Шарлотта Лэм

Волшебный свет

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Медленно поднялся занавес, зазвучала музыка, и Дилан потеряла всякую связь с окружающим миром. Остались лишь она, Майкл и этот волшебный круг света, вырывающий их тела из мрака. Они гармонично двигались, извивались, как змеи, сплетались друг с другом в эротическом экстазе и вновь разбегались по сцене, исполняя головокружительные па. Потрясенные зрители вскрикивали от восторга. Но Дилан их не слышала.

Лишь когда их вызвали на поклон и они утонули в грохоте аплодисментов, Дилан начала наконец выходить из транса, в который постоянно ввергали ее «Любовные экзерсисы».

Майкл взял ее за руку, и она, дрожа, задыхаясь, обливаясь потом, впервые посмотрела в зал, чтобы с поклоном принять овации.

Обычно она никого не выделяла из публики. Но в этот вечер ее взгляд, блуждая по лицам, вдруг споткнулся о темные глаза, в которых читалось истинное потрясение.

Он сидел в первом ряду, подавшись к сцене, и пристально глядел на нее. Бледное лицо резко выделялось на фоне темного зала. Князь Тьмы, подумала она, дрожа мелкой дрожью, как всегда после танца. Прежде она с ним не встречалась, но теперь инстинктивно почувствовала, что знала его всегда, всю жизнь видела во сне.

Майклу передался ее озноб, и он быстро, искоса глянул на нее. Потом повернулся, поднес ее руку к губам и, приблизившись, шепнул:

– Что с тобой?

– Так, почудилось, – соврала она, и сама поразилась такому ответу.

Они с Майклом знали друг о друге все, Дилан не привыкла от него таиться. Но сейчас она не смогла бы ему ничего объяснить, поскольку сама не понимала, что с ней.

Поклонники, как обычно, засыпали их цветами. Солисты с благодарностью принимали букеты, посылая воздушные поцелуи публике. Это был заведенный ритуал, часть представления, и Дилан выполняла его так же старательно, как фигуры танца.

Но сегодня все было иначе. Она, как ни старалась, не могла оторваться от тех глаз.

Что же это, думала Дилан, пока они с Майклом убегали со сцены, взмахивая руками, точно крыльями, под бурный рокот аплодисментов…

– Ты потрясающе танцевала, – заверил ее репетитор.

– Спасибо, – рассеянно улыбнулась она.

– Блестяще! – восхитился директор труппы. – С каждым разом все лучше и лучше!

Пройдя через толпу, они добрались до тихого темного коридора и затворились каждый в своей гримерной.

В квадратной белой комнатке с ее фамилией на двери Дилан села перед зеркалом и уставилась на бледный неземной лик. Грим для нового балета был разработан великолепным художником, который долго обучал Дилан накладывать его перед спектаклем.

Сквозь белую маску проступила испарина, ярко накрашенные губы дрожали, а синие глаза под густо подведенными бровями казались черными из-за расширенных зрачков.

– Ты часом не заболела? – раздался из дверного проема голос Майкла.

Ей всегда хотелось помолчать после спектакля. Вот и теперь она только покачала головой и выдавила улыбку.

– Точно?

Она кивнула.

– Тогда встретимся через двадцать минут.

Майкл придирчиво оглядел партнершу. Он привык опекать ее во всем, как ребенка, но сегодня решил не допытываться и вышел.

Она закрыла глаза и просто сидела, отдыхая. Как хорошо остаться одной! Все-таки тяжело танцевать в луче света, когда на тебя смотрят сотни глаз, даже теперь, после стольких лет. Конечно, она любила танец и реакцию публики, но все еще ужасно боялась сделать ошибку, споткнуться, сбиться с ноги. После такого напряжения она всегда долго и с усилием выходила из транса.

Она начала медленно снимать грим. Кожа под ним раскраснелась и горела, пришлось протереть ее очищающим тоником. Дилан никогда не пользовалась услугами гримеров и костюмеров. Ее нынешний костюм представлял собой простое трико телесного цвета. Из зала казалось, что она танцует обнаженной – так задумал Майкл.

Дилан аккуратно, словно змея кожу, стянула с себя трико и бросила его в плетеную корзину. С утра костюмерша выстирает и высушит его в машине, чтобы вечером ей надеть чистое.

Влезать в тугое трико было не так-то просто, поэтому Дилан всегда посыпала его изнутри тальком. Раздевшись наконец, она прошла в ванную и встала под прохладный, расслабляющий душ. Спустя минут пятнадцать через силу вышла из-под него, растерлась полотенцем и надела белое чистое белье.

Новый балет отнимал все силы, изматывал и духовно, и физически. Каждый вечер Дилан чувствовала себя, как выжатый лимон. А теперь еще знобило, словно при гриппе. И откуда оно взялось, это неуютное ощущение? Все из-за тех глаз, подумала она и снова представила их: какие-то дикие, беспокойные, блестящие, как у волка. Глаза хищного зверя перед прыжком.

«А ну, хватит мелодрамы!» – одернула себя Дилан и, хмыкнув по поводу буйства собственной фантазии, вернулась в гримерную. Ну, очередной поклонник, что такого? Майкл именно этого и добивался: чтобы публика завороженно глядела на сцену.

Майкл – блестящий балетмейстер, а «Любовные экзерсисы», по общему признанию, его лучшая постановка. Дилан должна благодарить судьбу за то, что познакомилась с ним еще в балетной школе и стала его постоянной партнершей. Для публики они теперь единое целое. Их уже не воспринимают по отдельности, а только вместе – Адамс и Каросси. Но она – просто солистка, притом без особых амбиций, а Майкл мечтает о лаврах первого в мире балетмейстера. Он хочет танцевать только собственные творения.

А танцы его невероятно сложны в исполнении. Каждый день часов по восемь разминайся, потом репетируй, чтобы тело к вечеру стало гибким и упругим, как струна. Хлеб у танцовщиков вообще тяжелый, так хоть был бы репертуар чуть-чуть попроще.

Дверь в коридор осталась не заперта. В театре есть неписаное правило: если дверь закрыта, надо сперва постучать, подождать разрешения, а уж потом входить. Поэтому ей и в голову не пришло запереться.

Услышав, что кто-то открывает дверь, она крикнула: «Я не одета!» – и, глянув в зеркало, почувствовала, как сердце уходит в пятки.

Он стоял в дверях. Глаза, как два лазерных луча, скользили по ее стройному полуобнаженному телу.

У Дилан перехватило дыхание, но она умудрилась взять себя в руки и довольно твердо произнести:

– Я же сказала, что не одета.

– Простите, не расслышал. Дверь вновь захлопнулась.

Дрожащими руками Дилан натянула матово-белую комбинацию с тоненькими бретельками и кружевной вставкой на груди. Сверху надела платье из тонкого, как паутинка, желтого шифона, приталенное, длинное, приятно шуршащее при движении. Затем высушила феном волнистые каштановые волосы, которые для удобства стригла коротко. Майкл говорил, что такая прическа в дополнение к балетной фигуре делает ее похожей на юношу.

За дверью раздались голоса. Говорили на повышенных тонах. Ну что там еще?

Дверь распахнулась, и она увидела Майкла. Его красивое тонкое лицо исказила ярость.

– Тут какой-то тип уверяет, что он твой друг. Это правда?

Из-за его плеча на Дилан пристально и напряженно смотрели темные глаза.

– Да, – услышала она свой голос и не поверила собственным ушам.

Господи, как это у нее вырвалось, чего ради она признала другом совершенно постороннего человека? Конечно, если б она отреклась от знакомства, Майкл тут же выставил бы его за дверь. Но, к своему удивлению, Дилан поняла, что вовсе этого не хочет. Напротив, ей не терпится с ним познакомиться.

Резко откинув со лба влажные светлые волосы, Майкл спросил:

– Кто он такой?

Она не успела рта раскрыть – за нее ответил незнакомец:

– Что вам за дело? – И, слегка отодвинув Майкла плечом, протиснулся в гримерную. Потом захлопнул у него перед носом дверь с таким олимпийским спокойствием, что у Дилан захватило дух. На ее памяти еще никто не смел обращаться с Майклом Каросси как с простым смертным. Майкл привык к обожанию, благоговейному трепету, идолопоклонству и по эту, и по ту сторону рампы. Он – бог в их маленькой вселенной, и вся труппа, включая ее самое, это признавала.

А незнакомец прислонился к двери, не сводя с Дилан глаз, и вдруг собственная гримерная показалась ей слишком тесной, стало нечем дышать.

– Вы… – начал он неровным голосом и сразу умолк, будто подавился первым же словом, – такая красивая, – проговорил он после бесконечно долгой паузы.

– Спасибо. – Она выдавила из себя смешок. – Но вы ошибаетесь. На сцене все красивые, а вот снимешь костюм, разгримируешься – и ты самая обыкновенная. – Дилан кинула взгляд в зеркало над столиком. Хрупкая фигурка, темно-каштановые волосы, нежный овал лица, а в целом ничего особенного. Она никогда и не обольщалась.

– Обыкновенная? – переспросил он. – А вы не лукавите? Успех, слава, поклонники, аплодисменты – это что, каждой достается?

– Я говорю о внешности, а не о том, что мне посчастливилось выучиться танцевать.

– Вы всегда мечтали стать балериной?

– Да нет, так уж вышло. С четырех лет я начала брать уроки – раз в неделю. За меня все решила мама, я уж и не помню, хотелось ли мне, так давно это было. К тому же нас не предупреждают о том, какой это адский труд, как болят ноги после репетиций, как ноет каждая мышца, как немеет спина… – Она внезапно осеклась и вспыхнула, удивившись, что рассказывает об этом совершенно незнакомому человеку. Если он окажется журналистом и опубликует эти откровения, Майкл попросту убьет ее! – А кто вы такой? – поспешно спросила она. – И как сюда попали?

– Вошел, – прозвучал невозмутимый ответ.

– Но там же вахтер сидит!

Господи, где старику Джорджу задержать такого верзилу! Ему уже за шестьдесят, когда-то он был неплохим танцовщиком, но в тридцать сломал ногу и на сцену уже не вернулся. Из жалости его держали в театре: сперва репетитор, потом рабочий сцены и, наконец, докатился до вахтера. Вся балетная молодежь почитала добродушного, неунывающего Джорджа отцом родным. Легкая хромота осталась у него на всю жизнь, но форму он сохранил: жилистый, ни грамма лишнего веса. Правда, против такого великана, как этот, ему не устоять. Незнакомец криво усмехнулся. – Он по телефону говорил и меня не заметил. Скорей всего, сделал вид, подумала Дилан. У Джорджа сильно развит инстинкт самосохранения; к чему зазря голову подставлять?

Она с пристрастием разглядывала незваного гостя. Прежде всего ее внимание привлек рот. Красиво вылепленный, чувственный – у нее даже голова закружилась, и она поспешно перевела взгляд на фигуру.

А высокий-то какой! Выше нее на целую голову. Теперь, в свете яркой лампы над зеркалом, Дилан увидела, что никакой он не бледный: это ей со сцены так показалось. У него стойкий загар на скуластом лице и шее, а ниже, под белой крахмальной рубашкой, красиво бугрятся мышцы. Да, опасный тип, для нашей сестры очень опасный!

– С кем имею честь?

От его улыбки еще сильнее застучало в висках.

– Росс Джефферсон. А Дилан Адамс – настоящее имя?

Она кивнула и продолжила допрос:

– И кто же вы, Росс Джефферсон? Думаю, не в театре служите?

Такой загар за кулисами бывает разве что от грима, да и всем своим обликом он мало смахивает на служителя муз, впрочем, кому, как не ей, знать, что внешность обманчива.

– Нет, не в театре, – с усмешкой отозвался он. – Я лесник, работаю в частном лесном хозяйстве, на севере. Лес, разумеется, хвойный.

Дилан облегченно вздохнула: спасибо, хоть не газетчик, зашедший в поисках театральных сплетен.

– Я как-то ездила на каникулы в Норвегию, еще в школе. Так в тех краях были сплошь еловые леса.

Между ними завязался вежливый, малозначащий разговор, но обоим было понятно, как далеки они от этих поверхностных фраз и как сосредоточены на своих ощущениях. Дилан впервые испытала такой эмоциональный взрыв при виде мужчины и от этого никак не могла прийти в себя.

Конечно, у нее и раньше были увлечения, но ни одно из них не заслонило работы, театра; да и сил особо на мужчин не оставалось, если, конечно, не считать Майкла. С Майклом они неразлучны, но чувственность в их отношениях присутствует лишь на сцене. Это больше чем дружба и все же не любовь. Партнеры по сцене, они не могут обходиться друг без друга и вне ее – обедают вместе, ужинают вместе, досуг тоже проводят вместе. Как же она могла влюбиться в кого-то постороннего? Ведь Майкл посторонним места не оставил.

Как будто откликаясь на ее мысли, Майкл постучался в дверь.

– Дилан, ты идешь? Я умираю с голоду! Поторопись!

– Поужинайте со мной, – поспешно проговорил Росс.

– Я всегда ужинаю с Майклом после спектакля.

Он впился в нее глазами, и лицо сделалось напряженным.

– Он – ваш любовник?

От такой прямоты она опешила.

– Нет, просто друг.

Майкл ей не просто друг, но что еще ответить незнакомому человеку? Нет таких слов, чтобы передать, какая близость связывает их с Майклом.

– Измените на сегодня своим привычкам, – попросил Росс, придвигаясь к ней. – Мне хочется узнать вас получше. Я пробуду в Лондоне всего неделю – у меня отпуск. А в следующий понедельник мне уже надо быть в лесу на другом конце страны. Так что времени у меня в обрез.

– Дилан! – крикнул Майкл из коридора. – Столик заказан на одиннадцать! Поехали!

Не отрываясь от темных гипнотических глаз, Дилан крикнула в ответ:

– Поезжай без меня, Майкл. Увидимся завтра на репетиции.

Последовало молчание, затем дверь распахнулась, и Майкл уставился на них обоих. На его породистом лице были написаны тревога и недоумение. Еще не было случая, чтобы Дилан предпочла ему общество постороннего человека. Что-то новое, опасное для него проникло в их магический круг, и Майкл тут же это почувствовал. Он обладал потрясающей интуицией, особенно если речь шла о его душевном комфорте.

– Нам надо поговорить о спектакле. Это нельзя откладывать.

– Извини.

Коротким словом трудно передать все, что Дилан ощутила в этот момент. Она ведь не просто отказалась от ужина с лучшим другом – им действительно необходимо поговорить о спектакле, дотошно проанализировать ошибки и реакцию зрительного зала. Они это делают после каждого выступления, причем сразу, по горячим следам, и тем самым не только совершенствуют свое исполнение, но и снимают колоссальную нервную нагрузку.

Сегодня Дилан от этого отказалась. Впервые в жизни Майкл перестал быть для нее центром вселенной; новая стихия вторглась в ее мир и нарушила устойчивое равновесие.

– Росс пригласил меня на ужин, – проронила она.

Майкл молчал, глядя на нее в упор. Скрываться от него бесполезно: они слишком хорошо знают друг друга.

– Ладно, завтра потолкуем, – наконец выговорил он, и дверь за ним с легким стуком захлопнулась, а по ее телу прошла знобкая дрожь.

Росс перевел взгляд с двери на ее лицо. По тому, как задумчиво сузились его темные глаза, Дилан решила, что сейчас последуют новые вопросы о Майкле. Но он только сказал:

– Давайте улизнем, пока он не собрал силы для новой атаки. Машину я оставил на соседней улице.

У дверей служебного входа поклонницы толпой обступили Майкла; он ставил автографы на программках. Росс взял Дилан за руку, и они поспешно свернули за угол, пока ее никто не заметил. Публика уже разошлась. Улицы были пустынны; в тишине гулко отдавались шаги. Ночью движение в этой части Лондона не такое оживленное, как в центре: магазинов и ресторанов здесь немного, да и те уже закрыты. В воздухе по-весеннему тепло. Дилан чувствовала, как легкий ветерок приятно шелестит шифоновой юбкой.

– Где будем ужинать?

– Предложите вы что-нибудь.

– Есть здесь поблизости одна итальянская траттория – они работают до полуночи. Как вы относитесь к итальянской кухне?

– Люблю. – Он вдруг резко остановился и заглянул ей в глаза. – Не пойму, что со мной творится. – Он взял ее руку и поднес к груди. – Чувствуете, как сердце стучит?

Сквозь тонкую ткань рубашки она ощутила мощные удары и только кивнула, не сумев выдавить ни слова. По телу ее пробежала дрожь, никак несовместимая с этим теплым вечером.

– Тоже чувствуете, да? Меня будто громом ударило. Я всегда считал, что любовь с первого взгляда – красивая фраза, не более.

– И я, – шепнула Дилан.

Он наклонился к ней, коснулся ее губ, и земля под ногами завращалась еще стремительнее.

Два часа они просидели за столиком в углу траттории, поглощая дыню с ветчиной, меч-рыбу, запеченную с овощами, зеленый салат в острой заливке. На десерт она заказала свежий инжир.

– Диету соблюдаете?

– Да нет, – улыбнулась она. – Я столько сил трачу, что все мигом перегорает. Для моего роста я еще недобрала в весе. А рыбу люблю – особенно меч. Вы тоже?

– Я в первый раз попробовал. И впрямь вкусно. В котором часу вы встаете утром? Давайте позавтракаем вместе.

– Не торопитесь так, мы еще с ужином не разделались.

– Иначе нельзя. Я же говорил вам: я живу на краю света, в Лондон выбираюсь очень редко.

Он увлеченно рассказывал ей о своих деревьях, о работе, о доме в северном краю, на границе Англии и Шотландии. Она же поведала ему о том, как много и напряженно работает каждый день, как любит танцевать, но как это непросто.

Он все-таки не утерпел и снова спросил о Майкле:

– Он в вас влюблен? Неужели между вами никогда ничего не было?

– Нет, – ответила Дилан на оба вопроса.

– Я не верю, что вы просто друзья! Он ведет себя как собственник!

– Это нелегко объяснить. Мы – партнеры и не можем друг без друга. Но любовью тут и не пахнет, – сказала Дилан и вдруг испугалась: господи, как отреагирует Майкл на то, что с ней случилось?

– И так было всегда? – настаивал Росс.

– Всегда. У Майкла бывают увлечения, но я в этот разряд никогда не входила.

– А другие мужчины у вас были?

– Да так, особо вспомнить некого. Я очень устаю на работе, на личную жизнь времени нет.

Когда после ужина они подъехали к ее дому (Дилан жила всего в миле от театра), она извинилась, что не приглашает его:

– Уже второй час, мне надо хоть чуть-чуть поспать.

– Так что, позавтракаем вместе?.. Когда? – Он придвинулся поближе. Дилан с замиранием сердца ждала, что он опять ее поцелует, и ни о чем больше не могла думать. – В восемь? – допытывался он.

– В девять! У меня в одиннадцать репетиция.

– А может, пропустите и проведете день со мной?

– Что вы, Майкл меня убьет. Если каждый день не работать у станка, мышцы быстро потеряют эластичность.

– И когда вы освободитесь?

– В обед. В час дня. А после надо отдохнуть – поспать перед вечерним спектаклем. Я же говорила, что собой не распоряжаюсь.

– Завтрак и обед – мои, – заключил он и взял ее лицо в ладони.

Их губы вновь соприкоснулись. Дилан никогда еще не испытывала такого огненного желания.

Через неделю состоялась их помолвка. А свадьбу назначили через месяц. Отец Дилан чуть с ума не сошел, когда узнал о таком скоропалительном решении дочери. Еще двух лет не минуло с тех пор, как умерла ее мать. Дилан тосковала по ней. В год, когда Ингрид Адамс умерла от рака, ей исполнилось бы пятьдесят. Сгорела как свечка – может, для нее это и к лучшему, но Джо Адамс до сих пор не пришел в себя и у него не было сил заниматься устройством свадебных торжеств.

– Мы не успеем! – говорил он Дилан, разводя руками. – Ну, подождите хоть несколько месяцев, дайте себе время подумать, а нам – организовать все как следует.

– Нам незачем ждать. Мы уже все обдумали.

Отец бросал отчаянные взгляды на ее сестру Дженни. Та было тоже попробовала ее отговорить, но, видя, что Дилан ее попросту не слушает, оставила эту затею.

С Майклом было еще труднее. Он, услышав такую новость, побелел и затрясся от ярости.

– Кто дал тебе право так подводить меня? Столько работы псу под хвост! Дилан, это же обычное увлечение. Ну переспи с ним – зачем сразу под венец? Ты же рождена для балета, как можно похоронить себя в глуши? Ты должна жить в Лондоне!

– Прости, Майкл, – повторяла она со слезами на глазах, не находя других слов. Она виновата перед ним, и он совершенно прав. Ведь она не просто выходит замуж, а ставит крест на своей карьере, бросая Майкла, разрушая все, что они создали вместе. – Контракт истекает в этом месяце, я не стану возобновлять его.

Сезон заканчивался через месяц. В июле они собирались отправиться в турне по Соединенным Штатам, а к осени вернуться и открыть в Лондоне новый сезон. Теперь Майклу придется обойтись без нее.

Партнер схватил ее за плечи и грубо встряхнул.

– Я тебе не позволю! Что будет со мной? Я же не могу танцевать один!

Внутри у нее все переворачивалось, но она заставила себя вздернуть подбородок и посмотреть на него с вызовом.

– Прости, Майкл. Не сердись на меня. Я понимаю, тебе будет трудно, так ведь вся наша жизнь состоит из трудностей. Найдешь другую партнершу, еще лучше, и с ней на весь мир прославишься.

– Как тебе не стыдно! – бушевал он. – Ты же танцовщица от Бога, пожалуй, лучшая из своего поколения… Как же можно все бросить ради какого-то… мужлана! Боже мой, Дилан, ведь он никто! Где ему понять, какой у тебя талант! Он и на балете-то, думаю, был впервые. А теперь хочет лишить его такой жемчужины, даже не подозревая об этом!

– Майкл! – Голос ее дрогнул. – Ну как ты не поймешь: он меня любит… Мы любим друг друга!

– Что ты твердишь одно и то же? Я уже сказал тебе: любовь не вечна. Это скоро пройдет. Или ты совсем разучилась думать?.. Нет, ей-богу, ты обезумела – иначе не назовешь!

У Дилан вырвался нервный смешок.

– Может быть, но с этим ничего нельзя поделать. Да, я обезумела, Майкл. И думать в состоянии только о нем, о Россе. Даже если останусь на сцене, я уже не смогу танцевать, как раньше, потому что все потеряло для меня смысл. Даже балет. Я больше не хочу танцевать.

Он взглянул на нее так, будто она его ударила.

– Нет, ты шутишь. Лучше уж тебе умереть. Это немыслимо. Ты рождена для балета, и я не дам тебе его бросить. Не дам, слышишь? Ты не посмеешь!

– Посмею, Майкл.

И так продолжалось каждый день: споры, мольбы, угрозы, – каждый день до самой свадьбы. Сцены, которые устраивал ей Майкл, сделали невыносимым ее пребывание в театре; Дилан сумела их перетерпеть лишь благодаря тому, что все ее мысли были заняты Россом и предстоящим замужеством. Майкл прав: она словно обезумела, отрешилась от всего, захваченная старым, как мир, чувством. Она мечтала спать в постели Росса, рожать ему детей, всегда быть с ним рядом. А мечты о сценической славе потускнели, отошли на второй план. Репетиции теперь казались ей слишком утомительными, спектакли проходили как в дыму. Она больше не чувствовала себя членом труппы, поскольку мысленно была уже в лесу со своим Россом.

Она думала, что Майкл не придет на венчанье, но он явился, сел в первых рядах и поражал всех своим мрачным видом. Мало того – с ним заодно была вся труппа, все ее друзья, все, с кем она училась в балетной школе. В их глазах она читала обвинение в предательстве и немой вопрос: «Как ты могла так подвести Майкла?»

Уже после, вечером, он подошел к Дилан. Она стояла перед ним в подвенечном платье и фате, внутренне холодея: что же теперь будет? Но он не стал ее убивать, напротив – взял ее руки в свои и поцеловал – сперва тыльную сторону, потом розовые ладони.

– Я не прощаюсь. Знаю, ты вернешься. Ты не сможешь без нас. Очень скоро ты опомнишься и вернешься ко мне.

– Не обольщайтесь, Каросси! – Рядом с ней выросла фигура в черном костюме, сильная рука обвилась вокруг ее талии.

Майкл посмотрел сквозь него, как будто он был невидимкой. Дилан провожала Майкла взглядом, и сердце у нее разрывалось.

В тот же день они с Россом отправились в свадебное путешествие. Объездили всю Италию, провели две недели в небольшом отеле в Тоскане. Страсть мешала им любоваться красотами и достопримечательностями даже таких городов, как Венеция и Флоренция. Дилан вспоминала, словно в тумане, как они бродили по старинным улочкам и смотрели только друг на друга, а вовсе не на величавую Арно, не на Большой канал, не на шедевры живописи и скульптуры в музеях. Все это было лишь фоном их счастья, раскрашенным задником на сцене их любви.

Пролетел медовый месяц, и Росс увез ее на север, в свой дом. Она впервые увидела его лес – ряды высоченных темно-зеленых хвойных деревьев, вдохнула смолистый запах, ступила в их густую тень. Других домов поблизости не было, и машины проезжали по узкой дороге крайне редко.

До мозга костей городская Дилан привыкла к шумным улицам Лондона, к запаху бензина, к виду крыш, заслоняющих небо, к тому, что кругом всегда люди. Во время свадебного путешествия их тоже всюду окружали толпы, а теперь они остались вдвоем на фоне сумрачной природы. И в душе у нее впервые шевельнулась тень сомнения, граничащего со страхом. Она вышла за Росса, не подумав о том, как ей будет не хватать привычной обстановки, и сцены, и Майкла. Поначалу для нее ничего и никого, кроме Росса, не существовало. Без него она, казалось, не смогла бы дышать. Вся ее жизнь вылилась в эту безрассудную любовь. И вот теперь она осталась наедине с ним и его лесом, как будто заглянула в пропасть между прошлым и будущим. Стоя у окна спальни, она смотрела на деревья и на небо, прислушивалась к гулу ветра в ветвях и чувствовала, как липкий страх заползает под кожу. Что ж ты наделала?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Но тут сзади подошел Росс, обнял, поцеловал в шею, и Дилан с блаженным вздохом прильнула к нему, вмиг позабыв свои страхи и сомнения. Никогда в жизни никого она так не любила и не желала, как этого человека. Все, от чего она отказалась, меркнет по сравнению с ним.

– Пойдем, познакомишься с моими деревьями, – шепнул он.

О деревьях Росс отзывался как о людях, наделенных чувствами и умом. Все время разговаривал с ними, и, видимо, они как-то по-своему ему отвечали. Дилан трогала эта его глубокая преданность лесу, своему делу. Точно такой же безграничной любви ждала она от него к себе и была готова отплатить тем же.

– Я давно об этом мечтаю, – заверила она.

От его счастливой улыбки у нее потеплело на сердце: видно, ему очень хочется, чтобы она так же полюбила лес, как он. Дилан тоже хотелось участвовать во всем, что составляло его жизнь, – ведь что такое настоящая семья: все общее – одно тело, одна душа.

Как только они вышли за калитку, в ноздри ударил острый аромат хвои. Густые папоротники щекотали ей ноги, в ушах отдавалось жужжанье мошкары. Яркие бабочки с припудренными крыльями порхали над заросшей цветами опушкой. Под ногами уютно похрустывали сосновые иглы. Тонкие солнечные лучи, скрещиваясь над тропинкой, пропадали в темноте, под тяжелыми лапами.

Тени уже начали сгущаться. Дилан зябко повела плечами.

– Однако прохладно здесь.

На ней были джинсы и легкая блузка с джинсовым жилетом. Куртку она захватить не догадалась: вечер казался даже слишком теплым для конца мая, но, как выяснилось, тепло было только на солнце.

Росс снял свою твидовую куртку и накинул ей на плечи.

– Так лучше?

Она закуталась в ткань, хранящую тепло его тела, его особенный запах.

– Так хорошо, но ведь ты замерзнешь. Может, нам стоит вернуться?

– Я никогда не мерзну. Привык работать в любую погоду. – Он потянул ее за руку. – Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Она прибавила шагу, чтобы поспевать за ним. Высоченные сосны обступали их со всех сторон; стало так темно, что Дилан с трудом различала тропку под ногами. Ей стало не по себе и от этих нависающих сосен, и от мрака, и от холодного, напоенного хвоей воздуха.

До сих пор она бывала только в лиственных лесах, где в изобилии росли дубы, грабы, ясени, буки; осенью они сбрасывали листву, отчего в лесу делалось светлее и он просматривался насквозь. К тому же там было много полян с цветами и сочной травой, и никаких страхов тот лес ей не внушал.

Росс наконец остановился и приложил палец к губам.

– Посмотри наверх. Только тихо, а то спугнешь. – И он указал на ближайшее дерево.

Стараясь не дышать, Дилан послушно проследила за его пальцем, но сперва ничего примечательного не увидела. Потом вдруг послышался шелест крыльев, и перед глазами сверкнуло что-то бело-золотое. Крошечная птичка уселась на ветку и застыла, слегка покачиваясь. Потом Дилан разглядела рядом с ней плетеную корзиночку – гнездо. Один миг – и хозяйка юркнула в свой домик.

– Гнездо! – выдохнула Дилан.

Росс кивнул и шепнул ей на ухо.

– Да. Королек желтоголовый. – Птичка опять появилась на миг и пропала в ветвях, а Росс так же тихо добавил: – Гнезда они выстилают мхом – очень искусно. Не иначе, уже птенцов вывели. Корольков здесь много, они выуживают мошек из-под древесной коры. Как правило, птицы на хвойных деревьях не селятся, а вот корольку здесь раздолье.

– Никогда не видела королька, – сказала Дилан. – До чего хорош!

– Где ж ты его увидишь? Корольки в городе не живут.

– Вот бы птенцов посмотреть. А знаешь, я, честно сказать, и гнездо-то вижу впервые. Будь у меня брат, так, может, и показал бы, а мы с Дженни гнезд не разоряли.

– И слава богу. Теперь с этим большие строгости. Наблюдать за гнездами разрешается, но трогать, воровать яйца – ни-ни.

– Неужели воруют?

– Увы. Мало ли безбожников на свете! Правда, на такую сосну поди влезь. Королек – птица непростая, голыми руками его не возьмешь. – Росс посмотрел на часы. – Ого, как поздно. Целый час простояли и не заметили. Пойдем-ка назад.

При виде залитой солнцем опушки Дилан едва сдержала вздох облегчения. Что-то и впрямь смущало ее в этом безмолвном и тенистом царстве. Точнее определить свои ощущения она бы не смогла, быть может, просто ей, городской жительнице, все тут в диковинку. Ну ничего, надо привыкать.

У кромки леса перед глазами вдруг сверкнуло огнем. Она отскочила и уставилась вверх.

– Что это?

– Белка.

– Такая рыжая? Никогда не видела рыжих белок. В Лондоне белки серые. – Дилан во все глаза смотрела на зверька, и белка тоже разглядывала ее с ветки, свесив пушистый хвост. – А она спустится, если ей дать орехов? В парке возле моего дома белки ели с ладони.

– Те ручные, а эта дикая. Если бросить орех под дерево и отойти подальше – может, и возьмет, а с ладони есть не станет.

Уже на опушке Дилан повернулась к нему и спросила:

– Нет ли у тебя чего-нибудь почитать? Про лес?

– Найдем, – пообещал Росс. – А сегодня после ужина можно еще прогуляться. Я покажу тебе мох – такая красота! Ночью лес меняется.

– Хорошо, пойдем, – ответила Дилан с отважной улыбкой, надеясь, что на лице у нее не отразилась та внутренняя дрожь, которая охватила ее и предчувствии ночной прогулки по лесу. Раз он так любит лес, ей тоже надо его полюбить.

В тот вечер они не стали заходить далеко. Стоило им отойти на несколько метров от опушки, как что-то скользнуло по лицу Дилан. Она вскрикнула и принялась отчаянно тереть кожу. Росс тут же включил фонарик и направил на нее, слепя глаза.

– Не бойся, это всего лишь паук. – Он легонько щелкнул ей пальцем по щеке. – Ну вот, я его стряхнул. Это волчий паук.

– Волчий? – Ее всю передернуло. – Почему волчий? Он что, кусается?

Росс выключил фонарик, обхватил ее обеими руками, привлек к себе, целуя в волосы.

– Да нет, глупенькая. Ты что, пауков боишься? Ядовитые пауки в Англии не водятся. А волчий – потому что он не просто сидит в паутине и поджидает добычу, а охотится за ней. Но добыча его – насекомые, а не люди.

– Откуда мне знать? Я пауков не изучала. – Она принужденно засмеялась, увидела, как сверкнули в темноте его глаза, и еле слышно прошептала: – Здесь все незнакомое. Даже ты.

– Ну что ж, давай знакомиться, – ответил он так же тихо и прильнул к ее губам.

У нее закружилась голова, подкосились ноги; она покрепче обняла его за шею и ответила на поцелуй со всей страстью, на какую была способна.

Росс опустил ее на ложе из мягких, шуршащих папоротников и травы. Она опьянела от запаха земли и хвои. Не прерывая поцелуя, они принялись лихорадочно раздевать друг, друга. Дилан уткнулась пылающим лицом в его голую грудь и простонала:

– Как я люблю тебя!

– Все равно не так, как я тебя, – пробормотал он.

Тела их сплелись, движения стали судорожными; оба отчаянно стремились к высшему наслаждению. Наконец в потемневшее небо взмыл единый блаженный стон. Потом они долго лежали на смятых папоротниках, так и не разомкнув объятий. Его рука покоилась под ее спиной; ее нога вытянулась поперек его тела, а в густеющих сумерках, посверкивая крылышками, вились мошки.

– Люблю твоих мошек, – прошептала Дилан в полусне. Прошептала и про себя удивилась, как она могла сомневаться насчет того, выходить ли за него замуж. Еще никогда и ни с кем не было ей так хорошо. Вот бы провести здесь, рядом с ним всю ночь, под звездами и луной, среди запахов и звуков леса.

Наутро он встал с первыми лучами; она еще спала. Он подал ей в постель чашку чая и тост, намазанный маслом. Дилан растерянно заморгала, когда солнце коснулось ее ресниц и позолотило их. Росс наклонился, чтобы поцеловать теплую ложбинку между ее грудями.

– Как жаль, что надо на работу! Ты такая соблазнительная в этой рубашонке. А без нее – и подавно. – Он сдвинул пониже отороченную кружевом ткань и вдохнул аромат ее кожи. – Ммм… медом пахнет и цветами.

Ее пальцы зарылись в густые темные волосы.

– Росс, а ты не можешь немного задержаться?

– И рад бы, да не могу. – Он хрипло засмеялся, потом вздохнул, выпрямляясь. – Мы с тобой спустились на землю, у меня работа. Пора, милая. Когда вернусь – точно не знаю, но в холодильнике и в морозилке полно провизии. Если что – номер моего сотового ты знаешь. Машину я забираю: мне весь лес объезжать, да еще с инструментом. Но если захочешь пойти в деревню – тут всего две мили. Или, может, почтальон заедет, тогда попросишь тебя подвезти. Он всех тут подвозит. А уж обратно придется пешком.

– Ничего, я люблю ходить. Надо же как-то форму поддерживать.

– Об этом не беспокойся. Я по ночам буду тебя тренировать.

– С тебя станется! – хохотнула она.

– А когда твой зять привезет ту игрушку, которую ты машиной величаешь?

– Не смейся над моим «цветочным фургоном». Я его просто обожаю. Это, конечно, не гоночная машина, зато надежная. А какая красавица! Другой такой нет. Когда я на ней езжу, все на меня глазеют.

– Ну еще бы!

Свою малолитражку она купила несколько лет назад на распродаже. Изначальный ее цвет именовался «зеленый металлик», но Майкл расписал ее экзотическими цветами, пальмами, и старушка преобразилась.

– Фил обещал в выходные пригнать. На неделе он никак не обернется. Ему ведь надо ехать на поезде в Лондон за машиной, потом сюда, а потом обратно в Пенрит на поезде. Сам понимаешь, путь не близкий. Фил такой славный: сам вызвался.

– Фил – парень что надо, мне он понравился, – сказал Росс, интонацией подчеркивая, что Фил понравился ему в отличие от Майкла. Видно, его с этого уже не сдвинешь. А жаль, ведь это два главных человека в ее жизни, как неприятно, что они невзлюбили друг друга. – А вы с сестрой похожи, – с улыбкой добавил Росс и вновь поглядел на часы. – Ну все, надо бежать. Пока, радость моя. Да, на кухонном столе книжки про лес.

Впервые она осталась одна в доме. Допила чай с тостом, приняла душ, надела джинсы и свободную темно-розовую рубашку. Потом пошла на кухню и составила для себя план домашних дел. Дисциплине ее научили в балетной школе – там без четкости и организованности никуда.

Она застелила постель и прибрала в спальне. Потом навела порядок на первом этаже и вышла в огород за овощами к ужину. Надо будет приготовить овощное рагу – ее любимое блюдо, где слоями тушатся морковь, картошка, лук, пастернак и молодая фасоль. Дилан часто готовила его в Лондоне, правда, там овощи были из ближайшего супермаркета, не такие свежие, как на аккуратных грядках и в теплице Росса. Когда блюдо было почти готово, она добавляла помидоры и тонко порезанные грибы, а сверху посыпала панировочными сухарями вперемешку с тертым сыром, чтобы получилась золотистая корочка.

Россу она подаст это на гарнир к баранине, а сама будет только рагу. Кроме гимнастики, надо и на диете посидеть, ведь она раньше на репетициях все калории сжигала, а теперь ее живо разнесет, если расслабиться.

Дилан глянула на часы: господи, всего одиннадцать, как тянется время! А если Росса до шести не будет или до семи? Что же ей делать целыми днями, если даже словом перекинуться не с кем?

Она выложила овощи на разделочную доску: чистить их еще рано, – и сварила себе кофе. Потягивая черный душистый напиток, открыла одну из книг, что оставил ей Росс. Чтение оказалось проще, чем она думала: почти на каждой странице цветные иллюстрации, а текст вполне понятный. Дилан для начала выбрала раздел «Фауна хвойного леса» и минут двадцать увлеченно читала, пока не услышала оклик Росса с крыльца.

Отложив книгу, она бросилась к двери и застыла на пороге. Росс не один: с ним женщина, он обнимает ее за плечи. Это что еще за новости? Волосы цвета только что вылупившихся цыплят, фигура извилистей, чем серпантин. Облегающий белый свитер подчеркивает соблазнительно высокую грудь, поскольку заправлен под черный кожаный ремень на тонкой талии. Длинные ноги туго обтянуты джинсами.

Росс улыбнулся ей – ни капли смущения.

– Знакомься, Дилан, это Сюзи Хейл, жена Алана. – Помнишь, я тебе про него рассказывал? Тоже лесник, мой друг. Они живут в десяти милях от нас и приглашают нас на ужин.

Дилан пропустила его слова мимо ушей. Взгляд ее был прикован к пятну яркой губной помады в уголке его губ. Это у них так заведено – целовать жен лучших друзей в губы?

Блондинка выскользнула из объятий Росса и шагнула ей навстречу, протягивая руку. Лак на ногтях был в тон губной помаде.

– Привет, Дилан. Добро пожаловать в нашу глухомань!

Рука теплая и крепкая, в улыбке такое дружелюбие, что Дилан не могла не улыбнуться в ответ.

– У вас лондонский выговор.

Сюзи рассмеялась, запрокинув голову.

– Тонко подмечено! Я родилась в Финчли и там выросла. Нам, столичным штучкам, здесь ой как тоскливо. Небось уже скучаешь по дому? Я дико скучаю. С тех пор как мои старики перебрались в Уэльс, я всего раза три была в Лондоне. Брату предложили работу в больнице, в Кардиффе, он – физиотерапевт. А старики за ним потянулись. Отец у меня уроженец Кардиффа и всегда мечтал вернуться в родные края. Так что в Лондоне мне теперь приходится жить в гостинице, а ты сама знаешь, почем там стоит приличный номер. Да и вообще в Лондоне на жалованье Алана не разгуляешься, не могу же я спустить все до последнего пенни, как моряк, сошедший на берег!

Дилан опешила от такой пулеметной речи. А Сюзи продолжала, не переводя дыхания:

– Росс говорит, что ты – балерина, а я ни разу на балете не была, представляешь, стыд какой? Танцы только в кабаках видела. Культуры мне явно не хватает. – Она засмеялась и повернулась к Россу. – А тебя каким ветром на балет занесло? Небось по ошибке билет купил, признавайся! Бьюсь об заклад, тебе больше по вкусу что-то вроде «Фоли-Бержер».

Росса явно забавляла ее трескотня. Неужели ему нравятся такие сороки? Может, и хорошо быть общительной, болтать без умолку, но Дилан знала, что это не для нее. Балет – безмолвное искусство, требующее большого физического напряжения. И в жизни ей почти всегда хватало жестов, чтобы выразить то, что она хочет. На сцене она чувствовала себя вполне раскованно, а вот с людьми, особенно с такими непохожими на нее, ей всегда бывало как-то неуютно.

– Билет я купил только потому, что на афише перед театром увидел Дилан, – с улыбкой ответил Росс.

Странно, ей он об этом не говорил! Она поймала его взгляд: темно-серые глаза смеялись.

– Вот оно что! Ты не балет пошел смотреть, а Дилан. Представляю, как сексуально она смотрится в трико!

– Я сперва не понял, что она в трико. На афише она казалась совершенно голой. Это уж потом, на сцене я разглядел трико телесного цвета.

Дилан вспыхнула. Неужто он вправду пошел в театр, только чтоб увидеть ее голой?

– Бедняжка, обманули дурака! – хохотала Сюзи, а Росс ухмыльнулся ей в ответ.

– До чего ж ты испорченная особа! – Он поглядел на часы. – Дилан, у меня есть час. Я пораньше с делами управился и заскочил проверить, как ты тут. Может, ради такого случая сделаешь кофе и сандвичи, а, по-быстрому? Сюзи, и ты садись с нами!

– В самом деле, Сюзи, оставайтесь, – вежливо откликнулась Дилан. – Сандвичи вас устроят? А то могу приготовить спагетти с помидорами и базиликом.

– Ох, не искушай! – простонала Сюзи. – Мне один сандвич с зеленью, без масла! Я на диете.

– И я, – уныло кивнула Дилан. – А тебе, Росс?

– Мне с луком и с помидором, если можно.

– Я мигом.

Она открыла перед ними дверь гостиной, а сама прошла на кухню. Пока резала хлеб и любимый чеддер мужа, пока делала салатную заправку для Сюзи, у нее не шел их головы мазок губной помады на лице Росса. Что означает этот поцелуй? Правда, при ее появлении ни он, ни она нисколько не смутились, да и Сюзи явно из тех, кто целуется со всеми друзьями, независимо от пола.

Войдя в гостиную с подносом, она увидела, что Росс и Сюзи сидят рядышком на диване. Опять этот противный укол ревности, но она тут же успокоилась: они разглядывали альбом со свадебными фотографиями, который прислала Дженни.

– Они очень похожи, Дилан с сестрой, правда? – заметила Сюзи.

– Сходство, конечно, есть, – кивнул Росс. – Если не учитывать того, что Дилан очень красива, а Дженни просто миловидна.

У Дилан голова пошла кругом. Неужели он в самом деле считает, что она красива? Конечно, он ей это не раз повторял, но одно дело говорить что-то в порыве страсти, а другое – сказать постороннему человеку.

У нее дрогнула рука. Посуда на подносе зазвенела. Сюзи и Росс обернулись. Дилан торопливо подошла, поставила поднос на низенький столик.

– Вот, рассматриваем ваши свадебные фотографии, – сообщила Сюзи. – Невеста чудо как хороша! – Она снова склонилась над альбомом и вдруг заверещала: – Господи, а это кто? Какой мужчина! Какие глаза, умереть – не встать!

Дилан даже не надо было смотреть на фотографию. Ну кто же еще, кроме Майкла? Стоит в своем потрясающем темно-сером костюме у входа в церковь и выделяется из толпы не только осанкой, но и мрачным выражением лица!

Росс поглядел и презрительно усмехнулся.

– А-а, этот. Балерун!

– Что ты говоришь! С такой внешностью? Неужели голубой? Они ведь все голубые. Ах, какая жалость!

Дилан открыла было рот, чтобы возразить, но Росс не дал ей.

– Где мой сандвич? Надо поторапливаться. Через час меня босс ждет. Спасибо, мне молока не надо. А тебе, Сюзи?

– Я тоже черный. Это мои сандвичи? Как аппетитно выглядят! Есть хочу – умираю!

– Ну налетайте. – Дилан протянула ей тарелку.

Сюзи наклонилась над сандвичами, понюхала их.

– Как пахнет! Обожаю запах свежего салата, а ты? Росс, ты сам все это вырастил? Какой молодец, правда, Дилан? Какая теплица! А грядок-то сколько, и все такие ровненькие! Он овощи, как свои сосенки, сажает – по ниточке!

И только позднее, когда Росс уехал на работу, а Сюзи – к себе домой, Дилан вспомнила, что так и не просветила ее насчет сексуальной ориентации Майкла. Надо будет как-нибудь это сделать, но только чтоб Росса не было рядом. Он даже в лице меняется, стоит ей упомянуть Майкла. Надо же, какие мужчины собственники! В том, что он пикируется, шутит, почти флиртует с Сюзи, ничего зазорного не видит, а она даже вскользь о бывшем партнере упомянуть не моги! Выходит, для него одни законы, для нее – другие. Это обидно. А если бы она стала дуться и скрежетать зубами при каждом упоминании о Сюзи?

В пятницу по всей округе пронесся весенний ураган; почти сутки ветер ревел над крышей. Дилан с тревогой смотрела, как гнутся деревья у кромки леса, а по телевизору сообщили, что разрушено много домов, повреждены линии электропередачи, повалены деревья. От страха Дилан полночи не спала, а когда уже под утро ветер немного утих и она провалилась в сон, ее разбудил телефонный звонок.

Росс что-то недовольно промычал и перекатился на бок, чтобы взять трубку. Сквозь сон она услышала его взволнованный шепот:

– Что, совсем? Не может быть! Надо срочно разбирать. Да, конечно. Скоро буду. Да, Алан. Через полчаса.

– Что стряслось?

– На участке Алана полдюжины деревьев ураганом снесло. Несколько стволов дорогу перегородили – люди проехать не могут. Алану позвонили из полиции, приказывают расчистить дорогу как можно скорей. Один он не справится, надо помочь. Прости, милая, я думал, мы с тобой съездим куда-нибудь сегодня, но видишь, какие дела. Придется до завтра отложить. Мы, наверно, до вечера провозимся.

Она изо всех сил старалась не выказать своего огорчения.

– Ну завтра, так завтра. Пойду тебе что-нибудь приготовлю.

– Не надо, не вставай. Я выпью чаю и поджарю тосты. – Он сгреб в охапку свою одежду и направился в ванную. – А ты лежи, ты еще вполне можешь поспать.

Но заснуть она, конечно, не смогла. Лежала в постели, слушала, как шумит вода в душе, потом его тихие шаги на лестнице и на кухне. Дверь почти бесшумно затворилась, заурчал мотор внедорожника, и Росс умчался на всех парах.

Еще полчаса Дилан вслушивалась в звуки опустевшего дома: в тиканье часов, поскрипыванье половиц, негромкое гуденье счетчика. Снаружи по крыше разгуливали чайки: должно быть, залетели сюда, спасаясь от урагана. Меж стропил старого сарая в своем гнезде громко переругивались грачи. За всем этим глухо шумел лес. Ураган унялся, но ветер еще долго свистел в мохнатых сосновых лапах.

Дом она вчера вылизала до блеска, и теперь у нее – весь день впереди, а делать нечего. Повернувшись на другой бок, Дилан всхлипнула от тоски по шумным лондонским улицам, по людям, что окружали ее на каждом шагу.

Можно, конечно, сестре позвонить, но Дженни, чего доброго, подумает, что она хочет напомнить Филу про машину, а Дилан вовсе не хотелось на них давить. И вообще, суббота – день семейный, все собираются вместе, едут за покупками или еще куда-нибудь, потом обедают в любимом сельском пабе, потом гоняют с мальчишками на велосипедах по незапруженным дорогам, или ходят под парусом, или гуляют по лесу. Так что, если Фил и соберется к ней, то в лучшем случае завтра. Нет чтоб сегодня приехать, да еще Дженни и ребят прихватить с собой. Вот был бы у нее праздник – воспоминаний хватило б на целую неделю.

Дилан со вздохом выбралась из кровати и приступила к ежедневной рутине: принять душ, натянуть рубашку с джинсами, застелить постель, собрать грязное белье, снести вниз, в стиральную машину. За полчаса она расправилась с завтраком и прибралась в доме, где и так царил идеальный порядок. После чего вышла в огород посмотреть, что там натворил вчерашний ураган.

Ущерб оказался изрядным: цветов много поломано, все дорожки засыпаны ветками и листьями, молодые всходы салата погибли, шпалеры с горохом и фасолью обрушились. Да, невеселые дела! Все утро она подвязывала ветки, расчищала дорожки, сваливала растительный мусор в компостную кучу. Когда все было закончено, Дилан, с трудом разогнувшись, побрела к дому. Ноги гудели, но она любила боль в натруженных мышцах, которую уже успела позабыть с тех пор, как бросила балет. От физической нагрузки на душе всегда становилось спокойнее, недаром говорят: труд облагораживает!

Она уже поднималась по лестнице в ванную, как вдруг услышала урчанье мотора перед домом. Машина остановилась, хлопнула дверца, скрипнула калитка, и сердце Дилан радостно забилось: все-таки Росс сумел пораньше освободиться! Перепрыгивая через две ступеньки, она полетела к выходу, распахнула дверь и…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Майкл! – От радости она обвила руками его шею и поцеловала в губы.

В мире искусства объятия и поцелуи раздают направо-налево, но они с Майклом никогда этим не злоупотребляли. Майкл – человек совсем другого склада: очень сдержанный, закрытый. Даже Дилан далеко не всегда могла угадать, что скрывается за его безупречным фасадом.

Он прижал ее себе, и Дилан потрясенно осознала, что обнимает мужчину, а не бесплотный дух, с которым так долго просуществовала бок о бок. Она растерялась, хотела высвободиться из его объятий, но Майкл взял в ладони ее пылающее лицо и пронзил взглядом.

– Уже соскучилась? Что я говорил? – Голос его звенел от гнева и плохо скрытого торжества. – Без нас ты пропадешь. Ну зачем ты вышла за этого дровосека? Что тебе с ним делать?

– Я люблю его, Майкл! – слабо запротестовала она.

– Тебе хорошо с ним в постели! И ради этого надо было разбить себе жизнь? Ну уехала бы с ним недельки на две и трахалась с утра до вечера, пока не надоест!

– Любовь – это больше, чем секс, Майкл! Может быть, для тебя ее не существует, а я не могу жить без любви. Я хочу стать для Росса всем, хочу рожать от него детей, быть рядом с ним каждую минуту!

Он тряхнул светлыми волосами и решительно прошел мимо нее в дом.

– Да? И где же он?

– На работе, – насупилась она.

– В субботу! – Майкл насмешливо скривился.

– Вчера ураган был, – стала объяснять она, чувствуя, как румянец заливает ей щеки. – Много деревьев повалило. Он поехал дорогу расчищать. Он отвечает за огромный участок леса, у него полно обязанностей – от новых посадок до борьбы с лесными пожарами. Что поделаешь, такая работа – он не сидит в офисе с девяти до пяти, а занимается важным и нужным делом!

Майкл скептически выслушал ее горячую тираду.

– И до каких пор наш герой пробудет сегодня на работе?

– Как расчистит дорогу, так и вернется. – Пыл ее вдруг угас. – А ты какими судьбами здесь? Почему не позвонил?

– Я пригнал твою машину.

– Что? – Дилан поглядела через его плечо в раскрытую дверь. Она только теперь заметила у калитки свою причудливо расписанную красавицу. На солнце тропические цветы выглядели, словно живые.

– Мой «цветочный фургон»! Спасибо тебе, Майкл! – Она подбежала к машине, обошла ее кругом, погладила капот. – Мне так ее не хватало. До деревни далеко, только если Росс подвезет. Автобус до Карлайла ходит раз в день – и того не дождешься. Так что без машины я пропадаю.

Майкл усмехнулся и обвел глазами окрестности: куда ни глянь – леса стеной, дорога, серое небо. И на фоне сурового пейзажа всего один дом.

– Как можно жить в такой глуши? Я бы через сутки повесился. Ты ведь тоже городская, Дилан, здесь ты со скуки подохнешь. А твой любимый муженек, сколько я понял, все время на работе.

Дилан сама беспрестанно об этом думала с того дня, как приехала в эти северные края. Но еще не хватало ей плакаться в жилетку Майклу. Он ни в коем случае не должен догадаться, что она не так уж безоблачно счастлива в супружеской жизни.

Дилан снова направилась к дому. Майкл не спеша следовал за ней. Даже не оборачиваясь, она чувствовала его упругую, плавную походку – в каждом движении грация гепарда перед прыжком и какая-то неуловимая угроза. Он не намного выше ее, но благодаря подтянутой фигуре, осанке кажется, что у него высокий рост. Почему она раньше не обращала на это внимания?

– Мне скучать некогда, – бросила она через плечо, радуясь, что Майкл не видит се лица, которое всегда было для него открытой книгой. – Дом, сад, огород. Знаешь, как интересно в огороде возиться?

– Да уж вижу, – протянул он. – И ты бы увидела, если б посмотрела на себя в зеркало.

Дилан глянула в зеркало, висевшее в холле. Одна щека вся в грязи, на кончике носа – земляная нашлепка.

– Господи, ну и видок у меня! – расхохоталась она. – А ты мог бы и сразу сказать.

Майкл закрыл за собой дверь, и по спине у Дилан отчего-то побежали мурашки. Они в доме одни – ну и что такого? Сколько раз ей приходилось оставаться с ним наедине – у себя дома, у него, в гримерной, за кулисами, в репетиционном зале, – и никогда это ее не смущало. Что же с ней теперь?

Быть может, он переменился? Так быстро? Она попыталась вспомнить, как он выглядел, когда они виделись последний раз, и не смогла: прежний Майкл остался в ее памяти бледным, бестелесным контуром… Интересно, давно ли в нем появилась эта сила? Они познакомились, когда обоим не было и восемнадцати. Дилан до сих пор помнит его тогдашнего: щупленький, сероглазый, белокурый. От того мальчугана и следа не осталось – вон как мышцы налились под рубашкой, как обтянуты джинсами сильные, мускулистые ноги, даже неловко делается. Внезапно охрипшим голосом Дилан произнесла:

– Мне же Фил должен был машину пригнать.

– Да. Твоя сестра прислала мне свадебные фотографии и написала, что Фил на днях собирается в Лондон за твоей машиной. А я ей позвонил и сказал, что сам ее пригоню. – Не прекращая говорить, Майкл с любопытством разглядывал убранство дома. – Не слишком шикарно вы живете.

Да, с этим не поспоришь: дом простой, из серого камня, под черепичной крышей. Обстановка тоже простая, добротная – никакого тебе полета фантазии: побеленные потолки, серо-зеленое ковровое покрытие и обои в тон.

– Вот выберем время и сделаем ремонт, – вскинулась она, обиженная за свое новое жилище.

– В чем у тебя теперь недостатка нет, так это во времени.

Опять-таки возразить нечего. Раньше у нее действительно минуты свободной не было: вскочила утром – сразу на репетицию, потом на примерку костюмов, потом на спектакль, потом – только бы до дому добраться. Она жила в постоянном напряжении, и все ее мечты сводились к одному: поваляться утром в постели, никуда не спешить, пообедать со смаком, а после обеда посидеть где-нибудь на лужайке, в шезлонге, под ласковым солнышком.

Теперь же у нее сколько угодно времени, совершенно нечем заняться, и она приходит в ужас оттого, что вот так скучно, монотонно пройдет вся жизнь. Долго спать, как выяснилось, она не может, потому что привыкла рано вставать. Вкусным обедом в одиночестве не насладишься, а лежать в шезлонге ей быстро наскучило, потому она и стала возиться в огороде. Да, ей здесь очень одиноко, но она скорее умрет, чем признается в этом Майклу.

– Я займусь домом, – буркнула она. – Займусь, как только привыкну чуть-чуть и смогу свободно передвигаться. Спасибо тебе, конечно, что притащился в такую даль, но, ей-богу, не стоило. Как обратно будешь добираться? Ты же поезда не выносишь. – Она вдруг испугалась, что он пожелает остаться у них до завтра. Росс этого не переживет. Он готов принять у себя всех ее друзей, только не Майкла.

Майкл будто прочитал ее мысли: в серых глазах сверкнула насмешка.

– Не терпится меня спровадить?

– Ну что ты! – выдавила она, краснея.

– Не бойся, у меня спектакль в понедельник. Сегодня же и уеду. Я взял напрокат машину в Карлайле, с тем чтоб вернуть ее в их лондонское отделение.

– Чтобы ты да не нашел выхода!

– Вот именно. Выход всегда найдется.

Дилан похолодела. На что это он намекает? Ох, не к добру приехал! И смотрит как-то странно. Наверняка готовит ей какой-нибудь неприятный сюрприз. Какой, интересно!

– Надеюсь, ты хоть до Карлайла меня подбросишь?

– До Карлайла? Конечно. – Нельзя же отказать ему в такой малости, когда он ради нее приехал на край света.

– Я утром посмотрел карту, там по пути Адрианова стена. Мне бы хотелось заехать. Ты уже была?

– Нет. Росс обещал меня свозить, когда…

– Когда время будет, – насмешливо закончил он.

Дилан вспыхнула.

– Ну да, я же сказала, он очень занят! – Каждая реплика Майкла била по нервам, но Дилан и на этот раз решила сдержаться. – Я сварю кофе. Ты есть хочешь?

– Спасибо, я переночевал в отеле и заказал себе фрукты на завтрак. Может, лучше по дороге в Карлайл съедим салат где-нибудь в пабе? – Он вновь окинул ее взглядом и чуть скривился. – Ступай умойся и переоденься, или ты в этих грязных джинсах поедешь? А кофе я сам сварю, я это делаю лучше.

– Да, – рассмеялась она, – ты, конечно, лучше. Я мигом.

Она обрадовалась минутной передышке. Надо восстановить равновесие – он появился так внезапно, что захватил ее врасплох. Кто бы мог подумать, что ей будет неловко оставаться с ним наедине?!

Сбросив грязную одежду, она встала под душ, нарочно сделав его прохладным, чтоб остудить разгоряченное тело. Откуда он, этот жар – от работы или от близости Майкла? – спрашивала она себя. Что, собственно, произошло? Майкл никогда ее не волновал и сейчас не волнует. Она любит Росса. Да, конечно, все дело во внезапности его появления, в том, что ее жизнь переменилась, она уже не та, что прежде, а Майкл ворвался к ней из прошлого. Он был для нее партнером по сцене, другом, она привыкла к нему, как к мебели или одежде, всегда могла на него опереться, и постоянные телесные контакты не вызывали у нее иных ощущений, кроме надежности и гармонии. Майкл поднимал ее с такой легкостью, как будто она ничего не весила, крутил над головой, клал на плечо, как куклу, и бежал с ней по сцене.

Теперь она видела его в новом ракурсе, как бы из зрительного зала. Он все тот же Майкл, это она другая – больше не танцовщица, не его партнерша. Ее, как и прочую публику, ослепляют огни рампы, в которых знаменитый Майкл Каросси предстает во всем великолепии своего сценического облика.

В каком-то оцепенении Дилан стояла под струями еле теплой воды. Как же она до сих пор не замечала его мужественной красоты? Ведь в последней постановке они танцевали в плотных трико, не только не прикрывавших, но даже подчеркивавших все изгибы тела. В танце они сплетались в змеиный клубок, кажется, крепче объятий быть не может, а она так ничего и не почувствовала.

Зажмурив глаза, она переключила рычаг на совсем холодную воду, и ледяные иглы пронзили тело. Радикальнее средства не придумаешь, чтоб избавиться от наваждения.

Каждый вечер перед спектаклем она думала только о том, чтобы правильно рассчитать силы, и от раза к разу оттачивала движения. Никакие посторонние мысли не вторгались в ее творчество. Оттого Майкл всегда был для нее партнером, и не более того.

Она завернулась в махровый халат и прошла в спальню. Что же надеть? Майкл в джинсах; пожалуй, и ей стоит на этом остановиться. На нем джинсы известного дизайнера; у нее тоже где-то были такие: они купили их вместе на распродаже.

Она рылась в шкафу, пока не нашла их, но застегнуть смогла только лежа. Черт побери, уже растолстела! Не очень сильно – всего несколько фунтов, а что будет дальше? Надо срочно садиться на диету и начинать делать гимнастику.

Дилан надела белую рубашку, сунула ноги в белые мокасины, расчесала еще влажные, слегка вьющиеся волосы, потом подсела к столику, чуть-чуть подкрасилась и сбежала по ступенькам, вдыхая аромат свежего кофе.

Когда она вошла на кухню, Майкл уже разливал его по чашкам. Обернувшись, он окинул ее оценивающим взглядом и хмыкнул.

– Ты что?

– Мы с тобой как близнецы. – Он схватил ее за руку и потащил к зеркалу в холле. – Нарочно так оделась?

Она удовлетворенно разглядывала себя рядом с ним в зеркале. Вот так смотрелись недавние партнеры: две фигуры, сливающиеся в одну.

– Ну да, я заметила на тебе эти джинсы, и мне тоже захотелось такие надеть. Правда, они нам идут?

– Да, – кивнул он, и в голосе послышалась былая теплота. Он вновь придирчиво оглядел ее; взгляд задержался на талии. – Ты растолстела.

– Ничего подобного!

Она так надеялась, что он не заметит, хотя надеяться было глупо. Майкл все замечает – не только в танце, но и в одежде, и в обстановке, балетмейстеру иначе нельзя.

Он положил руки ей на талию и сжал так, что она задохнулась.

– Ну конечно, растолстела! На талии по меньшей мере дюйм лишний. Вот что получается, когда танцовщицы выходят замуж. Ешь сколько влезет и не занимаешься.

– Ну, когда-то же можно себя побаловать, – сказала она пристыженно.

– Нет, артистке балета нельзя! Мышцы сразу делаются дряблые, и восстановить тонус потом очень трудно.

– Майкл, я оставила балет и не собираюсь возвращаться!

На миг его лицо окаменело.

– Ну, это мы еще поглядим.

Он не верит. Это можно было предвидеть. Майкл дико упрям: что бы ни случилось, он не желает замечать препятствий на своем пути.

Чтоб не спорить, она поспешно сменила тему.

– Если ты не передумал смотреть Адрианову стену, то надо двигаться. Тебе же еще в Лондон ехать сегодня.

Пока они допивали кофе, она черкнула записку Россу. Объяснила, куда уехала, и пообещала до вечера вернуться. Записку оставила на кухонном столе – так, чтобы он сразу увидел, когда войдет. Конечно, Россу такая отлучка не понравится, но, быть может, ей удастся поспеть домой раньше?

Они быстро покатили на север. Майкл вставил кассету в магнитофон. Дилан с удовольствием вслушивалась в пение свирелей.

– Очень красиво. И необычно. Что это?

– Народные мелодии Анд в аранжировке одного местного композитора. Он наполовину перуанец, живет в Лондоне, создал свой ансамбль, где играют его жена и брат. Я ставлю балет на его музыку.

– Новый балет?

– Это будет нечто! Танец горных духов – загадочный, полный символов… и в то же время очень современный… для нас с тобой самое оно. – В голосе Майкла слышалась истинная страсть. – Но без тебя ничего не получится. Мне нужна ты.

Так вот зачем он приехал!

– Я не могу, Майкл, – с грустью сказала она. – Я все для себя решила, когда выходила замуж за Росса. Семья и балет несовместимы. Я же говорила: ищи себе другую партнершу.

– Ну последний раз! Неужели он запретит тебе станцевать со мной последний раз?

– Он тут ни при чем. Я сама не хочу. На сцену я не вернусь.

– Да не верю я в это! Ты рождена для сцены!

От своего призвания не отмахнешься!

Она помолчала, представляя, как движется по сцене под эти таинственные переливы свирелей. Да, Майкл действительно способен сделать из ничего нечто. Может, правда последний раз?.. Нет. Нет, с балетом покончено. Это уже прошлое, только Майкл не хочет этого понять.

До Адриановой стены они добрались к полудню. Осмотрели развалины древнеримских укреплений из грубого серого камня, поросшего травой. Людей вокруг почти не было, и тишину нарушали только свист ветра да редкие крики кроншнепов. Ровно в час пообедали в пабе. В помещении было шумно, поэтому они вышли в сад. Майкл заказал себе копченую лососину и салат, а Дилан – салат и лазанью.

– Совсем не плохо для глубинки, – снисходительно заметил он.

Вид из сада открывался изумительный: поля до самого горизонта, белые фермерские домики, угнездившиеся под скрюченными по причине сильных ветров деревьями, низко кружащий ястреб-перепелятник с белым хвостом и подрезанными крыльями, и над всем этим ослепительно-синее небо.

– Надо признать, места здесь красивые, – проронил Майкл.

Дилан рассмеялась.

– Какой прогресс! И пища неплохая, и места красивые. Так ты скоро дойдешь до признания, что Росс мне в мужья годится.

Лицо Майкла вновь окаменело, серые глаза метнули на неё колючий взгляд.

– Нет, Дилан, не годится, и ты сама это понимаешь. Ты из другого теста, из другого мира. Тебе надо быть со мной, в Лондоне, на сцене. Нельзя переступить через себя, это тебе отольется. Сознательно зарыть такой талант – никогда не прощу, ни тебе, ни ему!

Дилан молчала. Без единого слова они выпили кофе и поехали в Карлайл, где расстались перед агентством по найму машин.

– Удачи тебе с новой постановкой, – сказала она, а Майкл посмотрел на нее исподлобья, без улыбки.

– Если ты откажешься танцевать, мне потребуется не просто удача, а чудо. Передумаешь – звони. За месяц я должен найти новую партнершу. Только где ее искать – бог знает! Осенью уже надо приступать к репетициям, а в июле мы едем на гастроли в Штаты, если помнишь.

На нее нахлынули воспоминания о прошлых турне: дождливый Нью-Йорк, суматошный Чикаго, Канзас-Сити, изумительная испанская архитектура Миссури, долгие бессонные ночи под аккомпанемент оркестра из сирен полицейских и санитарных машин.

Ранние репетиции, соблазнительный запах хотдогов и гамбургеров на уличных лотках, сутолока премьер, гром аплодисментов в залах, где они прежде не выступали, но покорили восторженных американцев с первого же спектакля. Все это было приятно и ужасно утомительно.

Конечно, ей будет этого в какой-то мере недоставать, но там она уже была, то видела, оттуда привезла сувениры. Сувениры прошедшей жизни, с которой теперь покончено навсегда. Человеку постоянно приходится выбирать: что-то теряешь, что-то находишь. Даже до встречи с Россом она знала, что не разделяет одержимости Майкла. Она любила танцевать, скучала по друзьям, по своей труппе, по аплодисментам и даже по тяжелой, изнуряющей работе. Но балет, а тем более положение примы требуют слишком многих жертв. С личной жизнью у артистов балета всегда трудности, не говоря уж о том, что надо забыть о детях: на год как минимум ты сходишь со сцены, мышцы растягиваются, и фигуру потом не восстановишь. Она постепенно приходила к убеждению, что краткий сценический век не стоит таких лишений, а Росс лишь подтолкнул ее к этому нелегкому выбору.

Но стоит ли объяснять это Майклу? Он же все равно не поймет. Дилан привстала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

– До свиданья, Майкл.

Она забралась в свой «цветочный фургон», завела мотор и помахала Майклу рукой. Потом отъехала и ни разу не обернулась: уходить надо только так.

Если повезет, она доберется домой раньше Росса. Тяжелый был день – не столько физически, сколько морально. Впервые в жизни вид темного леса принес ей успокоение. Однако ненадолго. Сердце Дилан екнуло, когда она увидала лендровер возле гаража. Все-таки он вернулся раньше. Ну ничего, она же оставила ему записку.

Не успела она подъехать, как из дома чернее тучи вышел Росс.

– Ты где была? Я чуть с ума не сошел! Три часа, как вернулся, а тебя нет и нет. Сперва подумал, ты ушла в деревню, сгонял туда, а после уж не знал, что и думать.

– Но я же тебе записку написала.

– Какую записку, не видел я никакой записки! – Он вдруг заметил, что она на машине, и лицо его просветлело. – А-а, Фил все-таки приволок тебе твои дурацкие колеса? И что, уже уехал? Ты не предложила ему переночевать у нас? Он же вымотается как черт после такой дороги! А у нас, слава богу, места хватает.

Она было открыла рот, чтоб объяснить ему, что машину пригнал Майкл, но тут затрезвонил телефон.

– Это, наверно, Алан. Он обещал позвонить и сказать, как там дела. – Росс вбежал обратно в дом.

Когда Дилан вошла, он уже положил трубку и обернулся к ней. Глаза у него были бешеные.

– Фил спрашивает, доставил ли тебе Майкл твою машину.

– Да я… я… – залепетала Дилан, – как раз хотела тебе сказать, но телефон зазвонил.

– Хотела! Наверняка точно так же ты хотела оставить мне записку.

– Я оставляла. – Она бросила взгляд на кухонный стол: записки не было. Дилан заглянула под стол: тоже пусто. Куда же она могла деться? Как ветром сдуло.

– Не надо, ты не на сцене, – зло усмехнулся Росс. – Я знаю, с мимикой у тебя полный порядок. Ну так что, долго он здесь пробыл?

– Нет, недолго. Он утром приехал.

– Ну, это понятно. А ты куда ездила на своей машине? В гостиницу его отвозила?

Дилан так и подмывало огрызнуться в ответ. Похоже, объяснения ему не нужны, он уже все выводы для себя сделал. Она решила все-таки не затевать ссору.

– Я подбросила его в Карлайл, к агентству проката машин. Он не переваривает поездов.

– Приехал утром, пробыл недолго, ты подбросила его в Карлайл, значит, к обеду уже должна была быть дома. А ты когда вернулась?

– Мы пообедали в пабе, – ответила она едва слышно, чувствуя, как холодеют щеки.

– А потом?

Под взглядом Росса у нее язык прилип к гортани; как видно, он не даст ей спуску, пока не вытянет из нее все.

– Ma-Майкл давно хотел посмотреть Адрианову стену. Он всегда интересовался римской историей и вообще, древностью – это его вдохновляет. Мы там были недолго, только посмотрели, как идут раскопки, а после обеда я отвезла его в Карлайл.

Росс шагнул к ней, заглянул в глаза, как будто хотел просверлить их насквозь.

– Между вами что-нибудь было?

– Что? – Она вспыхнула.

– Ты знаешь что. Думаешь, не вижу, как он к тебе относится? Так было или нет?

– Нет! Никогда он ко мне так не относился. Мы – просто друзья и партнеры по сцене, я же тебе говорила!

– Партнер по сцене не потащился бы в такую даль на твоей идиотской машине! Ни за что не поверю. Для такого путешествия нужна причина посерьезнее.

И тут уж Дилан не сдержалась.

– Да! У него была очень серьезная причина. Он задумал ставить новый балет и уговаривал меня танцевать с ним.

Росс помрачнел еще больше.

– И что ты ответила? Согласилась?

– Что за странные у тебя вопросы? Я вышла замуж, бросила балет и возвращаться не собираюсь. Так и сказала Майклу.

– Прости, родная, ничего не могу с собой поделать – ревную и все. Ты же сама говорила, что вы были друг другу ближе, чем муж с женой.

– Во всем, за исключением постели, – напомнила ему Дилан.

– Да, знаю, но мне не верится, что он этого не хотел. Разве можно в тебя не влюбиться?

Он рывком привлек ее к себе и поцеловал с такой страстью, что Дилан сразу все ему простила. Она обвила руками его шею и ответила на поцелуй, чувствуя огромное облегчение оттого, что гроза миновала и в жизни их все снова безоблачно.

Он со вздохом выпустил ее из объятий. Глаза, полуприкрытые веками, лукаво сверкнули.

– Есть хочу – умираю. Что у нас на ужин?

– Ну, ты романтик! – рассмеялась она.

– А ты как думала? Вот поужинаем и всю ночь будем предаваться любви!

– Расскажи кому другому! Я купила курицу на ферме под Карлайлом, так что ступай быстренько принеси мне овощей и зелени. Помидоров, моркови, зеленого лука, горошка, две-три картофелины.

Он обнял ее за талию и чмокнул в нос.

– Знаю, знаю, ты меня только за мой огород и ценишь. – Росс подхватил стоявшую у двери корзинку. – Будет сделано.

Дверь захлопнулась, и Дилан, дыша, как после хорошей пробежки, устало опустилась на стул. Неприятная сцена вышла. Конечно, она рада, что ей пригнали ее «цветочный фургон», но все же лучше б это сделал Фил, а не Майкл!

О господи! Кажется, ей удалось убедить Майкла в том, что ее решение окончательно. Больше он не станет досаждать ей и подыщет себе новую партнершу. Лучшую из лучших. Незаменимых, как известно, нет. В мире пруд пруди молодых, талантливых танцовщиц… Хорошо, пусть не пруд, но уж Майкл-то непременно кого-нибудь найдет.

Не надо больше с ним встречаться. Конечно, она будет скучать, но, как видно, нет в ее жизни места и для Росса, и для Майкла.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

На следующей неделе они ужинали у Алана и Сюзи. Дилан твердо решила с ними подружиться, и это оказалось совсем нетрудно, потому что увалень и добряк Алан, своей лохматой шевелюрой и большими сонными глазами напоминавший огромного медведя, ей сразу понравился. У него и походка была медвежья, неуклюжая, будто ему непривычно ходить на двух ногах.

– Никогда не был на балете, – заявил он, глядя на нее, как на диковинное существо о двух головах. – Но танцевать люблю. – Он добродушно осклабился. – Только неважно у меня выходит.

– Святая правда! – подхватила его жена. – Если он пригласит тебя на танец – береги ноги, отдавит. – Сюзи озабоченно взглянула на часы. – Что это я болтаю? Пора ужин подавать.

– Тебе помочь?

– Да нет, сама управлюсь. А ты пока развлеки мужчин. Следи, чтоб они не затрагивали футбольную тему, иначе вечер пропал.

Еда была отменной. На закуску копченая лососина и паштет из спаржи с тостами. На горячее поджаренный в гриле тунец с молодой картошкой. И на десерт пудинг с ломтиками апельсинов, яблок, бананов и груш в сиропе, с ванильным мороженым.

– Вот бы мне научиться так готовить! – вздохнула Дилан, помогая Сюзи сложить тарелки и стаканы в посудомойку.

– Да, и мне! – рассмеялась хозяйка.

– То есть? – Дилан недоуменно приподняла брови.

– Я все взяла готовое в супермаркете. Только тунца в гриль засунула да овощи отварила. Ну и накрыть-разложить. На свете есть занятия поинтересней, чем торчать целыми днями у плиты. Прием гостей должен быть для хозяйки удовольствием, а не работой. А то все веселятся, а ты на кухне крутишься!

– Обязательно учту. Все так вкусно, мне и в голову не пришло, что это готовое. Так хоть каждый день гостей можно принимать.

Дилан, с тех пор как вышла замуж, очень беспокоилась, что ей придется устраивать приемы. В Лондоне она часто приглашала к себе друзей, но там все они хорошо знали друг друга. Сделает большую кастрюлю спагетти или ризотто, накупит каких-нибудь закусок в индийском или китайском ресторанчике, потом все рассядутся на полу и запивают эти кушанья дешевым вином. Теперь же ей придется принимать друзей Росса, она никого из них не знает, а не хочется ударить в грязь лицом. Конечно, способ, который предложила Сюзи, намного легче и приятней.

Едва они вернулись в гостиную, Алан тут же вскочил, поставил кассету с танцевальной музыкой и потянул Дилан за руку.

– Пойдем, поучишь меня танцевать.

– Ты что, оставь бедняжку в покое! У тебя же обе ноги левые! – напустилась на него жена, а он лишь ухмыльнулся в ответ.

– Зато хоть пообнимаюсь с красивой женщиной.

Он вытащил Дилан на середину комнаты и начал неуклюже топтаться вокруг нее.

– Ну ты, потише! – засмеялся Росс. – Смотри моей жене ноги не отдави! Тоже мне, пару себе нашел! Красавица и чудовище!

Но Алан уже успел наступить ей на ногу, и Дилан тихонько ойкнула.

– Что, больно? – Он поспешно отступил назад и уставился на миниатюрную ножку в мягкой кожаной туфельке.

– Да нет, совсем не больно, это я просто от неожиданности, – заверила его Дилан, но в душе была рада, когда танец кончился.

– Да, боюсь, танцор из меня не получится, – посетовал он.

– Сам ведь понимаешь! – посыпала Сюзи соль на мужнины раны.

При прощании Дилан сказала:

– Теперь вы к нам. Сюзи, я тебе позвоню, и договоримся.

– Славный вечер, правда? – сказал ей Росс уже по дороге. – Хорошо, что ты их к нам пригласила.

– Да, всё было так вкусно, а твой Алан просто чудо.

А про себя подумала: и чего эта Сюзи все время над ним подсмеивается, ему же, наверно, обидно. По глазам видно, как он ее обожает, а вот как она к нему относится – не поймешь. Дилан, во всяком случае, и в голову бы не пришло при людях высмеивать Росса, да и он бы этого не потерпел. Ведь это не только нехорошо по отношению к мужу, но и посторонним сразу делается неловко.

Недели через две Алан и Сюзи пришли к ним в гости. Дилан, конечно же, нервничала, но все прошло гладко, если не считать того, что отношения гостей между собой ей понравились еще меньше. Сюзи весь вечер зудела, как ржавая пила, цеплялась к Алану по каждому пустяку, а он все так же застенчиво улыбался, но вел себя еще тише, чем дома.

За аперитивом Росс заговорил с Аланом о каких-то служебных делах, а Дилан потихоньку выскользнула на кухню, радуясь, что хоть ненадолго освободилась от гнетущей неловкости.

– Помочь? – крикнула ей вслед Сюзи.

– Спасибо, не надо, – ответила Дилан. – Ты лучше побудь с мужчинами.

На закуску Дилан подала салат из креветок с майонезом, потом копченую лососину, а на десерт – шоколадный мусс собственного приготовления. Она целый день провела на кухне и была довольна собой.

– Пальчики оближешь! – заявил Алан, уплетая вторую порцию мусса. – Неужто все сама готовила?

Дилан кивнула и виновато посмотрела на Сюзи.

– Это, можно сказать, мой первый опыт. Захотелось попробовать.

А чего она, собственно, оправдывается? Готовить ей понравилось. Ведь она целыми днями ничего не делает, ни с кем не видится, кроме Росса, да и с ним только мельком – несколько минут утром, до его ухода, и почти столько же вечером, перед сном. А тут надо было придумать меню, закупить продукты, все приготовить – интересно же!

– Поздравляю, детка, ты делаешь успехи, – процедила Сюзи. – Надо же, Росс, как тебе повезло с женой! И талантлива, и красива, и кухарка хоть куда. Поди-ка удержи такую!

Росс едва заметно сдвинул брови и после весь вечер молчал. Дилан внезапно почувствовала острую неприязнь к Сюзи: вот ведь язва, всем надо настроение испортить! И как она только догадалась, что Росс не слишком в себе уверен? Быть может, он ей сам сказал?

Дилан знала о страхах Росса: он с самого начала боялся, что из их брака ничего не выйдет, думал, что ей быстро наскучит жизнь в глуши, вдали от сцены, и не делал из этого тайны. Но Дилан было неприятно, что своими сомнениями он мог поделиться не с кем-нибудь, а именно с Сюзи.

После ухода гостей она ему ни слова не сказала – хватит с нее, что она издергалась за этот вечер – все время как на лезвии ножа из-за Сюзи и Алана. Она бы и рада подружиться с Сюзи, но очень уж они разные, а другие знакомые Росса слишком далеко живут, никого из них она еще не видела. Так что все ее собеседники – деревенский лавочник да почтальон.

Работы по дому у нее не прибавилось: со всеми делами она справлялась утром часа за два, остальное время посвящала саду и огороду. Еженедельно в деревню приезжала передвижная библиотека. Дилан заказала себе книги по садоводству и вскоре научилась подрезать деревья, готовить землю для посадки, разбивать клумбы.

Как-то утром позвонил Майкл; от знакомого голоса у нее сразу пересохло во рту.

– Ну? Не передумала еще? – отрывисто бросил он в трубку.

– Нет, Майкл, и не передумаю. Придется тебе с этим смириться.

– Не смирюсь! И не прощу тебя никогда! Надо быть круглой дурой, чтобы поставить крест на своем призвании, зарыть в землю такой талант! И ради чего? Ты хоть понимаешь, что это святотатство?

Он швырнул трубку. Резкие короткие гудки ударили по нервам.

С некоторых пор она стала чувствовать недомогание. Не слишком сильное, чтобы мчаться со всех ног к врачу, но какое-то странное. То спина заболит, то вдруг дурнота накатит, то голова закружится, особенно если повозишься час-другой в саду. И отчего ее все время тянет прилечь? Раньше она так не уставала! Россу она, конечно, не жаловалась: еще подумает, что жена у него неженка. Впервые Дилан поняла, что не такой уж она здоровый человек. А может, это просто депрессия – от долгого одиночества?

– Отчего ты не вступишь в клуб? – спросил как-то Росс, будто угадав ее мысли.

– Здесь только клуб матерей при церкви – меня туда не примут.

– Да нет, – рассмеялся Росс, – я имел в виду гольф-клуб. Это не так уж далеко, миль десять. Сюзи все время туда ездит. Ты когда-нибудь играла в гольф?

Дилан помотала головой.

– Артисты балета спортом не увлекаются. Упражнений им достаточно, а спортивные игры – это всегда риск: то растяжение заработаешь, то перелом.

– Об этом я как-то не подумал. Действительно, Алан, к примеру, не может выйти на поле, чтобы не получить какую-нибудь травму. Сюзи права: он жутко неуклюжий.

– Скажи, Росс, – нахмурилась Дилан, – они любят друг друга?

Он удивился.

– Думаю, да. Сюзи, правда, палец в рот не клади, но, по-моему, она очень любит своего старика.

– Он не старше тебя.

– Да я же пошутил.

Странные шутки, подумала Дилан, но больше ничего выяснять не стала. Россу Сюзи явно нравится. А может, их напряг с Аланом – всего лишь плод её воображения? Жаль, что она не сумела подружиться с соседкой – это во многом облегчило бы ее существование: жить гораздо легче, когда есть с кем поделиться.

С мужем полной откровенности тоже не получается. Нельзя же ему признаться, что она скучает по Лондону, по друзьям и – чего греха таить! – по сцене. Экзерсисы она выполняет каждый день, но это совсем не то, что в классе. Здесь у неё и станка нет, и зеркала во всю стену, чтоб самой себя контролировать.

Как-то в июле, в воскресенье, Росс поднял голову от утренней газеты.

– Видела? – И показал ей большую фотографию Майкла с незнакомой девицей.

– А что пишут?

У Майкла новая пассия? Неужели решил жениться? Дилан старалась не смотреть на яичницу с беконом, которую сегодня жарил Росс. Аппетита что-то совсем не было, но если не съесть – он обидится.

– Нашел себе новую партнершу, – удовлетворенно заявил Росс.

– Да что ты?

Дилан перегнулась через стол посмотреть на свою преемницу, но он запаха яичницы к горлу вдруг подкатил ком. Она выскочила из-за стола и едва успела добежать до ванной, где ее вывернуло наизнанку.

Бледная, дрожащая, она неверными шагами вернулась на кухню. Росс уже убрал со стола, выбросил ее яичницу, поставил грязную посуду в посудомойку. Услышав шаги Дилан, он обернулся и смерил ее холодным взглядом.

– Надо же, какое потрясение!

Она непонимающе уставилась на него.

– Что?

– То, что он танцует с другой.

– Какое потрясение? – устало отозвалась Дилан. – Я давно этого ожидала и рада за него.

– Да, я видел, как ты рада! – зло усмехнулся Росс.

У Дилан не было сил с ним спорить. Она без единого звука взяла со стола воскресную газету и пошла в гостиную прилечь на диван и спокойно прочесть новости.

Майкл за месяц с лишним просмотрел сотни танцовщиц и наконец нашел ей замену.

Девушку звали Саша Вьенцини. Дилан скривила губы в усмешке: наверняка псевдоним! У балерин издавна повелось брать себе иностранные сценические имена, чаще всего русские, – в английских, видите ли, нет экзотики. Но теперь танцовщицы все чаще пользуются настоящими именами. Английскому балету есть что сказать, он уже может не кланяться перед русским.

Дилан внимательно изучила сведения о девушке, а взглянув на фотографию, вспомнила, что видела ее раньше. Балетный мир тесен, а Саша Вьенцини пользовалась определенной известностью.

Она разглядывала фотографию, когда вошел Росс. Дилан испуганно подняла на него глаза: все еще сердится?

– Вылитая ты, верно? Раз уж нельзя тебя вернуть, пусть хоть будет похожа!

– Она способная танцовщица, я ее видела. Очень способная. Надеюсь, они составят хороший дуэт.

– Так тебе от зависти плохо стало?

Газета выпала у нее из рук.

– Просто мне с утра нездоровится. Майкл тут ни при чем.

– Нездоровится – сходи к врачу. – (Ни капли сочувствия в голосе.) – Алан приглашал нас сегодня поиграть в гольф. Ты поедешь? В клубе можно и пообедать, чтоб тебе у плиты не стоять.

Сидеть с другими женщинами на лужайке, потягивать коктейль и смотреть, как Сюзи играет с мужчинами в гольф? Сюзи явно предпочитает мужское общество женскому, причем ее собственный муж занимает в этом обществе одно из последних мест.

– Спасибо, я лучше посижу дома.

– Как хочешь. А я все равно останусь там обедать, чтобы тебя не обременять.

Не дожидаясь ответа, он круто повернулся и вышел. Хлопнула входная дверь. Дилан вздрогнула, но даже огорчиться не нашла в себе сил. А к полудню слабость как рукой сняло. Она встала, умылась, переоделась и принялась делать к обеду салат из красного перца, горошка и кукурузы – его можно подать к холодному цыпленку с рисом.

Росс вернулся в половине первого и застал ее с газонокосилкой.

– Это я и сам бы мог сделать, без тебя! – проворчал он, глядя на ее раскрасневшееся лицо в капельках пота.

– Да уже все.

– Тебе вроде нездоровилось?

– Потом прошло.

– Как только я уехал, не иначе.

Слезы едва не брызнули у нее из глаз.

– Росс, прекрати! Что ты ко мне все время цепляешься? Так мы скоро превратимся в Сюзи и Алана!

Его лицо мгновенно изменилось.

– Прости меня, Дилан. – Он подошел, обнял ее, легко коснулся губ. – Ничего не могу поделать с этой проклятой ревностью! Честное слово, я не хотел тебя обидеть. Давай я что-нибудь приготовлю на обед. Чего бы тебе хотелось?

– Да все уже готово. Только цыпленок холодный, ты не против?

– Нет, что ты. Я сейчас уберу газонокосилку и сгребу траву. А ты ступай приляг. Минут через пятнадцать будем обедать, ладно?

Дилан побрела в дом. Сколько же можно ревновать ее к Майклу? Она вышла за него, а не за Майкла, она все бросила, а он еще ревнует!

В понедельник перед уходом на работу Росс поцеловал ее в лоб и напомнил:

– Непременно покажись доктору, слышишь? Что-то ты мне не нравишься.

Она и сама себе не нравилась, потому позвонила в местную больницу и записалась к врачу на пять часов.

Молодая женщина-врач встретила ее приветливо, внимательно осмотрела, расспросила, потом лукаво подмигнула.

– Ну что, скоро мамой будем? Вы небось и сами догадались?

Дилан вспыхнула.

– Была такая мысль. Но я таблетки пью, мы решили подождать годик-другой.

– Благими намерениями… – хмыкнула доктор Истер.

– Не говорите, – улыбнулась Дилан. – Меня подташнивает по утрам, и задержка уже на два месяца… Так вы не сомневаетесь?

– Ну, тест на беременность все-таки надо пройти. Скоро будем знать наверняка.

Росс позвонил сказать, что задерживается, и когда вернулся, Дилан уже спала. Он не стал се будить – переночевал в спальне для гостей, а на рассвете уехал. В кухне на столе она обнаружила записку: скорее всего, вернется он опять поздно – они готовят к осени место под новые посадки. «Позвони Сюзи, пообедай с ней или выпей кофе», – писал он в конце, но Дилан звонить не стала. Утром она отвезла в больницу тест, и к вечеру ей сообщили результат.

– Сомнения рассеялись, – сказала доктор Истер. – Надеюсь, вы не огорчены, хоть и не планировали рожать так скоро.

– Не знаю, – честно ответила Дилан. – Вообще, я хочу ребенка, но мне сейчас так плохо, боюсь не справиться.

– Ухаживать за малышом вас научат в нашем клубе. А что до самочувствия – так это скоро пройдет. Как только вас перестанет тошнить по утрам, вы почувствуете, что заново родились. Мужа-то обрадовали?

– Нет еще.

– Ну и как он отнесется, по-вашему?

Дилан, слегка покраснев, пожала плечами.

– Не знаю… Детей он любит, но мы вместе решили пока воздержаться.

– Вы совсем недавно женаты?

– Нет и полугода. Еще не привыкли друг к другу.

– Ничего, вот увидите, он будет на седьмом небе. Если мужчины всерьез намерены со временем обзавестись семьей, они, как правило, бывают счастливы, когда узнают, что время уже пришло. А вы тоже скоро привыкнете к этой мысли. Первая беременность – это, конечно, нелегко: ведь столько всего нового с тобой происходит, но это же так естественно.

Доктор дала ей еще несколько советов и сказала, что ребенка надо ожидать в начале будущего года, где-нибудь в последних числах января.

– Не лучший месяц, правда. Летом жарко, зимой холодно. Следующего непременно планируйте весной.

– Я с этим-то не знаю, как справлюсь, а вы уже о следующем!

По дороге домой она пыталась осмыслить свое новое состояние, но все казалось каким-то нереальным, будто происходило не с ней.

Остановившись у светофора, приложила руку к животу – такой же плоский, как раньше. Господи, неужели она скоро будет толстая, как бочка? От этой мысли ее буквально передернуло. Вот ужас! Она никогда не была толстухой.

Росс вернулся домой, когда уже стемнело. Подошел, наклонился поцеловать.

– Ну что, лучше тебе? А у врача была?

Она смущенно кивнула, не зная, как объявить ему новость.

– Ну и что он сказал?

Дилан облизнула губы, проглотила ком в горле.

– Росс… ты знаешь… у нас будет ребенок.

Он ничуть не изменился в лице, только вгляделся в ее глаза попристальней.

– Я так и понял. Даже сестре позвонил – рассказать о том, что тебя тошнит по утрам, а она мне тут же заявила: «Наверняка беременна». Ну и что ты думаешь, Дилан?

– Не знаю. А ты?

– Я рад, если ты рада. Теперь надо себя поберечь: никакой газонокосилки. Гуляй побольше, а когда ложишься, подкладывай что-нибудь под ноги. – Дилан удивилась: откуда он столько всего знает? Но он тут же испортил впечатление, добавив: – Это все Элла мне сообщила. А еще сказала, что у тебя тренированные мышцы, значит, рожать будет легко.

– А почему ты мне не сказал, что догадался?

В голосе Дилан невольно прозвучала обида: со всеми делится, советуется – с сестрой, с Сюзи, только не с ней! За все месяцы, что они женаты, ни разу не открыл ей душу, как будто держит ее на дистанции. Вот и теперь непонятно, то ли вправду рад, то ли просто не хочет ее огорчать. Только в постели она чувствует настоящую близость с мужем. Значит, кроме секса, между ними нет ничего общего?

– Я не хотел тебя расстраивать раньше времени.

Расстраивать? Выходит, сам он не хочет ребенка, во всяком случае, пока. Если Росс думает, что ее может расстроить такое событие, то он либо плохо ее знает, либо сам расстроен – одно из двух.

– К тому же, – продолжал Росс, – Элла могла и ошибиться. Может, наоборот, ты бы огорчилась, узнав, что не беременна. Вот я и решил пока помолчать.

Пожалуй, тут он прав, и все-таки лучше бы он поговорил не с сестрой, а с ней, с Дилан. Жена она ему в конце-то концов или просто случайная знакомая, с которой он спит?

Лето уже шло на убыль, когда у Дилан окончательно прошел токсикоз и она могла сесть к столу без отвращения.

Самочувствие определенно улучшилось, зато испортилась погода. Налетели холодные ветры с дождями, на улице стало мокро и слякотно. К вечеру, если не растопить камин в гостиной, в доме невозможно было находиться. Лес как будто еще больше потемнел, стал почти черным под серыми струями дождя.

Клумбы в саду оделись в осенние цвета. Возле изгороди пламенели георгины, отцветали золотисто-рыжие хризантемы, одна за другой, как последние огоньки лета, угасали лиловые маргаритки.

Изумрудно-зеленые папоротники стали коричневыми и увяли. Деревья на опушке оголились, оттого темная глубина леса как будто приблизилась. А там внутри, если войти, все теперь засыпано иглами, и при каждом шаге от них поднимаются облака удушливой пыли, которую даже дождь не в силах прибить.

Но Дилан больше в лес не ходила. Она возненавидела его всем сердцем. А Росс её не уговаривал, да и виделись они теперь еще реже, чем раньше.

Осень – горячее время для лесника, пора посадок. Росс работал от зари до поздней ночи. В выходные, правда, возил ее в деревню за продуктами, или обедать в Карлайл, или на ярмарку в один из близлежащих городков.

Дилан только теперь осознала, в какой ветреный уголок Англии ее занесло. В Лондоне она как-то не обращала внимания на погоду: нырнешь в автобус или в подземку – и хоть в кино, хоть в музей, хоть в театр. А тут попробуй-ка наплюй на природу – она живо о себе напомнит!

Ночами ей часто не спалось, оттого что ветер грозился сорвать крышу, ревел над полями, до земли гнул деревья, обрывая провода. И вес бы ничего, если б Росс был рядом в постели, но он теперь, когда тело ее раздулось, как груша, груди набухли и на них выступили синие жилки, перебрался спать в соседнюю комнату. Объяснил он это тем, что не хочет будить ее по утрам, но Дилан понимала: ему противна сама мысль о сексе.

Как-то раз серым ноябрьским днем она ехала от врача и резко затормозила, увидев недалеко от опушки лендровер мужа.

Рядом с ним стояла еще одна машина, и Дилан тут же узнала ее. Сюзи!.. Но где же она сама? Дилан пригляделась и обнаружила, что Сюзи и Росс устроились рядышком на заднем сиденье его машины и головы их почти соприкасаются.

Сердце у Дилан захолонуло, и, не помня себя, она нажала на газ.

Дома она, как автомат, прошла на кухню, вскипятила себе чаю, чтоб хоть чуть-чуть согреться. На улице, конечно, холод, но замерзла она не от этого.

Усевшись на диван перед пылающим камином, она снова медленно прокрутила в голове увиденное.

Росс и Сюзи были так поглощены друг другом, что и не заметили ее. Ревность вонзилась в сердце острым ножом; голова кружилась и горела, а ноги и руки были как лед.

Да, Сюзи яркая, красивая, вызывающе сексуальная – она ведь не носит ребенка! А на нее, Дилан, теперь смотреть противно, не говоря уже обо всем остальном. Когда они только познакомились, он так и пожирал ее глазами, а теперь, если и посмотрит случайно – тут же отводит взгляд.

Что ж теперь делать, Господи? Выложить ему все? Мол, ты, подлец, за моей спиной спишь с этой Сюзи? А если еще не спит? Если у них все только начинается? Если ему это и в голову не приходило, а она вдруг наведет его на мысль? Сюзи-то наверняка приходило, она только и думает, как бы изменить бедняге Алану.

По спине Дилан пополз холодок. О чем они говорили? Неужели Росс ей рассказывал, что они теперь спят в отдельных комнатах?

Нет, это уж слишком! Чтобы отвлечься от этого бреда, она пошла на кухню и стала чистить овощи к ужину. Поставив кастрюлю в духовку, поднялась наверх, налила себе ванну, потом прилегла на часок.

Вечером, перед ужином, он распахнул дверь и внес с собой запах резкого ветра, прелых листьев и хвои. Щеки разгорелись, волосы всклокочены.

– Ну и денек! Все, зима пришла! Что у нас на ужин, я с голоду умираю! Давай прямо сразу за стол? – Он потянул носом. – Чесночком пахнет. Что там у тебя?

– Pot au feu, – ответила Дилан, сама себе удивляясь: голос абсолютно спокойный, даже улыбнуться сумела. – Тушеная говядина с овощами. Все горячее. Накрывать?

– Да, если можно. Я только приму душ и переоденусь. Минут через двадцать, хорошо?

«Да, если можно»! Какая изысканная вежливость! Будто они впервые видят друг друга. Страсть увяла вместе с осенними листьями, древо желания облетело. А ведь совсем недавно все было иначе – трудно поверить! Неужели у всех любовь так быстро проходит?

Он легко коснулся губами ее щеки, вновь обдав холодом и запахом хвои. Ради него Дилан все бросила, и вот теперь не знает, на каком она свете, что ей делать рядом с этим чужим человеком? О чем он думает, что чувствует?

– Я скоро, – ободряюще улыбнулся он и вышел.

А улыбка-то лживая насквозь, подумала Дилан, закусив губу. Никогда еще не было ей так плохо и так страшно.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Та зима тянулась дольше всех других в ее жизни: казалось, она никогда не кончится. Перед самым Рождеством Росс вдруг объявил ей, что уезжает в Йорк – более чем на сутки.

– Прости, очень важное совещание, я не могу не поехать. – Он вытащил из шкафа белую рубашку и стал одеваться.

Со странной смесью ненависти и вожделения Дилан смотрела на его мощные плечи, на загорелую грудь с черным треугольником волос посредине. Вон он какой – по-прежнему стройный, сильный, а она расползлась так, что без омерзения не взглянешь!

Они уже больше месяца не занимались любовью, и Дилан страшно истосковалась по нему. Но временами убить его была готова. Ведь это из-за него она видеть не может себя в зеркале, из-за него переваливается на ходу, из-за него болит грудь с отвратительно раздутыми сосками. Боже, неужели это она – легкая, стремительная Дилан?

В ее голосе поневоле прозвучала злость:

– Ты что, на всю ночь одну меня оставишь? Тем более завтра сочельник! Как же я буду одна, ведь здесь на много миль ни души. А вдруг что случится?

– Что может случиться? Не выдумывай, за одну ночь ничего не случится!

Росс быстро натянул коричневые брюки и свитер. На нее даже не взглянул. Он старался теперь не смотреть на ее уродливую фигуру. А уж в голом виде – и говорить нечего. Кому понравится спать с огромным воздушным шаром?.. Дилан изо всех сил сдерживалась, чтобы не заплакать. Росс всегда сердится, когда видит ее слезы. Он терпеть не может таких неженок. А она все терпит. Терпит и живет с человеком, который ее не любит!

Она все готова стерпеть, лишь бы одной не остаться.

– Росс, я очень тебя прошу, мне страшно! – взмолилась она. – Смотри, какое небо, и по радио буран обещали. Если пойдет снег и телефонная связь опять прервется, то я даже «скорую» вызвать не смогу, если…

– Если, если, если! – нетерпеливо бросил он. – Прекрати себя накручивать. Не распускайся, иначе опять давление подскочит. Забыла, что говорит доктор Истер? Беда с этими творческими личностями! И все из-за твоего балета!

– При чем тут балет?

– Я же вижу, как ты тоскуешь по сцене! Меня не обманешь.

Чуть помедлив, она честно сказала:

– Ну, в общем, бывает иногда.

– А он тебе звонит?

Дилан не стала притворяться, будто не знает, о ком речь.

– Нет, – сказала она, поглядев ему прямо в глаза.

– На днях в газете писали про его новый балет – мне Сюзи показывала. Судя по отзывам, у него бешеный успех. В турне собирается по всему миру. А сейчас в Штаты.

– Да, я видела. – Она после премьеры купила все газеты и жадно их прочитала, а потом сожгла в саду, чтобы не огорчать Росса. – Я очень рада за него и за его новую партнершу.

В его глазах промелькнула тень недоверия.

– Неужели? Даже при том, что на ее месте могла быть ты? Будешь меня уверять, что тебе не хотелось бы станцевать эту партию?

– Я сама отказалась, – ровным голосом проговорила Дилан.

Чего он от нее хочет? Только святая не позавидовала бы такому успеху, а она далеко не святая.

– Тебе от этого легче, что сама? – пробормотал Росс и отвернулся к окну. – Не будет нынче бурана. Снегопады обещали не раньше конца недели. Завтра к обеду я вернусь, а тебе рожать еще в конце января.

Доставая из шкафа толстый твидовый пиджак. Росс нехотя покосился на нее. Не может он не видеть, что она чуть не плачет, но упорно не желает принимать ее страхи всерьез. А чего она ожидала? Он ее не понимает, она – его. Ведь они так не похожи, будто родились на разных планетах. Не надо было им вообще встречаться, не говоря уже о браке. Но почему-то ей это в голову не пришло, когда она бросила сцену, Лондон и поехала за ним. Наверное, Росс тоже сожалеет о том, что женился на ней.

– Ты меня совсем не любишь! – не утерпела она. – Иначе взял бы с собой, а не оставлял одну в этом страшном лесу!

– Прекрати! Тебя никто сюда насильно не тащил. Я тебе прямо сказал перед свадьбой, какая жизнь тебя ждет. Я говорил, что мне придется надолго оставлять тебя одну, что дом стоит в лесу, что вокруг нет никакого жилья. Говорил или нет?

Да, говорил. Он предупреждал ее, что будет трудно, что такая жизнь для нее непривычна, что ей будет скучно и одиноко, но тогда для Дилан; это не имело значения. Она влюбилась в него по: уши и ничего не хотела слышать, кроме того, что они будут вместе, день за днем. О большем счастье она и не мечтала.

– Тогда была весна, и я не ждала ребенка!

Перемена во внешности отразилась и на складе ее мыслей; они стали такими же тяжелыми, как ее походка, и этому еще способствовала погода. В городе зима не навевает уныния, потому что там не надо мириться с перепадами энергии, не надо сидеть без света целыми днями; там улицы ярко освещены, а если озябнешь – всегда можно юркнуть в метро и отгородиться от холода и снега с дождем.

– Я все понимаю, – вздохнул он. – Тебе нелегко. Мне и Элла говорила, что последний месяц самый тяжкий – не знаешь, куда себя деть.

Золовке видней, у нее целых трое! Хорошо бы Элла жила где-нибудь поблизости, чтобы каждый день можно было к ней заглянуть или позвонить и спросить совета. Но муж её – нефтяник и вечно мотается с семьей по всему свету. Сейчас они в Дубай и в Англию вернутся в лучшем случае через год.

А сестра Дилан, у которой тоже дети, живет в шестидесяти милях, в Озерном крае. Позвонить, конечно, можно, но это не утешает: того, что наболело, по телефону не выскажешь.

Росс присел на постель и взял ее за руку. Теперь он пытался понять и успокоить ее, но она уже взвинтила себя, и его утешения только подлили масла в огонь.

– Дилан, я не могу пропустить это совещание, пойми. Это моя работа. Там будут обсуждаться срочные дела. Вдруг без меня примут решение, с которым я не согласен? А тебя взять с собой я не могу: на такие совещания жен брать не принято.

– Я бы осталась в отеле, – вяло возразила она.

– Дилан, у меня там совсем не будет времени, а долгая тряска в машине тебе сейчас ни к чему, согласись. У тебя за полчаса ноги затекут и спина разболится.

Опять он прав. Теперь, стоит ей проехать две мили до деревни – и она целый день ходит разбитая. Как обидно: раньше собственное тело слушалось се во всем, а теперь на каждом шагу подводит. Возразить было нечего, и она молча глядела на мужа.

Он засунул руку во внутренний карман пиджака.

– Я тебе оставлю свой мобильный. Даже если телефон отключится, ты все равно сможешь вызвать «скорую». – Он положил телефон на столик возле кровати и наклонился к ней. – Ну что, успокоилась?

– Что ты со мной как с ребенком? Оставь, пожалуйста, этот снисходительный тон! По-твоему, все беременные – непременно дуры?

– Уж одна-то наверняка! – Росс нетерпеливо тряхнул своей черной гривой. – Я не могу тут до завтра с тобой препираться. К обеду я должен быть в Йорке.

Он коснулся ее щеки теплыми губами. Она отвернулась, чтоб не он видел, как затрепетали её ноздри от запаха его чисто выбритой кожи и от воспоминаний об ушедшей весне, когда они в сумерках сгорали от страсти на ложе из густо-зеленых папоротников.

Как давно это было! Слезы вновь навернулись на глаза. До чего же хорошо все начиналось, и куда теперь ушли и смех, и страсть, и близость?

Росс больше не любит ее. Тут двух мнений быть не может! Ему неприятно спать с ней в одной постели, и едва ли можно его винить. Мало того, что страшная стала как жаба, так еще все ночи ворочается, и ноги сводит судорогой.

– Так ничего и не скажешь на прощанье? – спросил он уже более миролюбиво. – Что тебе привезти из Йорка? Загадывай три желания.

У Дилан закружилась голова от всех пережитых страхов и обид. Комната поплыла перед глазами. Лицо ее горело. Волнистые каштановые волосы разметались по подушке. Наконец она все же собралась с духом и встретила его взгляд.

– Три желания? Загадала! Никогда с тобой не встречаться. Не выходить за тебя замуж! Не носить от тебя ребенка!

Росс на миг окаменел. Глаза полыхнули так, что она невольно съежилась. Потом, без единого слова, он круто повернулся, взял дипломат, собранный еще с вечера и вышел, хлопнув дверью спальни.

– Росс! – выкрикнула она в отчаянии. – Росс, постой! Прости, я не то хотела сказать!

Она выбралась из постели, но не смогла сделать и шагу: ноги подкашивались. Так и стояла босиком в мятой ночной рубашке, не зная, что делать дальше.

Потом еле-еле доковыляла до окна и услышала урчанье мотора. Чуть не сорвала шпингалет, пытаясь открыть окно. А глаза были прикованы к черному лендроверу и чеканному профилю за стеклом под копной черных волос. Шпингалет наконец поддался, и в спальне закружился ледяной ветер, но Дилан его даже не почувствовала.

– Посмотри на меня. Росс! – молила она. – Ну прости, пожалуйста!

Он ее, конечно, не услышал и вверх не посмотрел. Жалобно скрипнули покрышки на неровном гравии; вцепившись в подоконник, Дилан вслушивалась в затихающий гул мотора. Вскоре он смолк совсем, и она осталась одна под клубящимся небом.

Крепкий, добротный дом под черепичной крышей, конечно, выдержит любой ветер с холмов и с моря. А в огород можно и не выходить, тем более теперь она туда и в тихие дни ходит только за картошкой и зимней капустой: летнее изобилие давно кончилось.

Дилан все стояла, не замечая холода и того, что легкая рубашка колоколом раздувается вокруг нее. Наконец все-таки сообразила закрыть окно и, не вытирая слез, уставилась на опостылевший пейзаж за ним. Хоть бы еще один дом был в поле зрения, еще одна крыша, труба дымохода, вьющийся белый дымок – хоть знать, что ты не одна в целом свете! Трудно себе представить, что где-то есть шумные улицы, магазины, театры, кафе, автобусы, люди, – неужели они есть там, за этой гнетущей пустотой, за этим безмолвием деревьев?

Деревья, деревья, деревья… Как же они надоели!

– Ненавижу тебя! – крикнула она раскидистой норвежской ели, что, как гора, высилась на опушке рядом с серебристым пирамидальным кипарисом, который, пожалуй, мог бы ей понравиться, будь у нее настроение получше. Росс говорит, что нарочно посадил на опушке несколько лиственных деревьев (надо же хоть немного смягчить суровое хвойное однообразие), но едва ли что-то могло бы нарушить безжизненный покой этих великанов.

Все-таки он какой-то неестественный, этот лес. Посажен исключительно для торгово-промышленных целей; деревья стоят ровными рядами, как в строю. А раньше здесь наверняка была живописная вересковая пустошь, по которой свободно гуляли ветра, и на каждом клочке земли, на каждой былинке копошилась какая-нибудь мелкая птичка или букашка. Теперь деревья вытеснили отсюда вес живое. Кому же понравится жить в вечном мраке?! Вот и она его с трудом выдерживает.

Дилан почувствовала наконец, что замерзла, и вернулась в постель. Что-то вдруг кольнуло в пояснице, и Дилан, тихо застонав, стала растирать ее кулаком. Хватит валяться, от этого спина еще больше болит. Пора вставать.

Взглянув на часы, она удивилась: уже без четверти восемь. Дел у нее, правда, особых нет, но все равно, пока оденешься, пока в доме приберешь, время и пролетит. Надо чем-то себя занять, чтобы не думать все время об одном и том же. А завтра дел еще прибавится. Завтра сочельник, их первое Рождество.

Прошлое Рождество она встречала с Дженни, Филом и двумя их ребятишками. Так уж у них повелось, с тех пор как Дженни вышла замуж. Но в этом году ей хотелось сделать что-нибудь особенное для Росса, чьи родители давно умерли, и он много лет не праздновал Рождество в семейном кругу. Она купила много игрушек, лампочки, мишуру, загодя испекла Рождественский торт и сделала пудинг. Завтра надо будет еще испечь пирожки с мясом, бисквит со взбитыми сливками и приготовить желе – все по традиции.

Она пошла в ванную, все еще держась рукой за поясницу, сняла рубашку, бросила в плетеную бельевую корзину. Стараясь не смотреть на себя в зеркало, залезла под душ и долго нежилась под теплыми струями. Затем тщательно вытерлась и натянула халат, прежде чем идти в комнату одеваться. Открыв шкаф, Дилан с отвращением уставилась на плечики с одеждой для беременных (когда же наконец можно будет надеть что-нибудь приличное?). Нет, вот этот свитер вишневого цвета все-таки ничего, уютный. Под него можно надеть белую батистовую блузку и джинсы для будущих матерей с огромным запасом в талии.

А ноги все равно ледяные, даже после душа; придется надеть носки и меховые тапочки.

Уборка в доме никогда не доставляла ей большого удовольствия, а теперь и подавно: ей стало трудно нагибаться, вставать на скамейку, тянуться кверху.

Когда-то она все это делала танцуя, с жетэ и батманами, при этом держалась за спинки стульев, как за станок. Теперь эти развлечения ей не по плечу, и уборка стала утомительной рутиной. Нет, о балете лучше не вспоминать, а то опять до слез себя доведешь!

Расчесывая волосы, Дилан вновь подумала о том, что еще совсем недавно была легкой, как перышко… Какой у нее был размер – сорок второй? А может, меньше – с ее-то миниатюрностью! Рост всего сто пятьдесят семь, талию ничего не стоило обхватить руками, грудь небольшая, но высокая, а ноги при таком росте очень даже длинные. Как ей шли черные трико и боди, в которых она репетировала прошлый балет, поставленный Майклом, – «Любовные экзерсисы». Название говорило само за себя: двое встречаются, влюбляются, расстаются в слезах, но не могут друг без друга. Дилан очень любила его танцевать.

Напряжение, сосредоточенность, физические нагрузки дико выматывали ее, но зато каков результат, какова отдача! К тому же каждая минута была занята – вздохнуть некогда! Вот бы сейчас так же отдаться какому-нибудь делу! Она думала, беременность поглотит ее так же всецело, как репетиции нового балета, но все обернулось по-иному.

А ведь именно благодаря балету она узнала Росса, который в итоге и разрушил ее карьеру, навсегда испортил фигуру, жизнь, можно сказать, сломал!

Хватит думать об этом! – одернула она себя и со злостью швырнула щетку на туалетный столик. Месяц осталось потерпеть, а дальше вес пойдет по-другому. Этим и утешайся!

Она медленно спустилась вниз, вымыла за Россом посуду, прибрала на кухне, потом достала пылесос.

В полдень, усталая, запыхавшаяся, с назойливо гудящими ногами, Дилан решила поесть супу. А что она ела на завтрак? Или ничего? Ну вот, уже и мозги не работают! Еще недавно она была совершенно уверена в себе и своем будущем. Теперь все куда-то улетучилось, она перестала узнавать и себя, и Росса. Поставив ноги на скамеечку, она принялась их массировать, но тут запищал сотовый – она захватила его с собой из спальни.

Это Росс, раскаивается, наверно! Дилан поспешно схватила со стола телефон и не успела ничего произнести, как в трубке раздался голос.

– Алло? Это я, дорогой, Сюзи! Росс, я тебя совсем не слышу, помехи на линии! А ты слышишь меня? – Дилан открыла было рот, чтобы сказать, что это не Росс, но разве Сюзи даст кому-нибудь вставить слово? – Прости, милый, я, наверно, опоздаю. Алан еще дома, не дай бог, что-нибудь заподозрит! – Дилан вся похолодела и так стиснула трубку, что побелели костяшки пальцев. А в трубке послышался смех, от которого хотелось выть, скрежетать зубами. – Мне просто не терпится попасть в Йорк! Я уже предвкушаю восхитительную ночь!.. Все, больше не могу, он идет! До встречи, Росс.

Дилан очень долго сидела, окаменев, переваривая услышанное. «Милый», «восхитительная ночь», этот плотоядный смех! Кажется, Росс говорил, что Алан в Йорк не едет. Сегодня он на дежурстве – нельзя же оставить лес без присмотра!

В тот день, осенью, когда случайно наткнулась на них в лесу, она внушила себе, что у Росса и Сюзи могут быть какие-то дела и ни к чему подозревать их во всех смертных грехах. Однако теперь сомнений быть не может. Этот звонок и тон, каким говорила Сюзи, все расставили по местам. Она боялась, как бы ее не услышал Алан и не могла уйти при нем из дому, не то он догадается, что она ему изменяет.

Негнущимися пальцами Дилан выключила мобильный и отложила его. Когда они встречаются? И где? Наверное, поблизости: Росс никуда не уезжал после медового месяца, зато пропадает где-то целыми днями и часто возвращается заполночь. Быть может, в лесной хижине, где он хранит разные инструменты; она сама не раз возила ему туда сандвичи и кофе в термосе, когда еще было тепло. Раз или два они даже занимались любовью на кушетке, которую Росс поставил туда на случай, если выдастся часок поспать во время ночного дежурства.

Скорей всего, туда и ездит к нему на свидания Сюзи. Давно ли это у них? И насколько серьезно? Дилан уронила голову на руки, прижала к воспаленным глазам ладони. Недаром он теперь шарахается от нее, как от чумной. И с собой взять не захотел, сказал, что жен туда брать не принято. Ну да, жен не принято, а любовниц – пожалуйста!

Как же они не боятся, что это дойдет до Алана? Может, Сюзи потихоньку снимет номер в отеле, еду они закажут в номер, чтоб не светиться в ресторане. Поужинают, потом любовь на всю ночь, а утром, когда Росс уйдет на совещание, Сюзи незаметно выскользнет из отеля – и домой, к ничего не подозревающему Алану.

Ревность жалила прямо в сердце. Дилан больно закусила пальцы, чтоб не закричать. Он сейчас там, с ней, с этой белокурой бестией, нет, это невозможно пережить! Бедный Алан! Он просто обожает свою жену, за что ж ему это?

А Росс? Бросил жену на сносях и развлекается там! Ну и пожалуйста! Она сейчас же уйдет и больше не вернется!

Не дав себе времени опомниться, она схватила сотовый и набрала номер сестры. Дженни дома не оказалось: наверное, поехала с малышами покупать рождественские подарки. Автоответчик был включен, и Дилан оставила ей сообщение: «Джен, я приеду к вам на Рождество». Она поглядела на часы: странно, с тех пор как она подсела к столу чего-нибудь съесть, прошло всего полчаса, а кажется – вечность. Собравшись с духом, она продолжила: «Сейчас половина первого. Думаю, около четырех буду у вас. Одна, без Росса. Он в Йорке на совещании. Все объясню по приезде».

Дженни приглашала их на Рождество, но Дилан хотелось этот праздник провести только вдвоем с Россом. Вот и отпраздновала!

С трудом поднявшись, она поплелась наверх. Быстро собрала самое необходимое. Написала записку Россу: «Сюзи звонила тебе на мобильный. Я все знаю. Уехала к Дженни. Не трать времени на разъезды и звонки. Между нами все кончено».

Поверх записки она положила свое обручальное кольцо. Семьи у нее больше нет. Вот тебе и на – года не прошло!

Нет, она не станет плакать. Она сильная, а он не достоин ее слез.

Ее машина стояла в гараже. Окинув ее взглядом, Дилан ощутила горечь, но на душе тут же стало спокойнее. Эта выписанная Майклом экзотика – яркие цветы, сочно-зеленые листья – всегда наводила на нее умиротворение. Своим экстравагантным видом автомобиль приковывает к себе все взгляды, особенно здесь, в деревне, но он еще в очень приличном состоянии. Росс предлагал купить ей новую машину, но Дилан и мысли не допускала о том, чтоб расстаться со своим «цветочным фургоном», ведь это единственное, что связывает ее с прежней жизнью, с друзьями, с балетом. Писать письма в их компании никто не любил. Первое время они еще звонили, но вот уже несколько месяцев никто о ней не вспоминал. Правда, Майкл неделю назад прислал открытку из Нью-Йорка. Труппа уже заканчивает гастроли, и он с нетерпением ждет возвращения в Лондон. Росс увидел на кухонном столе открытку, взял ее и прочел, сдвинув брови. До сих пор ревнует, и не только к Майклу, но и ко всей ее прошлой жизни, в которой ему не было места.

«До сих пор переписываетесь?» – спросил он, буравя ее своими темными, как ночь, глазами.

«Это первая открытка за несколько месяцев».

«Ну и как он с новой партнершей? Выглядит она очень соблазнительно».

«По-моему, хорошо».

Она не сказала Россу, что Майкл звонил ей сразу после премьеры. Балет прошел на «ура», но Майкл был не очень доволен исполнением Саши.

«В ней нет ни твоей страсти, ни твоей одухотворенности, – со вздохом признался он. – Она холодновата».

И Дилан было приятно это услышать.

«По-моему, он все-таки голубой», – сказал ей Росс».

Она помотала головой. Майкл – воплощение мужественности, он необычайно силен, хоть с виду этого и не скажешь. Но ей понятно, почему Росс все время твердит, что он голубой: ему трудно поверить, что у них с Майклом были чисто платонические отношения партнеров, друзей, коллег, но только не любовников. А Росс в платонические отношения между мужчиной и женщиной не верит.

Садясь в машину, Дилан взглянула на небо: за этими тучами определенно снегопад. Но может быть, она сумеет добраться к Дженни до бурана?

Руфь Николс готовила обед на кухне, как вдруг услышала хорошо знакомый грохот.

– Ох, нет! – простонала она. – Фреду опять надоело сидеть взаперти!

Клио с усмешкой покосилась не нее зеленым глазом.

– Ну чего смотришь? Думаешь, не знаю, что ты подумала? Но как выпустить его в такую погоду? Он же окоченеет! И нечего пялиться на курицу! Не про твою честь!

Стук все усиливался. Руфь подошла к окну и выглянула в сад. Стены сарая тряслись под мощным напором. Руфь решительно направилась к задней двери, сердито ворча себе под нос:

– И зачем я его только взяла? Одни хлопоты с ним!

Кто бы стал спорить, только не Клио. Она сама терпеть не может Фреда, который постоянно пытается с ней разделаться (шансов у него, ясное дело, никаких, ведь она гораздо проворнее и сметливее, а вдобавок умеет читать мысли, особенно мысли Фреда). У него ума совсем немного – хитер, но глуп. Ей даже не надо на него смотреть, чтобы понять, о чем он думает. Она стоит на более высокой ступени развития, недаром в прошлой жизни была царицей египетской и никогда об этом не забывает.

Она было хотела побежать за хозяйкой и поглядеть, что там случилось с ее врагом, да передумала. Ноздри ее затрепетали от изумительного аромата, она тихонько замурлыкала и потянулась кверху. Руфь еще не успела дойти до сарая, а Клио, сидя на столе, уже уплетала тонко нарезанные ломтики фаршированной курицы, отчищая их от несъедобного салата.

И как хозяйка может есть эту зеленую гадость? Иногда Клио сама с удовольствием пощипывает травку, но у нее есть на то свои, личные причины, хозяйка же поглощает эту зелень в немыслимых количествах. Странные существа эти люди, как видно, понять их до конца все равно не удастся.

От садовой калитки донесся сердитый голос Руфи:

– Негодяй! Ума нет, а пакостник, каких поискать! Погляди, что ты наделал! Как я теперь эти полки прилажу?

Клио облизнулась после сытного обеда, лениво повернула свою изящную головку и увидела в окно, как Руфь торопливо шагает к дому. Клио брезгливо скривилась и зевнула. Опять этот Фред одержал верх! И когда только хозяйку жизнь научит?

Пойти, что ли, посмотреть, что натворил в сарае этот варвар? Клио всегда бдительно следила за тем, что делается в ее владениях.

Она выскользнула в открытую дверь кухни, поежилась, взглянула вверх. Темные тяжелые тучи повисли прямо над головой. И свет из-под них какой-то мертвенный. Клио настороженно принюхалась.

Да, опять холодом веет. Сейчас посыплется с неба эта мерзость, – она помнила ее по прошлым зимам. Смотреть в окно, как падают хлопья, да же приятно, а если настроение игривое, можно встать на задние лапки и покружиться, ловя их в воздухе, или попробовать на вкус. Но ходить по ним – чистое наказанье! Лапки проваливаются – холодно, мокро! Клио терпеть не могла мочить свою мягкую шелковистую шерстку.

Руфь, кряхтя и постанывая, поднялась на крыльцо. Может, Господь наконец избавят ее от Фреда? То-то было бы облегчение! Хотя с ним, конечно, веселее.

На кухне зазвонил телефон, и Руфь, прихрамывая, поплелась туда, на ходу убирая спутанные каштановые пряди с поцарапанного в кровь лица. Потом до Клио донесся ее голос:

– А-а, Генри, здравствуй! Ну как ты там?

– Кого это волнует? – буркнул в трубку местный доктор. – Только мне до всех дело есть, а я ни от кого сочувствия не жду.

Руфь хорошо знала эти приступы брюзгливости. Бедный Генри, наверно, с ног сбился. Зимой у него в приемной всегда народу битком.

– Ну и слава богу, – примирительно отозвалась Руфь. – У меня тоже полный порядок.

– Все насмехаешься, язва! – прорычал он. – Я по делу звоню. Собрание отменяется. Люси Прескотт боится, что к ночи будет метель.

– Она права. Холодина-то какой! А если еще снег пойдет и дороги обледенеют, так ей на ее Скользкий Холм нипочем не взобраться. Недаром его так прозвали. Люси правильно делает, что боится. Кому охота застрять бог знает на сколько в деревне, да еще в сочельник… – Руфь осеклась, вдруг заметив, что из куриного салата исчезла вся курятина. – Проклятая тварь!

– Что-что? – Голос в трубке из ворчливого стал удивленным. – Ты про Люси?

Руфь засмеялась.

– Ну что ты! У Люси характер, конечно, не сахар, но чтоб называть ее тварью!.. Нет, просто я увидела, что кошка сожрала мой обед, пока я боролась с Фредом. Он опять чуть сарай не порушил.

– Твоего козла надо определить в бригаду по сносу старых домов.

– Я бы и рада: мне хлопот меньше. Представляешь, заперла его в сарае, чтоб он не замерз, а он как начал рогами в стенку пырять. И пока я пыталась его угомонить, Клио выудила всю курицу из миски, а салат по столу разбросала. Придется что-нибудь другое приготовить.

– С этими животными одна морока. Зачем ты только их держишь? Время, деньги, силы – все псу под хвост! Я так рад, что Гвен, уходя, забрала с собой своего глупого пуделя.

Руфь даже вздрогнула. Он впервые упомянул в разговоре свою бывшую жену. С тех пор как Гвен сбежала от него с двадцатишестилетним тренером по гольфу, Генри ни разу не произносил ее имени. Еще бы, каково мужчине в пятьдесят узнать, что его бросили ради юного соперника!

Гвен, правда, всего тридцать восемь, а выглядит она много моложе, хотя Руфь не сомневалась, что продление молодости стоит ей немалых трудов: тщательно закрашенная седина в ярко-рыжих волосах, тонны косметики, застывшая маска на кукольном личике во избежание морщин… Руфь очень ее недолюбливала.

Гвен всегда заботилась только о себе: о своей внешности, о своих нарядах, драгоценностях, о своей красной спортивной машине. На бедного Генри она смотрела как на пустое место, а его пациентов органически не переваривала: резко отвечала на звонки, в деревне здоровалась сквозь зубы и при каждом удобном случае старалась показать местным жителям, что она выше их унылой повседневности.

Руфь была вынуждена обращаться к Генри довольно часто, поскольку у нее долго болела мать. И Гвен сумела сделать так, что каждый звонок стал для нее пыткой, а однажды она даже в открытую обвинила Руфь, что та хочет отбить у ней мужа.

«Меня это не смущает, мисс Николс, – пропела она. – Всем известно, что старых дев хлебом не корми – дай влюбиться во врача или в викария. А вот мужу ваше поведение неприятно, хотя воспитание и душевная доброта не позволяют ему поставить вас на место».

Руфь готова была сквозь землю провалиться. Вся кровь бросилась ей в лицо, и она выпалила:

«Ваш муж нужен не мне, миссис Траффорд, а моей матери. У нее сильные боли, и нужно срочно сделать ей укол. Впрочем, если мистер Траффорд не может приехать, я позвоню другому врачу».

Она швырнула трубку и долго не могла унять дрожь. С губ срывались такие слова, каких она прежде вроде бы и не слышала, не то что употреблять. После того случая Руфь приобрела явную склонность к самоуничижению. Вот дура, надо было сдержаться, а она стала на одну доску с этой стервой!

Генри приехал тотчас же, как только жена передала ему просьбу Руфи. Он был бледен, угрюм и ни единым словом не помянул про Гвен, за что Руфь была ему очень благодарна и в глубине души понадеялась, что он понятия не имеет о том, какие мысли лезут в голову его жене. Они вдвоем поднялись наверх, к матери. Генри вколол ей обезболивающее, и через несколько минут, слава Богу, она спокойно уснула.

Уходя, Генри похлопал Руфь по плечу. «Уже недолго. Ты и сама это понимаешь, правда? Звони, Руфь, звони в любое время».

Руфь не стала ему говорить, что его жене это может не понравиться: она и так чувствовала себя неловко. Обвинения тем больней задели её, что отчасти были правдой. Генри был ей нужен, только благодаря ему она не сошла с ума в последний месяц болезни матери. Она чувствовала непроходящие усталость и горечь, а главное – собственную беспомощность. Ведь она ничем не могла помочь умирающей, разве что исполнять малейшие ее желания.

А во всем остальном Гвен совершенно не права. Руфь не такая дура, чтобы в свои годы заглядываться на мужчин. Кому она нужна, такая старая, страшная?.. Лицо худое, бледное, правда, большие светло-карие глаза немного его оживляют. И фигура такая же костлявая, угловатая. Волосы тоже доброго слова не стоят: темные, коротко стриженные, и в них уже посверкивают серебряные нити. Словом, типичная старая дева и на свой счет не обольщается.

В деревне у нее близких друзей нет, отчасти потому, что пять лет жизни она почти неотлучно провела у постели овдовевшей матери. Вскоре после смерти мужа мать разбил инсульт, и она оказалась прикована к постели вплоть до самой своей смерти год назад. Вот тогда-то Руфь и доктор Траффорд, пытаясь как-то скрасить существование бедной женщины, подружились.

Да, Генри Траффорду Руфь очень многим обязана. Она так за него переживала, когда жена сбежала от него с любовником. Бедняга крепился, не показывал своих чувств, но от Руфи не скроешься, она-то видела, как он сразу сгорбился, постарел от боли и унижения. Да еще чувствовать, как люди судачат у тебя за спиной – кто-то смеется, кто-то жалеет – каково это? Генри гордый: жалость для него даже обиднее насмешек, поэтому Руфь повела себя так, будто ничего не случилось и никогда ни единым словом не упомянула о его жене.

В довершение всего летом Генри еще пришлось пережить развод, и если теперь он может спокойно упоминать Гвен в разговоре, значит, дело на поправку пошло…

– Рыбы, – донеслось из трубки, – вот единственные домашние животные, которых можно терпеть. Не кричат, особых забот не требуют, а корм совсем не дорогой.

– Зато с ними скучно, – рассмеялась Руфь. – И Клио, я думаю, сразу же их слопает.

Она посмотрела через плечо на дверь кухни, в которую отчаянно царапалась Клио. Потом кинула взгляд в окно и увидала проносящиеся за ним белые хлопья.

– Снег пошел, Генри! Извини, там Клио скребется в дверь, она терпеть не может, когда шерстка намокает!

– Заведи рыб, – снова посоветовал он. – Пока, Руфь.

* * *

Первых снежных хлопьев Дилан даже не заметила. Глаза ей застилали слезы. Она непрестанно бормотала что-то сквозь сжатые зубы. Росс! Кажется, убила бы его! И эту женщину с ним вместе! Нет бы уделить хоть немного внимания собственному мужу – ей чужих подавай! Дилан буквально задыхалась от ненависти к ней и к Россу.

Водители, которых она то и дело обгоняла на узкой проселочной дороге, ведущей к шоссе, смотрели на нее как-то странно. Да, вид у неё, наверно, совсем безумный. Волосы всклокочены, сама с собой разговаривает, а живот на руль наползает.

Может, это и впрямь безумие – уйти от Росса? Она его ненавидит, но разлюбить не в силах. И все же Дилан не смогла бы остаться, зная, что у него любовница; гордость ей не позволила бы.

Она гнала вперед машину, а тело ее сотрясали беззвучные, отчаянные рыдания. К счастью, шоссе оказалось почти пустым, когда она вырулила на него и поехала в сторону Озерного края. Дилан едва различала дорогу сквозь слезы и поначалу решила, что белая круговерть за лобовым стеклом ей просто почудилась.

Поняв, что начался снегопад, она смахнула слезы и включила дворники. Но тут же ей стало ясно, что с метелью им не справиться: снег с каждой минутой падал все быстрей и гуще. Не просто снегопад, а настоящая пурга, подумала Дилан, одновременно отметив, что движение на дороге увеличилось.

Еще дальше к югу на шоссе образовалась настоящая пробка. Теперь Дилан медленно ползла в длинной веренице машин – грузовик впереди, грузовик сзади.

У нее разболелась спина, потом голова. Покрышки скользили по снегу. Ей стало страшно, и она изо всех сил вцепилась в руль, удерживая машину, которую неумолимо заносило вбок. Наконец она все-таки справилась с управлением, но машины сзади возмущенно гудели, действуя на нервы.

Дилан глянула в зеркало и всхлипнула. Кретины! Думают, она нарочно чуть в кювет не слетела?

Ее била дрожь, пот струился по спине. Она с облегчением заметила впереди поворот на Пенрит. Дилан не собиралась там поворачивать, но ехать дальше в такой обстановке просто невозможно!

На боковой дороге она немного успокоилась. Сестру Дилан навещала довольно часто, но только до замужества, и ездила к ней с юга, а как проехать от северных озер – не знала. Дженни живет в Уиндермире, в курортном районе, где всегда полно туристов, даже зимой. Места тут очень красивые, но под снежной пеленой все кажется странно незнакомым.

Деревья заблестели ледяными хрусталиками, будто нацепили мишуру, поля оделись в искристое серебро, а выглянувшее вдруг солнце позолотило вершины холмов и крыши деревень, примостившихся меж полей.

Дилан внимательно читала дорожные указатели и в конце концов вынуждена была себе признаться, что едет совсем не в ту сторону.

У ближайшего перекрестка она притормозила и тупо уставилась на указатели в ту и в другую сторону. Дура, надо было карту захватить! Все названия незнакомые, а спросить не у кого. Слева ее обошла машина и свернула направо, за ней другая. Значит, шоссе там?.. Дилан поехала за ними. Дорога резко пошла под гору, колеса завертелись, заскользили, словно по катку. Дилан, перепугавшись, резко вывернула руль, но ничего этим не добилась. Тормоза не слушались. Машина устремилась круто вниз и врезалась в какой-то высокий забор.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Ударилась Дилан не сильно, однако несколько секунд не могла пошевелиться от страха. Сознание мутилось. Она уронила голову на руль.

Наконец, найдя в себе силы поднять голову и сесть прямо, Дилан почувствовала боль. Ремень безопасности давил на грудь и живот; одна щека и лоб горели, оттого что она при столкновении неловко ткнулась лицом в руль.

Отстегнув ремень, она открыла дверцу и стала выбираться из машины. Но едва поставила ногу на землю, как тело снова пронзила острая боль. Господи, неужели лодыжку сломала?

Она осторожно втянула ногу обратно. Да, боль просто адская. Дилан чуть приподняла ногу, что само по себе нелегко при таком животе, и спустила носок. Наклониться и пощупать лодыжку оказалось еще труднее. Как же она устала от этой беременности! Лодыжка покраснела и опухла, но, видимо, перелома все-таки нет, только растяжение.

Снова натянув носок, Дилан поставила ногу на землю, затем вытащила вторую; она совсем не болела. С трудом, держась за ручку двери, Дилан выпрямилась. Но сможет ли она идти – вот вопрос.

На капоте машины солидная вмятина; к счастью, у ограды насыпана куча земли – она смягчила столкновение, так что «цветочный фургон», возможно, еще удастся починить.

Так куда же её занесло? Дилан обвела взглядом окрестности и ничего не увидела, кроме бесконечных полей и припорошенных пургой деревьев. Снегопад и не думал прекращаться.

Она посмотрела на дорогу, по которой ехала, но подъем был слишком крутой, туда ей не добраться, тем более что придется прыгать на одной ножке.

Что же делать?

Сотовый телефон Росса! Слава богу, она захватила его с собой. Просунувшись в дверцу машины, Дилан стала искать его в сумке. По крайней мере, можно будет вызвать такси. Теперь до дома Дженни совсем немного осталось. Непослушными пальцами она набрала номер сестры. Дженни наверняка знает, как заказать местное такси. Но сигнала не было. Дилан попробовала еще раз, еще – безрезультатно! – и, закрыв глаза, тихонько застонала. Проклятье! Росс вечно жалуется на то, что пропадает сигнал – то ли места такие, то ли ветер разбивает радиоволны, кто его знает? Сотовые телефоны всегда были для Дилан загадкой.

Облокотившись на помятый капот, она прикинула свои шансы. Можно сесть в машину и дожидаться, что кто-нибудь проедет мимо. А если никто не проедет? Тут и замерзнуть недолго. Можно как-нибудь доползти до дороги – уж там-то кто-нибудь непременно встретится. Но со второго взгляда холм показался еще круче.

Неужели поблизости нет ни одной фермы, ни одного дома? Она в отчаянии осматривалась и наконец разглядела какой-то проблеск на той стороне поля. Дом! И обитаемый – вон дымок над крышей вьется.

Надо как-нибудь добраться до него – чем скорей, тем лучше. С каждой минутой её всё сильнее пробирал озноб. Она бросила телефон в сумку, заперла дверцу и отправилась в путь.

Идти было тяжело: очень болела нога, пожалуй, в таком темпе ей и к вечеру не добраться. Дилан подержалась за ограду и заметила в нескольких метрах впереди большое дерево. Что это за дерево, она понятия не имела, главное – несколько ветвей почти у самой земли надломились. Уже хорошо, сейчас она сделает себе палку, и будет легче идти.

Ухватившись за ветку, она потянула се на себя, и ветка обломилась – толстая, крепкая, почти что в рост Дилан. Опираясь на нее, она дохромала до калитки и еле-еле ее открыла – столько снегу навалило. Наконец она все-таки протиснулась в калитку и не меньше времени потратила на то, чтобы ее закрыть. Потом несколько минут постояла, привалившись к ограде и вглядываясь в белое марево.

Что это – поле или пастбище? Под снегом поди угадай. Ни коров, ни лошадей она не увидела и спокойно двинулась дальше. Но примерно на середине поля угодила в глубокий сугроб.

С трудом сдерживая слезы, Дилан крикнула:

– Помогите! Помогите, кто-нибудь!

Голос отнесло ветром, и сперва никто не отозвался. Но вдруг совсем рядом что-то шевельнулось, и Дилан испуганно вскрикнула.

Кто это? Корова? Нет, для коровы маловата. Овца? Может быть. Неясный силуэт придвинулся к ней; сквозь пелену снега полыхнули недобрым огнем глазки и прочертились рога.

Рога? Разве у овец бывают рога? Дилан замерла, пытаясь понять, насколько опасен этот пришелец: ведь в ее положении далеко не убежишь. Секунду спустя ее осенило: это козел! На шее у него она разглядела кожаный ошейник, к нему была прикреплена длинная цепь. Наверно, был где-то привязан и сумел вырваться.

С козлами Дилан еще не приходилось встречаться, и она внимательно разглядывала нового знакомого: боднет или нет?

Козел заблеял, смешно закручивая нижнюю губу. Желтые глазки поблескивали настороженно. И все-таки она решилась его погладить. Козел снова заблеял и потерся о ее ноги. Дилан облегченно вздохнула: какая-никакая, а компания, все лучше, чем одной в поле.

– Здравствуй, козел, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Тебе тоже холодно?

Козел внимательно ее оглядел: Дилан показалось, что взгляд задержался на ее животе.

– Да, у меня ребенок будет, – подтвердила она и поежилась.

Над полем быстро темнело, скоро она даже тропки не разглядит. Надо поторапливаться, пока совсем не замерзла.

Наверно, козел из того дома, подумала Дилан и уцепилась за его покрытую снегом шерсть, которая, тем не менее, оказалась теплой и мягкой на ощупь.

– Красавец, умница! – польстила она козлу. – Проводишь меня к себе домой?

Козел резво припустил по полю, и Дилан тут же пронзила боль в растянутой лодыжке.

– Постой, не беги так, я за тобой не поспеваю.

Глупая, как будто он понимает человеческий язык! Ну пусть глупая, зато не так страшно, а то еще родишь тут посреди поля, и роды принять некому, кроме козла.

Руфь уже часа два без передышки суетилась по дому; ей страшно захотелось чаю. Наливая в чайник воду, она рассеянно глянула в окно на все еще бушевавшую пургу. Завтра надо кое-что купить в деревне, ведь в Рождество все лавки на три дня закроются. Можно, конечно, доехать до туристического центра в Уиндермире, но тащиться в такую даль неохота, и потом, даже зимой там трудности с парковкой. Поэтому лучше все закупить заранее. Но, судя по всему, снегопад сильно осложнит ей жизнь. Даже если метель к ночи утихнет, наверняка сильно подморозит, и дорога превратится в каток. Руфь содрогнулась от одной мысли о поездке в деревню.

Она уже собиралась поставить чайник на плиту, как вдруг что-то мелькнуло за окном в белой поземке.

Руфь подошла к окну и пригляделась. Кто-то идет по полю, вернее катится, как снежный ком.

А рядом с большим комом ком поменьше, тоже весь белый, только на голове рога.

На мгновение она окаменела.

Но поземка, словно почуяв ее страх, чуть-чуть улеглась, и через минуту Руфь уже различала силуэты довольно четко. Сперва она узнала Фреда – своего Фреда, который вдруг вырос и округлился благодаря снежной шубе.

Вот дура-то, Фреда испугалась! Вечно ей что-то мерещится! Но кто это с ним? Два снеговика уже пролезают в садовую калитку, и тот, что повыше, держит Фреда за холку. Неужели второй снеговик – женщина?.. Да, очень толстая женщина.

– Мамочки! – вскрикнула Руфь и чуть не уронила чайник.

И вовсе она не толстая, а беременная – уже на сносях.

Поставив наконец чайник, Руфь поспешила к двери черного хода. Беременная незнакомка подняла голову, и у Руфи защемило сердце при виде нежного, смертельно бледного личика. Совсем ребенок, лет пятнадцать, не больше! В синих глазах страшная усталость, губы тоже посинели и дрожат.

– Что с вами? – спросила Руфь, понимая всю глупость своего вопроса. Как будто и без того не видно: девчонка сильно хромает, морщится от боли, промерзла вся, и на лице ссадины.

– Извините за беспокойство, – проговорила та еле слышно. – Нельзя ли вызвать от вас такси? И механику позвонить? У меня там машина разбилась. – Она махнула рукой куда-то на поле.

Вот оно что!

– Проходите, проходите в дом. Вам отогреться надо.

Руфь обхватила ее за плечи и повела в дом.

Фред было двинулся за ними, но Руфь ногой затворила дверь у него перед носом.

– Сиди тут. С тобой я после разберусь!

Он поглядел на нее с ненавистью и ударил в снег передними ногами, явно готовясь к штурму двери.

– Смотри у меня! – прикрикнула Руфь и повернулась к гостье.

Прежде всего надо ее переодеть: если усадить ее в мокром, она воспаление легких наживет.

– Давайте-ка снимем пальто и ботинки, а потом сядете поближе к огню. Камин у меня весь день топится. Эти старые камины – просто благословенье Господне – все жгут. Весь мусор там сжигаю. У меня электрический тоже есть – на всякий случай, если что срочно подсушить надо. Но перед ним не погреешься, и ноги на решетку не положишь. Вас как зовут? Меня – Руфь Николс.

Она проворно расстегнула на гостье обледеневшее пальто и стащила его с плеч. А мысль тем временем лихорадочно работала. Надо позвонить Генри и попросить его приехать.

– Дилан. Дилан Джефферсон.

– Какое странное имя – Дилан! – Руфь повесила пальто в прихожей: там пол выложен плиткой, пусть капает. – Вроде бы мужское. Валлийское, что ли?

– Да, валлийское. Означает: выходец из моря. Моя мать была родом из Уэльса.

Бедная девочка! Не хватало только ей здесь родить. Руфь подумала о том, что ей придется принимать роды, а она понятия не имеет, как это делается. От этой мысли по спине побежал холодок.

– Есть еще поэт…

– Дилан Томас. Да, мама в честь него меня и назвала. Она хотела мальчика, а когда появилась я, она уже привыкла называть меня Дилан.

Руфь усадила ее в кресло перед камином и принялась стаскивать с нее ботинки и носки. Надо же, такой мороз, а она в легких ботиночках!

– Ой! – вскрикнула женщина, стянув второй носок и увидев красную, распухшую лодыжку. – Больно-то как, наверное. Это что, во время аварии? А другие травмы есть?

– Ничего серьезного, – пробормотала Дилан, наклоняясь поближе к огню.

Руфь и сама заметила ссадины и царапины на лице, на шее. Да, все могло быть хуже, Дилан еще повезло.

– Я позвоню своему врачу, пускай приедет и осмотрит вас.

Генри, подумала она, найдет для нее место в родильном отделении. В такое время года там едва ли много рожениц.

Закипел чайник, наполнив кухню паром.

– Сейчас чаю вам налью. И не держите ноги слишком близко к огню, а то ознобыши будут.

Руфь заварила чай, накрыла чайник старой вязаной куклой, достала две большие ярко-желтые кружки и, прежде чем наливать, решила все-таки позвонить Генри. Но, сняв трубку, не услышала гудка.

Сердце у нее упало. Она повесила трубку, попробовала еще раз. Глухо!

Дилан с тревогой поглядела на нее.

– Что, отключился? Я еще утром подумала, что этого надо ожидать. У нас в снегопад тоже телефоны не работают.

Руфь выдавила из себя улыбку и постаралась, чтоб голос звучал как можно веселее.

– Да, и у нас такое сплошь и рядом. Ну ничего, скоро починят. Давайте выпьем чаю и я еще раз попробую.

Если она не дозвонится Генри, надо сажать Дилан в машину и везти в деревню. Ее коттедж стоит на отшибе Стоунли, ехать до дома Генри минут двадцать как минимум, но по пути крутой спуск и такой же крутой подъем к деревне. В любую погоду ехать не просто, а в снегопад по-настоящему опасно.

– Может, съедите что-нибудь?

– Спасибо, я не голодна.

Дилан обхватила обеими руками кружку и, прикрыв глаза, с наслаждением потягивала чай. Руфь положила ей три ложки сахару: может, сахар в крови – это и плохо, но только не для этой девчонки.

– Давайте я хотя бы тост сделаю, – уговаривала ее Руфь. – Где вам больнее всего?

Дилан усмехнулась.

– Да у меня уж девятый месяц каждый день то в одном, то в другом месте кольнет. Думаю, это аллергия на беременность. Когда я танцевала, у меня даже голова не болела ни разу.

Руфь вытаращила на нее глаза.

– Вы были танцовщицей? А где?

– В балете.

Руфь просияла.

– Я, когда жила в Лондоне, все время ходила на балет, а теперь уж забыла, когда была последний раз. После смерти отца маму инсульт разбил. Я бросила работу, квартиру, переехала сюда за ней ухаживать, да так и осела.

Руфь вдруг осеклась: зачем она все это рассказывает незнакомой женщине, очень ей надо знать ее биографию! Руфь редко с кем откровенничала и теперь сама себе удивлялась.

– Тоскуете, наверно, – живо подхватила Дилан. – Как я вас понимаю, сама всю жизнь в Лондоне прожила, а сюда только весной переселилась и никак не могу привыкнуть: тоскую по балету, по друзьям, по зрительному залу, а главное… по городской жизни. Там всегда есть чем заняться: театры, музеи, кафе, все время среди людей. Села в автобус или в метро – и езжай куда душе угодно.

– Да, в Лондоне жизнь кипит, – улыбнулась ей Руфь. – А вы теперь где-то неподалеку живете?

– Нет, мы у самой границы, за Адриановой стеной. Я ехала сестру навестить, она в нескольких милях от вас живет. – Дилан невольно глянула на телефон, висящий на стене. – Хорошо бы позвонить ей, а то волноваться будет. Может, уже заработал?

– Сейчас попробую.

Руфь снова подошла к телефону; Дилан прочла все по ее глазам и вздохнула.

– Все так же? А может, у соседей работает?

Руфь сокрушенно развела руками.

– Здесь на полмили окрест никто не живет. Ближайшие мои соседи – строитель с женой – сейчас в Канаде: поехали дочку с внуком навестить. У меня, правда, есть машина, но сейчас ехать в деревню небезопасно. Давайте выждем часок-другой: может, снег перестанет или восстановят линию. – Руфь помолчала и с тревогой уставилась на гостью. – А вы рожать не надумали? Схваток еще нет?

– Да вроде нет, слава богу. – Дилан улыбнулась, почувствовав ее беспокойство. – Я и так уж вас обременяю, не хватало вам только роженицы.

– Вы, наверно, хотите сообщить мужу, где вы.

– Нет! – отрезала Дилан, и лицо ее вмиг затуманилось.

Что-то там такое случилось, подумала Руфь, но расспрашивать не стала. Они встретились случайно и, скорей всего, больше не увидятся, так с какой стати ей рассказывать незнакомому человеку о своих бедах? Сама Руфь ни за что бы не стала.

– А чем ваш муж занимается?

– Он лесник. Наш дом стоит на опушке соснового леса. Его на вырубку выращивают. Рядом никакого жилья – одни деревья. Я их уже видеть не могу. – В голосе явственно послышалась горечь. – Но мужа сейчас дома нет, он уехал в Йорк на совещание. – Она помолчала, неотрывно глядя в огонь и вдруг воскликнула: – Мобильный! Совсем забыла!

– Что? – не поняла Руфь.

– Телефон. Он у меня в сумке. – Дилан повертела головой и стала подниматься.

– Сидите, я подам.

Руфь взяла со стола сумку и поставила ей на колени. Дилан торопливо ее открыла, вытащила телефон и набрала номер Дженни. «Вне зоны обслуживания».

– Дурацкая штука! – Дилан еще понажимала кнопки, но безрезультатно. – Ведь они специально предназначены для экстренных случаев, и как раз когда надо, не работают!

– Может, он сломан? – предположила Руфь.

– Да нет, просто не ловит сигнал, а почему – непонятно. Росс говорит: это зависит от местности и от погоды. Наверно, снегопад блокирует радиочастоты, хотя в технике я – полный профан.

– Я тоже! – закивала Руфь и, подумав, предложила: – Давайте я налью вам ванну. Полежите в теплой воде, потом наденете мою рубашку, халат и тапочки и что-нибудь съедите. Могу предложить омлет, или яичницу на тосте, или бульон. А то, если хотите, сделаем спагетти. В холод, что может быть лучше? И сытно, и возни немного. Вы любите спагетти?

– Обожаю, – ответила Дилан и медленно поднялась с кресла. – И в ванне с удовольствием полежу, спасибо. Может, хоть чуть-чуть на человека стану похожа.

Росс вытащил из дорожной сумки чистую рубашку и повесил на плечики; потом положил на полочку в ванной бритвенный прибор, зубную щетку и пасту. Номер ему понравился: чистый и уютный.

До коктейля в баре с друзьями оставалось четверть часа, и он уселся за журнальный столик у окна – просмотреть свои записи перед совещанием. Времени у него будет немного: надо, чтобы его сообщение было кратким и доходчивым. Но, как ни странно, сосредоточиться он не смог. Росс по природе был очень собранным человеком, и ум всегда повиновался ему с такой же легкостью, как и тело, но в последнее время на обоих фронтах наступил полный разлад.

Недавняя ссора с Дилан как нельзя лучше убедила его в том, что их брак был ошибкой: слишком они разные. Он же должен был понимать, что не сможет она приспособиться к такой жизни. Она – горожанка до мозга костей, привыкла к толпам, к суете и прелестей сельского уединения не видит и не понимает. Ей трудно без общения, а в его кругу она чужая.

Он так надеялся, что она подружится с Сюзи, но очень скоро понял, что дело это безнадежное. Они как два полюса, а жаль. Ему хотелось, чтобы Дилан была в чем-то похожа на Сюзи: более приземленная, не такая эфирная, не такая ранимая.

Ослепленный страстью, он упустил из виду, что ему совсем не такая жена нужна. Ее утонченная красота затуманила ему мозги, и он закрыл глаза на то, что она не привыкла вести хозяйство, копаться в земле, что она боится леса, без которого он жить не может. На все закрыл глаза – лишь бы каждую ночь сжимать в объятиях это нежное, прекрасное, совершенное тело.

Теперь спит в другой комнате и опасается не то что дотронуться, а и взглянуть на нее лишний раз. Никакой физиологии.

Со сдавленным стоном он взглянул на часы. Что же Сюзи до сих пор нет? Они договорились тайно встретиться перед обедом. Никто не должен ее видеть. Не хватало только, чтоб она опоздала в такой день!

Обернувшись, он увидел за окном круженье белых комьев и помертвел: снег! Значит, синоптики ошиблись, а Дилан была права. Надо позвонить ей, успокоить.

Он снял трубку и набрал номер, но ответа не было. Он долго слушал гудки. Не могла же она выйти в такую погоду? Вспомнив, что оставил ей сотовый, он набрал его номер и услышал, что абонент находится вне зоны обслуживания.

Несколько минут Росс сидел неподвижно, будто пытаясь что-то разглядеть за окном. Дилан там одна, а снегопад уже разгулялся не на шутку. От страха у нее, чего доброго, схватки начнутся. Если она потеряет ребенка, он себе никогда не простит. А уж про то, что она с ним не останется, и говорить нечего.

Надо ехать, немедленно, надо убедиться, что ничего с ней не случилось. Пусть он подведет Сюзи, тут уж ничего не поделаешь.

На столике вдруг зазвонил телефон, и Росс подскочил, как ужаленный. Вдруг Дилан? Он схватил трубку.

– Алло!

– Росс, Милый, – раздался в трубке тягучий чувственный голос.

– Сюзи, где ты? Внизу? Поднимайся скорей. Не дай бог, увидит кто.

– Нет-нет, я выезжаю. Алан только что выкатился. Я выезжаю и буду около трех, ладно? Оставь ключ у администратора. Так даже лучше: все будут на совещании, и никто меня не увидит. Пока, милый.

– Сюзи, погоди, я не могу… – начал было Росс, но она уже отключилась. – Черт!

Он набрал ее номер, но ему никто не ответил: видно, Сюзи звонила уже с порога. Ну и ладно, оставит ей записку и все объяснит. Она, конечно, расстроится, но переживет как-нибудь.

Лежа в душистой пене, Дилан рассеянно поглядывала на высовывающиеся из воды розовые пальцы на другом краю ванны. Ей вдруг вспомнилось, как Росс забрался к ней в ванну и начал целовать эти пальцы, а руку просунул меж ее ног, лаская самое чувствительное место, и как она хохотала от щекотки и возбуждения.

«Хочу тебя!» – хрипло бросил он и, гибко перевернувшись в ванне, накрыл ее своим телом.

Она не успела опомниться, как сильные руки приподняли ее тело, и он одним скользящим движением проник в нее.

Тогда, после свадьбы, они занимались любовью где можно и где нельзя, а теперь это вовсе прекратилось.

Из-за Сюзи? Давно это у них? Нет, лучше не думать!

Подавив стон, Дилан выбралась из ванны и завернулась в белый махровый халат Руфи. Потом уселась на пробковый табурет и стала тщательно вытираться. Растянутая лодыжка чуть-чуть успокоилась, но синяк был огромный и сиял всеми цветами радуги.

Руфь дала ей свою старомодную ночную рубашку из хлопка, всю в кружевах и ленточках, синий бархатный халат на молнии и такие же тапочки. Дилан с сомнением посмотрела на халат и рубашку. Влезет ли она в них?

К счастью, и рубашка, и халат оказались довольно свободными.

Когда спускалась по лестнице на кухню, в ноздри ударил запах пищи, и Дилан с удивлением осознала, что хочет есть. Она уже и не помнила, когда ела последний раз: казалось, еда вообще перестала для нее существовать, а вот поди ж ты, организм своего требует, даже если утрачен интерес к жизни.

– Ну как? – с улыбкой обернулась к ней Руфь.

– Совсем другое дело, – благодарно кивнула Дилан. – Как вкусно пахнет соус.

– Добавила чесноку, теперь мучаюсь: вдруг вам нельзя?

– Я очень люблю чеснок. Вам помочь?

– Что вы, не надо. Все уже готово. Садитесь и налейте нам вина. Или беременным не положено?

– Положено, – решительно тряхнула головой Дилан и наполнила оба стакана.

Руфь поставила на стол дымящееся блюдо спагетти, политых сверху густым темно-красным соусом, и села. И тут раздался звонок в дверь. Руфь подскочила на стуле и вытаращила глаза.

– Кто бы это мог быть? Накладывайте себе, Дилан, а я пойду открою.

Из прихожей донеслись ее удивленное восклицание и мужской голос.

Росс, подумала вдруг Дилан и резко отодвинулась на стуле. Глупость какая! Откуда здесь Росс? Он же понятия не имеет, где она, да и вообще небось позабыл обо всем на свете там, в Йорке, со своей любовницей. А когда узнает, что она уехала, только обрадуется и, уж конечно, не станет ее искать. В мозгу вихрем завертелись жуткие картины… Росс в постели с этой вульгарной Сюзи. Его темные волосы смешиваются с ее белокурыми прядями.

Ревность и ненависть душили ее. Нет, не сможет она есть в таком состоянии.

Тут на пороге опять появилась Руфь, а с ней человек средних лет. Дилан посмотрела на него затуманенными от боли глазами, и его взгляд пронзил ее насквозь.

– Это доктор Траффорд, – объяснила Руфь, – он был у больного на соседней ферме и…

– … увидел вашу машину и следы на поле, – подхватил Траффорд, расстегивая свое толстое пальто из твида и отдавая его Руфи.

– Он обожает детективы, – со смешком сказала Руфь, – и поэтому…

– Поэтому привык думать головой, – перебил ее Генри. – Впрочем, тут и не надо быть семи пядей: следы вели к твоему дому. Знаете, у врачей и у сыщиков много общего: и те, и другие ставят диагноз, основываясь на догадках. Если человек врезался в ограду, значит, ему помощь нужна.

Дилан помотала головой.

– Да я не сильно врезалась – синяки, царапины и лодыжку потянула. Как умудрилась так дешево отделаться – не знаю! Но я буду вам очень благодарна, если вы мне вызовете такси или подбросите до ближайшего гаража.

Генри скривил губы.

– Дорогая моя, такси в такую ночь сюда не пройдет. Холмы крутые, снег, да еще подморозило. По радио каждые десять минут людей предупреждают, чтоб сидели дома по мере возможности. Я еле-еле добрался, это при том, что у меня машина с приводом на все четыре колеса. Телефоны отключились во всем районе, мой сотовый тоже не работает.

У Дилан вытянулось лицо.

– О господи, как же я?..

Генри поглядел на стол с дымящимся блюдом.

– По-моему, вы ужинать собрались. Так ешьте, пока не остыло. А пахнет-то как!

– Иди, мой руки, – улыбнулась Руфь. – Все равно нам столько не съесть.

– Признаться, я надеялся, что ты предложишь.

Возбужденно потирая руки, он направился их мыть, а Руфь наложила Дилан в тарелку спагетти с соусом, подала вазочку с натертым сыром и плетеную корзинку с нарезанным толстыми ломтями домашним хлебом.

Генри уселся за стол, пригладил рукой седые волнистые волосы. Лицо его раскраснелось от холодного ветра. Руфь поставила перед ним гору спагетти и вывалила остатки себе в тарелку.

– После ужина осмотрю вас и поеду, – сказал он Дилан. – В такую погоду всегда много срочных вызовов.

– Надеюсь, вашему пациенту лучше, – пробормотала Дилан.

– Пациенту? – Он нахмурился.

– Там, на ферме?

– Нет, он умер, – прозвучал краткий ответ.

– Боже мой! – ахнула Руфь. – Такой славный человек был!

Дилан ругала себя за то, что спросила, но Генри лишь пожал широкими плечами.

– Ему было хорошо за восемьдесят, и болезнь совсем его скрутила, так что это избавление и для него, и для родни. Руфь, можно еще хлеба?

Руфь отрезала ему два ломтя. Дилан заметила, с какой нежностью они смотрят друг на друга. Интересно, они просто близкие друзья, как она с Майклом, или тут что-то большее? С первого взгляда угадать трудно.

– Еще вина? – спросила Руфь.

– Увы! – вздохнул он. – Мне сегодня много пить нельзя, рефлексы должны быть в форме.

Наверное, с ним нелегко, подумала Дилан. С одной стороны, свойственная врачам резковатая прямота, с другой – несколько небрежная галантность. Серые глаза смотрели на нее холодно, даже неприязненно, а она не в том состоянии, чтоб вынести неприязнь даже от незнакомца.

– А это что? – спросил он вдруг, повернув голову в сторону застекленной двери, ведущей из кухни в сад.

Руфь и Дилан оглянулись и хмыкнули.

– Да Фред, – мотнула головой хозяйка. – Надо будет после ужина запереть его, а то совсем окоченеет. Правда, три часа назад он мне сарай чуть не разнес. Терпеть не может сидеть взаперти. Ему в дом хочется, но если впустишь, такого тут натворит!

Генри сыто вздохнул и отодвинул тарелку.

– Очень вкусно, Руфь. Повариха ты хоть куда. Тебе бы ресторан открыть, я бы оттуда не вылезал.

– Нет, это мне не под силу.

– А жаль. Ну что, Дилан, если вы закончили, пойдемте, я вас осмотрю. Руфь, поработаешь медсестрой?

Он осмотрел ссадины Дилан, послушал пульс, измерил температуру, достав стетоскоп, послушал сердцебиение ребенка, обследовал растянутую лодыжку и в конце концов согласился с ее собственным диагнозом.

– Ничего серьезного, но лучше вам заночевать здесь. В такую погоду ехать небезопасно, а к утру телефонную связь, надеюсь, восстановят. – Он быстро взглянул на часы. – Все, помчался. Спасибо за ужин, Руфь, давно я так вкусно не ел.

Дилан украдкой покосилась на женщину и решила, что отношения тут не такие уж невинные, во всяком случае, с ее стороны. А может, это ей только кажется.

Уже на выходе из отеля Росса окликнул портье.

– Мистер Джефферсон, вас к телефону, срочно.

Наверно, Дилан, сказал он себе и бросился к телефону в холле, но в трубке услышал взволнованный голос ее сестры Дженни.

– Росс? Ну наконец-то! Дилан сказала, что ты в Йорке на совещании, а в каком отеле – неизвестно. Я попала с третьего раза. Послушай, Росс, Дилан еще не приехала. За окном метель, гололед, я дико волнуюсь!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Росс уселся в холле и позволил себе несколько минут подумать. Потом позвонил в полицейский участок в ближайшей от дома деревне.

– Джон, привет, Росс говорит. Ты мимо нас нынче не проезжал? Я за Дилан волнуюсь. По телефону не отвечает. Она должна была поехать к сестре, но там ее до сих пор нет. Я подумал, может, ты видел свет в наших окнах.

Деревенский констебль, человек спокойный, обстоятельный, отвечал долго и неторопливо:

– Да нет, не было света. Я проезжал часов около пяти, уж стемнело. Наши, деревенские, все по домам сидят, окна светятся, а у вас темно.

Ты ведь меня просил приглядеть за домом, пока тебя нет, ну я и решил спросить у Дилан, не надо ли чего. Позвонил – никто не открывает. На всякий случай обошел вокруг дома, в окна заглянул – нет, вроде дом пустой. Тогда в гараж сунулся, а ее «цветочного фургона» на месте нет, стало быть, на нем уехала. Ежели до сестры так и не добралась, я б на твоем месте в тамошнюю полицию позвонил.

– Обязательно, спасибо, Джон. Я тебе продиктую телефон ее сестры. Если вдруг что услышишь, звони мне туда.

Он положил трубку и вышел из отеля. Тревога нарастала, захватывая все его существо, каждый нерв. Что же с ней такое? Где она? Если поехала на машине, давно бы уже должна добраться до Дженни. Жуткие видения завертелись в мозгу, сменяя друг друга. Руки дрожали, когда он заводил машину и выезжал со стоянки перед отелем. Господи, и что ей вздумалось ехать в такую непогоду?

До Озерного края он добирался целую вечность – во всяком случае, так ему показалось. Большой отрезок пути за отсутствием шоссе пришлось ехать проселочными дорогами, которые все обледенели, так что Росс тащился со скоростью улитки. Приехал он совсем поздно, но Дженни с мужем и не думали ложиться. На первом этаже все окна были освещены; в окно гостиной было видно, как на елке мигают лампочки.

Он позвонил, и дверь тут же распахнулась. Дженни выбежала ему навстречу, и лицо у нее вытянулось. На всякий случай она глянула ему через плечо: а вдруг Дилан у него за спиной или сидит в машине?

– Я один, – выдавил из себя Росс. – Так и не приехала?

У Дженни задрожал подбородок. Все-таки она очень похожа на сестру, только ярче. Каштановые волосы отливают рыжиной, глаза светлые, сапфирового оттенка, кожа матово-белая, а фигура, в отличие от невесомой Дилан, уютно округлилась, как и следует ожидать от матери двоих детей. Дженни на пять лет старше Дилан и во многом заменила ей мать.

– Нет. Ох, Росс, где же она может быть? Я звонила в полицию, в больницу – нигде ничего!

Следом за ней он вошел в дом и кивнул Филу.

– Прости, что так поздно.

– Что ты, – замахал руками Фил. – Мы тоже места себе не находим.

Росс благодарно ему улыбнулся.

– Я звонил в наш участок, там тоже ничего не знают. Дома никого, машины в гараже нет. Не иначе, случилось что-то.

Последние слова он произнес почти шепотом – у него вдруг сел голос. Дженни и Фил стояли и молча смотрели на него.

– Может, когда начался снегопад, она решила переждать где-нибудь в гостинице, – предположил наконец Фил. – Я бы на ее месте…

– Она бы позвонила мне, – перебила его Дженни. – Она же знает, как я всегда волнуюсь.

– Это если телефон там работает. Ты же слышала в новостях – многие линии прерваны.

Росс перевел дух.

– Может, еще раз в полицию позвонить?

– Да, – кивнула Дженни. – Номер там, возле телефона.

Дежурный сержант, с которым разговаривал Росс, изо всех сил пытался его успокоить:

– Мало ли почему не позвонила, сэр, наверняка где-нибудь пережидает снегопад, зачем сразу предполагать худшее? В такую погоду ездить – себе дороже. Говорят, по проселкам теперь и вовсе не проехать – так намело. Но пока никаких известий о том, что ваша жена попала в аварию, мы не имеем. Я сейчас оповещу все патрульные машины, может, кто ее запомнил. Но больше ничего сделать не могу. Сами понимаете – нас на части рвут.

– Она могла попасть в аварию где-нибудь в глуши, – подумал вслух Росс.

– Все бывает, конечно. Я разошлю сведения об этой машине по другим участкам. Если что, сразу же вам позвоним, но вы не волнуйтесь. Ложитесь-ка лучше спать. Утром наверняка все прояснится.

Росс передал содержание разговора свояченице и ее мужу.

– По-моему, он прав, – кивнул Фил. – Давайте укладываться, что еще тут сделаешь? Ступай спать, Джен. Росс, мы приготовили комнату для Дилан, иди ложись там. Ты еле на ногах стоишь.

Росс устало качнул головой.

– Я все равно не усну, пока не узнаю, что с ней.

В ту минуту он был готов себя убить. Ведь утром Дилан просила, умоляла не уезжать или взять ее с собой, а он и слушать не стал – отмахнулся от нее, как от капризной девчонки. Вот теперь рви на себе волосы – время назад не отмотаешь! Если с ней случилась беда, он себе этого не простит.

– Иди, я скоро, – сказала Дженни мужу, а он, уходя, похлопал ее по спине.

– Не сиди всю ночь, Джен, все равно ничего не высидишь, – с этими словами он вышел из гостиной.

Росс уставился на мерцающие огоньки елки, на серебряные колокольчики, на красных, желтых, синих стеклянных птичек, угнездившихся среди мохнатых лап. Запах хвои напомнил ему о доме, о лесе, который он так любит, о тенистых, стройных соснах, под которыми всегда полутьма, как в кафедральном соборе. Очутиться бы сейчас там вместе с Дилан и позабыть свои страхи и чувство вины! Чего он потащился в этот Йорк! Велика важность совещание!

Глаза с побледневшего, осунувшегося лица смотрели сумрачно, на скулах беспокойно ходили желваки.

– Ты хоть что-нибудь ел? Может, тебя покормить? – тихонько спросила Дженни.

Он помотал головой.

– Спасибо, не хочется.

– Тогда чаю или кофе?

– Нет, спасибо, ничего не надо.

– Я все равно заварю чай, – решительно заявила Дженни. – Мне надо чем-нибудь заняться, иначе я с ума сойду! Сидеть здесь и ждать неизвестно чего, когда она, может, замерзает там… Даже если она сидит в машине, все равно в такой холод… – Она запнулась, всхлипнула, и слезы покатились по щекам. – Ой, Росс, я так боюсь за нее!

Росс оторвал кусок от бумажного полотенца, вытер ей слезы, обхватил одной рукой вздрагивающие плечи.

– Не надо, Джен. Сержант прав, наверняка она себе нашла пристанище – в отеле остановилась или у кого-нибудь дома. Как только рассветет, я поеду искать. Не может быть, чтоб никто не заметил ее идиотскую машину. Ей же все вслед оборачиваются. – Он поймал себя на том, что успокаивает не столько Дженни, сколько себя.

Она фыркнула сквозь слезы.

– И правда! Это Майкл постарался со своим пристрастием к психоделической живописи.

Росс изменился в лице.

– Слушай, а может, он – наркоман? Они же все…

– Кто, Майкл? Ну что ты! Он – фанат физической формы. Следит, чтоб ни грамма лишнего веса, каждую калорию считает, йогой занимается – какие наркотики? – Дженни внимательно на него посмотрела. – Уж не ревнуешь ли ты?

– Ревную? – У Росса вырвался неестественный смешок. – К нему? Что я, полоумный? – Он до боли стиснул кулаки. – Как думаешь, она могла к нему поехать?

– Куда поехать? Он же в Америке, на гастролях.

– Да, верно. Я и забыл. – У Росса вырвался невольный вздох облегчения, и на губах мелькнула улыбка. – Знаешь, Дженни, я, пожалуй, выпью чаю. И даже сандвич съем, если дашь. Я только теперь осознал, что ничего не ел целый день.

– Я сейчас! – заторопилась она.

Дилан улеглась в постель в спальне для гостей. На пуховой перине Руфи ей было мягко, как на облаке. Руфь растопила камин сосновыми чурочками; веселые языки пламени отбрасывали на стены паутину пляшущих теней.

Камин уже догорал; последние красные отблески и шуршанье просыпающейся в поддон золы успокаивали и грели душу. Разве центральное отопление может дать столько радости? – подумала Дилан, вплывая в сон.

Для полного счастья только Росса не хватает рядом.

Все эта проклятая беременность! Если б тело не было так обезображено, Росс бы ее не разлюбил. Ей до боли хотелось, чтобы руки Росса, как прежде, скользили по ее телу, чтоб он целовал ее в глаза, в губы, чтобы потом рот его спускался ниже, по шее, к обнаженной груди и соскам, которые он сначала долго ласкал языком, а потом всасывал в рот, а пальцы его тем временем прокрадывались меж ее бедер… Чувственные образы назойливо преследовали Дилан, разгоряченную желанием и смятеньем.

Что толку вспоминать? Сейчас Росс наверняка в постели с Сюзи, а про жену и думать забыл. Ее всю передернуло при мысли о том, чем они в данную минуту занимаются. Давно это у них?.. Ревность жгла нутро. Дилан безуспешно пыталась отогнать эти жуткие мысли. Как он мог, зная, что она носит его ребенка? А с Аланом, с лучшим своим другом, как он мог так поступить?

Может, это из-за Сюзи он к ней так переменился в последнее время? Наверно, оттого что она стала такая безобразная, ему противно заниматься с ней сексом, вот он и нашел ей замену.

Поначалу, когда они только познакомились, и после свадьбы ему было совсем не противно. Тогда секс доставлял им обоим сумасшедшее наслаждение. Может, его, кроме секса, ничто не волнует? Может, он никогда ее и не любил так, как она его любит, – умом, душой, телом, каждой частичкой? А Россу, выходит, просто нравилось с ней спать?

Она все ворочалась, кусала губы от отчаяния. «Хватит, прекрати о нем думать, вообще ни о чем не думай, ты же так устала, надо хоть немного поспать!»

Когда-то давно она ходила на курсы медитации, Майкл ее заставил, он так верил в йогу, медитацию, убеждал ее, что главное – здоровый дух, а тело приложится. Ей тоже медитация помогала преодолеть мандраж перед поднятием занавеса. «Ты можешь достичь покоя, и ничто его не поколеблет».

Она вспомнила ту давнюю методику, и наконец ей удалось освободить ум от всех мыслей, погрузиться в состояние покоя, плавно перешедшее в сон.

Пока Дженни делала ему сандвичи, Росс набрал номер телефона.

– Сюзи? Прости, мне пришлось уехать. Дилан пропала, так что…

– Пропала? Как пропала? – послышался в трубке томный женский голос.

– Поехала в гости к сестре, но так и не добралась до места. Где она, что с ней – ничего не знаем. Возможно, просто решила переждать непогоду в какой-нибудь гостинице, но я все же волнуюсь. Ты извини, что подвел тебя.

– Да что ты, милый, есть о чем говорить! Или я не понимаю? Надеюсь, она скоро найдется. Позвони, если сможешь.

Услышав шаги свояченицы, Росс поспешно сказал:

– Непременно. Ну, пока, Сюзи. До встречи. Вошла Дженни. В глазах тревога.

– Есть новости?

– Нет. Это по работе. Надо было коллеге позвонить.

Дженни сдвинула брови.

– Ты еще способен думать о работе? С Дилан все что угодно могло случиться, а у него работа на уме! Иногда я всех вас просто убить готова!

Росс благоразумно сменил тему:

– Это мой сандвич? Прямо слюнки текут! Что в нем?

– Всего понемногу, – вроде бы отвлеклась Дженни, – ветчина, помидор, латук, яйцо вкрутую, сыр и майонез. Что, сыр не любишь? Тогда вытащи. Или просто боишься наедаться на ночь?

– Нет, не боюсь. Я все равно не засну.

– Это точно! – вздохнула Дженни. – Где же она может быть, а, Росс? Ведь если она попала в аварию, нам бы уже сообщили из полиции, правда?

В полночь он с трудом уговорил Дженни пойти спать, а сам сидел перед телевизором, пока не задремал, скрючившись в кресле, то и дело вздрагивая, и во сне все время ощущал под пальцами шелковистую кожу упругих бедер, которые раздвигались, впуская его в горячий, трепещущий рай.

Со стоном потянувшись, он приоткрыл глаза и увидел в окне странно белый рассвет: это снег, нападавший за ночь, сверкал под полуприкрытыми веками. Уже утро! Он взглянул на часы: семь. Ноги затекли, во рту сухо, на душе пакостно от презрения к себе. Как можно предаваться эротическим фантазиям, когда неизвестно, что сталось с Дилан? Его ум и тело будто живут на разных планетах.

На цыпочках, стараясь никого не разбудить, он взял в гостиной свою дорожную сумку и спустился в нижнюю ванную умыться. Через десять минут, умытый, выбритый, в чистой рубашке, сварил себе кофе на кухне и впихнул в себя кусочек подсушенного хлеба.

В половине восьмого он бесшумно вышел из дому, оставив на кухонном столе записку о том, что доедет до шоссе М6 и попытается там отыскать следы «цветочного фургона». Такая приметная машина не могла же исчезнуть без следа! Кто-нибудь наверняка видел ее.

Поначалу он старался держаться главной дороги, по которой с утра уже прошли снегоочистительные машины, посыпавшие ее песком. Медленно проезжая мимо, он всматривался во все проселочные дороги, но нигде жениного экзотического фургона не обнаружил.

В девять часов Росс остановился у бензоколонки и купил карту местности, а заодно спросил продавца, не проезжала ли мимо беременная женщина в машине с цветами.

Ответом ему был недоуменный взгляд.

– С цветами? Катафалк, что ли?

Росс невесело хмыкнул.

– Да нет, машина расписана цветами, яркая такая!

– А-а, понял. Нет, такая вроде не проезжала. Уж такую я бы на заправке нипочем не пропустил.

Подъехавший почтальон, услышав конец фразы, вмешался в разговор:

– Я такую машину видел. Возле Стоунли брошенная стоит. Угнали, что ль? Она, по-моему, разбитая.

У Росса на миг остановилось сердце и все поплыло перед глазами.

– Разбитая? – вырвался из горла хрип.

– Ну да, в ограду врезалась. Да вы не волнуйтесь, не то чтоб совсем всмятку – так, царапины, бампер помят.

– Покажите, где это.

Дрожащими руками Росс развернул только что купленную карту, и почтальон вместе с ним уткнулся в нее.

– Да вот проедете еще чуток, и будет поворот на узкую дорогу – только смотрите, осторожно, она обледенела вся. Неудивительно, что угонщики вашу машину разгрохали. Я нынче сам чуть не навернулся – съехал вниз, как на коньках. Слава богу, тормоза новые.

Росс поблагодарил его и бросился к машине. Через двадцать минут он отыскал «цветочный фургон» и запарковал свой джип за ним. Вылез, осмотрелся и почти тотчас увидал на снежном поле вереницу следов, ведущих к дому. В ботинках по такому снегу не пройти. Он открыл багажник и достал оттуда сапоги, которые всегда возил с собой: когда живешь в такой глуши, надо иметь экипировку на все случаи жизни.

Росс поспешно натянул сапоги, запер джип и зашагал к дому. Проходя мимо сарая, услышал треск досок и тонкий, надрывный крик, от которого кровь застыла в жилах. Неужели это… Неужели Дилан провела ночь в сарае?

Он рывком распахнул дверь и попятился, так как что-то вылетело из темноты сарая и чуть не сшибло его с ног. Росс ухватился за дверь, чтоб не упасть, и про себя порадовался, что не снял теплых кожаных перчаток.

Козел! Росс посмотрел ему вслед и, прежде чем двинуться дальше, плотно прикрыл дверь сарая. А козел уже стоял перед домом и заглядывал в застекленную дверь.

Росс последовал его примеру и увидел веселенькую опрятную кухню. Не долго думая, он забарабанил в стекло.

Там промелькнуло какое-то синее пятно, а потом навстречу ему двинулась фигура, при виде которой у него перехватило дыхание и задрожали колени.

Дилан отворила дверь и уставилась на него округлившимися глазами.

– Росс?

У него отлегло от сердца, он обхватил ее и крепко-крепко прижал к себе, зарывшись лицом в пушистые, только что вымытые волосы, от которых пахло чем-то родным, быть может, лесом, разогретой на солнце хвоей и папоротником.

Она не пыталась обнять его, но тело ее обмякло у него в руках, а щека доверчиво прижалась к его куртке.

Но его настроение тут же резко изменилось. Ведь он почти сутки провел в агонии: образы, один страшнее другого, роились в мозгу. От страха за нее, от угрызений совести он чуть с ума не сошел. Ведь она могла насмерть разбиться в машине, могла потерять ребенка, могла остаться калекой на всю жизнь. И пока он из-за нее поджаривался в аду, она спокойно разгуливала в халате по этому уютному дому, отдыхала, мылась в ванной…

Вся кровь бросилась ему в лицо, он оттолкнул ее и сорвался на крик:

– Ты что, совсем очумела?! Ничего поумней не могла придумать, как разъезжать в такой гололед на своей кретинской машине? Какими цветами ее ни расписывай, все равно это консервная банка, а не машина! Ты же разбиться могла! Не знаю, за что тебя Бог уберег!

– Не ори на меня! – Дилан отпрянула, взорвавшись не меньшей яростью, именно из-за того, что минуту назад была в его объятиях и чувствовала нежность, которую уже успела позабыть.

– А что делать, если ты ведешь себя, как полоумная? – процедил он сквозь зубы, не в силах оторвать взгляда от синих, как летнее небо, глаз, ставших еще глубже от синевы халата.

Фигура ее округлилась, как тыковка, но это совсем не портило ее красоты. Густые волнистые волосы перехвачены сзади синей резинкой, а тонкие черты лица так подвижны и выразительны, что в них прочитывается каждая мысль, каждый оттенок чувства, если она сознательно их не прячет.

Он вспомнил, что на сцене так же выразительны были её движения, словно бы от лица эмоции передавались шее, спускались по плечам и рукам к тонким, изящным запястьям и пальцам, переходили по груди на талию, бедра и длинные стройные ноги. В танце ни один миллиметр ее тела не оставался безучастным. Но то было давно. Теперь беременность будто придавила ее к земле, сделала тяжелой, неповоротливой.

И в этом виноват он. Лицо его исказилось и потемнело от боли, а Дилан, увидев это, вздрогнула и отвернулась. Неужели она так ему отвратительна?

– Как ты меня нашел? – спросила она изменившимся голосом.

Росс сглотнул ком в горле.

– Случайно. Дженни позвонила мне в Йорк, сказала, что ты еще не приехала, и я вчера вечером рванул к ним. Полночи мы не спали. Дженни, между прочим, места себе не находит.

У Дилан дрогнула нижняя губа.

– Бедная Джен… Я бы ей позвонила, да телефон не работает.

Он продолжал, будто не слыша.

– Рано утром я поехал тебя искать и, на счастье, встретил почтальона, который видел твою разбитую машину! Это как же понимать – ты что, решила покончить и с собой, и с ребенком?

– Перестань, как ты можешь? – Слезы душили ее; она повернулась на пятках и пошла обратно в кухню.

Росс двинулся за ней, но промешкал и не успел вовремя закрыть дверь. Фред в мгновение ока очутился у камина в гостиной и начал радостно отряхиваться, забрызгав всю мебель. Наслаждаясь теплом, он опустил голову; со шкуры тут же на пол натекла здоровенная лужа. Откуда на нем столько сырости, в снегу катался, что ли, подумал Росс, соображая, как лучше выдворить из дома глупое животное.

– Ну вот, гляди, что ты наделал! – вскрикнула Дилан. – Фред, тебе нельзя в дом! Уходи! Кыш!

Но козел даже не удостоил ее взглядом.

– Весь пол загваздал! – жалобно проговорила она. – И ты, кстати, тоже. Снимай сапоги скорее!

Росс ухватил козла за кожаный ошейник и поволок к выходу. Фред упирался что было сил, но сладить с великаном Россом не смог. Тот вытолкал его за дверь и плотно прикрыл ее.

Фред обернулся; глаза его горели убийственным огнем. Постояв немного, он побрел к огороду, злобно бодая на ходу прутья ограды.

– С животными надо быть построже, – заметил Росс.

Дилан схватила тряпку и начала подтирать следы, оставленные копытами Фреда и сапогами Росса.

– Руфь меня убьет, когда увидит свой пол в таком плачевном состоянии. Она не впускает Фреда в дом, потому что он все жует, даже скатерти.

Росс отобрал у нее тряпку и вытер все сам.

– Тебе нельзя наклоняться… А кто это – Руфь?

– Интересно, кто у нас дома убирает? – проворчала Дилан. – Уж не развалюсь как-нибудь, если пол подотру!

Он сполоснул тряпку в раковине на кухне, выжал ее хорошенько и убрал на место. Затем снял сапоги и поставил их на коврик у двери черного хода.

Дилан села за стол.

– Руфь – хозяйка этого дома. После аварии она меня приютила – такая добрая женщина!

Синие глаза потемнели от обиды и напомнили ему, что он был не слишком добр с нею перед тем, как уехать в Йорк.

Росса кольнуло уже привычное чувство вины, но этот укол был тут же затоплен волной гнева. Поставила под угрозу свою жизнь, жизнь ребенка, только из-за того, что он позволил себе уехать на одну ночь! Если кому и казниться, так это ей! Ведь она только по счастливой случайности не пострадала.

– Она одна тут живет?

– Да, она не замужем. Жила вдвоем с овдовевшей матерью, пока та не скончалась. Бедная Руфь, должно быть, ей так одиноко, и друзей как будто нет. У нее телефон вчера отключился, а то б я обязательно позвонила Дженни. И сегодня он молчит, поэтому Руфь решила пойти в деревню и договориться, чтоб мою машину отбуксировали в гараж и починили.

– На дороге каток. Не знаю, как она доберется до деревни. Тебе не приходило в голову, что это опасно? Сколько ей лет?

Дилан закусила губу, понимая, что он прав, нельзя было отпускать Руфь одну.

– Не так уж много! – отчеканила она. – Сорок с небольшим. И потом, ты что же думаешь, это я погнала ее в деревню? Я, наоборот, ее отговаривала, просила подождать, пока телефон не починят, но она сказала, что хлеба нет и молока и ей бы все равно пришлось идти.

– А ты и поверила! Сейчас все, у кого голова на плечах, сидят по домам, ждут оттепели. И я бы сидел, если б не пришлось из-за тебя мотаться по дорогам!

– Да брось ты, как будто тебе есть до меня дело! – буркнула она, не глядя на него. – Если б ты за меня волновался, так не оставил бы дома одну.

Он запустил пятерню в густые темные волосы. Злость на самого себя помимо его воли выливалась в обиду на нее.

– Дилан, у меня было важное совещание, я не мог его пропустить. Но в итоге все-таки пропустил – уехал, не дожидаясь начала. Так что ты выиграла, можешь радоваться!

– Если для тебя это игра, то мне, в самом деле, было страшно.

Он застонал.

– Прости меня. Я поверил прогнозу, они не обещали такого скорого похолодания. Я жалею, что не послушал тебя, прости.

– Что там слушать, стоило только взглянуть на небо и на термометр!

– Ну да, ты была права, а я ошибся. У тебя метеочутье лучше. – Он пытался ее успокоить, но никак не мог справиться с охватившим его раздражением. – Хотя, если уж ты испугалась, зачем было тащиться в такую даль? Мало того, что села за руль, так еще и мне ни слова не сказала!

Глаза ее стали почти черными от горечи.

– Ну как там Сюзи поживает? – спросила она, стиснув зубы.

– Сюзи? – растерянно переспросил он и умолк, видно прикидывая, откуда и что ей может быть известно.

– Не напрягайся! Она звонила тебе на мобильный вчера перед обедом. Я даже «алло» не успела сказать, как она затараторила в трубку: «Ах, Росс, дорогой, Алан никак из дома не выкатится, и я не могу уехать к тебе, боюсь, он что-нибудь заподозрит»! – Рассказывая, она противно сюсюкала и складывала губки бантиком, изображая Сюзи.

Странно, подумал он, если Сюзи звонила ему на мобильный, почему же она не упомянула об этом, когда он разговаривал с ней из гостиницы? Сдвинув брови, он вновь напустился на жену:

– Ну да, а ты, конечно, сразу вообразила бог знает что! Ну, допустим, ты меня подозреваешь, так почему не позвонить в Йорк, почему не спросить прямо? А ты хлопнула дверью и ушла! Поставила крест на нашей семье, так выходит?

– Да какая там семья! – запальчиво крикнула Дилан и прислонилась к стене, чтобы хоть немного унять дрожь во всем теле. Надо держаться спокойно, пусть не думает, что она просто ревнивая дура. С другой стороны, так болит спина, так ноет, что трудно сосредоточиться, собрать мысли. За последний месяц Дилан привыкла к этой боли, но сегодня она что-то уж очень разыгралась. – Какая семья? Вспомни, когда ты последний раз поцеловал меня, обнял, когда мы были вместе? И это, по-твоему, семья?

– Но ты же на сносях, Дилан! Я о тебе заботился!

– Хороша забота! – презрительно хохотнула она. – С беременной, как с прокаженной!

– Элла сказала, что в последние месяцы лучше воздержаться: женщине это тяжело, и ребенку может повредить!

Дилан застыла и уставилась на него, чуть приоткрыв рот от изумления.

– Что она сказала?

Но он не успел ответить, потому что снаружи донеслось шарканье шагов по обледенелой снежной корке. Они обернулись к двери и увидели, что на них сквозь стекло и вихрь снежных хлопьев глядит Руфь.

Дилан подумала рассеянно: «Опять снег, только этого мне не хватало».

Руфь открыла дверь и с порога спросила резким голосом:

– Кто это, Дилан? Что ему тут надо?

Поняв, что Руфь приняла Росса за грабителя, Дилан забормотала:

– Это… это мой муж Росс. Росс, это Руфь Николс.

Росс шагнул навстречу хозяйке.

– Здравствуйте, Руфь. Спасибо, что приютили мою жену. Мы вам очень благодарны за все.

Взгляд Руфи оставался холодным и настороженным.

– Добрый день. А как вы узнали, что она здесь? Что, Дилан, телефон включили?

– По-моему, нет.

Дилан трудно было сосредоточиться – так болела спина. К тому же из головы не шло объяснение Росса: сестра запретила ему заниматься с женой любовью? Да какое ей дело до этого?

– Я с утра поехал искать Дилан, – стал объяснять Росс, – и встретил на бензоколонке почтальона, который заметил ее машину там, на дороге. Можно сказать, мне повезло.

– В деревне всегда так, – засмеялась Руфь, – все всё примечают. А я не смогла с механиками договориться. Они там нынче с ног сбились. Авария случилась не только с Дилан, и в гараже занимаются прежде своими клиентами. Обещали заглянуть завтра, если подтает немного. А сейчас люди в здравом уме по проселочным дорогам не ездят.

– И я вижу, снег опять пошел.

– Да, метет. Думаю, и к ночи не утихнет.

– Тогда надо ехать поскорее, – заключил Росс. – До сестры Дилан отсюда миль восемь, в нормальную погоду не расстояние, а в снегопад наверняка час будем добираться, не меньше.

Дилан с трудом поднялась.

– Пойду одеваться.

Руфь с утра принесла из «цветочного фургона» ее дорожную сумку, так что теперь ей есть во что одеться.

– Я тебе помогу, – сказал Росс.

– Нет. – Дилан затрясла головой: ей надо хоть минуту подумать, прежде чем она останется с ним наедине. – Нет, лучше составь компанию Руфи. Я хочу принять душ.

Она увидела, как округлились глаза женщины (Руфь так удивилась, поскольку Дилан с утра уже принимала ванну), и отвела взгляд.

К счастью, Росс не стал настаивать.

– Ладно, только поскорей. Постараемся убежать от этого снегопада.

Направляясь к лестнице, она услышала, как он объясняет Руфи:

– У меня джип, ему никакой гололед не страшен, а сестра Дилан очень волнуется. Еще раз спасибо вам за все.

Дилан вошла в комнату, где провела ночь, и затворила за собой дверь. Боль, растерянность и радость смешались в мозгу, и она не знала, чему отдать предпочтение.

Неужели он сказал правду, неужели Элла запретила ему даже думать о сексе? Если да, то это во многом сводит на «нет» ее обиды и сомнения. Но почему Росс ей об этом не сказал? Ведь если б она знала, все могло обернуться по-другому.

Она шагнула к гардеробу, куда повесила свою одежду, как вдруг боль страшной силы – никогда еще Дилан не испытывала ничего подобного – опоясала ее.

Застонав, она опустилась на кровать, прижала голову к груди и вспомнила, как ее учили дышать, чтобы сдерживать боль и владеть своим телом.

Боль отступила, и Дилан с облегчением перевела дух. Фу, слава богу! Теперь она хоть сможет сосредоточиться.

Сколько уже длится эта боль? Несколько часов. Как же она ее не распознала? Столько книг прочла, каждый месяц ездила на консультацию, и врач, и акушерка объяснили ей, что она почувствует… а она не обратила внимания на самые характерные симптомы!

Ну да, мысли были так заняты Россом, ревностью, растерянностью, что она упустила из виду схватки.

Начались они давно; вопрос в том, сколько продлятся. Рожать она собиралась в дальней клинике, почти на границе графства. О том, чтоб ехать туда сейчас, речи быть не может – никак не успеть, тем более по таким дорогам.

Боль опять закрутилась внутри – такая, что на месте не усидишь. Она кряхтя поднялась, стала ходить по комнате, пытаясь отвлечься. Сколько минут назад была последняя схватка? Вот черт, не заметила! Придется ждать до следующей – тогда будет видно, что делать.

Дверь отворилась, вошел Росс и замер на пороге.

– Ты чего тут разгуливаешь?

Дилан сказала, и он побелел как полотно.

– Не может быть! Тебе же носить еще месяц!

– Объясни это ему. – Чувствуя, как боль отступает, Дилан присела на кровать и выдохнула. – Ты не можешь съездить к другу Руфи и привезти его?

Росс посмотрел на нее как на умалишенную.

– Что? К какому еще другу?

Она засмеялась, ей почему-то стало легко и беззаботно.

– Он врач.

– Да, хорошо, – как во сне откликнулся Росс и пулей вылетел из комнаты.

Она услышала, как он прогрохотал по лестнице и как возбужденно говорит что-то Руфи на кухне.

Через минуту он вернулся.

– Телефон заработал! Руфь уже позвонила Генри, но он на другом вызове. Сестра обещала все ему передать, но, по-моему, мне лучше отвезти тебя в ближайшую больницу.

Новая схватка застигла ее без предупреждения; Дилан ритмично задышала и закрыла глаза. Спустя некоторое время она смогла шепотом выговорить.

– Нет, не могу. Схватки очень сильные. И частые. Боюсь, Росс, в больницу мы уже не успеем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

– С ума сошла! Рожать дома? Ты в каком веке живешь? Тут нужен врач, акушерка, больничное оборудование! Кто сейчас рожает дома, особенно в первый раз?

Дилан, морщась, потерла спину.

– Ехать в больницу еще опасней: схватки слишком частые, а вдруг не доеду?

Росс сел рядом и стал массировать ей спину.

Дилан почувствовала его сильные мускулистые руки, источавшие тепло, и вздохнула, блаженно расслабившись.

– Ох, как хорошо!

Не переставая работать руками, он наклонился и зашептал ей в ухо:

– Дилан, поедем, пожалуйста, в больницу! Я буду ехать медленно, осторожно. Ей-богу, здесь не те условия, ты рискуешь и собой, и ребенком. Я не переживу, если что-нибудь с вами случится.

– Как-то не верится, чтоб тебя уж очень волновала наша судьба, – пробормотала она, а про себя подумала: вдруг он прав, может, в самом деле лучше в больницу? Знать бы, как себя вести в таких случаях!

Но все мысли улетучились, как только подкатила новая схватка. Дилан пыталась выполнять дыхательные упражнения, но тело, уже не подвластное разуму, инстинктивно сопротивлялось боли.

– Обопрись на меня, – сказал Росс и стал теми же массажными движениями поглаживать ее напряженный живот.

Она послушалась, подчинилась его рукам, и дыхание постепенно стало глубже, ровнее. Что бы там ни было, ласки Росса всегда действовали на нее умиротворяюще. Когда боль отпустила, Дилан притихла и прижалась к нему: только бы не отпускал, только б не убирал руки!

В дверь тихонько постучали.

– Можно? – спросила Руфь.

– Да, конечно, – заторопился Росс, – заходите, посоветуйте, как нам быть. У нее схватки очень сильные.

– Что, так плохо? – Входя и пристально глядя на Дилан, спросила Руфь.

Дилан молча кивнула, решив не тратить сил.

– Я позвонила в «скорую». В местной больнице ни одной свободной койки. Говорят: «Лучше не везите, вес равно некуда класть». Посоветовали обратиться в другие больницы, но туда примут только по направлению, так что все равно придется ждать Генри.

– У нее схватки почти беспрерывные. Если ваш знакомый не появится с минуты на минуту, нам придется принимать ребенка самим.

Руфь оторопела.

– Как думаете, Дилан, уже скоро?

– Откуда мне знать? Я еще не рожала! – Она расслышала в своем голосе панические нотки и постаралась взять себя в руки. – Неужели в округе даже повитухи нет?

– Есть, конечно. Я пробовала ей звонить, она тоже на вызовах. Я оставила сообщение на автоответчике.

К полудню метель разыгралась вовсю, и за белой круговертью не видно стало свинцового неба. Северный ветер гнул голые ветви в саду; по сравнению со вчерашним холод завернул еще пуще. Даже Фред уже не рвался наружу из сарая, а спокойно жевал сено. Клио, свернувшись клубочком, дремала перед пылающим камином и лишь изредка приоткрывала глаза, когда хозяйка сновала мимо нее вверх по лестнице к двум незваным гостям и обратно.

– Ты туда не ходи, – строго-настрого предупредила ее Руфь.

Зеленые кошачьи глаза вызывающе сузились; отличавшаяся непокорным нравом кошка улучила момент и прошмыгнула в спальню, где металась по кровати незнакомая женщина.

– Понимает, в чем дело, – усмехнулась Руфь. – Сама дважды котят приносила.

– Жаль, что кошки говорить не умеют, – без улыбки откликнулся Росс. – А то, может, присоветовала бы что.

Дилан, бледная, с прилипшими ко лбу волосами, засмеялась через силу.

– Небось, думает: и чего она так вопит – дело большое!

– Ну уж не знаю, – возразила Руфь. – Кошки тоже орут как резаные. При такой боли трудно сохранять достоинство. Наверняка она вам сочувствует.

Росс вытер жене лоб влажной салфеткой.

– Где ж его носит, этого доктора? Руфь, может, позвоните ему еще раз?

– Да пробовала только что. Телефон опять молчит, и неудивительно, при таком-то ветре. Когда же они наконец надумают проложить телефонный кабель под землей? Каждую зиму одно и то же!

– Да, погодку ты себе выбрала для родов, – сказал Росс, ласково убирая жене волосы со лба.

Даже странно, что этот великан может быть таким нежным. Дилан было приятно, что он рядом, что заботится о ней; с ним гораздо легче переносить боль.

Наконец до них донесся снизу мужской голос.

– Руфь, ты где?

– Ой, доктор! – выдохнула Дилан.

– Слава тебе, господи! – подхватил Росс. – Я уж думал, он никогда не доберется.

Руфь проворно выскочила из комнаты.

– Поднимайся, Генри. Мы тебя заждались!

Они о чем-то пошептались на площадке, затем Генри вошел в спальню. Сначала пристально посмотрел на Дилан, оценивая ее состояние, потом перевел взгляд на Росса.

– Мое почтение! Муж, надо понимать? Хорошо, рожениц это, как правило, успокаивает. Однако прошу вас выйти ненадолго, я должен осмотреть ее без свидетелей, и потом вместе решим, что нам делать. А вы ступайте, передохните немного. Роды, знаете ли, и у мужчин отнимают немало сил. Поставили бы чайку, что ли? Я бы тоже не отказался.

Глаза Росса полыхнули; он не принял предложенного дружеского тона.

– Прошу вас найти ей место в больнице. Здесь рожать нельзя, это рискованно. Если что-нибудь случится, мы не сможем ей помочь.

Но Генри не так-то легко было сбить с толку. Он хорошо знал все приемы психотерапии.

– Я полностью с вами согласен. Первые роды должны проходить в больнице, под присмотром квалифицированных врачей и акушерок.

– Ну так садитесь на телефон и выясните, где есть свободная койка!

– Я уже выяснил. Ближайшая больница в тридцати милях отсюда.

– Тридцать миль! – ахнула Дилан. – Нет, так далеко я не поеду! Трястись тридцать миль в машине «скорой помощи» по скользкой дороге – ни за что!

Генри сокрушенно поглядел на нее.

– Голубушка, «скорую» вызвать не удастся. Там же фронт, раненых полно, дороги забиты брошенными машинами. Бригады не успевают по вызовам. И роды в данном случае не считаются приоритетом, если нет угрозы для жизни роженицы.

– Я сам ее отвезу, – вмешался Росс. – Я на джипе, доберемся как-нибудь.

– Нет! – Дилан отчаянно замотала головой. – Не поеду, мне страшно!

– Она права, – кивнул Генри. – Я сюда полчаса добирался на черепашьей скорости. На таком катке даже шиповка буксует.

– Говорят вам, я ее довезу! – повысил голос Росс.

– Нет! – простонала Дилан. – Не кричи, Росс. Без твоего крика тошно!

Он затравленно поглядел на нее и прикусил язык.

– В самом деле, вашей жене сейчас нелегко. Все-таки первые роды, необычная обстановка, она боится. Ваше беспокойство понятно, однако ничего не поделаешь: ей придется рожать здесь, иного выхода нет. Как-нибудь управимся. Идите ставьте чайник, а я пока ее осмотрю и скажу вам, на каком мы свете.

– Только правду! – потребовал Росс.

– Чистую правду! – заверил его Генри.

Росс обратил взгляд к жене, еще раз провел рукой по ее влажным волосам и, не сказав больше ни слова, вышел.

– Простите, мне так неловко за него.

– Да что вы, я привык к истерикам будущих папаш, – ухмыльнулся Генри. – В прежние времена у них было заведено напиваться в пабе, пока жена рожает. Не такой глупый обычай, между прочим. Мужчина в этом деле только помеха.

– Нет уж, лучше пусть будет здесь!

– Конечно, вам с ним спокойнее. Раньше с роженицей непременно оставался кто-нибудь из близких – мать, бабка или старшая сестра, словом, опытные женщины, порой умеющие принять роды лучше всякой акушерки. Теперь же мужчин призывают участвовать в деторождении, а они по-прежнему боятся. Иной раз в обморок падают! У меня один парень грохнулся прямо на жену, а тут ребенок идет. Так я не знал, кого ловить.

Дилан рассмеялась.

– Да нет, с моим такого не будет, уверяю вас. Он хорошо держался, пока вас не было, правда, Руфь? Гораздо лучше, чем я. А я, наоборот, в панику ударилась.

– Главный враг первородящих – страхи. Не знает женщина, что с ней будет, вот и паникует. И это понятно: люди больше всего боятся неизведанного. – Он повернулся к Руфи. – Кто это ей грелку в постель положил?

– Ей она помогает, я хотела, как лучше. Что, не надо было?

– Надо, надо. Просто по нынешним временам в домах с центральным отоплением грелки повывелись. Я хоть стетоскоп немного погрею, перед тем как ее слушать. А то от ледяного стетоскопа как бы у нее шок не случился.

Когда Росс внес в комнату поднос с чаем, Генри уже закончил осмотр и тихо переговаривался с Руфью, а Дилан, закрыв глаза, отдыхала после очередной схватки. Серые глаза Росса впились в неё и тут же переметнулись к Генри.

– Ну, как она?

– Всё хорошо. Она у вас молодец.

Росс с усилием перевел дух.

– А ребенок?

– И ребенок. Лежит превосходно, не волнуйтесь. Дилан – женщина тренированная, мышечный тонус отличный. Балерины обычно очень выносливы, так что сил на роды ей вполне хватит. Теперь уже скоро, час-полтора, я думаю. Вот увидите, все будет нормально.

Росс набрал воздуху в легкие и наконец-то вздохнул полной грудью. Руфь разлила чай и подала чашку Генри.

– Ты обедал? – спросила она, разглядывая усталые морщины возле его глаз и губ.

– Нет, с голоду умираю. Скоро уж двое суток, как работаю без передышки, почти не спал и что ел – не помню.

– Хочешь, супу разогрею и поджарю бифштекс?

– Нет, правда, Руфь? – заулыбался он. – Бифштекс – это грандиозно. Если б еще с помидорами и с грибами! – добавил он мечтательно.

Она посмотрела на него ласково и чуть насмешливо.

– Сделаем. И с жареной картошкой, да?

– Да! Если можно!

– А вы как? – перевела она взгляд на Росса. – Мясо у меня разморожено, мигом будет готово.

– Спасибо, с удовольствием.

– А вам, увы, придется потерпеть, – обратился Генри к Дилан. – Роженицам есть не рекомендуется. Процесс пищеварения мешает родовой деятельности.

– Что вы, я ничего сейчас проглотить не смогу. – Дилан устремила взгляд к окну, за которым все еще шел снег, но небо вдруг очистилось и стало ярко-голубым. – Смотрите! Солнце! – воскликнула она, и ей будто сразу легче стало. Странно, почему солнце так поднимает нам настроение?

Росс вмиг расправился с бифштексом и поспешил наверх, к Дилан. Генри и Руфь остались выпить кофе.

– Ну вот, теперь у тебя совсем другой вид. Наверно, сахара в крови не хватало.

– Просто старею, – безо всякого сожаления констатировал он.

– Да ладно в старики-то записываться! Ты – мужчина в самом соку!

– Скажешь тоже!.. – Он ухмыльнулся. – Хороший ты человек, Руфь. И почему ты одна осталась?

Она посмотрела в окно, и глаза ее затуманились.

– В молодости был у меня жених, Джо звали. Мы выросли вместе, он жил на Оук-Фарм. Со временем мы поняли, что любим друг друга, объяснились и решили пожениться будущей весной. Его родители были очень рады, выделили нам коттедж на ферме. Моя мама тоже готовилась к свадьбе. Как-то мы с ним на выходные поехали к его старшей сестре в Скарборо. В воскресенье Джо встал рано и пошел купаться. А вода была ледяная. Он утонул.

– Надо же, какая нелепая смерть!

– Жутко нелепая. Плавал он не слишком хорошо, да и нельзя сказать, чтоб воду очень любил. Чего его понесло к реке в такую рань – поди пойми! Видно, судорогой ноги свело. Местный рыбак заметил, что он тонет, и поплыл на помощь, но не успел.

Генри задумчиво поглядел на нее.

– И ты всю жизнь его оплакиваешь?

– Да нет. Ну, погоревала год-другой, но время все лечит, верно? Нет, я уж давно не вспоминаю про Джо. Просто почему-то больше никто не встретился, за кого бы я замуж захотела. Были, конечно, связи, но так, ничего серьезного. Джо я очень любила и на меньшее была уже не согласна. Всякий раз спрашивала себя: «Это настоящее, как с Джо, или нет?» И оказывалось, что нет. А лет в тридцать увлеклась работой, стало не до романов. Но потом и на карьере пришлось поставить крест и вернуться сюда, к матери.

– Ты очень самоотверженная женщина, Руфь, – произнес Генри так прочувствованно, что она вспыхнула.

– Глупости! Не могла же я запихнуть родную мать в богадельню. Нет, я ни о чем не жалею, правда, иногда тоска берет по городской жизни, только в мои годы трогаться с места уже поздно. Наверно, так и помру здесь.

Два часа спустя младенец появился на свет. Громогласная девочка со странно густой копной черных волос. Дилан смотрела, как Руфь взвешивает ее, голую, визжащую, на кухонных весах, накрытых свежей салфеткой.

– Пять фунтов две унции.[1]

– Хороший вес, – отметил Генри, уже осмотревший ребенка. – И вообще, все у нее на месте, особенно легкие. Слышите, какой диапазон?

– Слышу! Голосистая.

– Просто чудо! – восхитилась Руфь, заворачивая ребенка в чистую простыню и укладывая в старую корзинку для шитья.

Ничего более подходящего на роль колыбельки в доме не нашлось; корзинку выстелили сложенной простыней, и она оказалась как раз по размеру для маленького спеленатого комочка, который мгновенно перестал орать и трогательно засопел.

Пока Руфь и Генри хлопотали над Дилан и младенцем, Росс опять спустился на кухню заваривать чай.

Искоса глядя, как Руфь воркует над ребенком, Генри спросил:

– Тоже такую хочется?

Она вздохнула и усмехнулась.

– Мне уж поздно хотеть!.. Как будто тебе не хочется!

– Да, – кивнул он, – я тоже мечтал когда-то. Но Гвен, бедняжка, не могла родить. Не дал ей Бог такого счастья.

– По-моему, Гвен не создана для роли жены и матери! – отрезала Руфь и тут же, под его пристальным взглядом, покраснела, закусила губу. – Прости меня, стерву.

– Не любила ты ее!

– Не любила! – Руфь вздернула подбородок. – И она мне платила тем же.

Генри засмеялся.

– Что делать, она меня к тебе ревновала. Руфь растерянно захлопала глазами.

– Ко мне? Да ты что, с какой стати?

– Я как-то однажды обмолвился при ней, что восхищаюсь тобой. С тех пор она тебя возненавидела.

Вернулся Росс и в полном восторге уставился на маленькое, красное, сморщенное личико в корзинке. Его дочь!

– До чего хороша, правда?

– Очень! А какая грива – ну прямо ваша копия, Росс, – заявила Руфь и повернулась к Дилан. – Как назовете-то?

– Руфь, – сонно пробормотала Дилан.

Вымытая, причесанная, она лежала на свежей, пахнущей лавандой постели в чистой белой рубашке и ничего не чувствовала, кроме блаженной усталости. Руфь ужасно смутилась.

– Да что вы, зачем же, не надо!

– А что, красивое имя – Руфь! – задумчиво протянул Генри.

Дилан смотрела на них слипающимися глазами. Руфь разрумянилась от удовольствия и выглядела по меньшей мере на десять лет моложе. Да, подумала Дилан, она его любит, а он?..

– Руфь… – продолжал Генри, – «Книга Руфь» – одна из моих любимых библейских историй. Она была очень сильная женщина, Руфь. Муж ее умер, и она не оставила свою старую свекровь, а работала с утра до ночи, чтобы прокормить и ее, и себя, была для нее «лучше семи сыновей». Верность и преданность – редкие качества в наши дни, теперь люди думают в основном о себе, а насколько легче стало бы жить, если б на земле было побольше таких, как она.

– Мы – поколение эгоистов, – усмехнулся Росс. – Все привыкли считать главным свое «я», а другие пусть как хотят.

– Да, грустно, – кивнул Генри. – Спасибо, что есть еще на свете такие, как Руфь.

– Руфь – прелестное имя. – Дилан подавила зевок. – Нам оно очень нравится, и мы будем счастливы, если вы согласитесь стать ей крестной матерью, правда, Росс?

Они уже все обговорили между собой, пока Руфь готовила обед. Конечно, Росс поддержал идею Дилан, ведь Руфь так много для них сделала.

Растроганная, со слезами на глазах, Руфь проговорила:

– Я бы рада, но ваши родные не будут возражать? Ведь я вам человек посторонний.

– Не будут, – твердо заявил Росс. – Мы всем расскажем, что вы нам не посторонняя.

Для Дилан последние два дня стали бешеной скачкой с препятствиями. Теперь она радовалась, что все закончилось, что ребенок родился здоровый, но им с мужем еще предстоит серьезный разговор, и будущее их далеко не безоблачно.

А пока у нее на это нет сил. Веки будто свинцом налились, она сомкнула их и через мгновение крепко спала.

Когда она проснулась, в комнате царил полумрак, только завешенная лампа на столике отбрасывала слабый розоватый свет. Шторы были задернуты, и Дилан догадалась, что уже ночь. Росс сидел в кресле возле кровати с книгой на коленях и спал; лицо раскраснелось во сне, голова свесилась на спинку кресла, рот чуть приоткрыт, дышит ровно, спокойно.

От одного взгляда на него у Дилан участилось дыхание, набухли соски, тонкая ткань ночнушки стала влажной.

Господи, что это! Она приложила руку к груди и на миг даже испугалась. Но тут же ее осенило: грудь распирает, из нее сочится влага – это же Мать-Природа с ее чудесами! Теперь она сама стала матерью, и Природа позаботилась о питании ее ребенка.

А где он? Дилан резко приподнялась на постели, и натруженные мышцы болезненно откликнулись на это движение. Рожать – нагрузка еще почище балета, она чувствует себя так, будто оттанцевала несколько спектаклей подряд. Рука невольно потянулась к животу, помассировать его. Слава богу, плоский, не вздулся, но мышцы, наверно, совсем дряблые. «Как только на ноги встану, – подумала она, – сразу начну заниматься».

Росс пошевелился, медленно открыл глаза, тряхнул волосами и тревожным взглядом обвел комнату.

– Проснулась! – Он стремительно поднялся, уронив книгу, быстро поднял ее и шагнул к кровати. – Ну, как ты?

– Будто сотню миль пробежала, – поморщилась она и с беспокойством спросила: – А где моя девочка? Как она?

– Все в порядке, твоя девочка – просто чудо!

Росс улыбнулся, и от его улыбки сердце ее учащенно забилось. Все муки балета и деторождения – ничто по сравнению с муками любви. Разве она сможет жить без него?

Дилан с усилием сосредоточилась на том, что он говорил:

– Она внизу. Мы не хотели, чтобы она тебя разбудила своими криками. Тебе надо было выспаться.

Дилан сама удивилась, услышав свой спокойный голос.

– Принеси ее сюда, Росс, я хочу на нее посмотреть. Я так быстро отключилась, что и не разглядела ее хорошенько.

– Скоро принесу. Генри сказал, что прежде ты должна что-нибудь съесть и выпить, а потом будешь кормить маленькую Руфь. Он велел позвать его, как только ты проснешься.

Она отвернулась, чувствуя дрожь во всем теле.

– А который час?

– Десять. Ты проспала шесть часов, и малютка тоже. Не волнуйся, она все это время даже не пискнула.

Дилан похолодела.

– Так это же ненормально!

– Да успокойся ты! Я же сказал: все у нее хорошо, Руфь и Генри присматривают за ней. Лежи, я сейчас его позову.

– Он что, весь день тут провел?

– Нет, ездил по вызовам, а полчаса назад вернулся и зашел поглядеть, как ты спишь, пока Руфь готовила ему ужин. Не знаю, как он еще на ногах держится. На дорогах по-прежнему кошмар. В ночную смену дежурит его напарник, и Руфь уговорила Генри остаться на ночь.

– А ты? Тебе тоже надо поспать.

Он посмотрел на нее сквозь ресницы и насмешливо скривил губы.

– Мы здесь и вдвоем поместимся.

Дилан густо покраснела, синие глаза из-за расширенных зрачков сделались черными.

– Не смешно!

– А кто смеется? Я понимаю, секс на какое-то время исключается, но мы все-таки муж и жена, отчего бы нам не спать в одной постели?

– Оттого! – почти выкрикнула она. – И жену ему, и любовницу подавай – не многовато ли будет?

Росс стиснул зубы.

– У меня нет любовницы!

– Думаешь, я после родов памяти лишилась? Не надейся! Говоришь, ты не прикасался ко мне потому, что послушал сестру? Вранье! Я все знаю. Ты от меня отвернулся, потому что у тебя роман с Сюзи.

Голос у Росса стал каким-то надтреснутым.

– По-твоему, я мог так поступить с лучшим другом?

– Не знаю, что ты мог, но я привыкла верить своим ушам! Сюзи звонила тебе на мобильный и думала, что говорит с тобой. Называла «милым», шептала в трубку: дескать, она из-за Алана не может вырваться к тебе, но ждет не дождется этой ночи! Тут и дураку ясно! А твой лучший друг не переживет, когда узнает, что у его жены роман с тобой!

– Бред! Никакого романа, ты все себе напридумывала!

– Не лги мне! Зачем же она тогда сказала, что не хочет, чтобы Алан заподозрил? Что еще это может означать?

– Она не хотела, чтоб он догадался о наших планах.

– Я думаю!

– Ты можешь выслушать меня спокойно? Вчера у Алана был день рожденья, и мы решили устроить праздник в Йорке.

Дилан помолчала, в упор глядя не него, потом спросила?

– А почему ж ты мне не сказал про этот праздник?

– Потому что расстраивать не хотел. Ведь ясно же, что тебе нельзя было туда ехать.

– Нельзя было! Ну конечно! Ведь тогда бы и я догадалась, что между вами что-то есть.

– Нет между нами ничего! И не было! Она влюблена в своего Алана.

– Ага, и потому при посторонних смеется над ним и выставляет дураком!

– Да, – вздохнул Росс. – Мне тоже это не нравится, но такой уж у нее скверный характер. А любит она его по-настоящему. Да Алан на ее шпильки и внимания не обращает.

– Я не знаю, как на это можно не обращать внимания. Я б на месте Алана давно ей показала!

– Я бы тоже. Но Алан – не мы с тобой. Он тихий, добродушный, к тому же обожает свою жену. Я бы ни за что на свете не смог подставить ножку Алану – тем более из-за Сюзи. Она славная и довольно эффектная, но не в моем вкусе.

Дилан очень хотелось ему верить, но она сказала себе, что не даст обвести себя вокруг пальца. Ей нужна правда, вся правда и ничего, кроме правды.

– А еще я однажды видела вас в лесу, в машине.

Он ничуть не изменился в лице.

– Когда это?

– Не помню, еще осенью. Сидели рядышком и ворковали.

– И Алан с нами. Он как-то осенью заезжал в мой сектор. Мы деревья для валки размечали… Он Сюзи привез с собой, и мы съели по сандвичу в машине.

– Алана я не видела.

– Ладно, когда вернемся домой, сама у него спросишь. Если Сюзи там была, значит, и Алан был. Наедине я с ней не встречался, и никакого романа у нас нет!

– Тогда почему ты не взял меня в Йорк? Чем бы я тебе помешала? Я тысячу лет нигде не была. Ты знаешь, как мне не хватает общения.

– Знаю, милая, – вздохнул Росс, – но я боялся, что ты не перенесешь такой поездки. Да и доктор меня предупредила, что тебе ни в коем случае нельзя переутомляться. Ты ведь такая маленькая и хрупкая.

– А мне она сказала, что у меня завидное здоровье и никаких осложнений быть не должно.

– Она не хотела тебя волновать, и я не хотел. Здоровье у тебя в самом деле завидное, но при таких узких бедрах роды обычно не проходят без осложнений.

В дверь постучали. Оба повернулись на стук и увидели улыбающуюся Руфь.

– А я слышу голоса и думаю: проснулась, наверное.

Неужели им все было слышно? Ведь они так орали друг на друга, позабыв, что гостят в чужом доме. Дилан от смущения опустила глаза и не нашлась, что ответить.

– Я принесла вам чаю. – Руфь поставила ей чашку на столик.

– Ой, спасибо, страшно чаю хочется!

– Наверно, и поесть чего-нибудь. Вы ведь с утра ничего не ели. Я сделала рагу из курицы с овощами, будете?

Дилан нерешительно улыбнулась.

– Спасибо, с удовольствием, но сперва я бы приняла душ. Мне вставать можно?

– Нет! – отрезал Росс. – Ты что, куда вставать, после родов еще восьми часов не прошло! И не думай даже!

– Я спросила Генри, когда вам можно будет встать, – мягко вмешалась Руфь, – он сказал: по желанию. Если чувствуете себя в силах, вставайте. Раньше рожениц по неделе и больше держали на постельном режиме, а теперь врачи считают, что надо двигаться. Так что до ванной, Дилан, вы вполне можете дойти.

Дилан выпростала ноги из-под одеяла и, пошатываясь, поднялась.

Росс подскочил и обхватил ее за плечи.

– Ты видишь? У тебя ноги ватные! Ложись в постель.

Но она упрямо тряхнула головой.

– Ничего, это только первые шаги! – И поковыляла дальше. Каждый шаг давался ей с неимоверным трудом. У двери ванной она высвободилась из его объятий. – Теперь я сама, спасибо.

– Не запирайся! – крикнул Росс, когда она хлопнула дверью у него перед носом.

В ванной она сперва прислонилась к стене: ноги не держали. «Может, грохнешься в обморок? – поддразнила она себя. – Тогда Росс непременно будет корить тебя за своенравие!»

Можно ли верить тому, что он ей сказал? Неужели после звонка Сюзи она помножила два на два, и у нее получилось пять? Что, если их «роман» – действительно лишь плод ее больного воображения?

В точности припомнив все, что говорила по телефону Сюзи, она вынуждена была признать, что объяснение Росса вполне могло быть правдой.

Беда в том, что ей слишком хочется ему поверить. Значит, он все-таки любит ее? А если да, то как он мог быть так холоден с ней в самые тяжелые месяцы беременности? Странно, что взрослый человек беспрекословно следует советам сестры!

Дилан придирчиво осмотрела себя в зеркале. Теперь, после родов, станет ли она вновь желанной для него? Как-то непривычно видеть себя без огромного живота! Она обтянула живот рубашкой: все-таки дряблый, требуется срочная подтяжка.

Как быстро все происходит в ее жизни. Они с Россом поженились почти мгновенно, наверное, надо было повременить, подумать, сможет ли она приспособиться к таким переменам. Но что возьмешь с влюбленной девчонки! В одночасье судьба повернулась на сто восемьдесят градусов, и вот у нее уже ребенок.

Да, нелегко ей досталось это все. Надо было заранее себе представить, как будет трудно, а потом уж ребенка заводить. Впрочем, она и не думала его заводить, это вышло случайно.

И беременность она перенесла хуже некуда. Сначала жуткий токсикоз, а когда он прошел, навалилось отвращение к самой себе. Каково профессиональной балерине видеть себя грузной, отяжелевшей! И в этом она винила Росса. Сперва неосознанно, подспудно, а потом, когда он начал ее избегать – и вполне сознательно.

Если б она нашла в себе силы поговорить с ним начистоту, быть может, они бы лучше поняли друг друга, но ведь они знакомы всего год, даже меньше, к тому же Росс так занят – все дни проводит в лесу, а порой и ночи. Когда они были рядом в первые месяцы после свадьбы, им и поговорить-то не удавалось толком – все бросали на алтарь страсти.

Как видно, она и сейчас не остыла. Стоило увидеть его, спящего в кресле, вмиг ощутила былой пожар. Она-то да, а он?..

Нет, так больше нельзя: пора учиться говорить и понимать друг друга, иначе ничего у них не выйдет.

Вернувшись в спальню, Дилан застала Росса одного у камина. Он нагнулся и подбросил полено в огонь. Сухое дерево затрещало и осветило комнату зеленоватым пламенем. На звук ее шагов Росс, не разгибаясь, повернул голову.

– Ну что?

– Ничего.

Она ополоснула лицо теплой водой, расчесала волосы, стянула их узлом на затылке. Росс глядел на нее так пристально, что у нее защемило сердце.

– Сейчас ты совсем такая, как в тот первый раз, когда я вошел к тебе в гримерную. Тебе идет, когда лицо открыто. Глаза еще огромнее кажутся.

Давно уж он не смотрел на нее так и не делал ей комплиментов. Смущенная, не зная, что ответить, она забралась обратно в постель, которую Руфь и Росс перестелили, пока она была в ванной. С облегчением Дилан откинулась на подушку: она и не подозревала, что несколько шагов до ванной так ее утомят.

– Руфь скоро придет, – сказал он, не сводя с нее будоражащего душу взгляда. Потом подошел, присел на край кровати, погладил ее тонкие пальцы. – Дилан… скажи, ты мне веришь? Насчет Сюзи? Ей-богу, не знаю, отчего тебе пришло в голову, что между нами что-то может быть.

– А чего она все время называет тебя «милый»? – выпалила Дилан.

Он скривился.

– Да она всех так называет. Сюзи чересчур экзальтированная. Мне такие женщины никогда не нравились.

– А какие нравились?

– Такие, как ты, разве непонятно? Мне нравится, что ты не тараторишь без умолку, не заводишь поп-музыку на всю катушку, не названиваешь друзьям по поводу и без. Алан в ней души не чает, а я бы дня с ней не выдержал.

Дилан чувствовала, что он говорит правду.

– Не скажи, в ней столько сексапила, – возразила она, не смея поднять на него глаза.

– Да какая может быть Сюзи, когда у меня есть ты? – Он поднес ее руку к губам, перевернул вверх ладонью и обжег горячими губами.

Но тут послышались шаги Руфи по лестнице.

– Черт возьми, ни минуты покоя! – проворчал Росс. – Когда же мы наконец вернемся к себе, где никто нам не помешает!

Действительно, когда же, подумала Дилан; ладонь после его чувственного поцелуя будто иглами покалывало.

Росс поднялся и открыл дверь Руфи.

– Обед! – весело провозгласила она.

От запаха пищи у Дилан засосало под ложечкой. Оказывается, она дико голодна – теперь и не вспомнишь, когда ела последний раз. Завтракала вроде, но это было в другой жизни. Она села в постели, Росс подложил ей подушки под спину, а Руфь поставила на колени поднос.

Куриное рагу выглядело очень аппетитно, а запах!.. Изумительный букет курицы в соусе, грибов, порезанного кружочками картофеля, моркови, горошка и ароматных трав. Рядом с дымящейся тарелкой Руфь поставила стакан свежего апельсинового сока.

– Съедите, потом кофе принесу, – пообещала она.

– А ты ел? – спросила мужа Дилан. Он кивнул.

– Руфь никого голодным не оставит.

Он отошел к огню и стал помешивать уголья длинной кочергой. От них летели в черный дымоход искры, уютно потрескивая.

Когда Руфь принесла кофе, Дилан уже откинулась на подушки и чувствовала себя сытой, сонной кошкой.

– Бедняжка, изголодалась-то как! – со смехом заметила Руфь, забирая поднос и ставя на столик чашку кофе, щедро разбавленного молоком. Такую же чашку она поставила и Россу.

– Так было вкусно, пальчики оближешь! Большое спасибо. Принесите мне теперь мою девочку.

– Сейчас, сейчас, – заторопилась Руфь.

Она вышла из комнаты и почти тотчас вернулась с корзинкой. Следом за ней вошел Генри.

Дилан тут же отставила чашку с недопитым кофе и протянула руки.

– Дайте ее мне!

– Можно я? – спросил Росс.

Руфь ответила ему снисходительной улыбкой.

С превеликой осторожностью он вытащил ребенка из корзинки, одну руку подложил под головку, другой обхватив крохотное тельце.

У Дилан что-то дрогнуло внутри, когда он подал ей девочку. Одним пальцем она нежно отвела темные волосы с лобика и вгляделась в личико размером с кулак. На нее глянули синие глаза, точь-в-точь как у нее, потом личико сморщилось, покраснело, и раздался громкий вопль.

– Что такое? – всполошился Росс.

– Умный ребенок, – усмехнулся Генри. – Знает, что настал час кормежки. Дилан, молоко, наверно, еще не пришло, но все же дайте ей грудь, пусть учится. Ну-ка, посмотрим, как вы справитесь.

Дилан расстегнула пуговицы на рубашке и неуверенно поднесла темную головку к груди. Она сразу почувствовала, как малюсенький ротик ловит мамину грудь и едва не расплакалась от умиления. Пришлось немного подвинуть сосок к ротику малютки, но едва она почувствовала его, то присосалась так, что уже не оторвать.

– Отлично! – похвалил Генри и, прикрыв рот ладонью, зевнул. – Ну что ж, вижу, я вам больше не нужен. Пойду спать. Тяжелый нынче день выдался. Доброй ночи.

– Если захотите чего-нибудь, я пока на кухне, – сказала Руфь и тоже вышла.

Дверь тихонько затворилась. Огонь в камине догорал; в комнате слышалось только легкое шипенье раскаленной золы. Дилан тихонько поглаживала головку дочери, жадно припавшей к груди.

– Больно? – спросил Росс.

Она улыбнулась.

– Непривычно немного. Но не больно, скорей даже приятно.

– Ей тоже приятно. А мне странно видеть тебя с такой грудью. Вдвое больше прежнего.

– Что, противно смотреть? – сердито покосилась Дилан на мужа. – Точно так же, как на мой огромный живот? Если б ты меня вправду любил, то не чувствовал бы такого отвращения!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Господи боже! Ну сколько можно тебе повторять! – взорвался Росс. – Ты как будто не слушаешь! Для меня жизнь была адом, но я боялся к тебе прикоснуться. Элла меня напугала, пойми! Она сказала, что ты такая хрупкая, с тобой все может случиться. И потом, ты все время была в депрессии, я чувствовал, что тебе не до меня. Если б ты знала, как я хотел тебя – до умопомрачения!

Дилан, уже не заботясь о декоре, с шумом перевела дух и тоже впилась в него взглядом. А вдруг правда? Вдруг он все это время был так же несчастен, как она?

– И не счесть, сколько ночей я дрожал от холода в лесной сторожке только потому, что дома наверняка бы не вытерпел и забрался к тебе в постель. – Голос Росса звучал глухо и хрипловато, сводя ее с ума.

– А я думала, тебе противно смотреть на такую пузатую бочку.

– Пузатая ты для меня была еще прекраснее. Знаешь, как возбуждала меня мысль, что у тебя внутри мой ребенок? – Он протянул руку и тихонько погладил мраморную грудь, к которой прильнула малышка. – Дилан, ты для меня самая желанная на свете!

Она закрыла глаза, целиком отдаваясь его ласке.

– Росс, почему же ты ничего не сказал? Ты же мог объяснить.

– Я боялся, – смущенно сказал он. – Боялся, что объяснение кончится все тем же. Безопасней было ничего не объяснять. – Его пальцы соскользнули с груди на пухленькую щечку новорожденной. – Вот с кем я бы с удовольствием поменялся, – шепнул он, и Дилан прыснула.

Маленькая Руфь выпустила сосок, откинула головку и воинственно уставилась на Росса круглыми синими глазами.

Он, увидев такой афронт, не мог не рассмеяться.

– Помешал тебе ужинать? Ну извини, солнышко! Надо же, характер сразу чувствуется, – подмигнул он жене, которая приложила девочку к другой груди.

– Вся в тебя, – улыбнулась Дилан.

Он легонько ущипнул ее за ухо.

– А в кого же! Все-таки это моя дочь, правда? – Пальцы его зарылись в каштановые волнистые волосы, и он вздохнул. – Господи, сколько же мне еще терпеть!

Она засмеялась, покраснев.

– Вот уж не представляю. Знаешь, я видела в деревне объявление: с января открываются курсы аэробики для молодых мам. Пожалуй, я туда запишусь. Там есть зал с кроватками, детей оставляют под присмотром няни, пока мамаши занимаются гимнастикой. А еще надо плавать и много гулять. Тогда я быстро войду в форму.

Он вдруг посерьезнел.

– Ты проклинала свою беременность, да?

– Я очень хотела ребенка, Росс.

– Только носить его не хотела!

– Ну, в конце мне правда было тяжело. Представь, каково балерине ощущать себя такой грузной и неуклюжей. Мне ног за животом было не видно.

– Да брось! Не такая уж ты была толстая.

– Именно такая – в зеркало глянуть противно! Думаешь, почему я так легко поверила в твое отвращение?

– Какое отвращение! Меня дрожь пробирала, когда я на тебя смотрел: маленькая, кругленькая, уютная, кожа, как персик, – так и хочется погладить. Но я держался изо всех сил, даже подойти не смел – а ну как не смогу остановиться.

Дилан с ужасом вспоминала все, что пережила за последние месяцы.

– И все-таки надо было сказать. Ты-то считал, что поступаешь правильно, а я мучилась.

Он наклонился и поцеловал ее.

– Прости, родная, честное слово, я меньше всего хотел тебя обидеть. Но от этого дикого воздержания у меня совсем испортился характер.

– Не говори! Иной раз я тебя просто ненавидела! Ну почему было не рассказать, не поделиться со мной?

Он сокрушенно покивал.

– Я только теперь это понимаю. Но я ведь по натуре не слишком разговорчив, наверно, потому и выбрал себе такую профессию. Давно привык быть один в лесу и общаться только с деревьями. До сих пор мне этого хватало.

– К этим деревьям я ревновала тебя больше, чем к Сюзи. Я же вижу – ты любишь их сильней, чем меня!

– Никого и ничего не свете я не люблю сильней, чем тебя, – услышала она прерывистый шепот, и губы соскользнули вниз по шее, к налитой груди. – Господи, твой запах! Как я скучал по нему!

Дилан робко погладила его темные густые волосы; они прилипали к ее пальцам, как наэлектризованные. Малютка Руфь уснула на сгибе материнского локтя; крохотный розовый ротик приоткрылся в улыбке. Дилан смотрела на сонно прильнувших к ней мужа и дочь, и глаза ее тоже слипались. Давно она не была так счастлива.

Через несколько минут их разбудила, войдя в комнату, Руфь. Росс тут же вскочил и смущенно пригладил волосы.

– Стучу, стучу, никто не откликается, – с улыбкой сказала Руфь. – Все трое уснули. Ну еще бы, после такого дня! Росс, я вам постелила в маленькой спальне, и бутылку с горячей водой под одеяло положила, так что не озябнете.

Росс потянулся и зевнул.

– И правда, хорошо бы выспаться. Я прошлую ночь почти не спал, и позапрошлую тоже. Чувствую: адреналин на исходе.

– Ступайте, – кивнула Руфь. – Дилан, девочку я тоже у вас забираю. К ней ночью вставать надо – перепеленать, дать водички, а вы уж выспитесь хорошенько. А если чего будет нужно – крикнете: я чутко сплю, сразу услышу.

– Да зачем? Оставьте ее здесь, я справлюсь. Дома ведь у нас нянек не будет.

Но Руфь уже подхватила корзинку.

– Вот и запасайтесь сном, пока возможность есть. После родов надо отдохнуть хорошенько, верно, Росс?

– Да, – послушно кивнул Росс. – Отдыхай, милая. Спокойной ночи. Спасибо вам, Руфь.

Он поцеловал жену в макушку и вышел, а Руфь осторожно взяла у Дилан свою маленькую тезку и уложила в корзинку. Малышка недовольно почмокала, сдвинула бровки, потом смешно зевнула и снова погрузилась в сладкий сон.

Руфь спала беспокойно, то и дело просыпалась от крика младенца. Еще не рассветало, а она расхаживала с красной, надсадно орущей новорожденной взад и вперед по кухне.

– Шшш… шшш… – успокаивала ее Руфь, похлопывая по спинке, а после, когда это перестало помогать, стала тихонько петь ей колыбельную, слышанную в детстве. Всех слов Руфь не помнила и большей частью просто мычала, но девочке, как видно, понравилось: она затихла, прислушиваясь.

– Приятный голос. Тебе бы в церковном хоре петь, – сказал с порога Генри, и Руфь вздрогнула от неожиданности.

Он был чисто выбрит, седые волосы аккуратно приглажены, а глаза лучились улыбкой. Взглянув на него повнимательнее, Руфь с удивлением узнала свой синий свитер, надетый на вчерашнюю рубашку.

– Не сердишься? В твоем гардеробе позаимствовал. А то вставать уж очень холодно.

– Нет, ну что ты. Странно, что он тебе подошел. Возьми себе, я его не ношу, а тебе идет.

– Спасибо. С Рождеством!

– Господи! Я и позабыла, что Рождество! Вот ведь дура старая!

– Ну да, с младенцем на руках еще не то позабудешь, – засмеялся он. – К тому же гостей полон дом. Чем кормить собираешься? Рождественской индейки что-то не видно, да и пудинга тоже.

– Я праздновать не собиралась. Какой интерес, когда живешь одна?

Генри сказал, посерьезнев:

– Я тебя понимаю. У меня тоже не было потребности праздновать. Открытки пошлешь, подарки купишь, а чтобы готовить или омелу наряжать – и в голову не приходило. Меня всегда куда-нибудь приглашали.

Еще бы, с легким раздражением подумала Руфь. Одиноких женщин в деревне хватает, а он чем не жених? Видный, серьезный, обеспеченный мужчина – такие в праздник одни не остаются.

Вот ей никто приглашения не пришлет: кому нужна скучная старая дева в такой уютный, веселый, исключительно семейный праздник?

– И чье же приглашение ты принял? – полюбопытствовала она, прижимая к себе малышку и чувствуя, как маленькое тельце трогательно обмякло у нее в руках: убаюкала все-таки!

– Твое, – удивленно отозвался он, как будто это само собой разумелось.

Она вытаращила глаза.

– Я тебя не приглашала!

– Однако я здесь и намерен остаться на весь день. Давай-ка я сварю кофе, а ты пока отнеси девочку матери. Потом вместе приготовим завтрак и подумаем, как устроить праздник твоим нежданным гостям.

Сегодня он совсем на себя не похож. Куда девались ворчливость, резкость, глухой, насмешливый голос? Даже морщины, изрезавшие лицо с тех пор, как от него сбежала жена, будто разгладились.

– Что это ты нынче такой живенький? – буркнула Руфь.

– Это называется «дух Рождества». Погоди еще, вот отнесешь ребенка, и я тебя подловлю где-нибудь под омелой.

К ужасу своему, Руфь почувствовала, что заливается краской.

– Язык у тебя без костей! – Она поспешно отвернулась и пошла к двери.

– Точно, без костей! – ухмыльнулся он. – Ведь омелы-то все равно нет. Ну и не надо! Когда хочется кого-то поцеловать, можно и без омелы обойтись.

У нее перехватило дыхание. Давным-давно она себе сказала: «Стара ты, чтоб мечтать о чужих мужьях. Не смеши людей, а то подумают: старуха из ума выжила». Себе самой она внушила, что они с Генри просто добрые друзья, а вот его бывшую жену провести не сумела. Гвен своим хватким, как капкан, умом сразу почуяла неладное.

Еще совсем недавно Руфь скорее умерла бы, чем признала, что Гвен права. После того как Гвен открыто обвинила ее в том, что она преследует Генри, Руфь при встречах с ним надевала маску холодной вежливости, а в душе переживала: что, если Гвен все расскажет Генри и они вместе будут смеяться над ней?

Когда же Гвен сбежала с этим юнцом, Руфи стало проще держать дистанцию: оскорбленное достоинство Генри во многом облегчило ей задачу.

И вдруг их отношения неуловимо изменились. Руфь сама не понимала, когда и почему.

Росс проснулся и не сразу сообразил, где он. В крохотной комнатушке царил полумрак, но солнечные лучи, отражаясь от снежного покрова, все настойчивей проникали сквозь шторы и плясали на потолке. Когда же память вернулась к нему, он, как подхлестнутый, спрыгнул с кровати и натянул старый, свежевыстиранный халат, который приготовила ему Руфь. Халат едва прикрывал бедра; Россу казалось, что вид у него идиотский.

Он заглянул к Дилан и увидел, что комната пуста. Постель разобрана, а жены нет. Сердце ухнуло в пропасть: где же она, где ребенок?

Но тут дверь ванной распахнулась, и появилась Дилан в длинной, до пят рубашке желто-лимонного цвета, облепившей полную грудь, тонкую талию и бедра, такие стройные, что голова у Росса пошла кругом. Она улыбнулась ему немного смущенно, а он даже не нашел в себе сил улыбнуться в ответ, только глаза полыхнули огнем.

– Привет.

– Здравствуй, – пробормотала она и, чуть прихрамывая, двинулась к постели.

Вчера он не заметил, что она хромает.

– Что с тобой, ногу подвернула? – забеспокоился он.

Дилан забралась под одеяло и села в постели, облокотясь на подушку.

– Это когда я в ограду врезалась. Небольшое растяжение. Но мне уже лучше.

– Дай посмотрю.

Она высунула из-под одеяла ногу, и Росс внимательно, осторожно ее ощупал.

– Опухла. Сильно болит?

– Наступать больно. А опухоль уже спадает.

– Ты Генри показывала?

– Конечно. – Она спрятала ногу под одеяло. – Он говорит: ничего страшного. Ну как ты спал?

– Без задних ног. Свет потушил, больше ничего не помню. – Росс присел на постель и поцеловал ее в губы. – А ты умница, уже душ принять успела, благоухаешь.

Он спал голый, вдруг подумала Дилан и невольно потянулась взглядом в прорезь короткого халата. Росс заметил, куда она смотрит, и шумно выдохнул. Потом схватил ее за руку и дал ей почувствовать свое неуемное желание. Росс прикрыл глаза и со стоном выговорил ее имя.

– Как давно…

– Очень давно, – подтвердила она шепотом.

Шаги Руфи по лестнице застигли обоих врасплох. Их спасла только кстати скрипнувшая ступенька: Дилан успела спрятать руку под одеяло, а Росс вскочил и запахнул халат. Но их разгоряченные лица говорили сами за себя.

– А вот и мамочка! – сказала Руфь, подавая Дилан малышку. – Я же говорила: сейчас ты ее увидишь, а ты не верила! Ну-ка, скажи: «Счастливого Рождества!»

– Рождество! – ахнул Росс. – Я и забыл совсем!

Дилан прижала к себе девочку, заглянула в широко раскрытые темно-синие глаза.

– Здравствуй, моя радость. С Рождеством тебя. Ну как тебе спалось?

– Очень хорошо, – слукавила Руфь. – Настоящий рождественский ангел!

– Как вкусно от тебя пахнет. – Дилан погладила кругленькую щечку. – А во что тебя нарядили? Руфь, откуда это?

На малютке было платьице из выцветшего голубого льна с кружевным воротником и манжетами, а поверх него – синее вязаное пальтишко со старинной вышивкой.

– Стащила! – улыбнулась Руфь.

– Где стащили?

– Я – жуткая барахольщица, – призналась женщина, – ничего не выбрасываю. В кладовке хранятся все мои книжки, игрушки и среди них две любимые тряпичные куклы с фарфоровыми лицами. Глупо, конечно…

– И вовсе не глупо! – возразила Дилан. – Я тоже храню своих кукол и старого одноглазого мишку.

– Слава богу, не одна я такая сентиментальная идиотка! – рассмеялась Руфь. – Вчера, когда готовила комнату для Росса, прикинула, что куклы такого же роста, как ваша маленькая. Я их раздела, одежки выстирала, высушила, отгладила, и сегодня после купанья мы нарядились. Думаю, когда-то это платьице было моим, а потом мама надела его на куклу.

– Все возвращается на круги своя, – пошутил Росс. – Надо сказать, нашей дочери очень идут старинные наряды. Особенно с этой копной волос. А я думал, дети рождаются лысыми.

– В основном да, если верить Генри. А ваша – исключение. – Руфь потянула носом воздух. – Чувствуете, пахнет беконом и кофе? Дилан, я оставлю девочку. Что вам принести на завтрак? Яичницу с беконом? Мюсли с фруктами? Кофе? Чай?

– Что вы, то и я, спасибо.

– Ладно. А вам, Росс?

– И мне то же самое. Огромное вам спасибо, Руфь, что вы с нами так возитесь. Вот и Рождество вам отравили!

– Отравили? Да я в жизни своей не помню такого удивительного Рождества! – запротестовала Руфь и легко, как девочка, побежала вниз по ступенькам.

– До чего же славная женщина!

Росс вновь было уселся к Дилан на кровать, но она шуганула его.

– Ступай прими душ перед завтраком. Судя по дивным запахам с кухни, у тебя не так уж много времени.

Он засмеялся и ушел с видимой неохотой. А Дилан прижала к себе теплое тельце дочки и стала легонько ее покачивать.

– А знаешь, ведь ты у меня красавица! – (Синие глазища не мигая уставились на нее.) – Да, вижу, что знаешь! – рассмеялась Дилан и поцеловала носик-пуговку. – Проголодалась? Ну еще бы, за целую ночь! – И она расстегнула ворот на рубашке.

Вскоре Руфь принесла ей завтрак на подносе и увидела, что раскрасневшаяся малютка сыто посапывает на руках у матери.

– Давайте сюда. Я отнесу ее вниз, в корзинку. Ну что, с кормлением у вас наладилось?

– Она сосет с удовольствием – это главное. А что вы наливаете ей в бутылочку, Руфь? Коровье молоко?

– Нет. Генри все предусмотрел и привез питание для грудничков в порошке, несколько бутылочек с сосками и таблетки для их стерилизации. Ну и, конечно, одноразовые пеленки – они так облегчают жизнь! А теперь поешьте и вздремните немного.

Дилан окинула взглядом плошку отрубей с ломтиками свежего банана, дымящуюся яичницу с беконом, тост и чашку горячего кофе с молоком.

– Все очень аппетитно, но можно ли есть в таких количествах? Я же скоро буду толще, чем во время беременности!

– Пока грудью кормите – никаких диет! – заявила Руфь и унесла тезку вниз.

Дилан съела все подчистую, легла, закрыла глаза и погрузилась в счастливый, солнечный транс.

Внизу, в залитой солнцем гостиной Руфь уложила ребенка в плетеную корзину, а Клио не сводила с нее любопытных зеленых глаз.

– Ребенок, маленький, – пояснила ей Руфь. – Ты смотри у меня, чтобы близко к корзинке не подходила! – Она укрыла маленькую Руфь одеяльцем, а Клио выгнала из комнаты и плотно закрыла за ней дверь.

Вызывающе размахивая хвостом, Клио прошла на кухню и свернулась клубочком на подоконнике. Отсюда ей было хорошо видно, как Фред шныряет по саду – выискивает что-нибудь зелененькое под снегом.

Генри говорил по мобильному.

– Да ну? Просто чудо какое-то! Если будут вызовы, звоните мне сюда, к Руфи. Да, Мег… с Рождеством тебя!

Он поднял голову и наткнулся на вопросительный взгляд Руфи.

– Дежурная сестра. Пока никто меня не требует. Постучи по дереву. И ночь вроде прошла спокойно, без травм. Мы с Россом идем на добычу. Решили устроить вам настоящее Рождество. Мы ненадолго – на час, на два. Оттепель уже началась, так что за нас не волнуйтесь.

– Так ведь магазины все закрыты. Да и зачем? Я нашла большую курицу в морозильнике и уже положила в микроволновку оттаивать. Через полчаса можно будет ставить.

Генри предостерегающе поднял палец.

– Чтоб для меня в деревне магазин не открыли? Да я этого Джека в порошок сотру, даром что столько лет его лечил! Ставь свою курицу, все остальное за нами.

Пока они ходили «на добычу», Руфь разморозила курицу, начинила ее смесью разных трав, в изобилии росших у нее на подоконнике, и каштанами, что хранились в кладовке. Она думала их зажарить целиком, в кожуре, но для такого случая очистила и мелко нашинковала. Напоследок она запихнула в птицу целый, неочищенный апельсин, а поверх тушки, чтоб не подгорела, выложила крест-накрест полоски бекона.

Когда Росс и Генри вернулись, в доме уже витал аромат курицы, жарящейся в печи.

Мужчины оббили снег с ботинок на коврике перед входом и ввалились в дом раскрасневшиеся с мороза, все в клубах зимнего пара.

У каждого в руках было по два огромных набитых пакета. Росс тут же прошел в гостиную, наотрез отказавшись предъявить Руфи содержимое пакетов, а Генри поставил свою ношу на стол в кухне.

– Здесь провизия. Можешь распаковать и полюбоваться на эту роскошь! – заявил он с гордостью.

Она и вправду просияла, увидев пудинг, кульки с грецкими орехами, миндалем и фундуком, рождественский бисквит, печенье, фрукты, полдюжины пакетов молока и столько же – апельсинового сока.

– Потрясающе! Вот это добытчики! – Она с благодарностью взглянула на Генри, который помог ей разложить продукты по местам.

– Я сунул нос в кладовку перед уходом. Ты что же, вообще не собиралась праздновать?

– Так же, как и ты!

– Не говори! Но знаешь, я впервые за много лет рад этому празднику. А ты?

Она улыбнулась и кивнула.

Генри достал из кармана и помахал над ней чем-то зеленым, потом наклонился и поцеловал ее в губы. Сама себе удивляясь, Руфь обхватила его за шею и тоже поцеловала. Смеясь и краснея, как дети, они заглянули друг другу в глаза, будто в первый раз.

– Счастливого тебе Рождества, Руфь.

– С Рождеством, Генри.

Он перевел дух и вдруг выпалил:

– А не выйти ли тебе за меня замуж?

Она ушам своим не поверила и несколько секунд изумленно смотрела на него; приготовилась было отшутиться, но потом отбросила стыдливость к чертям собачьим и выдохнула:

– Да, Генри, да!

* * *

В два часа Росс подхватил Дилан на руки и прямо в халате, в ночной рубашке понес вниз.

– Не уронишь? – спросила она, обвив руками его шею. – Я же тяжелая.

Он покрепче прижал ее к себе.

– Какая там тяжелая! После родов ты опять стала пушинкой. И еще красивей, чем была!

Она легонько чмокнула его в шею.

– Врун несчастный!

Перед входом в гостиную он остановился.

– А теперь закрой глаза.

– Зачем?

– Это сюрприз!

Она со смехом повиновалась, и Росс внес ее в гостиную. В ноздри ей ударил терпкий запах леса, сразу напомнивший о доме.

– Ну, смотри!

Дилан завороженно уставилась на красные, синие и золотые лампочки, мерцающие среди темно-зеленых ветвей.

На верхушке ели красовалась серебристая звезда, а внизу небольшой кипой были сложены подарки. Через всю комнату протянулись сверкающие нити мишуры, подсвеченные отблесками пламени из камина, перед которым стояли и улыбались ей Генри и Руфь.

– Это все Росс, – объявила женщина. – Он даже остролист нашел с ягодами!

– И омелу, – добавил Генри. – С Рождеством, Дилан.

Как по волшебству, в руках его оказалась бутылка шампанского. Он мастерски откупорил ее и разлил игристую жидкость в бокалы. А Росс тем временем осторожно усадил жену в кресло у огня.

– Перед праздничным обедом мы решили поднять тост за вас обоих и за вашего младенца. Вы принесли нам счастье, и это Рождество мы никогда не забудем!

– Дилан, мы решили пожениться, – сообщила сияющая, помолодевшая Руфь.

– Я так рада! – воскликнула Дилан. – Поздравляю от всей души!

Росс на миг остолбенел, потом разулыбался и поднял свой бокал.

– Вот это новость, так новость! Счастья вам обоим! Генри, вам очень повезло. Вам досталась лучшая жена на свете после моей.

– У меня самая лучшая! – твердо заявил Генри. – Давно надо было сделать ей предложение, но такой уж я тугодум. Только увидев, как она ухаживает за Дилан и малышкой, я понял, что лучше Руфи на свете нет и надо хватать ее скорей, пока не увели.

– Пожалуй, я тоже кое у кого тебя перехватила! – засмеялась Руфь. – В наши годы время упускать опасно.

– Мы своего не упустим. И нечего нас в старики записывать, у нас все еще впереди. Завтра сядем и подумаем, где провести медовый месяц. Надо, чтоб ни ты, ни я там не бывали.

– Мы в неоплатном долгу перед вами, – вмешался Росс, усаживаясь на подлокотник жениного кресла и обнимая ее. – Даже не знаю, как благодарить вас обоих!

– Уже отблагодарили, – отозвался Генри. – Если б ваша жена не врезалась в ту ограду, мы бы, наверно, до сих пор не поняли, как нужны друг другу. Нет, это вам спасибо за все.

Женщины помалкивали и только счастливо улыбались, глядя на своих мужчин, пока Руфь не опомнилась:

– Господи! У меня же там картошка печется! Сейчас пригорит! – И стрелой полетела на кухню.

– Пойду помогу ей, – сказал Генри. – Прошу прощенья. Допивайте шампанское, к столу мы вас позовем.

Он вышел. Росс, лукаво прищурясь, поглядел на Дилан.

– Видала? Кто бы мог подумать?

– Я. Мне сразу стало ясно, что Руфь его обожает. И я все гадала, когда же он сообразит, какая замечательная из нее выйдет жена.

– Почему все женщины такие догадливые? Впрочем, нет, не все. – Росс поднял глаза к потолку. – Ты не заметила, куда я поставил твое кресло?

Дилан тоже задрала голову и увидела прямо над собой пушистую ветку омелы.

– Ах ты, хитрюга!

Он медленно склонился к ней и прошептал прямо в податливо приоткрытые губы:

– Я так люблю тебя, Дилан!

В корзинке мирно посапывал младенец. На кухне и в гостиной целовались влюбленные. За окнами, в ярко-синем небе ослепительно светило зимнее солнце, радужно посверкивая на одетых в хрусталь деревьях. Из дома ему подмигивали лампочки на пышной ели, а в комнатах витали ароматы хвои, апельсинов, миндаля, остролиста и радостного рождественского ожидания.

Примечания

1

Приблизительно 2,3 кг.

Content

Шарлотта Лэм
Волшебный свет

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Примечания