как правило, простую, незамысловатую, работоспособную, но добропорядочную и уважающую законы.

Реабилитация разрушала индивидуальность. Для Джонни Мантелла это означало конец: через полгода, от силы через год, его выпустили бы из госпиталя на свободу, но разум в его голове оказался бы разумом какого-нибудь Пауля Смита или Сэма Джонса, которые никогда бы не узнали, что их мозг принадлежит невинно осужденному человеку.

Если кто-то обвиняется в убийстве или другом тяжком преступлении, то реабилитации не избежать. Если же речь идет о непреднамеренном убийстве или воровстве — оставался шанс, что тебя отправят в каторжную тюрьму на Занзибаре-9 на несколько месяцев или лет тесать камни в каменоломнях, которых хватит заключенным не на один геологический период.

Мантелла не устраивала ни реабилитация, ни каторжная тюрьма, тем более за преступление, которого он не совершал. Оставался единственный выход. Стархевен.

Надо набраться смелости и похитить корабль, провести его через полгалактики к Нестору, солнцу Стархевена. В теле Джонни Мантелла должен сидеть человек, способный на это, и ему хотелось верить, что так оно и есть. Если честно, увести корабль не так уж и трудно. Его следует выкрасть на рассвете — так было уже не раз. Подвыпившие туристы потом возвращали корабль обратно и охотно платили любой штраф.

«На этот раз корабль не вернется», подумал Мантелл. Подготовив все необходимое, Джонни безмятежно подойдет к космодрому и перекинется парой шуточек с дежурными ребятами. Он имел дело с техническими разработками и знал устройство космического корабля. Местные жители слыли неповоротливыми, недалекими парнями, а это ему было на руку. Ему удастся без особого труда пробраться на корабль, заправленный топливом и готовый к старту.

И тогда прости-прощай, Мульцибер, с семью проклятыми годами нищеты и бродяжничества!

Идя по песку к далекому космодрому, он вдруг почувствовал, что воспоминания о Мульцибере стали смутными и расплывчатыми, словно ничего этого не было и в помине: ни Майка Брайсона, ни Джоя Харрела, ни толстого туриста-коротышки, — а все было лишь в призрачном сне.

Он не хотел быть реабилитированным. Он не хотел расставаться со своим «я», хотя в его прошлом не было ничего, кроме неприятностей и разочарований.

Будущее лежало в мире, созданном Беном Зурданом. Что таило оно неизвестно.

Но лететь навстречу неизвестности все же лучше, чем просто сидеть и ждать, когда явится полиция. А другого выхода не было.

2

Три маленьких кораблика мчались, пронзая черные глубины небес. Одним из них был корабль, похищенный Джонни Мантеллом на Мульцибере, два других — крошечные двухместные корабли космических патрульных, которые гнались за ним по пятам. Из Пятого сектора Галактики они уносились в безбрежную тьму.

Особо бояться Мантеллу было нечего. Пока все складывалось в его пользу, оставалось только суметь удержаться впереди погони и достичь орбиты Стархевена раньше космического патруля.

Охота за Мантеллом продолжалась уже около двух дней — захватывающая погоня со скачками по гиперкривой. Патрульные изо всех сил пытались уравнять скорости своих кораблей с угнанным звездолетом, чтобы набросить на него метамагнитные захваты и уволочь на Занзибар-9.

Обливаясь потом, он сидел у пульта управления со жгучим чувством бессилия, которое охватывает почти всех астронавтов, когда при скорости, в три с половиной раза превышающей скорость света, кажется, что ты завис в незыблемом, совершенно неподвижном стазисе.

Путь по гиперкривой как будто уходил в ничто, все вокруг было серым, и лишь где-то, вдалеке, маячили курносые звездолеты космического патруля.

Мантелл неуклонно придерживался взятого курса. Ему говорили, что управлять гиперкосмическим кораблем все равно что водить автомобиль, и это было действительно так. Он благополучно провел корабль через сотни световых лет.

Внезапно зажегся экран пульта управления. Фосфоресцирующими знаками высветилось сообщение, что корабль достиг пункта назначения, который был запрограммирован в курс-компьютере два дня назад. Мантелл удовлетворенно улыбнулся и нажал на эмалированную красную кнопку: корабль стал выходить из безликой серости гиперпространства в нормальный пространственно-временной континуум.

Масс-детектор, прозвонив несколько раз, сообщил Мантеллу, что преследователи заметили его маневр и секундой позже предприняли то же самое. Но теперь Мантелл был спокоен. Долгая изнурительная погоня подходила к концу. Впереди показалась цель путешествия — массивное тело Стархевена, заполнившее все небо.

Он увидел пылающий огнем медный диск с огромными заклепками, эту громаду, мучительно медленно плывущую ему навстречу. Дальше мерцал Нестор, красный сверхгигант, чьих слабых лучей едва хватало, чтобы вырвать из мрака поверхность Стархевена. Правда, Стархевен и не нуждался в свете Нестора: он был полностью покрыт металлическим панцирем и энергетически абсолютно независим.

— О'кей, — отозвался оператор на Стархевене. Через секунду проговорил снова:

— Оставайтесь на орбите. Мы побеседуем с вашими приятелями, а потом займемся вами.

Мантелл довольно хмыкнул:

— Спасибо! Надеюсь, беседа будет короткой?

— Да уж, будьте уверены!

Он прервал связь и кинул взгляд на задние видеоэкраны. Теперь Джонни знал, что находится дома и на свободе, и мог позволить себе небольшое развлечение. Пробежав по клавишам управления, он снизил скорость на десять процентов, ровно настолько, чтобы дать патрульным последний шанс.

Те не стали медлить. Двойная вспышка энергии немедленно ослепила его экраны, но защита выдержала. Он рассмеялся. В тот же миг с покрытой металлом планеты вырвался мощный луч света.

Джонни догадался, что это за луч: в игру вступили тяжелотактные орудия Стархевена. Он увидел, как к первому из преследователей протянулся луч энергии. Патрульный корабль вздрогнул, его защитные экраны с трудом поглотили выпущенную энергию, и в тот же миг батарея лучевых орудий послала новый разряд. Их общей мощности хватило бы, чтобы разнести земную луну. Всего мгновение — и маленького патрульного корабля не стало.

Что до другого патрульного, то он не захотел оставаться на орбите и вступать в единоборство с неприступной крепостью. На полной скорости корабль развернулся и дал деру.

Орудия дали ему секунд шесть форы, не больше. Потом огненная спираль энергии вылетела со Стархевена наперехват удирающему кораблю. И Мантелл оказался в космосе один. На свободе и в безопасности.

Он расслабился в кресле пилота и стал ждать, когда они займутся им.

Ждать долго не пришлось. Его корабль завершал очередной виток по орбите вокруг Стархевена, когда он заметил, что в сверкающем металлическом панцире, в пятидесяти тысячах футах под ним открылся люк.

На следующем витке навстречу ему из открывшегося люка вынырнул корабль. Он нагнал Мантелла на орбите, уравнял скорости и подошел вплотную. Да, это уже не крошечный корабль космического патруля, это гигантское чудовище размером с пассажирский лайнер, нагнавшее его с невообразимой легкостью. Джонни погасил экраны и позволил мета-магнитным захватам другого звездолета взять себя в плен. Его аккуратно втянули внутрь.

Люк корабля плавно закрылся. Коммуникатор щелкнул и ожил — низкий, густой голос сказал:

— Оставайтесь на своем месте и не вздумайте ничего предпринимать. Мы сами заберем вас из корабля. Откройте задний шлюз.

Джонни нажал клавишу управления, и крышка люка скользнула в сторону.

Снаружи была абсолютная темнота и тишина. Наконец, до него донесся слабый шипящий звук, который вдруг резко усилился, и воздух наполнился чем-то сладковатым.

«Газ», — подумал он. Охваченный внезапной паникой, он кинулся к клавише управления люком, но на какую-то долю секунды замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы газ завладел его мускулами и нервами.

Он покачнулся и упал. Наступила тьма, и больше ничего…

Мантелл очнулся, во рту ощущался неприятный привкус. Кто-то снял с него космический скафандр. Он находился в кабине другого звездолета в окружении четырех человек в штатском. Один из них держал бластер, нацеленный в грудь Мантелла. Он холодно сказал:

— Лучше не двигайся, Мантелл. Сейчас мы направляемся на Стархевен.

Каждую минуту мы можем войти под оболочку.

Мантелл потряс головой, стараясь избавиться от действия газа. Им овладел гнев.

— Что за дурацкая идея с этой гадостью? На кой черт вам оружие? И газ? Ничего себе, встречают у вас гостей!

— Нам нравятся порядки Стархевена, — ответил человек с оружием. — И мы стараемся придерживаться традиций. Каждый чужак, который сюда попадает, должен знать свое место и тихо ждать своей участи.

— К тому же нам известно, — добавил другой, — что космический патруль засылает на Стархевен своих шпионов самыми разными способами.

— Неужели ради этого космический патруль пожертвует двумя кораблями и четырьмя людьми! — огрызнулся Мантелл. — Что-то не верится. Я…

— А ты здесь никто, пока не пройдешь психопробу, — прервал Мантелла человек с бластером.

— Психопробу?

— Эту процедуру проходят все, кто впервые попал на Стархевен, обычная мера предосторожности.

Мантелл почувствовал, что бледнеет. Психопробы не проводят любители или рядовые психологи. Это сложная процедура, требующая многолетней практики.

— Как же вы… Разве вы способны проводить подобные исследования? Вы можете повредить человеческий мозг, и еще неизвестно, выудят ли ваши техники хоть каплю стоящей информации.

Один из присутствующих холодно усмехнулся:

— Не волнуйтесь, Мантелл. Психопробами у нас ведает Эрик Хармон. Ну что, полегчало на душе?

— Эрик Хармон? — Мантелл закрыл глаза, пытаясь все вспомнить об этом человеке. — Хармон? Здесь? Известный ученый, который открыл законы и технику психопробы? Который таинственно исчез из цивилизованного мира лет двадцать назад? Да, — угрюмо заметил Мантелл. — Лучше и быть не может.

Корабль совершил едва ощутимое приземление. Мягкое жужжание инерционного двигателя разом оборвалось, с боков гигантского корабля выскочили опоры стабилизаторов. Мантелл внутренне напрягся, на щеке задергался мускул: над ним в металлической оболочке Стархевена громко хлопнула крышка закрывающегося люка.

Человек с бластером попытался любезно улыбнуться и, прервав мертвую тишину, сказал:

— Милости просим на Стархевен, Мантелл. Первым делом мы нанесем визит нашему боссу, он знакомится со всеми новоприбывшими. Теперь смотри в оба.

3

Через пять минут после приземления звездолет Стархевена был уже обработан радиоактивным излучением. Мантелл стоял у гигантского корабля, посреди прекрасно оборудованного космопорта, освещенного так ярко, что казалось, будто находишься в солнечный день на какой-нибудь планете Галактики.

Над головой висело голубое небо, покрытое вполне правдоподобными пушистыми облаками. Ярко светило солнце. Скорее всего, оно было на искусственном дейтерии, хотя в какой-то момент ему показалось, что это горела настоящая звезда.

С трудом верилось, что Стархевен покрыт цельной металлической оболочкой. «Инженеры, создававшие этот мир, — подумал Мантелл, — отлично знали свое дело. И неважно, каким законам они подчинялись и каким целям служили».

— Вам нравится наша выдумка? — спросил Мантелла один из охранников.

Наверное, он лично участвовал в этом строительстве и гордился этим.

— Довольно убедительно. Если не знать про крышу над головой, так и не поверишь в нее.

— Еще узнаете, — ухмыльнулся второй охранник, — когда космический патруль решит до нас добраться. Правда, они не делают этого уже тридцать лет, с тех пор как Бен Зурдан создал Стархевен.

По полю, чуть покачиваясь, к ним катила маленькая каплеобразная машина. Она остановилась почти у самых ног Мантелла. Он и его свита забрались внутрь. Мантелл оглянулся назад и увидел, как портальный кран вытянул из трюма громадного стархевенского лайнера крошечный космический корабль, на котором его выловили в космосе.

Он облизнул губы. Мысль о предстоящей психопробе угнетала его, даже если ее будет проводить сам Эрик Хармон.

— В резиденцию Бена Зурдана!

Машина прокладывала себе путь на перегруженных транспортных магистралях деловой части города. Мантелл был поражен высоким уровнем механизации этой планеты — обители преступного мира. «Людей вроде меня», подумал он.

Мантелл вспомнил, что привело его на Стархевен, эту мертвую точку, планету-ренегат, последний оплот изгнанников из других миров Галактики, где к законам относятся с большим уважением. Нет, он не преступник — его вынудили пойти на кражу.

Но Джонни уже сам сомневался в своей невиновности: его давно исключили из уважаемых членов общества, и он почти поверил, что способен совершить преступление. Теперь у него будет уйма времени, чтобы окончательно свыкнуться с ролью преступника. Стархевен гарантировал таким людям безопасность, и еще никто из них не пожелал его покинуть. Это, наверное, было единственное место в Галактике, где человек свободно жил, не страшась завтрашнего дня.

Машина остановилась напротив громадного административного здания, которое возвышалось над всеми другими строениями в городе. Мантелл в сопровождении эскорта встал на эскалатор. Его попутчики держали оружие наготове.

— Вы соблюдаете этот этикет для каждого вновь прибывшего? — спросил Мантелл.

— Для каждого, без исключений.

Повинуясь сигналу фотореле, дверь плавно скользнула в сторону. Три человека ожидали Мантелла в кабинете, убранном словно для приема Президента Галактической Федерации.

Один из них — немолодой сухощавый человек в белом смокинге, с очень усталым лицом, буквально изрытым крошечными ямками. «Должно быть, это Эрик Хармон, отец психопробы», — подумал Мантелл. Справа от ученого стоял рослый, свирепого вида мужчина в театральной, из лилового синтетического шелка рубахе и ярко-желтых брюках, совершенно лысый. На вид ему было лет сорок или чуть больше. Весь облик говорил об огромной энергии и властолюбии этого человека. «А это, по-видимому, и есть сам Бен Зурдан, основатель Стархевена», — решил Мантелл.

А третьей была девушка с лиловыми, как рубаха на Зурдане, волосами и глазами цвета бело-голубых солнц, сияющими словно бриллианты. Она казалась лучшим украшением богато убранного кабинета.

— Вы Джонни Мантелл, не так ли? — спросил Зурдан. — Вы прибыли сюда в поисках убежища? — Его голос, как и следовало ожидать, был густым и басистым.

— Да, это так, — подтвердил Мантелл.

Зурдан повернулся к доктору Хармону, который стоял, раскачиваясь на своих слоновьих ногах. Он был похож на сморщенную черносливину.

— Эрик, я полагаю, ты возьмешь мистера Мантелла в лабораторию и проведешь обследование в полном объеме, — Зурдан в упор глянул на Мантелла и добавил: — Конечно, вы понимаете, мистер Мантелл, что эта вынужденная мера предосторожности — часть нашей повседневной работы.

«Мистер…» Бывший бродяга, к которому никто не обращался иначе, как «эй, ты!», целых семь лет! Мантелл коротко кивнул:

— Понимаю!

— Вот и отлично. Идите.

Мантелл проследовал за стариком Хармоном в сопровождении охранника.

Проходя мимо инкрустированного золотом косяка двери, он услышал низкий рокочущий бас, отвечавший на какое-то тихое замечание девушки:

— Да, наверное… Но с ним, скорее всего, все будет в порядке, вот увидишь.

— Надеюсь, мы его не прикончим, Бен, — сказала девушка громко. — Пожалуй, он мне нравится.

Дверь за ними захлопнулась, и разговор оборвался.

Мантелла ввели в хорошо оборудованную лабораторию. В самом центре возвышалась психопробная установка, похожая на громадного паука. К ней были подключены электроэнцефалограф старой модели и разные мудреные приборы, незнакомые Мантеллу. Возможно, это какие-то новые хармоновские устройства. Два ассистента провели Мантелла к кушетке и привязали ремнями.

Хармон надел ему на голову металлический колпак зонда. Он был холодным и твердым. Мысль о том, что один неверный поворот рычажка может повредить его мозг и вызвать путаницу в восприятиях, не давала покоя.

Глаза Хармона возбужденно горели. Старческими, похожими на клешни руками он коснулся эмалированных кнопок пульта управления и улыбнулся:

— Полагаю, вы не откажетесь рассказать мне немного о себе, мистер Мантелл.

Мантелл сжал челюсти, когда вдруг всплыли старые, давно забытые болезненные воспоминания. Он проговорил усталым голосом:

— Я бывший специалист по вооружению. Семь лет назад со мной случилась одна неприятная история: я потерял работу. А потом меня занесло на Мульцибер, где я пробыл дольше, чем рассчитывал. Я…

Пока он говорил, Хармон возился с установкой, поглядывая через плечо Мантелла на видеоэкраны, на которые с помощью осциллоскопа проецировались кривые биоритмов мозга.

— Как-то утром, идя с пляжа, где собирал ракушки, я…

В его мозгу что-то грохнуло, словно ударил десятитонный пресс.

Показалось, что полушария мозга раскололись на части, будто в его череп вонзился гигантский скальпель.

К счастью, приступ острой боли продолжался недолго — его сменила ноющая тоскливая мигрень. Мантелл открыл глаза и посмотрел на старого Хармона, который внимательно глядел на аппаратуру.

— Что случилось? — спросил Мантелл.

Хармон виновато улыбнулся:

— Небольшая ошибка в калибровке, не больше. Приношу вам искренние извинения, молодой человек.

— Надеюсь, доктор, больше не случится ничего подобного, — содрогнулся Мантелл.

Как-то странно взглянув на него, Хармон произнес:

— Но вас уже обследовали. Это длилось не более пятнадцати минут. Вы все это время спали.

Пятнадцать минут! А ему показалось, что прошло всего пятнадцать секунд! Мантелл потер ноющий лоб. Вдруг что-то яростно запульсировало в голове на уровне его бровей, еще немного — и он начал бы сдирать кожу со лба. Он крепко прижал руки к голове.

Сзади густой бас Бена Зурдана спросил:

— Он в сознании?

— Только что очнулся. Он упорно погружался в своеобразный стресс, который я не смог преодолеть. Чуть усилю давление — он сразу приходит в сознание.

— Используйте все свое мастерство, Эрик, — прогудел Зурдан. — Вы же не новичок. Если вы еще раз допустите подобную ошибку, мы поручим проведение психопробы одному из ваших ассистентов. Мантелл, вы можете встать на ноги?

— Не знаю, — неуверенно сказал Мантелл. — Попробую…

Он сполз с кушетки, лаборатория плыла перед его глазами. Но он почувствовал, что начал выбираться из состояния шока.

— По-моему, со мной все в порядке, — сказал Мантелл. — Боль проходит, но я еще не оправился полностью.

— Ничего, оправитесь, — гулко хохотнул Зурдан.

— Что, уже кончили?

— Да, вы абсолютно чисты и нам годитесь. Идемте в мой кабинет, немного поговорим о жизни на Стархевене.

Слегка пошатываясь, Мантелл последовал за этим властным верзилой в его роскошно обставленный кабинет. Зурдан растянулся на покрытой пенящейся тканью кушетке, специально сконструированной на его огромную фигуру, и небрежным жестом указал Мантеллу место напротив.

— Выпьем? — предложил Зурдан.

Мантелл кивнул, стараясь не обнаружить свое нетерпение, и Зурдан нажал кнопку, спрятанную в спинке кушетки. Из угла комнаты к ним выкатился изящный портативный бар и остановился прямо перед Мантеллом.

После некоторого раздумья он выбрал забористый тройной «соур чокер».

Джонни нажал на рычаг, и робот-бар налил в хрустальный бокал с тремя кварты зеленоватого зелья. Мантелл взял бокал, а бар переехал к Зурдану.

Тот заказал чистый «бурбон».

Мантелл пригубил и удовлетворенно кивнул:

— Подходяще. Наверное, с Муриака?

— Синтетическое — здесь все синтетическое. Зачем нам закупать какие-то напитки, когда мои химики могут запросто создать любую жидкость вроде этой. — Зурдан развалился на кушетке и внимательно посмотрел на Мантелла. — Доктор Хармон выяснил, что вы когда-то работали техником-вооруженцем. Для нас вы очень ценная фигура на Стархевене, Мантелл, — значительно добавил он.

Зурдан больше не произносил церемонное «мистер». «Видно, так называют здесь только новичков, которых еще не квалифицировали», — решил Мантелл.

— Ценной фигурой? — переспросил Джонни. — Почему?

— Стархевен живет только силой своего оружия. Ослабь мы хоть чуть-чуть поле своих защитных экранов, и из всех секторов Галактики на нас разом обрушится армада Космического патруля. Я поставил миллиарды заслонов перед Стархевеном, Мантелл. Это первая совершенно неприступная крепость в мировой истории. Но, как бы то ни было, без техников, устанавливающих орудия и экраны, нам не обойтись.

Мантелл ощутил легкую дрожь в руках.

— С тех пор, как я занимался защитными экранами, прошло много времени, — сказал он Зурдану. — За семь лет я уже все забыл.

— Ничего, вспомнишь, — просто ответил Зурдан. — Я знаком с данными психопробы. Семь лет бродяжничества и нищеты после потери работы. Потом ты убил человека, похитил корабль КП и прибыл сюда.

— Я не убивал его.

Зурдан лишь пожал плечами.

— Проба показала, что ты убил его, — возразил он с вежливой улыбкой.

— Проба не лжет. Она просто рассказывает, что случилось и как. Тебя подводит память, Мантелл.

Ошеломленный Мантелл сидел молча, крепко сжимая в руке бокал. Он отлично помнил все подробности того конфликта в приморском баре: толстый пьяный курортник, уверявший, что Мантелл похитил у его жены драгоценную брошку, вялая ладонь коротышки, ударившая его по щеке… и проломленный череп обидчика, поскользнувшегося прежде, чем Мантелл собрался ему ответить.

— Даю вам честное слово, я этого не делал, — спокойно ответил Мантелл.

Зурдан вновь пожал плечами.

— С психопробой не поспоришь. Но здесь это не имеет значения. Мы не преследуем преступников постфактум, — Зурдан поднялся и подошел к трехмерной картине, которая вращалась на одной из стен, меняя очертания красных и ярко-зеленых пятен различных оттенков, как в калейдоскопе.

Он стоял спиной к Мантеллу, сцепив сильные руки: огромный человек, выполнивший огромную работу, — сотворил уникальную планету.

— У нас здесь нет законов, — сказал Зурдан спустя некоторое время. — Нет и анархии. Вломись в чужой дом, укради деньги, и хозяин будет вправе догнать тебя и заставить вернуть их обратно. Если от тебя будет чересчур много хлопот, мы тебя прикончим. И никаких выдумок. Ни выжигания мозга, ни тюремного заключения. — Он обернулся. — Ты мог бы успешно работать над клингсановыми защитными экранами, если не будешь корить себя за прошлое, не ударишься в запой и не завалишь дело. Тогда придется предъявить ордер и выбросить тебя отсюда к чертовой матери.

Мантелл взял еще один бокал и обратился к Зурдану:

— Не говорите только, что мне теперь придется по четвергам посещать исправительную школу!

Зурдан повернулся, темные глаза его гневно сверкнули.

— Не мели чушь! Здесь никого не исправляют. Пей, сколько влезет, лги, изворачивайся, рискуй — нас это не касается. Мы не святоши. Толковый оператор — нужный человек на Стархевене, равноправный и уважаемый гражданин. Мы тебя силком сюда не тащили.

— Но вы утверждаете, что у вас нет законов. Как же это согласуется с тем, что вы только что сказали.

Зурдан рассмеялся.

— У нас есть законы! Их два, только два.

— Интересно!

— Первый — наше Золотое Правило. Я бы сформулировал его так: «С тобой поступят так, как ты сам поступаешь с другими». Просто, не правда ли?

— А второй?

Зурдан ухмыльнулся и сделал добрый глоток перед тем, как продолжить:

— Второй закон еще проще: «Ты будешь делать то, что прикажет Бен Зурдан, не споря, не переча и не задавая лишних вопросов». Абзац! И конец Конституции Стархевена!

Несколько секунд Мантелл молчал, разглядывая высокого широкоплечего человека в ярком, почти маскарадном костюме и думая о мире, который называется Стархевен. Затем он сказал:

— Этот второй закон несколько противоречит первому. Или я что-то не так понял?

— Все так! — кивнул Зурдан.

— Кем вы тогда здесь являетесь? И с какой стати ставите себя выше всех законов?

Зурдан разозлился.

— Я тот, кто создал Стархевен, — отчеканил он. — Я положил свою жизнь и потратил все деньги, до последнего пенни, которые только мог стащить, чтобы сотворить планету, где парни вроде тебя могли бы найти убежище.

Взамен я потребовал абсолютного подчинения. Поверь мне, я не злоупотребляю своей властью. Я не Нерон. Я ввел этот закон, потому что на Стархевене должен быть только один вождь.

Мантелл нахмурил брови. Приходилось признать, что это было вполне резонно. Жуткая, чудовищная философия тирана казалась совершенно приемлемой для Стархевена.

— Что ж, по рукам! — сказал Мантелл. — Я с вами.

Зурдан улыбнулся:

— У тебя не было выбора. Вот, возьми.

Он протянул Мантеллу маленькую белую капсулу. Мантелл внимательно ее рассмотрел.

— Что это?

— Противоядие к яду, который добавлен в твой бокал, — ответил Зурдан.

— Прими его: тебе осталось всего пять минут, потом уже будет поздно, оно не подействует.

Мантелл сжал тонкую скорлупку и поспешно сунул в рот. На вкус она показалась чуть горьковатой. Его бил озноб. Так вот, что значит быть в полной власти одного человека! Ну и хватка!" Ладно, он добился, чего хотел, — решил про себя Джонни. — В конце концов, я приехал на Стархевен по собственной воле. И никуда от этого не денешься".

— У тебя будет неделя, чтобы отдохнуть и разобраться, что к чему, сказал Зурдан.

— А потом начнешь зарабатывать на хлеб. У нас полно работы для квалифицированного вооруженца.

— Честно говоря, мне сейчас не хочется думать о работе.

— Хочешь еще выпить? — ухмыльнулся Зурдан.

— Не откажусь, — согласился Мантелл. Это был наилучший способ доказать Зурдану свое доверие.

4

Два человека снова осушили свои бокалы. Мантелл не уловил разницы между первым и вторым бокалом. Волноваться, однако, не стоило, надо положиться на здравый смысл. Зачем нормальному субъекту травить кого бы то ни было ради собственного удовольствия, тем более человека, который ему нужен?

Немного погодя Зурдан нажал кнопку на своем столе. В комнату вошла девушка с звездно-голубыми глазами. Она была одета в искристо-голубую синтетическую блузу с широкими рукавами и с застежкой только на одном плече, и темную ворсистую юбку. Этот наряд еще больше подчеркивал красоту ее движений. Если девушка хотела произвести на Мантелла впечатление, то она этого добилась.

— Это мисс Батлер, — представил Зурдан. — Майра Батлер, моя секретарша.

Джонни Мантелл перехватил взгляд Зурдана, в котором смешались теплота и гордость. "Господи! Зурдан в нее влюблен! — воскликнул про себя Мантелл.

Он, должно быть, на двадцать лет старше, но я восхищаюсь его вкусом!" — Привет! — сказал он, улыбаясь прямо в голубые глаза, которые сияли ярче, чем ее синтетическая блуза. Потом он решительно отвел взгляд в сторону. «Осторожно, Джонни! — предостерег сам себя. — Если Зурдан влюблен в нее, можно сразу нажить кучу неприятностей. Не зарься, парень, на чужое — проживешь дольше!» Но, с другой стороны, ему еще никогда не приходилось встречать женщину столь притягательной внешности, как Майра. Словно через нее был протянут скрытый кабель высокого напряжения. Правда, у него водились шикарные женщины в первые дни жизни на Мульцибере, пока не иссякли деньги и еще не потухло чувство собственного достоинства. Но потом, когда он начал скитаться по пляжам и продавать свои дешевые побрякушки туристам, он понял, что с ним захотят иметь дело только те женщины, которых он презирал, и ни под каким видом не желал с ними связываться.

— Мантеллу предстоит стать техником-вооруженцем, Майра, — сказал Зурдан. — Думаю, он будет нам очень полезен. Я хочу, чтобы ты познакомила его со Стархевеном. Соверши с ним первое турне. Ему дается неделя, чтобы как следует освоиться. Покажи ему все достопримечательности.

— Похоже, меня ожидает приятная неделька, — улыбнулся Мантелл. А про себя подумал: «Хуже не будет, если я воздам должное вкусу шефа».

Зурдан проигнорировал его замечание. Он вытащил из кармана пачку банкнот и сунул их Мантеллу.

— Этого хватит на первое время. А как приступишь к работе, тебе будут платить регулярное жалованье.

Мантелл взглянул на банкноты: добротная, многоцветная печать; они отдаленно напоминали стандартные галактические денежные знаки, выпущенные на Земле. Однако эти деньги предназначались только для одной планеты.

Посредине, там, где на крупных галактических банкнотах находилось стилизованное изображение созвездий, а на мелких — символическое изображение атома, на местных купюрах помещался портрет Бена Зурдана, выписанный с поразительной тщательностью. Мантелл получил немного крупных бумажек и, несколько мелких, называемых чипами.

— Это самая мелкая денежная единица, — пояснил Зурдан. — Я бы ввел ее во всех мирах вроде Стархевена. По стоимостному курсу один чип равен одному галактическому кредиту и сотне центов. Сначала я собирался ввести чипы различных цветов, синий, красный, зеленый, но это привело бы к излишней путанице… Так покажи ему Стархевен, Майра.

Они прошли через светлые залы — девушка чуть впереди, Мантелл за ней — в гравишахту, которая бережно доставила их на уличный ярус. Они вышли на свежий приятный воздух.

У обочины их дожидалась машина каплеобразной формы, гладкая, темная последняя модель.

Зурдан, очевидно, считал, что Стархевен не должен отставать от галактической моды, даже если планета и закрыта для нормальной торговли и туристских маршрутов.

Майра скользнула в машину и вполголоса сказала что-то шоферу, сидевшему с совершенно каменным лицом. Как только Мантелл захлопнул за собой дверцу, автомобиль сорвался с места и, нырнув под землю, помчался на большой скорости.

Не успели они и глазом моргнуть, как он вновь вылетел на поверхность и остановился у сверкающего, облицованного хромом здания. Майра покопалась в своем кошельке и протянула Мантеллу ключ.

— Этот отель называется «Номер Тринадцать», он принадлежит Бену.

Будешь жить здесь.

— А мне это по карману?

— Не беспокойся. Твой номер 1306. Где бы ты ни оказался на Стархевене, лишь скажи водителю «Номер Тринадцать», и он доставит тебя, когда только пожелаешь. Хочешь взглянуть на свою комнату?

— Лучше позже, — ответил Джонни Мантелл, ему не хотелось расставаться с девушкой.

Майра велела шоферу трогать и они покатили дальше по широким, хорошо спланированным улицам. Мантелл любовался привлекательным городским пейзажем. Все же Стархевен — довольно уютное местечко. Не забывал он, однако, посматривать и на свою очаровательную спутницу.

Майра рассказывала ему о всех чем-нибудь примечательных строениях.

— Это главный госпиталь, видишь?

— А, та двойная башня? На вид — ничего себе. А внутри там так же шикарно, как снаружи?

— А что ты ожидал найти на Стархевене? Сплошные кабаки, игорные притоны и развратные дома? Только потому, что Стархевен — убежище для преступников? Будто мы дикари, и нам незнакома цивилизация?

Мантелл смутился и поднял руки, в шутку прося пощады:

— Ладно, ладно, сдаюсь!

— Зурдан создал эту планету двадцать лет назад, — сказала она. — Раньше здесь был необитаемый мир, слишком холодный, чтобы привлечь кого-нибудь. Шеф имел много денег — неважно откуда. Он сплотил вокруг себя преданных людей, и они вместе построили оболочку, оснащенную внутренним солнцем. Так начинался Стархевен. Затем они поставили орудия, защитные укрепления, и там, где раньше был только холодный пустынный мир, возникла космическая крепость. Теперь здесь живут двадцать миллионов людей, и ни один благочестивый ханжа больше не властен над ними.

Мантелл взглянул на нее и задал ей вопрос, занимавший его с тех пор, как он впервые увидел ее:

— Как ты сюда попала?

Вряд ли стоило спрашивать об этом. Ее миловидное личико вспыхнуло гневом. Она стала похожа на разъяренную кошку с вздыбленной шерстью и выпущенными когтями. Однако Майра быстро взяла себя в руки.

— Я забыла, что ты новичок, Мантелл. Мы никогда не спрашиваем о подобных вещах. Прошлое навсегда остается личной тайной. О нем знает только Бен Зурдан. Больше никому не дано права что-то знать, кроме того, что ты сам захочешь рассказать.

Мантелл почувствовал, что краснеет.

— Извини, — сказал он.

— Пустяки. Обычное недоразумение. Только помни, такие вопросы задавать нельзя.

— Неужели Зурдан знает все о каждом жителе планеты?

— Разумеется, это трудно, нас двадцать миллионов, но он старается.

Шеф лично приветствует каждого, вот как хотя бы тебя. Но иногда случается, за день прибывают по сто, двести и даже пятьсот человек. Тогда, конечно, не получается с каждым выпить и каждому пожать руку. Всем новичкам Бен сам дает работу.

— И мы не можем делать то, что хотим?

— Сначала — нет. В течение нескольких лет занимаешься только той работой, на которую тебя поставили. Но если умудришься разбогатеть, расплатишься с долгами и гуляй себе, сколько влезет. Ты в дивизионе вооруженцев?

Мантелл кивнул.

— Там хорошо платят. Но и выкуп высок. С такой квалификацией и специальностью здесь можно сколотить приличное состояние. Но ведь кто-то же должен водить машины и торговать кукурузными хлопьями, и если Зурдан скажет, что это должен делать ты, то придется подчиниться. Иначе этот мир не устоит.

— Похоже, у него перспективное дело, — заметил Мантелл. — И похоже, он знает толк и в секретаршах.

— Не забывайся, — сказала девушка, но не рассердилась. — Давай выйдем.

Машина осторожно подкатила к остановке. Светящиеся дверцы раздвинулись, и они выбрались наружу. Мантелл огляделся кругом и присвистнул.

Они оказались напротив здания со сводчатым куполом, стоящего посреди идеально ровной, покрытой травой площадки. На верхних этажах купола искрился свет. Здание было необъятным, поднималось ввысь этажей на сто, а то и больше.

— Что это такое?

— Это дворец удовольствий, — сказала Майра, — второе по значимости здание на Стархевене после резиденции Зурдана. Давай войдем внутрь.

Они вступили на движущуюся ленту эскалатора, которая подкатила их к главному входу, в вестибюль, площадью не менее акра, с чудовищно высокими потолками. В зале толпилось много людей, но было тихо: их голоса заглушались звукопоглотителями. Стены были разрисованы довольно-таки смелыми изображениями высотой футов в пятьдесят. Вот это Дворец удовольствий, подумал Мантелл. Наверное, Стархевен когда-то приснился Бену Зурдану, и он постарался воплотить этот дивный сон наяву, мир, о котором можно только мечтать, построив фабрику, способную реализовать самые потаенные и самые смелые желания.

Мантелл зазевался, и его зажали в толпе. Вдруг о почувствовал, как чья-то рука осторожно скользнула в его карман. Он крепко сжал свои пальцы вокруг чужого запястья, второй рукой схватил карманника за горло.

Им оказался маленький, похожий на крысенка человечек, ростом по плечо Мантеллу, с юркими, бегающими глазами, коротко подстриженными черными волосами и кривым вороньим носом. Мантелл сдавил горло крысенка и выдернул его руку из своего кармана. Оглянувшись на Майру, он увидел, что она смеется, будто все это было на редкость забавной шуткой.

— Так вот как тут продают входные билеты? — сказал Мантелл.

Карманник посинел.

— Может, отпустишь, а, парень? Я едва дышу, — прохрипел он чуть слышно.

— Отпусти его, Джонни, — сказала Майра. Он смутился, отметив про себя, что она впервые назвала его просто по имени.

Мантелл решил, что еще успеет придушить этого воришку. Он встряхнул его хорошенько, чтобы помнил, и отпустил ко всем чертям.

Секундой позже он уже стоял под дулом бластера, нацеленным ему в живот.

— Отлично, приятель! Хитростью тебя не возьмешь, придется действовать напролом. Доставай свои монеты, да поживее.

Ошеломленный Мантелл отпрыгнул в сторону. Вокруг суетились сотни людей, и никто не обращал внимания на совершаемый среди белого дня бесстыдный грабеж. Он понял, где находится. Стархевен… Здесь возможно все, что угодно. С неохотой он вытащил из кармана свои деньги.

Все еще улыбаясь, Майра положила свою руку на его ладонь, секунду помешкала и резким движением засунула деньги обратно в карман Джонни.

Другой рукой она вынула маленький карманный бластер.

— Убери оружие, Хул, — велела она. — Он здесь новичок. Только что от Зурдана. Это все, что у него есть.

Бластер опустился. Щуплый карманник понимающе усмехнулся и сказал:

— Я не хотел тебя обидеть, приятель. Пусть это останется между нами, — он кивнул Майре. — Мне приказал это сделать Зурдан. Чтобы научить новенького уму-разуму.

— Я так и подумала, — ответила она. — Обычно ты работаешь не так грубо.

Мантелл хорошо усвоил преподанный урок. Зурдан организовал эту стычку, чтобы показать Стархевен во всей красе и посмотреть на Мантелла в действии. К тому же для карманника было нелишне попрактиковаться на публике, хотя обычно он действовал осторожно и избегал ситуаций, когда он мог быть пойман с поличным.

Наставить оружие на человека — для Стархевена обычная норма поведения. С тобой обходятся точно так же, как ты — с другими. И неважно, с кем имеешь дело: с трусом или храбрецом. На Стархевене выживали только смелые, решительные и ловкие. За счет естественного отбора их процент был здесь куда больше, чем в других мирах Галактики.

«От всего этого легко рехнуться, — подумал Мантелл. — Подобный мир может существовать в равновесии только при одном условии — если у руля находится человек вроде Зурдана».

— Дворец удовольствий, — проговорил он, когда маленький карманник скрылся в толпе. — Что это такое?

— Все, что угодно: любые развлечения, какие только пожелаешь. Можешь выпить, перекусить, посмотреть спектакль, концерт или трехмерку, порезвиться с девочками. На десятом этаже находится игорный зал, а на двенадцатом — танцевальный. Обслуживание — что надо!

— Зачем ты привела меня сюда?

— В основном перекусить, — ответила девушка. — У тебя было тяжелое путешествие и тебе надо расслабиться. Поужинаем, выпьем и можем немного потанцевать, если появится желание.

— А после еды, выпивки и танцев? — спросил Мантелл. — Не слишком ли рано наступит ночь и мы пойдем бай-бай?

— Там будет видно, — сказала она.

Мантелл взглянул на нее испытующе. На миг он пожалел, что не телепат.

Ему захотелось узнать, что таится за этими лучистыми глазами. Хотелось знать, как себя с ней вести и как тесно она связана с Зурданом. Если вообще связана…

Но Мантелл не был телепатом и надеялся, что вино прояснит ситуацию.

Джонни подал ей руку. Она оперлась на нее, весело улыбнулась, и все долгие тоскливые годы бродяжничества на Мульцибере разом вылетели из головы. Там он едва наскребал на еду, клянчил на выпивку, ловил в грязной мутной воде прилива моллюсков, чтобы продавать их раковины одуревшим от безделья туристам.

Теперь он на Стархевене, и в его руке — рука прекрасной девушки.

Впервые за семь лет он снова может держать голову высоко, снова чувствовать себя человеком!

5

Светящийся эскалатор поднял их на высоту в двенадцать футов и доставил в красивый холл, где располагалось множество лифтовых шахт.

Мантелл пропустил девушку вперед и последовал за ней в один из кабинетов.

Она набрала девятый этаж.

— Обеденный зал девятого этажа — один из лучших, — пояснила Майра. — И самый дорогой. Впрочем, увидишь сам.

Они поднялись вверх, миновав семь промежуточных этажей одним головокружительным броском. Лифт остановился. Их встретила слепая металлическая стена, отполированная до зеркального блеска. Майра вытянула руку и прикоснулась к ней украшенным печаткой кольцом. В ней мгновенно образовалась дверь, которая тотчас же откинулась назад.

У входа ждал вежливый робот, напоминавший маленький автомобильчик, с единственным неподвижным широкофокусным глазом посредине плоского лица. Он выкатился вперед, будто приветствуя старых знакомых, и проговорил, обращаясь к девушке:

— Добрый вечер, мисс Батлер. Столик, как обычно?

— Как всегда. Это Джонни Мантелл, он только что с дороги. Мой спутник на сегодняшний вечер.

На миг фоторегистратор робота уставился на Мантелла. Он услышал короткий щелчок и понял, что его уже сфотографировали и занесли в картотеку — на будущее.

— Пройдемте сюда, пожалуйста, — позвал робот.

В зале было восхитительно. Тяжелые красные драпировки из синтетического бархата глушили все звуки. В воздухе витал едва уловимый фруктовый аромат. Из невидимого оркестра доносилась нежная и тихая музыка.

После семи лет шатаний по пляжам Мантелл почувствовал себя не в своей тарелке.

Робот скользнул впереди них, указывая путь к столику, рядом с изумительной грацией плыла Майра, слишком прекрасная, чтобы быть натуральной. При всем том в ней было столько живости, столько пластичности! Этого не мог оценить никакой робот.

Они остановились у бесформенного столика, стоявшего около изогнутой серебристой стены. Через маленькое овальное окошко открывался вид на город — город парков, сине-голубых прудов и возносящихся ввысь небоскребов.

«Здесь, на Стархевене, Бен Зурдан создал удивительную, сказочную планету-сад, — подумал Мантелл. — И посвятил ее преступникам». Мантелл нахмурился, но вовремя вспомнил: ведь он и сам преступник… убийца. И неважно, что он не убивал. С Беном Зурданом не поспоришь. Сейчас он в безопасности и должен быть благодарен за это.

Робот выдвинул кресла для него и его спутницы. Джонни опустился в ковшеобразное сиденье — оно мягко охватило его тело: сидеть в причудливом, суспензионно-пенном кресле было все равно, что плавать в невесомости.

Скрипки на миг смолкли. Мантелл сидел, глядя на Майру, не произнося ни слова. Эти удивительные голубые глаза смотрели на него, но, казалось, мысли ее были так далеко от всего, что ее сейчас окружало. Да, Зурдан не ошибся в своем выборе: стройная, великолепно сложенная, с красиво изогнутыми губами и маленьким правильным носом, с голосом, нежным, хорошо поставленным и чуть-чуть хрипловатым.

— Скажите мне вот что: неужели каждый вновь прибывший на Стархевен удостаивается такого приема? Скрипки, отличная еда и прочее?

— Не каждый.

Мускулы на его скулах дрогнули. Он почувствовал, что его дразнят, а он ничего не может с этим поделать.

— Почему же я оказался среди избранных? Вряд ли Зурдан посылает свою секретаршу отобедать с каждым прибывшим на Стархевен бродягой.

— Конечно нет, — сказала она отрывисто. И, переменив тему, спросила:

— Что ты будешь пить?

Мантелл подумал и заказал двойной кирай, она взяла врафу.

Робот-официант что-то любезно пробормотал, исчез, вернулся с бокалами и, раскланявшись, укатил прочь.

Мантелл осторожно пригубил и посмотрел на Майру:

— Мы слишком много уделяем внимания моей персоне. А вы очаровательны и загадочны, мисс Батлер. Кто вы такая?

Она с улыбкой перегнулась через столик и взяла его руку:

— Не задавай слишком много вопросов, Джонни. На Стархевене это опасно. И главное, не торопись. В свое время ты узнаешь все, что пожелаешь… Может быть.

— Пусть будет так, — сказал он, пожимая плечами.

Во всяком случае, не стоит так настырно совать нос куда не следует.

Мантелл уже не раз убеждался, пассивно бредя по предначертанному пути, что лучше позволять событиям идти своим чередом.

Казалось, эта девушка была в нем заинтересована. Он решил сейчас принять это как должное, а объяснения искать потом.

— А что, Стархевен заметно отличается от Мульцибера? — спросила она, внезапно прерывая его размышления.

— Очень отличается.

— Ты провел там семь лет?

— Ты же знаешь все данные моей психопробы! И, наверное, тебе не нужны мои заверения, — он ощутил неожиданное раздражение. Теплой беседы не получалось, они не находили общего языка.

— Прости, — сказала Майра. — Я не собираюсь бередить старые раны. Бен создал это место для людей вроде тебя, чтобы они могли забыть свое плохое прошлое и начать все сначала. Мульцибер был ничто, Джонни, дурной сон и только.

— Хотелось бы в это верить. Но я провел там семь лет, выпрашивая медяки. Я убил человека. Я не могу, как ты предлагаешь, выбросить это из головы, будто дурной сон, — он проговорил это резко и грубо, и она отпрянула, будто ей залепили пощечину. «Спиртное слишком быстро ударило в голову», — подумал он.

— Давай оставим это! — сказала она с ноткой участия и подняла свой бокал. — За Бена Зурдана и за мир, который он создал, за Стархевен!

— За Стархевен, — отозвался Мантелл.

Они выпили, осушив бокалы до дна, и заказали еще. Голова Мантелла шла кругом, но это было приятное головокружение. Где-то за третьим бокалом Майра заказала еду, и чуть позже прикатили два робота, нагруженные подносами. Они расшаркались и начали расставлять блюда: фазаны с гарниром из трюфелей, белое и красное вино, венгиланские крабы, выложенные на панцири, точно на тарелки. Мантелл ошарашенно уставился на яства.

— В чем дело, Джонни? — спросила она.

— Этот ужин обойдется в пятьдесят кредитов пятьдесят чипов. Сейчас он мне не по карману.

— Успокойся, Джонни, — улыбнулась она. — Бен угощает. Не думай о деньгах.

Он не ел ничего лучше в своей жизни — особенно с 11 августа 2793 года, дня, который запомнился ему на всю жизнь. В этот день земная корпорация «Клингсановые защитные экраны» решила, что запросто может обойтись без его нововведений.

Мантелл вспомнил, невольно содрогнувшись, как отчитывался о работе, исписав три листа, а через два часа обнаружил на своем столе розовую карточку увольнения. Зло фыркнув, он кинулся на административный этаж к самому старику Клингсану. Он ворвался в кабинет главы компании, и потребовал объяснений.

Клингсан объяснил. Тогда Мантелл высказал ему все, что накипело у него на душе, и пока говорил, его имя медленно и неотвратимо проступало в черном списке — теперь ни в одном мире Галактики ему больше не найти приличной работы.

Друзья нашли ему грошовое дельце на Мульцибере, вдали от Земли. Он угробил последние девяносто кредитов, чтобы добраться до этой планеты и услышать о своей скандальной репутации, которая тащилась за ним повсюду.

Он стал нежеланным даже на далеком Мульцибере.

А набрать денег на обратную дорогу он уже был не в состоянии. И даже за семь долгих лет он не смог собрать суммы, необходимой для переезда из этого ленивого, сонного мира вечных субтропиков.

— Опять о чем-то задумался, Джонни, — прервала его мысли Майра. — Я же просила не думать больше о Мульцибере. Постарайся забыть его.

— Я и не думаю больше, — солгал он. — Я прикинул… что не плохо было бы удрать отсюда, вообще не уплатив по счету. По-моему, хозяева ресторана не станут поднимать шума и взывать к закону. Здесь ведь нет законов.

— Вполне возможно. Но ты тоже не станешь взывать к закону, если они тебя поймают и сделают из тебя бифштекс. А если ты захочешь прийти сюда снова — они попросту захлопнут перед твоим носом дверь, или подсыплют в еду какого-нибудь медленно действующего яда.

На секунду-другую он задумался. И тут его осенило:

— Знаешь что? Я могу побиться об заклад, что в этом царстве вседозволенности законы действуют куда лучше, чем там, где они основаны на сложной системе высокоморальных правил и архаичных обычаев. Здесь законы преступности сводят друг друга на нет.

Она кивнула:

— Это самая великая идея Бена. Если взять группу людей, не отягощенных принципами морали, и заставить жить по определенному образцу, их совокупные преступные наклонности превратятся в упорядоченный и практичный способ соблюдения закона. Но это происходит только тогда, когда начинаешь запускать добропорядочных людей в систему, разваливающуюся на части.

Мантелл нахмурился. Он чувствовал, что где-то в ее рассуждениях есть противоречие, но в данный момент он не собирался ломать над этим голову.

— Знаешь, кажется, мне здесь понравится, — сказал он с улыбкой.

6

Джонни и Майра еще трижды начинали разговор, полный намеков и недомолвок, но каждый раз он быстро обрывался, и они окончили ужин в полном молчании. Глядя мимо оркестровых декораций, где пели скрипки (не настоящие скрипки, как догадывался он, а хорошо подобранный электромузыкальный синтезатор, скрытый где-то в этом огромном здании), Мантелл думал: «Какая потрясающая женщина». Он постарался представить хоть и безуспешно — что же такое она совершила, что оказалась здесь, на Стархевене, скрываясь от сетей галактической полиции. Майра казалась такой чистой, такой невинной! Конечно, она не ангел, но тем не менее у него создавалось впечатление, что ею руководят только высокие мотивы. Себя Мантелл тоже не считал законченным негодяем. Он считал, что является жертвой обстоятельств: жизнь могла сложиться совсем по-другому, если бы он не попал на Мульцибер, а остался квалифицированным техником-вооруженцем на старой Земле.

«В конце концов, я опять стал техником-вооруженцем, — подумал Мантелл. — Только не на Земле, а здесь, на Стархевене, где никто не пристает с дешевой моралью».

И где была Майра.

Просто удивительно, что он сидит и просто глядит на нее, не делая никаких попыток к сближению.

Она была девушкой Зурдана — это служило главной помехой. На такой планете ни один человек не позарится на возлюбленную тирана, если дорожит своей жизнью. Но, возможно, Зурдан уже ею пресытился… — «Кого ты хочешь обмануть? — спросил он самого себя. — Кому может надоесть такая девушка?» В мрачном настроении Мантелл решил, что должен отказаться от Майры Батлер, иначе его будут ждать крупные неприятности.

Появились роботы-уборщики, унесли остатки еды и недопитую бутылку.

«Никогда бы не подумал, что смогу оставить полбутылки вина», — усмехнулся про себя Мантелл.

Он откинулся назад:

— Куда теперь?

Майра улыбнулась:

— Ты танцуешь?

— Давно не практиковался.

— Неважно, пошли! Танцзал тремя этажами выше.

Мантелл не чувствовал особого желания танцевать. Но она настаивала:

— Мне нравится танцевать, Джонни. А Бен со мной не танцует. Он ненавидит танцы.

Мантелл, сдаваясь, пожал плечами:

— Я вам очень обязан, леди. Так что, если хотите танцевать, пожалуйста.

Рука об руку они прошествовали из обеденного зала в кабину лифта и поднялись в танцзал. Даже здесь, на двенадцатом этаже, у Мантелла осталось такое впечатление, что весь Дворец удовольствий — над ними.

Танцзал представлял собой огромное, причудливо украшенное сводчатое помещение. Музыка билась в сотне скрытых динамиков. Пылающие пятна трепещущего света, красного, синего и светло-фиолетового, сказочно вспыхивали в воздухе. Это была изумительная картина, будто сошедшая со страниц красочной, богато иллюстрированной книги.

— Для человека, не любящего танцы, Зурдан построил просто великолепный дансинг, — заметил Мантелл.

— Это одно из правил Бена — удовлетворять желания других людей.

Поэтому у него столько приверженцев.

— Бен — хитрый мужик, — сказал Мантелл.

— Даже чересчур хитрый, — согласилась Майра.

Они вступили на танцплощадку. Майра скользнула ему в объятия, и они закружились.

Много лет миновало с тех пор, как Мантелл танцевал последний раз. На Мульцибере он не мог даже и подумать о подобном развлечении. Там его занимала только одна мысль — выжить. А на Земле он был полностью занят куда менее легкомысленным делом. Но здесь, на этой удивительной планете, Мантелл мог с удовольствием восполнить упущенное за все прошлые годы.

Под темным мерцающим люцифугиновым пластиком танцплощадки был установлен антигравитационный экран. Поле отрегулировано на низкую модуляцию, не настолько сильную, чтобы поднять танцующих к потолку, но достаточно мощную, чтобы компенсировать их вес где-то на тридцать-сорок процентов, как прикинул Мантелл. Пары не танцевали, а парили — они совсем не чувствовали своих ног.

Мантелл кружил Майру, словно пушинку. Да и сам он почти не ощущал собственного веса. Никогда прежде Мантелл не танцевал с таким удовольствием, как сейчас. Вокруг них вихрились искрящие разноцветные огни. Музыка играла страстно и волнующе.

«Все дело в антигравитационном поле, — подумал Джонни, — а еще — в Майре, легкой и воздушной».

Однако Мантеллу не давала покоя мысль, что все танцующие рядом с ним — преступники, еще недавно скрывавшиеся от полиции. Сейчас они развлекались, как развлекаются обычные люди, живущие по обычным законам.

Да, эти мужчины и женщины неплохо проводили время — без всяких законов.

Мантелл с Майрой танцевали час, возможно, два. Время бежало незаметно. Мантелл держался стойко. Когда музыка умолкла, а они в сотый раз сошли с площадки, чтобы немного передохнуть, Майра спросила:

— Ну как?

— Тяжеловато, — улыбнулся Мантелл.

— Тогда давай лучше пойдем, Джонни. Уже поздно.

Он взглянул на часы: скоро полночь… Только теперь Джонни почувствовал, как устал. Чего только не было за этот день: бегство от космического патруля, пытка психопробой, а под конец — несколько часов с Майрой. Полный джентльменский набор.

— Куда мы отправимся теперь? Игровой зал? Бар?

Она покачала головой:

— Пойдем домой. Мне пора спать.

Зазвучала веселая музыка, и любители быстрой пляски устремились на танцплощадку. Мантелл стал пробираться через резвящуюся толпу, крепко держа Майру за руку. Путь к лифтам был без особых приключений, они спустились и вышли из Дворца удовольствий на залитую огнями площадь.

Будто из-под земли вырос тот самый каплееобразный автомобиль, который привез их сюда. Они сели.

— Отвезите нас ко мне, — сказала Майра шоферу.

Машина остановились напротив жилого здания. Майра вышла, Мантелл последовал за ней. При их появлении двери здания распахнулись. Джонни проводил девушку до лифта, потом до дверей квартиры.

Она приложила палец к дверной панели, и дверь начала медленно открываться.

— Я не могу пригласить тебя к себе, Джонни. Уже поздно… и вообще… я не могу. Ты все понимаешь, правда?

Он улыбнулся:

— О'кей. Это был чудесный вечер. Я не стану больше искушать судьбу.

Спокойной ночи, Майра. И спасибо за все.

— Мы еще увидимся, Джонни. Не волнуйся.

Мантелл нахмурился и напомнил о запретной теме:

— А Бен…

— Не всегда же Бен будет с нами, — прошептала она со странной интонацией. — Многое зависит от тебя. Мы рассчитываем на тебя больше, чем ты себе представляешь.

— Что? Вы…

— Я же предупреждала тебя, не стоит задавать сразу слишком много вопросов, — оборвала Майра. — Всему свое время. Спокойной ночи, Джонни.

— Спокойной ночи, — ответил он в недоумении.

Девушка очаровательно улыбнулась, и вдруг он обнаружил, что стоит в одиночестве и смотрит на закрытую дверь, но ему было хорошо и спокойно.

Мантелл выбрался наружу — внизу поджидала машина. Было за полночь, и небо усыпали маленькие мерцающие звездочки. Зурдан не поскупился на средства, стараясь придать своей планете чарующую естественность земного мира. Он влез в машину. Водитель походил на человека, но, судя по чересчур прямой посадке головы и неразговорчивости, мог вполне оказаться и роботом.

— Неподражаемая женщина, а? — сказал ему Мантелл. — Мисс Батлер, я имею в виду.

— Да, сэр.

Мантелл улыбнулся. Чего-чего, а болтуном водителя не назовешь.

— Отвези меня домой, в «Номер Тринадцать», — приказал он.

— Хорошо, сэр.

Мантелл расслабленно наблюдал, как по обе стороны машины пролетали небоскребы. Теперь он почувствовал, что безумно устал и хочет только одного — добраться до постели. Он не просто устал — вымотался до предела.

Это был фантастический день.

7

На второй день пребывания на Стархевене Мантелл видел, как погиб человек. Да, первое впечатление от планеты-рая обмануло его. Стархевен не был милым и приятным миром или счастливой Утопией. Здесь царствовали смерть, зло и насилие.

Вчера он лег поздно и сразу заснул. В одиннадцать утра громко зазвонил комнатный видеофон, прервав его сон, полный кошмаров: бесконечная погоня, космические патрульные, древние, что-то невнятно бормочущие ученые, проводящие психопробы…

Он рывком вскочил на ноги, пересек комнату и включил фон, стирая с лица остатки сна. Бесформенное цветовое пятно, появившееся на видеоэкране, медленно приобретало хорошо знакомые черты.

Мантелл увидел лицо Бена Зурдана.

Даже на экране площадью не больше квадратного фута это напряженное лицо говорило о нечеловеческой силе своего хозяина. Он устрашающе улыбнулся и сказал:

— Надеюсь, я не разбудил тебя, Мантелл? Ты, наверное, не выспался.

Мантелл выдавил из себя натужный смешок:

— По-моему, переспал. Видимо, сказывается дурная привычка.

— Ну, как тебе понравился Дворец удовольствий? — спросил Зурдан.

И прежде чем заспанный Мантелл успел ответить, последовал новый вопрос:

— А как Майра?

Мантелл с трудом заставил себя говорить непринужденно:

— Довольно занимательное местечко, мистер Зурдан. Я никогда не видел ничего подобного. И мисс Батлер была очень любезна.

— Рад слышать, — спокойно ответил Зурдан. Возникла неловкая пауза.

Мантелл заерзал перед экраном, ощущая психологическое давление этого человека. Через некоторое время Зурдан произнес:

— Мантелл, я должен благодарить судьбу за встречу с тобой. В тебе есть характер, а мне нравятся люди с характером.

Мантелл не сразу понял, куда клонит хозяин Стархевена. Стараясь скрыть смущение, он очень серьезно сказал:

— Благодарю вас, мистер Зурдан!

— Называй меня просто Беном, — острые глаза сверлили Мантелла, пока тот не покраснел. — Я верю тебе, Мантелл. А если хочешь знать, я доверяю на Стархевене очень немногим людям. Ты мне симпатичен, Мантелл. Мне хочется, чтобы ты оказал мне небольшую услугу.

— Разумеется, Бен, если смогу. Но что ты имеешь в виду?

— Хочу, чтобы ты держал глаза открытыми. Сегодня ты снова проведешь день в компании мисс Батлер. Внимательно слушай и запоминай все, что она тебе скажет, Мантелл. И если узнаешь что-то, заслуживающее мое внимание, не стесняйся — сразу свяжись со мной.

Мантелл нахмурился:

— Я не совсем уверен, что до конца понимаю, о чем ты говоришь, но, кажется, в общих чертах представляю.

— Ну вот и отлично. Держись меня, Мантелл. Жизнь на Стархевене может быть очень и очень приятной, если тебе покровительствует Бен Зурдан.

Зурдан состроил гримасу, которая, видимо, должна была символизировать дружескую улыбку, и отключился. Мантелл уставился на светящийся лик слепого экрана, пытаясь осмыслить услышанное.

Просьба Зурдана явно имела отношение к загадочным словам Майры, брошенным перед вчерашним расставанием. Очевидно, Бен Зурдан чего-то боится, скорее всего, тайного заговора. И он предложил Мантеллу быть его глазами и ушами. Возможно — тут у Мантелла перехватило дыхание — Зурдан подозревает, что Майру втянули в заговор против него. И шеф свел Мантелла с девушкой, чтобы получить нужную информацию.

Джонни покачал головой. Вокруг него плетется паутина. «Не слишком ли скоро, — подумал он. — Выходит, я явился сюда, чтобы служить игрушкой в руках политических сил и оказаться впутанным в дворцовые интриги. Я же хотел только одного — убежища, места, где мог бы восстановить свою истерзанную личность, человеческое достоинство и забыть годы, прожитые на Мульцибере».

Джонни наскоро проглотил завтрак, не переставая тревожиться. Он ввязался в игру, где мог поплатиться головой. Наконец, взяв себя в руки, он набрал номер Майры. Она появилась на экране, бодрая, с безмятежной улыбкой. Несколько минут они болтали о пустяках, прежде чем Джонни предложил встретиться и позавтракать во Дворце удовольствий.

— Встретимся через девяносто минут, — сказала она. — На девятом этаже перед обеденным залом.

— Договорились.

Он отключился и принялся одеваться, потом убил добрую четверть часа, взволнованно расхаживая по комнате. Затем Мантелл сбежал по ступенькам и нашел такси, которое доставило его во Дворец удовольствий.

Майра пришла на свидание с ним вовремя, минута в минуту, и они вновь заняли столик у окна, опекаемые услужливым официантом. На завтрак подали хлорелловый бифштекс с жареным диаманским картофелем и золотое ливресайское пиво. Столиком им служил кристаллический сосуд, в котором гордо и безмятежно плавала рогатая рыба. Мантелл и девушка говорили очень мало. Над обоими, казалось, нависла мрачная туча.

Наконец, Майра спросила:

— Сегодня утром тебе звонил Бен?

Мантелл кивнул и ответил:

— Хозяин, по-видимому, хочет привязать меня к себе, должно быть, его что-то привлекло в данных моей психопробы.

Она выпила весь бокал:

— Результаты психопробы восхищают каждого, кто с ними познакомился, Джонни. Одного мы не можем понять, с какой стати ты околачивался так долго на Мульцибере.

— Я же говорил тебе — стечение обстоятельств.

— Согласно психопробе, ты из породы людей, которые заставляют работать на себя любые обстоятельства. И отлично умеют выходить из любой передряги.

— Видно, у доктора Хармона старческий маразм, — возразил Мантелл. — Обычно обстоятельства работают не на меня, а против меня.

— Ты заблуждаешься. По данным характеристики, в тебе скрыта изрядная доля непреодолимого упорства. Прочтя отчет о твоей психопробе, Бен сказал:

«Этот парень не промах, — надо его приручить».

— Получается, во мне скрыты великие возможности, о которых я и не подозревал, — Мантелл был удивлен. Он вспомнил грязного небритого бродягу, слонявшегося по горячим пескам Мульцибера, заискивающе клянчившего у веселых симпатичных туристов стаканчик виски. Где же скрывалось приписываемое ему упорство все эти долгие годы?

На несколько мгновений наступила тишина. Мантелла одолевали сомнения.

Затем он сказал:

— Вчера вечером, перед тем как попрощаться со мной, ты сделала странный намек…

Она заметно побледнела.

— Это была просто шутка, — ответила девушка. — Или надежда…

Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе обо всем…

— Я не стану ввязываться в это. Свергать вождя, каким бы он ни был, последнее дело. Но я не буду тебя отговаривать. Думаю, отговорить тебя невозможно.

— Милый мальчик, — сказала она, вертя в руках пустой бокал. — Я хочу попробовать еще какого-нибудь пива. А затем мы устроим пятичасовое турне по другим залам Дворца удовольствий.

Они выпили еще по бокальчику и вышли. Майра позаботилась о чеке сама, и учтивый метрдотель понимающе кивнул.

Они зашли в кабину лифта и поехали на десятый этаж. Там они оказались в зале, отделанном черным ониксом и светлым агатом. Их голоса тонули в шумной какофонии звуков.

— На этом этаже восемь казино, — сказала Майра. — Все работают круглосуточно.

Она свернула в узкий проход, Мантелл последовал за ней. Коридор заканчивался комнатой размером с ту танцплощадку, на которой они были прошлой ночью.

Его ослепили мириады крошечных светящихся разноцветных огней, летающих в воздухе, словно снежинки. Шум, веселье обрушились на него.

Вокруг — богато разодетые стархевенцы.

— Большинство собравшихся — профессиональные игроки, — прошептала Майра. — Некоторые из них практически живут здесь, играя почти круглые сутки. Последний месяц Марку Чантеллу везло в рулетку, и он играл восемь дней без перерыва. Под конец Марк остался с двумя компаньонами, скормившими ему бушель таблеток луробрина, чтобы он держался на ногах.

Марк остановился, когда выиграл одиннадцать миллионов чипов.

Мантелл уважительно присвистнул:

— Бьюсь об заклад, что хозяину дворца он пришелся не по нутру!

— Хозяин дворца — Бен Зурдан, — сказала Майра. — А он не станет размениваться на мелочи. В конце игры он сам приезжал сюда поаплодировать Чантеллу. Таков уж Бен!

Мантелл с интересом оглядел переполненный зал. Вокруг стояли самые разнообразные игровые автоматы и механизмы, окруженные толпами игроков и болельщиков. Некоторые столики обслуживались роботами, другие привлекательными молодыми женщинами с мелодичными, завораживающими голосами и прекрасными манерами. В дальнем конце огромного казино Мантелл увидел ряд карточных столиков: там поджидали желающих учтивые распорядители, готовые предложить клиентам любую игру на выбор.

— Во что сыграем? — спросила Майра.

Мантеллу было безразлично.

— У меня голова кругом.

— Рулетка, ротовил? Или попытаем счастья в лучевые кости?

— Начнем отсюда, — сказал он, указывая на зеленую бязевую поверхность ближайшего игрового столика.

Здесь было не особенно людно. Четыре-пять щегольски одетых игроков собрались вокруг, изучая тщательно продуманную систему ямок и ловушек, сдерживающих свободно падающие кости и обеспечивающих выпадение выигрыша.

Руководивший игрой робот ждал, на его металлическом лице застыла механическая улыбка, сложная электроника вычисляла ставки, которые менялись каждую минуту.

Мантелл сосредоточенно нахмурился, наблюдая за доской. Потом он вытащил из бумажника десятичиповый банкнот и хотел было положить на стол, но Майра внезапно задержала его руку.

— Подожди ставить, — быстро проговорила она. — Сейчас что-то будет.

Мантелл обернулся. Он заметил, что в огромной комнате как-то сразу стало тихо. Все настороженно уставились на только что вошедшего человека.

Прибывший был довольно высок — не ниже шести футов восьми дюймов. Левую щеку пересекал рваный мертвенно-голубой шрам, резко выделявшийся на бесцветной коже. Худое тело облегали черно-белые, сверкающие блестками арлекинские рейтузы и серо-золотая рубаха. Сбоку, над левым бедром, зловеще мерцал прицепленный бластер. Он спокойно стоял у входа — и все смотрели на него.

— Кто это? — спросил Мантелл.

— Лерой Марчин. Он покинул Стархевен месяц назад. Ему не следовало бы возвращаться, это безумие! Оставайся здесь, я сейчас…

Она прошла через зал, и Мантелл последовал за ней. Крупье затянул, наконец, свою монотонную песню, прервав напряженное молчание. Майра, казалось, совсем забыла о Мантелле, занявшись неожиданным пришельцем.

Подойдя поближе к этой парочке, Мантелл услышал их разговор.

— Привет, Майра, — голос Марчина звучал глухо и без всякого выражения.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Майра. — Если узнает Бен…

— Бен уже знает: десять минут назад роботы доложили ему по радио, что я здесь.

— Тогда сматывайся отсюда!

— Нет, — ответил Марчин. — Я надеюсь, Бен двинет сюда собственной персоной. В таком случае у меня будет шанс выстрелить первым.

— Лерой! — она возвысила голос до крика. — Ты не посмеешь!..

— Уйди отсюда! — грубо оборвал ее Марчин. — Я не хочу, чтобы ты была здесь, когда начнется пальба.

Он выглядел чудовищно усталым, лицо было бледным, без какой-нибудь тени страха. С показной небрежностью он прошествовал мимо Мантелла и Майры, пересек зал, подошел к рулетке и, когда крупье предложил сделать ставку, положил сточиповый банкнот.

Мантелл обернулся к Майре и спросил:

— Что все это значит? Кто этот человек?

Она нервничала.

— Он уже однажды пытался убить Бена. Когда-то, много лет назад, они вместе с Беном строили Стархевен, но потом Марчин откололся. Бену пришлось одному тянуть все предприятие.

Дело начинало проясняться.

— Зачем он явился сюда? — спросил Мантелл.

— Лерой долго скрывался. Видно, Бен его выследил, и он решил сразиться с ним здесь, в казино, один на один. Что-то будет…

Вновь наступила тишина, на этот раз еще более глубокая.

В зал въехал робот — приземистый, прямоугольный, около восьми футов в высоту, он тихо двигался на гусеничном ходу. Марчин повернулся к роботу.

Люди, стоявшие в десяти-двадцати футах от него, молча расступились.

Мантелл заметил, что Майру бьет дрожь.

— Привет, Лерой, — сказал робот голосом Бена Зурдана. Видно, автомат работал на дистанционном управлении.

Глаза Марчина гневно сверкнули.

— Какого черта, Зурдан! Почему ты не явился сам? Зачем ты послал робота выполнять эту грязную работу?

— Слишком велика честь для тебя, Лерой! — последовал холодный ответ.

— Так лучше: не будет сомнений в исходе.

Марчин вытащил бластер. В тот же миг огни во всем здании потускнели из-за внезапного падения напряжения, а вокруг робота возникло мерцающее сияние.

— Силовой экран, — пробормотала Майра. — У Марчина исчез последний шанс.

Мантелл знал: роботы могут спрятаться за силовым экраном, а люди нет.

Человеку нужен воздух, чтобы дышать, а силовой экран блокирует все: и свет, и воздух, и радиацию. Оснастить робота защитным экраном — стоит чудовищно дорого, однако, как видно, не для Бена.

Палец Марчина нажал на курок. Вспышка пламени пересекла пространство, окатив робота потоком огня. Но огонь был мгновенно погашен силовым экраном.

Невредимое металлическое существо безучастно ждало. Целую минуту Марчин вел бессмысленный огонь по барьеру, закрывающему терпеливого грузного робота. Убедившись, что все напрасно, Марчин грубо выругался и, размахнувшись, швырнул бластер через всю комнату в невозмутимого стального посланца.

Оружие со звоном отскочило от него. Робот рассмеялся. Так смеялся только Бен Зурдан.

Марчин взвыл от ярости, чертыхнулся и сорвался с места. В первое мгновение все подумали, что он собирается бежать, но у Марчина были другие намерения: он в безумном самоубийственном порыве бросился прямо на робота.

Лерой пробежал футов десять, не больше, когда робот поднял гигантскую, чудовищную руку и выстрелил энергетической молнией из скрытых в пальцах разрядников. Молния ударила Марчина в грудь, сбила с ног и отшвырнула обратно, к тому месту, где он стоял прежде. Он зашатался, схватился за горло и повалился на вращающийся игровой столик. Потом упал на пол и больше не поднялся.

Исполнив задуманное, робот повернулся и исчез, не проронив ни слова.

Откуда-то из-под потолка полилась легкая музыка, и напряжение спало. Вновь защебетали крупье, до Мантелла донесся звон бряцающих монет. Все в комнате будто сговорились делать вид, что ничего не произошло.

Откуда-то появились двое служителей и уволокли сморщенный обугленный труп. Мантелл наблюдал за ними, пока Майра не сжала ему руку и не потянула к столику, где шла игра в лучевые кости.

Он почувствовал, как где-то внутри у него застыл комочек страха.

Сегодня он еще раз воочию увидел, как Бен Зурдан управляет Стархевеном.

Вряд ли стоило вставать у него на пути.

8

Пережитое отбило у Мантелла всякую охоту начинать игру.

Майра же, напротив, выглядела спокойной, только лицо чуть-чуть побледнело. Это настораживало: когда-то, судя по всему, она близко знала Марчина, а теперь ее так мало расстроила его судьба. И только потом он понял причину: она привыкла к феномену убийства. Смерть — насильственная смерть — была на Стархевене заурядным событием.

Они играли около часа. Мысли Мантелла были далеко, он почти не следил за тем, что делали руки, и за короткий срок умудрился спустить половину и без того тощего кошелька. К счастью, Майра времени даром не теряла и почти все отыграла. Он подождал, пока Майра соберет выигрыш. Когда же она направилась через зал к магнерулетке, он взял ее под руку и сказал:

— На сегодня хватит! Пойдем отсюда.

— Куда?

— Куда-нибудь. Мне необходимо выпить.

Девушка понимающе улыбнулась. Они вместе пробились через толпу, которая теперь стала шумной, заразившись каким-то отчаянным весельем, и прошли к выходу. Когда они выходили из казино, в двери ввалило много людей, привлеченных, по-видимому, слухами о недавнем инциденте. Мантелл с Майрой прокладывали себе путь из казино, словно рыбы, борющиеся с течением в быстром горном ручье.

— Азартные игры — главная индустрия на Стархевене, — сказала Майра, когда они добрались до кабины лифта, вытирая со лба капли пота. — Рабочий день профессионалов начинается около полудня. Они делают перерыв в четыре-пять часов дня, а потом играют всю ночь напролет.

Мантелл не отвечал. Сейчас его мало занимали подобные темы. Он думал о высоком, бледном человеке по имени Лерой Марчин, которого прикончили прямо на глазах пятисот человек и смерть которого не вызвала ничего, кроме одного-двух равнодушно-сдержанных замечаний.

Они поехали вверх, куда-то на средние этажи, и Майра повела его в бар. Это было полутемное помещение, наполненное табачным дымом и алкогольными парами, освещенное лишь слабыми неоновыми трубками.

Мантелл нашел пустующий столик поближе к задней стене, инкрустированной скорее всего подлинными драгоценными камнями. Появился обслуживающий робот, и она выбрали себе напитки.

Мантелл заказал чистой пшеничной водки, решив на этот раз не смешивать. Он опрокинул рюмку и налил себе другую. Майра потягивала прозрачное голубое вино из хрустального бокала. Осмотревшись, Джонни заметил трехмерное видео, стоявшее в углу, позади бара. На его экране проступило худое, измученное лицо Лероя Марчина в ярких неестественных красках.

— Взгляни вон туда! — сказал он Майре.

Она обернулась. На экране появился робот, массивная темная громада, остановившаяся напротив Марчина. Неожиданно во всю ширину экрана показалось худое лицо Мантелла, недоуменно взирающее на происходящее.

Рядом стояла Майра. Когда началась стрельба, она крепко вцепилась в его руку. Джонни этого не помнил, хотя, скорее всего, так оно и было. Он слишком увлекся дуэлью, чтобы обратить на это внимание.

Вкрадчивый голос компьютера проговорил:

— Вы видите на экране, как около часа тридцати дня Лерой Марчин заявился в Хрустальное Казино. Марчин возвратился на Стархевен после самоизгнания, в которое он отправился в результате неудавшегося покушения на жизнь Бена Зурдана в прошлом году. В казино он пришел один.

Затем динамики передали короткую перебранку между Марчином и роботом, который говорил голосом Зурдана. А экран показывал сцены трагедии: перестрелку, смерть Марчина и вынос тела.

— Главный Комиссар Бриан Варнли собственноручно заверил свидетельство о смерти Марчина, наступившей в результате самоубийства, — невнятно бубнил комментатор. — Среди других новостей на Стархевене пришло сообщение о том, что…

Мантелл был угнетен.

— Вот и все, — сказал он мрачно. — Простое самоубийство. И никому нет до этого дела. Никого, черт побери, не волнует, что сегодня днем человека открыто пристрелили на глазах у сотен людей.

Майра с беспокойством посмотрела на него:

— У нас на Стархевене это обычная вещь. Таков наш образ жизни, и мы не задаем лишних вопросов. Если чувствуешь, что тебе не вынести законов Бена, лучше уноси со Стархевена ноги, да побыстрее, иначе тебя здесь прикончат.

Он провел языком по пересохшим губам. Ему хотелось ей возразить. Но что-то странное случилось с ним, какой-то необъяснимый темный страх поднялся из тайных глубин мозга и проник в сознание. Джонни крепко ухватился за стол обеими руками. Он невольно содрогнулся, ощутив внезапный прилив боли.

Майра встревоженно закричала:

— Джонни! Что случилось? Тебе плохо?

Через несколько секунд боль спала, и он смог произнести:

— Ничего страшного! Ничего…

И все же его охватил страх. Боль снова усилилась. Перед ним в одном безумном вихре промчались последние семь лет — с того дня, когда он порвал с корпорацией старика Клингсана, до того момента, когда он, преследуемый за убийство, бежал на украденном корабле с тихих пляжей Мульцибера.

Воспоминания взлетели, замерли монолитной колонной — и вдруг колонна закачалась и рухнула, рассыпавшись на миллион осколков. Вокруг вращался Стархевен.

Его пальцы до боли вцепились в холодную крышку стола, чтобы не упасть. Мантелл слабо чувствовал, как Майра гладит его онемевшие руки.

Что-то говорит, стараясь помочь, ободрить. А он задыхался.

Через несколько секунд все прошло. Мантелл откинулся назад, измученный, обливающийся холодным потом, с мертвенно-бледным лицом и потухшими глазами.

— Что случилось, Джонни?

Он покачал головой и сухо проговорил:

— Я не знаю. Наверное, психопроба дает о себе знать. Хармон говорил, что немного просчитался с калибровкой. Мог появиться побочный эффект. На какой-то миг, Майра, на один миг мне показалось, что я был кем-то другим!

— Кем-то другим?

Мантелл пожал плечами.

— Наверное, перепил, — ухмыльнулся он. — Или недопил. Лучше я приму еще стаканчик.

Он заказал рюмку и выпил ее залпом. Крепкий напиток привел его в чувство. В нервном возбуждении он собирал и складывал фрагменты личности, которые рассыпались на миг в его сознании. Он обретал прежнюю уверенность в себе. Теперь он вновь был Джонни Мантеллом, бывшим бродягой на Мульцибере, в пятом секторе Галактики, а теперь нашедшим кров на Стархевене, прибежище всех преступников Млечного Пути. Странный короткий приступ был почти забыт.

— Я чувствую себя значительно лучше, — сказал он Майре. — Пойдем, подышим свежим воздухом.

9

Остаток недели, предоставленной Мантеллу, чтобы осмотреться, прошел довольно сносно. Он хорошо усвоил нравы Стархевена, и хотя восхищаться всеми аспектами здешней жизни он не мог, нельзя было также не признать, что творение Зурдана можно сравнить только с чудом.

Мантелл виделся с Майрой, хотя и не так часто, как хотелось. Они держались отчужденно. Мантелл чувствовал, что некая невидимая, но осязаемая завеса отгородила их друг от друга. Она что-то не договаривала, поскольку не должна была говорить, а он что-то не рассказывал, поскольку сам не знал, что нужно рассказывать.

Необъяснимый приступ, который случился с ним во Дворце удовольствий, повторился. Он покрывался холодным потом, появлялось внезапное головокружение, внезапно его охватывало чувство полного одиночества, ему казалось, что он — кто-то другой и что он никогда не бродяжничал на Мульцибере.

В первый раз боль накатила в речном катере, стремительном пассажирском суденышке, на котором они плыли вверх по реке к северным плантациям Стархевена. В этих местах Зурдан сотворил обширные сельскохозяйственные угодья, и Мантелл с Майрой отправились туда на прогулку. Правда, приступ быстро прошел, хотя и выбил Мантелла на несколько часов из колеи.

Следующий приступ случился двумя днями позже, в три часа ночи. Боль разбудила его. Он сел на кровать, сотрясаемый конвульсиями. Когда кризис миновал, Джонни в изнеможении повалился на подушки. Затем неосознанно кинулся к видеофону и набрал номер Майры, надеясь, что она не рассердится на ночной звонок.

Ее не было дома.

Видеофон в квартире Майры прозвонил восемь, десять, девять, двенадцать раз, затем автомонитор включил его, и гладкое металлическое лицо ответило Мантеллу:

— Мисс Батлер нет дома. Что ей передать? Мисс Батлер не дома. Что ей передать? Мисс Батлер…

С минуту Мантелл слушал металлическую песню, будто погружаясь в гипнотический транс. Затем собрался с духом и произнес:

— Спасибо! Мне нечего сказать мисс Батлер.

Он оборвал связь и вернулся в постель. Но так и не смог уснуть до утра, ворочаясь с боку на бок. Джонни не сомневался, что существует только одно место, где Майра могла быть в такой поздний час.

Она была у Бена Зурдана.

Мантелл переживал эту мысль в своем мозгу пять часов кряду. Он понимал, что выглядит совершеннейшим дураком, что не вправе претендовать на Майру Батлер, что она, как все и вся на этой планете, принадлежит Бену Зурдану. Творец волен поступать так, как ему заблагорассудится, а люди вроде Джонни Мантелла должны довольствоваться пожертвованиями Великого Бена. Но, представляя Майру в объятиях этого громилы, он приходил в неописуемую ярость.

В восемь утра Мантелл поднялся и посмотрел на свое отражение в зеркале ванной. На него глядел лик привидения, изможденный и бескровный.

Он нашел пачку тонизирующих таблеток и разом проглотил три штуки. Три таблетки заменяли восемь часов глубокого сна.

Взвинченный Мантелл в одиночку отправился во Дворец удовольствий, чтобы скинуть напряжение, накопившееся в его нервной системе.

За неделю он нагулялся вдоволь. Для Мантелла это было не впервой.

Годы бродяжничества научили его убивать время весело и с пользой. Наконец, на седьмой день его пребывания на Стархевене в «Номер Тринадцать» позвонил Бен Зурдан. Мантелл включил видеофон и увидел властное лицо хозяина планеты. Зурдан так подался вперед, что, казалось, вот-вот вывалится из стереоэкрана.

— Пришло время взяться за работу, Джонни. У тебя была целая неделя отдыха. Этого вполне достаточно, — сказал Бен.

— Я готов начать в любую минуту, когда прикажете, — ответил Мантелл.

— Последний раз я ходил на работу более семи лет назад. Вполне достаточный отпуск для любого человека.

— Отлично! Оставайся дома, я заберу тебя сам, — в голосе Зурдана прозвучала непривычно теплая нотка.

Десять минут спустя Зурдан заехал за ним на аэрокаре, и они отправились на север, в удаленный район Стархевена. Мантелл уже знал от Майры, что хотя металлическая оболочка установлена вокруг всей планеты, заселена была только часть одного обширного континента. По существу, Стархевен представлял собой один гигантский город, укрывший около двадцати миллионов человек. После каждого всплеска иммиграции застраивался очередной участок подготовленной земли. За границами города — к югу и западу — лежали фермерские угодья, а дальше протянулись бесплодные и пустынные земли, до которых у Зурдана еще не дошли руки.

Аэрокар легко скользнул на посадку и приземлился на площадку, расположенную на крыше прямоугольного, темного, лишенного окон здания. Они находились далеко от обитаемых районов. Зурдан выпрыгнул из кабины, Мантелл — за ним.

— Именно здесь мозг и сердце Стархевена, — сказал Зурдан с нескрываемой гордостью.

Рядом открылась крышка люка. Они спустились на верхний этаж здания, и люк со скрежетом захлопнулся.

Внутри деловито сновали люди в чистых лабораторных комбинезонах. Они почтительно приветствовали Зурдана. Бен представил Мантелла как нового техника-вооруженца. Спустя столько лет слышать похвалу себе было весьма приятно.

Экскурсия началась.

— Оборона Стархевена строится на двух принципах, — говорил Зурдан, пока они продвигались по узкому туннелю, напичканному электронными детекторными устройствами. — Первый — пассивный — состоит в обеспечении защиты планеты. Вот почему я соорудил защитную металлическую оболочку.

Второй — активный и куда более важный — заключался в создании хорошего наступательного оружия. Наступательные силы, дополняющие защитную оболочку, делают оборону неприступной. Стархевен имеет лучшие энергетические орудия в мире. А когда вы примете во внимание наши защитные экраны, наши энергополя и отражающую силу самой наружной оболочки, вы поймете, почему космический патруль против нас бессилен.

Они вошли в большую комнату, заставленную блоками тихо пощелкивающего компьютера.

— Мы не оставляем им никакого шанса, — сказал громко Зурдан. — Каждый выстрел, выпущенный из наших тяжелых орудий, предварительно тщательно просчитывается. И редко бывает неудачным.

Мантелл изучал дисплей. Он сразу понял грандиозность созданной Зурданом крепости.

Под самым потолком Мантелл увидел яркие ряды счетчиков, циферблатов, шкал, и вопросительно указал на них.

— Управление энергопотоками, — пояснил Зурдан. — Когда мы окажемся под бомбардировкой, каждый ватт направленной в нас энергии, будет поглощаться нашими экранами и передаваться по силовым линиям сюда, в это здание. Накопленную таким образом энергию мы сможем использовать на благо Стархевена.

— И часто случаются бомбардировки?

— Ни одной стоящей за все годы. Космический патруль больше пижонит и задирает нос. Долгое время мы вообще не знали, куда деть наши генераторы, спасибо, нашлись свободные силы космического патруля, готовые броситься на нас, точно свора гончих. Но теперь они поумнели и совершают, как только представится случай, короткие набеги, лишь бы напомнить о себе.

Мантелл был ошеломлен. Он еще помнил дни, когда служил вооруженцем, и не мог не оценить великолепной стархевенской обороны. Она была выше всяких похвал.

— Скажи мне, Бен, — сказал Джонни. — Какой гений сумел создать подобное?

— Это был поистине гений, — ответил Зурдан. — Все увиденное тобой создал для меня Лорис Фарбер. Он работал целых три года, днем и ночью.

Может, ты когда-нибудь слышал о нем?

— Лорис Фарбер? Кажется, припоминаю. Не тот ли, что прикончил свою жену, а? Когда-то, очень давно, я читал об этом случае.

Зурдан кивнул:

— Он был блестящим кибернетиком и чересчур нервным, склочным, заносчивым человеком. Я сразу понял, чем все кончится — его погубит талант. Можешь мне поверить, что, когда я его встретил, он уже был малость тронутый.

— А что с ним сейчас?

— Однажды он увидел дух своей жены на нейтронном экране и хватил его топориком, — сказал Зурдан. — Чтобы распутать проводку, понадобилось несколько дней.

Экскурсия по зданию заняла почти три часа. Под конец Мантелл совсем вымотался. Контролируемое башней вооружение, казалось, совершенно необъятным, а давно забытые знания вооруженца с трудом возрождались в его голове. Он вспоминал увлекательнейшие часы, проведенные за конструированием защитных экранов, расчетом запутанных колонок сопротивлений и силы тока. Неужели это было семь лет назад? Кажется, что годы стерлись, слились и сразу перешли в настоящее.

Зурдан привел Мантелла в длинную комнату, полностью заставленную видеоприемниками. Она была богато убрана, как и все городские кабинеты Бена.

— Вот, — сказал Зурдан, — моя святая святых, нервный центр планеты.

Из этой комнаты я могу управлять всеми защитными экранами, могу ударить любым оружием с любой огневой позиции и с любой установки, могу послать субрадиограмму в любой мир Галактики.

Его густой бас наполнился гордостью. Он явно хвалился этой комнатой, из которой можно управлять планетой и бросить вызов всей Вселенной.

Зурдан тяжело плюхнулся в релаксационную люльку и стал тихо покачиваться вперед и назад:

— Ну ладно, Мантелл… Ты видел все, что нужно. Что ты теперь скажешь?

— Великолепно, Бен! Стархевен совершенно неприступен. Во всей Галактике нет ничего подобного.

Лицо Зурдана вдруг потемнело.

— И все же на душе у меня неспокойно, — сказал он значительно. — В нашей системе обороны появились опасные бреши… И дело становится с каждым днем все серьезней и серьезней, поскольку никто из моих лучших людей не может справиться с возникшими проблемами.

Мантелл в недоумении уставился на него:

— Бреши, изъяны? Где? Знаешь, шеф, может, я безбожно отстал, но могу поклясться, что это самая неприступная крепость, какую когда-нибудь создавал человек.

Рот Зурдана скривился в слабой усмешке, но его глаза остались мрачными и хмурыми.

— Твои суждения до какой-то степени правильны. Однако существует просчет, который при определенном стечении обстоятельств может означать конец Стархевена и всех, кто нашел на нем убежище. И этот просчет внутри системы.

— Внутри?

— Стархевен уязвим изнутри. Представь, что кто-то захватит центр управления. Он выключит экраны и преподнесет нас патрулю на серебряной тарелочке. Конечно, ему придется сначала убить меня. Несколько дней назад в казино на твоих глазах пристрелили человека, который пытался это сделать.

— Ты имеешь в виду Марчина?

— Да. Он был моим соратником и одним из первых колонистов Стархевена.

Но мы с Марчином не поладили. Я видел, как в течение долгих лет между нами назревал конфликт, но сдерживался, позволив ему нанести удар первым. Так уж вышло, что я оказался сильнее, — Бен скорбно покачал своей большой головой. — Ладно, хватит об этом! У меня есть для тебя дело, Мантелл, очень важное дело.

— Какое же? — осведомился Мантелл.

— Согласно результатам твоей психопробы, — начал Зурдан, — ты незаурядный специалист по защитным экранам. Все данные говорят о том, что ты мог бы подняться в своем мастерстве еще выше. Один раз ты упустил этот шанс, но если Хармон со своей машиной не сошел с ума, у тебя еще есть немалые возможности. Джонни, я могу дать тебе второй шанс стать главным специалистом по вооружению, к тому же ты окажешь мне большую услугу. Мы будем сражаться вместе. Я знаю — неважно откуда — о существовании заговорщиков, которые собираются меня ликвидировать.

— Ликвидировать… тебя? — недоверчиво переспросил Мантелл. — Но…

Но зачем? Кто посмеет?…

— Я не буду говорить о тех, кто хочет моей смерти. Это уж мои заботы, не твои. Но факт остается фактом. Они могут достичь своей цели прежде, чем я раскрою их и обезврежу.

— Но Марчин ведь сорвался.

— С Марчином другое дело — я все время держал его на крючке. Но теперь, скажу честно, я в постоянной опасности. О, конечно, я хорошо защищен, но не для такого случая. Так что, мой друг, я вручаю тебе лабораторию со всем ее ученым штатом и со всей ее начинкой. И помогай тебе Бог!

Правитель Стархевена сверил Мантелла пронизывающим взглядом.

— От тебя требуется только одно — сотворить невозможное. Я хочу, чтобы ты создал мне личный защитный экран, Джонни. И как можно скорее!

10

Мантелл, молча разглядывал громадного человека в релаксационной люльке, человека, который создал Стархевен. Личный защитный экран был мечтой всех правителей на любой планете Галактики. Основные принципы работы современных экранов делали их непригодными для использования человеком. Проблема оказалась слишком сложной: требовалось разработать устройство, которое выборочно блокировало бы лазерную энергию и свободно пропускало воздух. Аппарат должен быть достаточно маленьким, чтобы каким-то образом сбрасывать отведенную энергию и при этом обеспечивать непрерывный приток мощности к полю.

И даже если удастся решить эти проблемы, все равно такой экран скоро станет бесполезен. Каждое решение рождает новые проблемы. Создание эффективного портативного экрана, способного противостоять энергетическому лучевому оружию, только приведет к тому, что лазеры устареют. Тогда, возможно, возродится древнее, давно забытое огнестрельное оружие. А вот проблема: как создать экран, противостоящий ножу, пуле и яду и пропускающий пищу и воздух?

— Ну как? — спросил Зурдан.

— Да, задачка — будь здоров, вогнал гвоздь по самую шляпку, — сказал Мантелл. — Подобный экран, черт побери, на грани невозможного.

— Таким выглядело и создание Стархевена, — оборвал его Зурдан. — Но я же сделал его! Я ничего не понимаю в премудростях электроники, но я умею находить тех, кто понимает. Я нашел лучших специалистов в своем деле, и они рассмеялись мне в лицо, когда увидели черновые наброски Стархевена. Но я их не слушал. Я сказал им, что их дело строить, а мое — платить.

Неразрешимых проблем не бывает, Мантелл.

Мантелл пожал плечами:

— Я же не говорил, что отказываюсь попробовать. Просто не хочу давать обещания, пока не узнаю, как это сделать.

— Меня это вполне устраивает, — сказал Зурдан. — Ничего не обещай, просто возьмись. Я не хочу умирать, Джонни!

Мантелл уловил едва заметную дрожь в голосе Зурдана, когда тот произносил последние слова. Он начал постигать характер этого великого человека. За уверенным тоном повелителя, лежал страх перед неведомым будущим, перед смертью; как любое человеческое существо, Бен Зурдан не хотел умирать. Хозяин не желал покидать свой мир мечты, свою империю, ведь он ее придумал и он ее создал. «Что ж, — решил Мантелл, — не стоит порицать его за это».

— И еще об одном я хотел бы поговорить с тобой, Мантелл, — теперь голос Зурдана звучал твердо. — Дело касается Майры Батлер.

Мантелл сразу напрягся.

— В день твоего прибытия на Стархевен я просил ее составить тебе компанию, Джонни. Чтобы помочь освоиться, понимаешь? Но теперь, чтобы избежать дальнейших осложнений, нам надо объясниться. Майра занята. Я женюсь на ней, как только разрешу главную проблему.

— Я… я никогда, — пробормотал Мантелл.

— Что — никогда? — оборвал его Зурдан. — Ты как-то звонил ей в три часа ночи. Не знаю, о чем ты хотел поговорить с ней в столь позднее время, но могу себе это представить. Держи свои лапы подальше! На Стархевене прорва женщин, и если у тебя есть в них потребность, я помогу подобрать то, что нужно. Но Майру — не тронь!

Мантелл встретился взглядом с Зурданом и содрогнулся. Не стоило с ним тягаться: его силу не преодолеть. Если Зурдан прослушивает видеофоны, то лгать бесполезно. И даже опасно.

— Спасибо за предупреждение, Бен, — произнес Мантелл. — Я не хотел бы оказаться у тебя на пути.

— Да, — спокойно сказал Зурдан. — Не стоит и пытаться.

Следующий час Мантелл провел, выслушивая проекты Зурдана об устройстве Стархевена. Хозяин показал Мантеллу небольшую комнату, которой надлежало стать его кабинетом, познакомил с лаборантами, техниками и учеными, отданными ему в подчинение. Напоследок Зурдан вручил ему пятьсот банкнотов в счет будущего жалованья.

— Теперь тебе причитается твердый оклад, — сообщил Бен. — Будешь получать пятьсот чипов каждую неделю. Ты сможешь устроиться с комфортом.

— Полагаю, с пятью сотнями я как-нибудь управлюсь. Семь лет я жил на считанные гроши.

Зурдан натянуто улыбнулся:

— Дни нищеты безвозвратно канули в прошлое, Мантелл. Ты на Стархевене. И здесь все будет по-другому.

Они поднялись на крышу, сели в поджидавший их аэрокар и вернулись в город. Мантелл посмотрел вслед огромной широкоплечей фигуре, исчезающей в дверях своего офиса.

Он думал о Майре.

«Конечно, это здорово, — прикидывал Мантелл, — что с сегодняшнего дня я буду получать пятьсот в неделю. За это мне предстоит выдумать способ как защитить жизнь Бена Зурдана. А пока Зурдан жив, Майра будет с ним».

Мантелл размышлял об этом и вдруг увидел ее выходящей из соседнего здания. Они буквально столкнулись нос к носу. Опешив от неожиданности, они рассмеялись.

— Привет, Джонни, — сказала Майра, немного официальнее, чем обычно. — Кажется, ты ездил в башню управления с господином Зурданом?

— Так оно и было. Мы вернулись пять минут назад. Он у себя в кабинете.

— Мне нужно с ним повидаться — несколько срочных сообщений…

Она пошла прочь, но Мантелл рванулся за ней и схватил за руку. Тут он вспомнил, что скрытые фотокамеры фиксируют каждый кадр этой сцены, а или, возможно, Зурдан сам наблюдает ее из окна кабинета. Он был вездесущим и всевидящим, насколько, это вообще в человеческих силах.

— Что, Джонни?

— Я… я хотел попрощаться. Теперь нам вряд ли удастся видеться часто — я буду работать в башне. Моя неделя праздного безделья подошла к концу, — его голос предательски дрогнул. Джонни был уверен: Майра поняла, что он хотел сказать. Зурдан, видно, не постеснялся предупредить и ее, чтобы держалась от Мантелла подальше. Хозяин играет наверняка.

— Может, это и к лучшему, Джонни, — согласилась она.

Майра осторожно, но настойчиво высвободила свою руку, почти механически, выдавила ничего не обещающую улыбку и сразу замкнулась, словно щелкнула затвором фотоаппарата. Она прошла через слабо мерцающий силовой барьер в офис Зурдана. Мантелл постоял, глядя ей вслед, горестно вздохнул и пошел своей дорогой.

Джонни спустился по гравишахте вниз, поймал такси и поехал в отель.

Когда он поднимался в вестибюль, услужливый робот, охранявший вход, выскользнул ему навстречу, протягивая какой-то сверток.

— Господин Мантелл, вам посылка. Ее доставил специальный курьер.

— Спасибо, — сказал по привычке Мантелл. Взял сверток и прошел к лифту. Сверток, завернутый в плотную пластиковую обертку, был размером с книгу. Он нахмурился, прикидывая, кому это взбрело в голову дарить ему книги.

Наверху он швырнул сверток на кровать, поляризовал окно и принялся разглядывать Стархевен: искусственное солнце, искусственное небо и искусственные облака, бегающие по металлической оболочке.

Стархевен… Собственность Бена Зурдана, хозяина мира беглецов. И он, Мантелл, единственная надежда повелителя, призван спасти его от смерти.

Мантелл не мог представить себе Стархевен без Зурдана. Планета вращалась по его прихоти. Зурдан был абсолютным монархом, хотя официально не заявлял об этом. Созданная им система работала на славу. Могла ли она существовать, окажись на его месте кто-то другой, — это еще был вопрос.

А что произойдет, если Зурдан умрет? Скорее всего, хорошо отлаженный механизм социальных отношений Стархевена развалится, и будет покончено с уникальным экспериментом в области политической теории. Начнется безумная борьба за власть, и человек, который захватит башню управления, будет единолично править этим миром, пока его не скинет кто-нибудь из помощников.

Внезапно Мантелл покрылся холодным потом. Кому, как не ему, Джонни Мантеллу, будет проще всего захватить башню управления! Его исследовательская лаборатория находится рядом с центральной рубкой, и он, само собой разумеется, будет ближайшим помощником Зурдана.

Его одолели непривычные мысли.

Мантелл отвернулся от окна и взглянул на сверток, одиноко лежащий на кровати. Он взял его и поднес к уху. Никаких механических звуков. Он осторожно развернул.

В руках оказалось что-то, напоминающее книгу, впрочем, наверное, это и была книга: не магнитная кассета, а старомодный фолиант в кожаном переплете. Потемневшие буквы на обложке гласили: «Изучение водородоаэробной жизни в Системе Спики».

— Что за глупая шутка? — удивился Мантелл. Открыв книгу между форзацем и титульным листом, он увидел сложенную полоску бумаги.

Нахмурившись, Джонни развернул ее и прочел.

Через пару секунд бумажка вспыхнула у него в руках, превратилась в пепел и рассыпалась на мелкие пылинки.

Это было занятное послание, напечатанное опытным анонимщиком на вокотайпе заглавными буквами:

ДЖОНУ МАНТЕЛЛУ.

ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ ПОБЕСЕДОВАТЬ О ЗУРДАНЕ, ПРИХОДИТЕ ВО ДВОРЕЦУДОВОЛЬСТВИЙ, В КАЗИНО МАСОК В ЛЮБОЙ ИЗ СЛЕДУЮЩИХ СЕМИ ДНЕЙ, МЕЖДУ ДЕВЯТЬЮИ ДЕСЯТЬЮ ВЕЧЕРА.

НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ, ВАМ НИЧЕГО НЕ УГРОЖАЕТ.

11

Через три дня Мантелл отправился в казино Масок. Он решился на это после долгой и мучительной внутренней борьбы. Первой реакцией на анонимное письмо была вспышка гнева. Джонни не желал участвовать ни в каком заговоре против Зурдана, по крайней мере сейчас.

Но затем он снова вспомнил странные слова Майры, взволновавшие его в первую ночь, и начал прикидывать, какие возможности открылись бы перед ним после смерти Зурдана. Это заставило отнестись к посланию более серьезно.

Больше в книге не было ничего. Разумеется, ее использовали для передачи послания. Чтобы не оставлять следов, Мантелл сжег ее.

Итак, ему дана неделя на посещение казино Масок.

Первые два дня Мантелл устроил себе ускоренный курс переподготовки в теории защитных экранов. Он с удовольствием воскрешал в памяти забытые знания.

В эти дни ему удалось наметить несколько пробных путей к созданию личного защитного экрана для Зурдана.

Он сделал три выстрела наугад, они показали направление, по которому он должен пойти. Могут уйти месяцы, а то и годы, прежде чем он добьется какого-то результата, но он определил линию штурма, а это уже хорошая фора для будущей победы.

В первые дни работы в лаборатории Мантелл мало общался с Зурданом и совсем забыл о Майре Батлер. Ему казалось, что это был просто неудавшийся роман, мимолетное увлечение. Осталась горечь и тоска, но не больше. Он знал ее слишком мало.

Джонни загорелся работой. Он страстно желал восстановить свои былые технические способности, вновь обрести веру в свой талант инженера.

Мантелл познакомился с собратьями-вооруженцами: Харрелом, Брайсоном, Ворилойненом и еще с полудюжиной других ученых; все они были блестящими специалистами, но своенравными и эксцентричными людьми — они когда-то преступили закон и бежали на Стархевен, под крылышко мудрого Зурдана, дающего всем хлеб и кров над головой.

Как-то раз техник по фамилии Брайсон задал Мантеллу задачку, от которой голова пошла кругом. Брайсон был низеньким человечком с покатыми плечами и пальцами, желтыми от никотина, ходившим какой-то шаркающей походкой. Однажды утром, когда он работал в лаборатории, Мантелл как бы между прочим спросил, откуда у него такие великолепные знания в электронике.

Брайсон улыбнулся:

— Еще бы, ведь мне довелось работать в корпорации «Клингсановые защитные экраны» на Земле, это было до того, как я нажил себе неприятности.

Мантелл, державший в руках пачку транзисторных плат, от неожиданности выронил их. Транзисторы рассыпались по полу лаборатории.

— Говоришь, «Клингсановые»?

— Небось, слышал о них? — кивнул Брайсон.

— Я тоже работал там некоторое время, — проговорил Мантелл, — с восемьдесят девятого по девяносто третий год, пока меня не уволили.

— Странно, — удивился Брайсон. — Я был там с девяносто первого по девяносто шестой и знал всех в отделе вооружения. Я непременно должен был с тобой встречаться. Но я что-то не припоминаю никакого Мантелла. И в лицо не помню. Может, ты назвался Мантеллом, когда прибыл сюда?

Мантелл недоуменно пожал плечами:

— Это было более семи лет назад. Можно что-то и забыть. К тому же мы могли работать в разных отделах.

— Возможно, — как-то неопределенно ответил Брайсон.

Но Мантелла грызли сомнения. Он постарался вспомнить Брайсона и не смог. Никогда прежде ему не попадалось это имя, никогда прежде он не встречал этого маленького человечка с пожелтевшими пальцами. Все казалось странным. Если они были там в одно время, то должны были работать в одном отделе, поскольку имели одну квалификацию.

«Что-то здесь не так», — подумал Мантелл. Но он загнал эту мысль в дальний уголок подсознания, где хранились все воспоминания, которые он не желал теперь ворошить, и вернулся к своим делам.

Однако анонимка не давала покоя. Некоторое время Мантелл боролся с искушением и наконец решился — он должен все выяснить.

В тот же вечер Джонни отправился в казино Масок.

На десятом этаже Дворца удовольствий находилось восемь различных казино, имевших свои названия и свой круг постоянных клиентов. Казино Хрустальное, куда водила его Майра, было самым большим и самым популярным.

Остальные, расположенные дальше по сияющей ониксовой галерее, были поменьше, но зато с более значительными ставками.

Казино Масок находилось в самом конце галереи. Мантелл сразу узнал его по громадным статуям перед центральным входом.

Было ровно девять часов. У Мантелла пересохло во рту. Напряжение возросло до такой степени, что казалось, будто тело его сжимает громадный кулак. Он протянул руку, поднеся запястье к лучевому барьеру, который заведовал дверью. Она отворилась, и Джонни вошел внутрь.

Мантелл оказался в темноте, такой густой, что не смог бы различить собственную руку, поднесенную к лицу. «По всей вероятности, — подумал он, — меня сейчас разглядывают сверху в инфракрасном свете, наверное, чтобы удостовериться, не числюсь ли в черном списке».

Через мгновение голос робота услужливо промурлыкал:

— Пройдите в кабину налево, сэр.

Он послушно шагнул влево.

— Прошу вас в казино Масок, уважаемый сэр, — произнес голос другого робота.

Надо было заранее узнать у Майры или у кого-нибудь еще, что представляет собой это казино, но теперь уже было поздно.

Его невидимый гид сказал:

— Теперь можете выбрать маску.

В кабине загорелся тусклый свет. В сумраке Мантелл выбрал треугольную маску, лежавшую в маленькой коробке, и в зеркале увидел свое отражение.

— Возьмите маску из коробки и наденьте на голову, проинструктировали его.

— Она обеспечит вам полную неузнаваемость.

Джонни растянул маску пальцами и надел ее.

— Нажмите на рычажок у правого уха, — гласила следующая инструкция.

Он коснулся рычажка. И вдруг изображение в зеркале исчезло, сменившись расплывчатой фигурой того же роста, окутанной колеблющимся в воздухе туманом.

Теперь Мантелл вспомнил, что слышал о таких масках. Они рассеивали свет вокруг человека, надевшего маску, позволяя видеть только с одной стороны. Для тех, кто хотел остаться неузнаваемым, казино было идеальным местом.

— Теперь вы готовы войти в казино, — сказал вежливый робот.

Мантелл протянул руку или, скорее, мерцающее облачко, которое было его рукой. Скрытый полем, он не увидел облака, но, оглянувшись через плечо, он уловил движение в зеркале и улыбнулся. Кабина открылась, и Джонни шагнул в казино Масок.

Мантелл остановился у входа, оценивая ситуацию. Ему вдруг показалось, что на нем ничего нет, ни маски, ни поля, его даже бросило в озноб. Но когда он взглянул вдоль длинного холла, то увидел не людей, а только серые туманные фигуры. Теперь Мантелл понял, что стал неузнаваем.

Как же заговорщики собираются с ним связаться, если он скрыт непроницаемым покрывалом, подумал он. А может, и не было вовсе никаких заговорщиков?

Он было решил, что, возможно, это одна из шуток Зурдана. Что ж, к этому Джонни успел подготовиться: он просто сообщит Зурдану, что проводит неофициальное расследование, отвечая на вызов в книге, поскольку надеется вывести заговорщиков на чистую воду.

Он огляделся.

Казино было набито обычными играми, основанными на теории вероятности, а у задней стены стояло множество карточных столиков. «Вполне логично», — подумал Мантелл. Для жульнической игры, вроде покера, где процветает обман и блеф, лучшего места, чем это казино, не найти: невольная мимика лица уже не выдаст играющего. Но ему не хотелось ввязываться в карточную игру. Вместо этого он побрел к высокому круглому столику «ротовила».

Столик обступили жестикулирующие дымчатые фигуры, делающие ставки для следующего круга.

В центре стола располагалось металлическое колесо, на эмалированной поверхности которого были нарисованы различные числа. Колесо свободно вращалось и останавливалось в произвольном положении. Когда оно замирало, падавший сверху луч света фокусировал число, на которое выпал выигрыш.

Человек, который угадал число, получает с каждого игрока сумму, равную этому числу, например: если он выиграл на номере двенадцать, то все играющие вручают ему по двенадцать чипов и вдобавок платят в банк сумму, соответствующую их проигравшим номерам, в виде штрафа. Проиграть или выиграть на «ротовиле» круглую сумму было делом одной минуты.

Мантелл протиснулся к столику. Вокруг собралось человек шестьдесят.

Оказавшись у игрового поля, Джонни поставил на число «22».

— Не стоит этого делать, сэр, — посоветовала высокая туманная фигура, стоящая рядом. Голос казался таким же смутным и невыразительным, как и его лицо: звуки речи искажались рассеивающим полем, а также скрывающей лицо маской.

— Почему? — спросил Мантелл.

— Потому что «22» выпало в предыдущем туре.

— Колесо ведь не помнит, какие числа выиграли в прошлый раз, огрызнулся Мантелл.

— Для всех чисел вероятность одинаковая.

— Тогда давай, спускай свои денежки!

Мантелл оставил свои деньги на прежнем месте. Немного погодя крупье дал знак, и колесо начало вращаться. Раз… другой… Наконец оно замерло на числе «49». Пожав плечами, Мантелл добавил сорок девять чипов к уже лежавшим двадцати двум и проследил, как крупье сгребает их в сторону.

Счастливый победитель с туманным, ничего не выражающим лицом, которое скорее всего скрывало довольную ухмылку, выдвинулся вперед, чтобы забрать деньги. «Его выигрыш, — прикинул Мантелл, — составил не менее трехсот чипов. Да, неплохо».

Мантелл провел у столика около пятнадцати минут, и за это время без особого труда умудрился взять двести восемьдесят чипов. Затем он поставил на «11» — теперь он играл более осторожно — и ушел, выиграв около пятисот.

К его удивлению, в казино не было часов, а свои ручные часы он умудрился забыть в номере. Он не представлял себе, как можно узнать, сколько сейчас времени, но предполагал, что уже больше десяти часов.

Когда Джонни стоял, соображая, чем бы заняться дальше, внезапно прозвучал гонг, и в зале стало тихо. Он заметил робота, поднявшегося на платформу в центре зала.

— Прошу внимания! Если к сцене выйдет джентльмен, который случайно оставил книгу под названием «Изучение водородоаэробной жизни в Системе Спики», то мы сможем вернуть ему ее. Спасибо за внимание!

Толпа радостно загудела, предвкушая своеобразное развлечение, приняв объявление за шутку. Но Мантелл понял, что слова робота, которые тот произносил каждый вечер на этой неделе, относились именно к нему.

Он помедлил секунду и решил, раз уж он сюда явился, то нечего и отступать. Пробравшись через толпу весело переглядывающихся расплывчатых фигур, он вышел к сцене.

— Это я потерял книгу, — обратился он к роботу. — Мне бы очень хотелось получить ее обратно.

— Разумеется! Пройдите сюда, сэр.

Мантелл последовал за роботом в небольшой зал.

Слева открылась дверь, и он оказался в кабинке, похожей на ту, в которой надевал маску. В ней его ждала розовая тусклая фигура, державшая книгу, обернутую во что-то желтое.

Туманное облако подняло книгу так, чтобы он мог ее разглядеть, и сказало бесстрастным монотонным голосом: «Это вы потеряли книгу, сэр?» Мантелл кивнул:

— Да. Большое спасибо. Она мне очень нужна, и я не знал, куда обратиться.

Он глядел на облако, тщетно стараясь разгадать, кто скрывается за ним.

Джонни хотел было взять книгу, но ее тут же убрали за предел досягаемого.

— Пока еще рано, сэр, — сказала другая фигура. — Всего один вопрос.

Вы читали эту книгу?

— Нет… То есть я хотел сказать да, читал, — поправился он, сообразив, что они, скорее всего, подразумевают записку, а не текст самой книги. — Да, я читал ее.

— И вас заинтересовала тема, о которой в ней говорится?

Фигура замолчала, давая понять, что «темой», о которой шла речь, могло быть только одно — смерть Бена Зурдана.

— Да, — наконец отозвался Мантелл. — Заинтересовала.

— Что ж, смотрите! Но я должен быть абсолютно уверен в сохранении тайны.

Джонни почувствовал, как у него под рубашкой выступает холодный пот.

— Хорошо. Я обещаю хранить тайну, если надо.

Смутная фигура напротив слегка качнулась, подняла руку и чуть коснулась рычажка с правой стороны маски. Мантелл уловил щелчок — и перед ним появилось лицо девушки. Он охнул.

Почти в тот же миг она щелкнула выключателем еще раз, и Джонни увидел, как тонкие черты, звездно-голубые глаза, которые так нравились ему, растворились за туманной вуалью серого цвета — и Майра Батлер снова стала такой же далекой и нереальной, как и все посетители этого казино.

За один короткий миг Мантелл пережил два удара: на какое-то мгновение ему явилась милая и недосягаемая Майра Батлер, и он узнал, что она является частью заговора против Бена Зурдана. Затем кусочки мозаики начали складываться в ясную картину. Он сурово посмотрел на туманный силуэт:

— Это шутка?

— Едва ли. Замысел созрел уже давно. Возможно, даже слишком давно. Но сначала нам нужно стать сильными, а потом уж поднимать голову.

— А ты не боишься говорить в этой кабине открыто? — спросил Мантелл, нервно озираясь вокруг. — У Бена повсюду шпионы. Тогда прямым ходом…

— Нет, — ответила она. — С этой кабинкой все в порядке. Управляющий казино — наш человек. Опасности нет.

Мантелл в изнеможении опустился на стул:

— Отлично. Тогда расскажи мне об всем подробно, пока у нас есть время. Когда вы собираетесь начать?

Смутные розовые линии, которые могли быть проступившими сквозь дымку плечами, сделали неопределенный жест.

— Мы пока не назначили точные сроки. Но мы решили точно: любым способом надо избавиться от Зурдана.

Мантелл не стал спрашивать почему.

— У вас есть шансы победить, не так ли? Но почему вы думаете, что я не побегу и не расскажу обо всем Зурдану? Это его очень бы заинтересовало.

— Ты сам не захочешь этого сделать, — ответила Майра.

— Откуда ты знаешь?

— Из данных психопробы. Ты не станешь выдавать нас, Джонни. Я видела твои характеристики и знаю людей такого рода. Ты сам о себе слишком плохо думаешь. С той минуты, как ты прошел психопробу, я поняла — ты наш.

Мантелл сидел, разглядывая свои пальцы и обдумывая ее слова. Он понимал, что проба не ошиблась: сообщить Зурдану о разговоре с Майрой было для него так же невозможно, как отрастить крылья. Она действовала наверняка.

— А как же Марчин? — спросил Мантелл. — Он тоже был с вами?

— Нет. Марчин знал о нас, но у него были свои планы. Он стоял в стороне. Лерой собирался править, как Зурдан, в одиночку.

— А что собирается сделать ваша группа?

— Мы установим на Стархевене цивилизованную форму правления, последовал твердый ответ.

— Взамен тирании установим демократию.

— Но тирания иногда полезна. Нельзя отрицать, что Бен хорошо поработал, управляя этой планетой, — сказал Мантелл.

Дымчатое облако, которое было Майрой Батлер, всколыхнулось, словно не соглашаясь, и покачало головой.

— Я не желаю оспаривать твои доводы, — проговорила она. — Бен не особо утруждал себя, управляя Стархевеном. Все шло своим чередом. Но что будет, если он, не ровен час, умрет? — она стала дожидаться ответа. — Я… мы очень хорошо знаем, что тогда будет. Жестокая борьба за власть превратит планету в восставший дом сумасшедших, где воцарится насилие, произвол и смерть. Вот почему мы хотим убить его и захватить власть в свои руки. Здесь подойдет только убийство: он слишком властолюбив, чтобы удовлетвориться какой-либо другой формой правления, кроме диктатуры. Бена нельзя сместить, его нужно ликвидировать.

— Здесь есть своя логика. Бен — хороший правитель, но где гарантия, что следующий повелитель Стархевена будет такой же широкой и просвещенной натурой. Поэтому вы и решили устранить босса, упразднить введенную им систему и упредить разрушительную борьбу за трон, пока она не началась.

— Ты верно уловил мою мысль. Ну как? Ты с нами?

Мантелл вздохнул. Он подумал о гиганте по имени Бен Зурдан, который боялся смерти, и еще подумал о Майре и о возможностях, которые открывались перед ним лично.

Он сомневался не слишком долго.

— Конечно, с вами!

Она облегченно вздохнула:

— Слава богу, ты согласился, Джонни! Мне было бы очень жаль, дорогой, тебя прикончить.

12

Известие о заговоре против Бена Зурдана не могло заметно повлиять на ход работы Мантелла над проектом защитного экрана, хотя он и сознавал всю нелепость ситуации: ведь успешное завершение исследований означало крушение всех надежд на убийство. Но он явно напал на след хорошей идеи, а для кого решилась задача — это был уже другой вопрос. Результатом станет создание личного защитного экрана для Зурдана или кого-то еще — возможно, для самого себя — словом, для того, кому придется им воспользоваться.

Мантелл совсем уединился в своей лаборатории. Майра предупредила, чтобы он не искал с ней встречи, пока все не устроится, и обещание свидания умерило его тоску.

Несколько раз в течение следующей недели они виделись в казино Масок.

Узнавали друг друга по заранее условленному сигналу и проводили несколько часов за столиком. Но эти встречи были короткими и не приносили желаемого удовлетворения.

Встретившись с ней во второй раз, Мантелл спросил напрямую, что их сдерживает. У него было такое чувство, что при малейшем сопротивлении они попрячутся по углам или сдадутся на милость Зурдана. Бен имел сеть осведомителей, разбросанных по всему Стархевену, и чем больше заговорщики медлили с решительными действиями, тем более возрастали шансы Зурдана раскрыть их и покончить разом и с ними, и с заговором.

— Скоро пробьет наш час, Джонни, — сказала она. — Это похоже на шараду или на картину-загадку. Чтобы вся картина встала перед глазами, нужно кусочки мозаики разложить по своим местам.

Мантелл опустился в кресло, нахмурившись:

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. — Но мне не нравятся эти оттяжки.

Я сгораю от нетерпения, а Бен, ведь он переловит всех нас поодиночке.

Майра рассмеялась, и действие маски превратило смех в легкий трепет.

— Ты сгораешь от нетерпения, Джонни? Мы вынашивали наши планы многие годы, а ты на Стархевене без году неделя!

После этого Мантелл перестал задавать ей вопросы и углубился в лабораторные исследования. Он работал с неистовым рвением, энергия, скопившаяся за период семилетнего безделья, нашла брешь и наконец вырвалась наружу.

Мантелл сконструировал громоздкие защитные экраны, которые были слишком массивными даже для слона, и построил их. Затем стал убирать все лишнее, пока одна из моделей не достигла почти приемлемых размеров. Но поле постоянно вибрировало, не достигая нужной силы. И он начал все сначала. Джонни не отчаивался. Подобные неудачи были вполне естественными: достичь успеха с первого раза никто и не надеялся. Он работал без передышки изо дня в день. Едва ли не ежедневно звонил Зурдан.

Не тревожимый внешними агрессорами, Стархевен переживал мирный период, и поэтому Зурдан редко навещал лабораторную башню лично, за исключением регулярных проверок.

Но вот однажды нагрянул космический патруль, и над Стархевеном нависла страшная угроза.

Мантелл узнал о нападении, когда бой продолжался уже более часа. Он склонился над рабочим столом, колдуя над сверхминиатюрными позитронными дисперсерами, стараясь втиснуть их в соответствующие места разработанного им блока, когда, предвещая беду, распахнулась настежь дверь, и, взглянув через плечо, Джонни несказанно удивился, увидев ввалившегося в лабораторию Бена Зурдана.

— Привет, Бен! С чего этот переполох?

Каменное лицо Зурдана выражало крайнюю степень напряжения.

— Бомбардировка. Целый флот патрульных кораблей преследует какого-то беглеца, который просит у нас убежище. Они обстреливают планету. Пошли со мной, я покажу тебе кое-что, Мантелл. Пошли!

Мантелл вприпрыжку бросился за ним по коридору к центральной комнате управления.

— А что беглец? — спросил он, вспоминая собственное бегство. — С ним все в порядке?

— В порядке. Наемный убийца.

— Что?! — вздрогнул Мантелл.

— Прикончил Президента Драйллеранской Конфедерации и смылся сюда.

— И ты его примешь?

— Конечно. Мы принимаем всех. Сейчас он проходит психопробу у Хармона. Но он привел за собой патрульную армаду. Корабли вооружены тяжелыми орудиями нового типа, совсем незнакомыми мне. Вот, послушай…

Мантелл прислушался. До него донесся звук глухого удара, и ему показалось, будто потолок чуть вздрогнул. Через несколько мгновений удар повторился.

— Слышишь? — спросил Зурдан. — Они обстреливают наши экраны.

Он сел на консоль управления — в огромное кресло, специально сконструированное, чтобы выдержать его вес, и включил видеоэкраны. Почти сразу же над металлической оболочкой Стархевена Мантелл увидел стаю патрульных кораблей, кружащих по орбите, словно коршуны, и выпускающих чудовищные стрелы энергии.

Зурдан улыбался. Все его существо излучало уверенность и радость вступающего в битву непобедимого бойца. Его толстые сильные пальцы забегали по клавишам управления.

— Смогут ли наши защитные экраны поглотить всю их энергию? — спросил с беспокойством Мантелл.

— Посмотрим. Теоретически у наших экранов беспредельные возможности.

Хотя эти парни сверху действительно льют на славу.

Зурдан указал на блоки датчиков, чьи дрожащие стрелки стойко держались у красной черты, которая обозначала перегрузку, и резко дернулись назад, когда чудовищно мощные батареи Стархевена сбросили опасную дозу в космос. И снова патрульные корабли принялись метать огненные молнии, и опять оборона Стархевена выстояла.

— Наша оборона продержится еще несколько минут, не больше, — сказал Зурдан. — Слишком велика нагрузка на экраны, нет времени подготовить ответный удар. Но мы их остановим! Смотри!

Мантелл оглянулся.

Отбив кончиками пальцев на пульте управления быстрое стаккато, Зурдан вывел защитные экраны Стархевена из синхронизированного равновесия, установив переменно-циклическое взаимодействие.

— Теперь экраны выдержат, — проворчал он. — Возьми мне производную.

Мантелл покосился на датчики, нашел нужную колонку и быстро описал картину Зурдану. Великан осторожно нажимал на клавиши, проделывая в уме ошеломляюще сложные вычисления. Наконец он откинулся назад, дьявольски усмехаясь. С него градом катился пот.

У дверей раздался звонок.

— Спроси, чего им надо, Мантелл, — пробормотал Зурдан.

Мантелл бросился к двери. Там столпилась кучка техников, обслуживающих защитные экраны, бледных и растерянных.

— Что здесь происходит? — спросил Харрел. — Синхронизация экранов будто взбесилась!

— На грани перегрузки, — добавил Брайсон.

Мантелл улыбнулся.

— Это идея шефа, — сказал он просто. — Входите и посмотрите сами.

Он проводил их туда, где восседал Зурдан, который не отрывал взгляда с видеопанели, с кружащих по орбите кораблей. Их было несколько сот, они мастерски обрушивали мегаватты энергии на металлический щит Стархевена.

— Их флот готовился к нападению не меньше года, — сказал Зурдан. — Надеялись улучить момент, когда мы потеряем бдительность, чтобы раз и навсегда прорвать оборону Стархевена. Они так уверены, что способны на это, дурашки! — он рассмеялся. — Видишь, Мантелл?

Мантелл кивнул, слишком поглощенный картиной развертывающегося боя, чтобы говорить. За спиной шептали обеспокоенные техники.

— А теперь наша очередь, — мрачно усмехнулся Зурдан.

Его указательный палец резко надавил на большую зеленую кнопку пульта управления. Здание содрогнулось. На видеоэкранах сверкнула фиолетовая вспышка энергии.

И там, где секунду назад одиннадцать патрульных кораблей выстраивались в боевой ряд, теперь не осталось ни одного.

— Могу поспорить, этого они не ожидали, — расхохотался Зурдан. — Они считали, что невозможно отражать такую мощную атаку и в то же время вести ответный огонь. Но я дам им прикурить, я верну им огонь сторицей!

Его пальцы ударили вновь, и весь правый фланг нападающих патрульных превратился в ничто.

Мантелл понял, в чем заключался маневр Зурдана: он бил в ничтожно короткую паузу, между фазами синхронизации экранов, выбрасывал сноп энергии в мизерный интервал, когда Стархевен оставался незащищенным. Но сила луча, выпускаемого планетой, служила тем же экраном, защищавшим покрытый металлом мир от разрушения.

Снова и снова палец Зурдана с силой нажимал на клавишу огня, до тех пор, пока небосвод не очистился от кораблей. Рассерженное облако жужжащих, злобно жалящих комаров исчезло бесследно.

Погибли все корабли, за исключением одного. Остался один-единственный космический патрульный. Мантелл ждал, что Зурдан подобьет его лучом.

Вместо этого Бен приказал в микрофон:

— Поднимите корабли и захватите этого последыша. Будет полезно ознакомиться с их оружием.

Он встал, стер струйки пота со лба. Зевнул и потянулся. Стархевен праздновал победу.

Часом позже, когда Мантелл сидел в кабинете Зурдана, четверо личных телохранителей повелителя доставили экипаж захваченного патрульного корабля.

В этот момент Зурдан разъяснял Джонни достоинства своей экранной установки, которой, как он понял, шеф очень гордился. Только что великан продемонстрировал свое сверхъестественное мастерство, и Мантелл не преминул сказать об этом. Он испытывал искреннее восхищение и не видел причин молчать.

— Они потеряли сто восемьдесят один корабль, — произнес Зурдан. — Погибло около пятисот патрульных, убытки для Галактической Федерации исчисляются в миллиард банкнотов.

— И без потерь для Стархевена, — заметил Мантелл.

— Это только кажется, — возразил Зурдан. — Мы потратили энергию, которой хватило бы Стархевену на целый год. Я приказал отключить на некоторое время три вспомогательных генератора, пока мы не подведем дополнительные мощности. Нам…

В дверь позвонили.

Из внутренних комнат появилась Майра. Она спокойно пошла к двери со словами:

— Я посмотрю, кто там, господин Зурдан.

Через несколько секунд она появилась вновь.

— Ну? — проворчал Зурдан.

— Сюда доставили под стражей пленных патрульных.

Лицо Зурдана нахмурилось.

— Пленных патрульных? — повторил он. — Разве я упоминал о пленных, Майра? Кто захватил корабль Космических патрульных?

— Бентли и его экипаж.

— Вызови к видеофону Бентли, да поживее.

Майра кивнула и набрала номер. Мантелл сидел у стола Зурдана, не глядя на Майру, чтобы не увлечься ее грациозными движениями. Он знал, что Зурдану это не понравится.

На экране замелькали цветные блики и появилось лицо, которое Мантелл сразу же узнал. Оно принадлежало человеку, доставившему его на Стархевен.

— Кто приказал тебе брать пленных, Бентли? — проговорил Зурдан.

— Как?! Никто, сэр. Я думал…

— Ты думал! В будущем советую поменьше думать, Бентли. Предоставь это дело мне. Тебе оно не по плечу. Стархевен не тюрьма, нам не нужны заключенные. Понял?

— Да, сэр!

— Вот и прекрасно. В следующий раз, когда тебе случится захватить корабль, выбрось в космос всех патрульных, которых найдешь на борту.

— Слушаюсь, сэр!

Зурдан прервал связь и повернулся к Мантеллу:

— Джонни, там, за дверью кабинета, патрульные. Ликвидируй их и доложи мне об исполнении.

Бен сказал это холодным, равнодушным тоном, гнева, с которым он обрушился на Бентли, — как не бывало.

«Ликвидируй их!» — только и всего.

— Чего ты ждешь, Мантелл?

В комнате стало очень тихо.

— Убийство — это не по моей части, Бен. Я — исследователь, ученый. Я не могу прикончить группу ни в чем не повинных космических патрульных только потому, что ты не хочешь…

Кулак Зурдана взлетел быстрее, чем это успел заметить Мантелл. В голове у него взорвалась бомба, и он грохнулся на стену. Раздался крик Майры. В последнюю секунду Зурдан разжал кулак и лишь врезал ему пощечину.

Но несмотря на это, Мантелл чувствовал себя так, будто его шибануло обухом по голове.

В глазах все поплыло. Он оттолкнулся от стены и нетвердым шагом пошел на место, не сомневаясь, что еще дешево отделался.

— Я думал, ты предан мне, Джонни, — сказал Зурдан. — Я отдал приказ.

А ты пытаешь перечить. На Стархевене это не проходит. Я ведь предупреждал тебя. Пришлось напомнить еще раз.

Мантелл кивнул. Его скула невыносимо ныла.

— Да, Бен…

— Теперь, наверняка, усвоишь! Проваливай и распорядись насчет патрульных. Возвращайся, когда выполнишь свое дело. Это приказ!

К концу речи его голос стал ровным и спокойным, как прежде. Нет, Зурдан не был ни сумасшедшим, ни параноиком. Зурдан был просто хозяином и относился ко всему соответственно.

Майра безучастно смотрела в окно за его спиной.

— Ладно, Бен, — сказал хрипло Мантелл. — Я позабочусь, чтобы все было как надо.

13

Мантелл шагнул в холл, где находились четверо бледных патрульных, напряженно ждущих своей участи в окружении личных телохранителей Зурдана.

Охранники, узнав его, коротко кивнули.

— Уберите этих людей. Приказ Зурдана, — сказал Мантелл сухим, надтреснутым голосом.

— Вы имеете в виду под арест? — уточнил старший из группы.

— Нет… в расход.

— Но Бентли говорил…

— Это приказ шефа, — нахмурился Мантелл. — Минуту назад Зурдан устроил Бентли выволочку за то, что тот взял пленных, — он взглянул на патрульных, которые старались ничем не выдать своих чувств. — Отведите их в тамбур и выкиньте в шахту!

Внутренне Мантелл поражался собственной покорности. Но он помнил, что это Стархевен, где царствует Зурдан.

Телохранители пинками погнали четверых пленных через ярко освещенный холл в пустую комнату в конце коридора. Те сгрудились в кучу.

— О'кей, Мантелл, — сказал старший охранник. — Тебе командовать. Кто из них будет первым?

Мантелл было кивнул на высокого патрульного, но тот как-то странно уставился на него и спросил, обращаясь к телохранителю:

— Как вы сказали? Мантелл?

— Да.

Мантелл нервно облизнул губы. Наверное, этот парень был с Мульцибера и узнал его.

— Джонни Мантелл? — переспросил тот.

— Да, я, а что? — огрызнулся Мантелл.

— Кажется, я тебя знаю, — сказал нерешительно патрульный. — Я — Картер из Четырнадцатого Земного взвода. Какого черта ты здесь делаешь?

Помогаешь Зурдану? Видно, с тех пор как я тебя знал, ты здорово переменился.

Мантелл онемел от изумления:

— С чего ты взял, что видел меня раньше? Где?

— В патруле, конечно!

— Ты, видно, рехнулся!

— Это было пять лет назад, когда мы участвовали в подавлении сиртисианских волнений, — патрульный говорил таким тоном, что не оставалось сомнений в его искренности. — Неужели ты ничего не помнишь, Джонни?

— Что ты придумываешь? — грубо оборвал его Мантелл. — Пять лет назад я скитался по Мульциберу. Да и семь лет назад я делал то же самое, что и год назад. Я не знаю тебя и не понимаю, чего ты хочешь этим добиться. Я никогда не был в патруле. Последние семь лет я старался держаться от патрульных подальше, пока не оказался здесь, на Стархевене.

Космический патрульный недоверчиво покачал головой:

— Наверное, они что-то с тобой сделали. То же имя, то же лицо — это должен быть ты!

Мантелл почувствовал, что его встревожили слова патрульного.

— Ты просто тянешь время! — однако сказал он. Потом оглянулся на старшего телохранителя: — Ледру, займись своим делом.

— Разумеется, Мантелл!

Патрульный, который назвался Картером, в ужасе, уставился на телохранителя, потом перевел взгляд на Мантелла:

— Ты собираешься пустить нас в расход? Спихнуть в шахту живыми? Но мы же патрульные, Джонни, такие же, как и ты!

Эти последние слова потрясли Мантелла. Он хорошо знал репутацию патрульных: они пойдут на любые уловки, чтобы исполнить свой долг до конца. Зурдан потому и не хотел брать пленных — что космические патрульные на Стархевене представляли потенциальную опасность, где бы ни были, за решеткой или на свободе.

Но что-то в тоне патрульного заставляло верить в его искренность.

Немыслимо! Семь долгих лет Мульцибера навечно отпечатались в памяти Мантелла — слишком долгими они были для простого сна.

— Готовы? — спросил он как мог равнодушнее.

Ледру кивнул. Он дал знак своим людям, и они схватили одного из патрульных.

— Видно, ты совсем потерял голову, Мантелл, — сказал парень, назвавшийся Картером. — Или они что-то с тобой сделали.

— Заткнись! — крикнул Мантелл. Он взглянул на стоящего с каменным лицом старшего телохранителя и подумал: «Они уверяли, что я совершил на Мульцибере убийство. Но даже если я и совершил его — это могло случиться лишь в драке, нечаянно. А теперь они решили сделать из меня хладнокровного убийцу. Сейчас, наверное, за мной следит Зурдан».

— Ледру, — сказал он, указывая на Картера. — Сбрось его первым.

— Слушаюсь!

Телохранители отпустили человека, которого держали, и направились к Картеру.

И вдруг с Мантеллом вновь случился тот самый приступ, который уже трижды терзал его на Стархевене. Его охватило ощущение нереальности происходящего, впечатление, что часть его жизни оказалась чьей-то злой выдумкой. Физически он почувствовал, как какая-то сила уволокла его в темноту. Джонни покачнулся. Пол ушел из-под ног.

Телохранители потащили упирающегося Картера к жерлу открытого люка, и Мантелл понял, что не в силах видеть это убийство. Ему надо бежать подальше от того, что неминуемо должно случиться.

Повернувшись, он рванулся к двери, распахнул ее и выскочил в коридор, ничего не видя перед собой.

Джонни услышал за спиной протяжный крик безумного ужаса — последнего патрульного выкинули через отверстие шахты в открытый космос.

Затем наступила звенящая тишина…

Мантелл пустился бежать по коридору, гулкий стук его ботинок, казалось, гнался за ним по пятам. Наконец в изнеможении он остановился прислонился к холодной стене, чтобы перевести дух. Перед ним тянулся прямой пустынный коридор: там, где-то далеко, его стены, пол и потолок сливались в одну точку.

Мозг механически отбивал слова космического патрульного Картера:

«Пять лет назад, когда мы вместе участвовали в подавлении сиртисианских волнений… Пять лет назад, когда мы…» Он зажал ладонями уши, пытаясь заглушить этот мозговой бред.

— Ложь! Все ложь! — услышал Мантелл собственный крик. Он стал уверять себя, что это обыкновенный трюк космического патруля, попытка в последнюю минуту спастись от гибели.

Мантелл стоял, прислоненный к стене, и тяжело дышал. Внезапно в его воспаленном мозгу стали возникать странные видения. На мгновение ему показалось, что он унесся в другой мир, в другое время. Вот он ползет на локтях и животе через кроваво-красный ямбовый подлесок, перед ним мелькает мушка бластера, соединенного гибким энергопроводом с «магна-баком» за спиной. Где-то впереди, скрытый за изогнутыми алыми стволами, лежит секретный космодром, который им надо захватить. Внезапно весь лес наполнился краснокожими сиртисианами, засверкали их клыкообразные бивни.

Он нажал кнопку мощности бластера… А потом и лес, и он сам разом погрузились в темноту. В редкие минуты просветления он чувствовал, как его тащат за ноги. Затем над ним склонился высокий человек и сказал, что космодром они все-таки захватили…

Мантелл затряс головой, прикрыл глаза, его дыхание выровнялось… и перед ним возникло новое видение, более ясное и реальное, чем первое. Он бредет по теплому, золотистому песку Мульцибера. На широкой поднимающейся в гору тропинке он заметил снисходительные и самодовольные лица туристов.

Толстяк, одетый в широкую, похожую на хитон одежду, расписанную в красную и желтую клетку, со смехом показывает на него пальцем и бросает несколько монет. Мантелл знает, что от него ждут, какое хотят посмотреть представление.

Он бросается на песок, барахтается руками и ногами, жадно роет золотистую пыль в поисках монет, в то время как все вокруг сотрясается от громового хохота землян-туристов.

«Пять лет назад, когда мы участвовали в подавлении сиртисианских волнений…» Бред! Ложь! Мульцибер — вот единственная правда, истинное прошлое. Но откуда тогда взялся бой за космодром в кроваво-красном ямбовом лесу? Нет, это фантазия, не имеющая никакой связи с действительностью!

«Пять лет назад, когда мы…» Низкий голос звучал навязчиво-монотонно, словно отбивал нескончаемый невыносимый такт в его голове.

Мантелла раздирали мучительные сомнения. В нервном возбуждении ему казалось, что голодные крысы рвут на части его мозг. Галлюцинации? Да! Но у кого — у Картера или у него самого? Потеряв контроль над собой, он затрясся в конвульсивных рыданиях и бросился бежать, ничего не видя перед собой и слыша только стук ботинок о пол.

Он врезался во что-то твердое и, оглушенный, отскочил. Джонни подумал, что столкнулся со стеной или дверью.

Но нет! Перед ним было каменное, как у статуи, лицо Бена Зурдана.

Сейчас он выглядел таким же холодным и суровым, как в момент нападения космического патруля. Бен вытянул руку вперед и вцепился в плечо Мантелла железной хваткой.

— А ну пошли в мой кабинет, Мантелл! Я хочу с тобой побеседовать.

Пробираемый дрожью, Мантелл смотрел на Зурдана, стоящего с другой стороны стола. Дверь была закрыта на ключ. У окна стояла Майра, она окинула Джонни беглым взглядом и свирепо уставилась на Зурдана.

— Мне не понравился твой разговор с патрульными, Мантелл. Я не могу тебе доверять. С самого начала я чувствовал, что с тобой что-то не то.

— Бен, я…

— Заткнись! Я не доверял тебе и не мог позволить четырем космическим патрульным навсегда исчезнуть в космосе, не поведав о себе ни слова.

Поэтому я воспользовался этим, — он указал на утыканный переключателями пульт управления, — и записал вашу беседу от начала до конца.

Мантелл изо всех сил старался сдержаться.

— Что ты хочешь этим сказать, Бен? Космические патрульные уничтожены, не так ли?

— Конечно. Но ты здесь ни при чем. Ледру с приятелями сделали твою работу, пока ты бегал как угорелый по коридорам Стархевена. Но послушай вот это.

Зурдан щелкнул переключателем, и магнитофон ожил. Мантелл услышал голос Картера: «В патруле, конечно! Это было пять лет назад, когда мы участвовали в подавлении сиртисианских волнений! Неужели ты успел забыть об этом, Джонни?» Зурдан выключил микрофон и спросил:

— Ну что ты теперь скажешь?

— Обычный трюк, — как мог равнодушнее ответил Мантелл, стараясь не выдать своего смятения. — Патруль на этом собаку съел, сам знаешь. Он пытался нас озадачить, смутить, воспользоваться нашей растерянностью и бежать. А ты…

— Я вовсе не склонен верить тому, что сказал патрульный, — оборвал Зурдан. — Психопроба показала, что ты жил на Мульцибере. В ней ничего не говорилось о твоей службе в космическом патруле. — Темные глаза Зурдана сузились, он буквально сверлил Мантелла взглядом. — Но только, может быть, психопробе и полагалось быть неправильной?

— Это как же?

Зурдан пожал плечами:

— Возможно, в космическом патруле нашли способ вводить ложные воспоминания настолько искусно, что смогли обмануть Хармона. Или по какой-то причине доктор намеренно исказил запись. А может, он просто ошибся — сказался преклонный возраст? — Зурдан повернулся к Майре: — Пошли за доктором Хармоном.

Спустя несколько минут в дверях появилась худенькая сгорбленная фигура доктора Хармона, что-то бормочущего себе под нос. Казалось, за эти дни он состарился еще больше.

«Сколько же ему лет? — подумал Мантелл. — Наверное, более ста. Даже современная техника геронтологии не способна сохранить человеку молодость, если ему за восемьдесят пять. А Хармон выглядит старше».

— Что-нибудь случилось, Бен? — спросил старый доктор.

— Может быть, да, а может, и нет, — зыкнул на него Зурдан. — Я не уверен. Вроде бы один из космических патрульных, которых захватил Бентли, узнал Мантелла и уверял, что служил вместе с ним пять лет назад!

— Служил с… но это невозможно, Бен! Я сам проверял Мантелла. Он пробыл на Мульцибере семь лет. Об этом говорят все данные. И уж конечно, если бы я увидел что-то связанное с космическим патрулем, то сразу же сообщил бы тебе.

— Ты уже стар, Эрик. Ты уже был стариком, когда влип в ту скандальную историю с вивисекцией и бежал сюда. С тех пор ты не стал моложе. Может, ты плохо прощупал Мантелла? Может, что-нибудь проглядел?

Хармон, белый как мел, при последних словах начал багроветь.

— Послушай, Бен, — с досадой, проговорил Мантелл. — Неужели из-за дурацкой попытки патрульного выгадать себе несколько минут жизни ты станешь…

— Заткнись, Мантелл! Для меня слова патрульного показались достаточно убедительными. Для собственного спокойствия я хочу прояснить дело, не сходя с места. И чем скорее, тем лучше.

— Но ведь… — начал было Хармон.

— Готовь оборудование, Хармон. Мы повторим обследование.

На миг в комнате наступила мертвая тишина. Майра и Мантелл одновременно посмотрели друг на друга широко раскрытыми от ужаса глазами.

Мантелл понимал, какими последствиями грозит ему психопроба: сейчас они обнаружат заговор против Зурдана. Как только тонкие иголочки коснутся мозга Мантелла, для него и для Майры наступит конец.

Майра среагировала первой. Она выступила вперед и сжала пальцы на толстой руке Зурдана.

— Подумай, Бен! Джонни проверяли всего несколько недель назад. Ты же сам говорил, что нельзя применять психопробу дважды за один месяц: можно повредить мозг. Разве не так, доктор Хармон?

— Разумеется…

— Замолчите, вы оба! — Зурдан на миг задумался, как бы вслушиваясь в наступившую тишину, потом сказал: — Мантелл для меня слишком ценен, и мне не хотелось бы его потерять. Но с другой стороны, здесь пахнет опасностью для Стархевена. Если космический патруль сказал правду, то Мантелл первый шпион, сумевший проникнуть на Стархевен. Готовь свою аппаратуру, Эрик!

— Как прикажешь, Бен, — проговорил Хармон.

— Приказываю!

Хармон, шаркая ногами, направился к двери.

— Вели доктору Полдерсону провести запись, — крикнул вдогонку Зурдан.

Полдерсон был главным ассистентом Хармона. Старый ученый обернулся и зло сверкнул глазами на Бена:

— Я еще и сам способен управляться со своей аппаратурой.

— Может — да, а может — нет! Но я хочу, чтобы проверкой Мантелла занялся кто-нибудь другой. Понятно?

— Очень хорошо! — нехотя ответил Хармон после многозначительной паузы.

Мантелл видел, что у старика задета профессиональная гордость. Что ж, он, конечно, сумеет отстоять свою репутацию. Запись Полдерсона полностью совпадет с записью, сделанной Хармоном, за исключением одной пустячной детали — заговора.

Шагая по коридору в лабораторию психопробы, Мантелл почувствовал, как дрожат его руки.

Скоро все кончится. Все…

Лаборатория выглядела точно так же, как и в прошлый раз: кушетка, аппаратура, ряды книг и причудливый механизм для снятия психопробы. Новым было только одно: Полдерсон.

Ассистент, правая рука доктора Хармона, был бледен, как сама смерть.

Он взглянул на Мантелла с некоторой опаской.

— Вы и есть подопечный? — спросил он замогильным голосом.

— Да, — через силу подтвердил Мантелл. За ним шаркающей старческой походкой вошел Хармон. Зурдан и Майра остались в приемной.

— Соблаговолите прилечь на кушетку, мы должны снять психопробу, проскрипел Полдерсон. — Доктор Хармон, аппаратура готова?

— Сейчас я проверю еще раз, — пробормотал старик. — Постарайтесь, чтобы все было, как надо. Запись должна быть безупречной, совершенно безупречной.

Он прошаркал за стеллаж с аппаратурой и поколдовал немного у ящика с лекарствами. Мантелл следил за ним с нарастающим беспокойством. Но вот Хармон повернулся, подошел к Полдерсону и дружески хлопнул его по плечу.

— Сделайте все, как надо, Полдерсон. Я уверен, что вы справитесь, сказал он с натянутой улыбкой.

Полдерсон механически кивнул. Но когда он подошел к Мантеллу, чтобы покрепче привязать пациента к кушетке, его глаза вдруг стали сонными и мутными.

Доктор Хармон усмехнулся и поднял руку, показав Мантеллу свою ладонь.

С внутренней стороны, у среднего пальца виднелась крошечная ампула микрошприца. Полдерсон, так кстати занявшийся аппаратурой и услужливо подставивший старику свое плечо, получил дозу наркотика.

14

Мантелл взобрался на кушетку и позволил Полдерсону привязать себя.

Тот водрузил ему на голову холодный колпак зонда. Хармон слонялся рядом, посмеиваясь про себя и наблюдая.

Внезапно старый доктор наклонился вперед и прошептал что-то на ухо Полдерсону. Первые несколько слов Мантелл не расслышал, уловив лишь окончание фразы: — …смотри, чтобы данные психопробы были идентичны прежним по всем параметрам. Понимаешь? Идентичны!

Полдерсон неопределенно кивнул. Он пересек комнату, открыл опечатанный ящик и начал внимательно изучать журнал с записью прошлой психопробы. Мантелл настороженно следил за тем, что происходит.

Через несколько минут Полдерсон удовлетворенно кивнул, закрыл журнал и вернулся к аппаратуре.

До Мантелла, ожидавшего начала обследования, донеслись звуки голосов:

— Бен, я уже говорила тебе… По-моему, слишком жестоко подвергать его второй раз психопробе. Он может лишиться рассудка, ты же знаешь. Он может…

Мантелл вздрогнул, услышав звук пощечины. Зурдан распахнул дверь лаборатории и проревел:

— Хармон! Я же приказал, чтобы психопробу проводил твой ассистент!

— Все так и есть! — пробурчал недовольно Хармон. — Доктор Полдерсон проводит психопробу один, а я лишь наблюдаю, как идет операция.

— Я не желаю, чтобы ты крутился вокруг Полдерсона, Мантелла и аппаратуры, пока все не кончится, — рявкнул Зурдан. — Я хочу иметь совершенно независимую запись.

Хармон со вздохом ответил:

— Тогда давай подождем в твоем кабинете. Нехорошо, когда во время психопробы толчется слишком много людей.

И он с достоинством прошаркал мимо Зурдана в коридор. Зурдан последовал за ним, затворив за собой дверь. Мантелл остался наедине с Полдерсоном и его аппаратурой.

Худые пальцы Полдерсона нежно поглаживали приборную доску машины, словно ласкали любимую женщину.

— Теперь вам надо расслабиться. Расслабьтесь, — произнес он беззвучным от наркотика голосом. — Вы слишком возбуждены. Спокойней. Еще чуточку спокойней. Вам нельзя волноваться.

— Я и не волнуюсь, — солгал Мантелл. Нервы его были на пределе. — Я спокоен, дальше некуда.

— Расслабьтесь. Вы слишком напряжены, господин Мантелл. Чересчур взволнованы. Всякая опасность абсолютно исключена. Психопроба — это научный метод, совершенно безвредный, лишь…

Трах!

Как и в первый раз, Мантелл почувствовал, будто его мозг раскололся надвое. Он закачался под ударом психопробы, цепляясь за остатки сознания, и провалился в беспамятство.

Когда он очнулся, то увидел перед собой лицо Бена Зурдана. Оно улыбалось.

— Ну как, Джонни, выкарабкался? — спросил он несвойственным ему ласковым голосом.

Мантелл неуверенно кивнул.

— Видимо, мне следует перед тобой извиниться, Мантелл, — сказал Зурдан. — Показания приборов повторились точь-в-точь. Этот патрульный плел чушь.

— Лучше помоги мне избавиться от головной боли, — проговорил Мантелл, череп которого будто вращался в голове. — Я ведь все время твердил, что никогда не был космическим патрульным.

— Я не мог принять это на веру, Джонни. Я должен был убедиться.

Понимаешь, Джонни?

— Не совсем. Но как бы то ни было, я надеюсь, ты не будешь подвергать меня проверке всякий раз, когда какой-нибудь болван вздумает плести обо мне невесть что.

Зурдан дружески рассмеялся:

— Думаю, теперь я могу довериться тебе полностью, Джонни.

— И слава богу.

Мантелл огляделся и увидел всех остальных: Полдерсона, доктора Хармона, Майру. Его голова кружилась уже меньше, действие психопробы проходило.

— Я виноват и перед тобой, Эрик, — сказал Зурдан, обращаясь к Хармону. — Пусть не говорят, что Бен Зурдан не берет своих слов обратно.

Великий человек тоже может ошибаться. Разве не так?

Хармон улыбнулся, показав желтые зубы:

— Конечно, Бен. Ты, как всегда, прав!

Зурдан повернулся и вышел. Майра последовала за ним.

— Вы молодчина, Полдерсон, — проговорил Хармон. — Спасибо за помощь.

Теперь я закончу сам, а вы можете идти.

Полдерсон удалился. Мантелл остался наедине со старым ученым.

— На этот раз наша жизнь висела на волоске, — сказал Хармон доверительным шепотом, склонившись над ним. — Хочешь выпить, Мантелл?

— Не откажусь.

Чуланчик в дальнем конце лаборатории скрывал хорошо оборудованный маленький бар. Хармон набрал код двух бокалов «соур чокер», и когда они отстоялись, подал один из них Мантеллу. Тот жадно выпил.

— Кого вы имели в виду, говоря, что наша жизнь висела на волоске? спросил Мантелл.

— Тех, кто мог жестоко поплатиться, узнай Зурдан истинные данные психопробы твоего мозга.

Мантелл изумленно заморгал глазами:

— Выходит — вы один из них?

— Я был первым, — улыбаясь, кивнул Хармон. — Затем подключилась Майра и остальные. Если бы Зурдан увидел твою настоящую психопробу и узнал все, что тебе известно, пришлось бы плохо всем нам.

— Но как же вам удалось избежать этого?

— Я вколол Полдерсону гипнотик, пока он настраивал аппарат. Остальное было проще простого, я только приказал ему увидеть то, что нужно было увидеть. Он сделал пробу, в которой не сказано ни слова о заговоре.

Внезапно Мантелл выпрямился:

— А как быть с историей космического патрульного? Что это — просто бред или в ней есть доля правды? Его слова пробудили во мне какие-то странные воспоминания…

Хармон отрицательно покачал головой:

— Твоя первая психопроба и эта показали одно и то же: последние семь лет ты провел на Мульцибере. Если только не изобрели какую-нибудь новую технику, вводящую ложные воспоминания.

Мантелл удовлетворенно кивнул: крошечная доза реальности досталась ему в вознаграждение за недавнее испытание.

Он спустился с кушетки, чувствуя, как дрожат ноги:

— А как насчет того, что повторная психопроба может причинить вред мозгу?

— Такое иногда случается, — подтвердил Хармон. — Но в данном случае этого не произошло. И слава богу.

Облегченно вздохнув, Мантелл натянул свою скомканную одежду и последовал за Хармоном в кабинет Зурдана. Бен восседал за своим столом. Он всегда казался чересчур громоздким — сидел он или стоял. Мантелл каждый раз поражался его габаритам: рост шесть с половиной футов, вес не менее двухсот семидесяти фунтов. При этом Бен Зурдан имел грубый нрав и всегда лез на рожон и ввязывался в драку, несмотря на свой шестидесятилетний возраст.

— Как ты себя чувствуешь? — пророкотал Зурдан.

— Немного лучше.

Мантелл упал в пенную релаксационную люльку и, растирая лоб пальцами, постарался унять пульсирующую боль. Каждый толчок крови, каждое сокращение сердца отдавались в его мозгу.

— Могу я удалиться? — спросил Хармон. — Мне надо отдохнуть.

— Останься, — сказал Зурдан ровным спокойным голосом, которому было трудно не подчиниться. — Ты ученый, Эрик. Я хочу, чтобы ты услышал, о чем Мантелл собирался мне сообщить. Тебе должно быть интересно. Джонни, я полагаю, Майре и доктору Хармону будет полезно услышать, над чем ты работал последние недели в лаборатории.

Мантелл посмотрел на Хармона:

— Я разрабатывал личный защитный экран, — сказал он. — Невидимое поле, соразмерное человеческому телу. Своеобразная оболочка, которую человек мог бы носить, оставаясь совершенно неуязвимым, пока он в ней находится.

Майра бросила заинтересованный взгляд. Зурдан расстегнул папку, которую он получил несколько часов назад с отчетом о проделанной Мантеллом работе и ее результатах.

Хармон выглядел несколько удивленным.

— Вы сказали «личный экран»? — негромко переспросил он. — Разве такое возможно?

— Расскажи им, Джонни!

— Пока не построю хотя бы один и не удостоверюсь сам, я не берусь утверждать, что это возможно.

— Но ты веришь в успех?

— Пока не могу сказать, — поспешно возразил Мантелл. — Потребуется еще не менее недели. Но если экран получится, то он… — …обеспечит мне полную безопасность, — закончил за него Зурдан. Он испытующе оглядел три фигуры, сидящие вокруг стола. — Вы понимаете?

Понимаете, что значит для меня Джонни? И все-таки я пошел на риск разрушить его мозг — ради безопасности Стархевена!

Никто ему не ответил. Зурдан, казалось, испытывал чудовищное напряжение. Его сильные пальцы играли на столе с дорогой и хрупкой безделушкой.

— Что ж, ладно! — сказал он наконец, нарушив тишину. — Можете идти.

Оставьте меня одного.

После этого им не оставалось ничего другого, как удалиться. Мантелл, Майра и Хармон молча покинули кабинет Зурдана, даже не оглянувшись. Они не проронили ни слова, пока не достигли внешнего коридора. Мантелл уже один раз поплатился за пренебрежение подслушивающей аппаратурой, которой Зурдан наводнил весь холл.

Майра и Хармон направились каждый в свои апартаменты. Мантелл вызвал кабину лифта и спустился вниз. Снаружи у входа остановилось такси, он сел в него и направился в «Номер Тринадцать».

Ему необходимо было отдохнуть: психопроба совсем измучила его.

Через несколько минут Джонни добрался до номера, чувствуя себя так, словно его выпачкали в грязи. Он принял душ, живительная игра ионов на коже освежила и очистила его, затем проглотил снотворное и чуть живой растянулся на кровати.

«Ну и денек!» — подумал Джонни.

Только сообразительность и быстрая реакция Хармона спасли их от провала. А где гарантия, что вскоре какой-нибудь слепой случай не выдаст Зурдану информацию о заговоре? Тогда им всем конец! Бен активен и безжалостен, он не пощадит никого ради господства над Стархевеном.

Зурдан должен умереть. Мантелл восхищался старым тираном, но логика жизни была на стороне Майры и ее группы. Зурдана нужно убрать именно сейчас, пока не подняли голову другие претенденты на власть, и предвосхитить свару, которая сделает жизнь на Стархевене невыносимой.

Мантелл задремал. Прошло какое-то время, Джонни с трудом представлял себе сколько именно. В дверь позвонили, и прежде чем он сонно слез с кровати и ответил, позвонили второй раз.

За дверью в коридоре стоял робот-посыльный. В резиновых зажимах он держал сверток.

— Мистер Мантелл, вам посылка.

— Большое спасибо, — сказал Мантелл. Взяв сверток у робота, он захлопнул дверь.

Судя по форме и размерам, в свертке была книга. Теперь он знал наверняка, что там содержится еще одно послание. По-видимому, это был самый удачный способ сообщения между заговорщиками: один из них имел доступ ко всем электронным средствам коммуникации.

Он развернул сверток. Это была книга, переплетенная дешевым сафьяном отвратительного цвета. Называлась она «Этиология и эмпиризм», некоего доктора Ф. Г. Сзи. Перелистав ее, Мантелл обнаружил между восемьдесят шестой и восемьдесят седьмой страницами записку следующего содержания:

"Дж. М.!

События достигли критической фазы. Мы не можем больше рисковать.

Встретимся вечером в казино Масок, чтобы обсудить немедленное устранение Б. З.

Я буду точно в 9.00. Не опаздывай, дорогой!

М. Б."

Мантелл перечитал записку несколько раз, его глаза вновь и вновь останавливались на слове «дорогой», казавшемся таким безликим на бумаге и таким значительным в вокотайпе.

Затем записка сморщилась и рассыпалась. В считанные секунды она превратилась в коричневую пыль, потом исчезла совсем.

15

В казино Масок толпилась масса народу. Мантелл очутился среди сотен безликих фигур со смутными очертаниями и неузнаваемой внешностью.

Одна из них была Майра, но которая?

Джонни направился к столику игры в «водоворот», куда крупье как раз приглашал новых игроков. Он увлекся взаимодействием ярких цветов и потерял десять чипов на комбинации синий-зеленый-красный-черный. Вместо нее выпала комбинация красный-фиолетовый-оранжевый-зеленый. Мантелл оказался в небольшом проигрыше.

Окинув взглядом толпу, он заметил сочетание бледно-розовых бликов, которые могли быть Майрой, а могли и не быть — спросить все равно не у кого. Он решил потерпеть. Они с Майрой договорились об условном знаке, но сперва нужно было усыпить бдительность возможных осведомителей.

Мантелл потерял чуть больше пяти чипов на быстрых перескоках «фликера», а потом подцепил сто пятьдесят, удачно поставив на ротовиле.

Решив, что прошло уже достаточно времени, он дал условный сигнал, направился к карточному столику в дальнем конце казино и занял место с таким расчетом, чтобы рядом оставалось свободное.

Почти тотчас появилась девушка, к ее маске была прикреплена малиновая лента.

— Ищете партнера, сэр?

— Нет, спасибо. Жду одного человека.

Мантелл отверг еще четыре предложения сыграть: три от мужчин, одно от девушки, служащей в казино. Наконец появилось светло-розовое облако и проговорило беззвучным голосом:

— Я сыграю с вами, дружок, если только вы согласитесь на мои ставки.

Мантелл улыбнулся: это была Майра.

— Я не играю по одному пенни, мисс.

Она села.

— Доставайте карты и начинайте сдавать.

Он сдал. Разобрал карты, передернул, а между тем прошептал одними губами:

— Я получил твое послание. Думаю, ты права: пора действовать.

— Рано или поздно Бен догадается подвергнуть кого-нибудь психопробе и обо всем узнает. Мы должны ударить первыми.

— Когда?

Она выложила три карты на стол. Это были тузы.

— Сегодня ночью, — ответила она. — Ровно в полночь.

Мантеллу показалось, что от этих слов по всему казино прокатилось гулкое эхо. Дрожащей рукой Мантелл выудил бесполезного теперь четвертого туза из карт, которые держал в руке, и бросил его поверх тузов Майры.

— Сегодня? — переспросил он. — Как это будет?

— Я собираюсь все сделать сама, — заявила Майра. Искажение рассеивающего поля лишило ее голос всякой эмоциональной окраски. — Зурдан просил меня прийти сегодня ночью к нему в апартаменты. Мы должны поужинать, затем немного поработать — так, несущественные детали, на которые не хватило времени днем. Я приду в постель с ножом. Это будет для него приятным сюрпризом.

Мантелл сгреб со стола раскрытые карты, механически перетасовал их, почти не понимая, что делает.

Он смотрел на созданное электроникой туманное пятно, сидящее напротив, и вдруг осознал, что совсем не знает скрывающейся за ним девушки. Секретарша и любовница Бена Зурдана с голубыми как лед глазами, которая решила прикончить властелина Стархевена ночью в его собственной постели!

И тем не менее Мантелл знал, что любит ее.

— Мы готовы к перевороту, — сказала она. — Наши предводители выступят, как только получат известие о его смерти. Мы не хотим допускать ошибок при захвате власти. Доктор Хармон подготовил обращение к народу.

Глава корпуса личной охраны Бена, Мак-Дермотт, тоже один из наших, постарается, чтобы все обошлось без сильных потрясений и жертв. Выделены силы для захвата башни управления. К утру вновь созданное правительство будет контролировать весь Стархевен. Мы надеемся обойтись без единого выстрела.

— И кто же станет во главе новоявленного правительства, когда все образуется? Ты? Хармон? Мак-Дермотт?

— Нет, — спокойно произнесла Майра. — Его возглавишь ты.

Мантелл сидел очень тихо, впитывая окружающие звуки, отфильтровывая шумы казино и пропуская в сознание только холодный голос Майры. Она сказала «ты».

— Временный правитель Стархевена, Джон Первый! Ты…

— Почему я? — спросил он наконец. — У вас столько…

— Нет, — возразила Майра. — Они не подходят. Мы перебрали всевозможные варианты и остановились на твоей кандидатуре, как наиболее нейтральной. Ты здесь новичок и не успел нажить недоброжелателей. Ты один сможешь быть беспристрастным и не сводить старые счеты.

— Откуда ты знаешь, что я на это соглашусь?

— Ты же сам сказал, что возьмешься за любую работу, чтобы нам помочь.

Вот и помоги.

— Я не собираюсь быть диктатором.

— И не будь им. Просто возглавляй Временное правительство, пока на Стархевене не войдет в силу конституция.

Он думал. Времени было девять сорок пять. Через два часа пятнадцать минут Бен Зурдан будет мертв. И Джонни Мантелл с Мульцибера, бывший техник, специалист по защитным экранам, выброшенный с работы и скитавшийся по пляжам далекой планеты, станет правителем железного мира Стархевена.

Какая головокружительная карьера! Перемена стремительная, почти революция.

К завтрашнему утру все будет кончено.

— Давай сматывать удочки, — сказал он и начал подниматься из-за стола. Майра поймала его за руку и усадила на место.

— Постой! Мы же не кончили игру. — Она снова разложила карты.

Через двадцать минут они решили, что могут спокойно покинуть казино, и, направившись к выходу, скинули маски. Они встретились в ониксовом коридоре. Майра была одета в голубую облегающую тунику, выгодно подчеркивающую ее стройную фигуру.

«Сегодня ночью она увидится с Беном Зурданом в последний раз, подумал Мантелл. — Завтра она станет моей».

Они шагнули в холодную стархевенскую ночь и медленно пошли вдоль площади, расположенной перед Дворцом удовольствий. На черном небе блестели ярко-белая луна и острые, как иголочки, звезды. Бен Зурдан намеренно поместил туда луну и звезды, чтобы подчеркнуть искусственность Стархевена.

Мантелл знал, что это были всего-навсего световые пятнышки, проецируемые с помощью линз на металлический небосвод, обегающие его за ночь по строго запрограммированному закону и исчезающие по «утрам». Небо Стархевена напоминало гигантский планетарий — планетарий размером с планету.

Холодный и сырой ветер налетел на них с востока, когда они остановились в темноте, прижавшись друг к другу и мечтая о завтрашнем дне.

Они стояли так, пока не начал накрапывать дождик. Инженеры, ведавшие погодой, были хитрые бестии: уж если на Стархевене лил дождь, то вы промокали до нитки, даром что погода создавалась искусственно.

— Что ни говори, а Бен — великий человек, — тихонько сказала Майра. — Поэтому и надо его убить. Он слишком велик для Стархевена, как Цезарь для Рима.

— Ты любила его?

— Любила ли я Бена? Да, любила. Несмотря на всю его жестокость и безжалостность, он неординарный человек. Он больше, чем просто человек.

— Мы так и будем говорить только о нем? — спросил Мантелл.

— Если тебе неприятно, я не буду. Но я стараюсь быть честной перед своей совестью, Джонни. Теперь Бен должен умереть. Если он умрет собственной смертью, здесь будет сущий ад. А он уже не молод. Но все же…

Было странно слышать ее рассуждения о совести на этой планете. Здесь совесть отошла в область преданий. Мантелл повернулся к ней лицом:

— Могу я полюбопытствовать, Майра?

— Смотря о чем!

— Ты никогда не рассказывала мне, почему очутилась на Стархевене. Это так и останется для меня тайной?

Она посмотрела на него в упор и спросила:

— Ты действительно хочешь знать?

Он секунду помолчал, задумавшись. Насколько ужасной может оказаться ее тайна? Может быть, это будет преступление настолько страшное, что навсегда вобьет клин между ними, и лучше о нем умолчать.

Джонни потряс головой, отгоняя малодушные мысли: между ними не должно быть недомолвок.

— Да, — сказал он.

— Но это неинтересно, потому что я не совершала никаких преступлений, Джонни. Я одна из немногих людей на Стархевене, которые не скрываются от закона.

Его глаза расширились от удивления.

— Так ты не…

— Нет. Я не беглянка.

— Тогда с какой стати ты оказалась здесь? — спросил он, совсем сбитый с толку.

Она помолчала.

— Восемь лет назад, — начала девушка, как будто о чем-то далеком, — Бен Зурдан оставил Стархевен в первый раз, с тех пор как построил его. Он решил поразвлечься и отправился инкогнито на планету Лурибар. Он провел семь дней в тамошнем отеле. Там мы и встретились.

— Ты с Лурибара?

— Мои предки участвовали в ее колонизации полтораста лет назад.

Как-то раз Бен пригласил меня танцевать. Он был ужасно неуклюжим, я потешалась над ним. Потом увидела, что задела его за живое, буквально до слез. Представляешь, задеть за живое такого великана! Я почувствовала, что должна извиниться. Больше он ни разу не вышел на танцплощадку, ни со мной, ни с кем-либо еще. Но на следующую ночь он покидал Лурибар, чтобы возвратиться на Стархевен. Он рассказал мне, кто он, и что из себя представляет его мир. Он просил меня поехать с ним.

— И ты согласилась?

— Да.

Мантелл глянул вверх на испещренную звездами чашу ночи, думая о Бене Зурдане, построившем железный кокон вокруг планеты, и которому скоро суждено умереть.

Затем он обернулся к Майре, и она упала в его объятия.

16

Мантелл расстался с Майрой без четверти одиннадцать. Зурдан ждал ее прихода уже около часа. Они должны были отправиться в главную резиденцию за необходимыми бумагами и… «Через семьдесят пять минут Зурдан будет мертв», — подумал Мантелл.

Майра просила его прибыть в апартаменты Зурдана в десять минут первого, чтобы убрать тело. До тех пор он не должен вмешиваться.

Джонни скоротал полчаса в баре неподалеку от Дворца удовольствий, маленьком заведении со слабым освещением и дрянными напитками. В полумраке танцевала девушка, аккомпанируя себе гнусавым заунывным пением. Когда она закончила танец, откуда-то вынырнул худой рябоватый человечек и пустил по кругу шляпу.

Мантелл швырнул ему одночиповую монету, рябой рассыпался в благодарностях и исчез. Мантелл заказал пива и стал потягивать его. Минуты тянулись невыносимо медленно.

Устав ждать в баре, он вышел на воздух и около получаса бродил по улицам Стархевена.

Теперь часы показывали одиннадцать тридцать пять — миновала большая часть условленного срока.

Он нашел еще один бар, задержался в нем ровно настолько, чтобы заказать пива, отпить половину и уйти. С каждой минутой его тревога росла.

Майра такая хрупкая, маленькая, а Зурдан такой здоровяк.

Одиннадцать сорок… Одиннадцать сорок пять. Сейчас она как раз входит в его апартаменты. Мантелл подозвал аэротакси и дрожащим от напряжения голосом назвал роботу-пилоту улицу, находившуюся невдалеке от личной резиденции Зурдана.

Одиннадцать пятьдесят…

Он стоял в одиночестве под мерцающими уличными фонарями в ожидании назначенного срока.

Одиннадцать пятьдесят две…

Осталось восемь минут. Семь. Мантелл не спеша двинулся к зданию.

"Месяц назад я был простым бродягой, скитавшимся по пляжам Мульцибера, думал он.

— А теперь я на пути к титулу правителя целого мира! Это похоже на сон".

В одиннадцать пятьдесят семь Мантелл подошел к зданию. Оставалось три минуты. Конечно, не было полной гарантии, что Майра завершит дело ровно в двенадцать. Они не догадались предварительно сверить часы, но в любом случае, даже несмотря на непредвиденные задержки, Майра должна вот-вот ударить. Он молился, чтобы лезвие было острым, а рука Майры твердой.

В вестибюле особняка сидел на столиком робот, увидев Мантелла, он спросил:

— Чем могу служить?

— Я должен увидеться с Беном Зурданом, — сказал Мантелл.

— Прошу прощения. Господин Зурдан очень занят важными правительственными делами и не может вас принять.

Мантелл взглянул на часы: одиннадцать пятьдесят девять… Напряжение стало невыносимым.

— Очень жаль, — произнес он.

Как раз в этот момент Майра должна вытащить кинжал. Робот закрывал проход:

— Господин Зурдан просил его не беспокоить!

Мантелл пожал плечами и вытащил бластер, который носил под пиджаком.

Он выстрелил сразу, перебив роботу нейтронный канал. На металлическом лице застыла идиотская улыбка, а голос продолжал монотонно вещать, как на испорченной пластинке:

— Господин Зурдан просил не беспокоить… Господин Зурдан просил не беспокоить… Господин Зурдан про…

Мантелл выстрелил еще раз. Робот сник и опрокинулся на темно-красный ковер. Еще раз или два он вздрогнул, дернулся — и застыл, превратившись в бесформенную груду хромированного железа. Его тонкий криотронный мозг перегорел, и теперь это был уже никому не нужный металлолом.

Казалось, лифт еле тащился на сорок восьмой этаж зурдановского пентхауза. Мантелл считал секунды, глядя, как движется стрелка на ручных часах.

Двенадцать ноль одна. У него еще уйма времени: Майра велела ему прибыть десять минут первого.

Он шагнул через открывшиеся двери кабины и оказался в бесконечном, ярко освещенном коридоре. Там стоял на страже еще один робот. Зурдан был из тех парней, которые не оставляют шанса своим убийцам. Его апартаменты, как и сам Стархевен, тщательно охранялись.

Робот повернулся и резко окликнул:

— Стой!

Можно было предположить, что уж этот-то робот специально обучен охранять резиденцию и потому окажется куда проворнее своего коллеги в вестибюле.

Мантелл скользнул в нишу, надеясь, что робота не снабдили сверхчувствительными рецепторами, способными найти его убежище, или портативным силовым полем вроде того, которое использовали, чтобы убить Марчина.

Металлические ноги затопали по коридору.

— Стой! Вам надлежит выйти из укрытия. Господин Зурдан приказал, чтобы его не беспокоили.

Робот проскочил мимо, не заметив Мантелла. Тот выскользнул из ниши и выстрелил вслед роботу, перерезав спинной хребет, парализовав и блокировав его моторные реакции. Потом, присев на корточки, он выжег ему мозги, прекратив бесполезное жужжание двигателей.

Было пять минут первого. Мантелл рванул по коридору к зурдановским хоромам. И остановился снаружи, прислушиваясь.

До него донеслись звуки рыданий. «Неужели Майра мучается раскаянием?» — удивился он.

Шесть минут первого…

Зурдан уже пять минут как мертв. Мантелл понимал, что ему нужно войти внутрь, вывести Майру из шокового состояния, в котором она скорее всего находится после убийства. Он толкнул дверь, к его удивлению, та услужливо отворилась.

Джонни оставил дверь открытой и кинулся искать спальню. Анфилады комнат, казалось, тянулись во всех направлениях. Овальные окна зашторены богатыми гардинами. На полах — дорогие ковры. Это была резиденция Цезаря, обезумевшего от роскоши. Все стены завешены картинами.

Звуки рыданий стали громче. Мантелл помчался на них. Он услышал, как Майра предостерегающе закричала:

— Джонни! Джонни! Не надо!

Но было уже поздно.

Он влетел в комнату, и в тот же миг на него обрушилась сокрушительная сила в двести семьдесят фунтов. Бластер, который он сжимал в руке, отлетел в угол комнаты, а сам Мантелл зашатался, стараясь сохранить равновесие.

Бен Зурдан жив!

Комната была ярко освещена. С ужасающей ясностью Мантелл увидел громадный заваленный бумагами стол, папки, залитые кровью. Вошла Майра.

Ее заплаканное лицо было в красных пятнах, из разбитой верхней губы стекала тонкая струйка крови. Одна сторона лица, на которую, очевидно, пришелся чудовищный удар, горела и опухла. Она истерически всхлипывала, и при каждом всхлипе ее тело конвульсивно вздрагивало.

Сквозь располосованную рубаху на груди Зурдана виднелась алая царапина длиной в шесть дюймов, протянувшаяся от левой ключицы до левой груди.

Мантелл догадался, что произошло. Нанося роковой удар, Майра промахнулась, и нож, вместо того чтобы вонзиться в сердце, скользнул по ребрам.

— Так ты тоже ввязался в это дело! — утробным голосом проревел Зурдан. Даже теперь, без пиджака, в разорванной рубахе, он подавлял всех своим величием. На лишенной волоса голове выступили капельки пота. — Вы все против меня, да? Хармон, Полдерсон, Ледру, Мак-Дермотт, Майра и даже ты, Мантелл? Даже ты?!

Он медленно надвигался на Мантелла. Они были безоружны. Нож Майры, который должен был прикончить Зурдана, куда-то делся, а бластер Мантелла валялся сейчас за пределами досягаемости. Мантелл знал, что Зурдан не нуждается в оружии. Он мог разорвать Мантелла на куски голыми руками.

Джонни начал осторожно пятиться, чтобы не оступиться. Взглянув в злобное лицо Зурдана, он был поражен, увидев слезы в горящих глазах. Мысль о том, что твои ближайшие соратники сговорились тебя прикончить, не может оставить равнодушным даже такого сильного человека, как Бен.

— За что вы хотели убить меня? — негромко спросил Зурдан. — Может, я мало для вас сделал? Разве не я построил Стархевен — вот этими руками?

Разве не я пригрел вас здесь, когда вы спасались от закона? Вам этого показалось мало, и вы решили меня уничтожить. Но вам не удастся покончить с Беном Зурданом, не удастся!

Мантелл пытался знаками показать Майре, чтобы та добралась до бластера. Но она была слишком взволнована, чтобы понять его жесты. Она лежала на софе, прикрыв руками глаза, содрогаясь от рыданий.

Зурдан протянул руку, чтобы достать Мантелла, тот присел, извернулся под могучей шарящей ладонью и послал хороший удар снизу в челюсть. Это было все равно что бить камень. Зурдан, казалось, даже не заметил удара, зато у Мантелла рука заныла от боли.

Лапы Зурдана схватили его за плечи, он вывернулся и опять ускользнул.

— Бластер, Майра! Подай мне бластер! — прохрипел он. — Достань его из угла!

Это было ошибкой. Зурдан метнул быстрый взгляд через плечо, увидел, что бластер лежит не дальше, чем в трех шагах от него, подцепил его своей громадной лапой и швырнул в открытое окно в ночную тьму.

Теперь против голых рук были только голые руки. Исход схватки предрешен.

Мантелл отклонился как можно дальше, чтобы его не достал Зурдан.

Дыхание у него сбилось, воздух с шумом вырывался из груди.

— Ты хотел убить меня? — кричал Зурдан. — Я покажу вам! Я вам всем покажу!

Зурдан рванулся вперед, перехватил противника одной рукой поперек туловища, поволок словно котенка через всю комнату и грубо швырнул на столик, заставленный красивой фаянсовой посудой. Мантелл перекатился через него, попытался подняться, свалился и замер в ожидании своего конца.

Но Зурдан не торопился. Он стоял над ним, слегка покачиваясь, и его лицо отражало глубокое потрясение. Мантелл лежал навзничь, ожидая удара, но Зурдан к нему даже не прикоснулся.

— Я построил Стархевен — я его и уничтожу! — наконец выпалил он.

Зурдан дико рассмеялся и, повернувшись, кинулся в темноту коридора.

17

Мантелл медленно поднялся на ноги и замер, стараясь унять подступившую боль. Неожиданное исчезновение Зурдана его обескуражило.

Мантелл обернулся к Майре.

— Ты видела? Он умчался как угорелый.

Майра слабо кивнула. Ее левый глаз заплыл. Она с трудом натянула на себя остатки одежды. Ей приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранять присутствие духа.

— Пойдем, — сказала девушка. — Там, на балконе, его персональная посадочная площадка. Наверное, он побежал туда.

— Зачем?…

Не тратя времени на объяснения, она направилась в ту сторону, куда скрылся Зурдан, и Мантеллу ничего не оставалось, как последовать за ней.

Они миновали темный коридор и сбежали в громадную комнату, балконные двери были распахнуты настежь, колеблемые ночным ветром. Майра указала на темноту за дверьми:

— Он там!

В эту минуту с балкона в воздух поднялся аэрокар. Огненная струя в черном небе выдала направление. На посадочной полосе балкона стояли наготове еще два аэрокара. Видно, Зурдан держал их здесь на всякий случай.

— Он полетел к башне управления! — вскричал Мантелл. — Подобно Самсону, разрушившему храм, он собирается снять экраны и повергнуть в прах весь Стархевен.

Они прыгнули в один из аэрокаров, и Мантелл включил двигатель. Машина рванула с места. Сразу же после старта он перевел двигатель на режим форсированного ускорения, и они очертя голову помчались над Стархевеном.

Город, едва заметный сверху, казался нереальным.

Майра прижалась к нему, пытаясь согреться. Она все еще дрожала, но теперь скорее от ночного холода.

Мантелл сосредоточился на управлении аэрокаром.

— Что у вас произошло до меня? — спросил он.

— Все шло нормально, — сказала Майра, — пока я не вытащила нож. Я… я заколебалась, всего на какую-то долю секунды. Бен увидел… Я ударила, но он успел увернуться, и я только оцарапала ему кожу. Он выбил нож из моей руки и ударил меня. Кажется, он собирался меня убить. Но тут пришел ты…

— А что с Хармоном и остальными? Они все еще ждут?

— Думаю, да. Мы предвидели, что не все будет гладко. Они ждут от меня известий. Я должна была дать сигнал, чтобы они могли объявить о смерти Зурдана. А теперь…

— Теперь все изменилось, — сказал Мантелл. Впереди смутно замаячил темный, лишенный окон остов башни управления; он увидел дымный след зурданового аэрокара и бросил аппарат вниз, к посадочной площадке.

Они выскочили из машины и нырнули в башню управления, Мантелл буквально тащил за собой спотыкающуюся Майру. Его рука крепко сжимала ее запястье. Теперь на счету была каждая секунда.

— Он, наверное, в малом зале центра управления, — сказал Мантелл. — Один бог знает, что он собирается сейчас делать.

— Как мы попадем туда? Я не знаю дороги…

— Пошли! — оборвал он. — Отсюда идет лифт.

Но первый лифт, в который они влезли, не действовал: по-видимому, его отключили на ночь. Пришлось попробовать второй, затем с тем же успехом третий. В поисках работающего лифта они обошли весь этаж. Бежать вниз по темным переходам через всю башню казалось немыслимым. Наконец они обнаружили единственный работающий лифт и отправились на нем.

Они проникли в коридор, находящийся рядом с лабораторией защитных экранов Мантелла и ведущий в святая святых Зурдана — в комнату управления.

Там, в главном мозговом центре Стархевена, горел свет.

Мантелл разжал руку, выпустил запястье девушки и помчался по коридору, оставив Майру далеко позади. Но Зурдан его опередил. Он запер дверь и включил вокруг комнаты небольшой экранирующий барьер, так что проникнуть туда было невозможно. Это была глухая оборона.

Правда, было слышно, что он говорил. Видеоэкран оказался включен, и через прозрачную дверь из плексигласа Мантелл видел, что Зурдан беседует с серолицым человеком в форме космического патруля.

— Командир, я — Бен Зурдан! Вы слышите меня? Зурдан! Ты меня наверняка знаешь. Я говорю прямо со Стархевена, — Зурдан, казалось, обезумел. Его железной выдержки как не бывало.

Космический патрульный воспринял его заявление скептически.

— Это что, шутка, Зурдан? Ваши бредни меня не интересуют.

Когда-нибудь мы прорвем вашу оборону, и вот тогда…

— Заткнитесь! Сейчас говорю я! — проревел Зурдан, глядя на экран, словно раненое животное. — Я вручаю вам Стархевен на плутониевом блюдечке, главнокомандующий Вайтстон! Говорят, у вас имеется флот. Отлично!

Высылайте свои чертовы корабли. Я опускаю экраны. Я сдаюсь! Вы меня поняли, Вайтстон?!

Лицо на экране вздернуло брови и уставилось на обезумевшего полуобнаженного великана:

— Сдаетесь, Зурдан? Мне что-то не верится. С какой стати…

— Черт вас побери, я же сказал, высылайте флот!

Прижавшись лицом к прозрачной панели, Мантелл стоял у двери, захваченный происходящим. Сзади подошла Майра.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Зурдан совсем рехнулся. Сейчас он договаривается сдать Стархевен Вайтстону, главнокомандующему Космическим патрулем. Он уговаривает их выслать флот и обещает опустить экраны, когда флот будет здесь.

— Этого не может быть! Он сейчас не в себе.

— Думаю, это серьезно, — сказал Мантелл. — Он никогда не сможет понять, почему мы пытались убить его сегодняшней ночью. Он считает, что заговор направлен против всего, что он создал на Стархевене, — и это сводит его с ума.

— Мы должны его остановить! — решила Майра. — Если патрульные доберутся сюда, они засадят всех жителей Стархевена в тюрьму и устроят всей планете промывание мозгов. Пострадают люди, которые уже двадцать лет жили как честные граждане. А этот мир уничтожат.

— Если бы мы могли проникнуть туда и остановить его… Но он загородился защитным экраном.

— Экран всегда можно отключить. Ты же на защитных полях собаку съел, Джонни. У тебя есть какая-нибудь идея?

— Нет, — сказал он. — А впрочем, я попытаюсь. Подожди меня здесь, ладно? И кричи как можно громче, если Зурдан выйдет из комнаты прежде, чем я вернусь.

Мантелл помчался сломя голову по коридору в свою лабораторию. Ткнул на бегу пальцем в дверную пластинку и ударом ноги открыл дверь.

Автоматически включился свет.

Мантелл бросился к столу и принялся искать незаконченную опытную модель, на которую возлагал самые большие надежды.

Ага, вот она!

Он вытянул ее из путаницы электрокатушек, обрывков проводов и транзисторов. Оглядев комнату, он обнаружил портативный сварочный резак единственный инструмент, который, на его взгляд, мог послужить эффективным оружием. Он схватил все это в охапку, развернулся и опрометью выскочил в коридор — туда, где ожидала его Майра.

— Что нового? — спросил Джонни.

— Он все еще говорит с тем космическим патрульным, — сообщила Майра.

— Думаю, что Вайтстон теперь воспринимает слова Бена всерьез.

Мантелл громко застучал кулаками по плексигласу. Разговор прервался, и экран погас.

— Бен, — позвал он. — Послушай, Бен!

Зурдан обернулся и взглянул на него через прозрачную панель. Мантелл еще раз позвал его по имени.

— Чего тебе? — прогудел Зурдан. — Лжец, предатель! Ты умрешь вместе со всеми остальными.

— Ты ничего не понимаешь, Бен! Я с тобой! Я на твоей стороне! Все это чудовищная ошибка. Ты должен мне поверить. Смотри! Я принес тебе личный защитный экран.

Он поднял модель экрана — незаконченную, неработающую модель.

— Я закончил ее сегодня ночью, — сказал он с отчаянием в голосе. — Я работал над ней весь вечер, ночью сделал последние проверки. Работает вполне удовлетворительно! Ты пристегнешь ее к поясу, и тогда тебя не достать никаким оружием.

— Неужто! — проревел подозрительно Зурдан. — Помнится, ты утверждал, что нужна еще неделя, чтобы ее закончить.

— Я тоже так думал. Но я работал ночами и успел закончить к сегодняшнему дню.

Зурдан с интересом уставился через толстый пластик двери, который отделял его от тех двоих в коридоре, впрочем, как и силовой барьер, который окружал его комнату. Проникнуть Мантеллу в комнату было невозможно. Но если удастся выманить Зурдана оттуда…

Он грубо схватил Майру и вытолкнул ее вперед. Она остановилась, протянув руки к Зурдану.

— Ее я тоже привел, — сказал Мантелл. — Она твоя. Она все объяснит сама. Между ней и мной никогда не было ничего серьезного, Бен. Выходи оттуда! Не предавай Стархевен. Не предавай все, что ты создал, все, что ты замыслил. И из-за чего все это? Ради чего?

Мантелл увидел, что слова его подействовали. Губы Зурдана задрожали, его глубоко посаженные суровые глаза забегали, потерянные и смущенные.

«Бедный Бен, — подумал Мантелл с жалостью. — Да, печально видеть, как такого человека водят за нос, словно малого ребенка».

Рука Зурдана потянулась к выключателю, на лице отразилась мучительная борьба. Затем быстрым конвульсивным движением он резко опустил рубильник, уничтожив экранирующее поле, которое служило барьером вокруг комнаты.

Последовало томительное ожидание. Мантелл услышал, как щелкнул замок, потом дверь медленно распахнулась.

Зурдан вышел!

Он шел нетвердо, спотыкаясь и покачиваясь, точно могучий дуб перед падением. Удивительно тихим голосом, каким говорят, чтобы не разразиться истерическим хохотом, он сказал:

— Ладно, Джонни. Давай сюда экран.

Мантелл бросил ему никчемную модель. Зурдан подхватил ее своей громадной ручищей.

— Нацепи ее на пояс, — сказал Мантелл. — Чуть ниже. Вот теперь хорошо.

Майра тихо всхлипывала за его спиной. Теперь Мантелл не испытывал страха, его охватило холодное, леденящее спокойствие. Он внимательно следил, как бережно примеряет Зурдан свое новое снаряжение.

— Иди сюда, Майра, — промурлыкал Бен. — Иди ко мне.

— Одну минуту, Бен, — Мантелл встал между Зурданом и девушкой. — Сначала давай испытаем эту штуку. Или ты не хочешь опробовать ее в деле?

Глаза Зурдана вспыхнули.

— Какого черта?!

Мантелл вытащил портативный сварочный резак:

— Ты ведь мне веришь, Бен, правда?

— Само собой, Джонни. Я верю тебе. А теперь вдобавок и проверю.

Внезапно он осознал, что его обвели вокруг пальца, выманив из неприступного убежища комнаты управления. Зурдан двинулся на них с кровожадным блеском в глазах.

Мантелл выждал немного и включил газовую горелку.

Послышался шипящий звук, потом вспыхнула дуга, вырвалось яркое пламя и окатило Зурдана струей огня. Тот взвыл и отпрянул назад, размахивая руками, будто отбиваясь. Он сделал последний тяжелый шаг, словно человек, упорно шагающий по морю кипящей патоки. Он даже не успел понять, что произошло.

Раздался крик, и Бена Зурдана не стало. Он умер, пойманный в ловушку, словно громадный горный медведь.

Мантелл отвернулся от поверженного врага. На душе его было мерзко.

— Прости, Бен, — сказал он тихо. — Ты бы никогда не понял, почему мы должны были это сделать.

Беглый взгляд на датчики сказал Мантеллу, что защитные экраны сняты по всему Стархевену. Зурдан убрал их еще до того, как закончил разговор с командующим космическим патрулем. Впервые за много лет неприступная планета была совершенно открыта для нападения космического патруля.

Мантелл нажал кнопку коммуникатора и, когда оператор автоматически произнес: «Да, господин Зурдан», Мантелл сказал:

— Это не Зурдан. Говорит Джонни Мантелл. Соедините меня с линией, по которой шел разговор минуту назад — со Ставкой главнокомандующего космическим патрулем на Земле. Зурдан беседовал с главнокомандующим Вайтстоном.

На установление субрадиосвязи ушло секунд десять, за это время сигналы перекинулись через серое гиперпространство, нашли адресат и возвратились назад.

Засветился видеоэкран. На нем вновь возникло лицо Вайтстона.

— Флот уже в пути, Зурдан, — незамедлительно начал космический патрульный. — Не говорите мне, что вы передумали, или что…

Он замолчал.

— Зурдан мертв, — быстро проговорил Мантелл. — На Стархевене произошло нечто вроде революции, и я отвественен за ситуацию. Меня зовут…

— Мантелл? — Внезапно перебил его главнокомандующий. — Ты жив, Мантелл? Тогда почему столько времени не давал о себе знать? Что с тобой было, парень?

Ошарашенный Мантелл во все глаза смотрел на изображение видеоэкрана.

Когда он заговорил, его голос звучал, как карканье вороны:

— Что вы сказали?! Откуда вы меня знаете?

— Откуда знаю? Я сам давал тебе это задание, Мантелл. Мы перебрали всех патрульных, прежде чем остановили выбор на тебе. Ты как нельзя лучше подходил для этой роли.

Пол поплыл из-под ног Мантелла. Он сделал шаг назад и бессильно плюхнулся в то, что служило Зурдану креслом.

— Вы говорите, что я был в патруле?

— В четырнадцатом взводе Земного Сектора, — последовал безапелляционный ответ. — И мы выбрали тебя для засылки на Стархевен, предварительно снабдив ложными воспоминаниями. Это была новинка нашего разведывательного отдела, специально созданная, чтобы ты прошел зурдановскую психопробу.

— Это неправда…

— Мы придумали тебе легенду и внедрили ее под гипнозом в твое сознание с постгипнотическим приказом, запрещающим проявиться настоящей личности еще двадцать четыре часа после того, как тебя подвергнут психопробе.

— Джонни, о чем он говорит? — удивленно спросила Майра.

— Хотел бы я сам знать это, — глухо отозвался Мантелл.

— Что с тобой, Мантелл? Ты только что заявил, что полностью контролируешь Стархевен. Ты отлично поработал, парень! Меньше чем через час прибудет флот.

— Похоже, вы меня не поняли, — сказал Мантелл безжизненным голосом. — Что-то не сработало. Я так и не вспомнил своего истинного лица. Я ничего не знаю о своей службе в космическом патруле и о своем задании. Насколько мне известно, я семь лет бродяжничал на планете Мульцибер, а перед этим работал техником по защитным экранам на Земле.

— Да, да, конечно, все это так — собственную личность мы тебе вернем, восстановим. Ты действительно специализировался на защитных экранах, но…

— Но я не помню никакого космического патруля! — запротестовал Мантелл. — Для меня реально только то, что я помню.

Космический патрульный долго молчал.

— Они уверяли меня, что обработка прошла успешно и что ты вернешь свою личность сразу же после окончания психопробы, — сказал он наконец.

— Этого не произошло.

— Еще не все потеряно. Мы все исправим. Наши психохирурги вернут тебе твою личность сразу же после возвращения на Землю.

Мантелл встряхнул головой, стараясь понять слова Вайтстона.

Комната, Майра, изображение Вайтстона, Стархевен и, наконец, Вселенная — все вокруг стало чудовищно нереальным, будто смотришь на мир через призму и все предметы приобретают странный пурпурный оттенок.

Казалось, все происходит во сне, в кошмарном сне.

Майра стала рядом и коснулась его рукой.

— Это правда? — спросила она. — Или новая уловка Космических патрульных?

— Не знаю, — пробормотал Мантелл. — Я сейчас вообще ничего не знаю.

— Это только доказывает, — сказал Вайтстон, — что наш замысел удался на славу. Достиг ты цели сознательно или нет — неважно, факт остается фактом: твоя миссия выполнена, Мантелл. Экраны Стархевена опущены. Через час туда прибудет эскадрон космического патруля и очистит эту всемирную помойку. Благодарю, Мантелл!

— Я в этом не уверен, — сказал Мантелл, взвешивая каждое слово и выговаривая слова отчетливо, слог за слогом.

Не продолжая разговор, Мантелл устало откинулся в кресле, и поток видений заполнил его мозг.

Дни работы в корпорации Клингсана на Земле, долгие годы бродяжничества на Мульцибере, когда приходилось перебиваться с хлеба на воду, клянчить на выпивку.

А теперь этот чудаковатый маленький человек в форме космического патруля пытается втолковать ему, что все это нереально, не имеет смысла, что все воспоминания были искусственно введены в его сознание умелыми психохирургами для того, чтобы он мог спокойно проникнуть в неприступную крепость Бена Зурдана — Стархевен.

Что ж, возможно, так оно и было. Вполне возможно.

Но для Мантелла эти воспоминания были реальными. Для него это была жизнь, которой он жил. Страдания, которые он вынес, были реальностью.

И реальностью был Стархевен.

А космический патруль был смутным сном, сверкающим мыльным пузырем нереальности, ненавистным врагом.

Где все началось? Неужели он действительно убил человека на Мульцибере и прилетел на Стархевен в украденном корабле? Или его выбросили в какой-то точке пространства, после того как обработали его разум, и пустили за ним по пятам два беспилотных космических корабля, преследовавших его до самого Стархевена.

Наступил момент выбора. Он понимал, что может вернуться на Землю, и Мульцибер со всеми последующими невзгодами и злоключениями счистят с его сознания, словно кожуру с лука. И вновь появится белая косточка — честный и неподкупный солдат космического патруля. Это один путь.

Другой путь — он останется здесь, с Майрой…

— Мантелл, с тобой все в порядке? — громко спросил с экрана Вайтстон.

— Твое лицо здорово побледнело.

— Я думаю, — заявил Мантелл.

Он размышлял о Бене Зурдане и о том, что сделает патруль со Стархевеном, когда они наконец-то прорвут его оборону. Двадцать миллионов беглецов предстанут перед судом, и справедливость восторжествует во всей Галактике.

Но разве это так?

А что, если оставить Стархевен таким, какой он есть — прибежищем беглых преступников, где будут править он, Мантелл, Майра и те, кто никогда не нарушал законов. Может, им удастся постепенно превратить металлическую крепость Бена Зурдана в планету реабилитации — не вдаваясь в подробности прошлого тех, кого надо реабилитировать.

Это показалось Мантеллу лучшей перспективой, чем открыть планету космическому патрулю.

— Передайте своему флоту, чтобы поворачивал и убирался домой, Вайтстон, — очень тихо проговорил Мантелл.

— Что?!

— Я говорю, что вы можете сберечь уйму времени. Когда ваш флот прибудет сюда, то обнаружит, что Стархевен все такой же неприступный. Я решил остаться здесь, Вайтстон. Я снова установлю экраны. И Стархевен, как и прежде, будет чихать на остальную Галактику.

— Мантелл, опомнись, это безумие! Ты космический патрульный, уроженец Земли. Где твоя верность? Где твое чувство долга? Мантелл!!!

Мантелл улыбнулся.

— Долг? Верность? Я Джонни Мантелл со Стархевена, а прежде — с Мульцибера, спившийся и недисциплинированный служащий «Клингсановых защитных экранов». Вот, что говорит мне моя память, и вот, что я собой представляю. И я не отдам Стархевен в руки космического патруля.

Он провел языком по сухим губам и умудрился изобразить улыбку.

Вайтстон недоверчиво уставился на него и начал было что-то говорить, но Мантелл протянул руку и выключил экран, лицо главнокомандующего заметалось в электрическом вихре и исчезло.

Внезапно Мантелл почувствовал, что смертельно устал.

«А вправе ли я так поступать?» — подумал он.

«Да!» — ответил он самому себе.

Собиралась гроза. Снаружи раздался раскат грома. И предназначался он этим утром только двоим — только двоим на Стархевене предназначался этот гром, он принес с собой дождь, омывший планету, уничтоживший пыль прошлого и оставивший все чистым, ярким и новым.

Ему улыбнулась Майра.

Он подался вперед и опустил главный рубильник. В тот же миг стрелки индикаторов ожили. Снова Стархевен окружила неприступная сеть силовых заслонов, снова они были надежно защищены снаружи.

С восстановлением силового щита начинается самый грандиозный за всю историю Галактики эксперимент по искоренению преступности. На планете, где нет законов, закоренелые рецидивисты Вселенной превращаются в нормальных граждан, изолированные от остальной Галактики. Стархевен станет гигантской исправительной тюрьмой, только добровольной.

Тихо забарабанил начавшийся дождь. Мантелл притянул Майру к себе и сразу же отпустил. Всему свое время.

— Свяжись с другими членами Временного правительства Республики Стархевен и сообщи им, что Зурдан мертв, — сказал он ей. — Нам всем предстоит много работы.

НАБЛЮДАТЕЛИ

1

На фоне безлунного ночного неба штата Нью-Мексико пламя взрыва показалось ослепительно ярким. Тем, кто видел его — а таких оказалось немало — представилось рождение новой звезды, распустившей на мгновение бело-голубые раскаленные лепестки.

Сверкающая полоса пересекла небо с северо-востока на юго-запад, с треском и шипением пронеслась над священными горами к востоку от Лаоса и стала еще более неистовой над долиной Рио-Гранде, над пыльными индейскими деревушками и шумным городом Санта-Фе. Потом она стала настолько яркой, что наблюдающие были вынуждены волей-неволей отводить глаза. Затем интенсивность излучения стала падать. То ли яростный факел истощился, то ли потускнел в зареве уличных огней растянувшегося на многие километры Альбукерка — особого значения это не имеет. Где-то в районе Меса-дель-Оро огненная звезда затерялась, и на небо Нью-Мексико, словно приливная волна, нахлынула тьма.

На просторной площади деревушки Сан-Мигель в сорока милях к югу от Санта-Фе, пытаясь унять боль, Чарли Эстанция потер кулачками слезящиеся глаза и усмехнулся, взглянув на черный купол неба.

— Падающая звезда… Красотища! — вырвался у него восторженный возглас.

Ему было одиннадцать лет. Тощий, одна кожа да кости, грязный, но довольно развитый для своего возраста мальчишка. Не раз наблюдавший полет болидов, прочерчивавших небо над пустыней, он знал, что это такое, хотя никому в деревне это было не ведомо.

Но такого метеора Чарли еще никогда не видел. След его обжигал клетчатку даже сквозь опущенные веки, и долго еще огненная линия стояла перед глазами.

В тот вечер на площади было полно народу — через неделю должны были состояться пляски Общины огня и из городов понаедет множество белых, чтобы глазеть на них, фотографировать и, возможно, тратить деньги.

— Майани! — испуганно прошептал кто-то из многочисленных родичей Чарли. — Духи!

Площадь беспокойно загудела. Мальчик увидел, как два его дяди по материнской линии помчались к высокому круглому кива — лишенному окон дому для совершения обрядов, чтобы спрятаться за его стенами, а сестра Росита схватила распятие, висевшее у нее на груди, и прижала его к щеке, словно амулет. Многие лихорадочно крестились. Чарли усмехнулся. Деревня, ощетинившаяся телевизионными антеннами и сверкающая никелем автомобилей последних марок, переполнилась ужасом при виде падающей звезды. Протянув руку, он схватил пробегающую мимо насмерть перепуганную сестру.

— Куда это ты собралась?

— Домой! В небе демоны!

— Конечно. Они сами решили исполнить пляски Общины Огня, потому что мы перестали делать это правильно, — улыбнулся он.

Однако девочка не разделяла его сарказма.

— Да послушай же, Лупе…

Она родилась на год раньше, и была сильнее, поэтому без труда вырвалась и умчалась. Чарли покачал головой.

Они все посходили с ума от страха. Почему никто не хочет думать? Мечутся, разбрасывая кукурузные початки и шепча древние молитвы, которые давно утратили первоначальный смысл — неотесанные индейцы!

— Да ведь это всего лишь падающая звезда! Только очень большая! — пытался он успокоить сородичей, но никто, как обычно, не обращал на него внимания.

Его считали немного не в своем уме, этого худого мальчишку, голова которого набита бреднями белых людей…

Ночной ветер подхватил мальчишеский крик и унес в пустыню. Чарли покрутил у виска пальцем. Ох уж, эти люди! Да, эта суеверная паника была бы смешной, если б не была столь печальной.

О! А вот и падре.

На пороге церквушки появился священник с воздетыми к черному небу руками, что, по мнению Чарли, было жестом утешения.

— Не бойтесь! — кричал он по-испански. — Все в порядке! Идите в церковь и сохраняйте спокойствие!

Женщины, которым запрещен вход в кива, где уже спряталось большинство мужчин, истошно вопя и толкая друг друга, поспешили под защиту церковных выбеленных стен.

Отец Эррера был лысым коротышкой. Он приехал из Эль-Пасо несколько лет тому назад, когда умер старый местный священник. В определенном смысле все в Сан-Мигеле были католиками, но продолжали бережно хранить старинные суеверия, то есть, собственно говоря, никто вообще не придерживался какой-либо веры. Поэтому при потрясениях, подобных этому, мало кто искал спасения в церкви отца Эрреры, что вызывало у него справедливое неудовольствие.

Чарли подошел к священнику и тронул его за руку.

— Что это было, падре? Падающая звезда, правда?

— Скорее всего, сын мой, это знамение, — обратил к нему сияющее лицо отец Эррера.

— Я видел собственными глазами! Это была падающая звезда!

Но священник уже не слушал его, продолжая увещевать перепуганную паству. Чарли понял, что его мягко отстранили. Как-то падре сказал Росите Эстанция, что ее брат — заблудшая овца, и мальчишка был даже несколько польщен этим. Он с надеждой поднял взор к небу, но звезды больше не падали.

Площадь опустела. На противоположном ее конце открылась дверь сувенирной лавки и на пороге появился Марти Макино с банкой спиртного. Из угла его рта свешивалась дымящаяся сигарета.

— Куда это все подевались?

— Разбежались с перепугу. Жаль, что ты не видел, как они драпали, — криво ухмыльнулся Чарли.

Он немного побаивался Марти и в глубине души ненавидел, но все же смотрел на него, как на человека, способного на поступок. Ему было девятнадцать лет. Два года назад он покинул деревню ради жизни в Альбукерке. Жители деревни считали, что Макино побывал в самом Лос-Анджелесе. Словом, он был смутьяном, долго прожившим в мире белых. Потеряв работу, Марти вернулся к сородичам и, как перешептывались, закрутил любовь с Роситой. За это-то Чарли его и ненавидел. И все же понимал, что ему есть чему поучиться у этого насмешника. Мальчишка и сам надеялся когда-нибудь сбежать из Сан-Мигеля.

Они стояли посреди пустой площади — Чарли, низенький и худой, и Марти, высокий и стройный. Марти предложил Чарли сигарету. Тот взял ее и умело стряхнул пепел. Они улыбнулись друг другу, как братья.

— Ты видел ее? Падающую звезду?

Юноша кивнул и, подняв банку с распылителем, брызнул себе в рот струйку виски.

— Видел. Никакая это не звезда.

— Значит, к нам в гости идут кахинас? Духи?

— Эх, малыш, ничего ты не понял, — улыбнулся Марти. — Разве падающие звезды бывают такими? Это где-то над Лаосом взорвалось летающее блюдце!

Кэтрин Мэсон увидела свет на небе случайно. Обычно она не выходила из дому после двенадцати в такие темные зимние ночи. В доме было тепло и уютно. Мало ли, что может случиться на улице. Но три дня назад куда-то запропал котенок ее дочери, а Кэтрин почудилось, что за дверью кто-то слабо мяукает. Пропажа маленького пушистого друга была для всей семьи большой трагедией, и она решилась покинуть дом в отчаянной надежде, что обнаружит под дверью черно-белый живой комочек, царапающий половичок. Но котенка там не оказалось. Кэтрин уже собиралась вернуться в дом, как вдруг в небе вспыхнула огненная полоса. Она была настолько яркой, что женщина закрыла глаза руками, но любопытство пересилило, и она заставила себя смотреть, как полоса завершает свою пламенную траекторию.

Что же это могло быть?

Ответ пришел на ум сразу — это след взорвавшегося истребителя ВВС. Кто-то из ребят с базы в Киртлэнде нашел свою смерть во время тренировочного полета. Конечно же! Конечно! И сегодня станет одной вдовой больше. Кэтрин задрожала. Но, к удивлению, на этот раз обошлось без слез.

Полоса загнулась к центру Альбукерка и пропала, исчезнув в ярком зареве города. Ум Кэтрин мгновенно заработал, ибо в ее личном мире катастрофы всегда были под рукой. Она отчетливо представила, как горящий самолет врезается в один из домов на Центральной Авеню, перепахивает десяток улиц, унося тысячи жизней и разбрызгивая струи горящего бензина с вулканической яростью. Вопли сирен, крики женщин, визг тормозов скорой помощи, гробы…

Полагая, что распускаться глупо, женщина подавила истерику и попробовала более спокойно переварить только что увиденное. След самолета растаял в черном небе, мир вокруг принял привычный вид, такой же обыденный, как и во все эти дни ее неожиданного вдовства. Ей почудилось, что она слышит приглушенный грохот где-то вдали — грохот падения. Но весь опыт жизни вблизи базы ВВС говорил ей, что эта огненная полоса не могла быть взорвавшимся самолетом, если только это не экспериментальная модель с еще не объявленными техническими данными. Кэтрин доводилось видеть, как взрываются реактивные самолеты, но никогда взрыв не сопровождался настолько яркой вспышкой.

Что же тогда? Может, межконтинентальная ракета, несущая на борту пятьсот обреченных на ужасную смерть пассажиров?

Она почти слышала голос своего мужа. «Подумай, Кэт, подумай!». И пыталась думать. Яркий свет пришел с севера, от Санта-Фе или Лаоса и пропал на юге. Межконтинентальные ракеты следуют восточно-западным курсом. Если только одна из них не сбилась с пути… Тогда другое дело. Однако ракетам не положено сбиваться с заданного курса. Их системы управления абсолютно надежны.

Думай, Кэт, хорошенько думай!

Может быть, китайская ракета? Может быть, в конце концов началась война? Но тогда бы ночь обратилась в день, и водородная бомба разнесла бы на мельчайшие частицы весь Нью-Мексико…

Думай!

Что-то вроде метеорита? Или летающее блюдце, направляющееся на посадку в Киртлэнде? Сейчас очень много говорят о летающих тарелках. И что существа из космоса следят за нами. Зеленые человечки с клейкими щупальцами и выпученными глазками? Кэтрин покачала головой. Это можно только по телевизору увидеть.

А небо было таким чистым, мирным…

Женщина плотнее закуталась в плед. Здесь, на краю пустыни, ветер, казалось бы, дует прямо с полюса.

Семейство Мэсонов жило в самом северном доме своего микрорайона. Выглядывая из окна, Кэтрин могла увидеть только сухие заросли полыни и песок пустыни. Когда два года назад они с Тэдом покупали этот дом, агент торжественно пообещал им, что вскорости район застроится, но этого до сих пор не произошло — финансовые затруднения… Так и живут они теперь на самой границе между чем-то и ничем. В основном цивилизация распространялась все расширяющейся полосой вдоль шоссе N25 от Альбукерка. А здесь была просто открытая местность, полная койотов и еще бог знает чего. Койоты, наверное, и сожрали котенка… Вспомнив о нем, Кэтрин сжала кулаки и еще раз прислушалась.

Ничего. Лишь свист ветра и насмешливый вой койотов. Женщина еще раз взглянула на небо и вернулась в дом. Она заперла дверь, включила сторожевую сигнализацию и подождала ответного сигнала из центральной конторы. Как хорошо находиться внутри ярко освещенного, уютного дома… Раньше, когда Тэд был еще жив, она очень любила свое жилище. Теперь оно служило ей своеобразной крепостью, укрытием, в котором она терпеливо ждала, когда покинет ее вдовье оцепенение. Ей всего тридцать. Слишком она молода, чтобы навсегда похоронить себя в этих стенах.

— Мама… Где ты, мама? — отвлек ее от дум сонный голосок дочери.

— Здесь, Джилли. Я здесь, дорогая.

— Ты нашла моего котеночка?

— Нет, любимая.

— А зачем же ты выходила?

— Мне показалось, что он сидит под дверью.

— Котеночек пошел искать папу, правда, мамочка?

С трудом сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, Кэтрин вошла в спальню дочери. Девочка лежала в постели, сверху за ней бдительно наблюдал золотой глазок монитора. В свои неполные три года Джил была уже достаточно большой, чтобы вылезти из кровати, но недостаточно взрослой, чтобы сделать это без посторонней помощи. Поэтому Кэтрин все еще использовала электронного сторожа в роли няньки, хотя от него полагалось отказаться, как только ребенку исполнится два года. Она просто не могла отказать себе в удовольствии усилить безопасность.

Протянув руку, Кэтрин включила ночник. Джил зажмурилась. У нее были темные, как у отца, волосы и тонкие, как у отца, черты лица. Когда-нибудь она станет красавицей. Не такой невзрачной замухрышкой, как ее мать, не такой. И за это Кэтрин была благодарна судьбе. Но что в этом толку, если Тэд никогда уже не увидит дочь? Пропал без вести где-то в Сирии. Что для него Сирия? Почему чужая земля отняла у нее то единственное, что было ей особенно дорого?

Нет, не совсем так. Почти единственное!

— Котенок найдет папочку и приведет его домой, правда? — спросила Джил.

— Надеюсь, дорогая. Спи. Пусть тебе приснится котенок. И папа.

Кэтрин подкрутила одну из рукояток на пульте управления и матрац на детской кроватке слегка завибрировал. Джил улыбнулась и закрыла глаза. Кэтрин выключила свет и вернулась в гостиную, надеясь услышать в выпуске новостей что-нибудь об этой небесной штуковине. Она приложила ладонь к кнопке в стене, и телеэкран ожил. Как раз вовремя.

— …сообщают из Лаоса и дальше на юг, вплоть до Альбукерка. Наблюдался также в Лос-Анджелесе, Грантсе и Жемез-Пуэбло. Доктор Келлинз Лос-Аламос утверждает, что это был один из самых ярких метеоров из когда-либо наблюдавшихся. Группа ученых начнет поиски его остатков завтра. А для тех, кто пропустил это зрелище, мы повторим запись через полторы минуты. Убедительно просим не волноваться. Никаких причин для беспокойства нет. Вы увидите падение очень крупного метеорита.

Слава Богу. Просто метеорит — падающая звезда. Не самолет и не ракета. Кэтрин не хотела, чтобы еще кому-нибудь достались те же страдания, что выпали на ее долю.

Если бы еще вернулся котенок… Она не могла надеяться на то, что на пороге вдруг появится Тэд, но котенок вполне мог быть живым и прятаться в чьем-нибудь гараже на соседней улице. Кэтрин выключила телеэкран. Прислушалась, не донесется ли с улицы мяуканье. Но вокруг было тихо.

Полковник Том Фолкнер не видел огненного шара. Когда яркая дуга прорезала небо, он сидел в комнате отдыха для офицеров авиабазы, потягивал отвратительный японский виски и без особого интереса просматривал видеозапись баскетбольного матча между командами Нью-Йорка и Сан-Диего. В дальнем углу комнаты два лейтенанта громким шепотом спорили о летающих тарелках. Один страстно отстаивал свою уверенность в том, что это — космические корабли. Другой занял ортодоксальную позицию скептика — покажите мне хотя бы кусок посадочного модуля, хоть что-нибудь, до чего я мог бы дотронуться, и тогда я поверю вам, но только тогда. Оба были слегка под градусом, иначе не затеяли бы этот разговор о блюдцах вообще — во всяком случае, в его присутствии. Всем было известно, что полковник терпеть не может разговоров на эту тему. К тому же, зная, насколько сурово обошлась с ним судьба, товарищи по оружию старались напрасно его не раздражать.

Фолкнер поднялся и бесшумно подошел к бару.

— Еще один виски. Двойной, пожалуйста.

Был ли упрек во взгляде бармена? Секундная жалость к пьянице-полковнику? Бармену не полагается покровительственно смотреть на своих клиентов, даже если он — чистюля из Оклахомы, который ни глотка не пригубит, разве что получив на то непосредственный приказ офицера.

Фолкнер нахмурился, отметив про себя, что стал слишком чувствительным, приглядывающимся к каждому жесту, слову, даже молчанию. Что пьет этот вонючий эрзац-виски только для того, чтобы хоть немного разрядиться, но в результате остается с новым грузом вины.

Бармен пододвинул к нему стакан. Банки с разбрызгивателем не в моде в офицерской комнате отдыха. Офицеры были джентльменами, и им нравилось, что обслуживающий персонал наливает им спиртные напитки в пристойную посуду.

Фолкнер хмыкнул и стиснул стакан в волосатой руке.

— Поехали! Тьфу, пакость.

Скривился.

— Простите за навязчивость, сэр, но, все-таки, каково на вкус это японское пойло?

— Вы его что, не пробовали?

— Нет, сэр. — Бармен посмотрел на полковника так, словно тот предложил ему совершить нечто непристойное. — Никогда. Я непьющий. Именно поэтому, как мне кажется, компьютер и поставил меня дежурить здесь. Вот так, сэр.

— Да-а, — кисло протянул Фолкнер, пристально глядя на бутылку так называемого виски. — Ну, не такое уж оно и гадкое, как кажется с первого раза. Довольно крепкое и немного напоминает настоящее виски, только вот отрыжка… Пока снова не наладим отношения с Шотландией, придется обходиться этим. Чертово эмбарго! Президенту следовало бы…

Он заставил себя умолкнуть. Бармен робко улыбнулся. Вопреки себе Фолкнер улыбнулся тоже и поплелся на свое место досматривать баскетбол. Центровой из Сан-Диего, парень ростом в 228 сантиметров, красиво подпрыгнув, уложил мяч в корзину. «Ну подожди немного, длинноногий балбес. В следующем сезоне в лиге появится парочка игроков ростом в 240, бьюсь об заклад. Посмотрим, как ты тогда попрыгаешь».

Спорщики все не унимались.

— …если и существуют чужаки, следящие за нами из космоса, как же получилось, что они до сих пор не вступили с нами в контакт?

— А может, уже вступили?

— Ну да. А Фредерик Сторм — пророк нашего столетия. Не говорите, что исповедуете культ Контакта!

— Я вовсе не говорил…

Фолкнер силой заставил себя смотреть на занимающий всю стену телеэкран. Он не должен был, никак не мог позволить себе думать в свое свободное время о летающих блюдцах. Ему был ненавистен сам этот термин. Все это было плохой шуткой, и никак не по его адресу.

Полковнику 43 года, и он помнил, когда летающие блюдца попали в выпуски последних новостей впервые. Это было в 1947, вскоре после второй мировой войны. Саму войну Фолкнер помнить не мог — он родился в 1939 году, в день, когда произошло вторжение в Польшу, и был в первом классе, когда война закончилась. Но сообщения о летающих тарелках запомнил, потому что всегда, с самого раннего детства интересовался космосом, можно сказать, был в числе первых, помешавшихся на этой проблеме.

Рассказы о блюдцах появлялись и исчезали, Том Фолкнер вырос, выбросил на помойку коллекцию своих фантастических журналов и поступил в Военно-Воздушную Академию, намереваясь посвятить свою жизнь американской космической программе, если таковая начнет разворачиваться. А через пару недель после того, как стал курсантом, русские вывели на орбиту свой спутник. Со временем материализовалась и американская космическая программа, усеченная, запоздалая, но настоящая. И как только фантастика стала реальностью, старое понятие «космонавт» сменилось гордым «астронавт», а Том Фолкнер приступил к программе подготовки астронавтов. Для участия в проекте «Мэркюри» он был еще слишком молод и отчаянно завидовал летающим на «Джемини», однако в проекте «Аполло» место ему нашлось, правда, в самом конце списка претендентов на полет на Луну. Если повезет, мечтал Фолкнер, он успеет еще слетать на Марс до своих сорока. Космос стал для него работой, важным делом. Дни он проводил в тренажерных залах, вечерами корпел над математикой. Летающие блюдца? Это для лунатиков. «Калифорнийские бредни» — так называл он рассказы о них, независимо от того, откуда приходили сообщения — из Мичигана или Северной Дакоты. В Калифорнии верили чему угодно, включая побасенки о багровых пожирателях людей.

В тот год Фолкнер женился, и нельзя сказать, что брак оказался неудачным, если не считать того, что детей у них не было. Он хорошо запомнил один из вечеров 1970-го года, когда компания ребят из «Аполло» хорошенько приложилась к большой бутылке виски, настоящего шотландского виски «Амбассадор» двенадцатилетней выдержки, и Нэд Рейнольдс, прилично нагрузившись, неосторожно заметил: «Ты не покинешь Землю, Том. Хочешь знать, почему? Потому что у тебя нет детей. Это очень не понравится публике. У астронавта должна быть пара картинных детишек, ожидающих возвращения папочки из космоса. Иначе телерепортаж будет совсем негодным».

Тогда Фолкнер не обратил внимания на эти слова. Подумаешь, пьяная болтовня. Только улыбнулся.

«ТынепокинешьЗемлю, Том…»

Истина в вине. Через шесть месяцев, во время очередной проверки здоровья, у него нашли что-то неладное во внутреннем ухе. Какое-то нарушение вестибулярного аппарата. Это стало концом его карьеры в «Аполло». Ему мягко объяснили, что выводить склонного к головокружению человека на орбиту нельзя, даже если до сих пор это ни в чем не проявлялось…

Конечно, без работы Фолкнер не остался. Его пристроили к проекту «Синяя книга» — состоящей из трех частей программы ВВС, задачей которой было заверить широкую общественность в том, что никаких летающих тарелок нет и никогда не было. Случилось это десять лет назад. Попав в руки бюрократов, проект непрерывно разрастался и сменил название на ИАО — Исследование Атмосферных Объектов. А бедняга Том Фолкнер, неудавшийся астронавт, стал координатором ИАО в штатах Аризона, Нью-Мексико, Юта и Колорадо, полковником в отряде наблюдения. Если сцепить зубы и продержаться достаточно долго, можно дослужиться до генерала ВВС по летающим тарелкам…

Фолкнер усмехнулся и одним глотком допил виски. И только тут до его сознания дошло, что баскетбольный репортаж прерван экстренным выпуском новостей, и что в новостях речь идет о каком-то метеоре.

«Нет причин для беспокойства, абсолютно никаких причин для беспокойства…»

Он потряс головой, приводя мысли в порядок. Ну, наконец-то! Синелицые негодяи с Бетельгейзе все-таки почтили нас своим вниманием. Никаких причин для беспокойства! Они только сожрут Вашингтон, столицу США, и уберутся восвояси. Все в порядке!

В углу бара настойчиво трезвонил телефон. Бармен, не отрывая завороженного взгляда от экрана, снял трубку.

— Это вас, полковник. Из управления. Судя по голосу, сэр, они там очень взволнованы.

2

Неприятности начались над полюсом.

Это был стандартный корабль-разведчик, один из многих, несколько десятилетий совершающих патрульные облеты Земли. До сих пор за всю историю из эксплуатации ничего подобного не происходило.

Первые признаки аварии выявились на высоте 27 тысяч метров, когда на пульте зажглась сигнальная лампочка. И сразу же запульсировали сигналы под кожей трех членов экипажа. Среди различных полезных схем, вмонтированных в их тела, была и такая, которая сразу давала знать о технических неполадках.

Земляне ни в коем случае не должны были узнать о ведущемся наблюдении, поэтому дирнанцы любой ценой старались избежать аварии, связанной с посадкой на планету.

Экипаж состоял из двух мужчин и женщины. Они провели на корабле почти столетие по земным меркам, причем последние десять лет выполняли над Землей функцию Наблюдателей. Женщина, Глэйр, заведовала записывающим оборудованием, Миртин обрабатывал и анализировал ее, а Ворнин передавал на родную планету. Кроме этого, у них были еще дополнительные обязанности, которые они делили без соблюдения формальностей: обслуживание механизмов корабля, приготовление пищи, связь с другими Наблюдателями и тому подобное. Это был дружный экипаж, отлично сработавшийся за долгие годы.

Самый старший и спокойный из них, Миртин, избравший для маскировки тело землянина средних лет, первым добрался до пульта обработки данных.

— Вышло из строя устройство фокусировки плазмы. Мы взорвемся через шесть минут.

— Но это невозможно! — воскликнула Глэйр. — Мы…

— И все же это случилось, — грустно улыбнулся Ворнин. — Теоретически такая возможность не исключена.

Будучи довольно тщеславным, он выбрал тело привлекательного молодого человека, даже красивого. Разумеется, любой дирнанец, занимающийся наблюдением, должен принимать вид землянина, и он счел проявлением здравого смысла то, что эта форма наилучшим образом выражает внутренний мир. Все это было допустимо — и красота Ворнина, и неприметность Миртина, и даже то, что Глэйр согрешила в направлении возбуждения чувственных желаний.

— Если мы введем в действие резервные цепи, то, может быть, удастся удержать плазму, — задумчиво произнесла она. — Но это снимет маскировку.

— Попробуй, — согласился Ворнин, и тонкие пальцы женщины с поразительной скоростью пробежали по пульту.

— Ну вот, теперь нас видно, — констатировал Миртин. — Прямо как в центре рыночной площади в солнечный день.

— Да. И великолепно отражаемся на экранах радаров, — пробурчал Ворнин. — Так что в нашу сторону, скорее всего, уже летят ракеты.

— Сомневаюсь, — решительно заявила Глэйр. — Они засекали наши корабли и раньше, но не нападали. Им известно, что мы здесь. По крайней мере, правительствам.

Ворнин понимал, что она права. Главным сейчас было предотвратить взрыв, а не сокрушаться по поводу того, что они стали доступны для обозрения любой земной системы обнаружения. Он открыл дверь и протиснулся в силовой отсек.

Дирнанские корабли могли выполнять бесконечные полеты без пополнения топлива. Сплющенная сфера корабля сужалась книзу, образуя купол, в котором размещался термоядерный реактор — по сути миниатюрное солнце, из которого черпалась необходимая энергия. Сердцевиной системы была плазма — чудовищной температуры смесь электронов и атомных ядер без оболочки — которая удерживалась мощным магнитным полем. Ничто материальное не могло содержать в себе плазму, не становясь ее частью, так что во всей Вселенной могло служить сосудом для газа, температура которого исчислялась сотнями миллионов градусов? Но магнитное поле сжимало ее, контролировало, держа на расстоянии от всего, что она могла бы пожрать. Пока плазма оставалась под контролем, дирнанцы могли пользоваться ее энергией вечно или настолько близко к вечности, что для живых существ это не составляло никакой разницы. Но если сжимающий эффект пропадал…

Приблизившись к силовому сердечнику, Ворнин с неудовольствием отметил, что пять контрольных стержней уже расплавились, а над корпусом реактора пляшут зловещие голубые дуги. У него не возникло страха перед смертью — из всех способов умереть этот безусловно самый быстрый. Движения его были четко выверенными. Он сознавал, что единственное, что можно попытаться сделать — это перевести энергию всего корабля на подпитку электромагнитной ловушки в надежде, что система стабилизируется благодаря гомеостатическим воздействиям, которые, как предполагалось, должны автоматически появляться в подобной ситуации.

То, что корабль будет обнаружен, беспокойства не вызывало. Такое случалось и раньше. Просто сегодня вечером на телеэкранах появится еще одно сообщение о «летающей тарелке». Но если взорвется ядерный реактор, то вместе с кораблем взлетит на воздух парочка-другая крупных городов, и это будет новостью гораздо более внушительной, чем хотелось бы.

— Отключите передающие системы! — крикнул он.

— Уже отключены, — ответил Миртин. — Двадцать секунд назад. Ты не заметил?

— Никакого эффекта!

— Я выключу освещение, — сказала Глэйр.

— Выключайте все подряд! Никакого улучшения! Удерживающий эффект непрерывно ослабевает.

Корабль погрузился в темноту. Бедные земляне будут лишены столь любимого ими зрелища попеременно вспыхивающих красных и зеленых огней. Ворнин знал, что вписывает новую главу в обширный архив секретной информации о кораблях-разведчиках. Но не чувствовал за собой вины. Случившееся было чисто статистическим феноменом: раз в околоземном пространстве так много разведчиков, то по крайней мере у одного можно ожидать неисправностей того или иного рода. Просто случай выбрал именно их корабль.

Разумеется, сигнал о бедствии сейчас эхом катится по всей галактике. В то мгновение, когда экипаж отключил передающие цепи, разрывая связь с родной планетой, сигнал бедствия был передан автоматически. Из-за чудовищного расстояния между Землей и Дирной дома о случившемся узнают только через десятилетия, но этот же сигнал зарегистрируют сотни других кораблей, находящихся поблизости, и это служило некоторым утешением.

— Бесполезно, — сообщил Ворнин, вернувшись в рубку. — Нужно покинуть корабль.

— Я подниму его повыше. Километров до пятидесяти, так?

— Выше! — согласился Ворнин. — Насколько это возможно! И старайся держаться того же курса — нам необходимо лететь над пустынной местностью!

— Что мы будем с собой брать? — спокойно поинтересовалась Глэйр.

— Себя! — отрезал Ворнин.

Корабль был их домом в течение многих лет, и покидать его мучительно больно, но ей — в особенности. Именно Глэйр ухаживала за крошечным садиком, облагораживала искусной женской рукой суровое убранство корабля. Собственно, каждый Наблюдатель должен быть готов к тому, чтобы однажды, доверившись судьбе, низринуться в просторы чужой планеты. Все же для женщины это большое потрясение.

Только Миртин внешне был всецело отрешен от постигшего их несчастья.

Корабль вертикально поднимался в ночное небо. Из силового отсека доносился нарастающий грохот. Ворнин старался не думать о том, что там могло происходить. Глэйр была уже одета. Миртин, закончив маскировку органов управления, натягивал свой костюм.

— Мы неизбежно потеряем друг друга, — одеваясь, сказал Ворнин. — Приземлимся в разных районах планеты. При приземлении можем получить повреждения. — Встретив испуганный взгляд Глэйр, безжалостно продолжил: — И даже погибнуть. Но прыгать надо. Потом как-нибудь снова отыщем друг друга.

Разверзся люк, и воздух стремительно вырвался из корабля. Первой прыгнула Глэйр. Ее маленькая фигурка, вращаясь, быстро удалялась от корабля, пока совсем не исчезла из виду. Скорость падения столь велика, что Ворнин начал опасаться, как бы она не потеряла сознания. Последняя учебная тревога проводилась очень давно, и прыжок получился довольно неуклюжим. Он с ужасом представил, как хрупкое тело женщины сталкивается с поверхностью планеты… Потеря одного из супругов вызвала у него неожиданно острую боль.

— Наружу! — скомандовал Миртин, и Ворнин повиновался.

Это было мгновение, когда кошмар становится явью. Каждому Наблюдателю сотни раз снятся прыжки, но для большинства они остаются просто сновидениями. А он мчится в раскрывшуюся бездну, и Глэйр, возможно, уже мертва… Автоматически, не думая, Ворнин включил систему жизнеобеспечения и ощутил сильный толчок — раскрывшийся экран замедлил падение. Теперь он наверняка останется в живых.

А Миртин?

Смотреть вверх было трудно, тем более на таком расстоянии даже корабля не было видно. Разумеется, прыгнул. Элементарный рационализм не позволит ему задержаться на гибнущем корабле.

Глэйр…

Ворнин опустил голову, и в этот момент произошел взрыв. Ослепительный факел новорожденного солнца обдал его жаром, и он поблагодарил судьбу, что успел вовремя отвести от корабля взгляд — сетчатка земного существа наверняка вышла бы из строя. В плазменном генераторе, разумеется, не было жесткого излучения, так что никакой другой опасности для организма на таком расстоянии не существовало. Разреженный воздух не сможет передать на Землю оглушительный грохот, но вот свет…

Вселенная словно раскололась надвое, выплеснув из своих недр первоначальное сияние, сопровождавшее акт сотворения мира. Это было сильным потрясением даже для такого опытного астролетчика, и руки Ворнина, закрывающие глаза, безвольно опустились…

Придя в себя, он увидел под ногами приближающиеся крыши земных зданий. Еще немного, и его ступни коснутся поверхности планеты, за которой он так долго наблюдал.

Глэйр, конечно же, уже приземлилась. Ворнин старался не думать о ней. Сейчас главное — выжить и разыскать Миртина. А потом прибудут спасатели и заберут их. Он проклинал судьбу, швырнувшую его в заселенную местность — ведь вокруг была столь желанная его сердцу пустыня. Падение было стремительным. О мягкой посадке не могло быть и речи.

Ему все же удалось уклониться от крыши последнего в ряду дома, но всего лишь на пару метров. Затем его пронзила самая дикая боль за всю жизнь, которая была почти лишена боли. Человек со звезд ударился о землю и остался неподвижно лежать, скорее мертвый, чем живой.

3

В Альбукеркской конторе ИАО кипела работа. Заряженные аккумуляторы уже погружены на шесть электрических вездеходов, компьютер выстроил векторную диаграмму, показавшую вероятные районы рассеивания осколков, если таковые имели место. Бронштейн, адъютант полковника, поднял по тревоге всех свободных от дежурства, и теперь они стояли полукругом вокруг информационного табло. В пятнадцати метрах от них, наглухо запершись в ванной, Том Фолкнер изо всех сил пытался протрезвиться. По дороге из офицерского клуба он уже прибег к помощи антистимулятора — эти таблетки гарантировали удаление из одурманенного мозга паутины опьянения примерно за полчаса. Но процесс не из приятных. Он заключался в том, что таблетка давала двойную нагрузку щитовидной железе и гипофизу, на время расстраивая гормональный баланс и убыстряя обмен веществ. Все физиологические процессы в организме ускорялись, включая и тот, что удалял из крови алкоголь. Шесть-семь часов человеческие внутренности проживали за десять минут. Довольно жестоко. Но сейчас у Фолкнера просто не было другого выхода. Он сидел на полу ванной, схватившись руками за стойку для полотенец. Его трясло, сквозь форму проступили крупные пятна пота. Лицо побагровело, пульс перевалил за сто и продолжал расти. Он уже вырвал, избавившись от последних ста пятидесяти граммов виски до того, как оно успело проникнуть в кровеносную систему, и это яростное внутреннее очищение организма должно было справиться с остальным алкоголем. Сознание стало ясным. Уже пятый раз в жизни Фолкнер решился прибегнуть к антистимулятору, каждый раз надеясь, что это — последний.

Через некоторое время он смог встать. Вытянул перед собой руки. Пальцы шевелились, словно печатая на машинке. Усилием воли ему удалось успокоить их. Кровь уже должна была отхлынуть от лица. Фолкнер глянул в зеркало и содрогнулся. В молодости, числясь в отряде астронавтов, он старательно следил за стрелкой весов, чтобы она не выходила за отметку 75, но времена эти давно уже прошли, а кости изрядно обросли плотью. В форме полковник выглядел внушительным, массивным, широкоплечим мужчиной с коротко подстриженными курчавыми черными волосами, короткими жесткими усами и красными глазами. Без твердой оболочки из хаки тело обвисало, становилось мягким, дряблым. Последнее время он как-то примирился с этим, точнее — перестал обращать на это внимание.

Брызнув в лицо холодной водой, Фолкнер почувствовал себя почти совсем хорошо. Наихудшие последствия загула канули в Лету: перестал чесаться кончик носа, уши не горели, а глаза функционировали именно так, как им положено. Стараясь держаться очень прямо, полковник открыл дверь ванной и направился к своему кабинету.

Капитан Бронштейн выглядел, как обычно, совершенно хладнокровным. Чеканя каждое слово, он доложил:

— Мы готовы к отправке по первому приказу, полковник!

— Маршруты определены?

— Естественно! — бросил мимолетно-насмешливую улыбку капитан. — Табло светится, как рождественская елка. Мы имеем уже около тысячи сообщений об атмосферном объекте, и они все еще поступают! На этот раз все по-настоящему, полковник!

— Прекрасно, — пробормотал Фолкнер. — Мы станем известны на всю страну… на весь мир. Внеземной космический корабль терпит аварию, пилоты спасаются на парашютах, а доблестные офицеры ИАО хватают их голыми руками…

Он с трудом взял себя в руки. Видимо, процесс вытрезвления еще не завершен. Взгляд адъютанта был весьма недвусмысленным. Более того, в нем читалась жалость.

Прежде, когда такое случалось, Фолкнер упрямо повторял про себя, что ненавидит Бронштейна вовсе не потому, что тот — еврей. А потому, что он энергичен, честолюбив, способен, потому что никогда не теряет самообладания и считает, что летающие тарелки — это инопланетные корабли. Адъютант был единственным из офицеров, знакомых Фолкнеру, который добровольно примкнул к программе. ИАО считался дырой, в которую засовывали тех, кто ни на что больше не годен, а этот еврей не жалел усилий для заполучения именно этой работы. И все потому, что был абсолютно уверен — рано или поздно летающие тарелки станут самой главной задачей, которую придется решать ВВС США. Хотел купаться в славе, мелькать на телеэкранах, когда фантастика станет явью, а патрулирование с целью идентификации атмосферных объектов расценивал как ступеньки наверх.

Сенатор Бронштейн!

Президент Бронштейн!!!

Настроение Фолкнера испортилось окончательно.

— Отлично! — рявкнул он. — Отправляйтесь в пустыню и откопайте этот метеорит к утру! Живо!

Собравшиеся быстро покинули кабинет. Бронштейн остался.

— Я считаю, Том, что это на самом деле она, — тихо произнес он. — Та вынужденная посадка, которой мы так дожидались.

— Иди к черту!

— И тебя не увидит, когда мы обнаружим в полыни космического посланника?

— Не дури. Это просто метеорит.

— Ты его видел?

— Я изучил сообщения.

— А я видел. И едва не ослеп. Где-то над стратосферой взорвалось что-то вроде ядерного реактора. Словно маленькое солнце вспыхнуло. То же самое говорят и ребята из Лос-Аламоса. Тебе известно что-либо о проектах ВВС, связанных с применением ядерных реакторов?

— Нет.

— И мне тоже.

— Значит, это был китайский разведывательный корабль, — констатировал Фолкнер.

— Если хочешь знать, Том, в тысячу раз вероятнее то, что этот корабль прилетел с Проциона-12, чем из Пекина. Можешь считать меня сумасшедшим, но я убежден в этом!

Фолкнер ничего не ответил. Некоторое время он молчал, стараясь убедить себя, что все это происходит наяву, затем повелительно махнул рукой, и они вышли в ночную тьму.

Во дворе базы оставалось уже только два вездехода. Фолкнер забрался в один, Бронштейн — в другой, и они отправились в путь. В кабине полковника размещался полный комплект аппаратуры связи, позволявший ему быть в постоянном контакте с остальными поисковыми машинами, управлением в Альбукерке, главной штаб-квартирой ИАО в Топеке и местными штабами, находившимися в его ведении в четырех юго-западных штатах. На пульте постоянно вспыхивали лампочки, свидетельствуя о поступлении новых сообщениях.

Фолкнер вызвал штаб-квартиру, и на экране появилось лицо его непосредственного начальника, генерала Уэйерленда.

Уэйерленд, подобно Фолкнеру, принадлежал к числу тех, кто оказался лишним в программе освоения космоса и был переведен в тупиковое ответвление, но, по крайней мере, имел в качестве утешения четыре звезды на погонах. Учитывая, что он нес личную ответственность за гибель двух астронавтов при проведении одного из экспериментов, можно только удивляться, что он вообще имел работу, пусть даже в ИАО, как считал Фолкнер. У Уэйерленда было одно неоценимое качество — он всегда делал хорошую мину при плохой игре и всегда демонстрировал свое исключительно ответственное отношение к проекту.

— Есть новые сообщения, Том?

— Ничего особенного, сэр, — пожал плечами Фолкнер. — Обычная реакция взволнованных обывателей. Мы заняты стандартной проверкой. Парочку вездеходов отослали к Санта-Фе. Плюс обычное прочесывание с помощью металлоискателей. Все по установленному шаблону, как и в остальных случаях.

— Я не уверен, что это рядовой случай, — строго произнес генерал.

— Да, сэр?

— Вашингтон уже дважды был на проводе. Я имею в виду Самого. Он взволнован. След растянулся на несколько тысяч миль. Сначала ее заметили в Калифорнии…

— Калифорния! — со злостью оборвал шефа Фолкнер.

— Я все понимаю. Но общественность взбудоражена и оказывает давление на Белый Дом, а он жмет на нас.

— Сигнал один-ноль-семь уже подан?

— По всем каналам, — кивнул Уэйерленд.

«107» означало, что таинственный небесный объект является естественным природным феноменом и повода для беспокойства нет.

— Нам уже никто не верит. Мы слишком долго и часто пользовались этим сигналом. Наступают времена, когда, очевидно, придется начать говорить правду.

«Какую правду?» — хотел спросить Фолкнер, но решил не злить генерала.

— Передайте президенту, что мы сразу же доложим ему, как только найдем что-либо определенное.

— Выходи на связь со мной каждый час. Независимо от того, есть это определенное или нет! — приказал генерал и отключился.

Фолкнер вызвал подчиненных и узнал, что установки раннего обнаружения, являвшиеся частью противоракетной обороны, засекли массивный предмет, пролетающий над полюсом на высоте 30 километров и поднявшийся выше над канадской провинцией Манитоба. Исчез объект где-то над центральной частью Нью-Мексико. Что же, сегодняшняя ночь, похоже, обещает стать ночью сюрпризов. Однако это может оказаться просто гигантской железной глыбой, залетевшей в атмосферу и сгоревшей в ней. Но Фолкнер не желал сдаваться.

Его вездеход с лязгом двигался дальше, направляясь к северу от Альбукерка в направлении национального парка. Слева от себя полковник видел фары автомобилей, мчащихся по шоссе N40. Впереди лежало сухое русло Рио-Пуэрко — этой осенью дождей не было. Звезды казались особенно яркими. Хорошо, когда в такую ночь идет снег. Фолкнер продолжал задумчиво производить переключения на пульте.

Общественность взбудоражена. О-б-щ-е-с-т-в-е-н-н-о-с-т-ь! Стоит вертолету прожужжать над головой, и миллионы людей бросаются к телефонам сообщить о летающем блюдце. А сегодняшний небесный спектакль принес немалые барыши телестанциям горных штатов. А может, все это совершено самими телекомпаниями с целью повышения доходов?

Что беспокоило Фолкнера, так это возрастающая кривая сообщений о пресловутых летающих блюдцах. Число наблюдений их, казалось, колеблется синхронно с напряженностью международной обстановки. Первые были замечены сразу после второй мировой, когда возникло ядерное соперничество между США и СССР, затем на время президентства Эйзенхауэра наступило затишье. В 1960 опять произошел всплеск. После убийства Кеннеди блюдца наблюдали повсеместно, а с 1966 частота их появлений стала неуклонно расти с тенденцией всплесков в периоды, когда разногласия с Китаем грозили вылиться в открытый конфликт.

Нельзя же соотносить частоту падения метеоров с международной напряженностью! А вот с личной обеспокоенностью — можно. 99 % всех наблюдений, как полагал Фолкнер, были вызваны расшалившимися нервами обывателей.

Но оставшийся 1 %…

Суть заключалась в том, что изменилось качество наблюдателей. В первое время большинство рассказов о блюдцах исходило от пораженных климаксом матрон или страдающих щитовидкой худосочных деревенских жителей в очках в стальных оправах. Но когда президенты банков, сенаторы, профессора физики и полисмены тоже начали замечать очертания круглых предметов в небе, предмет спора прошел стадию, когда он был уделом чокнутых. И Фолкнер признавал это. С 1975 года количество респектабельных наблюдателей резко возросло. Конечно, бредни лунатиков типа «я летал на блюдце» можно было игнорировать, но вот остальных — нет.

Все же он был увлечен своей работой. Хотя, так сказать, негативно. Даже несмотря на то, что существование внеземных кораблей могло бы сделать ее действительно важной и ликвидировать терзающую его боль обиды. Тому Фолкнеру нужна была эта боль, она пришпоривала его.

Отбросив ненужные мысли, он переключился со сбора информации на сигналы, подаваемые металлоискателями.

Конечно же, ничего. В пустыне? Откуда?

Потом полковник вызвал Бронштейна, находящегося уже в восьмидесяти милях южнее, в окрестностях Акома-Пуэбло.

— Что нового, капитан?

— Ничего. Только вождь одного из племен жалуется, что его люди очень напуганы.

— Скажи им, что беспокоиться нечего.

— Я так и сделал. Не помогает. В них будто бес вселился, Том!

— Предложи им сплясать изгнание бесов.

— Том!

Фолкнер зевнул.

— Знаешь, в Белом Доме тоже завелись бесы. Бедняга Уэйерленд сидит, как на иголках. Ему нужны хоть какие-то результаты, не то…

— Я в курсе. Он со мной связывался.

Фолкнер нахмурился. Ему не нравилось, когда начальство вело переговоры через его голову. Должна же соблюдаться определенная субординация! Он сердито переключился на другой канал.

Вездеход торопился на запад. На его крыше вращалась чувствительная антенна в поисках хоть чего-нибудь полезного. Металлоискатели искали металл, термодетекторы охотились за инфракрасным излучением любого живого тела размером больше сумчатой крысы. Каждые тридцать секунд испускался лазерный луч, отражался от сферы в восьмидесяти милях и возвращался, не принося никаких результатов.

Фолкнер продолжал неутомимо нажимать кнопки, щелкать тумблерами и поворачивать рукоятки. В каждой из этих бесплодных поисковых вылазок он испытывал сдержанное удовлетворение от игры своих рук над сложным пультом управления, используя всю мощь электронной машинерии, несмотря на то, что был твердо уверен в тщетности поисков. Пару месяцев назад до него наконец-то дошло, что он играет роль астронавта.

Да. Эта теплая кабина вездехода могла бы быть космической капсулой на орбите с перигеем в четыре сотни миль. И пусть ягодицы чутко фиксируют каждый ухаб, зато перед глазами — полный набор ярких сигнальных огней и крохотных экранов — мальчишечья мечта об антураже астронавта. Ему нравилась эта игра. И относился он к экспедиции, как к игре.

Но пора было выходить на связь. Фолкнер перекинулся несколькими фразами с экипажами следующих на север первых двух вездеходов. Один из них только что прошел Таос, второй крейсировал вблизи испанских поселков по ту сторону национального парка «Санта-Фе». Переговорил с четырьмя вездеходами на юге, которые прочесывали пустыню от Сокорро до Ислета. Обменялся краткими замечаниями с Бронштейном, находящимся в пустынной, всеми заброшенной местности к югу от Акома-Пуэбло и двигающимся к резервации Суни. Злополучный метеор ехидно не оставил после себя ничего, стоящего внимания. Каждый час Фолкнер включал радио- и телемониторы и прослушивал выпуски новостей. Дикторы очень неубедительно старались успокоить общественность, что волноваться нечего — сами заметно волновались. Перестраиваясь со станции на станцию, Фолкнер слышал одни и те же пустые заверения. Все апеллировали к Келли из Лос-Аламоса. Кто такой этот Келли? Астроном? Нет, просто один из членов «технического персонала» без расшифровки того, что это означает. Возможно, привратник. Но средства массовой информации на всю катушку использовали магическое воздействие сопричастности к Лос-Аламосу в качестве панацеи для успокоения взволнованных слушателей. Кроме того, некто Альварес из обсерватории «Маунт-Паломар» сделал заявление, аналогичное заявлению некоего Мацуока, известного японского астронома. Видел ли Альварес огненный шар? Ничто в его заявлении на это не указывало. А Мацуока? Разумеется, нет. И все же оба рассуждали со знанием дела, красочно описывали различия между метеорами и метеоритами, сглаживая любое беспокойство гладким потоком расслабляющей словесной шелухи.

К полуночи правительство наконец-то обнародовало часть информации, полученной системами обнаружения и спутниками. Да, засекли метеор. Нет, опасаться нечего. Чисто природное явление.

Фолкнер ощутил тошноту.

Его закоренелый упрямый скептицизм в отношении летающих тарелок можно было сравнить только с его же закоренелым упрямым скептицизмом в отношении официальных правительственных заявлений. Если правительство столь заинтересовано в спокойствии, значит, повод для беспокойства существует. Эта теорема не требовала никаких доказательств. С другой стороны, хотя Фолкнер и был хорошо тренирован в интерпретации лживых официальных заявлений, это никак не вязалось с его глубокой и непреклонной необходимостью веры в тщетность и пустоту выполняемой им работы. Он не мог позволить себе поверить в реальность летающих тарелок.

Было уже далеко за полночь. Фолкнер тупо смотрел в массивный затылок водителя, отделенный от него перегородкой, и изо всех сил старался не заснуть. Так можно прокататься всю ночь. И в Альбукерке его не ждало ничего, кроме пустой постели.

Бывшая жена укатила в Буэнос-Айрес с новым мужем. Фолкнер уже привык к одиночеству, но нельзя сказать, что оно было ему по душе. Другой на его месте нашел бы утешение в работе, но в данном случае это исключено.

В три часа ночи вездеход достиг подножья гор. Можно было бы проехать весь национальный парк по просеке, но Фолкнер, сцепив зубы, отдал водителю приказ развернуться. В Альбукерк они вернутся, сделав большой крюк через Меса Приста, Жемез Пуэбло и западный берег Рио-Гранде. В Топека, очевидно, все еще бодрствуют. Да и в Вашингтоне, вероятно, не спят. Чтобы вы были все здоровы!

Информационный поток по каналам начал иссякать. Чтобы убить время, Фолкнер несколько раз прогнал видеозапись траектории огненного шара. Тщательно изучив данные, он вынужден был признать, что внезапно вспыхнувшая в небе полоса, должно быть, представляла из себя впечатляющее зрелище. Очень плохо, что он находился в помещении, нагружая себя всякой дрянью, и упустил его. Ну да черт с ним. Большой метеор. И что из того? Вон, над сибирской тайгой в 1908 тоже такой пронесся. А гигантский метеоритный кратер в Аризоне? Что из того?

Только вот необычное световое излучение… Впрочем, на эту тему они уже побеседовали с Бронштейном часа два тому назад.

— Предположим, в атмосферу залетела глыба из антиматерии, — говорил он тогда адъютанту. — Несколько тонн, скажем, антижелеза. Гигантский пирог из антипротонов и антинейтронов, врезаясь в земную атмосферу, мгновенно аннигилирует…

— Старо, как мир, — рассмеялся в ответ Бронштейн.

— Зато вполне правдоподобно.

— Нет, не правдоподобно. Чтобы принять эту гипотезу, нужно постулировать, что где-то в нашей части Вселенной имеется большая масса антиматерии. Однако доказательств тому нет. Как нет доказательств, что такая масса вообще может существовать. Гораздо проще гипотеза, постулирующая существование внеземной расы, засылающей к нам наблюдателей. Примени идею бритвы Оккама к своей идее об антиматерии и сам увидишь, насколько она шаткая.

— Лучше я применю эту бритву к твоей глотке! — взорвался Фолкнер.

Ему нравилась собственная гипотеза, а бритва Оккама была орудием логики, а не непреклонным законом Вселенной, и срабатывала далеко не при всех обстоятельствах.

Он крепко зажмурился. Ему мучительно захотелось виски. В восточной части неба появилась бледная полоска зари. В столице уже наступает утро, жители спешат на работу, на дорогах образовываются первые пробки…

И вдруг в системе датчиков вездехода что-то пискнуло.

— Стой! — завопил Фолкнер водителю.

Машина остановилась. Писк не прекращался. Он исходил от датчика обнаружения по температурным характеристикам человеческого тела массой от 30 до 45 килограмм в радиусе тысячи метров.

До ближайшего поселка не менее 30 километров. В 15–20 километрах даже дороги никакой нет. Местность совершенно безлюдная. Ничего, кроме полыни, нескольких кустиков юкки, медвежьей травы и редких карликовых сосен. Ни ручьев, ни прудов, ни домов… Ничего! Эта земля ни для чего не пригодна.

А может, это просто ночная стоянка бойскаутов или еще что-нибудь, в равной степени безобидное?

Тем не менее, придется проверить.

Оставив водителя в кабине, Фолкнер выбрался наружу.

Куда идти?

Тысяча метров — это немало, когда преобразуешь радиус в окружность, то начинаешь думать о площади, а не о расстоянии. Он включил набедренный ртутный прожектор, но от него было мало толку. В сером предрассветном мареве искусственное освещение мало чем помогало. Для очистки совести Фолкнер решил побродить минут пятнадцать, а затем вызвать вертолет с поисковой партией. К сожалению, эти новые системы обнаружения плохо функционируют на близком расстоянии.

Выбрав наугад направление, Фолкнер сделал несколько шагов и остановился как вкопанный — в луче прожектора блеснул металл… Через несколько минут, испытывая исступленное, полное страха волнение, он стоял над своей неожиданной находкой.

Молодая женщина с красивым лицом, которое портила запекшаяся на губах и подбородке кровь, лежала неподвижно. Глаза ее были закрыты. Шлем при падении раскололся, и ветер пустыни шевелил тяжелые пряди золотистых волос. Сделан он был из блестящей материи, которую Фолкнер принял издали за металл. Фигуру девушки облегало что-то вроде скафандра, конструкция которого была ему совершенно незнакома. В комплект входил персональный реактивный двигатель — он понял это по наличию выхлопных дюз.

Она должна быть китайской или русской разведчицей, вынужденной покинуть свой самолет. Внешне девушка, разумеется, нисколько не походила на китаянку, но почему бы Пекину не нанять на эту работу какую-нибудь блондинку из Бруклина? Если китайский костюм для высотных полетов выглядит именно так, то следовало бы снять шляпу перед его конструкторами.

Падение ее, судя по всему, было неудачным. Она напоминала сломанную куклу. Что же, в вездеходе есть носилки. Медики в городе разберутся, что там у нее за повреждения. Слава Богу, она не из дальних просторов галактики, если только там не научились еще производить прекрасных блондинок…

Внезапно девушка пошевельнулась и разлепила запекшиеся губы. Фолкнер склонился к ее лицу.

Она говорила не по-русски. И не по-китайски. Он понял, что никогда не слышал ничего подобного и похолодел. Окинул внимательным взглядом скафандр и еще раз убедился, насколько он не похож на все то, что ему доводилось видеть. И вдруг…

— Если они помогут… на каком языке здесь говорят… кажется, на английском…

Глаза девушки открылись. Прекрасные глаза. Испуганные. Затуманенные болью.

— Помогите мне, — произнесла она.

4

Стремительно приближаясь к поверхности Земли, Миртин понимал, что получит тяжелое повреждение. Он спокойно воспринимал это, как и все остальное. О чем он сожалел, так это о дурной славе, которую ему принесет на родине эта авария, а вовсе не о тех телесных страданиях, которые ждут его в ближайшем будущем. В конце концов, рано или поздно какой-нибудь корабль-разведчик, подчиняясь теории вероятности, должен был потерпеть аварию, заставив свой экипаж совершить вынужденную посадку. Жаль, что слепой случай выбрал именно его.

Миртина беспокоили опасности, с которыми он неизбежно должен будет столкнуться на Земле. Но вот распад сексуальной группы… Как старший, он был наиболее устойчивым ее элементом и чувствовал за собой ответственность за младших ее членов.

Глэйр, по всей видимости, погибла. Он видел ее неловкий прыжок и знал, что шансов выжить у нее маловато. Она падала, как камень, и смерть ее должна была быть ужасной, но быстрой. Миртину уже приходилось терять сексуальных партнеров, это было очень давно, но он хорошо помнил, как тяжело было ему тогда. А Глэйр… Она была особенной, необыкновенно чувствительной к потребностям группы — совершенным женским звеном, связывавшим двух дирнанцев мужского пола. Заменить ее будет очень трудно.

Ворнин совершил прыжок лучше, но они, возможно, так никогда и не отыщут друг друга. Даже если им удастся это, положение их будет не из легких. Особенно без Глэйр.

Он знал, что ему необходимо успокоиться, и прибег к одному из методов снятия стресса. Встреча с Землей была уже совсем близка.

Считалось, что удар при прыжке эквивалентен падению с высоты тридцати метров. К гибели дирнанца это не привело бы, но они покинули корабль на высоте, намного превышающей рекомендуемую, поэтому Миртин делал все, что мог, чтобы свернуть побезопаснее свое дирнанское тело внутри телесной оболочки землянина. Кости, поддерживающие оболочку, будут наверняка сломаны, но хрящи дирнанца внутри них пострадать не должны. Конечно, падение причинит сильную боль, ибо оболочка по сути была его собственным телом, хотя родился он и не в ней.

В последующие несколько мгновений сознание Миртина начало мутиться, и ему стоило немалых усилий привести себя в норму. Он видел, что падает к востоку от грязных строений индейской деревушки — одной из тех антикварных вещей, которые земляне столь тщательно сохраняют в этой части планеты. В некотором удалении на западе виднелась громадная расщелина каньона. Он падал как раз между этими двумя ориентирами на бугристую равнину, испещренную глубокими ложбинами, выветрившимися террасами и сопками с плоскими вершинами. Однако ближе к земле его подхватило атмосферное течение и начало относить в сторону деревушки. Он уравновесил этот дрейф стабилизирующими реактивными толчками из ранцевого движка и раскрыл свертывающийся экран, чтобы предохранить себя от наихудших последствий столкновения с землей.

В самое последнее мгновение Миртин все-таки вырубился. И в этом не было ничего плохого, так как когда сознание вернулось к нему, он понял, что повредился очень сильно.

Прежде всего нужно ликвидировать боль. Миртин произвел проверку рядов своих нервных окончаний, сознательно отключив те, которые не принимали участия в управлении его автономной нервной системы. Все, без чего можно было обойтись, кроме систем дыхания, кровообращения, ассимиляции и диссимиляции, было на время выведено из строя. На это ушло более часа, боль уменьшилась до терпимого уровня. Еще полчаса понадобилось, чтобы произвести вымывание из тела накопившихся ядов, вызывающих боль.

Теперь можно спокойно сосредоточиться и обдумать свое положение.

Он лежал на спине, головой к востоку. Местность перед ним несколько возвышалась над окружающим пространством. Слева располагалось сухое русло ручья. Справа круто поднимался обрыв, и в неясном свете приближающегося утра было видно, что камень мягкий, словно сделанный из песка, испещренный множеством мелких отверстий. Миртин увидел темный зев пещеры, которая могла бы стать его убежищем на время исцеления тела.

Но он не мог ползти.

Он вообще не способен был двигаться.

Оценить степень повреждений с почти полностью отключенной нервной системой было очень трудно, но Миртин предполагал, что его внутренний столб переломлен надвое. Ноги и руки, похоже, были целы, но двигательные рефлексы отсутствовали. Конечно, столб можно было бы починить, располагай он временем. Срастить кости, затем регенерировать нервные волокна. На это ушло бы месяца два. Внутреннее тело дирнанца повреждений практически не получило, так что оставалось только восстановить внешнюю оболочку.

Лежа здесь? Зимой? Без пищи?

Это было главным. Тело дирнанца намного совершеннее земного, но обходиться бесконечно долго без еды он бы не смог. Миртин прикинул, что умрет от голода еще до того, как выздоровеет, чтобы отправиться на поиски пропитания. Да и это чисто теоретически, так как в любом случае без воды он погибнет через неделю.

Итак, ему требовались кров, еда и вода, однако в своем нынешнем положении он не мог получить ничего без посторонней помощи, что означало только одно — ему требовалась помощь!

Ворнин? Глэйр? Если они живы, у них немало собственных трудностей. Миртин был не в состоянии активировать свой коммуникатор, вмонтированный на боку чуть выше бедра, и не мог дать им знать о себе. Единственной надеждой было появление какого-нибудь дружественно настроенного землянина, но в этой пустыне глупо было рассчитывать на подобное.

Он понял, что ему придется умереть.

Однако сделать это никогда не поздно. Поэтому Миртин решил подождать дня три, до тех пор, пока жажда не начнет причинять ему сильных мучений. Если за это время ничего не произойдет, придется отключить оставшиеся нервные окончания и почить с миром. Потеряв «хозяина», умело спроектированное земное тело разложится очень быстро даже в этом сухом климате, и на его месте останется только одежда. Конструкторы приняли все меры предосторожности, чтобы люди не могли обнаружить присутствие Наблюдателей.

И Миртин принялся ждать.

Наступило утро, потом еще одно. Скоро все будет кончено. Он вспоминал прожитую жизнь. Думал о Глэйр, Ворнине. О том, как сильно любил их…

И вдруг заметил, что к нему кто-то приближается. Он не ожидал этого. Он уже свыкся с мыслью, что погибнет в конце назначенного трехдневного срока.

Повернуть голову Миртин не мог, только скосил глаза.

Землянин, похоже, двигался без какой-либо определенной цели. На некотором удалении от него резвилось, подпрыгивая, прирученное животное. Время от времени землянин останавливался и швырял в овраг камешки.

Миртин задумался. Что делать? Он не мог подвергать себя риску, не должен был попасть в руки властей. В таком случае присяга велела ему самоликвидироваться. Но землянин на вид был очень молод. Совсем мальчишка. Миртин заставил себя думать по-английски. Что это за животное? Кошка? Крыса? Летучая мышь? Собака? Да, собака. Похоже, маленькое худое рыжее существо с длинными ушами унюхало его запах. Влажный нос задрожал, желтые глаза поймали взгляд Миртина, и в несколько прыжков животное оказалось возле него, издавая отрывистые звуки. Мальчик последовал за собакой.

Его выпученные глаза и открытый рот даже позабавили Миртина. Он задумался. На вид — лет десять-одиннадцать. Черные волосы, темные глаза, светло-коричневая кожа. Представитель негроидной расы? Нет. Волосы прямые, губы тонкие, переносица узкая. Это один из уцелевших аборигенов этого материка. Говорит ли он по-английски? Насколько он доброжелателен? Рот мальчика закрылся. Мальчик улыбнулся. Знак дружественного расположения? Миртин попытался улыбнуться в ответ и с изумлением обнаружил, что мышцы лица функционируют.

— Здравствуйте, — произнес мальчик. — Вам больно?

— Я… да. Я очень сильно поврежден.

Мальчик опустился на колени. Собака, виляя хвостом, ткнулась влажным носом прямо в лицо Миртина. Мальчик быстрым движением руки отогнал ее.

— Вы оттуда? — спросил он шепотом. — Выпали из… самолета?

Миртин решил оставить этот вопрос без ответа.

— Мне нужна пища… вода…

— Ой, что же делать? Показать вас вождю? Тогда сюда из Альбукерка приедет машина и заберет вас в больницу…

Миртин напрягся. Больница? Обследование тела? Этого нельзя допустить.

— Ты сможешь принести сюда еду и что-нибудь попить? Поможешь мне добраться до вон той пещеры? Пока я не выздоровею…

Наступило долгое молчание. Потом мальчик хлопнул себя ладонью по лбу и присвистнул.

— Ага! Я понял! Вы выпал из летающего блюдца?

Миртин снова решил уклониться от ответа.

— Летающего блюдца? — машинально переспросил он. — Нет… не из него. Я ехал на машине. Произошла авария. Меня вышвырнуло…

— А где же тогда ваша машина?

Миртин скосил глаза в сторону оврага.

— Может быть, там. Не знаю. Я потерял сознание.

— Нет там никакой машины. Разве сюда можно заехать на машине? Вы, мистер, несомненно с летающей тарелки. Меня не проведешь. А с какой планеты? И как это вам удается так ловко походить на обычного человека?

На душе у Миртина стало легко. За этим худым, угловатым лицом скрывался недюжинный разум, а сияющие глаза выдавали острый, скептический ум. На вид — жалкий, голодный ребенок, и по-английски-то говорит неважно. Но под невзрачной оболочкой таятся необыкновенные возможности, какая-то искра Божья. Миртину захотелось быть честным с ним, отказаться от нагромождения лжи.

— Ты можешь принести мне пищу и питье? — повторил он свой вопрос.

— Именно сюда?

— Да. Было бы хорошо, если бы я смог укрыться в этой пещере до выздоровления.

— Вы быстрее выздоровели бы в больнице.

— Я не хочу в больницу. Я должен остаться здесь. Один.

Несколько секунд прошло в молчании.

— В больницу вы не хотите… Ваша нелепая одежда… Говор какой-то чудной, закругленный, что ли… Так с какой же вы планеты, мистер? С Марса? Сатурна? Доверьтесь мне. Должен признаться, в поселке мои дела идут неважнецки. Поэтому я помогу вам, а вы потом поможете мне. Ну что, договорились?

Миртин задумался. Клятва обязывала его скрываться от властей. Об обычных землянах в ней ничего не говорилось. Возможно, доверившись мальчику, он получит необходимую помощь. В любом случае, единственной альтернативой является смерть…

— Я действительно могу тебе доверять?

— Вы поможете мне, я — вам. Разумеется.

— Ладно. Мой корабль-разведчик потерпел крушение. Блюдце, как вы его называете. Ты видел, как он взорвался.

— А как же!

— Это был мой корабль. При приземлении я поломал позвоночник. Мне нужно много времени, чтобы выздороветь. Если ты будешь приносить мне пищу и воду, никому ничего не рассказывая, у меня будет все в порядке. И тогда я сделаю все, что ты пожелаешь. Но учти — ты должен молчать!

— А вы думаете, мне кто-нибудь поверит? Да меня сочтут полным идиотом! Лучше уж я промолчу.

— Хорошо. Как тебя зовут?

— Чарли Эстанция. Из племени сан-мигель. У меня есть две сестры — Лупе и Росита. И два брата. Все они — полное дурачье. А как зовут вас?

— Миртин.

— Миртин… И все? Просто Миртин?

— Да.

— А что это означает?

— Это код. Он включает информацию о месте и времени моего рождения, именах родителей, профессии и многое другое.

— А почему вы так похожи на землянина, Миртин?

— Маскировка. Внутри я совсем другой. И именно поэтому не хочу попасть в больницу.

— Они сделают рентген и обнаружат это, да?

— Да.

— А какой же вы внутри?

— Вряд ли я тебе понравлюсь. Но как-нибудь попытаюсь рассказать тебе, какой.

— Покажете мне себя?

— Этого я сделать не могу, Чарли. Мою маскировку очень трудно отделить от меня самого. Она — составная часть моего земного «я». Но я расскажу тебе, что за нею скрывается. Дай только срок.

— Вы так хорошо говорите по-английски…

— У меня было много времени, чтоб изучить его. Я получил назначение на Землю… — он замолчал, подсчитывая в уме, — в 1972 году, десять лет назад.

— На других языках вы тоже говорите? И по-испански?

— Довольно неплохо.

— А как насчет тева? Это язык жителей моей деревни. Вы знаете его?

— Боюсь, что нет, — сознался Миртин.

— Вот и прекрасно! — расхохотался Чарли. — Мы и сами его уже не знаем. Только старики воображают, что помнят, но даже не понимают друг друга. Сами себя обманывают. Смехота! А вы с Сатурна? Или, может быть, с Нептуна?

— Я из другой звездной системы, малыш. Это очень далеко отсюда. С планеты, которая обращается вокруг другого солнца. Ты знаешь, что такое солнечная система? А что такое звезды и планеты? Твоя планета — Земля, но есть еще и множество других…

— Вы думаете, что я — тупой индеец? — вскипел Чарли. — Я знаю не только, что такое звезды и планеты! Я знаю, что такое галактики и туманности! Я умею читать! Автобус-библиотека заезжает даже в нашу деревню. — Он поостыл. — Так откуда вы? Покажете, когда ночью появятся звезды?

— Я ничего не смогу показать, малыш. Не могу поднять руку. Я парализован.

— Ого! Значит, дело совсем плохо?

— Это ненадолго. Мне станет лучше, если ты поухаживаешь за мной. Но я постараюсь объяснить тебе, куда смотреть, и ты увидишь три яркие звезды, расположенные на одной линии.

— Вы имеете в виду пояс Ориона?

Миртин прикинул в уме, как выглядят созвездия с Земли.

— Да.

— Так вы аж оттуда?

— С пятой планеты звезды, расположенной с восточной стороны пояса. Это очень далеко.

— И вы прямо оттуда прилетели на своем летающем блюдце?

Миртин улыбнулся.

— Да, в корабле-наблюдателе. Чтобы патрулировать Землю. Но он взорвался. Мы выпрыгнули как раз вовремя. Я приземлился здесь. Что с моими спутниками, не знаю.

Мальчик притих, внимательно разглядывая инопланетянина. Наверное, искал в его лице и фигуре хотя бы один намек на принадлежность к другой расе.

— Не знаю, кто из нас сумасшедший. Вы, говорящий подобное, или я, слушающий вас.

— Ты не веришь мне?

— Не знаю. Да и откуда мне это знать? Взять, что ли, нож и разрезать вас? Посмотреть, что внутри?

— Лучше этого не делать.

— Не бойтесь, — улыбнулся Чарли. — Я не собираюсь делать вам ничего плохого… Подумать только — человек, упавший с летающей тарелки! Послушайте, вы должны рассказать мне, какой он, космос. Я послушаю и, наверное, только тогда пойму, что все это всерьез. Не сомневайтесь, я сумею разобраться, дурачите вы меня или нет. Затащу вас в пещеру, и вы расскажете мне все-все. Я ведь никогда не покидал своей деревни, а вы — с другой планеты!

— Договорились, — вынужден был согласиться Миртин.

— Значит, сначала я помогу вас спрятаться, затем принесу еду и воду. Деревня близко. Вам не будет больно подняться? Вы сможете опереться на меня?

— Ничего не выйдет. Я парализован. Тебе придется волочь меня по земле.

— С такими ранами, как у вас? Вряд ли вы это выдержите. У меня есть мысль получше.

Чарли встал на ноги, вытащил из футляра на боку охотничий нож и нарезал длинных стеблей сухих растений пустыни, затем отломал две тонкие ветки с ближайшего чахлого деревца и принялся плести некое подобие носилок. Лицо его стало сосредоточенным, губы поджались. Миртин наблюдал за ним с нескрываемым восхищением.

Через час напряженной работы носилки были готовы.

— Сейчас будет больно, — предупредил мальчик и виновато улыбнулся. — Мне придется затащить вас на носилки. А потом все будет о'кей. Но пока я буду тащить вас…

— Я умею отключать свои чувства, — успокоил его Миртин. — Если надо, могу несколько минут ничего не чувствовать. Но очень недолго. Иначе умру.

— Просто отключать? Как выключателем?

— Что-то вроде этого. Когда я закрою глаза, действуй как можно быстрее.

Впервые Миртин увидел в глазах мальчика нечто вроде подлинного страха, даже ужаса. Но только на мгновение. Будто до сих пор Чарли наполовину был уверен в том, что все это — шутки, и только теперь до него дошло, что он встретился с настоящим инопланетянином. Потом на его лице расцвела улыбка, и Миртин понял, что ему удивительно повезло. Они прекрасно поладят.

— Вы готовы? — спросил парнишка.

— Давай!

Отключив оставшиеся нервные окончания, он еще успел почувствовать, как его запястья охватили тонкие прохладные пальцы и рухнул в небытие временной смерти.

5

Уже за полночь Кэтрин показалось, что за дверью снова раздается мяуканье. Она приподнялась, напряженно прислушиваясь. Жалобный плач котенка не прекращался. На этот раз он наверняка вернулся. Слава Богу! Как будет рада Джил!

Она соскочила с кровати, подобрала валяющийся на полу халат, быстро накинула его, выключила сигнализацию и вышла из дома. Холодный ветер пустыни легко проник сквозь тонкую ткань халата и ночной рубашки. Кэтрин вздрогнула, огляделась. Где же котенок? Его нигде не было видно. Она сделала несколько шагов в темноту и едва не потеряла сознание от страха, услышав где-то совсем близко не столько мяуканье, сколько тихий, но отчетливый человеческий стон.

Первым ее побуждением было броситься назад, под защиту надежных стен дома. Но она нашла в себе силы не делать этого. С кем-то поблизости случилось несчастье. Возможно, автомобильная авария. Видимо, она не слышала столкновения, потому что задремала.

Сделав несколько нерешительных шагов, Кэтрин осторожно выглянула из-за угла дома и увидела совсем рядом распростертое на песке тело.

Человек лежал на спине лицом к ней. На нем было что-то вроде костюма для космических полетов. Шлем разбился, скорее всего, от удара о землю. Кэтрин увидела запекшуюся на его губах кровь, искаженное от боли лицо. На песке вокруг него поблескивали какие-то предметы — видимо, инструменты, выпавшие из карманов костюма.

Кэтрин вспомнила огненную полосу в небе. Метеор? Или действительно взорвавшийся корабль? Тогда этот человек — один из спасшихся в катастрофе!

Она подошла к незнакомцу. Он пошевельнулся, но глаз не открыл. Кэтрин опустилась перед ним на колени.

На вид ему не было и тридцати. Лицо его, даже искаженное болью, показалось ей поразительно красивым. Кэтрин была удивлена и даже ошеломлена силой воздействия на нее красоты раненого. Откуда-то из глубины тела поднялась жаркая волна полового влечения. Стараясь сдержать дрожь рук, она осторожно сняла с головы незнакомца шлем. В тусклом свете звезд ей показалось, что кровь его имеет какой-то желтоватый оттенок. Игра воображения? Вполне возможно. Когда она работала медицинской сестрой, ей пришлось повидать немало крови, но не такой странной… И потом, человек, ощущающий боль, обычно потеет, а лоб раненого был на удивление сухим. Впрочем, ничего странного. Видимо, пот на ветру быстро испаряется.

Ей пришло в голову, что необходимо вызвать полицию и скорую помощь. И все же что-то удержало ее от этого. Что — она и сама не понимала.

Но надо же что-то делать. Кэтрин осторожно прикоснулась к щеке раненого. Кожа была горячей. Все же, почему нет пота? Подняла веко и на мгновение встретилась с холодным взглядом незнакомца. Убрала палец. Глаз тотчас же закрылся. Человек вздрогнул и застонал. А может, произнес что-то, но смысла слов она не поняла. То ли он говорил на каком-то иностранном языке, то ли это был просто бред, вызванный нестерпимой болью. Раненый снова прошептал что-то, она склонилась к его губам, пытаясь разобрать хотя бы одно слово. Безуспешно. Один слог этого певучего языка плавно переходил в другой, без всякой разбивки на слова.

Внезапно налетевший порыв холодного ветра заставил ее вздрогнуть и возвратил к действительности. Она настороженно огляделась. Вокруг тихо. Окна соседних домов были темными. Кэтрин снова вгляделась в лицо незнакомца и поразилась своему отношению к этому неожиданному гостю. Что-то в его облике яростно взывало к ней: возьми меня в свой дом, спрячь от любопытных глаз, вылечи! Но ведь это чушь какая-то. Она всегда боялась и недолюбливала незнакомых людей. Поблизости немало хороших больниц. Какое ей дело до человека, упавшего с неба, возможно агента какой-нибудь коммунистической страны? Как могла прийти в голову эта глупая мысль взять его к себе?

Все это было совершенно непонятным.

Она внимательно осмотрела лишенную швов ткань костюма раненого в попытке выяснить ее происхождение. Подняла какой-то инструмент, похожий на карманный фонарик и случайно нажала кнопку на одном из торцов. Тонкий золотистый луч скользнул по ветке ближайшего дерева и унесся в высоту ночного неба. Ветка упала на землю. Кэтрин вздрогнула от неожиданности и выронила металлическую трубку. Что это? Лазер? Тепловой луч?

Остальные инструменты она решила не трогать. Кем был этот человек? Его вещи показались ей какими-то страшными, необычными… даже неземными. У нее закружилась голова, все окружающее представилось вдруг пугающе нереальным…

И только израненный человек почему-то не пугал ее. Она знала, что ей нужно забрать его в дом, раздеть и оказать необходимую помощь. Ведь в прошлом году в Сирии другой человек упал с неба точно так же, как этот. Ее муж, Тэд! Остался ли он в живых после чудовищного удара о землю? Оказал ли кто-нибудь ему помощь? Или он так и лежал в пустыне, пока жизнь не покинула его израненное тело?

Кэтрин задумалась над тем, как затащить незнакомца в дом. Ей никогда не приходилось делать подобные вещи. Но лежит он не так уж далеко от дверей. Хватит ли у нее сил его поднять?

Она просунула одну руку под плечи раненого, другой обхватила колени, вовсе не собираясь поднимать его — просто хотела выяснить, как он отреагирует на это. И, к своему удивлению, обнаружила, что это будет не так уж трудно сделать. Казалось, он весил он силы 30–35 килограмм! В полном недоумении, держа безжизненное тело на руках, Кэтрин подошла к двери, распахнула ее ногой и прошла в спальню, осторожно положила раненого на единственно подходящее место — свою кровать, большую, двуспальную, которую в течение шести лет делила с Тэдом. Он снова застонал и быстро заговорил на своем непонятном языке, но в себя так и не пришел.

Кэтрин выбежала из комнаты. Сердце ее бешено стучало, в мозгу метались бессвязные мысли.

Что? Сначала — запереть дверь и включить сигнализацию…

Она заглянула в спальню дочери. Джил тихо посапывала во сне, кроватка мягко покачивалась. Теперь — в ванную, взять аптечку: бинты, ножницы, антисептическая аэрозоль, липкая лента, бутылочка болеутоляющего — для оказания первой помощи этого вполне может хватить.

Вернулась в спальню. Человек лежал в той же позе. Прежде всего нужно снять с него костюм. Она стала искать застежки, пуговицы, змейки, хоть что-нибудь. Напрасно. На ощупь ткань была необыкновенно гладкой. И ни единого шва! Оставалось только одно — ножницы. Тщетно. По прочности неведомая материя не уступала листовой стали. Кэтрин в недоумении опустила руки.

И тут раненый наконец пошевельнулся.

— Глэйр? — четко произнес он. — Глэйр!

Кэтрин успокаивающе положила руку ему на лоб.

— Не двигайтесь. Лежите спокойно. Я пытаюсь вам помочь.

Он снова впал в забытье. Все больше волнуясь, Кэтрин снова стала лихорадочно обшаривать его одежду. Комбинезон прилегал к телу плотно, словно вторая кожа. Она совсем было уже отчаялась, как вдруг нащупала у самого горла крохотную, почти незаметную кнопочку. При нажатии на нее ничего не произошло, но при повороте влево материя словно лопнула, образовав длинный разрез от шеи до паха, и развернулась сама собой. Отправившись от первого испуга, Кэтрин осторожно освободила руки и ноги раненого от подавшейся материи.

Под ней не оказалось ничего, кроме охватывающей бедра губчатой желтой повязки. Перед молодой женщиной лежал почти обнаженный молодой мужчина, и она любовалась красотой его стройного тела. В этой красоте было что-то женственное — слишком белая, слишком нежная кожа без единого волоска. Но под этим живым атласом четко вырисовывались сильные мышцы, временами сводимые судорогой. Широкие плечи, узкие бедра, плоский живот — он казался ожившей античной статуей. Если бы только не искаженное болью лицо, если бы не кровь…

Насколько тяжелы повреждения?

К своему искусству медсестры Кэтрин не прибегала уже много лет, но ее руки обладали собственной профессиональной памятью. Ощупав безжизненное прекрасное тело, она констатировала перелом левой ноги. Больше переломов, похоже, не было, но этот вызывал у нее беспокойство. Судя по всему, кость проткнула мышцы. Однако наружу не вышла, хотя нога была неестественно вывернута. Странно.

Кровь на губах и кровоподтеки на теле свидетельствовали о несомненных внутренних повреждениях. Кровь… В ярко освещенной спальне она явственно отливала желтизной. Как завороженная, Кэтрин некоторое время смотрела и не верила себе. Потом перевела взгляд на комбинезон, на котором все еще лежал раненый. На его внутренней поверхности в маленьких карманчиках размещался целый набор каких-то загадочных инструментов.

Все это слишком фантастично.

И одновременно совершенно реально.

Решительно тряхнув головой, Кэтрин взяла влажную губку и тщательно стерла с лица таинственного гостя запекшуюся кровь. Кровотечение как будто уже прекратилось. Потом осторожно приподняла сломанную ногу, пытаясь вправить ее и одновременно понимая, что это не удастся. Но упругое тело неожиданно легко поддалось усилию. Лицо раненого на мгновение исказилось еще больше, но нога уже приняла естественное положение и Кэтрин искренне понадеялась, что половинки сломанной кости находятся на одной линии. Дыхание незнакомца стало ровным и глубоким. Напоследок ей удалось влить ему в рот несколько капель болеутоляющего. Теперь он почувствует себя лучше… если только такое тело вообще реагирует на лекарства…

Больше она ничего не могла сделать и просто сидела рядом, прислушиваясь его ровному дыханию. Рано или поздно, но он проснется.

И что тогда?

Не думай об этом, Кэт! Подумай о чем-нибудь другом!

Да, конечно! Повязка! Скоро ему захочется помочиться или сделать стул, поэтому ее необходимо снять!

В этой материи, похожей на резину, отверстий не было. Это немного озадачило Кэтрин. Ведь нужно же было ему каким-то образом испражняться в этом своем жутком костюме!

Снять. Но как?

При мысли об этом ее снова охватило жестокое сексуальное влечение. Кэтрин гневно поджала губы. Еще до замужества, когда она работала медсестрой, ей часто приходилось ухаживать на мужчинами и делала она это, как и положено медперсоналу, безо всяких там эмоций. Теперь же ей никак не удавалось воскресить в себе это бесстрастное отношение. Неужели же год целомудренного вдовства так отразился на ней? Нет, вряд ли. Здесь замешано что-то другое, могучее, источником которого является этот мужчина.

Кэтрин охватило неистовое желание увидеть, что скрывается под повязкой. Если он на самом деле с другой планеты…

Через минуту ей пришлось отложить в сторону бесполезные ножницы — «резина» по прочности не уступала материалу комбинезона. Она была уверена, что смогла бы стащить повязку через ноги, но побоялась причинить раненому ненужную боль и принялась ощупывать ее на предмет обнаружения такой же, как на комбинезоне, кнопки. Сердце ее билось о ребра, словно хотело вырваться наружу, в ушах гудела кровь…

Она даже не заметила, как он пришел в себя.

— Что вы делаете?

Его приятный, хорошо поставленный голос прозвучал в тишине, как гром среди ясного неба. Кэтрин отпрянула, мгновенно побледнев.

— Вы… вы очнулись!

— Как видите, — улыбнулся он. — Где я?

— В моем доме. В тридцати километрах от Альбукерка. Это имеет для вас значение?

— Немного. — Он скользнул взглядом по своей ноге. — Я долго был без сознания?

— Я нашла вас час тому назад… Вы приземлились рядом с моим домом…

— Да, приземлился.

Он снова улыбнулся. Глаза его были пытливыми и немного насмешливыми. Кэтрин завороженно смотрела на это неправдоподобно прекрасное лицо, отчетливо осознавая, что стоит перед полуобнаженным мужчиной в одной ночной сорочке и легком халатике, а в соседней комнате спит ребенок… ребенок…

— А где остальные члены вашей сексуальной группы? — внезапно поинтересовался ночной гость.

— Моей сексуальной группы… Какой группы? — обрела наконец дар речи Кэтрин.

Он тихо засмеялся.

— Простите. Я сказал глупость. Мне нужно было спросить, где ваш супруг. Ваш муж.

— Он погиб… — прошептала Кэтрин. — Его убили… в прошлом году… Я живу с ребенком… одна.

— Понятно.

Он попробовал приподняться и заскрежетал зубами. Кэтрин предостерегающе протянула руку.

— Нет, лежите здесь. У вас перелом ноги.

— Похоже. — Он натянуто улыбнулся. — Вы врач?

— До замужества я работала медсестрой. Не волнуйтесь. Я вызову врача утром.

Лицо незнакомца помрачнело.

— Это обязательно?

— Что?

— Вызывать врача. Вы не управитесь сами?

— Но я…

— Это противоречит моральным принципам? Ранее замужняя женщина, принимающая незнакомца в своем доме… Я хорошо заплачу. У меня в костюме есть деньги. Только позвольте мне остаться здесь до выздоровления. Я не доставлю вам никаких хлопот. Обещаю. Мне…

Он непроизвольно пошевелился и тут же зажмурился от боли.

— Выпейте это, — протянула ему болеутоляющее Кэтрин.

— Не стоит. Я могу… справиться… сам.

Она заинтересованно следила за его сосредоточенным лицом. Что бы он там ни делал, это явно помогло — черты лица очень скоро разгладились, глазам вернулось несколько насмешливое выражение.

— Итак, я могу остаться здесь?

— Возможно. На некоторое время. — Она все не осмеливалась спросить у него, кто он и откуда. — Нога сильно болит?

— Ничего. Я потерплю. Внутри могут быть гораздо более серьезные повреждения. Удар был очень силен. — Ей показалось, что он как-то слишком спокойно говорит об этом. — Так что мне нужны покой, еда и некоторая помощь. Всего на несколько недель. Да, зачем вы снимали мой пояс?

Вопрос застал ее врасплох, окрасил щеки румянцем.

— Чтобы… чтобы вам было удобнее. И на тот случай, если вам придется… пойти в туалет. Но у меня ничего не получилось… Я пыталась разрезать… Потом начала искать кнопку…

Рука его скользнула вдоль левого бедра, раздался негромкий щелчок, и повязка раскрылась. Это произошло так быстро, что Кэтрин от неожиданности прикрыла рот ладонью.

Она не знала, что должна была увидеть — совершенно чуждый орган? Или гладкую промежность куклы? Однако у него все было таким, каким и полагалось быть. Кэтрин поспешно отвела взгляд.

— У вас строгое табу в отношении наготы? — поинтересовался он.

— Вовсе нет. Просто все это… все это так необычно! Мне следовало бы опасаться вас, я должна была немедленно вызвать полицию, но почему-то не сделала этого… — Она отвела взгляд от его ослепительно гладкой груди и постаралась взять себя в руки. — Я схожу за «уткой». Может, приготовить вам что-нибудь поесть? Какой-нибудь легкий суп или гренки. И дайте мне вынуть из-под вас этот ужасный костюм! Вам будет удобнее спать на простыне.

Конечно же, эта процедура причинила ему боль, но он нашел в себе силы благодарно улыбнуться Кэтрин, когда она укрывала его одеялом. Лицо его было безмятежно спокойным, но за этой маской таилось жестокое страдание.

— Вы спрячете костюм в безопасное место? Туда, где его никто не сможет обнаружить?

— Разве угол моего шкафа не подходит? — удивилась Кэтрин.

— Вполне. Но с одним условием — чтобы его никто, кроме вас самой, не открывал.

Спрятав комбинезон среди своей летней одежды, она снова подошла к кровати, чтобы подоткнуть одеяло. Он не сводил с нее глаз.

— Что я еще могла бы для вас сделать?

— Мне нужна кое-какая информация.

— Спрашивайте.

— Что передавали сегодня вечером в радио- и теленовостях? Произошло ли что-либо необычное в этой местности?

— Да. Метеор. — Она пристально посмотрела ему в глаза. — Я видела его. Огромный огненный шар в небе.

— Значит, это был метеор?

— Так, во всяком случае, это объяснили средства массовой информации.

Он молчал. Она ждала, надеясь на откровенность, и боялась ее. На мгновение его взгляд стал цепким, оценивающим. Кэтрин невольно вздрогнула.

— Не возражаете, если я погашу свет?

Он кивнул.

Спальня погрузилась в темноту. Конечно, лечь рядом с ним она не могла, поэтому прошла в гостиную и свернулась калачиком на диване. Но сон не шел. Незадолго до рассвета Кэтрин решила проверить, как незнакомец себя чувствует.

Он, видимо, тоже не смог заснуть. Глаза его были открыты, черты лица застыли в отчаянной муке.

— Глэйр?

— Меня зовут Кэтрин, — ответила она. — Что я могу сделать для вас?

— Подержите меня за руки…

Его горячие пальцы слегка вздрагивали в ее ладонях. Вскоре за окном начало светать.

6

Эффективное зрелище гибели дирнанского корабля-разведчика наблюдалось в этот вечер многими, причем не все из них были людьми. В момент взрыва реактора краназойский разведчик, производящий привычный орбитальный облет, находился над штатом Монтана, держа курс на восток. Вспышка, сопровождавшая взрыв, была отмечена датчиками краназойского корабля и привлекла внимание пилота.

Его генетическим кодом был Бар-48-Кодон-адф. Для выполнения этой миссии он облек свое угловатое шершавое тело в изрядное количество пухлой плоти землянина, приобретя вид веселого коротышки, вряд ли соответствующий его истинному душевному состоянию. Делили с ним корабль еще три члена его нынешней супружеской ячейки. Двое из них в настоящий момент спали. Третий, с генетическим кодом Бар-61-Кодон-бит, обрабатывал поступающую информацию. Она-он (такова была ее-его противоречивая роль в супружеской ячейке), поставила Бара-48-Кодон-адф в известность:

— Только что взорвался дирнанский корабль!

— Знаю. Фотонные экраны словно обезумели!

Пока она-он идентифицировала дирнанский корабль, он перебрал пухлыми пальцами клавиши информационного табло и обнаружил то, чего так боялся — три фигурки примерно дирнанской массы, приближающиеся к поверхности планеты.

— Они успели выпрыгнуть перед взрывом!

— Но вряд ли останутся в живых.

Бар-48 нахмурился.

— В любом случае, это нарушение договора. Нам необходимо отправиться следом и найти их, иначе такая каша заварится! К тому же, это могло быть умышленно спланированным действием.

— Спокойнее. Твои слова лишены смысла. Если приземление было умышленным, то зачем они взорвали корабль? Это можно сделать, и не привлекая к себе внимания.

— Умышленно или нет, но они приземлились.

— Мертвыми.

— Может быть, да. А может, и нет. Тебе хочется подвергать себя риску? Нам выжгут глаза в штаб-квартире, если мы допустим подобное действие со стороны дирнанцев. Придется последовать за ними.

В глазах Бара-61 блеснул ужас.

— На Землю? Но мы же Наблюдатели!

— Соглашение допускает высадку в случае подозрительного поведения другой стороны. Если бы авария произошла с нами, то на Землю ринулся бы целый рой дирнанских разведчиков. Так что буди остальных!

Бар-61 не соглашалась. Эти двое произвели пару часов назад удачное спаривание, и теперь им полагалось как следует выспаться. Но Бар-48 был непреклонен, и через несколько минут на него обрушилась волна справедливого недовольства. Их совершенно, казалось, не интересовало происшедшее на нейтральной территории Земли ЧП, они были возмущены и не преминули сообщить об этом. Перебранка затянулась надолго, за это время Бар-48 успел изменить курс корабля и терпеливо ждал, пока члены экипажа очищались от враждебности. Когда процесс завершился, в кабине стало тихо. Собравшиеся, наконец, готовы были прислушаться к доводам разума.

— Корабль будет переведен на бреющий полет. Я совершу прыжок. Известите штаб-квартиру о наших действиях и оставайтесь на расстоянии, допускающем надежную связь со мной.

— Ты собираешься туда один? — испуганно спросила Бар-61.

— Со мной ничего не случится. Люди не проявляют враждебности к веселым толстякам. Я осмотрюсь, найду дирнанцев и постараюсь выяснить, что они замышляют. После этого вы меня заберете.

Третий член экипажа, Бар-79-Кодон-заз, презрительно фыркнула.

— Подумаешь, герой! Охотник за орденами!

— Замолчи! Где твое чувство ответственности? Где твой патриотизм?

Бар-79, которая выполняла в супружеской ячейке сугубо женскую функцию, опять разнервничалась.

— Не смей говорить со мной о патриотизме! Оторванные от дома, мы выполняем эту идиотскую, бессмысленную работу в чисто ритуальных целях! Пусть меня зажарят, если я отношусь к ней так же серьезно, как ты! Шныряем вокруг этой отвратительной планеты, как грязные соглядатаи! Пусть она останется дирнанцам, а мы…

— Оставь, — оборвала ее Бар-61. — Его не переубедишь. Пусть прыгает, если уж ему так этого хочется.

Разногласия были улажены, и скоро краназойский корабль скользнул к Земле, укрывшись за надежными маскировочными экранами.

Бар-48 кипел от возмущения. Долг есть долг! Их назначили сюда наблюдать не только за планетой, но и за активностью соперников. Долг требовал от него приземлиться, начать преследование и, если это будет необходимо, арестовать эту троицу за нарушение соглашения. Пока корабль снижался, он занес в бортовой журнал необходимые записи, одел посадочный костюм, которым не ожидал когда-либо воспользоваться, и на высоте 3000 метров, открыв люк, уверенно шагнул за борт.

Приземление было удачным. Бар-48 быстро снял посадочную аппаратуру и задал ей режим самоуничтожения. Затем подключился к системе первичной подготовки и выяснил, что пухлого землянина зовут Дэвид Бриджер, что ему 46 лет, что он не женат, что родился в Сан-Франциско, а проживает в штате Калифорния.

До рассвета оставалось часов пять. За это время Бар-48 рассчитывал сразу приступить к поискам и добраться до лежащего в нескольких милях к югу Альбукерка.

Если эти трое замышляют что-либо незаконное, они дорого заплатят за это! Он поставит их перед Комиссией по Соглашениям и добьется того, чтобы им выжгли мозги!

И Дэвид Бриджер из Сан-Франциско, недавний краназойский агент и Наблюдатель Бар-48-Кодон-адф, сердито зашагал к Альбукерку, вынашивая самые черные замыслы в отношении планеты Дирна и ее нечестных граждан.

7

В течение трех дней Глэйр находилась на грани забытья. Тело ее терзала свирепая боль, оно опухло и посинело. Она знала, насколько плохо выглядит, что волновало ее больше, чем боль. С болью еще как-то можно было справиться, попеременно отключая нервные окончания. Хуже всего было то, что дирнанское тело внутри земной оболочки тоже серьезно пострадало. Глэйр умело манипулировала своей нервной системой, но отключить ее полностью хоть ненадолго все же опасалась. И не позволяла себе потерять сознание. Когда накатывалась очередная душная волна забытья, она подключала какую-либо из цепей, и новая боль отрезвляла начинающий мутиться разум.

Глэйр смутно помнила, как ее нашли в пустыне и принесли в жилище какого-то землянина, осознавала, что лежит без костюма и даже без пояса, ощущала чередование дня и ночи. За это время ее успели напичкать изрядным количеством каких-то совершенно бесполезных медикаментов, зато, к счастью, вправили сломанные кости.

Купаясь в волнах боли, Глэйр снова и снова переживала свой неудачный прыжок. Как по-глупому споткнулась на выходе из люка, ужасное мгновение первого паралича, стремительное падение в бездну… Экран ей удалось раскрыть слишком поздно — скорость была уже чудовищной, и на благополучное приземление надежд не было и не могло быть. За секунду до удара она потеряла сознание от страха, представив себе бесформенный студень из плоти и костей, в который должна превратиться через мгновение…

На четвертые сутки Глэйр позволила себе открыть глаза и увидела рядом с собой землянина.

— О! — облегченно произнес он. — Наконец-то вы очнулись. Как ваше самочувствие?

— Ужасно, — призналась она и перевела взгляд на его руку, сжимающую небольшую гладкую керамическую трубочку. — Что это вы пытаетесь сделать?

— Внутривенную инъекцию. Однако ваши вены чертовски трудно найти.

Глэйр попыталась рассмеяться. Смех, как она знала, был привычным для землян средством облегчения напряженности во взаимоотношениях. Но последняя тренировка по закреплению навыков поведения проводилась очень давно, и мышцы не смогли с требуемой легкостью придать лицу необходимое выражение. В результате получилось что-то вроде страдальческой гримасы. Землянин сочувственно вздохнул.

— Вам очень больно? У меня есть болеутоляющее…

— Не стоит, — покачала головой Глэйр. — Я в больнице? Вы — врач?

— Нет. — Она облегченно вздохнула.

— Тогда где же?

— У меня дома. В Альбукерке. Я нашел вас в пустыне и с тех пор ухаживаю за вами.

Глэйр изучающе посмотрела на него. Это был первый землянин, которого ей довелось увидеть во плоти — совсем не то, что показывалось дирнанцам за время подготовки — и вид его просто заворожил ее. Какое толстое тело! Какие широкие плечи! Ноздри вдохнули запах этого тела — приятный и возбуждающий. Землянин столь же походил на дикого зверя, как и на разумное существо — насколько первобытно могучим было его телосложение.

И еще она уверена, что этот человек, ее спаситель, сам испытывает смертные муки. Она не слишком опытна в том, что касается землян, но следы пережитого на их лицах читать умеет. Челюсти человека сжимались настолько сильно, что на щеках буграми вздымались мышцы, образовывая складки. Глаза, окаймленные темными пятнами, не скрывали красных следов бессонницы. Ноздри раздувались и слегка трепетали. В этом напряжении ей почудилось даже нечто устрашающее. Забыв о своих собственных горестях, о ранах, о чувстве одиночества и страхе обнаружения, она попыталась излучить теплое участие к бедам человека, независимо от того, в чем они заключались. Он глубоко вздохнул и слегка расслабился.

Глэйр обвела взглядом помещение, в котором находилась. Оно было небольшим, чистым, с низким потолком и скромной обстановкой. Сквозь прозрачную часть стены проникал солнечный свет. Она лежала на узкой кровати, раздетая, прикрытая до пояса легким одеялом. Твердые полушария ее грудей были открыты, что ничуть ее не волновало, но, казалось, являлось причиной некоторого сексуального беспокойства землянина, если принять во внимание подавляемое им желание взглянуть на ее грудь и мгновенное отведение взгляда в сторону. И вообще, он, видимо, страдал от доброй дюжины различного рода неловкостей одновременно.

Глэйр лежала неподвижно, выбившись из сил после многочисленных попыток совмещения того, чему ее когда-то учили, с действительностью. Считалось, что она, как и всякий Наблюдатель, хорошо подготовлена к данной ситуации. Тем не менее ей потребовались тяжелые умственные усилия для того, чтобы приспособиться к новому окружению, мыслить категориями «кровать», «одеяло» и прочими. Одежда землянина состоит из серой рубахи и коричневых брюк. Сложность заключалась не только в подыскивании словесных эквивалентов. Дирнанцы не пользовались кроватями, одеялами, рубахами и брюками. Так же как и другими вещами, которые внезапно приобрели для Глэйр жизненную важность.

— У вас были сломаны обе ноги, — сказал землянин. — Я вправил переломы… Помните, вы сказали: «Помогите мне»? Я ухаживал за вами три дня и три ночи. В первые сутки мне казалось, что вы умираете. Потом наступило некоторое улучшение. Мне даже удавалось покормить вас…

— Спасибо вам. Я, скорее всего, умерла бы без вашей помощи.

— Я, наверное, обезумел. Мне следовало в строжайшей тайне отвезти вас в город, в госпиталь… — Он задрожал, словно все мускулы его тела вступили в беспощадную борьбу друг с другом. — Мне грозит военно-полевой суд, если вас здесь обнаружат!

Глэйр понятия не имела, что такое военно-полевой суд, но землянин, казалось, был на грани душевного срыва. Ей захотелось его успокоить.

— Вам необходим отдых, потому что, очевидно, вы совсем не спали трое суток. У вас такой измученный вид…

Он рухнул рядом с кроватью на колени и дрожащей рукой натянул одеяло до самого подбородка Глэйр, будто вид ее обнаженных грудей смущал его, а может, даже был ему неприятен. Лицо его оказалось совсем близко от ее лица, и она прочла в покрасневших глазах страдание. Потом тихим, срывающимся голосом он произнес:

— Кто вы?

Версия на этот случай была заготовлена давно.

— Я совершала учебный полет с инструктором. Мы взлетели из аэропорта Таос, а над Санта-Фе в работе двигателя начались перебои…

Руки его судорожно сжались в огромные кулаки.

— Да, это звучит вполне правдоподобно. Однако меня не проведешь! Вот уже трое суток я оказываю вам медицинскую помощь. То есть у меня была прекрасная возможность изучить ваше тело. Я не знаю, кто вы, но знаю, кем вы не являетесь! Вы отнюдь не смазливая девчонка из Таоса, которой пришлось выброситься с парашютом из самолета, когда забарахлил двигатель. Вы — не человек! Не притворяйтесь! Ради Бога, скажите правду! Моя жизнь за эти три дня превратилась в ад!

Глэйр задумалась. Она наизусть знала инструкции, касавшиеся случайных контактов с землянами. Ими предписывалось любой ценой сохранить в тайне истинное происхождение, особенно от представителей власти. Но те же инструкции позволяли предпринять определенные шаги, направленные на сохранение собственной жизни. Главное — спастись и как можно быстрее покинуть Землю. Этот человек в настоящий момент единственное средство спасения… В конце концов, когда ей удастся подобру-поздорову убраться с Земли, его россказням никто не поверит…

— А как вы сами думаете, кто я?

— Вы оказались в пустыне сразу после появления в небе этого чертового огненного шара. Парашюта у вас не было, зато был набор таинственных инструментов и приспособлений в многочисленных карманах скафандра из неизвестной мне материи. Вы говорили в бреду на языке, не похожем ни на один земной… — Он поднялся с колен, отошел к окну и скрестил руки на груди. — Мне не следовало забирать вас к себе. Почему я это сделал, не знаю. Более того, я даже отправил водителя вездехода в Вайоминг, чтобы он никому ничего не рассказывал… Совершил преступление против своей страны…

Глэйр пристально, молча смотрела ему в глаза.

— Если бы я просто отвез вас в госпиталь, то мог бы до сих пор думать, что схватил коммунистическую шпионку… И здесь, ухаживая за вами, все время пытался уверить себя, что вы — человеческое существо. Но ваши ноги… Сломанные кости при малейшем нажиме становились на место. Что скажете? У вас есть все необходимые органы выделения, но вы ими не пользуетесь. Даже не потеете. Температура вашего тела — тридцать градусов, пульс мне вообще не удалось отыскать. Я хотел подпитывать вас внутривенно, но где они, ваши вены? Мне пришлось запихивать вам пищу прямо в рот. Но нужна ли вам пища?

Он снова подошел к кровати, склонился и взглянул в бездонные глаза Глэйр.

— Так кто же вы?

— Наблюдатель, — тихо ответила она. — Я с Дирны — далекой планеты другого солнца. Вы удовлетворены?

Землянин отшатнулся, как от удара, схватился за голову.

— Значит, вы — с летающего блюдца?

— Да, на Земле наши корабли называют именно так.

— Нет, скажите мне: «Я с летающего блюдца»!

— Я с летающего блюдца, — повторила она, чувствуя себя очень глупо.

Землянин заметался по комнате.

— Значит, я могу выйти на центральную площадь города и заявить, что у меня дома на кровати лежит существо с летающего блюдца… Снаружи — прекрасная женщина, внутри — один Бог знает, что прячется внутри прекрасной женщины! Что я нашел ее, и она рассказала мне о своей родной планете… Какой бред! Все бред! Но вы — реальность. От этого никуда не денешься… Вы понимаете, о чем я говорю?

— Почти.

— Значит, все происходит на самом деле? И вы не галлюцинация?

— Нет, — тихо ответила Глэйр. — Подойдите ко мне.

Она положила свою ладонь на его твердую, сильную руку и резко откинула одеяло. Он зажмурился, словно от яркого света. Глядя вниз, на себя, вдоль возвышений и впадин тела, которое стало таким привычным за десять лет, Глэйр увидела коричневые повязки, покрывающие ноги от лодыжек до колен. Да, он постарался сделать все, что мог. Нахлынувшее чувство благодарности к этому испуганному человеку на мгновение заставило ее забыть о боли. Преодолевая легкое сопротивление, она притянула его руку к себе. Широкая ладонь робко вздрогнула, соприкоснувшись с атласной кожей ее плеча, скользнула на мгновение к груди, спустилась ниже, к плоскому животу. Дыхание его стало тяжелым, лицо побагровело. Глэйр ощутила едкий запах пота, перебивающий прежний, приятный, и улыбнулась, стараясь успокоить его. Он резко отпрянул, поднял с пола одеяло и спрятал под ним ее наготу.

— Я достаточно реальна?

— Достаточно. У вас такая гладкая кожа… такая убеждающая…

— Иногда нам необходимо появляться среди вас. Нечасто. Но когда это требуется, Наблюдатель должен ничем не отличаться от землянина. Пока что, не умея еще в точности копировать ваше внутреннее естество, мы походим на вас только внешне.

— Значит, это правда? О существах из космоса, которые наблюдают за нами из своих… летающих блюдец?

— Это происходит в течение многих лет. Мы наблюдаем Землю дольше, чем вы живете. Дольше, чем я живу. Первые патрули прилетели сюда много тысяч лет назад. Но сейчас мы следим за вами пристальнее, чем когда-либо.

Руки землянина безвольно опустились. Он попытался что-то произнести, но не смог. Долгая минута прошла в молчании.

— Вам известно, что такое ИАО? Исследование Атмосферных Объектов?

— Американцы учредили эту организацию, чтобы, так сказать, наблюдать за Наблюдателями.

— Да! Наблюдать за наблюдателями. Так вот. Я работаю в ИАО, и моя работа состоит в том, чтобы проверять все сообщения о… летающих блюдцах… которые эти идиоты называют летающими блюдцами… Каждый месяц мне платят за то, что я охочусь на инопланетян. Понимаете? Я не могу держать вас здесь. Мой долг — передать вас своему правительству. Мой долг, черт побери!

8

Чарли проснулся, как обычно, на заре. Разве поспишь допоздна в двухкомнатной глинобитной хижине, вмещающей четверых взрослых и пятерых детей семьи Эстанция?

Малыш Луис открывал рот синхронно с первыми петухами. Это обычно вызывало поток брани со стороны дяди Чарли, который был пьяницей и спал плохо. Лупе отвечала на брань бранью, и утро вступало в свои права. Все вскакивали почти одновременно, сонные, злые. Бабушка разжигала печь, мать ухаживала за ребенком, брат включал телевизор и усаживался перед ним, отец тихонько выскальзывал из дому, а неряшливая и толстая Росита, не снимая рваной ночной рубахи, становилась перед алтарем на колени и монотонно молилась, выпрашивая прощения за свои новые грехи, добавившиеся к комплекту старых за прошедшую ночь.

Как бы хотелось Чарли хоть немного пожить одному, чтобы не слышать воплей Лупе, рева Луиса, пронзительных жалоб матери, унизительных ответов отца, бредовых фантазий бабушки о том времени, когда возродится старая религия… Жизнь в живом музее была не из приятных. Чарли ненавидел поселок: его пыльные немощенные улицы, приземистые грязные дома, смесь полузабытых старых обычаев с непонятными новыми, а превыше всего — толпы бледнолицых туристов, которые появлялись каждый июль и август, чтобы поглазеть на обитателей Сан-Мигеля, как на зверей в зоопарке.

Но теперь, во всяком случае, у Чарли было нечто такое, что отвлекало его от всей этой мерзости — человек со звезд, Миртин, живущий в пещере возле высохшего русла. И сквозь монотонную сутолоку дня он пронес необычное, возбужденное состояние — этот человек ждет его! Марти Макино оказался прав… Что бы он сказал, если бы узнал о Миртине?

Но доверять ему нельзя. Марти думает только Марти. Он, не раздумывая, продаст инопланетянина за сотню долларов газете, купит автобусный билет и исчезнет. Чарли решительно настроился даже не намекнуть Макино на то, что кто-то, может быть, живет в пещере у реки.

С девяти до двенадцати Чарли был в школе. Проржавевший старый автобус приезжал в поселок пять раз в неделю, за исключением времени уборки урожая, подбирал всех детей от 6 до 13 и отвозил их в большое кирпичное государственное здание школы для индейцев. Но учили их там немногому. Чарли понимал это так: правительству не хочется, чтобы они, выучившись, покинули резервацию. Тогда бы штат лишился солидного дохода от туристов. В Таосе, где находился самый большой и известный поселок, только за то, что вытащить из футляра камеру, брали пару долларов. Стоило ли удивляться, что образование в государственной школе не ахти какое? Кое-как читать, кое-как писать, кое-как считать… История, которую изучали здесь, была историей белых людей, Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна. А вот о том, как пришли сюда испанцы и превратили местных жителей в рабов, не рассказывали. Ничего не вспоминали о восстании и его жестоком подавлении испанцем по имени Варгас… Не хотели, видимо, чтобы в маленьких нечесаных головках зашевелились ненужные мысли.

Иногда Чарли получал хорошие оценки, иногда — плохие. Это зависело от того, насколько ему интересно, так как все предметы были легкими. Он самостоятельно изучил по учебнику алгебру и геометрию, принялся за астрономию. Знал принципы действия различных двигателей. Женщина, которая преподавала в школе, считала, что он должен стать поселковым плотником. Но у Чарли были иные намерения. Другой учитель, очень хороший, мистер Джемисон, сказал, что ему следовало бы через год поступить в среднюю школу, находящуюся в Альбукерке. Если ты способный, тебя будут учить независимо от цвета кожи. Но Чарли знал, что произойдет, заикнись он только об этом дома.

«Учись на плотника, — скажут родители. — Марти Макино учился в средней школе, и что это ему дало? Стоит ли ехать в Альбукерк, чтобы научиться курить, пить виски и пудрить мозги девчонкам?!»

То есть не пустят. Скорее всего, ему придется просто убежать из дома.

К часу Чарли был уже в Сан-Мигеле. Работы там было достаточно, в разные сезоны — разной. Весной нужно было, разумеется, сажать, и все население выходило в поле. Летом, когда наезжали туристы, детям полагалось околачиваться возле них с дружелюбным видом и позволять фотографировать себя в надежде заработать кое-какую мелочишку. Осенью начиналась уборка урожая. Зима была временем религиозных празднеств, начиная плясками Огненной Общины и кончая встречей весны в марте месяце. Празднества означали работу для всех: поселок нужно было вычистить и убрать яркими украшениями, мужчины чинили наряды, женщины делали керамику для продажи. Предполагалось, что обряды привлекут весной дожди, но Чарли знал, что единственное, что они действительно могут привлечь — так это туристов. Сезон начинался в резервации Хопи, где уже к концу лета исполнялись пляски Змеи, и продолжался, следуя на юг, через резервацию Суни, чтобы закончиться здесь — в деревнях, расположенных вдоль берегов Рио-Гранде.

До плясок Огненной Общины оставалось всего несколько дней. Чарли делал вид, что работает изо всех сил. На самом деле исподтишка засунул под расшитую материю плоские маисовые лепешки, чтобы ближе к вечеру спрятать их за старым заброшенным кива. Туда никто не сунется, потому что считается, что там обитают злые духи. Потом наполнил чистой водой пластиковую флягу, отнес туда же, поиграл с собакой, поругался с Лупе, почитал библиотечную книгу о звездах, понаблюдал, как священник пытается заманить группу прихожан на вечернюю молитву, заметил, что Марти Макино утащил Роситу во двор сувенирной лавки, быстро проглотил свой скудный ужин…

Наконец наступила ночь, но работа в поселке не прекращалась. Влиятельные люди были при деле — пожизненный вождь племени раздавал указания возле кива, Хесус Агильер — вновь избранный старостой общины, беседовал со жрецом Огня. Чарли небрежной походкой прошелся в конец улицы и, никем не замеченный, нырнул в старый кива. Потом, прижимая к груди свои припасы, понесся, словно ветер. То есть, так ему казалось. Детские ноги устали быстро, и пришлось сделать передышку уже в полумиле от поселка, рядом с силовой подстанцией, построенной электрокомпанией два года назад. Проектировщики догадались установить ее на некотором удалении от деревни, чтобы не портить ее внешний вид. Туристам нравилось делать вид, будто они путешествуют во времени. Автомобили и антенны на крышах им еще как-то удавалось не замечать, но силовая подстанция — это уже слишком! Чарли восторженно любовался большими трансформаторами и сверкающими изоляторами, представляя себе, как где-то на далекой электростанции распадающиеся атомы превращают пар в электричество, чтобы в его затерянной деревушке ночью было светло, как днем. Ему очень хотелось, чтобы школа когда-нибудь устроила экскурсию на электростанцию.

Отдохнув несколько минут, Чарли продолжил путь. Теперь, по тропинке, вившейся среди зарослей полыни и юкки, идти было легче. Он пересек первое пересохшее русло, затем — широкое ровное место, и вышел ко второму руслу, гораздо большему, с крутым обрывом на противоположной стороне, где в пещере прятался человек со звезд.

На краю глубокой расщелины Чарли остановился и посмотрел на небо. Ночь была безлунной, и звезды казались необычно яркими и четкими. Он отыскал созвездие Ориона и остановил взгляд на крайней звезде слева, названия которой так и не узнал, перелистав весь учебник. Она показалась ему самой красивой из всех звезд. По спине пробежали мурашки. Ему представились планеты, вращающиеся вокруг звезды, необычные города, существа, непохожие на людей…

Зачем глядеть на звезды? Что он знает о городах своей родной планеты

— Лос-Анджелесе, Нью-Йорке?

Быстро поднявшись по обрыву, Чарли вошел в пещеру. Она была не более четырех метров в высоту и примерно шести — в глубину. Когда глаза привыкли к темноте, он увидел Миртина. Человек со звезд лежал в прежней позе. Глаза его были открыты.

— Все в порядке, Миртин.

— Привет, Чарли.

Облегченно вздохнув, мальчик присел рядом с инопланетянином на корточки.

— Я принес тебе пищу и воду. Как ты себя чувствуешь?

— Вполне сносно. Кость заживает.

— На лепешки. Они холодные, но вкусные.

— Сначала воду.

Чарли открутил крышку фляги и влил все содержимое в рот пришельца. Как много он пьет!

— Теперь лепешки?

— Да.

Съев пять лепешек, Миртин дал глазами знак, что хватит.

— Из чего они сделаны?

— Из кукурузы. Знаешь, что это такое?

— Знаю.

— Мы перемалываем кукурузные зерна, делаем тесто и печем его на горячем камне. Так же, как и много лет тому назад.

— Почему ты с такой злостью говоришь об этом?

— А как же иначе? Какой сейчас год — 1982 или 1492? Почему мы не можем приобщиться к цивилизации, как все остальные? Почему должны жить по-старому?

— А что вам мешает?

— Белые!

Миртин нахмурился.

— Ты имеешь в виду, что они силой принуждают вас сторониться цивилизации? У них есть на этот счет соответствующие законы?

— Конечно же, нет. Мы вправе делать все, что пожелаем. Можем даже снести поселок и выстроить на его месте город. То есть имеем на это право. Но наша община очень бедная… А туристы приносят доход… Понимаете, наша деревня — это музей прошлого. Вы понимаете меня?

— Кажется, — пробормотал Миртин. — Преднамеренное сохранение архаичного образа жизни…

— Какого?

— Устаревшего.

— Вот-вот. Причем мы сами проголосовали за это, все племя. У нас ведь нет своих денег, есть только те, которые платят туристы за представления. Мы танцуем для них, мажем краской лица… Но все это показное, потому что мы уже забыли, что оно означает. Даже старики не помнят слова посвящения в тайную общину, и придумали новые. Все это — обман, сплошное надувательство! Обман! — Чарли задрожал от гнева. — Может быть, еще лепешку?

— Да, пожалуйста.

Мальчик удовлетворенно наблюдал, как человек со звезд насыщается.

— Нам нужны холодильники, — продолжал Чарли. — Нужно тепло, мостовые, настоящие дома и дороги. А мы живем в сплошной грязи. Автомобили и телевизоры — все, что досталось нам от технических достижений ХХ века. Мне тошно, Миртин. Знаешь, чего бы мне хотелось? Податься в Лос-Анджелес и научиться там строить большие ракеты. Или стать космонавтом. Я много знаю, но хочу знать еще больше, во много раз больше!

— Ты еще слишком молод, чтобы оставить родительский дом.

— Да уж. Черт, кому хочется, чтобы ему было только одиннадцать лет? Меня быстро арестуют. Но как же иначе? Ведь в начальной школе электронику не изучают… Хватит об этом. Мне не хочется говорить о своей вонючей деревне. Лучше расскажи мне о своем мире. Пожалуйста, Миртин!

Инопланетянин улыбнулся.

— Это будет долгий рассказ. С чего же начать?

— У вас есть большие города?

— Да, очень большие.

Глаза Чарли загорелись.

— Больше, чем Нью-Йорк?

— Некоторые — гораздо больше.

— И вы летаете на реактивных самолетах?

— Нечто подобное, — улыбнулся Миртин. — Мы используем ядерные реакторы. Ты видел, как один из них взорвался в небе.

— Какой же я глупец! Конечно! Вы же с летающего блюдца! А что заставляет их двигаться? Что-то вроде солнечной энергии?

— Да. Небольшой реактор, который создает плазму, заключаемую в сильное магнитное поле. Авария на нашем корабле обусловлена именно ослаблением этого поля.

— А как быстро летают ваши корабли? Пять тысяч миль в час?

— Что-то около этого, — уклончиво ответил Миртин.

Чарли понял, что ему следует удовлетвориться таким ответом.

— Значит, вы можете добраться отсюда до Нью-Йорка за какой-нибудь час? Да? И на своей планете вы летаете так же быстро? А сколько…

— Мне не следует ничего рассказывать тебе, Чарли, — мягко прервал мальчика Миртин. — Это, как здесь говорят, секретная информация. Совершенно секретная.

— Но я никому ничего не расскажу! Честно-честно!

Глаза его умоляли. Миртин тяжело вздохнул.

— Нас восемь миллиардов. Планета чуть больше вашей, хотя сила тяжести примерно такая же. Но мы не занимаем так много места, как вы. Мы очень маленькие… Можно еще лепешку?

Пока пришелец жевал, Чарли обдумывал его последние слова.

— Вы хотите сказать, что не похожи на нас?

— Совсем не похожи.

— Да, я помню. Вы спрятаны внутри земного тела… Расскажите о себе! У вас, наверное, другие кости, а сердце и желудок на похожи на наши?

— Я маленький, меньше метра длиной. У меня вообще нет костей, просто утолщения хрящей… — Миртин запнулся. — Будет лучше, если я не буду описывать себя, Чарли.

— Вы имеете в виду, что вот прямо сейчас, внутри вас, внутри того, что я вижу, сидит такая штука? Не больше ребенка, свернувшаяся внутри этого тела? Так?

— Именно так, — признался человек со звезд.

Чарли поднялся и подошел к выходу из пещеры. Он был потрясен, хотя и понимал, что это глупо. Кто сказал, что на других планетах должны жить существа, похожие на людей? Но Миртин… Чарли представил себе что-то вроде большого червяка, только еще хуже… Он взглянул на три яркие звезды и впервые понял, с каким чуждым существом столкнула его судьба.

— Я мог бы съесть еще одну лепешку, — раздался из темноты голос инопланетянина.

— Осталась последняя. Я не думал, что ты такой голодный, — извинился мальчик.

Когда Миртин покончил с едой, они продолжили беседу. Пришелец рассказал о своей планете, о Наблюдателях и их роли, о летающих блюдцах. Потом попросил маленького индейца рассказать о себе. Чарли попытался объяснить ему, как тяжело расти в деревне, в которой сохраняются доисторические обычаи, описать охватывающее его временами чувство бессилия, кипящее в нем нетерпение, жажду учебы, тягу к знаниям, страстное желание действовать…

Миртин слушал. Он был опытным собеседником, знал, где надо промолчать, а где — задать вопрос. Успокоил Чарли, пообещав ему, что наступит время, когда он уедет из Сан-Мигеля в настоящий мир, а пока следует внимательно присматриваться к окружающему и задаваться вопросами.

Чарли смотрел на этого толстяка с дружелюбными глазами и чуть тронутыми сединой волосами, и никак не мог поверить, что перед ним ни что иное, как какое-то бесформенное существо без костей! Миртин был так похож на человека, так добр! Как врач или учитель, только гораздо более близким и внимательным. Даже мистер Джемисон, человек, которого Чарли уважал больше других, временами забывал его имя, называя Хуаном, Хесусом или даже Джузеппе.

«Миртин никогда не забудет мое имя!» — отметил про себя мальчик.

Через некоторое время он понял, что, должно быть, утомил человека со звезд. К тому же пора было возвращаться в деревню.

— Очень жаль, но мне пора идти. Вернусь завтра вечером, принесу еще лепешек, и мы продолжим разговор. Хорошо?

— Хорошо, Чарли.

— Ты уверен, что у тебя все в порядке? Может быть, тебе холодно?

— Не волнуйся, малыш. Мне хорошо. И если ты будешь приходить каждый вечер, то, думаю, я поправлюсь гораздо быстрее, чем рассчитывал.

Чарли улыбнулся.

— Знаешь, ты ведь, вроде, как друг мне. Это так нелегко — находить друзей. До скорого, Миртин. Береги себя.

Он попятился к выходу, развернулся и помчался в деревню, пританцовывая и подпрыгивая от счастья. В голове у него гудело от рассказов о другой планете и ее далеко ушедшей вперед науке. Но главное — человек со звезд, который не просто проводит с ним время, а нуждается в нем.

«Я ему понравился, — думал Чарли. — Ему приятно говорить со мной. Он может многому меня научить.»

Радость словно придала ему крылья — так быстро добрался он до подстанции, и тут произошло непредвиденное. Этот укромный уголок был занят влюбленной парочкой, которую Чарли не успел заметить и с разбегу споткнулся о вытянутую ногу девушки, едва не упав. Поскольку ночь была холодной, они не сняли одежды, но мальчик был уже достаточно знаком с прозой жизни, чтобы понять, что испортил кому-то удовольствие. Девушка крикнула в его адрес что-то непристойное, мужчина, перекатившись, погрозил кулаком. Это были Марти Макино и лучшая подруга Роситы Мария Агильер, он узнал их и от всей души надеялся, что они не успели рассмотреть его возвращающимся со стороны реки, а тем более Марти — человек, от которого можно ожидать самых настоящих неприятностей.

Холодная волна страха прошла по худому тельцу Чарли Эстанция, и он во весь дух бросился бежать к деревне.

9

Сигнал бедствия, посланный гибнущим кораблем, был принят одновременно всеми дирнанскими разведчиками, так как их широкополосная система связи не ограничивалась прямым распространением волн и не нуждалась в отражении их от ионосферы. Об аварии узнали 20 Наблюдателей над Китаем, 18 — над территорией СССР, 19 — над Северной Америкой и прочие, несущие службу над Индией, Бразилией, африканскими государствами, Антарктикой, Японией и другими технологически высокоразвитыми узловыми регионами Земли, над которой в ту ночь патрулировало около 4000 кораблей-разведчиков.

В то же мгновение сигнал достиг четырех кораблей, находившихся на стационарных окололунных орбитах; одиночных кораблей, регулярно проверяющих запущенные земными государствами искусственные спутники на предмет обнаружения какого-либо смертоносного оружия; кораблей, размещенных в окрестностях Марса и Венеры. И, конечно, привлек внимание дирнанской постоянной базы на Ганимеде, спутнике Юпитера, не уступавшем по величине планетам, на которых находились стоянки, рассчитанные на 90 кораблей-разведчиков, чтобы экипажи их могли насладиться предоставляемыми по жребию отпусками. Он был услышан более чем пятьюдесятью транспортными кораблями, находившимися в пути с Ганимеда к другим постам солнечной системы, которые занимали экипажи, ожидающие отпуска. Сигнал добрался не только до кораблей, расположенных около Нептуна, но даже и около Плутона. Через определенное время — и очень-очень немалое — этот незатухающий вопль умирающего корабля достигнет Дирны.

Краназойцы, которые тайно настраивались на длину волны дирнанцев, также не остались в неведении.

И, кроме того, сигнал бедствия активировал приемники в штабах дирнанцев на Земле.

Вообще-то на Земле не должно было быть дирнанских штабов. Дирна и Краназой подписали соглашение, одним из условий которого было абсолютное запрещение каких-либо физических высадок на планете как дирнанского, так и краназойского персонала — не говоря уже о постоянном там присутствии. Но соглашение иногда ставило под угрозу всеобщую безопасность. Поэтому дирнанцы сочли необходимым, в целях самозащиты, все же внедрить на поверхность планеты агентов. Их база была тщательно замаскирована, не столько от землян, сколько он краназойцев. Земляне просто не поверили бы, не успели бы поверить, что среди них живут инопланетяне, так быстро были бы заметены дирнанцами следы. Но краназойцы… Галактический мир мог бы оказаться на грани войны.

Сообщения хлынули в дирнанский бункер сплошным потоком, и в течение нескольких минут вся система связи была фактически выведена из строя, захлебнувшись информацией. Затем центральному пункту управления на Земле удалось овладеть ситуацией, заглушить галдеж, и сообщить всем, что намечается предпринять в связи со сложившейся ситуацией. Корабли на орбитах продолжили обсуждение катастрофы, но перестали беспокоить земную базу.

Тем временем вычислительный центр лихорадочно определял возможные траектории приземления членов экипажа.

— Выпрыгнули все трое, — сообщил один из агентов. — Перед самой катастрофой, за несколько секунд до нее.

— Я познакомился с Глэйр на Ганимеде. Замечательная девушка!

— Они все замечательные! Были замечательными…

— Я думаю, остались в живых. И мы их отыщем.

— Что слышно от станции слежения?

— Все трое приземлились в штате Нью-Мексико. Но коммуникаторы вышли из строя.

— Как это могло произойти?

— Им пришлось прыгать с необыкновенно большой высоты, чтобы избежать неприятностей, поэтому приземление должно быть очень тяжелое. От кого-то из них поступают сигналы, но настолько слабые, что мы даже не можем определить местонахождение передатчика. Двое других пока молчат.

— Будем надеяться на живучесть наших тел. Экипаж, конечно, получил очень тяжелые повреждения, но вряд ли смертельные.

— То есть эти тела настолько крепкие, что в состоянии пережить катастрофу, в которой ломается коммуникатор?

— Коммуникатор — штука твердая. Не то, что кости и плоть. Уверен, что они живы.

— В любом случае, нам необходимо их найти.

— Конечно! Если хотя бы одного из них подвергнут вскрытию…

— Молчи, высокомерный болван!

— Ну, ладно. Предположим, что они живы, если от этого тебе будет легче. Их найдут и отправят в больницу. На рентген. Вот тогда начнутся настоящие неприятности. Да что с тобой? Ты влюблен в Глэйр?

— Если начистоту, то он влюблен в Ворнина.

— А кто в него не влюблен? Покажите мне того идиота, который не влюблен в Ворнина! Послушай, сколько агентов мы сможем отправить на этой неделе в Нью-Мексико?

— С десяток.

— Уже отправляй. Как ученых, ищущих обломки метеорита, как газетчиков, которые будут опрашивать людей, видевших огненный шар. И постарайся как можно более точно определить траекторию корабля перед взрывом.

— А ты знаешь, где мы можем получить наиболее точные данные?

— Где?

— В ВВС Соединенных Штатов. Бьюсь об заклад, ИАО записывает все подряд.

— Неплохая мысль. Надо выйти на связь с нашим человеком в ИАО.

— Они наверняка уже рыщут в районе катастрофы в поисках обломков.

— Но им ничего не известно об экипаже. Поэтому мы найдем их раньше.

— Это будет нелегко. Как говорится в земной пословице — иголка в мусорной яме?

— В стогу сена.

— Вот-вот! Иголка в стогу сена!

— И ты уверен, что они живы?

— Не сомневаюсь.

10

«Уснул, кажется», — облегченно вздохнула Кэтрин.

Уверена, однако, она в этом не была. За эти четыре дня ей удалось точно узнать о своем неожиданном ночном госте только одно — что она ни в чем не может быть уверена, когда дело касается его.

Глаза закрыты. Глазные яблоки под веками неподвижны. Дыхание глубокое, ровное. Все признаки сна. Но иногда ей кажется, что он только делает вид, что спит, потому что именно этого она от него ожидает. Временами Ворнин погружался в сон вовсе непостижимым образом, как бы выключая себя, будто он — машина. Щелк! Но чего еще ждать от существа с другой планеты?

Кэтрин привыкала к этой мысли долго и мучительно. Но сомнений быть не могло. Все, связанное с этим человеком, ошеломляло ее. Оранжевый оттенок крови. Дивный костюм в шкафу. Странные инструменты, выпавшие из него — взять хотя бы тот маленький фонарик, оказавшийся на поверку дезинтегратором! А температура кожи! А непонятные слова неземного языка, которые он произносил в бреду! Бред без жара! Легко вправляемые кости! И еще эта удивительная легкость тела…

Как можно было относить такое к разряду просто странностей?

За четыре дня он ни разу не воспользовался «уткой». Как мог мужчина не мочиться такое долгое время? Ел регулярно, пил очень много. И, тем не менее, не испражнялся и не потел. Куда же деваются продукты выделения? Какой у него обмен веществ? По натуре своей Кэтрин никогда не задумывалась о других планетах, формах жизни. Но теперь она вынуждена была признать, что они существуют.

Даже его имя — Ворнин! Что это означает? Фамилия? Или просто кличка? Он запинался на каждой букве, когда она попросила повторить, словно для него было непривычным мышление, включающее в себя алфавит. Кэтрин старалась не расспрашивать его особенно. Боялась задавать вопросы. Наступит время, и он сам расскажет все, что посчитает нужным.

Все эти ночи Кэтрин спала на неудобном диване в гостиной, хотя Ворнин весьма прямо предлагал ей разделить с ним ложе. «Кровать достаточно большая для двоих, не так ли?» Неужели же он умышленно притворяется невинным, будто не знает, что происходит обычно, когда мужчина и женщина спят рядом? Неужели не имеет понятия о том, что такое секс? Видимо, имеет, но представляет невозможным заниматься этим с существом с другой планеты.

Тогда она отвернулась и покраснела, словно девственница, и ее саму удивила такая реакция. Вот уже год, как она вдова, и могла бы спать, где хочет, как это было в 19 лет, еще до замужества. Однако последнее время Кэтрин часто ловила себя на том, что стала загадочно стыдливой. Даже мысли о возможных связях с другими мужчинами пугали ее. Она полностью отошла от окружающего мира, свив здесь теплое гнездышко для себя и дочки, редко выходила дальше ближайшего супермаркета… Хотя и понимала, что так нельзя. Ребенку нужен отец. Человек, упавший с небес, вряд ли мог бы стать кандидатом в мужья, но даже при всем этом причин, по которым она не могла бы позволить себе близость с ним, даже самую тесную, не было. Разве что сломанная нога могла бы помешать ему заняться этим требующим немалых усилий делом. Но она заживала фантастически быстро, опухоль спала, и при последней перевязке Кэтрин не заметила никаких признаков боли.

Так в чем же дело?

Ей показалось, что она знает, в чем. В силе своего собственного вожделения. Что-то в этом невероятно красивом мужчине физически влекло ее с самого первого момента. Кэтрин не верила в любовь с первого взгляда, но ведь желание с первого взгляда — совсем другое дело! И она была охвачена желанием! И если произойдет так, что барьер, разделяющий их, чуть пошатнется, то может случиться что угодно!

Что угодно!!!

Кэтрин поправила покрывало и взяла лежащий на ночном столике блокнот.

«Я вернусь через несколько часов. Съезжу в город за покупками. Не волнуйтесь».

Она положила записку на свободную подушку рядом с Ворнином, на цыпочках вышла из спальни и прошла в детскую. Девочка творила нечто жуткое и тягучее из пластилина. Оно корчилось, как осьминог. Или как марсианин, если марсиане существуют. Ей уже повсюду начали мерещиться внеземные существа!

— Смотри, мамочка, какая змея! — похвасталась Джил.

— У змей не бывает ног, дорогая, — покачала головой Кэтрин. — Но все равно красиво. Дай-ка, я надену на тебя пальто.

— А куда мы пойдем?

— Мне нужно съездить в город. А ты поиграешь у миссис Уэбстер, ладно?

Джил безропотно позволила себя одеть. У нее была быстрая приспособляемость трехлетнего ребенка к переменам окружения и обстоятельств. Она еще помнила своего дорогого папочку, но очень смутно. Скорее, помнила, как называла когда-то кого-то «папочкой». И если бы Тэд вошел неожиданно в эту дверь, она не узнала бы его. Таким же образом поблек в ее памяти пропавший котенок, причем за еще более короткий срок. Что касается внезапного и необъяснимого появления в их семье Ворнина, то это, казалось, ее вообще нисколько не обеспокоило. Она восприняла это, как природное явление — закат солнца или приход почтальона. У Кэтрин хватило проницательности не предупреждать Джил о том, что нельзя упоминать о Ворнине в разговорах с чужими, так как тогда девочка точно бы сделала это. И уже на третий день у нее пропал всякий интерес к этому человеку в кровати.

У соседки, с которой Кэтрин поддерживала отдаленно приятельские отношения, было четверо детей в возрасте до 10 лет, и лишний ребенок не был для нее особой обузой.

— Присмотрите, пожалуйста, за Джил часов до пяти, — попросила Кэтрин.

— Мне нужно в город.

Девочка серьезно помахала ей вслед ручкой.

Через пять минут Кэтрин уже приближалась к Альбукерку со скоростью 130 километров в час, а еще через двадцать пять оказалась в городе.

Движение на улицах было небольшим. По зимнему небу чередой неслись серые тучи, горизонт окутывала сизая дымка.

Поставив автомобиль на большой городской стоянке под путепроводом, ведущим к мосту через Рио-Гранде, Кэтрин пешком пошла на восток, к старому городу. Нашла в телефонной книге адрес Церкви Контакта. Разумеется, название это пришпилили общине газеты, и члены ее искренне возмущались, когда о них говорили, как о приверженцах веры. Официально они именовались «Обществом Братства Миров», но адрес был помещен в разделе «Религиозные организации».

Полированная бронзовая табличка, прикрепленная на фасаде полуразвалившегося старого здания, гласила, что местное отделение Общества находится именно здесь. Кэтрин немного задержалась у входа. Щеки ее неожиданно вспыхнули. Она вспомнила, как язвительно отзывался Тэд об этой организации с ее внешней помпой, собраниями в Стоунхендже и на Столовой горе, о ханжеском смешении древних обрядов с современной наукой. Он считал, что по крайней мере половина ее членов — жулики, а другая — доверчивые простаки, и что Фредерик Сторм, руководитель — самый большой жулик из всех.

Но мнение Тэда не имело теперь никакого значения, и она пришла сюда не для того, чтобы стать приверженцем культа, а для того, чтобы что-нибудь выведать.

Роскошно оборудованный интерьер резко контрастировал с обшарпанным фасадом здания. Небольшую переднюю с высоким потолком украшала сверкающая бронзой статуя, которая являлась непременным атрибутом культа Контакта. Обнаженная женщина с закрытыми глазами распростерла руки, вытянув их в приветственном жесте к звездам. Прежде Кэтрин считала эту эмблему чрезвычайно глупой, но сейчас, к своему собственному беспокойству, уже не была в этом столь уверенной.

Роскошные двери из красного дерева вели в другие помещения. Через несколько секунд одна из них открылась, в прихожую вышла женщина примерно сорока лет с профессиональной улыбкой на устах. Волосы ее были гладко зачесаны назад, воротник модного, но строгого платья украшала небольшая стилизованная эмблема в виде летающего блюдца, служившая опознавательным знаком культа Контакта.

— Добрый день. Чем могу служить?

— Мне… — нерешительно начала Кэтрин, — нужна… кое-какая информация.

— Пройдите, пожалуйста, сюда, — жестом пригласила женщина, и Кэтрин оказалась в кабинете, который привел бы в восторг председателя любого банка.

Женщина уселась за массивный стол. Над ним висела стереофотография самого Фредерика Сторма, взирающего на посетителей с напускной таинственностью. «Фюрер, да и только, — подумала Кэтрин. — Хайль!».

— Вы пришли несколько рано. Вечерняя служба в честь благословенного вселенского единения начнется в восемь. Выступление Фредерика Сторма с экрана обещает быть весьма вдохновляющим. А пока мы можем пройти предварительное ознакомление. Вы принадлежали к какому-либо аналогичному обществу?

— Нет. Я…

— Не волнуйтесь. Это простая формальность. — Женщина подтолкнула к ней куб диктофона. — Ответьте на несколько вопросов, и мы тут же начнем вовлекать вашу душу в гармонию вселенной. Как я полагаю, вы знакомы с нашими целями и воззрениями? Читали книги Сторма о его контактах с нашими братьями из космоса? Он замечательный писатель, не так ли? Не понимаю, каким образом любой мыслящий человек может прочесть его книги и не увидеть…

— Извините, — в отчаянии прервала ее словесный поток Кэтрин, — но я не читала этих книг. И пришла сюда не для того, чтобы присутствовать на службе. Я только хочу получить кое-какую информацию.

Выражение профессионального участия исчезло с лица женщины.

— Вы из прессы? — раздраженно поинтересовалась она.

— Вы имеете в виду, что… Нет, нет. Я… — Кэтрин на мгновение умолкла, обдумывая, с чего лучше начать. — Я — простая домохозяйка. Меня беспокоят эти космические предметы… летающие блюдца и прочее… Понимаете, мне хочется узнать, какие они, существа из космоса, что они хотят от нас. Я давно хотела обратиться к вам, а несколько дней назад, увидев огненный шар, наконец решилась и при первой же возможности приехала. Но я ничего не знаю, совсем ничего. Вам придется начать для меня с самого начала.

Женщина облегченно вздохнула, убедившись, что ей не надо держать ухо востро перед сующей всюду свой нос прессой.

— Пожалуй, вам лучше всего начать с нашей литературы. Вот вводный курс. — Она протянула Кэтрин толстый конверт. — Здесь вы найдете все основополагающие материалы. Затем рекомендую прочитать последнее издание «Наших друзей из галактики» Фредерика Сторма. Очень вдохновляет!

Кэтрин взяла тяжелую, толстую книгу в мягком переплете.

— Я обязательно прочитаю!

— Цена два доллара.

Кэтрин изумилась. Обращающие в новую веру обычно не начинают с извлечения выгоды из процесса обращения с первых же шагов. Она поджала губы и вручила женщине два доллара.

— Также можете посмотреть пятнадцатиминутный информационный фильм. Мы демонстрируем его в зале на втором этаже каждые полчаса. Начало через пять минут. — Быстрая улыбка. — Вход свободный.

— Обязательно посмотрю, — пообещала Кэтрин.

— Прекрасно. Впоследствии, если вы почувствуете, что учение Фредерика Сторма заинтересовало вас, приходите еще. Мы снова побеседуем и, возможно, занесем в список кандидатов, что позволит вам посещать вечернюю службу.

— Понятно, — кивнула Кэтрин. — Но мне хотелось бы спросить вас еще кое-о-чем.

— Пожалуйста.

— Огненный шар. Это был не метеор, правда? Это было летающее блюдце, потерпевшее бедствие?

— Фредерик Сторм абсолютно уверен в этом, — строго произнесла женщина, сделав почтительное ударение на имени руководителя. — Вчера он сделал по этому поводу краткое заявление, и намерен более полно обнародовать свои мысли на одной из служб в начале будущей недели.

— Значит, он уверен… А как же экипаж блюдца?

— В отношении экипажа Фредерик Сторм никаких заявлений не делал.

— Предположим, — неловко начала Кэтрин, — что экипаж выбросился, используя что-то вроде парашютов. Предположим, они благополучно достигли земли. Возможно ли это? Может ли случиться так, что их кто-либо увидит? Случалось ли когда-либо что-нибудь подобное?

И сама испугалась своей откровенности. А вдруг эта женщина сейчас набросится на нее с расспросами, потребует немедленно отвести к раненому галактическому гостю. Но на лице женщины не отразилось заинтересованности.

— Безусловно, галакты множество раз высаживались на Земле и ходили среди нас в облике людей. Потому что они люди! — важно заявила она. — Просто более развитые, более приблизившиеся к тому, чтобы стать богами, а это и наша конечная цель. Фредерик Сторм не сомневается в этом. Но бояться не надо. Вы должны понять, что они настроены к нам благожелательно. Ну, идите. Вы можете опоздать к началу фильма. В следующий раз, вне всяческого сомнения, вы придете сюда с другим настроением!

Кэтрин поняла, что ее мягко выпроваживают, и попрощалась. Стрелки указателей привели ее в большой зал, украшенный привычными атрибутами культа Контакта — портретами Фредерика Сторма, картами звездного неба, эмблемами. Зрителей было всего четверо, и те — женщины преклонного возраста. Кэтрин заняла место в последнем ряду, и почти тут же свет начал гаснуть.

«Из неизмеримой бездны космоса, — раздался из динамиков сочный напыщенный голос, — через непостижимо огромные глубины галактического пространства к нашей бедной страдающей планете спешат дружественные гости».

На экране — звезды, Млечный путь. Камера приближает группу звезд. Затем неожиданно — вид нашей Солнечной системы. Планеты рассыпаны на черном фоне, словно бусинки. Сатурн, Марс, Венера, Земля с неестественно четкими очертаниями материков. Съемка безусловно не с натуры, ничего общего вообще не имеющая с подлинным видом космоса. А затем — летающее блюдце, сначала очень маленькое, но все более увеличивающееся в размерах по мере приближения к Земле. Кэтрин с трудом удержалась от смеха — таким комичным, со всеми иллюминаторами, перископами и вспыхивающими огнями оно казалось. Пока что фильм ничем не отличался от стандартного научно-фантастического боевика, отснятого с обычной степенью умения.

«Существа божественных качеств, сверхлюди в своих способностях, благожелательные, все понимающие, умудренные длительной жизнью, страшно огорчаются, наблюдая нашу раздираемую противоречиями цивилизацию…»

На экране возникло внутреннее помещение летающего блюдца — компьютеры, качающиеся стрелки приборов, пощелкивающие механизмы. А вот и владельцы тарелочки — превосходные образчики сверхлюдей, мускулистые, величественные, с выражением несказанной мудрости на лицах. Вот корабль совершает посадку на Землю, опускаясь легко, словно перышко. События разворачиваются бурно: фермеры стреляют в инопланетян из охотничьих ружей, люди в военной форме с суровыми лицами идут на блюдца в атаку, истеричные женщины прячутся за деревьями. Галакты демонстрируют полное спокойствие, отражая пули и бомбы, и печально улыбаются, призывая перепуганных землян к переговорам.

«И вот является Фредерик Сторм, предлагая себя в качестве моста между человечеством и пришельцами…»

К блюдцу с бесстрашной улыбкой на устах приближается высокий мужчина. А вот он уже на борту летающей тарелочки. Галакты оказываются ростом не менее двух с половиной метров. Они важно обмениваются с земным послом рукопожатиями.

«…настороженному, обуянному всевозможными страхами человечеству Фредерик Сторм передает послание мира. Сначала он встретил лишь презрение и насмешки, столь знакомые другим начинателям и вождям человечества…»

Толпа разбивает переднее стекло автомобиля Сторма. Поджигает машину. Но полиции удается в самый последний момент спасти пророка. Сердито взлетают вверх кулаки. Лица искажаются ненавистью.

«…но были и другие, которые поняли истинность этого подвергаемого гонениями человека…»

Фотоснимок очереди из женщин, раскупающих одну из книжек Сторма. Ученики, внимательно слушающие своего учителя. Сторм улыбается толпе, собравшейся в Лос-Анджелесском Колизеуме. Темп фильма ускоряется, одно из самых последних религиозных движений набирает силу.

Кэтрин беспокойно заерзала.

Теперь кадры мелькают с головокружительной скоростью. Сторм снова среди галактов в летающем блюдце. Он выступает с экрана, призывая человечество отбросить недоверие и подозрительность и чистосердечно приветствовать благодетелей из космоса. На экране появляются лица других людей, утверждающих, что они тоже видели галактов.

«Да, я воочию видел…»

«Я летал на корабле…»

И, наконец, последние кадры, запечатлевшие религиозную службу Общества Братства Миров — шумное сборище фанатиков, исступленно размахивающих руками. Заканчивается фильм могучими аккордами органа, сотрясающими здание.

Когда зажегся свет, четыре зрительницы остались сидеть, будто завороженные, словно испытав потрясшее их души прозрение.

Кэтрин быстро встала и, прежде чем кто-либо успел ее остановить, выскользнула на улицу. Она поняла, что приход сюда оказался пустой тратой времени. Тэд был прав — все это чистое мошенничество, направленное на выкачивание денег из простаков. Ей хотелось вернуться в роскошный кабинет и бросить в лицо сидящей там женщине: «Ваш Сторм в жизни не встречался с галактами! А если вам хочется посмотреть на одного из них, приходите ко мне домой!» Как это ни печально, но пророк оказался мошенником, а его последователи — чокнутыми. А что, если бы Ворнин упал рядом с домом истинного ревнителя этой веры?

Кэтрин рассмеялась, представив себе появление одного из последователей культа Контакта на вечерней службе с подлинным галактом под ручку. Почти то же самое, как и приход Иисуса ко всенощной перед Пасхой.

Жаль, что поездка оказалась безрезультатной, если не считать просмотра дурацкого фильма и потери двух долларов. Да уж, во взаимоотношениях с Ворнином придется полагаться только на саму себя.

Забрав Джил, Кэтрин первым делом проведала пришельца.

— Поездка оказалась удачной? — поинтересовался он.

— Не совсем.

— Что это вы привезли?

Щеки ее запылали.

— Да так, мелочь. Просто дешевое чтиво.

— Я могу посмотреть?

Кэтрин на мгновение задумалась, как бы выпутаться из создавшегося положения, но, так ничего и не придумав, бросила брошюры на кровать.

— Если хотите…

Ворнин перелистал страницы.

— Что это?

— Это? Литература о летающих блюдцах, — спокойно пояснила она. — Я раздобыла ее в Альбукерке, в клубе Контакта. Вы знаете, что такое культ Контакта?

— Новая религия. Основана на предположении, что земляне встречаются с существами из космоса.

— Точно, — кивнула Кэтрин.

— Но почему вас это заинтересовало?

В голосе его послышались хитрые нотки. Она нашла в себе силы посмотреть ему в глаза.

— Меня очень многое заинтересовало. Но я только зря потратила время. Они не распознали бы настоящее существо из космоса, даже если бы оно поздоровалось с ними за руку.

— Вы уверены в этом?

— Да, — твердо ответила Кэтрин. — Да!

11

Последние несколько лет Том Фолкнер в тяжелые минуты любил думать, что живет в аду. Но только теперь понял, что это было преувеличением. В каком там аду? Так, в его окрестностях. Теперь же ему повезло угодить в самое пекло, и он отнюдь не был уверен, что рассудок в состоянии будет справиться с таким тяжелым испытанием.

Жизнь не баловала его. Крах карьеры астронавта, изгнание в это дерьмовое ИАО, расторжение брака… Но он стойко держался. Гнулся, да. Но оставался в трезвом уме!

А теперь…

— Не стесняйтесь, выпейте, — предложила ему Глэйр.

— Но как вы…

— Нетрудно догадаться. Бедняга Том! Мне так жаль вас…

— Нас обоих.

— Я знаю, — улыбнулась она.

— Ведьма! Это нечестно — играть на моей слабости.

— Вам просто необходимо расслабиться. Поэтому выпейте.

— А вы?

— Я же говорила, что мне нельзя прикасаться к алкоголю, — покачала головой Глэйр.

Она сидела на кровати, укрыв ноги одеялом. Верхняя часть ее тела тонула в одной из его пижам. Тому стоило немалых усилий заставить девушку одеться. Ее пренебрежительное отношение к своей наготе вызывало у него немалое беспокойство, отягощенное непреодолимым желанием забраться к ней в постель. Великолепная, пышная грудь могла бы свести с ума кого угодно, а Фолкнера в его нынешнем положении — и подавно. Присутствие в доме необыкновенной гостьи и так доставляло ему массу хлопот, так не хватало еще этого…

Он вынул из кармана футляр со шприцем и под пристальным взглядом Глэйр ввел виски прямо в вену. Вот и все. И не надо беспокоиться о запахе изо рта. Алкоголь непосредственно попадет туда, где ему и положено быть — в кровь.

Через несколько мгновений напряжение, сковывающее его крупное тело, несколько спало.

— Вы собираетесь звонить в свою контору? — спокойно поинтересовалась девушка.

— Я считаюсь больным, и до понедельника меня никто не будет беспокоить. Это даст мне еще несколько дней на то, чтобы все детально взвесить.

— Вы все еще намерены выдать меня властям?

— Должен. Но не могу. И не хочу.

— Мои ноги заживут очень быстро, недели за две. К тому времени соплеменники уже найдут и заберут меня, а вы сможете вернуться к своей работе.

— Каким же образом они разыщут вас, если коммуникатор сломан?

— Об этом не беспокойтесь. Они найдут меня или я найду их — какое это имеет значение?

— И куда же вы направитесь? Назад, на Дирну?

— Скорее всего, нет. Всего лишь на нашу базу отдыха для медицинской проверки и восстановления здоровья.

Фолкнер нахмурился.

— А где она находится?

— Мне не хотелось бы говорить вам об этом, Том. Я и так уже слишком много вам рассказала.

— Безусловно, — со злостью сказал он. — Я выведаю у вас все ваши галактические тайны и направлю полный отчет об этом в штаб ВВС. Вы думаете, я держу вас здесь для забавы? А ничего подобного! ИАО в курсе, а работаем мы довольно тонко…

Глэйр тяжело вздохнула.

— Почему вы так ненавидите себя, Том?

— Я? Ненавижу себя?

— Конечно. Вы полны горечи, вы все время напряжены. Этот ваш сарказм… А выражение вашего лица? В чем дело, наконец?

— Я должен был стать астронавтом, но провалился, и меня засунули в это дрянное ИАО, где я пять дней в неделю утешаю сумасшедших и гоняюсь по всей стране за таинственными летающими огоньками. Разве это не подходящая причина для горечи?

— Потому что прежде вы не верили в свою работу, да? Но теперь ведь другое дело! Теперь вы должны понять, что эти годы вовсе не пропали даром!

— Нет. — Том опустил голову. — То, чем я занимался, не стоит и ломаного гроша. И сейчас не стоит! — Он снова достал шприц и сделал себе еще один укол. — Глэйр, Глэйр, да поймите же, я не хотел этого! Не хотел найти в пустыне девушку с летающего блюдца…

— То есть, — мягко произнесла она, — вы предпочитаете заниматься бесполезной работой только для того, чтобы иметь возможность заниматься самоистязанием, всю жизнь сокрушаться о своей неудавшейся карьере. То есть, найдя меня, вы оказались перед фактом…

— Прекратите! — не выдержал он. — Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

— Зачем вы мучаете себя, Том? Зачем?

— Глэйр!

— И без конца изобретаете новые причины для самоистязания. Ваш долг состоял в том, чтобы сообщить обо мне правительству. Но вы этого не сделали. Спрятали меня здесь, наглухо закрыв все окна. Почему? Сказать вам? А чтобы ощутить за собой вину в нарушении воинской дисциплины!

Дрожащие пальцы Фолкнера сжались в кулаки.

— И последнее, Том. Не прячьте глаза. — Она на мгновение умолкла, потом тряхнула головой и решительно продолжила: — Вы ведь желаете меня, и мы оба об этом знаем. И тем не менее напялили на меня эту тряпку, чтобы доказать себе, какой вы добродетельный. В вашем языке есть слово, обозначающее тип вашей личности. Мато… мази…

— Мазохист, — пробормотал Фолкнер.

Сердце его готово было вырваться из груди.

— Точно. Мазохист. Конечно, вы не хлещите себя плетью и не носите слишком узкую обувь, но постоянно изыскиваете способы нанести себе душевную рану. Ворнин говорил мне…

— А кто такой Ворнин?

— Один из моих напарников.

— Вы имеете в виду, членов вашего экипажа?

— Не только. Ворнин — один из моих супругов, членов сексуальной группы, к которой я принадлежу. Я, он и Миртин — экипаж-семья. Трехзвенная сексуальная группа. Двое мужчин и одна женщина.

— Но как такое может быть?

— Ничего необычного. Мы ведь не люди, Том. И наши эмоции отличны от ваших. Мы были очень счастливы… Они, возможно, погибли. Не знаю. Я прыгала первой. Но вы отклонились от темы, Том. Мы говорили о вас.

— Забудьте обо мне. Я и представления не имел, что вы могли быть… быть в сексуальной группе. Значит — замужней женщиной?

— Можно и так сказать. Но я ничего о них не знаю…

— И вы любили обоих?

Глэйр наморщила лоб.

— Да, обоих. И могу найти место в сердце, чтобы полюбить еще кого-то. Подойдите ко мне, Том. Перестаньте изобретать способы сделать себя более несчастным.

Он медленно подошел к кровати, думая о двух мужчинах и одной женщине на борту космического корабля, стараясь убедить себя в том, что они не были мужчинами, а она — женщиной. Его удивляла сила поднявшейся из глубины души ревности. И еще он подумал о том, как проявляется любовь у инопланетян. У него закружилась голова.

Глэйр подняла глаза, спокойные и приветливые.

— Сними с меня эту жуткую одежду, Том. Пожалуйста.

Он стянул с нее пижаму через голову. Золотистые волосы буйным потоком хлынули на округлые плечи. И еще у нее были высокие и очень белые груди… Они, казалось, совершенно не подчинялись закону тяготения. Подобное ему доводилось видеть только на фотографиях в календарях, но в реальной жизни — никогда.

Она отбросила одеяло.

Он смотрел на ее великолепное тело, и отчетливо понимал, что это только оболочка, скрывающая что-то устрашающе чуждое. У нее могла быть грудь Афродиты и бедра Дианы, она могла достичь любого женского совершенства, потому что это тело сконструировано таким образом, чтобы удовлетворить любые прихоти хозяйки — псевдоживой продукт лабораторного изготовления.

Внутри этой неописуемо прекрасной оболочки — кто мог бы сказать, какой ужас там таится?

И все же, подумалось ему, была ли прекрасной любая земная женщина под своей кожей? Это горячее нагромождение внутренностей, эти жилы, трубки, кости, хрящи, килограммы жира. Этот ухмыляющийся череп за прекрасным лицом! Да, все мы носим внутри себя кошмар. И просто глупо ставить в какое-то особое положение тот кошмар, который представляет из себя Глэйр.

Его одежда упала на пол.

— Твои ноги… — начал он.

— Ничего с ними не случится, — прошептала она. — Забудь о них. Лучше покажи, какова она, любовь землянина.

С неожиданной для него самого легкостью он обнял ее и начал ласкать так, словно она была настоящей, и все это происходит наяву, а не во сне.

Так, испытывая чудовищное облегчение, полковник Том Фолкнер порвал путы, наложенные на себя им самим.

12

— Назовите, пожалуйста, номер вашей кредитной карточки, — попросил служащий отеля.

— У меня нет кредитной карточки, — сказал Дэвид Бриджер. — Я плачу наличными.

Заметив подозрительный взгляд служащего, он включил аспект Деда Мороза своей синтетической личности.

— Видимо, я — последний человек западного полушария без кредитной карточки в западном полушарии, а? Ха-ха-ха! Я не верю во все это. Наличные прекрасно служили моему отцу и великолепно послужат мне! Так сколько?

Клерк назвал сумму. Бриджер вытащил из потертого бумажника несколько скомканных банкнот — каждый краназойский агент имел на крайний случай пачку земных денег — и бросил их на прилавок. Служащий подобрел. Подумаешь, чудак без багажа и кредитной карточки, притопавший в отель пешком! Кто откажется приютить перед Рождеством Санта-Клауса за настоящие деньги?

— Комната 2-16, сэр, — улыбнулся служащий. — Второй этаж, налево.

Номер представлял из себя треугольный клин, в который с трудом, но все же можно было протиснуться. Широкая сторона клина составляла наружную часть периметра круглого здания отеля. Бриджер заперся на замок и завалился в кровать, чувствуя смертельную усталость после долгого пешего путешествия в неудобном теле землянина. Видимо, поддержания на корабле земной силы тяжести маловато, чтобы как следует адаптировать краназойцев к условиям жизни на поверхности планеты. Надо будет это учесть в следующий докладной.

Отдохнув, он разделся донага и сунул свою одежду в ультразвуковую стиральную машину, включающуюся от брошенной в нее монеты. Затем прошел в ванную. Теоретически знать, что такое «душ» должен был каждый агент. И уметь им пользоваться. Но Краназой был сухой планетой, и краназойское воспитание не позволяло ему прикоснуться к этим маховичкам, чтобы в самой засушливой части Северной Америки на него полились сверху струи восхитительной воды, которая на его планете считалась эквивалентом силы и самой жизни. Испытывая острое чувство стыда, Бриджер в конце концов включил воду, искренне сожалея, что не может содрать земную оболочку и подставить под струи живительной влаги свою истинную кожу.

Через полчаса он оделся и подошел к зеркалу.

Косметологам пришлось повозиться. Добродушное лицо не должно выглядеть чересчур аккуратным, но всегда казаться выбритым по крайней мере часа три тому назад. Они, правда, не разрешили еще техническую проблему непрерывного роста бороды, ну да сойдет и так.

Пора было приступать к решительным действиям. Бриджер боком вышел из номера и спустился в очень фешенебельный коктейль-холл с водопадом, бьющим о стеклянный барьер.

Снова вода!!!

Группы людей, самое большее по три-четыре человека за столиком, попивали различные напитки. Одежда выдавала в них бизнесменов. Он присел возле бара, и к нему тут же подошла девушка, скудный наряд которой оставлял для обозрения довольно большую часть тела. Почти голую грудь покрывало что-то вроде флюоресцирующего вещества, и зеленовато-голубое свечение в полумраке зала резко бросалось в глаза. Новая мода, что ли? В любом случае, это было не в его вкусе. Краназойцы, не являясь млекопитающими, не придавали груди никакого значения, тем более — эротического.

Склонив свои светящиеся молочные железы к самому лицу Бриджера, девушка поинтересовалась с улыбкой:

— Ну и что будем пить?

— Херес со льдом.

Она посмотрела на него как-то странно. Наверное, здешние настоящие мужчины не употребляют столь слабые напитки. Бриджер скромно улыбнулся. Ему необходимо было выпить что-либо спиртное, чтобы не выделяться, но чем слабее будет напиток, тем лучше — его обмен веществ справится с крепленым вином довольно легко, и организму будет нанесен ущерб на минимальном уровне.

Девушка принесла вино, получила деньги и, покачивая бедрами, направилась к следующему клиенту. Бриджер чуть пригубил из бокала. Прислушался. Его слуховая система по чувствительности намного превосходила человеческую.

— …дивиденды росли непрерывно в течение четырех лет, и я дал слово, что в апреле…

— …он привел ее к себе в номер, раздел…

— …Брейнс не имеет никаких шансов, если Паскарелли на следующий сезон действительно уедет играть в Японию…

— …что бы они ни говорили об этом чертовом огненном шаре, я отказываюсь поверить, что это был всего лишь…

— …разве можно мириться с долей всего лишь в шесть долларов с каждой сотни…

— …сорок первый получил растяжение связок, делая финишный спурт…

— …и тогда она сказала, чтобы он дал ей пятьдесят долларов, иначе ему придется иметь дело с полицией…

— …летающая тарелка…

— …так я и поверю всему этому! Послушай, парень, они здесь повсюду!

— …если бы в защите играл не мексиканец…

— …отшлепал ее по всем мягким местам…

— …когда банк откажется выкупить, мы сможем…

Бриджер одел на лицо самую дружелюбную улыбку, поднялся и пошел через весь зал к группе из четырех довольно молодых мужчин.

— Извините меня за бесцеремонность, но я случайно услышал, что вы говорили об этом летающем блюдце…

13

Миртин прекрасно отдавал себе отчет в том, что делает. Знал, что нарушает инструкции, завязав с мальчиком-индейцем столь тесное знакомство. Дирнанцам, совершившим вынужденную посадку, полагается избегать контактов с землянами. Конечно, в целях сохранения жизни определенное нарушение буквы закона допускалось, но он зашел уже слишком далеко. Мало того, что мальчик знал о роли дирнанской миссии, о месторасположении Дирны и ее цивилизации, он уже умел пользоваться кое-каким оборудованием!

И все же он не чувствовал за собой особой вины. Чарли подсчитал, что Миртин отдал преданному служению родине многие сотни лет, не нарушив за все это время ни одного параграфа. И это давало ему моральное право на небольшое прегрешение в старости.

Кроме того, нужно было принимать во внимание самого Чарли. Исходный материал был прекрасным — острый, пытливый ум в сочетании с особой жаждой знаний. Если, как это уже случалось, Вселенная выбрала Миртина с Дирны в качестве Учителя этого существа с другой планеты, то он просто воспримет этот факт, как должное, не слишком беспокоясь об инструкциях по соблюдению безопасности. История помнит примеры, когда патриотизм уступал место обязательствам более высокого порядка.

— А для чего это? — спросил мальчик, любовно перебирая инструменты.

— Это — портативный генератор. Он вырабатывает электричество.

— Но я могу держать его в руке! Вы поместили где-то здесь небольшой магнит? Как он работает?

— Он использует магнитное поле планеты, — пояснил Миртин. — Ты знаешь, что каждая планеты представляет собой большой магнит?

— Разумеется.

— Так вот. Нажимаешь на этот рычаг, и прибор, пересекая магнитные линии, вырабатывает ток. Мы называем его «мошенником», потому что он крадет энергию прямо из воздуха.

— Можно попробовать?

— Пожалуйста. Но для чего?

Глаза мальчика загорелись.

— Там осталось немного воды, — кивнул он на флягу. — Если прибор на самом деле вырабатывает ток, то я смогу разложить воду, верно? На водород и кислород. Как это называется? Электро…

— Электролиз, — подсказал Миртин. — Конечно, сможешь. Только будь очень осторожен.

— Обязательно.

Под присмотром Миртина Чарли осторожно опустил электроды в воду, активировал генератор и принялся восхищенно наблюдать, как электрический ток должным образом расщепляет молекулы воды.

— О! Он таки работает! А можно посмотреть, как он устроен внутри?

— Нет! — резко возразил инопланетянин.

— Но почему? Я все поставлю на прежнее место, поверьте мне!

— Мальчик мой, даже не пытайся. Ты сломаешь генератор, сам того не желая. Понимаешь, он сконструирован таким образом, что моментально сгорает, как только кто-то пытается нарушить его герметичность.

Это было неправдой. Миртину было стыдно, он старался, чтобы слова звучали как можно убедительнее, но насколько это удалось, не знал, потому что сразу же отвел взгляд от сияющих темных глаз Чарли.

— Кажется, я понимаю. Это для того, чтобы люди с Земли, в руки которых может случайно попасть прибор, не смогли узнать, что находится у него внутри?

— Да… да.

— Но у вас, может быть, есть еще один?

— Другого у меня нет, — со вздохом произнес Миртин. — А если бы и был, я не позволил бы тебе разбирать его.

— Вы боитесь, что я слишком многое узнаю? Такое, что люди Земли не должны знать?

— Да, — сознался Миртин. — Мне вообще не следовало показывать тебе свои инструменты. Я нарушил одно из предписаний, и не хочу умножать нарушения… Ты понимаешь, мы могли бы просто подарить вашей цивилизации свои технические достижения, и вы сочли бы это благом. Но я видел, как гибли целые миры только из-за того, что не утруждали себя собственной техникой. Заимствовали, выкрадывали… И гибли!

— Значит, мне нельзя…

— Нельзя, Чарли. Но ты можешь, если хочешь, постараться представить себе внутренности генератора, сообразить, как он работает…

— А вы не можете двигать ни руками, ни ногами, мистер Миртин. То есть, не сможете остановить меня, если я прямо тут, на ваших глазах, вскрою этот прибор?

— Ты совершенно прав, — хладнокровно ответил пришелец. — Я не смогу этому воспрепятствовать. Единственный, кому под силу остановить тебя — ты сам, Чарли.

В пещере воцарилась мертвая тишина. Мальчик поглаживал пальцами гладкую поверхность генератора, задумчиво глядя на звезды. Затем неохотно поставил механизм рядом с другими приборами.

— Хотите еще лепешек?

— Одну, пожалуйста.

Обычно Чарли подносил лепешку ко рту Миртина и тот, лежа на спине, откусывал от нее кусочки. Но на этот раз она выскользнула из пальцев мальчика, упала на грудь инопланетянина и скатилась на пол. Миртин, забыв на мгновение о своей болезни, попытался ее поймать и — шевельнул рукой!

— Эй! — завопил в восторге Чарли. — Вы подняли руку!

— Всего лишь на несколько дюймов.

— Но вы уже можете двигаться! Когда это началось?

— Так и должно было случиться. Я ждал этого с минуты на минуту.

— Но у вас же сломана спина!

— Позвоночный столб почти зажил, нервы регенерируются. Процесс протекает очень быстро.

— Даже слишком… Хотя… я же забыл, что вы не человек. Ваши искусственные человеческие внутренности лучше, чем наши, настоящие, правда? Ведь если бы спину сломал я, она не зажила бы?

— Только не таким образом.

— Думаю, не зажила бы совсем. А когда вы снова сможете ходить?

— Еще не скоро, мальчик.

— Вот здорово! Вы выздоровеете… — Настроение Чарли внезапно испортилось. — Да… Вы выздоровеете и вернетесь на Дирну…

— Только если меня спасут. Я не не могу просто так взмахнуть крыльями и улететь.

— Что же вы будете делать? Пускать ракеты?

— В моем костюме есть устройство для связи. Оно передаст сигнал, который услышит спасательная команда.

Но острый ум Чарли обмануть было не так-то просто.

— Если у вас есть такая штука, — прищурился он, — почему же вы до сих пор никого не вызвали?

— Коммуникатор срабатывает от прикосновения руки. Я был не в состоянии дотянуться до него…

— Но тогда… — Чарли сглотнул слюну, — я мог бы сделать это за вас, не так ли?

— Уже сделал, — улыбнулся Миртин.

— Что?

— Еще три дня назад, когда я разрешил тебе осмотреть свои приспособления. Но, видимо, коммуникатор поврежден, иначе меня давно бы нашли. То есть, в том случае, если вообще разыскивают…

— Вы ничего не говорили мне об этом.

— Ты не спрашивал.

— А вы сможете его починить?

— Не знаю. Для этого нужно владеть своим телом…

— Но, может быть, я смогу?

— И сразу появятся спасатели. Неужели ты хочешь, чтобы я так быстро покинул тебя?

— Нет, — признался Чарли. — Конечно, нет. Я был бы счастлив, если бы вы смогли остаться со мной навсегда, стать моим учителем и другом… Но вам же необходимо вернуться к своим, да? Чтобы получить медицинскую помощь и продолжить работу. Не так ли? А для этого нужно починить коммуникатор…

— Спасибо тебе, Чарли, — улыбнулся Миртин. — Звать на помощь пока рановато. Я еще не выздоровел настолько, чтобы выдержать ускорение. Так что у нас с тобой еще достаточно времени для бесед. Чуть позже, может быть, ты действительно сможешь помочь мне отремонтировать коммуникатор. Договорились?

— Договорились, — кивнул мальчик и вытащил из груды инструментов еще одно устройство. — А что это?

— Прибор для разрезания и копания. Он вырабатывает необычайно сильный световой луч, который в пределах своей досягаемости прожигает все, что угодно.

— Что-то вроде лазера?

— Это и есть лазер. Только намного более мощный, чем ваши, земные. Он с легкостью расплавит скалу.

— В самом деле?

— Хочешь попробовать? — догадался Миртин. — Что ж, давай. Возьми его за округленный конец… Это — рычажок управления. Дай-ка мне взглянуть, на какое расстояние он настроен. Так, три метра. Нормально. Теперь направь его на пол пещеры, только побереги ноги. Нажимай!

Луч вспыхнул в полумраке ослепительно ярко, заставив мальчика на мгновение зажмуриться и сразу выключить рассекатель. Открыв глаза, он увидел прорезанный в полу пещеры желоб шириной в пять дюймов и глубиной почти в треть метра.

— Ого! — уважительно вырвалось у него.

— Да, незаменимая штука.

— Даже… даже чтобы убить кого-нибудь?

— Если это нужно, — согласился Миртин. — Но на моей родной планете никто никого не убивает, малыш.

— И все же если потребуется… и следов никаких не останется… Быстро и чисто… Поверьте, меня мало интересует, что с его помощью можно убивать, я очень хочу знать, как он устроен! Расскажете? Ведь, наверное, этот прибор я открыть тоже не смогу…

Миртин кивнул, и тут же на него обрушилась лавина вопросов. Лазер привел мальчика в большее восхищение, чем генератор, поскольку с принципом работы последнего он уже был немного знаком, а земные лазеры не шли с этим ни в какое сравнение.

Почему он такой маленький?

Куда подводится световая энергия и подводится ли вообще?

Откуда берется луч?

Это химический лазер, газовый или еще какой-нибудь?

— Ни то, ни другое, ни третье, — ответил Миртин. Он изо всех сил старался объяснить попонятнее, но сам не был в достаточной мере знаком с устройством своих инструментов, чтобы выступать в роли лектора. — Его принцип действия основан на другом…

— На чем?

Миртин промолчал.

— Землянам не положено знать, да? Мы сами должны будем открыть это?

— В некотором роде, да, — ответил инопланетянин и закрыл глаза.

Мальчик понял намек.

— Я приду завтра, — пообещал он и растворился в ночной тьме.

Через некоторое время, открыв глаза, Миртин не увидел среди сложенных в углу инструментов лазера. Что ж, чего-то в таком роде он давно ожидал. На мгновение им овладела тревога.

Воспользуется ли мальчишка рассекателем как оружием? Вряд ли.

Покажет ли его кому-нибудь? Определенно нет.

Постарается вскрыть? Весьма вероятно.

Любопытный мальчик. Это хорошо. Возможно, этим он даже принесет какую-нибудь пользу своей планете…

В любом случае, Миртин никак не смог бы помешать Чарли играть с рассекателем.

14

Когда Ворнин понял, что влюблен в Кэтрин Мэйсон, это явилось для него серьезным потрясением. Чувство, которое он испытывал к этой женщине, было таким же сильным, как и чувство к Миртину и Глэйр.

Значит, это любовь.

Но возможно ли такое?

Имеет ли смысл?

Он, конечно, хотел вступить с ней в связь с самого начала. Но это было вовсе не одно и то же, что и любовь к ней. Ворнин был соблазнителем по своей натуре, такой была и его роль в сексуальной группе: хищник, агрессор, начинающий любовные утехи, воспламеняющий своим пылом остальных. Если временами он находил нужным выйти за пределы группы, ни Глэйр, ни Миртин не возражали. Да и почему они должны были возражать? Это не противоречило дирнанским обычаям. Но Ворнин никогда не рассматривал земных женщин как объект для приложения своих возможностей соблазнения. Как и всякий другой Наблюдатель, он относился к землянам как к чему-то неизмеримо далекому, почти нереальному.

Однако тело его было телом землянина, анатомически совершенным — во всяком случае, внешне. Оно исправно переваривало земную пищу, хотя некоторые продукты земной цивилизации не являлись удобоваримыми для дирнанцев, и их приходилось игнорировать, дабы избежать заболеваний — все же дирнанская сущность доминировала над инопланетной оболочкой. То же самое, как полагал Ворнин, относилось и к половым функциям этого синтетического организма. Во всяком случае, предаваясь любви на борту корабля, они делали это чисто по-дирнански, совершенно не пользуясь внешними половыми органами земного типа. Тем более, что каждый знал, что под оболочкой скрывается свое, родное, дирнанское, и за долгие годы они как бы перестали обращать внимание на внешность партнеров. Так как же можно было ожидать, что поддельное тело умеет испытывать подлинное желание к подлинной женщине-землянке???

А может, все дело в нем, в Ворнине, в его сущности? Может, его воспламеняет возможность обольщения как таковая? Раз под рукой нет дирнанцев…

Да, но возможно ли соблазнить земную женщину теми же методами, что и своих соплеменников?

Будет ли его нынешнее тело функционировать должным образом?

Сумеет ли он доставить ей наслаждение?

Получит ли удовольствие сам?

И какое оно будет?

Значит, это просто игра? Без всякого эмоционального содержания? Обольщение ради обольщения, стремление познать непознанные еще аспекты своего нынешнего состояния?

Нет, нет и нет. Каким-то совершенно непостижимым образом в их отношения вкрался нежеланный, неожиданный, волнующий эмоциональный элемент. Началось это где-то в начале второй недели его пребывания в доме, в тот самый день, когда Кэтрин посетила церковь культа Контакта, и он осознал, что ей известно его инопланетное происхождение. Собственно, ничего удивительного в этом не было — образованная женщина, медик. Но до того дня она не подавала виду, не задавала никаких вопросов — не пыталась воспользоваться своим знанием. Она просто знала, и он узнал о том, что она знает, и оба они переступили некий барьер, который разделял их прежде.

И все же Кэтрин оставалась равнодушной, продолжала спать в другой комнате. Хотя он чувствовал, что вид его обнаженного тела вызывает у нее вожделение. Понимал, что она желает его и одновременно боится своего собственного вожделения, сознательно обрекая себя на душевные и телесные муки.

В самый первый день, предложив Кэтрин разделить с ним ложе, он испытывал острую боль. И не только в израненном теле. Боль потери… Потери Глэйр и, возможно, Миртина. Он так хотел тепла, так хотел близости и участия… Она отказалась, но взяла его за руку, и это тоже оказалось приятным. Однако потом ему захотелось большего, но непостижимая земная женщина воздвигла между ними барьер.

Кроме всего прочего, им двигало простое любопытство. Прирожденному обольстителю с планеты Дирна захотелось узнать побольше о местных сексуальных обычаях, так как, несмотря на десятилетнее наблюдение, в знаниях его, как выяснилось, имели место колоссальные пробелы.

Ее супруг погиб. Муж. Она могла иметь только одного супруга в какое-то определенное время, всегда противоположного пола. Такая социально принятая сексуальная группа называлась у них «семьей». Теперь группа распалась, и Кэтрин стала «вдовой». Существуют ли обычаи, по которым вдовы должны блюсти целомудрие в течение определенного периода? Если да, то как долго? А может, все дело в ребенке? Может, при нем нельзя вступать в половую связь? Или же ей должны предшествовать какие-либо религиозные обряды?

К сожалению, ответов на эти вопросы Ворнин не знал. В глубине души он подозревал, что Кэтрин вольна отдаться ему в любой момент, когда ей заблагорассудится, но не может пока что заставить себя совершить это.

Он знал, что когда-то она принадлежала к общественной касте медицинских сестер, где молодым женщинам разрешалось лицезреть больных мужчин в любом виде, включая обнаженный. Поэтому он предположил, что ее реакция на его тело продиктована отнюдь не нарушением племенных табу.

Свое тело она от него прятала. Только однажды ему удалось увидеть обнаженную Кэтрин, да и то случайно — она принимала ванну, когда внезапно расплакался спящий ребенок, и метнулась по коридору в детскую, не накинув на влажное тело даже полотенца. Ворнин видел ее только мельком, в проеме своей открытой двери. Тело настоящей женщины весьма отличалось от тела Глэйр, которое было сконструировано по ее желанию в соответствии с максимальной сексуальной привлекательностью, как ее понимают в Северной Америке.

Кэтрин, зависящая только от собственной генетической наследственности, значительно уступала Глэйр в совершенстве форм. Она была выше, с длинными худыми ногами, плоскими ягодицами и маленькой грудью. Тело ее, казалось, было предназначено для работы, требующей быстроты и силы, а не для услады.

Однако Ворнин ничего против этого не имел. Критерии, на основании которых проектировала свое тело Глэйр, вовсе не были его критериями. Собственно, форма землян была настолько чуждой дирнанцам, что у них вообще не могло быть никаких критериев, и для Ворнина Кэтрин была столь же прекрасна, как и Глэйр. И даже более прекрасной, поскольку была подлинной, настоящей!

То есть, Ворнину хотелось, чтобы она не была столь стыдливой по отношению к своему телу, пришла в какой-нибудь из вечеров в его комнату абсолютно голой и отдалась ему.

Разумеется, это произошло. Но совсем не так, как он планировал. Без всяких уловок с его стороны, на которые он был такой мастак.

Сломанная нога срасталась быстро, и однажды, когда Кэтрин ушла спать, ему пришло в голову опробовать ее — рано или поздно ему придется подняться на ноги и самому отправиться на поиски спасателей, поскольку на сломанный коммуникатор надеяться нечего. Приняв такое решение, он отбросил одеяло и перекинул ноги по одну сторону кровати. Потом приподнялся. Ощутив внезапный приступ головокружения, глубоко вздохнул и вцепился руками в матрац, чтобы не упасть.

Затем осторожно спустил пятки на пол и некоторое время просидел неподвижно, мысленно представляя себе, как хрустнет сломанная нога при первой же попытке опереться на нее. А искусственное внешнее тело связывалось с дирнанской сущностью прочными нервными цепями, и он уже имел возможность убедиться в том, что при повреждении искусственной оболочки испытывает вполне реальную боль.

Может, подождать еще пару дней?

Нет.

Опираясь на столик возле кровати, Ворнин начал медленно выпрямляться. Спокойно, спокойно. Как там нога? Держит? Да!

Мгновением позже комната в бешеном вихре завертелась перед глазами. Тело, казалось, распалось на части. Ворнин громко вскрикнул и сделал отчаянный шаг вперед здоровой ногой, затем робкий, скользящий — больной. Он стоял посреди комнаты, держась за спинку кресла, испуганный, дрожащий. Ему казалось, что пол вот-вот развернется и поглотит его. Но нога выдержала!

— Что вы делаете?

В дверях стояла Кэтрин. На ней была только тонкая ночная сорочка, сквозь которую просвечивало тело. Лицо выражало крайнюю степень возмущения.

— Я… пробую ногу…

Попытавшись сделать шаг к кровати, он покачнулся, и Кэтрин бросилась к нему, чтобы поддержать. Силы оставили его, он навалился на нее всем телом, но ей удалось удержать его на ногах ровно столько, сколько им понадобилось, чтобы, спотыкаясь, сделать три шага и опрокинуться на кровать.

Вместе!

Он был обнажен, ее прикрывала только тонкая ткань короткой сорочки. Кэтрин оказалась сверху, она смеялась и тяжело дышала. Скорее случайно, чем по чьей-либо воле, губы их соприкоснулись и он почувствовал мгновенно вспыхнувший в ней жар, понял, что желанный момент наконец наступил.

Но как же все-таки заниматься любовью с землянкой? Где находятся ее центры возбуждения?

Ветеран тысяч любовных сражений волновался, как новичок в любви. Его руки скользили по ее телу.

Куда?

И что?

Локти, плечи, колени…

Она сорвала с себя сорочку, ее обнаженное тело обожгло его, прохладное, и оно не оставило этот порыв без ответа, разрешив самостоятельно давно тревожившую Ворнина проблему…

А потом она плакала и целовала его кожу на плечах…

И, только окончательно успокоившись, принялась выговаривать за то, что он встал с постели.

— Это еще опасно!

— Я испытывал ногу.

— Еще несколько недель…

— Вот в этом я не уверен. Кость уже срослась. У меня просто закружилась голова.

— Ты так быстро выздоровел?

— Да.

— Но сломанная нога…

— Человеческая, ты хотела сказать?

— А ты не…

— Нет.

— Скажи это!

— Я — не человек, Кэтрин.

— Я давно ждала…

— Я тоже. И если бы не попытался встать, ты не вошла бы и не подхватила бы меня, и мы бы не…

— Замолчи.

— Я рад, Кэтрин. И совсем не раскаиваюсь в том, что мы сделали.

— И я. Только… я боюсь, Ворнин.

— Чего?

— Не знаю. — Она взяла его руку и положила себе на грудь. — То, что мы… если ты не человек, то как же… Как же мы смогли?

— Те, кто сделал для меня тело, знали, что они делают.

— Твое тело… сделано?

— Мое внешнее тело сделано для маскировки. Внутри оно совершенно другое.

— Я пропала! Скажи мне…

— Позже, — мягко оборвал ее Ворнин. — У нас еще много времени впереди. Не сейчас.

— Я испытываю такое странное чувство… Будто переплыла реку и оказалась в неведомой земле…

— Тебе нравится это чувство?

— Думаю, что да.

— Тогда зачем беспокоиться?

Кэтрин рассмеялась и обняла его крепче.

— У тебя все еще кружится голова?

— Да, но уже по другой причине.

— А нога? С ней ничего ни случилось, пока ты стоял на ней?

— Ничего.

— А когда мы…

— Тоже ничего.

Впервые за много-много дней он почувствовал себя спокойно. Женщина, лежащая рядом, подарила ему неизведанное до сих пор наслаждение, помогла получить ответы на большинство вопросов в отношении тела, которым он располагал. Оно оказалось наделенным всеми необходимыми рефлексами, могло испытывать удовольствие, и это показалось ему самым замечательным свойством. А еще более замечательной оказалась новость, насколько страстной стала Кэтрин, стоило ей только позволить себе выказать свои чувства.

Они почти не спали в ту ночь, Ворнин постигал искусство любви землян, а его партнерша оказалась неплохой учительницей. Уже под утро, тесно прижавшись к нему разгоряченным телом, она сонно прошептала: «Я люблю тебя… люблю…»

Возможно, это тоже было частью ритуала. Интересно, он должен ответить теми же словами?

Немного подумав, Ворнин решил все же воздержаться. Как от существа с другой планеты, от него вовсе не требовалось четкого соблюдения местных ритуалов. И он мог бы показаться неискренним, если бы попытался. Удачливый обольститель, это он познал еще в юные годы, всегда должен быть искренним. Но только когда эта искренность ценится.

Все следующие ночи Кэтрин проводила в его постели, и ночи эти были по-настоящему жаркими. А днем заново учила его ходить. Даже раздобыла где-то для этой цели палку. Он же предпочитал опираться на ее руку.

Превозмогая головокружение, Ворнин день за днем укреплял мускулы и понемногу двигался все увереннее и увереннее. Он уже почти не хромал. Кэтрин дала ему халат — по-видимому, чтобы он пристойно выглядел перед ребенком. Сама она больше не связывала себя какими-либо ограничениями и расцветала с каждым днем. Он все чаще слышал от нее слова любви и воспринимал их поначалу довольно рассеянно, как часть какой-то ритуальной игры, но со временем обнаружил, что и сам непроизвольно пересек какую-то невидимую черту, и то, что было сначала забавой, переросло в эмоциональный союз. Осознание этого пришло к нему в тот момент, когда он задумался о перспективе скорого возвращения к своим. Но одновременно откуда-то изнутри поднялась острая боль — это означало потерять Кэтрин, а сама мысль о разлуке привела его в уныние. Ему не хотелось расставаться с ней.

Как же такое могло случиться?

Это было немыслимым. Биологически они не имели ничего общего, он лег в постель с ней, чтобы выяснить, возможно ли это вообще. Все эти физические проявления любви и перешептывания в ночи — неужели же они смогли создать эмоциональную связь между дирнанцем и землянкой. Найдется немало дирнанцев, которые расценят их отношения как извращение, будут возмущены и оскорблены.

Влюбиться? В землянку???

Ворнин чувствовал себя совершенно беспомощным перед этим неоспоримым фактом.

Договор, конечно, не запрещал половых связей между Наблюдателями и наблюдаемыми, ибо заключающие его даже не рассматривали возможность их возникновения. Поэтому Ворнина несколько утешала мысль, что ничего противозаконного он, собственно говоря, не совершил.

Вскоре ему придется оставить эту планету.

Но что же тогда будет с этой женщиной?

А с ним самим?

15

Спасательный отряд состоял из шести дирнанцев, разбитых на две группы по трое. Каждая группа составляла завершенную сексуальную ячейку, из двух особей женского пола и одной мужского в первом случае, и из двух особей мужского и одной женского — во втором. Они высадились в Нью-Мексико на второй день после взрыва и начали прочесывание штата в поисках экипажа погибшего корабля. Задача эта существенно облегчилась бы, располагай они сигналами коммуникаторов, но в данном случае им приходилось опираться только на теорию вероятности плюс один чрезвычайно искаженный сигнал. Компьютеры, взвесив все возможности, пришли к заключению, что все трое должны находиться где-то в центральной части штата: один — в окрестностях Альбукерка, другой — ближе к Санта-Фе, а третий — к западу от линии, соединяющей двух первых. Вероятностный район ведения поисков был рассчитан с ошибкой в плюс-минус тридцать километров, что, естественно, не вселяло в спасателей особой бодрости.

Группа Фарнилла имела перед другой некоторое преимущество — следуя с севера, они шли на неясный сигнал поврежденного коммуникатора, то есть имели хоть какую-то путеводную нить. Сигнал свидетельствовал о том, что один из дирнанцев определенно приземлился в нескольких километрах от Рио-Гранде, неподалеку от южной окраины Санта-Фе, и что он при этом выжил, так как коммуникатор нужно было перезаряжать при каждом выходе на связь.

Командный пункт дирнанцы устроили в мотеле на окраине Санта-Фе и, прежде всего, произвели наладку своих портативных детекторов в надежде очистить принимаемый сигнал от помех и проследить его происхождение, сузив спектр. Первые подсчеты показали, что пропавший Наблюдатель должен находиться в окрестностях поселка Кохити, но проверка опровергла это предположение, а радикальная коррекция вычислений поместила район нахождения Наблюдателя по ту сторону Рио-Гранде, поблизости от развалин поселка Пакос. Но поездка туда оказалась безрезультатной, а последовавшая за ней проверка выявила допущенную ошибку — сигнал поступал с западного берега реки.

Поиск продолжался.

Вторая группа, начинающая с Альбукерка, не располагала ничем, кроме заверений компьютеров. Приборы продолжали хранить молчание. Поэтому пришлось прибегнуть к другим методам — осторожным расспросам, изучению донесений полиции и военных, помещению в газетах хитроумно составленных объявлений. Но все было тщетно.

Эту группу возглавлял Сартак. Одна из его партнерш была намного старше его, другая — совсем молоденькая. Это была ее первая вахта в качестве Наблюдателя и первая в жизни сексуальная группа. Звали их Тув и Линор. Вид у Линор был весьма невинный, и это позволяло ей без особой боязни задавать любые вопросы. Именно ее Сартак откомандировал в отделение культа Контакта в Альбукерке, хотя, как и все дирнанцы, глубоко презирал циничную пустоту организации Фредерика Сторма. Но существовала определенная вероятность, что кто-либо из местных жителей, обнаружив раненого инопланетянина, предпочтет сообщить об этом служителям Культа, а не представителям властей. Такой возможностью пренебречь было нельзя.

Он занимался переналадкой одного из детекторов, когда раздался звонок.

— Я только что вышла из здания культа, — тяжело дыша, сообщила Линор.

— Им ничего не известно. Но… Сартак, мы должны срочно что-то предпринять!

— Что случилось?

— Краназойский шпион!

— Что?

— Он тоже был здесь. Назвался Дэвидом Бриджером. Толстый, противный! Тоже разыскивает спасшихся.

— Каким образом тебе удалось это узнать?

— Я подслушала. Не думаю, чтобы он меня заметил. Это шпион, Сартак! Я уверена!

Итак, противник. Только этого не хватало! И без него дела идут премерзко! Сартак скривился.

— Ты знаешь, где он остановился?

— В мотеле неподалеку от нашего. Название… я записала его…

— Быстрее!

Линор прочла название. Сартак сделал себе пометку.

— Досадно, но ничего не поделаешь. Отправляйся в его мотель и пусть он тебя подцепит. Придуривайся, как ты это обычно делаешь. Вряд ли он потащит тебя в постель, но даже если это произойдет — не противься. Выясни все, что ему известно. Он, возможно, уже располагает полезной для нас информацией.

— А что, если он меня рассекретит?

— Не бойся. У краназойцев чутье гораздо хуже, чем у нас. Да и с землянами он не настолько знаком, чтобы обнаружить обман.

— Но если все же…

— У тебя есть граната, Линор. Мы здесь действуем согласно договору, а он — нет. Поэтому, если появится реальная опасность, ты его убьешь.

— Мне? Убить его???

— Убить! — повторил Сартак умышленно резко. — Знаю, знаю, все мы здесь — цивилизованные существа. Но мы — спасатели, а он нам — помеха! Гранату в его жирный живот, и пусть он горит ярким пламенем. Понятно? Но учти — это можно сделать в самом крайнем случае.

— Ясно, — выдавила из себя наконец девушка.

16

Чарли не снимал дирнанский лазер с пояса даже ночью. Прикосновение холодного металла к коже придавало ему уверенность. Выпущенная поверх штанов рубаха не оттопыривалась, никому и в голову не могло прийти, что маленький Чарли Эстанция владеет смертоносным оружием, созданным на другой планете. Но чувство вины не покидало его ни на минуту. Он надеялся, что человек со звезд простит ему эту кражу, но полной уверенности в этом не было.

Самым худшим было то, что сейчас улизнуть из поселка было невозможно ввиду начавшихся плясок Огня. Все должны были быть на виду — община отбирала новых кандидатов, которых уводили в кива, чтобы прочесть над ними полузабытые молитвы, а затем они снова должны были появиться на улице, чтобы принять участие в танцах Огня. Шансы Чарли на посвящение были минимальными, поскольку он считался смутьяном, но если это все же произойдет, а его не найдут, то тогда начнутся по-настоящему серьезные неприятности.

Он не предупредил инопланетянина о начинающихся плясках — просто просчитался на один день. И теперь Миртин лежит в своей темной пещере и наверняка думает, что мальчишка-индеец, украв лазер, бросил его на произвол судьбы. Сожалеет, наверное, что был с ним настолько откровенным, казнит себя…

Чарли с жалким видом шатался по поселку, не теряя надежды незаметно удрать. Деревня была переполнена туристами. Повсюду сновали фотографы, толстые белые женщины и их изнывающие от скуки мужья. Они проникли бы даже в кива, если бы поселковый староста не поставил у входа несколько мускулистых парней.

Так прошли два дня. За это время Чарли успел несколько раз проверить лазер в действии: разрезал пополам толстое бревно, превратил в расплавленное месиво верхушку скалы около деревни и выкопал канаву метра в три длиной. При этом он несколько раз ошибался, неправильно прицелившись или накрыв слишком большую площадь, но довольно быстро овладел искусством обращения с дирнанским рассекателем. И почувствовал себя почти героем. Ему захотелось полететь на Дирну и поучиться в тамошней школе.

За два дня посвящения удостоились двое: Томас Агирра, большой остолоп, и Марк Гачупин, редкий дурак. Обычно за год выбирали только трех новых членов братства.

А что, если сейчас придут за ним? Не разразится ли он хохотом прямо посреди священного обряда? Или рассмеется еще раньше, как только его назовут индейским именем «Тсивайвонуи» — именем, которым он никогда не пользовался? Кое-кто из стариков пытался еще называть юношей только их индейскими именами, но молодежь упорно игнорировала это, откликаясь только на христианские.

Но никто, разумеется, за Чарли Эстанцией не пришел. Кому он нужен? Утром третьего дня выбрали Хосе Галвэна, и он понял, что, во-первых, оставлен в безопасности до следующего года и, во-вторых, может теперь бежать в пустыню, чтобы накормить Миртина, извиниться перед ним за опоздание и, может быть, вернуть лазер.

Только на полпути к пещере Чарли обнаружил, что за ним кто-то следит. Сначала он услышал за спиной шелест сухой травы. Это мог быть кто угодно, от зайца до дикой кошки. Еще через десять шагов ему показалось, что он услышал сдавленный кашель. Зайцы не кашляют. Чарли резко обернулся и увидел в десятке метров позади длинный тощий силуэт Марти Макино.

— Привет, — как ни в чем ни бывало, поздоровался Марти, выплюнув сигарету и тут же вставив в рот новую. — Куда это ты направляешься?

— Так, гуляю.

— В одиночку? Зимой?

— А какое тебе дело? — резко спросил Чарли, стараясь не выдать охватившего его страха.

Почему Марти следит за ним? А может, ему уже известно об обитателе пещеры? Если это так, то Миртину несдобровать!

— Возьми меня с собой, — невинно попросил Макино.

— Я просто гуляю…

— Хе-хе, парень, я давненько наблюдаю за тобой. Что-то ты начал гулять каждый вечер. Да все в одном направлении, и не с пустыми руками. Кстати, что это у тебя в пакете?

— Н-ничего.

— Да ну? Дай-ка я посмотрю.

И Марти сделал несколько шагов вперед. Чарли попятился, крепко вцепившись в завернутые лепешки.

— Оставь меня в покое, Марти.

— Я хочу знать, что происходит!

— Пожалуйста…

— Ты прячешь здесь кого-то, да? Может быть, сбежавшего преступника, за которого наверняка обещана награда? И вместо того, чтобы получить ее, ты носишь ему пищу! Неужели ты такой дурак, Чарли?

Он продолжал медленно приближаться, а мальчик — пятиться.

— О чем ты? — упрямо гнул свою линию Чарли. — Не понимаю…

Видимо, Макино надоело ломать комедию, и через секунду он уже возвышался над мальчиком, как скала, сжимая сильными пальцами его худое предплечье.

— Я слежу за тобой с той самой ночи, когда ты наткнулся на нас с Марией. Как только темнеет, ты берешь из тайника флягу и пакет и отправляешься в пустыню. Значит, там у тебя завелся друг. На этот раз ты возьмешь с собой меня, иначе вам обоим придется горько пожалеть о том, что вы вообще встретились!

— Марти…

— Ты возьмешь меня с собой!

— Отпусти…

Железные пальцы Макино еще сильнее сдавили руку мальчика. Чарли сморщился от боли, отчаянно рванулся…

— Стой!

Чарли и сам понимал, что не убежит далеко, и остановился, повернувшись лицом к догоняющему Макино.

Оставалось последнее средство…

— Что это за дрянь у тебя? — требовательно поинтересовался Марти, заметив нацеленное ему в грудь слабое подобие пистолета.

— Смертельный л-луч. — Голос мальчика дрожал. — Если я включу его, в твоем теле получится большая дырка!

— Ха-ха-ха!

— Я серьезно.

— Вот теперь я вижу, парень, что ты окончательно спятил, — грубо расхохотался Марти, однако остановился.

— Возвращайся в поселок. Или я убью тебя, честное слово!

Сердце Чарли учащенно билось. В это мгновение он поверил, что действительно может сжечь Макино. Какое это будет удовольствие! И не останется никаких следов!

— Бросай игрушку, парень, — с угрозой произнес Марти.

— Это не игрушка. Не веришь? Может, для начала прожечь дырку в твоей левой руке?

Взбешенный Марти напрягся для прыжка. Чарли отступил на шаг и включил лазер. В темноте ослепительно блеснул тонкий луч, и высохшее дерево в нескольких метрах от Макино исчезло, оставив после себя дымящуюся воронку в метр шириной.

— Игрушка, да? — яростно заорал Чарли. — Игрушка? Сейчас я отрежу тебе ноги!

— Что это, черт тебя… — крестился дрожащей рукой Марти.

— А ну-ка дуй отсюда!

Слепящий луч ударил в землю у самых ботинок Макино. Тот не стал дожидаться продолжения демонстрации. Позеленев лицом, он стремглав кинулся наутек. Чарли никогда не видел, чтобы кто-нибудь так быстро бегал. Все дальше и дальше, вниз по оврагу, вот он уже на той стороне, а вот уже возле подстанции…

Выкрикнув последнее проклятье, Чарли понял, что от напряжения едва держится на ногах, и на несколько секунд опустился на колени. Его била дрожь. Он знал, что был близок к убийству, и сейчас это его отнюдь не радовало.

Через несколько минут, больно прикусив губу, Чарли уже мчался к пещере. Он сознавал, насколько опасно инопланетянину оставаться на прежнем месте. Оправившись от испуга, Макино рано или поздно приведет к нему правительственных ищеек.

Но пещера оказалась пустой…

Миртин исчез. Исчез со всем, что у него было — скафандром, набором инструментов. Что же произошло? Он не мог просто так взять и уйти! Значит…

И тут Чарли увидел на полу записку.

Это было похоже на листок желтоватой бумаги — какое-то вещество вроде пластика. Тот, кто написал ее, или не вполне владел рукой, или просто не знал в достаточной мере английского:

«Чарли, мои друзья наконец-то нашли меня и забрали с собой. Жаль, что мы не успели с тобой попрощаться. Спасибо тебе за все. То, что ты у меня позаимствовал, я тебе дарю. Храни мой подарок, учись, но никому не показывай его. Обещаешь?

Старайся смотреть на мир широко открытыми глазами, познавай его и помни, что впереди тебя ждет замечательная жизнь. Нужно только стремиться и дерзать. Скоро люди достигнут звезд. Хочется думать, что ты будешь среди первопроходцев, и мы рано или поздно встретимся.

До встречи, дорогой. Миртин.»

Чарли осторожно сложил записку и спрятал под рубахой, рядом с лазером.

— Я рад, что твои друзья наконец-то нашли тебя, Миртин, — шепотом сказал он, обращаясь ко звездам, и упал на пол пещеры, горько плача.

Никогда больше Чарли Эстанция не будет плакать так, как сейчас…

17

— За нами ведут наблюдение две инопланетные расы, — констатировал Том Фолкнер. — Что ж, весьма почетно.

— И друг за другом, — заметила Глэйр. Она стояла у зашторенного окна, бесстыдно нагая, балансируя на двух палках. Сделала шаг, другой. — Ну как, у меня получается?

— Великолепно! Ты в отличной форме.

— Я не спрашиваю о своей форме. Я спрашиваю, как я хожу.

— Я же сказал — великолепно, — рассмеялся Фолкнер, повернув ее к себе лицом и нежно погладив упругую грудь. — Я мог бы почти поверить в то, что все это настоящее… Я люблю тебя!

— Я — бросающая в дрожь тварь с далекой планеты, прилетевшая сюда в летающем блюдце.

— И все равно я тебя люблю!

— Ты безумец!

— Весьма вероятно, — самодовольно произнес Фолкнер. — Но пусть это тебя не тревожит. А ты? Ты любишь меня?

— Да, — прошептала Глэйр, подняв к нему бледное лицо.

Самое странное во всем этом то, что она была в этом уверена. Началось все с жалости к человеку, запутавшемуся в сетях собственной психики, с чувства благодарности к землянину, приютившему и выходившему ее. Он казался таким одиноким, таким беспокойным, таким смущенным, что ей хотелось хоть что-нибудь сделать для него. Немного тепла — вот что, казалось бы, нужно ему, а именно это и было главным талантом Глэйр. Жалость и благодарность никогда не были прочной основой любви, она это понимала и не ожидала, что из этих чувств разовьется нечто, так глубоко связавшее их.

Он все дольше и дольше продлевал свой отпуск по болезни, чтобы ни на минуту не разлучаться с ней. И ее саму незаметно охватило чувство подлинной привязанности к этому землянину.

Несмотря на все горести, которые выпали на его долю, он обладал сильной волей. Пьянство, отчаянные приступы жалости к самому себе, умышленное создание искусственных трудностей — все это было следствием, а не причиной. Стоило все перевернуть с ног на голову, а так оно и случилось, как в результате возник здоровый, счастливый, цельный человек, и с этого момента он перестал быть для нее сломанной вещью, нуждающейся в ремонте. Она начала расценивать его как равную личность.

Разумеется, ничто во Вселенной не является постоянным. Ей по земным меркам было уже сто лет, когда он родился, и она должна прожить еще несколько сотен лет после его смерти. Землянин средних лет, по сути, был безгрешным ребенком рядом с самым невинным из дирнанцев, а Глэйр была далеко не невинной. И, значит, их физическое единение было нереальным. Она, конечно, испытывала удовольствие в его объятиях, но главным образом за счет того, что доставляла наслаждение ему, сопровождающееся слабой, малозначительной пульсацией ее собственной внешней нервной системы. То, чем они занимались в постели, казалось ей забавным, но это ни в коей мере не было тем сексом, который имел бы для нее значение как для дирнанки. Она, естественно, вела себя так, чтобы он не мог ни о чем догадаться. У нее было немало знакомых женщин, которые таким образом забавлялись с домашними животными.

И все же, несмотря на свое преимущество в возрасте и зрелости, несмотря на несходство природы, на все остальное, что их разделяло, Глэйр испытывала к Фолкнеру теплую, настоящую привязанность. Это поначалу удивляло ее, но потом она привыкла, только предстоящее расставание вызывало в ней некоторое беспокойство.

— Пройдись еще раз по комнате и сядь. Не перенапрягайся.

Глэйр кивнула. Это было трудно. Где-то на полпути на нее накатила волна слабости, но она нашла в себе силы добрести до кровати и опрокинулась на нее навзничь, бросив палки на пол.

— Ну как?

— Все лучше и лучше.

Он сделал ей массаж лодыжек и икр. Она перекатилась на спину, расслабилась. Шрамы и синяки, которые обезображивали ее лицо в течение нескольких первых дней, исчезли. Она снова была лучезарно прекрасной, и это ей нравилось. Фолкнер как-то особенно целомудренно гладил ее тело, совсем не так, как это делают в качестве прелюдии любви.

— Две расы наблюдателей? — переспросил он. — Расскажи подробней.

— Я уже и так рассказала слишком много.

— Да. Дирнанцы и краназойцы. Кто из вас добрался до нас первым?

— Никто не знает, — ответила Глэйр. Каждая из сторон утверждает, что именно ее разведчики первыми обнаружили Землю. Но это произошло так много тысяч лет назад, что теперь и не разобраться. Мне кажется, что мы все-таки появились здесь первыми, а краназойцы просто вторглись в чужие владения. Но, может быть, я просто верю нашей собственной пропаганде.

— Значит, летающие блюдца патрулируют Землю еще со времен кроманьонцев, — задумчиво проговорил Фолкнер. — Видимо, это объясняет и то колесо, которое виделось Иезекилю, и многое другое. Но почему только последние 30–40 лет мы стали регулярно замечать Наблюдателей?

— Потому что теперь нас гораздо больше. До вашего 19-го столетия на околоземных орбитах патрулировало только по одному кораблю с каждой стороны. По мере развития вашей техники нам пришлось увеличить количество Наблюдателей. К 1900 году каждая из сторон уже имела по пять кораблей. После изобретения вами радио добавилось еще несколько, чтобы записывать передачи. Затем появилась атомная энергия, и мы поняли, что Земля вступает в новую эпоху своего развития. Думаю, в 1947 здесь уже дежурило около шестидесяти наших разведчиков.

— А краназойцы?

— О, они всегда старались не отставать от нас. Так же, впрочем, как и мы от них. Ни одна из сторон не может допустить, чтобы другая опередила ее хоть на дюйм.

— Значит, обоюдная экспансия количества Наблюдателей?

— Точно, — усмехнулась Глэйр. — Мы добавляем одного — они тут же выставляют своего. По нескольку каждый год, пока нас не стало…

Она умолкла.

— Можешь сказать. Я и так уже слишком многое знаю.

— Сотни. Сотни кораблей с каждой стороны. Точных цифр я не знаю, но не меньше тысячи. Это оправданно. Вы, люди, стали шагать слишком быстро. И ничего нет удивительного, что появляется все больше сообщений об атмосферных объектах. В ваших небесах стало слишком тесно, а системы обнаружения становятся все более совершенными. Я удивляюсь вам, Том. Неужели же вы искренне верили, что ИАО занимается ерундой?

— Я пытался отмахнуться от этих мыслей. Но теперь…

— Да, — улыбнулась Глэйр.

— Как долго вы еще намерены следить за нами?

— Мы не знаем. Честно говоря, не знаем даже, как с вами поступить. Ваша раса — уникальное явление в галактической истории. Вы одни из первых, кто научился летать в космос, не обуздывая присущий вам воинственный инстинкт. То есть, история не знает другой столь незрелой расы, которая бы строила космические корабли, создавала ядерное оружие — обычно этическая зрелость наступает за несколько тысяч лет до технологической. Однако у вас этого почему-то не произошло.

— То есть, мы для вас — стайка расшалившихся детишек, — краснея, спросил Фолкнер.

— Боюсь, что это так, — постаралась ответить Глэйр как можно мягче. — Прелестных детишек. Некоторые из вас…

Он не обратил внимания на ее последние слова.

— Значит, вы следите за нами, имея каждый свою галактическую сферу влияния, и каждый с удовольствием бы втянул нас именно в свою сферу, но пока что не решаетесь на такой шаг. То есть любая из сторон боится, что другой каким-то образом удастся поладить с нами. Следовательно, следите скорее не за нами, а друг за другом.

— И то, и другое. У нас есть договор в отношении Земли. Соглашение. Ни дирнанцы, ни краназойцы не должны входить в контакт с землянами. И соглашение это должно строго соблюдаться. Мы ждем, пока вы не достигнете такой степени развития, которая была бы минимально необходимой для приобщения к межзвездной цивилизации. Когда это произойдет, на вашу планету начнут высаживаться посланники, предлагая помощь своих правительств.

— А если мы никогда не достигнем надлежащего уровня зрелости?

— Мы будем ждать.

— А если мы уничтожим сами себя?

— На этот вопрос нетрудно ответить. Ошеломит ли вас, Том, когда я скажу, что мы будем счастливы, если вы действительно уничтожите себя? Ваша цивилизация слишком могущественна и, вырвавшись на галактические просторы, способна нарушить существующее тысячи лет равновесие между Дирной и Краназоем. Если говорить честно, мы побаиваемся вас.

— Но если все обстоит именно так, то почему бы вам не высадить на нашу планету диверсантов, чтобы спровоцировать ядерную войну?

— Потому что мы — цивилизованные расы! — гордо вскинула голову Глэйр.

— И, тем не менее, вы нарушили соглашение, высадившись на Землю.

— Это был несчастный случай. Заверяю вас, Том, у нас и в мыслях не было ничего подобного.

— А затем, признавшись мне…

— Нет, — покачала она головой. — Это было необходимо, чтобы остаться в живых. И, кроме того, мне предпочтительно тайно находиться здесь, чем подвергнуться проверке в каком-либо из ваших государственных госпиталей.

— Но я теперь обо всем знаю! О галактической холодной войне, о Краназое… Что остановит меня, если я захочу составить полный отчет и направить его в ИАО?

Глаза ее сверкнули.

— И чего ты этим добьешься? Разве ваше ИАО не проверяло прежде заявлений, что кто-то летал на инопланетном корабле? Какие выводы вы делали? Напомнить? Что заявитель — идиот!

— Но если заявление исходит от служащего ИАО…

— Да подумай, Том! Разве не поступали сообщения от лиц, репутация которых была вне подозрения? Не располагая конкретными фактами…

— Что ж, пусть так. Но к своему донесению я мог бы приложить тебя. «Вот дирнанка. Расспросите-ка ее о Наблюдателях, краназойцах. Сделайте ей рентген, вскрытие, черт возьми! Посмотрите, что у нее под кожей!»

— Да, — призналась Глэйр, — такое допустимо. С одной оговоркой — вы этого не сделаете. По сути, не можете сделать.

— Не смогу, — признался тихо Фолкнер. — Если бы смог, то сделал бы в самом начале. Не стал бы везти тебя к себе домой.

— Поэтому я и доверилась тебе, Том, — улыбнулась Глэйр. — Открыла тебе наши тайны… Ты ведь не предашь меня, правда, Том? И когда меня заберут, тоже будешь молчать. Все равно ведь тебе никто не поверит. — Она положила его большие ладони себе на грудь. — Разве я не права, том?

Он опустил голову.

— Как скоро?

— Мои ноги уже почти зажили…

— И куда же ты пойдешь?

— Спасатели, должно быть, давно ищут меня. Я попытаюсь выйти на них. Или найти членов моей, — она запнулась, — сексуальной группы.

— Значит, тебе не хочется остаться?

— Навсегда?

— Да. Остаться жить со мной.

— Мне бы очень хотелось этого, Том. Но ничего не получится. Я не принадлежу к твоей расе…

— Ты нужна мне, Глэйр. Я ведь люблю тебя!

— Я знаю это, Том. Но сам подумай, что произойдет, когда ты состаришься, а я — нет?

— Ты не будешь стареть?

— Лет через пятьдесят я буду выглядеть так же, как сейчас.

— А я буду уже мертвецом, — прошептал он.

— Теперь ты понимаешь, Том? У меня ведь есть родные, друзья…

— Твои супруги, не так ли? Ты права, Глэйр, — с горечью произнес Фолкнер. — Я не должен тешить себя мыслью, что счастье может продлиться вечно. Мне следует прервать свой отпуск по болезни и вернуться в ИАО. И нужно начать прощание с тобой. — Он судорожно обхватил ее тело. — Глэйр!

Она ласково погладила его курчавые волосы.

— Мне не хочется прощаться с тобой, — горячо шептал он. — Я не хочу уступать тебя никому, никому…

Глэйр почувствовала, как по его телу пробежала дрожь отчаяния, и ответила единственно доступным для нее способом, стараясь облегчить эту боль.

И, пока это происходило, думала о Ворнине и Миртине. Живы ли они? Думала, что пора покинуть этот дом и начать поиски. Думала о Дирне. Думала о взорвавшемся корабле, о маленьком садике на его борту и галерее произведений искусства Дирны.

Затем обхватила руками широкую спину Тома Фолкнера и попыталась выбросить из головы ностальгические мысли. На мгновение, по крайней мере, ей это удалось.

Но только на мгновение.

18

«Немного ума и упорства — вот, что для всего этого нужно. Разве так уж трудно выследить нескольких дирнанцев? Надо держать открытыми уши, почаще улыбаться и задавать вопросы».

Бриджер был совершенно уверен, что напал на след одного из них. Возможно, этот приведет его к остальным. В любом случае, уже одно это — большое достижение.

Краназойский агент ухмыльнулся и самодовольно погладил свою массивную челюсть. Чуть позднее он выйдет на связь с кораблем, и тогда Бар-79-Кодон-заз придется долго извиняться, когда она узнает, что он все же добился успеха!

Из окна взятого напрокат автомобиля дом полковника Фолкнера просматривался, как на ладони. Путь сюда был нелегким. Составить цельную картину из разрозненных фактов помогла сплетня, подслушанная Бриджером в коктейль-холле: о том, как странно повел себя некий офицер ИАО, которому удалось что-то (или кого-то!) найти в пустыне, но, вместо того, чтобы сдать находку правительству, он скрыл ее. Единственного свидетеля происшедшего — водителя вездехода — офицер немедленно перевел на отдаленную северную базу, но тот все же успел кое-что выболтать.

Это вполне могло оказаться правдой, поэтому следующим шагом Бриджера было выяснение фамилий офицеров ИАО, принимавших участие в поиске. Это было нелегко, но все же возможно, и в ходе нескольких дней расследования он узнал, что поиск возглавляли местные старшие офицеры ИАО — полковник Фолкнер и капитан Бронштейн. Адреса Бриджер добыл без особых хлопот — по телефонному справочнику. Затем взял напрокат автомобиль и принялся следить за подозреваемыми.

Несколько вахт у дома Бронштейна убедили его, что капитан не прячет у себя ничего, кроме взбалмошной жены и четверых детишек. Но Фолкнер…

Этот человек жил в большом доме один. И это уже само по себе было подозрительным. А если приплюсовать сюда плотно зашторенные окна…

Выходил полковник редко и только на короткое время, которое уходило на покупку продовольствия. Позвонив в ИАО, Бриджер выяснил, что Фолкнер болен и неизвестно, когда выйдет на службу. Однако выглядел он вполне здоровым.

Только на пятый день наблюдения Бриджеру повезло — из-за приоткрывшейся на мгновение шторы выглянуло женское лицо.

Дирнанка?

На таком расстоянии определить это было невозможно. Оставалось одно — дождаться, когда Фолкнер покинет дом, проникнуть внутрь с помощью специальных отмычек, встретиться с женщиной лицом к лицу и, произнеся несколько ключевых слов, посмотреть на ее реакцию. Застигнутая врасплох, дирнанка не сможет не выдать себя, после чего ее со спокойной совестью можно будет арестовать по обвинению в нарушении договора. А затем…

Дверь отворилась.

На пороге появился Фолкнер. На этот раз он, похоже, отправлялся не за покупками — его плотное тело облегала военная форма, и Бриджер предположил, что отпуск по болезни закончился. Что же, прекрасно! Можно не торопиться во время проведения операции.

Когда машина полковника скрылась из виду, Бриджер, рассовав по карманам необходимые инструменты, направился к его дому.

— Дэвид! Дэвид, подожди!

Краназоец от неожиданности замер, затем медленно повернулся. По телу прошла неконтролируемая судорога — к нему бежала девушка, глупое дитя, которое помогло ему в отеле узнать, какова она, человеческая любовь. Голос девчонки звенел от радости. В отеле ему приходилось мириться с тем, что она постоянно путается под ногами, но что привело ее сюда? Да еще в самый неподходящий момент?

Лучезарно улыбаясь, она пошла с ним рядом.

— Привет, Дэвид!

— Здравствуй, Линор. Откуда это ты…

— Я живу здесь. Ты приехал повидаться со мной? Как это мило с твоей стороны!

— Я, по сути…

— Что, Дэвид?

— Извини, но я совсем не знал, что ты здесь живешь, и приехал по другому делу. Мы встретимся как-нибудь в другой раз. Обещаю.

Линор обиженно надула губки.

— Х-хорошо. Ты должен с кем-то встретиться?

— А тебе не все ли равно?

— Да так, просто из любопытства. Может, я знаю его?

— Не знаешь. Я…

Продолжать он не смог, ощутив прикосновение к спине чего-то холодного.

— Забирайся в машину, краназоец, — раздался за спиной низкий мужской голос. — И без шума. Это — граната для уничтожения личности, поэтому сопротивляться не советую.

Дэвид Бриджер — Бар-48-Кодон-адф — почувствовал, как тротуар уходит у него из-под ног.

— Нет-нет, вы ошибаетесь! Я не кнана… извините, не понял. Я — Дэвид Бриджер из Сан-Франциско!

— Мы почувствовали твою мерзкую краназойскую вонь еще за квартал отсюда. Так что кончай юлить. Полезай в машину, ну!

— Это насилие! — хрипло произнес Бар-48. — Я просто проверял, не нарушается ли соглашение. Трое дирнанцев совершили противозаконное приземление и, видимо, это еще не все. Вам выжгут мозги! Вы…

— В машину! Даю десять секунд! Раз! Два! Три!

Бар-48 поспешно забрался в автомобиль. Не в свой, а в другой, появления которого не заметил, поглощенный наблюдением за домом Фолкнера. Рядом с ним, держа наготове гранату, сел крупный широкоплечий землянин, который, разумеется, никаким землянином не был. Девушка, которую он знал как Линор, заняла переднее сиденье. Она и сейчас выглядела молоденькой и невинной… Эта планета, пожалуй, кишит дирнанскими агентами! Будь у него малейшая возможность составить донесение, он немедля сообщил бы краназойским властям, что дирнанцы совершают вопиющие нарушения. Но Бар-48 не без оснований предполагал, что возможности отправить такое донесение ему уже никогда больше не представится.

Третий дирнанец, маскирующийся под пожилую женщину, вышел из машины, пересек улицу, подошел к двери дома Фолкнера и нажал кнопку звонка.

Бар-48-Кодон-адф уныло вздохнул.

Да, он выследил одного из приземлившихся в ту ночь дирнанцев! Но только для того, чтобы потерять эту шпионку в толпе ее гнусных соплеменников!

19

Глэйр со страхом вслушивалась в мелодичные трели дверного звонка. Это явно не Том — он просто открыл бы двери своим ключом. Тогда кто? Почтальон? Налоговый инспектор? Полицейский?

Стараясь производить как можно меньше шума, Глэйр подошла к смотровому экрану и включила его.

Перед домом стояла земная женщина средних лет. В первую секунду ей захотелось выключить экран и подождать, пока женщина уйдет. Но приятные очертания лица гостьи показались смутно знакомыми. Она напрягла память…

Тув? Неужели???

Сартак, Тув и Линор составляли сексуальную группу, с которой Глэйр познакомилась несколько лет назад на Ганимеде, во время отпуска, причем о Сартаке у нее остались самые приятные воспоминания.

Однако не стоит доверять черно-белому экранчику диаметром в десять сантиметров. Глэйр пригляделась внимательнее. Ошибиться нельзя. Могут возникнуть большие неприятности.

Но и пренебрегать такой вероятностью…

— Кто там? — решилась она наконец.

— Глэйр, можешь открыть, дорогая! — небесной музыкой прозвучал в ее ушах родной дирнанский язык. — Мы разыскали тебя!

— Иду, Тув!

Она быстро проковыляла к двери, открыла ее и оказалась в объятиях женщины. Ноздри ее наполнил сладкий запах соплеменницы, и она затрепетала от радости, к которой примешивалась непонятная ей горечь.

— У нас на улице автомобиль, — сказала Тув, когда Глэйр закрыла дверь. — Со мной Сартак и Линор.

— Как вы меня нашли?

— Это было нелегко. Но Линор догадалась пустить по твоему следу краназойского агента. Нам оставалось только проследить за ним. Неплохо придумано, а?

— Краназойского агента?

— Он с нами, в машине. Сартак припугнул его гранатой. Он, должно быть, специально приземлился, чтобы разыскать вас. И ему таки удалось узнать об офицере ИАО, который нашел что-то в пустыне. Здесь, под домом, мы шпиона и арестовали.

Глэйр вздрогнула.

— Значит, меня и Тома было так легко найти?

— Тома?

— Это его дом.

Тув пожала плечами.

— Если хорошо поработать, найти можно, что угодно. Не думай об этом. Скоро ты будешь в полной безопасности на Ганимеде. Я вижу, приземление было не очень удачным?

— Сломала обе ноги. Но, знаешь ли, эти тела довольно быстро излечиваются. К тому же Том так хорошо заботился обо мне…

— Ну, настоящий курс лечения ты пройдешь на базе. — Тув огляделась. — А где твой костюм?

— Спрятан. Я могу его достать. Он в хорошем состоянии, только коммуникатор сломан.

— Доставай. Я отнесу его в машину, а ты пока накинь что-нибудь, в чем можно выйти на улицу. Мы отвезем тебя в условленное место в пустыне, и уже через час ты будешь на пути…

— Нет, — покачала головой Глэйр.

— Что? Нет? Не понимаю…

— Я должна дождаться Тома. С уходом можно не спешить, не так ли? А пока поговорим. Я ведь ничего не знаю. Ни о Миртине, ни о Ворнине…

— Миртин уже на Ганимеде.

— Замечательно! — облегченно выдохнула Глэйр. — Значит, он не пострадал?

— У него была сломана спина. Но выздоровление идет быстро. Его коммуникатор, к счастью, работал, хотя и с искажениями. Группа, вышедшая из Санта-Фе, нашла его в одной из пещер в пустыне, поблизости от индейской деревни. Он шлет тебе наилучшие пожелания, Глэйр.

— А Ворнин? Как он?

— Живет на окраине этого же города, в доме женщины по имени Кэтрин Мэйсон.

— Добрый старый Ворнин, — улыбнулась Глэйр. — Он на любой планете найдет себе женщину! Вы уже связались с ним?

— Пока нет. Но за домом следим. Он еще хромает, но как будто вполне здоров. Так что никто из вас по-настоящему серьезно не пострадал. И пора как следует отдохнуть. После такой переделки…

— Да, — прошептала Глэйр. — Отдохнуть… А как вы вышли на Ворнина?

— Фактически — при посредстве местного отделения культа Контакта.

— Ты имеешь в виду, что женщина, у которой он живет, исповедует этот культ? И она рассказала о нем остальным?

— Нет. Мы просто просмотрели перечень посетителей, исходя из допущения, что нашедший инопланетянина придет в отделение за информацией. Подключились к их компьютеру, выявили всех, кто обращался к ним после катастрофы, и произвели проверку. Кэтрин Мэйсон была примерно сотой. Соседи сказали, что последнее время она ведет себя как-то странно, а одна сплетница предположила, что Кэтрин живет с мужчиной. Прошлой ночью мы просканировали окна ее дома…

— А что вы узнали о самой женщине?

— Она — молодая вдова с маленьким ребенком.

— И все? А как она выглядит? И почему предоставила убежище пришельцу?

— У нас нет необходимости вступать с ней в контакт, — отрезала Тув, демонстративно посмотрев на часы. — Когда же вернется твой землянин?

— Не ранее четырех.

— Но это…

— Я все понимаю. Забирайте своего краназойца и делайте с ним что хотите, а за мной вернетесь после четырех. Я не могу уйти, не попрощавшись с Томом.

Тув внимательно посмотрела ей в глаза.

— Чтобы поблагодарить? Или по какой-то другой причине?

— По другой. Гораздо более глубокой. Я, похоже, полюбила его.

— Землянина???

— Тув, будь хорошей девочкой и не задавай лишних вопросов, договорились? Просто уходи и возвращайся позже. В пять. К этому времени я буду готова уйти.

— Ну хорошо. Тогда мы займемся Ворнином…

— Не надо.

— Это еще почему? — удивилась Тув.

— Я бы хотела сделать это сама. Он ведь мой супруг, и я имею на это право. К тому же мне нужно переговорить с этой женщиной.

— Я даже не знаю…

Глэйр мягко подтолкнула ее к двери.

— Это так замечательно, дорогая, что вы наконец нашли нас. Но есть кое-что, что мы сами должны уладить. Постарайтесь понять.

Тув бросила на нее обеспокоенный взгляд, но ничего не сказала и быстро вышла.

Глэйр заперла дверь, проковыляла в гостиную и упала не диван, дрожа от напряжения.

Значит, это случилось. Ее нашли! Впереди — Ганимед. Прекрасно!

Миртин и Ворнин живы. Великолепно!

И последнее, что осталось сделать — попрощаться с Томом…

Это будет мучительно. Прощанья всегда мучительны. Но он должен быть к этому подготовлен. Мост, который они возвели — мост между дирнанкой и землянином — по природе своей неустойчив, обречен на разрушение. Только вот… как быстро!

Глэйр понимала, что через несколько недель будет вспоминать о нем просто как о добром человеке, который помог ей в беде. Любовь увянет, как только воссоединится сексуальная группа, связанная более глубокими и длительными узами.

Но что будет с ним? С Томом, брошенным назад, в глубины отчаяния и сомнений? Ему, который не верил прежде в свою работу, теперь известно о Наблюдателях больше, чем какому-либо другому человеку Земли. Он узнал, что такое держать в объятиях дирнанку, слышал стоны наслаждения, вызванные его любовью… Как же ему можно будет вернуться к обычной жизни?

Глэйр показалось, что она знает способ. Во всяком случае, попробовать стоило.

Ждать пришлось долго. Но вот дверь наконец открылась, и он вошел, обнял ее, поцеловал. Снял пальто. Улыбаясь, рассказал о глупости и слепоте сотрудников ИАО. Она слушала, лучезарно улыбаясь. И, когда он замолчал, сказала ровным, спокойным голосом:

— Том, сегодня за мной приходили мои соплеменники. Я должна собираться домой.

20

За окнами опустилась ночь. Джил, убаюканная электронной нянькой, сладко посапывала во сне. Кэтрин заканчивала работу по дому. Она снова начала ощущать себя замужней женщиной, разве что немного необычно замужней. Но эта необычность ей даже нравилась. Теперь, когда все барьеры между нею и Ворнином были преодолены, она целиком отдалась своей неожиданной любви.

Запрограммировав посудомоечную машину, Кэтрин на секунду заглянула в гостиную. Он упражнялся в ходьбе. Он, родившийся задолго до Джорджа Вашингтона, видевший множество солнц и планет, улыбнулся ей, земной женщине! Красивый, даже слишком красивый, нежный, сочувствующий, безмерно интересующийся всем, что касается ее… Бог любви, сошедший с небес.

Прежде ей всегда казалось, что, снова полюбив, она будет страдать комплексом вины перед Тэдом. Но этого не произошло. Она все еще любила память о нем, и всегда будет любить, но рука покойного мужа не держит ее мертвой хваткой, как она того опасалась. И рядом — Ворнин… Мысль о приближающейся ночи вызвала в ней вспышку чувственности, горячей волной захлестнувшей тело.

Тело… его тело… Ее до сих пор удивляло, что оно функционирует, как настоящее. Хотя была, конечно, разница, и немалая. Некоторых тонкостей недоставало. Да иначе и не могло быть. Собственно, для нее это не имело особого значения. Она принимала его таким, какой он есть. А он являл собой как бы сгусток эротической энергии. Кэтрин подозревала, что на родной планете у него было много женщин… если только там вообще есть женщины…

И даже это ее не волновало.

Она была счастлива и старалась не задаваться вопросом, как долго продлится это счастье. Невозможно же упрятать его за четыре стены навечно! Рано или поздно ему придется приспосабливаться к окружающей жизни, если он намерен остаться здесь… А если не намерен…

Кэтрин прикусила губу.

Не надо об этом! Он здесь, сейчас. И это самое главное: здесь и сейчас!

Заканчивая кухонные дела, она услышала, как к дому подъехал автомобиль. Отворилась и захлопнулась дверца. Легкие шаги неожиданного гостя стихли у двери. А потом раздался звонок.

С экрана улыбнулось лицо красавицы-блондинки.

— Миссис Мэйсон?

— Кто вы? — дрогнувшим голосом спросила Кэтрин.

— Меня зовут Глэйр. Я подруга Ворнина. Вы впустите меня?

«Глэйр? Подруга Ворнина?!»

Он упоминал это имя, находясь в забытьи…

Кэтрин услышала, как где-то в глубине сознания с хрустальным звоном разбивается так тяжело доставшееся ей счастье.

Глэйр оказалась невысокой и необыкновенно красивой — красотой кинозвезды. По сути, она являлась женским эквивалентом Ворнина. У нее были теплые, добрые глаза, безукоризненная кожа молочной белизны. Кэтрин знала, что на ощупь эта кожа такая же гладкая, прохладная и атласно-бархатистая, как и та, которую она с таким наслаждением гладит каждую ночь…

Некоторое время женщины внимательно рассматривали друг друга. Затянувшееся молчание прервал появившийся в дверях спальни Ворнин:

— Кэтрин, я слышал звонок…

— Ворнин!

— Глэйр! Ты?!

Нет, они не бросились навстречу друг другу, как того опасалась Кэтрин. А то, что произошло между ними, не было высказано словами и осталось ею незамеченным…

Стараясь заполнить чем-то эту оглушительную тишину, Кэтрин спросила, едва сдерживаясь, чтобы не закричать:

— Вы пришли за ним?

— Я очень сожалею, миссис Мэйсон, — тихо произнесла Глэйр. — Знаю, как вам тяжело…

— Откуда вам это знать?

— Знаю. Поверьте мне, — горько улыбнулась гостья и повернулась к Ворнину. — Миртин тоже жив. Его уже забрали отсюда. Знает ли она…

— Да. В достаточной степени.

— Тогда я могу говорить свободно. Нас ждет корабль. Меня нашли сегодня утром. Я жила в Альбукерке. Один человек был настолько добр ко мне, что забрал к себе и выхаживал, пока мне не стало лучше.

— Ты выглядишь прекрасно, — констатировал Ворнин.

— Ты тоже. Очевидно, за тобою был не менее хороший уход.

— Великолепный. — Он взглянул на Кэтрин. — Да, великолепный!

— Приятно слышать, — улыбнулась Глэйр. — А сейчас, будь добр, выйди в другую комнату. Я хочу поговорить с Кэтрин. А потом оставлю вас наедине и не стану торопить. Мне самой только что пришлось испытать такое…

Ворнин кивнул и закрыл за собой дверь спальни. Глэйр испытующе глянула в глаза Кэтрин.

— Вы очень сильно ненавидите меня?

Губы женщины задрожали.

— Ненавижу? Но почему мне следует ненавидеть вас?

— Я намерена отобрать у тебя Ворнина.

— Он принадлежит своему народу. Я не имею на него никаких прав.

— За исключением права на любовь.

— Откуда вы знаете…

Глэйр улыбнулась.

— У меня есть определенные способности, Кэтрин. Я могу видеть то, что вы чувствуете. И то, что чувствует он — тоже. Ворнин любит вас. — Она неуклюже села, отложив свои алюминиевые палки, и ласково взяла Кэтрин за руки. — Кроме этого, у меня есть еще кое-какие возможности. Поверьте мне, я испытала то же самое в отношении человека, который прятал меня. Я жила с ним. И любила его, если можно назвать любовью чувство, возникшее между жителями разных планет… Мне кажется, можно. А потом пришли наши и сказали, что пора уходить. Так что я знаю, как это…

Глэйр умолкла. Кэтрин казалось, что голова ее набита ватой. Все произошло так быстро, что предстоящая разлука с Ворнином не обрела еще для нее реальных очертаний. Ее только удивляло, что ладони инопланетянки оказались неожиданно теплыми. Потом она поняла, что просто ее собственные руки похолодели…

— Мы были очень счастливы вместе… Но он… он ваш, не так ли? Вы — его супруга…

— Одна из его супругов. Нас двое. Он говорил об этом?

— Немного. Но я не совсем поняла.

— Я хочу, чтоб он вернулся, — тихо сказала Глэйр. — Вы поймете меня, потому что знаете его. Простите… Вы способны меня простить?

Кэтрин пожала плечами.

— Мне будет очень больно. Как только я окончательно пойму… Он уйдет сегодня?

— Так будет лучше.

— Как скоро?

— Нескольких часов вполне хватит, чтобы распрощаться навеки. Ворнин не принадлежит этому миру. Он даже не сможет вернуться. Вы знаете о соглашении?

— Да.

— Значит, поймете.

— Я понимаю. Но не хочу понимать! Я старалась уверить себя, что он останется. Мне хотелось и дальше заботиться о нем, любить его, чувствовать рядом…

— Вам нравится заботиться о людях? — встрепенулась Глэйр.

— Разве это не очевидно?

— Тогда не могли бы вы позаботиться еще об одном человеке? Ради меня. Он живет в Альбукерке. Он выходил меня. А сейчас чувствует себя страшно одиноким… Ему так необходимо человеческое тепло… Увидьтесь с ним, поговорите, и вы поймете, как много у вас общего…

— И это все, чего бы вам хотелось? — грустно улыбнулась Кэтрин. — Чтобы я поговорила с ним?

— Я не могу просить большего, — опустила голову Глэйр. — Но попытайтесь, если это в ваших силах, сделать его счастливым. Может быть, вы сами станете счастливой, доставив счастье ему. А может быть, и нет. Кто может это предсказать? И все-таки повидайтесь с ним. Пожалуйста…

— Хорошо, — согласилась Кэтрин. — Обещаю.

— Вот его имя и адрес.

Кэтрин взглянула на карточку и отложила ее в сторону. «Том Фолкнер». Это имя ничего ей не говорило. Но они все же встретятся. И побеседуют.

Глэйр попыталась подняться, не прибегая к помощи своих палок. Покачнулась. Ее красивое лицо исказилось от напряжения. Кэтрин бросилась ей на помощь. Руки дирнанки обхватили плечи земной женщины. Так они и стояли некоторое время — обнявшись и чуть не плача.

— Я хочу поблагодарить вас за него, Кэтрин. Что еще сказать. Огромное вам спасибо…

— И вам спасибо, Глэйр. За то, что он был со мной…

— Я должна поговорить с ним. А потом оставлю вас наедине.

Она подняла свои палки и зашла в спальню, не закрыв за собой дверь. Говорили они по-английски, и Кэтрин поняла, что это сделано специально.

— Тебе очень повезло, Ворнин. Тебя нашел хороший человек.

— Да.

— И ты не хочешь ее покидать?

— Я ее люблю, Глэйр. Это гораздо серьезней, чем я сам ожидал. Но остаться мне нельзя, не так ли?

— Нельзя.

— Соглашение?

— Да, соглашение.

— Как вы нашли меня?

— Сейчас это уже не имеет значения. Скажи спасибо Сартаку. Он, кстати, и меня нашел. Но об этом позднее. Ты здоров?

— Так, ничего серьезного. А ты?

— Почти здорова. Где твой костюм?

— Спрятан.

— Не забудь его, когда будешь уходить. И забери все, что было у тебя в момент приземления.

— Естественно.

— Попытайся объяснить ей, что остаться тебе невозможно. Что Наблюдатели не имеют права сближаться с наблюдаемыми. Это очень неприятно. Я и Том… Человек, который прятал меня…

— Тебе было больно оставлять его, не так ли, Глэйр?

— Так. Но я нашла в себе силы. И ты найдешь. А боль через некоторое время пройдет… Я сейчас уйду. Машина будет стоять на улице. Когда будешь готов к тому, чтобы уйти, включи на крыльце свет. Можешь не спешить. Мы подождем, сколько надо.

Кэтрин словно окаменела, только теперь полностью осознав постигшую ее утрату. Она еще старалась убедить себя, что ничего не теряет, поскольку ничего не имела — Ворнин никогда не принадлежал ей. Это был просто гость. Г-о-с-т-ь! Посетитель. П-о-с-е-т-и-т-е-л-ь! То, что между ними произошло, было мгновением — любовью бабочек, гибнущих от первого дуновения зимы.

Глэйр снова обняла ее. Начала что-то говорить, но слова застряли в горле. Кэтрин попыталась унять слезы.

— Я не буду задерживать его слишком долго, — прошептала она.

Дирнанка вышла. Кэтрин закрыла за ней дверь и вошла в спальню. Ворнин стоял у окна. Она молча подошла к нему, обняла…

Им нужно было так много сказать друг другу.

И так мало осталось для этого времени…

21

— Зайдете? — спросил Том Фолкнер.

— Пожалуй, — пожала плечами Кэтрин Мэйсон.

Он открыл дверь своего дома, и она вошла.

Они изъездили за полдня почти весь Альбукерк. Она оставила свою маленькую дочку у соседки и не уставала напоминать себе, что пора возвращаться домой, но все откладывала и откладывала… И вот они в его доме.

Он только теперь смог ее рассмотреть. В машине, когда она сидела рядом, не было возможности сделать это. И сейчас он смотрел на нее, не отрываясь.

— Думаю, нам следует хранить все происшедшее в тайне, — нарушила затянувшееся молчание Кэтрин.

— Вы правы. Ведь не хочется, чтобы нас посчитали лунатиками? — сдержанно улыбнулся он.

— Зато теперь мы можем основать новую религию, — улыбнулась в ответ она. — В качестве конкурентов Фредерику Сторму. Заложим храм и начнем проповедовать евангелие от Наблюдателей…

— А кого объявим богом? Миртина или Ворнина?

— Том, не надо…

— Я пошутил. Хотите что-нибудь выпить?

— Не возражаю.

— У меня довольно скромный выбор: эрзац-виски, кое-какое вино и…

— Мне все равно, — перебила его Кэтрин. — Главное — с пульверизатором.

— Едва ли самый элегантный способ пить спиртное, — заметил Фолкнер.

— А я вовсе не претендую на элегантность, — отпарировала она.

Он улыбнулся и предложил ей поднос с пульверизаторами. Она, не глядя, взяла один, он, чтобы не показаться невежливым, последовал ее примеру.

— Ваш муж, насколько я помню, служил в ВВС?

— Да. Теодор Мэйсон. Он погиб. В Сирии.

— Извините. Я не знал его. Он служил в Киртлэнде?

— До своего перевода за океан.

— Это большая база. Очень жаль, но я действительно не был с ним знаком.

— Почему вы так говорите?

— Не знаю, — смешался он. — Просто потому что… ну, потому что он был вашим мужем и… было бы очень приятно, если бы я… о, черт! У меня просто язык заплетается, не так ли? А как это выглядит со стороны? Перезрелый юнец сорока трех лет! Еще выпьем?

— Не хочется.

Он тоже воздержался. Она достала фотографию. Рука его слегка дрожала, когда он протянул руку за глянцевым стереоснимком голой девчушки двух-трех лет, улыбающейся ему из высокой травы.

— Бесстыжая девчонка, а?

— Я по мере возможности пытаюсь привить ей скромность, но пока что не слишком преуспела в этом. Может быть, лет за пятнадцать…

— А сколько ей сейчас?

— Три года.

— О, тогда у вас еще масса времени впереди, — засмеялся Фолкнер.

Она не ответила. Разговор зашел в тупик. Они старались не вспоминать людей со звезд, хотя понимали, что рано или поздно должны будут коснуться этой темы.

После нескольких минут молчания Фолкнер не выдержал.

— Думаю, они уже достигли своей базы отдыха и начали курс лечения. Как вы думаете, вспоминают ли…

— Уверена, что вспоминают.

— Но как? Как добросердечных волосатых обезьян, которые так трогательно о них заботились?

— Это нечестно! Вы же знаете, что они более высокого мнения о нас!

— Почему? Разве мы ровня им? Опасные обезьяны с атомными бомбами!

— В массе своей — может быть, — кивнула Кэтрин. — Но не по отдельности. Не знаю, как было у вас с Глэйр, но Ворнин уважал меня как личность. Понимая, что я только человек, он все же никогда не смотрел на меня свысока, никогда в душе не насмехался надо мной.

— У меня с Глэйр было то же самое. Так что беру свои слова назад.

— Они — весьма своеобразные существа, — задумчиво сказала она. — Но я уверена, что независимо от того, какие чувства питали к ним мы, они отвечали нам взаимностью. Были сердечными… добрыми…

— Интересно, а каковы краназойцы? — сменил тему разговора Фолкнер.

— Кто?

— Их галактический соперник. Разве Ворнин не рассказывал вам о холодной войне в космосе?

— О, да!

— Вот ведь что забавно, Кэтрин. Мы даже не знаем, какие они, как вы бы выразились, в массе своей. Двое, которых мы повстречали, были очень хорошими, но они — только солдаты в войне, которую затеяли правительства. И, может быть, краназойцы в действительности имеют больше прав на нашу Землю, чем дирнанцы… Нам приоткрыли щелочку в космос, мы заглянули в нее чужими глазами, и до сих пор не знаем причин и целей этой вселенской борьбы. Наше небо кишит космическими кораблями, с которых другие расы следят за нами, плетут хитроумные заговоры, стараясь переиграть друг друга…

— Ворнин уверял, что когда-нибудь срок действия соглашения закончится, и тогда они смогут открыто вступить с нами в контакт.

— Глэйр тоже говорила об этом.

— Но когда же истечет этот срок?

— Может быть, через пятьдесят лет. А может — через тысячу. Не знаю.

— Будем надеяться, что скоро.

— Почему, Кэтрин?

— Чтобы Ворнин вернулся. — Она опустила голову. — И ваша Глэйр. И чтобы мы встретились с ними…

— Это опасное заблуждение, Кэтрин. Даже если соглашение отменят на следующей неделе, вы никогда больше не увидите Ворнина. А я — Глэйр. Разрыв был окончательным. Любовная связь между существами разных планет не может иметь будущего. Они мудры и сделают все, чтобы мы никогда больше не встретились. Когда любовь обрывают таким образом, сердце истекает кровью, но они намерены дать этой ране зажить и больше не открываться.

— То есть, вы считаете, что надеяться глупо?

— Послушайте! — воскликнул он. — Сохранить любовь достаточно трудно даже для двух человеческих существ. А если другой не является человеком?

— Не думаю, что это так трудно — полюбить, — покачала головой Кэтрин.

— Или сохранить любовь. Даже если этот другой — дирнанец… — Она запнулась. — Ладно. Я, кажется, говорю глупости. Их больше нет. Остались мы с вами, люди, которым было дано пережить нечто необычное и замечательное, и которые обречены всю жизнь хранить в душах осколки разбитого счастья…

Фолкнеру послышался в ее словах намек. Нет, не так скоро. Когда-нибудь, возможно, они с Кэтрин склеят эти осколки. Но сначала нужно постараться понять не только ее — понять себя самого, нового себя, возрожденного из пепла дирнанкой по имени Глэйр. Еще раз открыть душу другому человеку… Рано. Еще рано.

— Стемнело, — сказала Кэтрин, поднимаясь. — Мне пора домой. Джил будет капризничать.

— Я отвезу вас.

Выйдя на улицу, они оба непроизвольно взглянули на небо. На звезды. Потом взгляды их встретились, он улыбнулся, она ответила ему улыбкой, и оба рассмеялись.

— С нашей стороны будет не очень хорошо, если мы их забудем, правда?

— спросила Кэтрин.

— Конечно. Но мне кажется, что мы просто не сможем этого сделать. На несколько недель нашей жизни к нам снизошли звезды. Такое не забывается. Но они вернулись на свои орбиты, а мы остались…

Он открыл перед ней дверцу автомобиля.

— Спасибо за этот чудесный день, — улыбнулась Кэтрин.

— Вам спасибо. Думаю, такое неплохо было бы повторить.

— И как можно скорее.

— Очень скоро, — твердо пообещал Фолкнер.

Ему хотелось сказать больше, гораздо больше. Все это будет сказано. В свое время. Он не принадлежал к числу тех, кто открывает душу незнакомым людям. Он чувствовал, что очень скоро они перестанут быть чужими друг другу. Слишком многое связывало их: только им двоим была знакома гладкая, прохладная кожа, искусственная кожа пришельцев, едва не ставших жертвами галактической политики. И они почти одновременно пережили ни с чем не сравнимую боль внезапного расставания без возврата… Пережитое влекло их друг к другу, противопоставив остальным четырем миллиардам живущих на этой планете.

Он улыбался, выжимая сцепление. Она тоже улыбалась. Над ветровым стеклом простирался небесный свод, поглотивший Ворнина и Глэйр.

Мысленно они пожелали им благополучного возвращения домой.

22

В поселке было тихо. Празднества Общины Огня завершились. Белые разъехались по домам. Центральную площадь заливали длинные полосы лунного света.

В доме Эстанция перед работающим телевизором сидели Рамон, Лупе и бабушка. Дядя Джордж, как обычно пьяный, вышел прогуляться. Отец семейства играл в кива с друзьями. Росита, сорвав на окружающих злость, спряталась на кухне. В этот вечер она снова осталась без мужчины. Чарли знал почему, но молчал об этом.

Марти Макино уехал из поселка на следующее утро после знакомства с дирнанским лазером. Предполагалось, что в Лос-Анджелес. Чарли был уверен, что он больше никогда не вернется.

Глядя с улицы на голубоватое свечение экрана, Чарли слегка дрожал. В долину Рио-Гранде пришла зима. Днем в воздухе закружились первые снежинки. На Рождество, возможно, пойдет густой снег. Мальчика не пугал холод. Под оборванным пиджаком его согревали две вещи: письмо, написанное на квадрате блестящего пластика, и маленькая металлическая трубка, стреляющая лучом фантастической силы.

Потом он пересек площадь, никуда особенно не направляясь. Следом за ним плелась собака.

Сегодня вечером луна была особенно яркой. И все же он достаточно ясно различал звезды. Пояс Ориона. Звезда Миртина! На душе Чарли стало тепло только от того, что он видит эту звезду.

«На следующий год я пойду в среднюю школу. Понравится им это или нет, но пойду. В крайнем случае убегу, а когда меня поймает полиция, скажу им и газетчикам: „Смотрите, я, способный индейский мальчик, пытаюсь улучшить свою судьбу, а родители не пускают меня в среднюю школу“. Тогда вокруг меня поднимется шум, и я смогу учиться… Изучать ракеты, звезды, космос… Я всему научусь! И отправлюсь когда-нибудь туда, в ночную тьму, и навещу тебя, Миртин! Прилечу на твою планету. Ведь ты сам говорил, что мы скоро будем там. И что я стану одним из первых…»

В задумчивости Чарли даже не заметил, как вышел к подстанции. На самом деле он не собирался идти к пещере Миртина. Она пуста. На первых порах его неудержимо влекло туда, но сейчас, в такую холодную ночь, не было необходимости совершать такое паломничество. Бог, спустившийся с небес, вселил в душу одиннадцатилетнего ребенка веру в другую, лучшую жизнь, и вознесся, а вера росла и крепла.

— Эй, вы, дирнанцы! — закричал Чарли, запрокинув голову. — Как вы там, наверху? Вы видите меня? Это я, Чарли Эстанция! Тот, который таскал лепешки для Миртина!

Как высоко летают эти блюдца? Может быть, как раз сейчас одно из них проносится над его головой? Есть ли у них приборы, способные улавливать голоса людей?

— Вы слышите меня? Я здесь один. Спуститесь, чтобы я смог вас увидеть!

Тщетно. Ну да ничего другого Чарли и не ожидал. Он просто знал, что они есть. Там, высоко. Наблюдают.

Но, может быть, их заинтересует луч лазера?

Он достал из-за пазухи теплую металлическую трубочку и срезал ветку растущего неподалеку дерева. Какая чудесная вещь этот рассекатель! Настанет день, и Чарли Эстанция узнает, как и почему он работает.

— Послушайте, — снова обратился он к звездам. — Мне не нужно многого. Только передайте Миртину, что я желаю ему быстро поправиться. Передайте огромное спасибо за наши беседы, за то, что он столькому меня научил. Вот и все. Поблагодарите его за меня!

И снова ничего не случилось. Печально улыбнувшись, мальчик побрел назад, в поселок. Остановился, поднял камень и швырнул его в овраг.

Внезапно собака громко залаяла. По пустыне пронесся порыв ветра. Чарли поднял голову и увидел яркую звездочку, которая вспыхнула посреди неба и покатилась вниз, пока не исчезла где-то у горизонта. Сердце его учащенно забилось. Он прекрасно понимал, что это только падающая звезда, кусок космического металла, сгоревший в верхних слоях атмосферы. Но воспринял ее как знамение. Соплеменники Миртина отвечали ему, благодарили за спасенную жизнь товарища. Они, конечно же, увидели и услышали индейского мальчика, зовущего их из холодной пустыни.

Чарли помахал рукой вслед звезде.

— Спасибо вам, дирнанцы!

И побежал вприпрыжку к деревне.

Content

Силверберг Роберт Время перемен (сборник)

Роберт Силверберг ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН (сборник)

ВРЕМЯ ПЕРЕМЕН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

ПРЫГУНЫ ВО ВРЕМЕНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

СТАРХЕВЕН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

НАБЛЮДАТЕЛИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22