Евгений Буянов

Руинный марш

Отлет

Город, черный от наступавшей ночи и катастрофы, пришел к нам вечером 11-го декабря 1988 года. Слишком поздно…

Удар спитакского землетрясения обрушился на него 7-го декабря в 10.40 (насколько я помню, но не ручаюсь за точность в пределах часа). Из известных мне ленинградских спасотрядов, состоявших из туристов и альпинистов, в Ленинакане наш был первым. Имелись и другие отряды из Ленинграда, но некоторые попали в Спитак, в Кировакан… Большинство из них прибыли примерно в то же время (со сдвигом на сутки в обе стороны; отряд под руководством Владимира Шопина прибыл 12-го, чуть позже нас). Все тоже слишком поздно, – при задержке в несколько суток трудно было спасти тех, кого можно было спасти… Фактор времени при проведении спасработ имеет решающее значение. Количество спасенных во времени убывает «по экспоненте»: в первый день – сотни людей, во второй – десятки, а на третий количество спасенных уже измеряется единицами. И это несмотря на наращивание усилий спасателей. Ведь никакими усилиями умершего уже не вернешь к жизни.

Да, не было тогда хорошей мобилизационной готовности, когда бросаются в бой за спасение людей сразу, без проблем с транспортом и без предварительной подготовки, проведенной заблаговременно.

Спасработы – это бой, во многих аспектах вполне военное дело, требующее полной мобилизации сил и средств, отточенной техники и тактики. Конечно, здесь имеется своя специфика действий, которую надо хорошо понимать. Существующих ныне средств, организационных структур, материального и организационного обеспечения министерства по чрезвычайным ситуациям (МЧС) тогда еще не существовало. Само МЧС не было организовано. Оно появилось тремя годами позже на базе подразделений гражданской обороны, туристских и альпинистских контрольно-спасательных служб (КСС), а также пожарных частей, выполняющих преимущественно свои задачи по борьбе с огненной стихией.

Волна землетрясения вызвала ответную волну спасателей в разрушенные города. Кого бросили? В дело пошли немногочисленные подразделения гражданской обороны (по штатам мирного времени). Здесь тоже не обошлось без жертв: в пути мы узнали о гибели транспортного самолета с одним из таких подразделений. Бросили войсковые части, – свободные от охраны объектов подразделения внутренних войск и наспех мобилизованных «партизан», – военных резервистов, призванных ранее на сборы в плановом порядке. И, наконец, бросили таких, как мы, добровольцев-волонтеров из числа туристов и альпинистов.

Непосвященный человек может удивиться: а при чем тут туристы и альпинисты? Речь ведь о спасработах, а не о походах.

Но спасработы, – это во многом и поход, поход в малоизвестную среду стихийного бедствия. К этому специфичному походу приспособлены только люди, обученные жить автономно в полевых условиях, имеющие для этого определенные навыки и снаряжение. Достаточно неприхотливые, надежные, физически крепкие и выносливые. Другие же, попав в разрушенный город, не смогли бы эффективно вести спасработы. Они вынуждены бы были обустраивать свой быт, добывать пищу, обучаться жизни в походных условиях в то время, когда надо рыться в завалах. Мы – туристы и альпинисты, были ко всему этому готовы, по крайней мере, физически. Технически мы были обучены приемам спасательных работ в горах для оказания первой помощи, вытаскивания и транспортировки травмированных участников. Психологически, как оказалось, к «спасам», как нередко называются спасработы на походном жаргоне, были готовы не все, но об этом позже.

Отряд наш из 57 человек был «солянкой» достаточно сборной. Около десятка альпинистов-разрядников. Небольшая группа туристов-спелеологов (человек 5–6), – они, как мне казалось, были людьми, наиболее приспособленными для передвижения во внутренних полостях. Правда, оказалось, что сами полости эти встречаются достаточно редко. Значительную часть, более 20 человек, составляли горные туристы, прежде всего, политехники. Остальные – тоже туристы, лыжники и водники.

О сборе группы я случайно узнал от знакомого туриста, и на собрании договорился о своем участии в составе отряда. Собрание было проведено на частной квартире по улице Каляева (ныне Захарьевская, а Санкт-Петербург тогда еще был Ленинградом).

Побуждения? Они, как оказалось, у всех были немного разные. Я напишу о своих. Хотя один, небольшой опыт «спасов» в горах у меня был (в 1987 году), очень хотелось получить его в более крупном деле, внутри настоящей катастрофы – аварии с гибелью и спасением людей в зоне стихийного бедствия.

Спасение человека… Какая цель может быть выше? (А ее антипод – убийство! Что может быть ниже?..)

Было внутреннее убеждение, что физически и психологически для этого есть некоторая подготовка (на уровне мастера спорта по горному туризму, – спортивного разряда-то «старшего», но спортивного звания-то, заметим, самого младшего, с малой толикой «сволочизма»). Есть, пусть небольшой, жизненный опыт в свои 38 (в этом смысле, показания тоже весьма «бледненькие» ввиду отсутствия тогда опыта взрослой семейной жизни). Одним из побуждений явилось и чувство сопереживания армянскому народу: в начале века он очень сильно пострадал от геноцида турок, а тут новая тяжелая напасть в виде землетрясения…

Наверно, всеми нами в разной мере владело и любопытство, – некий «туристско-экскурсионный» интерес: посмотреть на месте, что же случилось. Этот «интерес» через 3 дня еще «выйдет боком»…

Насчет отлучки с работы удалось мельком договориться только с непосредственным начальником, – он понял и отпустил. Но в том, что не будет никаких эксцессов за «самоВОЛКА», уверенности не было, и внутренне это чувство поначалу волком грызло душу. Позже никаких претензий ко мне на работе не предъявили, и даже не понадобилась официальная бумага, выданная в Ленгорисполкоме. А чем я занимался в Ленинакане, я рассказал на работе всем желающим.

Летели в неизвестность, в ночь. ТУ-154В был загружен медикаментами, нашими рюкзаками и коробками с провизией, которую нам выдали на складе по заявке. Более половины мест пустовало. Промежуточную посадку произвели в Минводах, – в этом таком родном аэропорте я впервые оказался зимой, в мокрый снег и слякоть. Нахлынули воспоминания о прошлых походах, многие из которых начинались или заканчивались здесь… Позже этот аэропорт подарит и другие воспоминания, не менее острые.

Здесь руководители отряда допустили первую грубую ошибку, которая им не прибавила авторитета. Они поддались на уговоры, «сжалились» и взяли на борт незнакомого человека. Проявили, конечно, вопиющее головотяпство, граничащее с преступлением. Стюардесса им доверилась, и при входе не проверила всех лично и по счету. Но в воздухе при пересчете «по головам» наличие лишнего обнаружилось. Стюардессе от этого стало плохо: за такую провинность реально могли снять с работы. Конечно, на самолет, на поезд, на корабль категорически нельзя брать незнакомых и какие-либо посылки, «передачи». Здесь надо уметь проявить беспощадную жесткость и отвадить «зайцев» и любителей «дармовщинки» («халявщиков») решительно, невзирая ни на какие посулы и стоны.

Еще мне показалось странным в действиях руководства отсутствие хотя бы минимального вводного инструктажа по проведению спасработ, по технике безопасности, общему взаимодействию отряда, организации быта и соблюдению дисциплины. Нам надо было даже просто познакомиться друг с другом (в основной массе мы не были знакомы), и для начала разделиться на туристские группы по опыту походной организации. Так легче бы было взаимодействовать и налаживать быт. Инструктаж и действия по организации можно было провести в самолете, это не заняло бы много времени. Примерное содержание повестки общего собрания я продумал, но после некоторых размышлений решил не «высовываться», положившись на действия руководителей. Сейчас я понимаю, что здесь поступил неправильно: по этим вопросам следовало сначала предварительно переговорить с руководством, а дальнейшая «общая линия» была бы определена. Если бы я выступил сразу перед всеми, меня могли понять неправильно (по возрасту и походному опыту я был в отряде одним из самых «старших», но никаких официальных полномочий на руководство не имел, и не стремился их получить).

В аэропорте пробыли недолго. Здесь спокойно взлетали и садились самолеты. Запомнились взлет огромного «Антея» (АН-22) и ряд самолетов на стоянке, среди которых – «Руслан» на разгрузке, несколько иностранных машин.

В двух городских желтых «Икарусах» поехали в Ленинакан через Ереван, а затем по дороге, огибающей гору Арагац. Попутчиками были несколько молодых армян, – с ними поговорили обо всем понемногу, но, прежде всего, о причинах начавшего разгораться армяно-азербайджанского конфликта. Мне показалось странным их твердое «убеждение», что «такой нации, – азербайджанцы, – вообще не существует». И одна из причин конфликта, думается, крылась в подобной постановке вопроса обеими конфликтующими сторонами, – в их национальной нетерпимости. Конечно, народ, утверждающий свою государственность и национальную принадлежность, не должен в том же отказывать другому народу. Думается, такая национальная нетерпимость делает малые народы очень уязвимыми с точки зрения проявлений национализма и манипуляций на этой основе. Хочется верить, что подобные настроения – временное явление, которое вскоре будет преодолено. Национальная вражда – такого рода стихия, которая несет много бед и много крови… Малые народы от нее очень страдают. И при ее наличии, я думаю, никогда «большими» народами (центрами суперэтносов) не становятся…

В отряд попросился и присоединился на время работ студент-лингвист из Прибалтики (насколько я помню, литовец из Каунаса). Он овладел четырьмя языками и хотел попрактиковаться на «спасах» в качестве переводчика. В последующем он показал себя очень хорошо, реально помог в налаживании связи с иностранными спасателями, не уходил от тяжелой работы. И мне по-товарищески оказал помощь в трудный момент физической травмы. Он оказался в отряде одним из наиболее ценных, подготовленных специалистов. Очень ценным для работы человеком оказался политехник Слава Кузнецов, – он умел работать на разных строительных машинах, легко манипулировал и краном, и экскаватором. Надо бы любому спасотряду иметь крановщика-экскаваторщика на каждую группу из 8-10 человек. Очень ценным человеком был наш врач, следивший за состоянием здоровья спасателей, оказывавший помощь людям в городе. Без этих парней наша работа была бы заметно менее эффективна…

Город во тьме

Темные дома и руины домов были освещены местами только фарами, прожекторами работающих машин и кострами на тротуарах, у которых грелись люди. Автобусы медленно пробирались по центральным магистралям среди опустевших домов с черными глазницами окон. Движение по проезжим улицам было медленным, но весьма напряженным, несмотря на позднее время. Дома имели различные повреждения в зависимости от качества постройки и направления удара волны землетрясения. Часть домов не имела заметных дефектов, у некоторых наблюдались трещины в стенах, – эти повреждения не являлись катастрофическими, в них, видимо, погибших не было (под «катастрофой» здесь и ниже я понимаю аварию или стихийное бедствие с гибелью людей).

Некоторые дома обвалились частично, – в средней части или на угловых выступах. В таких домах, конечно, имелись погибшие, но масштабы катастрофы от этих разрушений были бы не так велики, если бы не было полностью разрушенных домов. От этих остались лишь огромные груды мусора с вкраплениями человеческих тел. Эти дома взяли очень много жизней, – выжить под их руинами человек мог только благодаря чудесному, редкому стечению обстоятельств. Спасти людей, еще оставшихся в живых, здесь было особенно тяжело. Для этого требовалось раскопать огромные завалы. Это нам еще предстояло…

Картина разрушенного города впечатляла. Над грудами развалин в свете прожекторов склонились стрелы автокранов. В завалах трудились люди в рабочей одежде, – они разгребали мусор, закрепляли за тяги кранов (стропалили) тяжелые обломки конструкций. Краны поднимали, иногда вырывали эти обломки, и относили их в стороны, складывая на свободные места рядом с завалом или прямо на самосвалы. Шла постепенная, тяжелая разборка развалин для извлечения из них живых и погибших.

Штабеля гробов, – черных и красных, – были сложены на крупных перекрестках, площадях, и у некоторых домов. В окне автобуса промелькнул небольшой отряд спасателей, явно иностранцев, в комбинезонах со светоотражательными нашивками. Чувствовался какой-то специфичный сладковато-кислый запах, перемешанный с гарью костров и немного отдающий гнилью, – то ли от куч отбросов на улицах и неубранных помоек, то ли, думалось, от гниющих под руинами трупов… Танки на перекрестках улиц с нарядами автоматчиков, – импровизированные блокпосты…

Местами в руины вгрызались ножи бульдозеров и ковши экскаваторов, но делалось это на свежих раскопах достаточно осторожно, иначе можно было убить или покалечить еще живых людей, лежащих в завалах. Внутреннее чувство подсказывало, что в этих кучах мусора мало кому удалось уцелеть… Но все равно надо искать, не жалея сил.

В уцелевших домах не было света не столько потому, что не было электричества, сколько потому, что люди их покинули, страшась обрушения и предпочитая ночевать на улицах у костров, в гаражах, одноэтажных домах, палатках и загородных дачах… После землетрясения люди стали бояться своих домов: для многих дома превратились в могилы. Потому в окнах не светили ни свечи, ни фонари. Часть людей погибла, часть находилась в больницах, часть просто покинула город, уехав к знакомым и родственникам. Кто-то в панике, кто по здравому расчету, используя помощь родных и друзей, живущих неподалеку (прежде всего, в Ереване). За все время я видел всего несколько детей подросткового возраста среди родителей, раскапывавших свои квартиры. Малых детей не было. Их, видимо, всех вывезли в первую очередь, как самое дорогое. Прежде всего, для исключения психологических травм от вида погибших. Но все эти черты разрушенного города были осмыслены и поняты не сразу…

Тревога

Вначале путь лежал к штабу спасателей, который расположился на центральной площади (площади Ленина) в невысоком здании. На соседней улице простояли около часа в ожидании вестей от руководства. Волновали, прежде всего, три вопроса: что делать, куда направить усилия и где разместиться на ночь, которая уже наступила. В дороге все устали, полноценно выспаться в самолете не удалось.

Насчет того, куда направить усилия в штабе не сказали ничего определенного. В результате опроса местных жителей удалось найти подходящее место для остановки на ночлег. Они рекомендовали использовать свободный спортивный зал одной из школ, – небольшой по размерам, он находился в целом одноэтажном здании. На месте предпочли разместиться в сквере школы, в своих походных палатках. На примусах сготовили ужин (бензином запаслись в дороге).

Перед сном не унималось ощущение жгучей тревоги. Было ясно, что где-то рядом, под завалами, лежат живые люди, нуждающиеся в немедленной помощи. И, может быть, один час промедления для кого-то из них будет роковым приговором. Но где, что и как делать?.. Давила неизвестность.

Погибшие

В первый день работали на развалинах «нового» радиозавода. Его только построили, и приемная комиссия из 30-ти человек (как нам сказали) приехала его проверять. Прием закончилась печально, как объяснили, для всех… Но где они находились в момент удара, было неизвестно. А может, вообще они не погибли? Хотелось бы верить… Мы вскрыли часть завала, но никого не нашли, и на следующий день перешли на другие объекты.

Руины радиозавода

Разборка завалов производилась вручную, – часть мусора сгребали лопатами, более крупные обломки вытаскивали и отбрасывали на улицу (или во двор). Иногда пускали в действие лом, кувалду. Крупные, неподъемные обломки поднимали краном и тоже складывали в сторону. Лопата в такой мешанине обломков работала очень плохо, поэтому много работали просто руками в рабочих рукавицах.

В конце дня было решено переместить наш лагерь в пригородный район, – в Ахурян. Здесь, на границе города, разместились в двух больших армейских палатках. Некоторые, правда, предпочли свои походные палатки. Конечно, внутри палатки ничем не отапливались. В отдельные ночи было холодно, хотя для утепления я имел походный коврик из пенополиэтилена, пуховой альпинистский спальник со вкладышем из шерстяного ватина, пуховку и шерстяной костюм.

Выгрузка на окраине Ахуряна

Быт мы быстро наладили. Готовили на примусах. Умывались на «источнике», – неподалеку из земли била струя с теплой водой. Эту же воду брали для готовки, но пили и использовали для чистки зубов только в кипяченом виде.

Конечно, вопросы личной и общественной гигиены в зоне стихийного бедствия играют немаловажную роль. Небрежность здесь может стоить дорого: возможны заболевания с тяжелым исходом.

Обед еще два-три дня брали с собой сухим пайком, но потом нашли в городе возможности перекусить в бесплатных столовых, уже появившихся в отдельных местах. Еще позже нас стали подкармливать прямо «с колес» автолавок (фургонов). Подвозили чай и кофе, бульон, хлеб, сосиски… Вот за эти меры организаторам надо сказать: «Спасибо», – они, безусловно, экономили и время и силы спасателей.

Вечером провели разведку, осмотрев разрушенные здания. Здесь, в пригороде, тоже наблюдались разные повреждения домов: у части обрушились торцы и углы, один ряд домов рухнул почти полностью. После осмотра зашли в исполком пригорода: хотелось получить информацию о том, куда направить усилия в первую очередь. Здесь, как и в штабе города, ничего определенного не сообщили, информацию надо было добывать самим… От высокого военного чина (в звании генерал-лейтенанта) узнали, что рядом с нами разворачивается батальон «партизан», – мобилизованных на сборы резервистов. Он указал на то, что усилия властей будут направлены на улучшение санитарной обстановки в городе: снабжению водой, частичному восстановлению канализации, вывозу мусора и нечистот. К городу движутся отряды строителей из других городов Союза с тяжелой техникой, но развернутся они не сразу…

Утром зашли на комбинат железобетонных изделий, где нам свободно на выбор выдали спецодежду и обувь: рабочие робы, ботинки, резиновые перчатки для переноски погибших, респираторы. Все это очень помогло. В частности, работать значительную часть времени приходилось в респираторах, – по развалинам бродили облака пыли. Поначалу было очень неприятно, – дышать тяжелее, пот течет по лицу. Но потом привыкли, и о респираторе вспоминали по окончании работы, когда его надо снять.

Начали раскоп жилых домов на окраине Ахуряна. Первую погибшую, – семнадцатилетнюю девушку, – откопали в руинах жилого дома по просьбе ее отца, указавшего примерное место гибели. Сначала появилась кисть руки, потом осторожно освободили полностью из кучи песка и мелких обломков, в которую ее буквально запрессовало. Жаль было и ее, и отца, убитого горем. По словам ребят, эта дочь была третьей (и последней), которую он откопал в руинах…

Следующей достали девочку-младенца в возрасте 8–9 месяцев. Для этого взобрались по фасаду разрушенного дома, сбросили вниз целый цветной телевизор и несколько деревянных брусьев, обнаружили раздавленную детскую кроватку. Удалось подлезть и достать младенца, завернутого в одеяло. Малышка была, как деревянная куколка со стеклянными глазами, маленькая, красивая, мертвая. В ее глазах застыла детская чистота непонимания. В них не было ни муки, ни вопроса. Как сказали местные, мать девочки находилась в больнице в тяжелом состоянии, и никто не помог ребенку, плачущему в развалинах. Эту девочку мы могли бы спасти, если бы приехали на 3–4 дня раньше. Стало ясно, что после землетрясения по городу прошла волна паники и ужаса… Часть жителей бросилась спасать близких, часть была придавлена, часть ударилась в бега… И никому не было дела до грудного ребенка, рыдающего в завале…

Некоторое время продолжали раскоп того же дома. Но вскоре убедились в бесперспективности работы: местные здесь вытаскивали вещи, дорогие флаконы с туалетной водой и духами. А в доме напротив спасатели вынимали погибших. Зрелище было тяжелым: жертвы имели черепные травмы с сильными деформациями… Лилась кровь.

Подошел пожилой армянин и попросил помочь извлечь из руин свою старушку-мать в доме неподалеку. Договорились с крановщиком, и часа через полтора работы смогли добраться до погибшей. Она лежала в полости между плит. Внешне травма на голове почти не просматривалась, – видна была только небольшая струйка крови в седых волосах. Поднесли гроб и уложили…

В тот же день часть отряда исследовала разрушенные здания комбината железобетонных изделий и детского сада. Расставленная здесь маркировка озадачила разведчиков: было непонятно, что эти красные метки обозначали. То ли места подозрительные на предмет нахождения людей, то ли наоборот, – места, где людей нет и искать не надо. А может, что-то еще. Конечно, маркировка на исследованных объектах должна выставляться. Она должна быть четкой и понятной по смыслу, чтобы спасатели не повторяли проведенные исследования, не теряли время и силы, не отвлекали внимание на объекты, уже исследованные другими отрядами. Силы и время при спасработах в большом дефиците…

Поскольку на следующий день в Ахуряне мы не видели перспективных для поиска объектов, решили переместить фронт работ в центр Ленинакана, а в лагерь возвращаться только на ночь.

Третий день начали в центре Ленинакана раскопом разрушенного дома прямо напротив развалин храма. Подозревали, что под завалом есть люди. Вскрыли его с одного края до подвального помещения, но никого не нашли. Наш переводчик привлек в помощь группу спасателей-австрийцев, имевших специальные приборы для прослушивания завалов. Они регистрировали живых по стуку сердца. Для прослушивания пришлось перекрыть движение по прилегающей улице и отойти от завала всем, кто не работал с приборами: помешать могли даже легкие шаги по мостовой. Остановили даже бронетранспортер, в котором (по словам офицера внутренних войск) везли в банк 20 млн. рублей, – огромные по тем временам деньги. Это запомнилось, как забавный эпизод.

Наши спасатели на площади Ленина (в центре – развалины храма)

Прослушивание не дало результата: в завале, похоже, никого не было. По крайней мере, не было живых. Офицер-австриец внимательно осмотрел здание и объяснил, что состояние стен внушает серьезные опасения. Они могут обрушиться в любой момент. Поэтому работы на завале он рекомендовал прекратить. Наш переводчик уверенно переводил его фразы. Мы вняли предупреждению, решив работы здесь закончить.

Собрали инструменты, прошли за храм, на площадь Ленина. Раздумывали: то ли ехать в лагерь, то ли еще что-то исследовать. Половина пятого, день уже клонился к вечеру. Подошла группа местных горожан. Попросили оказать помощь в извлечении погибших, – совсем рядом, в доме на Карла-Маркса (кажется, 19, поскольку соседний сохранившийся дом имел номер 21) они обнаружили место, где из завала торчала нога человека, – внизу, на уровне двух метров от тротуара. Для извлечения надо было снять сверху обломки трех верхних этажей здания. Остатки дома представляли собой «слоеный пирог» из балок, обломков стен, перекрытий, поломанной мебели и домашней утвари…

На площади удалось моментально «мобилизовать» мощный автокран, – его подкатили задом по узкой улочке. Работать пришлось на полном выносе выдвинутой стрелы маятниковыми усилиями назад и вбок. Скоро стемнело, разборка шла под светом прожектора стрелы крана. Снимали плиты, вырывали балки, отбрасывали в сторону мусор. Через несколько часов работы завал удалось вскрыть и добраться до погибших. Их оказалось трое: два мужчины и одна женщина, все в возрасте 50–60 лет. Лежали в ряд, в одну сторону, женщина в центре, в красном домашнем халате. Запомнились глаза этой армянки, – они были, как живые. Когда ее повернули лицом вверх, на нем лежало тенью выражение предсмертного ужаса, охватившего эту женщину. Второй, – высокий стройный мужчина в рабочей одежде. Третий был одет по-домашнему. Видимо, «работяга» зашел к приятелям или родственникам, и их накрыло вместе…

Погибших уложили в гробы и медленно, спотыкаясь, через хлам завала в темноте поднесли к санитарным машинам, исполнявшим роль катафалков. После этого с чувством выполненного долга можно было ехать домой, в лагерь. Руки вымыли водкой и чуть-чуть глотнули для снятия напряжения. За день в руинах, случалось, отыскивалось немало целых бутылок со спиртным. Часть отдавали местным, а часть «оприходовали», как трофеи. Конечно, туристы и альпинисты – народ спортивный, и пристрастием к спиртному не отличался. Потребление спиртного небезопасно на спасработах: может притупиться реакция, снижается работоспособность, увеличивается опасность получения травмы. Инструкция по проведению спасработ должна учитывать и возможные побочные проявления разного рода «находок» и порядок и места сдачи находок, представляющих реальную ценность: денег, документов, ценных вещей. Мне ничего ценное не попалось. Если бы попалось, – сдал бы в штаб спасработ, или офицерам внутренних войск. В случае обнаружения значительных сумм денег, спасатели нередко отдавали их местным «погорельцам», – о таких случаях рассказывали.

Рухнувший дом на Карла Маркса (со стороны ул. Акопяна)

Разведка

Одной из главных проблем, с которыми мы столкнулись при налаживании спасработ, была разведка. Разведка – первый и, на мой взгляд, самый сложный этап организации работ. Здесь у нас наблюдалась наибольшая «слабина» в части отсутствия необходимой техники и организации, отсутствия понимания и опыта.

У нас не было специальных приборов для поиска людей в завалах: тепловизоров, инфразвуковых локаторов (для нахождения людей по стуку сердца), газоанализаторов. Но в ходе работы нам удалось привлечь иностранные бригады, оснащенные такими приборами. Таким образом, в чем-то проблема свелась к тому, чтобы найти нужных специалистов и привлечь их себе в помощь, преодолев языковый барьер. Беда в том, что нам это удалось не сразу, и в том, что приборов было немного.

У иностранцев были и специально обученные розыскные собаки, отыскивающие людей по запаху. Я позже интересовался в городском клубе служебного собаководства, почему в нашем городе (мегаполисе с 5-миллионным населением) нет кинологов с такими собаками. Председатель клуба (с очень колоритной фамилией Каганович) мне ответил, что главной причиной является отсутствие специального полигона для обучения собак. Ясно, что просто никто этим профессионально у нас не занимался.

У иностранцев были средства связи: карманные радиостанции, что позволяло им очень оперативно связываться и решать текущие вопросы.

Но дело не только в оснащении. Мы не сразу смогли правильно организовать разведку. В начале спасработ разведку должны вести все, и все должны быть обучены этому делу! Все участники отряда, кроме дежурных по лагерю. Никто не должен сидеть на месте, ждать приказа и скучать, думая: а что же такое надо делать? Надо было определить направления поиска, маршруты групп, порядок связи между ними, места и время сбора для обмена информацией. Руководители всех групп должны были знать примерное место нахождения других групп. Следовало определить общую тактику поиска: например, движение по параллельным улицам, или движение по лучам расходящихся улиц. Следовало конкретизировать действия по поиску: осмотр объектов, опрос местных жителей и спасателей. Надо было продумать, по каким вопросам следовало производить опрос, и по каким показателям оценивать объект (прежде всего, конечно, по перспективе обнаружить и спасти людей). Конечно, надо было назначить человека для связи со штабом спасработ, чтобы там постоянно получать информацию об общей обстановке в городе, исследованных объектах и наименее исследованных зонах поиска. Здесь надо было активно выявлять людей, владеющих такой информацией. Эпизодическое посещение штаба не позволяло получить необходимый объем данных просто потому, что не сразу удавалось связаться с нужными людьми. Вообще для более эффективной работы следовало активнее обмениваться информацией и с окружающими, и друг с другом. Надо системно и заинтересованно «покружить» по разрушенному городу, чтобы почувствовать, «вжиться» в него, по-своему слиться с ним, чтобы начать его понимать. И это должны делать не только «назначенные» разведчики, а все участники спасработ. Это не должно быть экскурсионной «прогулкой», эти действия должны включать и разведку, и активные работы по раскопам. Четкой грани между этими действиями нет: разведка должна логично заканчиваться действиями по вскрытию завала, если есть серьезные подозрения, что в завале находятся люди. Пусть погибшие, – среди них могут оказаться живые…

Думаю, что и после того, как все бригады распределены для работы на объектах, начальник разведки отряда должен продолжать свою работу с целью определения наиболее перспективных объектов поиска. Постепенно мы, пусть и не очень здорово, но наладили и разведывательные действия. Но это случилось не сразу.

Так или иначе, действия спасателей должны быть очень быстрыми и энергичными. И их надо постоянно корректировать по реальной обстановке и совершенствовать по мере набора опыта. Каждая катастрофа имеет свои особенности, которые надо учитывать при производстве спасработ. Разные катастрофы происходили и будут происходить в будущем. Поэтому методология и техника проведения спасработ должны развиваться, как элементы прикладной науки и технического искусства, как элемент нашей культуры. Работа спасателей должна найти, и найдет отражение в традиционных произведениях литературы и искусства: в романах, кинофильмах, сценических постановках, в живописи… Работа спасателя сложна, как жизнь: в ней есть все: и романтика, и тяжелая будничная рутина. Но жизнь эта не совсем обычна. Она отличается повышенным давлением экстремальных обстоятельств. Поэтому настоящим, не показным любителям «экстрима», я бы посоветовал: идите в спасатели.

«Чудеса» строительства и организации

То, что катастрофа была вполне «рукотворной», а не чисто «природной», нам не надо было объяснять уже после двух дней работы. Нам, в основной массе людям с инженерным образованием, срезы развалин, обломки деталей и материалов домов говорили о многом. Невооруженным глазом было видно, что строительство домов произведено с многочисленными нарушениями СНИПов (строительных норм и правил). Плиты из трухлявого бетона трескались от удара ломом, они рассыпались в мелкие обломки, когда их пытались поднять зацепом строп крана за тяги или прутья арматуры. Обычно железную арматуру вырывало из бетона, крошащегося подобно легкой штукатурке. Из этого «песочного» бетона на разных этапах производства было украдено более половины цемента. Ясно, что плиты и балки «штамповали» на заводах в ускоренном режиме с грубейшими нарушениями технологии производства, без необходимой пропарки и выдержки. Такого рода «предпринимательство» одних, другим обошлось ценой жизни, крови, тяжелых увечий. Система ведомственного контроля над строительством оказалась полностью несостоятельной… Мне, как инженеру-прочнисту, казалась нелепой сама идея строительства здесь домов из сборного железобетона. Сварные швы, скрепляющие такие конструкции, легко лопнули от сейсмического удара, и дома разваливались, как карточные, в груду обломков, в братские могилы для десятков и сотен людей. Печальные последствия такого строительства мы видели на развалинах многоэтажек на улице Ширакаци (78, 54), на Карла Маркса-19, на развалинах радиозавода и текстильного комбината…

Утром, часов в 7, мы «хватали» попутный грузовик и ехали в город на работу. Проблем с подвозом и вывозом обычно не возникало. Однажды, правда, мы явились поздним вечером в городской штаб спасателей и попросили автобус на полчаса, чтобы он отвез нас в Ахурян (минут 20 езды от центра города). В штабе один из функционеров ответил: «Сейчас вас сведем с заместителем министра!». Сережа Романов со смехом выразил общую мысль: «Нам не нужен замминистра, нам нужен всего лишь автобус…» В результате, нам не дали ни заместителя, ни автобуса. Автобус быстро нашелся, когда мы прошли на площадь и обратились к шоферам. Вообще, общение с простыми тружениками, – шоферами, крановщиками, экскаваторщиками и другими «людьми дела» (а не слов), всегда было проще, конструктивнее, и проводило к быстрому решению всех «проблем».

А администрация? Каждый день, проезжая в 7 утра мимо здания исполкома Ахуряна, мы видели длинную вереницу строительных и транспортных машин, – автокранов, погрузчиков, экскаваторов… Их так не хватало для работ и в городе, и здесь! Совещание же в исполкоме начиналось в 10.00, – к этому времени мы более двух часов работали в развалинах. А техника эта простаивала в ожидании приказа… Конечно, вопросы о распределении техники должны решаться не в день работ, а накануне, и утром вся техника должна уже находиться в готовности на перспективных объектах, либо «катиться» к ним вместе с отрядами спасателей. «Разрыва», несогласованности в действиях техники и спасательных отрядов быть не должно, разрыв этот приводит к простаиванию техники и неэффективной работе спасателей, к задержкам работ. Вообще все руководящие решения должны приниматься с опережением реальных работ, без простоя. В противном случае руководство работает неэффективно. Мы наблюдали и эффективные, и неэффективные действия местного руководства. Это достаточно легко увидеть. Увидеть, где работы ведутся активно, без задержек, и где люди и техника простаивают, не зная, что делать…

Половина отряда уехала…

Картины разрушения местами были очень тяжелы. Люди со слабыми нервами, случалось, их не выдерживали. Как нам сообщили позже, от сердечного приступа умер один из спасателей. Он не выдержал картины, открывшейся под бетонной плитой, похоронившей 8 человек, в основном, женщин, на текстильном комбинате. Да, у спасателей должны быть крепкие нервы и сердце…

Именно потому я нисколько не осуждаю тех, кто по душевной слабости, или каким-то иным причинам, отступил, и не смог продолжить спасательные работы. Таких у нас оказалось чуть более половины: на исходе третьего дня 30 человек из 57 уехали назад, в Ленинград. Это произошло по разным причинам. Кто-то растерялся, и не знал, что делать. Для кого-то оказалась слишком тяжелой сама перспектива оказаться в холерном бараке на неопределенный срок: опасность возникновения эпидемии в разрушенном городе была вполне реальной… Здесь мы увидели и услышали много такого, о чем и не догадывались, собираясь в дорогу.

Повлияло, на мой взгляд, то, что ожидаемая «романтика» спасработ быстро испарилась в пыли и мраке разрушенного города. Здесь постреливали, особенно по ночам: милиционеры, случалось, расстреливали мародеров, а кто-то «под шумок», возможно, сводил по-бандитски личные счеты или грабил «богатые» руины (рассчитывая, что все будет списано на стихию). Здесь было пыльно и грязно. И требовался не «беззаветный героизм» спасателей, а тяжелая и нудная работа по разборке завалов. Работа по 10–12 часов в день, до изнеможения. Работа, которая в течение нескольких дней, случалось, не приносила никаких результатов, поскольку не удавалось найти ни живых, ни мертвых.

Еще мне тогда показалось, что частью личного состава отряда еще при его формировании и отправке владел некий синдром «экскурсионного настроения»: просто было интересно увидеть, что же произошло при землетрясении. Ну, увидели, понаблюдали, можно и домой… Одной такой устремленности для настоящего дела мало. Конечно, познавательный интерес в той или иной степени был у каждого, но в виде негатива «экскурсионного настроения» он не проявился у тех, кто остался. Тогда мне эта причина показалась одной из главных, но сейчас главной кажется причина отъезда другая.

Главной причиной отъезда, на мой взгляд, являлась именно слабость руководства. Это я не в качестве обвинения привожу, а в виде вывода на основе личного наблюдения. Оно поддалось слабостям настроения, растерялось в новых условиях. В тех отрядах, где руководство было сильнее (как, например, у Шопина или Клестова), никаких отъездов до официального окончания спасработ не было. Большинство остальных, я думаю, уехало потому, что они поддались этому настроению руководителей. Пошли, как стадо за пастухами… Конечно, район стихийного бедствия – не место для познавательных прогулок, в него не стоит «соваться» ради удовлетворения любопытства. В него надо ехать на работу с чувством личной ответственности.

У тех же, кто остался, это чувство возобладало. В какой-то мере почувствовать, прочувствовать, в ком из бойцов это качество есть, руководство отряда на этапе его формирования не сумело, – трудно было разобраться в столь быстро собранном коллективе. На мой взгляд, еще труднее потому, что само руководство очень глубокой ответственностью не обладало. Это не обвинение, а всего лишь личное мнение.

Уехали практически все руководители нашего отряда вместе «со своим» народом, – все «главные», кроме нескольких неформальных лидеров, которых никто не назначал. Но эти, оставшиеся, стали как-то естественно «первыми среди равных». Себя я к их числу не отношу, – в группе я был рядовым. Лидерами показали себя люди, способные наладить работу, используя энтузиазм своих товарищей. Таким был Сережа Романов, лидер нашей группы политехников. Сам я тоже политехник, хотя в их горной секции не состоял, не руководил их походами. А потому не считал себя вправе претендовать на лидерство по не слишком-то «существенным» признакам возрастного старшинства или спортивного опыта. Для неформального руководства этого еще мало. Нужен, прежде всего, авторитет, завоеванный многолетней работой, а в этом коллективе у меня такой наработки не было. И нужен опыт спасательных работ в очаге землетрясения. Такого опыта у меня тоже еще не было. Кроме того, мне очень интересно было пронаблюдать за действиями всего отряда и своей группы, попытаться осмыслить, насколько эти действия рациональны и обоснованы. Активное же руководство отнимает очень много сил и душевной энергии. Потому для себя я решил, что мне лучше всего подойдет роль внимательного наблюдателя, активная помощь руководству и группе добытой информацией и советом. В группе у нас уважительно учитывались мнения всех, и это уважительное отношение являлось куда более существенным организующим началом, чем «руководящие команды», которых почти не было. И очень важным руководящим началом была информация, которую мы добывали и получали в очаге катастрофы. Одно указание на возможность спасения людей или извлечения погибших, мобилизовало группу лучше всяких «командирских» приказов…

Постепенно нам стало понятно, что нужно для организации работы. Нужно было найти возможно более перспективный объект для раскопок, договориться с крановщиком и «мобилизовать» мощный автокран (маломощный кран с короткой стрелой не годился) и начать активную работу. Уже в ходе работы привлечь в помощь, если надо, иностранных спасателей с приборами и инструментами. «Перспективность» объекта определялась в основном по опросам местных жителей, осмотром (визуальной оценкой). Для этого надо было внимательно осмотреть, облазить завал, исследовать щели, вылезти вверх по разрушенному фасаду, спуститься в подвал через узкий лаз…

Конечная цель работы была достигнута, если удавалось извлечь людей, – мертвых, или живых, это уж как повезет… Как-то естественно сложилось, что мы работали группами по 8-10 человек, исходя из практики походного опыта. Такая организация, по-моему, себя вполне оправдала.

Группа из культурных и образованных людей достаточно хорошо самоуправляется, – это я знал еще по практике горных походов. В такой хорошей по составу и подготовленной группе роль руководителя во многом сводится к правильной и своевременной информации о том, что и как предстоит сделать группе на очередном участке маршрута. И, конечно, контролем над исполнением, как собственной установки, так и действий группы. Конечно, нужна постоянная корректировка действий в соответствии с обстановкой, условиями похода. Нашей слабостью являлось отсутствие опыта действий в очаге землетрясения. Но мы обрели определенный опыт к концу спасработ.

Естественными лидерами в своих вопросах стали наши специалисты: врач, переводчик, крановщик. По «их» вопросам мы обращались к ним, зная, что они всегда окажут квалифицированную помощь.

Тем, кто остался, уговаривать отъезжающих остаться не хотелось. Да и просто некогда было это делать: мы «врубились» в работу. От уехавших осталась горечь в душе. Такой исход в чем-то явился поражением всего отряда. Но не тех, кто остался.

Мы избавились от «балласта».

Возможно, кто-то из спасателей, – руководителей или участников тех событий оценит действия по быстрому отъезду части отряда, как «форменное безобразие». Я, думаю, не стоит оценивать этот поступок слишком резко: в такой новой и непривычной среде, как очаг стихийного бедствия, человек находит себя не сразу. Не сразу он адаптируется к этим условиям. Так же как, например, не сразу привыкает к высоте в горах. Не во всех в должной мере развиты неприхотливость и некоторые морально-волевые качества, необходимые спасателю. Я думаю, эти качества может воспитать в себе каждый молодой человек прежде всего путем занятий спортом и активной учебой.

В еще более экстремальных условиях, на фронтах войны, многие люди тоже не могли себя найти сразу, попав в совершенно другую среду обитания. Кто-то быстро погибал (так ничего не поняв), кто-то запросто сдавался в плен, кто-то находился в глубокой депрессии, сходил с ума… Людям же с сильной волей обычно удавалось преодолеть барьер адаптации к новым условиям. Но давалось это всем по-разному, зачастую в тяжелейшей борьбе (достаточно прочесть, например, «Волоколамское шоссе» А.Бека). Конечно, разрушенный землетрясением город, – это не передовая на фронте. Но все же это совсем другая среда обитания, лишенная привычного, обыденного благополучия. Есть в ее воздухе и «дыхание смерти», которое что-то тревожит внутри, пока не привыкнешь. Эти чувства по-своему мобилизуют одних, а у других могут вызвать внутреннюю подавленность и растерянность…

Погибшие (продолжение)

Некоторое время мы проработали в крупном завале того же дома на Карла Маркса, 19, только с другой стороны, – на улице Акопяна (дом 41). Но здесь работы не приносили успеха: откапывали вещи, а людей в завале не было. Сложилось впечатление, что и здесь нас вводят в заблуждение, и используют для спасения вещей, а не людей.

Автор этих строк на улице Акопяна

На Акопяна: соседняя группа извлекла из руин погибшую женщину

При разборке завалов спасатели находили людей (в основном, конечно, погибших), часто по указке местных жителей. Но нередко местные указывали возможные места нахождения людей неверно по разным причинам. И умышленно, и неумышленно. Неумышленно это делалось в основном тогда, когда они сами точно не знали, где находились их родные в момент обрушения зданий. Последнее можно иногда установить из расспросов отдельных людей, – если их показания расходятся, скорее всего, они не знают точно, есть ли в завале погибшие и где они находятся. Сходиться же показания могут или из-за знания примерного местонахождения людей, или из-за того, что родственники договорились давать одинаковые показания, – такое тоже возможно, хотя и маловероятно. Умышленно же спасателей вводили в заблуждение тогда, когда стремились спасти ценные вещи, документы и деньги из разрушенных зданий. Мы, конечно, прежде всего, стремились спасти и достать людей (пусть, погибших), но не вещи, деньги и документы. Спасение ценностей тоже входит в прерогативы спасателей, поскольку облегчает положение пострадавшего населения. Но вещи не были главной целью.

Поэтому мы опять сменили объект, перейдя на большой завал из двух или трех точечных девятиэтажек на улице Ширакаци, 78. Они упали друг на друга, как костяшки домино. Мы начали «внедряться» в завал на свободном месте, – там, где сверху, как обломки «этажерки», торчали стены и ребра остова одного из рухнувших домов. Экскаваторы и бульдозеры вгрызались в завал с боков. Но вначале надо было снять верхнюю часть завала, его «шапку», понизив его примерно до уровня пола второго этажа. Плиты здесь пришлось стаскивать по наклонной плоскости, зацепив тросом за зуб экскаватора. Внизу экскаватор их грузил на самосвалы, вывозившие обломки за город. Бетон крупных балок дробили отбойным молотком, а толстую стальную арматуру перерезали дисковой пилой. Мы раскопали «этажерку» изнутри, и постепенно разобрали ее, разрушили с помощью строительных машин. Сразу ее обрушить было нельзя: в завале могли еще находиться живые люди, да и непросто это было сделать.

Руины девятиэтажек на Ширакаци-78

Долгое время нам не удавалось никого обнаружить. Очередного погибшего нашли, пройдя завал внутри «этажерки» до уровня первого этажа на третий день работ. Здесь нашли пожилого мужчину, придавленного обломками, которые лежали и под, и над ним. Он застыл в позе, как будто пытался пролезть в узкий лаз. Может, так оно и случилось, а может, его придавило сразу.

Обнаружение погибшего в раскопе (снимок сверху)

Живую пожилую женщину удалось извлечь из завала соседней с нами бригаде, работавшей рядом с «этажеркой». До женщины не сразу добрались, – потребовалось прокопать внутренний ход. Она лежала в окружении пяти или шести погибших. Наконец, ее извлекли и на носилках отнесли в машину скорой помощи. Потом мне ребята сказали, что ее спасти не удалось. Хотелось бы верить, что это не так…

Живую женщину извлекли из завала и несут к машине скорой помощи

Мне не забыть порыва благодарности пожилой армянки, когда я передал ей паспорт, найденный в завале ребятами из моей бригады. Для нее мы были спасителями, – людьми, реально облегчившими ее страдания. И благодарность в ее глазах осталась у меня в сердце, как главная награда за работу. Хотя я здесь, вроде, был и ни при чем: паспорт нашел не я. Его нашел один из нас, и эта благодарность была наградой всем. Пусть нам и не удалось извлечь живых, нам удалось живым помочь…

Прокопав в своем месте до уровня пола, мы сместились и начали разборку рядом, на возвышении. По словам местного парня где-то здесь должна была лежать его погибшая сестра с маленькой дочкой. Нам удалось их быстро найти под грудой хлама. Внешне у них не было никаких повреждений. Они лежали, обнявшись: ребенок искал защиты у мамы. Погибли вместе и, вероятно, сразу, без мучений, в результате удара сверху. Мы так и положили их в гроб вдвоем, не разнимая… Стихия, – людская и природная, не пощадила никого: ни маленьких детей, ни взрослых молодых, ни старых.

На завале Ширакаци-78 (в оранжевом комбинезоне – спасатель из Чехословакии)

Иностранцы

Действия иностранных спасателей отличались высоким профессионализмом, они были хорошо обучены, хорошо оснащены техникой, инструментом. У них были специальные инструменты: кусачки, пилы, лебедки, надувные подушки для поднятия плит, компактные газорезки, мини-генераторы и компрессоры с наборами электрического или гидравлического инструмента для долбежки камня и резки арматуры… Об этом и многом другом тогда мы еще и не мечтали…

Запомнился мне рассказ знакомого туриста-врача (Сергея Фарбштейна) о действиях его коллег, врачей из Израиля. У них был опыт работ по помощи людям, пострадавшим в руинах от разрушений в условиях войны и стихийных бедствий. Чтобы спасти живых людей, придавленных обломками, надо было еще до их извлечения отсекать придавленные конечности, иначе ядовитые продукты распада мертвых клеток тела сразу разливались токами крови по всему организму, и человек быстро умирал от общего отравления (интоксикации). Придавленные омертвелые конечности все равно спасти было невозможно. Для помощи таким пациентам приходилось подлезать в завале по ходу-лазу раскопа (подчас весьма сложному) и на месте проводить операцию по отсечению. Для этого на тело накладывалась специальная дезинфицирующая пленка, и конечности отсекали по ней. Успех здесь во многом тоже зависел от быстроты действий. Прежде всего, от того, насколько быстро удавалось остановить кровотечение и оказать помощь уже в больнице. Далее человека вынимали из раскопа, клали в санитарную машину, и уже в ней подсоединяли капельницу для очистки крови. По доставке в больницу делали переливание крови. Часть людей удавалось спасти путем применения таких экстренных мер. Но часть людей не выдерживала. Многое зависело от того, насколько долго человек находился в придавленном состоянии, как велика была придавленная часть тела, и с какой силой ее придавило. Травмы от сильного придавливания вызывали тяжелейшие мучения. Людей извлекали в состоянии болевого шока, нередко, в коме. От таких травм люди погибали очень быстро, потому и спасти их можно было только очень оперативными и решительными действиями.

На Ширакаци-78 рядом с нами работало звено из чехословацких спасателей в оранжевых комбинезонах. Они пользовались прекрасным инструментом, – дисковой пилой (перерезавшей и сталь, и бетон), мощными кусачками (легко разрезавшими толстую проволоку до 8 мм), топором для камня. У них был специальный автомобиль с оснасткой. Оказывали помощь и нашей, и соседним бригадам. При надобности мы их звали, или брали у них на время отдельные инструменты. Кооперация очень помогала в работе: одной бригаде эти инструменты требовались нечасто, но десяток бригад, работавших рядом, загружали их почти постоянно. Они работали в «блуждающем режиме», кочуя по огромному завалу от места к месту, перерезая арматуру и на открытых местах, и в лазах через внутренние полости завала. Вообще, конечно, группы спасателей всегда должны оказывать друг другу помощь, не мешать и оперативно решать вопросы распределения работ и обеспечения безопасности.

У иностранцев было чему поучиться, и было, что позаимствовать. Жаль, что внедряется в производство эта техника у нас не слишком-то здорово. Вот этому, – эффективному внедрению разработок в производство нам тоже надо еще поучиться. Это я как инженер говорю. Здесь мы и сейчас, спустя 14 лет, отстаем пока очень здорово. Оснащение же современные подразделения МЧС имеют куда более мощное, чем мы тогда. Жаль только, что техника эта в основном импортная.

Нам не хватало очень многого. К примеру, не было ковшей для складывания и выноса (с помощью автокрана) мелких обломков. Для этого использовали ванны из разрушенных домов, – загружали их мелким мусором, и относили краном в сторону.

Безопасность

Машины и люди работали на пределе сил. После 10–11 часов почти непрерывной работы производительность резко падала. Иногда уставали до отупения. Надо было ехать отдыхать в лагерь, иначе на следующий день можно было не восстановить силы для эффективного продолжения работы. Да и наступавшая темнота существенно затрудняла действия. Конечно, в первый-второй день после катастрофы можно и нужно было спасать и днем, и ночью. Просто, чтобы успеть спасти большинство из тех, кого можно спасти, чьи стоны и плач еще были слышны под руинами, кого легко обнаружить сразу.

Надо учитывать, что в состоянии сильной усталости снижается не только производительность, но и безопасность работы. А опасности встречались вполне реальные. Действующие на машины нагрузки нередко выходили за пределы обычных, допустимых. Если при обычном строительстве вес поднимаемых грузов естественно ограничен технологическими требованиями к строительным деталям, то при спасработах поднимать придавленные балки и плиты, вырывать их из завалов, приходилось с заведомо неизвестными усилиями. Крепления разрушенных деталей были повреждены и нередко разрушались. Случалось, тяжелые поднятые детали разваливались в воздухе. При больших усилиях автокраны раскачивались на подставках, едва не опрокидываясь. Нередко обрывались поднятые грузы: не выдерживали поврежденные петли, рвалась арматура, срывались тали и тросы. Мы слышали, что один из спасателей был убит упавшей с крана балкой. Представление о том, что сумеешь «отскочить», когда стоишь под столь ненадежным грузом, является весьма наивным. Разрушенный элемент конструкции может упасть с крана в любой момент, – и при подъеме на несколько сантиметров, и при подъеме на несколько метров. В любой момент трос или крюк могут сорваться, а тяга лопнуть. При этом отскочивший трос или крюк, летящие по воздуху, тоже представляют опасность. Под действием силы груз может пойти в сторону, особенно по наклонной плоскости, и «наехать на тех, кто стоит ниже на его пути. Из-за смещения груза может произойти обрушение близлежащих конструкций. Обрушение поврежденного здания вообще может произойти в любой момент, в частности, из-за последующих толчков землетрясения. От грузов, тросов и работающих машин надо держаться подальше. Мне кажется, примерные размеры зоны безопасности – не менее 6–7 метров от зоны (не „точки“, а возможного „пятна“, куда может упасть груз) возможного падения грузов, стрел кранов, от работающих машин. Здесь лучше немного „перебдеть“, чем „недотянуть“.

Ширакаци. Гробы готовы…

Видно, что есть и качественно построенные дома, которые устояли при землетрясении…

Получить травму можно было в результате потери равновесия и падения при ходьбе по завалу, и при переноске грузов по этой рухляди, поэтому применения каски считаю обязательным. В силу специфических тренировок туристы и альпинисты хорошо умеют «стоять на рельефе» завалов и лазить по руинам. Ходьба по завалам во многом близка ходьбе по каменным осыпям, а лазание по руинам обычно существенно легче лазания по скалам. Люди же без тренировок на горном рельефе, безусловно, более подвержены опасности травм при проведении спасработ в результате падения из-за потери равновесия.

Представляет опасность сильно деформированная стальная арматура. Деформации могут быть вызваны как разрушением здания, так и усилиями со стороны строительных машин. Из-за смещений разрушенных элементов конструкции или из-за движения строительных машин может произойти внезапный срыв, распрямление деформированной проволоки и прутьев с травмой человека.

Стальной прут может ударить, как хлыст, и даже проткнуть человека насквозь своим концом (как копье) при очень неудачном стечении обстоятельств. Это я понял «натурально» 20-го декабря. В тот момент казалось, что никакой опасности нет: бульдозер тащил своим ножом большую кучу искореженной стальной арматуры и прутьев. Я находился сзади и сбоку, метрах в пяти, на приступке разрушенного здания (по Ширакаци, 78). Внезапно стальной прут толщиной около сантиметра хлестнул по ногам с такой силой, какую человек вряд ли смог бы приложить. Плотные брезентовые брюки костюма электросварщика смягчили удар, но через них сразу проступили бурые пятнышки крови. Удар пришелся спереди по обеим ногам, примерно посередине между коленями и ботинками. Видимо, конец прута зацепила и согнула в дугу гусеница бульдозера, а вторым концом он уперся в завал. Когда один из концов сорвался с ненадежной опоры, прут упруго распрямился и ударил хлыстом. Мягкие ткани («мясо») раздробило до кости, но кости остались целы. Импульс боли пронзил тело, оставив ноющее ощущение. Тело на время стало «ватным», а ноги почти перестали гнуться. Ребята проводили меня до ближайшего лазарета, где врач обработал ранки на ногах, зашил и сделал перевязку. Подобные раны неприятны более всего тем, что через них в этой грязи можно было «схватить» какую-нибудь заразу. Конечно, профилактическую прививку от столбняка должен иметь каждый спасатель. У меня такая прививка была, потому ее делать не пришлось.

Врач медпункта, перевязывавший мне раны, с горечью заметил, что дома были выполнены без защитного силового пояса, как полагается в сейсмически опасных районах для многоэтажных построек. Здесь, на Ширакаци, эти последствия были налицо…

Представляли опасность и мародеры, – в предпоследний день у меня из рюкзака украли фотоаппарат, которым сделаны представленные снимки.

Несколько картинок разрушенного города

На общем фоне впечатлений память сохранила несколько картинок с размышлениями, которые я приведу «для полноты картины».

Гробик . Небольшой, детский, обтянутый красной тканью. Он стоял у одноэтажного дома, который, видимо, был временно покинут, поскольку в течение нескольких дней мы никого у этого дома не видели. А гробик тоже так грустно и простоял, неиспользованный. Возможно, его поставили у дома специально, чтобы в дом не залезли мародеры. Очень хочется верить, что только для этого он и использовался, и что погибшего ребенка в действительности не было…

Обстрел . Наш закрытый грузовик-фургон без окон остановился под мостом в транспортной пробке. Мы ехали вечером в лагерь на ночевку. Внезапно снаружи раздался выстрел из автомата, и по фургону сверху забарабанил град осколков. Ощущение, конечно, было не из приятных: такую «жестянку» вместе с головой автоматная пуля пробьет запросто. Позже Сережа Романов, который ехал в кабине, расскажет со смехом следующее. Под мостом сгрудились машины вследствие чьей-то, или общей «невежливости». Кто-то стремился влезть первым и организовал затор. Разъяренный офицер-танкист с автоматом бросился к нарушителю, и в сердцах выстрелил в воздух. Пуля попала в перекрытие моста и выбила град осколков, которые и ударили по нашему фургону. После этого все водители вдруг стали вежливо-предупредительными, пробка под мостом мгновенно рассосалась, и машины благополучно разъехались… Иногда надо и выстрелить в воздух, чтобы человек быстро понял приказ…

Магазин . Магазин был открыт, и в нем никого не было. Входи по битому стеклу, и бери, что надо. Это никем и никак не возбранялось. Правда, в нем остались на тележках-клетках и прилавках только крупные стеклянные банки с консервированными овощами. Кое-что мы взяли для себя на обед, но немного. Такой «коммунизм» в этом городе мы наблюдали не раз. Продукты с автомашин раздавали свободно и совершенно бесплатно. Например, соленую и мороженую рыбу бросали прямо в толпу: люди хватали крупную рыбу на лету. Гуманитарная помощь! В столовых кормили бесплатно. Такого рода материальные потери были настолько невелики по сравнению с общим горем и разрушениями, что с ними никто не считался. На них никто не обращал внимания… Это было правильно. Неправильным «это» было тогда, когда на «этом» кто-то «грел руки»…

Комната. Одна стена этой комнаты и часть потолка, прилегающая к ней, были разрушены. Через дыру в стене я и вошел внутрь, разыскивая кроватку с ребенком. Я ощутил, что здесь еще совсем недавно и благополучно жили люди. Стол, диван, шкаф… Обстановка обычной мирной квартиры. Но часть вещей у разрушенной стены смята и опрокинута. И на всем слой пыли, как свидетельство и отсутствия людей, и удара стихии. Я испытал непривычное, горькое чувство: вот был дом, жила семья… И вдруг все рухнуло куда-то в небытие… Минуту постоял, осмотрел обстановку. Детской кроватки не было. Ощутил какое-то прикосновение чужой жизни, беды незнакомых людей… Понял, что больше здесь быть не могу, и полез наружу. Не хотелось даже прикасаться к этой мебели, к этой пыли.

«Шестиколесник» . «Нам бы этот „шестиколесник“, – Сережа Романов горько усмехнулся, имея в виду мощный автокран фирмы „Като“. „Но крановщик ссылается на начальство в исполкоме, а там никто ничего не знает, и никто ничего делать не хочет…“ Конечно, сидеть полдня, и ничего не делать, с призрачной надеждой получить автокран после окончания совещания в исполкоме, мы не могли. Так мы бы за день ничего не успели.

Полтергейст . Тишина и ночная темнота лежали над пригородом. Я чуть прошелся перед сном, наслаждаясь свежим воздухом после пыли развалин. Внезапно тишину нарушил звон падающих бутылок: в одном из полуразрушенных бараков в разваленной кладке упал ящик с пустыми бутылками. Упал он, похоже, сам, поскольку никаких видимых причин я не заметил. Конечно, причина была. Это мог быть и несильный толчок землетрясения, и пробежавшая кошка или крыса. Или ток ветра, опрокинувший очень неустойчивую кладку развала… Или что-то еще, не видимое, или не увиденное. Этот, вроде совсем незначительный случай, запомнился неким внутренним размышлением: если видишь нечто непонятное, попытайся внимательно пронаблюдать, осмыслить и понять. Непонятные явления могут нести очень интересную, даже уникальную информацию. И дают тренировку для ума и фантазии. Или «самозапудрить» мозги, если в этом находишь удовольствие…

Завершение работ

Наши бригады работали и на других объектах. В частности, в еще одном большом завале от экспериментального высотного здания на Ширакаци, 54. Этот строительный «эксперимент» приводили в прессе, как весьма зловещий, – в этом доме людей погибло много. Его завал содержал немало сверхтяжелых блоков, неподъемных для строительных машин. По рассказу Димы Захаренкова и Глеба Селезнева завал планомерно расчищали для того, чтобы отдельные крупные бетонные блоки конструкции подцепить тросами и растащить в стороны танками. Но вдруг явился пьяный экскаваторщик и зубом своего экскаватора раздолбил всю конструкцию. Ее потом пришлось разбирать с помощью кранов, что замедлило ход работы. Дурак, конечно, – тоже стихия! Особенно, пьяный дурак. Здесь проявилось и такое негативное явление, как отсутствие четкого руководства, отсутствие «прораба» на завале. Он бы запретил необдуманные действия. А в случае неподчинения ретивого пьяницу следовало силой вынуть из кабины и отправить просыпаться. Вообще всех пьяных следует решительно удалять с места работ. Они создают неоправданный риск и для себя, и для других. Они нарушают ход работы, калечат технику. Ими почти невозможно управлять…

Некоторая общая информация о положении в городе до нас доходила из разговоров с соседними бригадами. Некоторые ребята посещали штаб, общались с другими отрядами из нашего города и из других городов. Они передавали наиболее значимые события, результаты спасательных работ. Спасенных в городе было очень мало. Во всем городе за день поисков находили 1–2 живых. С каждым днем их становилось все меньше и меньше, а потом спасения прекратились. Уже где-то 18–19 декабря стало ясно, что, видимо, уже никого больше спасти не удастся. Люди просто не могли выдержать столько времени в холодных руинах, без воды и пищи. Печально, но факт… Но появлялись в городе и люди, которых считали погибшими. Обычно это были те, кто в момент землетрясения находился в отъезде на непродолжительный срок, и не сообщил об этом близким и соседям.

После получения травмы я попросил на один день оставить меня дежурным по лагерю. Днем подошли два молодые мужчины – представители Ленгорисполкома и Горкома ВЛКСМ, прилетевшие из Ленинграда. Они сообщили, что все ленинградские отряды отзываются. Автобусы и авиарейсы нам будут предоставлены. Договорились о времени отъезда. По возвращении групп из города все были оповещены и стали готовиться к отъезду. Летели мы вместе с частью отряда Шопина, – в аэропорте встретил нескольких знакомых горных туристов, – Андрея Бражникова, Сергея Фарбштейна (последний позже и рассказал о действиях израильских врачей). Меня удивила грузоподъемность ТУ-154: самолет был весь забит спасателями, и у всех были тяжелые рюкзаки со снаряжением. А у отряда Шопина еще и куча инструментов, и сварочное оборудование…

В городе еще раньше разборка завалов стала постепенно переходить из фазы полу ручной в более грубую, механизированную. Чуть позже начали подрывать разрушенные дома взрывчаткой (с 24-го декабря) и более решительно разгребать завалы тяжелой строительной техникой, которая была подтянута к городу вместе с отрядами строителей. Один из таких отрядов (из Грузии) разместился рядом с нами на окраине Ахуряна, но поначалу строители подгоняли свою автоколонну с техникой и устанавливали домики-вагоны для проживания, готовя их для приема людей. Изменение же тактики раскопов было совершенно необходимо: следовало быстро очистить город от мусора и трупов, чтобы предотвратить эпидемии, улучшить санитарную обстановку. Иначе могли иметь место опасные последствия вторичных, производных проявлений катастрофы. Борьба с такими возможными проявлениями тоже должна учитываться общим планом проведения спасательных и санитарно-восстановительных работ в городе. К счастью, на дворе стоял декабрь, и температура воздуха колебалась где-то в районе нуля (ночью – в минус, днем в небольшой плюс). В таких условиях процессы разложения погибших в руинах шли достаточно медленно, а потому и опасность эпидемии в городе не возникла. И большинство погибших удалось извлечь и похоронить до начала гнилостного распада тканей. Если бы землетрясение произошло летом, опасность эпидемии могла бы стать более существенной.

К сожалению, память не сохранила имена всех товарищей по отряду, но я запомнил, как настоящих бойцов, Сергея Романова, Юрия Егорова, Алика Дорошина, Глеба Селезнева, Диму Захаренкова, Николая Орлова, Сергея Керова, Александра Роднянского, Иосифа Левианта. Эта повесть обо всех нас, спасателях 88-го, из Ленинакана, Спитака, Кировакана…

По тем же событиям я читал воспоминания Кавуненко (книга «Как будут без нас одиноки вершины», глава «Землетрясение в Армении», Москва, «Руссkiй мiръ», 2000) и Клестова (на сайте www.mountain.ru), – последний был руководителем киевского отряда спасателей из 16 человек. Он людей подбирал более тщательно, чем наши руководители. В целом у них были те же проблемы, что и у нас: недостаток техники, проблемы с мощными кранами и с местной администрацией…

Владимир Кавуненко излагает свои наблюдения. У него, в частности, изложены данные о общей организации работ со стороны альпинистской контрольно-спасательной службы (КСС). Нам об этом ничего не было известно. В частности, не был известен приказ о общем сборе (организации баз) альпинистских отрядов на городских стадионах. Отряд Шопина остановился как раз на стадионе, наши ребята их навещали. Конечно, ошибкой руководства нашего отряда было и то, что не наладили связь с руководством альпинистской КСС. По многим остальным вопросам наши наблюдения дополняют друг друга. Кавуненко тоже наблюдал «чудеса организации»: руководители спасателей не могли достать билет на самолет в Ереван, и это со всей «формализацией» задержало на 2 дня… Тем, кому эта тема интересна, я очень рекомендую прочесть и Клестова, и Кавуненко «для полноты картины». В конце статьи Кавуненко кратко касается вопросов последующей организации МЧС.

…Я отдал этому городу 12 дней своей жизни, порыв непрофессионального спасателя, ведро пота и несколько капель крови. Вынул из его руин вместе со своей бригадой 9 трупов. Немного. Что смог. Таких, как я, было много сотен, а может быть, и несколько тысяч из разных городов Союза…

Некоторые общие личные соображения по организации спасработ (глава, совсем не обязательная для чтения)

Лучшим выходом из ситуации катастрофы является профилактика стихийных бедствий. Она позволяет если не избежать катастрофических последствий, то по крайней мере, уменьшить их размеры (масштабы), – сократить число жертв и разрушений. Надо постараться защититься правильным преобразованием искусственной среды человека (техники, включая и техническую инфраструктуру), организационными мерами и хотя бы минимальной подготовкой людей для правильного их поведения в условиях катастрофы.

Вот, к примеру, последнее наводнение на Северном Кавказе. По моим наблюдениям в горных селениях пострадали в первую очередь те, кто строил дома в непосредственной близости от рек, по берегам и в поймах. Дороги разрушены тоже на участках вблизи рек. Люди не видели серьезной опасности стихии в горной речке. В условиях же продолжительных ливней, выпадающих на большой площади, эти речки превращаются в неудержимые потоки, смывающие все на своем пути. От их опасности можно уйти, возведя дома в защищенных местах и вовремя предупредив людей о необходимости ухода в безопасные зоны (о которых люди должны знать заранее). Энергию же стихии серьезными инженерными сооружениями можно заставить работать на человека. Например, отведя воду в водохранилища, избавиться от ее недостатка в засуху. Все это реализовано, но лишь частично…

В определенных природно-климатических условиях и горная река, и горное озеро, и ледник (вспомним Колку) и даже горные склоны представляют опасность из-за возможных оползней, селей, лавин, обвалов. Конечно, все здесь невозможно предусмотреть, но вот многие крупные катастрофы, как мне кажется, можно научиться предвидеть и уменьшать масштабы их жертв и разрушений. Так, в Перу есть гора Уаскаран. Каждые 25–30 лет с нее сходит гигантский обвал, – вал грязи и льда высотой более 100 метров несется вниз по ущелью. Однажды он накрыл внизу город с 20-титысячным населением, и масштабы катастрофы были во много раз большими, чем у нас при обвале Колки. Там очередную катастрофу можно предсказать достаточно определенно…

То, что люди не видят опасности там, где она может возникнуть, – это недостаток наших представлений, нашей культуры. Его надо преодолевать на всех уровнях, – от улучшения представлений людей до преобразования природы на уровне технической инфраструктуры целых районов, критичных к определенным стихийным бедствиям.

Это простые истины, увы, далеко не всеми еще понятые…

Жертв катастроф было бы значительно меньше, если бы люди действовали более разумно в своей хозяйственной деятельности. В случае же необходимости действий по спасению можно также сформулировать несколько таких «простых истин»:

Аксиома 1 . Первым залогом успеха спасательных работ является полная мобилизационная готовность спасотряда , – готовность транспорта, специальных технических средств (инструмента) и материального обеспечения (продуктов, горючего, медикаментов), а также полная психологическая готовность и желание бойцов вступить в борьбу.

Аксиома 2 . Вторым залогом успеха является быстрота действий . Все организационные решения по привлечению сил и средств (прежде всего, по привлечению техники) должны по возможности опережать действия спасателей. Доставка спасателей к месту катастрофы должна производиться самыми быстрыми средствами транспорта (вплоть до десантирования на вертолетах и сброса с самолетов на парашютах).

Аксиома 3 . Третьим залогом успеха являются умелые действия по организации и проведении разведки всеми наличными силами и средствами.

Аксиома 4 . Четвертым залогом успеха является концентрация сил на перспективных направлениях поиска , обнаруженных в результате разведки.

Аксиома 5 . Пятым залогом успеха является оперативное, подготовленное подключение транспорта и медицины для спасения извлеченных из завалов людей.

Еще по опыту спасработ я сделал тяжелые и очень неутешительные выводы о последствиях даже «ограниченного» применения ядерного оружия, о возможности спасения людей. В целом (суммарно), разрушения в Ленинакане примерно соответствовали результатам взрыва бомбы мощностью в несколько килотонн. Только, конечно, они не были так сконцентрированы, как при взрыве бомбы, и не сопровождались массовыми пожарами, радиоактивным импульсом и радиоактивным заражением местности. Весь этот «букет» существенно усложнил бы условия спасработ и сделал их реально выполнимыми, а их результаты реально достижимыми, только в зонах, существенно удаленных от эпицентра взрыва… Реальных возможностей для спасения вблизи эпицентра почти не будет: если к такого рода разрушениям, как в Ленинакане, добавить хотя бы радиацию, то спасти удастся очень немногих. При этом жертв среди спасателей может быть в несколько раз больше, чем спасенных. Здесь не должно быть иллюзий: в условиях сплошных завалов быстро подтащить технику не удастся, а потому и завалы не удастся разобрать быстро. Поэтому большинство людей, спасающихся в бомбоубежищах, погибнет, если им не удастся выбраться самим. В условиях радиации спасать своих будут только родственники (если они еще останутся в живых среди тех, кто «наверху»)… А в условиях массовых пожаров (вызванных ядерными взрывами) и возможности, и время для спасения уменьшатся настолько, что… Нет, не хочется верить, что такое когда-либо случится. Только сумасшедшие маньяки могут допускать мысль о применении ядерного оружия… Оправданий таким действиям не может быть никаких.

Есть несколько мыслей по работе МЧС. Мне кажется, что вопросы профилактики стихийных бедствий должны занимать значительное место, причем для этого МЧС должно иметь и определенные властные полномочия, и контрольные функции. Строительство должно вестись с жестким учетом опасностей стихийных бедствий: землетрясений, наводнений, паводков, селей, лавин, камнепадов, оползней, пожаров, тайфунов, цунами…

МЧС, помимо штатных сотрудников, должно опираться и на силы общественников из числа квалифицированных альпинистов и туристов, использовать их опыт проведения спасработ (на это, например, направлены усилия В. Кавуненко, как руководителя общественных формирований спасателей). И способствовать накоплению такого опыта. Ведь при мощных ударах стихии штатных сил спасателей всегда оказывается недостаточно. Руководить отрядами и группами спасателей должны люди с положительным практическим опытом спасработ.

Мне кажется, что МЧС должно иметь и свою «маленькую индустрию» в виде предприятий, производящих определенное снаряжение и оснащение. Конечно, это могут быть и частные предприятия, выполняющие заказы МЧС. В частности, необходимо производство жилищ-вагончиков с необходимыми системами жизнеобеспечения для беженцев в районах стихийных бедствий. В последующем, после освобождения, их можно будет и переместить в нужный район, и использовать в качестве баз спасателей, в качестве баз строителей, туристских баз, гостиниц, хижин и т. п. МЧС должно иметь свою инфраструктуру, в определенной части достаточно мобильную, перемещаемую. Все это сейчас, конечно, создается, но очень «постепенно». Спасработы же нельзя вести медленно.

Война тоже является стихийным бедствием, в зоне которого необходимо проведение спасработ. Это поможет ее быстрее локализовать и прекратить. Позволит уменьшить масштабы катастрофы , – выполнить основную функцию спасателей.

Я не ручаюсь за абсолютную точность в нумерации домов и названиях улиц, поскольку угловые дома могли иметь нумерацию по другим улицам, а номера на полностью разрушенных домах не сохранились. Некоторые завалы были образованы из двух и более домов, стоявших рядом. Может, я где-то немного ошибся в перечне фамилий, кого-то забыл упомянуть добрым словом, – за тринадцать лет кое-что позабылось. Хронология событий нарушена лишь в одном месте (посещение ЖБК с выдачей нам рабочей одежды произошло на день-два позже, чем в изложении), но это несущественная деталь. Снимки отсканированы на цветных слайдах, – на их рамках я тогда записал названия улиц и номера домов, которые уже помнились плохо.

В целом же все было так, как написано, никаких художественных «домыслов» в этой повести нет. Она документальна. Я в нее вложил только некоторые выводы на основе своего видения и понимания событий.

Content

Евгений Буянов
Руинный марш

Отлет

Город во тьме

Тревога

Погибшие

Разведка

«Чудеса» строительства и организации

Половина отряда уехала…

Погибшие (продолжение)

Иностранцы

Безопасность

Несколько картинок разрушенного города

Завершение работ

Некоторые общие личные соображения по организации спасработ (глава, совсем не обязательная для чтения)