Белва Плейн

Гобелен

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Шла весна 1920 года. Поль Вернер сидел в частной клинике в Ист-Сайде в Нью-Йорке, ожидая рождения своего первенца. Ему было тридцать два года, он вернулся с войны целым и невредимым. Это был сильного телосложения привлекательный мужчина с орлиным профилем. Когда он оживлялся, то выглядел моложе своих лет. Обычно же его лицо имело выражение грустной задумчивости. Когда его яркие синие глаза, столь необычные в сочетании со смуглой кожей, внимательно обращались к чему-нибудь или к кому-нибудь – эффект был поразительный.

Будущее ясно обрисовывалось перед ним: скоро Отец удалится от дел, и Поль станет первым человеком в инвестиционном банке, основанном его покойным дедом, и переедет в достаточно скромное просторное помещение банка, выходящее на Уолл-стрит. Старший Вернер любил сравнивать это узкое небольшое здание, теперь зажатое со всех сторон небоскребами, с банками в романах Диккенса. Поля вполне устраивала его уютная обстановка. Офис – место для ведения дел, а не для афиширования своего богатства. Действительно, Вернеры нигде не выставляли его напоказ.

Жена Поля, Мариан, или, как все ее звали, Мими, была моложе его на четыре года. Они знали друг друга с детства. Их семьи принадлежали к узкому кругу немецко-еврейской буржуазии, обосновавшейся в городе со времен Гражданской войны. Они учились в одних школах, принадлежали к одним и тем же клубам, проводили лето в Адиноракских горах или на пляжах Джерси. Их семьи были особенно дружны. Мими и Поль сидели напротив друг друга на каждом дне рождения и на всех семейных праздниках с тех пор, как им разрешили сесть со взрослыми за один стол.

Он вывозил ее, мягкую, с аристократическими манерами девушку, на первый бал.

Сейчас, после семилетнего бездетного брака, после бесконечных медицинских обследований и ежемесячных разочарований, она наконец лежала наверху в родильной палате. А он сидел и думал – потому что был склонен, весьма склонен к самоанализу, – почему его потребность иметь детей так сильна. Быть может, на него так подействовали ужасы войны, свидетелем которых он был? Но какова бы ни была причина, сейчас это не имело уже никакого значения.

Он попытался сосредоточиться на чтении журнала, затем отложил его и стал смотреть в пустоту. Так он просидел неподвижно, скрестив вытянутые длинные ноги, около получаса. На диванчике рядом с ним лежали его пальто с бархатным воротником, черный кожаный портфель и зонт с серебряной ручкой. Возбуждение спало, и к Полю вернулось его обычное самообладание. Он с детства привык сдерживать кипевшие в нем страсти и не позволял себе обнаруживать их перед посторонними. Только самые близкие могли понять по выражению его глаз то, что происходило в его душе.

Выглянув из окна, он удивился, увидев зажженные фонари. День угас. Поль был здесь, как только ему позвонили и сообщили, что Мими уехала в клинику. Проливной дождь, шедший днем, перешел в мелкий моросящий, и тихая улица была пустынна. В доме тоже было тихо и пустынно; в таких маленьких частных клиниках не бывает суеты. Но сейчас тишина показалась Полю жуткой, и его передернуло.

Первые роды могут длиться очень долго. Он это знал, как и то, что его жене придется страдать. Все женщины страдают при родах. Но ее лицо было так ужасно, так искажено, неузнаваемо, дико! Влажные волосы прилипли ко лбу, она металась и судорожно вздрагивала на кровати… Его вывели из комнаты.

«Она же хорошо переносит боль», – думал он, вспоминая, как у нее был открытый перелом руки. Но родить ребенка совсем не то, что сломать руку. Была ли боль, которую он видел наверху, необычной? Он не знал. Конечно, доктор знает. Это один из лучших акушеров города…

Молодой мужчина вернулся за пальто и шляпой, которые он оставлял на стуле против Поля.

– Девочка, – объявил он, прежде чем Поль успел задать ему вопрос. – Семь фунтов. Прекрасная блондинка.

Радость переполняла его. Сейчас он придет домой и будет обзванивать друзей, чтобы поделиться своим счастьем. Поль поздравил его. Этот человек привез свою жену всего два часа тому назад! Когда он ушел, тишина стала еще более невыносимой.

Поль встал и стал ходить по комнате. Ноги затекли от долгого сидения. Это была ужасная комната, обставленная фабричной подделкой под Чеппендайль. На стене висели плохонькие пейзажи. Школа Гудзон-Ривер. Тоже подделка, конечно. Ну а что бы он хотел в приемной клиники? Выставку подлинников?

Он попытался сосредоточить свои мысли на искусстве, которое он любил и в котором разбирался. Его привлекали новые веяния, и он стал покупать экспрессионистов еще до того, как они вошли в моду. Но некоторые произведения современников он не воспринимал. Они отражали полную разобщенность послевоенной жизни. Глядя на эти произведения, Поль ощущал странное чувство, будто кажется, что мир до 1914 года был век тому назад, а не всего шесть лет. Его мысли блуждали. «Все в этом послевоенном мире возрастает. И долги тоже», – трезво подумал Поль. Долг – это яма, в которую нельзя дать себе упасть, – так говорил отец, и в этом Поль был согласен с ним. Хотя чаще их мнения расходились.

Боже мой! Что они там делают наверху?

Почему никто не спустится и не скажет ему что-нибудь?

В регистратуре ничего не знают или говорят, что ничего не знают. Проклятье! Он решил еще раз попытаться узнать что-нибудь о жене и направился к регистратуре, но тут зашумел лифт, дверь открылась и его окликнул доктор:

– Мистер Вернер! Мистер Вернер! Все в порядке. С вашей женой все хорошо. – Он положил руку на плечо Полю. – Сегодня нам очень, очень повезло.

«Повезло? Почему? Разве роды – это дело везения? Что-то случилось?» Поль стоял в растерянности.

– Мой кабинет рядом по коридору. Пойдемте. Присядем.

«Да, что-то произошло. Он хочет сказать мне».

– Очень повезло, – повторил врач. – Нам пришлось сделать кесарево сечение, мистер Вернер. Пытались избежать. – Он вздохнул, пошевелил рукой, как маятником. – Но все прошло хорошо.

– Кесарево сечение, – повторил Поль, холодея.

– Дело в том, что ребенок находился в неправильном положении, поперечном, так сказать. – И опять доктор пошевелил рукой; на белом рукаве Поль заметил пятнышко крови. – Вы понимаете, невозможно родить ребенка в этом положении…

Поля раздражала его манера говорить «вы понимаете». Он наклонился вперед, как будто хотел вытащить слово из собеседника.

– …и если женщина продолжает рожать, разрывается матка с внутренним кровотечением. Божья кара, мистер Вернер, с вашего разрешения. Очень тяжелое испытание.

– Да, – произнес Поль.

– Но, слава Богу, она прошла через него. Мы наложили швы, и она спокойно отдыхает сейчас. Только что вышла из наркоза. Я ждал там, пока она не пришла в себя.

– Да.

– Ваша жена очень мужественная женщина. Поль увидел свидетельства и дипломы на стене кабинета доктора, удостоверявшие его знания и придававшие ему вес. «Он ненамного старше меня», – неожиданно подумал Поль, читая даты в дипломе. Артур Беннет Лайонс – прочитал он имя доктора. Один диплом был на латыни – это тоже придавало вес.

– Пациент с сильной волей, – продолжал доктор, – я убежден, может изменить ход событий в нужном направлении. Ваша жена держится, мистер Вернер.

«Он говорит, чтобы не молчать, – подумал Поль. – Есть что-то, чего он не хочет касаться. Но я должен знать это!» И, с трудом разомкнув сухие, слипшиеся губы, он спросил:

– Ребенок?

– Мертв. В таких случаях это неизбежно.

– Нормальный ребенок?

– Да. Крупный мальчик… Мне очень жаль.

В воображении Поля в последний раз вспыхнула и погасла его старая мечта.

Он с сыном идет к Консерваторскому пруду в парке, неся с собой кораблики, прекрасные игрушечные кораблики с корпусами из красного дерева. Ветер рябит воду, кораблики уплывают на надутых парусах, и бечева натягивается в руках мальчика. Поль смотрит, как он смеется. Молочные зубы как белые зернышки, как перламутр. Они идут домой, держась за руки при переходе улицы. Когда он подрастет, они обязательно поплывут на настоящих лодках в Нантуките или на Кейпе. Он и его сын.

Он пришел в себя. Доктор рисовал круги на листке желтой бумаги.

– Вы не хотите, чтобы я объяснил вам более подробно, нарисовал диаграмму?

– Нет, я уверен, что вы сделали все, что могли. Могу я увидеть ее сейчас?

Глаза врача смотрели с сочувствием. Он выглядел уставшим и постаревшим.

– Конечно, почему же нет! Но только на пару минут.

Поль пошел наверх. Он чувствовал себя лишним, проходя между двумя рядами закрытых дверей, вздрагивая от скрипа собственных туфель. Запах дезинфекции смешивался с чувством страха.

Дверь в палату жены была приоткрыта. В центре слабо освещенной комнаты стояла белая кровать; на ней лежал длинный прямой брус – Поль увидел катафалк и каменное тело.

Сестра, сидевшая в углу, встала и со словами: «Входите. Ваша жена ждет вас», вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Поль осторожно поцеловал Мими в лоб, как будто боялся, что его прикосновение может причинить ей боль. Она вернулась с того света!

– Ты очень расстроился из-за мальчика? Это не разбило твое сердце? – прошептала она.

– Нет. Ну да, конечно. Но сейчас главное – это ты.

– Мне не разрешили увидеть его. Поль не ответил.

– Я уверена, что они дали бы мне, если бы я настояла. Но я подумала – так я не буду вспоминать его лицо. Так…

Она уткнулась в подушку. Жалость охватила Поля, когда он увидел, как она борется с собой.

– А так, – заключила она, – как будто у нас не было его совсем, ты понимаешь?

– Да, да, я понимаю.

Они оба замолчали. Поль подумал, что где-то в этом здании, в какой-то комнате, холодной и пустой, какой она должна быть по его представлению, лежал ребенок. Нормальный, сказал доктор. Крупный мальчик. Через восемь дней над ним совершили бы обряд обрезания, дали бы имя и раввин благословил бы его. Это произошло бы в гостиной, залитой потоками солнечного света через высокие окна. После этого вино и бисквиты в столовой. Все родственники собрались бы, восхищаясь крупным мальчиком. «Я не могу вынести это, – подумал Поль. – Это бессмысленно. Почему это должно было случиться с нами, когда все шло так хорошо?»

Мими говорила:

– Поль, будет другой, знаешь.

– Ты готова пройти снова через это?

– Так больше не будет. Молния не ударяет дважды в одно место.

«Это неправда», – подумал он. Но все-таки у него возникла надежда. Да, как только она достаточно окрепнет, у них будет еще возможность. Многие переживали подобные неприятности, а потом у них было столько детей, сколько им хотелось. И женщина может перенести больше чем одно кесарево сечение. Смотри вперед, не отчаивайся!

Она прикоснулась к его руке холодными пальцами.

– Ты замерзла, – сказал он. – Я попрошу сестру принести еще одеяло.

– Нет. Останься еще на минуту.

Он попробовал согреть ее руки в своих. Они улыбнулись друг другу. Она выглядела нормально. Подумать только, через что она прошла всего несколько часов назад! Ее белая кожа с веснушками слегка порозовела; длинные светлые волосы были зачесаны назад, и сестра завязала их белой лентой.

– Ты до смерти напугала меня.

– Бедный Поль! Прости, обещаю, что больше так не буду. Что ты скажешь своим и моим родителям?

– Правду, но не вдаваясь в подробности. Я позвоню им во Флориду утром.

– Тебе надо пойти домой. Ты, должно быть, измучился. Ты ел что-нибудь?

– Я не голоден.

– Но ты должен поесть! Сколько сейчас времени?

– Не знаю. – Он посмотрел на часы. – Почти десять.

– Я знаю, что ты не будешь будить прислугу, хотя следовало бы. В холодильнике целый жареный цыпленок и пудинг. Я просила приготовить сегодня утром лимонный пудинг. Съешь, пожалуйста, что-нибудь перед сном. Я уверена, что ты совсем не будешь следить за собой, пока я здесь. Ты никогда не делаешь это.

Он засмеялся и поцеловал ее снова в лоб:

– И как я только на войне без тебя обходился? – Он встал. – Доктор разрешил только несколько минут. Тебе надо отдохнуть. Я вернусь утром.

У двери он вспомнил:

– Что-нибудь принести тебе?

– Только себя.

Он вышел на цыпочках. На середине коридора его опять поразила мысль, что где-то в здании лежит его мертвое дитя. Он может спросить. Он имеет право увидеть его. Он хочет. Но в следующий миг он уже не хотел этого.

В груди у него резко сжало. В горле что-то билось, ударило и застучало в голове. И он понял, что это – груз памяти, который он хотел забыть. В течение нескольких часов днем и здесь, рядом с Мими, он отпустил его, но сейчас вернулся, заполняя все и не давая дышать. Полю пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть.

Через несколько минут он снова дышал нормально. Но ему необходимо поговорить с кем-нибудь! Ему нужно!

При виде этого молодого человека в прекрасном темном костюме никто не мог бы догадаться, какие муки он переживает.

«Я позвоню Хенни, – решил Поль. – Кому же еще, как не Хенни?»

Хенни Рот не было дома. Узнав от слуг в доме Вернеров, что Мими в клинике, она поддерживала связь с ними весь день. Хенни была теткой Поля, но, что более важно, в каком-то особенном и редком качестве она была его самым доверенным другом еще с тех времен, когда, сидя у нее на коленях, он слушал, как она читала ему сказки братьев Гримм. Сейчас она сидела в гостиной Поля вместе со своей невесткой Ли, ожидая его возвращения.

Ей было за сорок, но она выглядела моложе, не потому, что была красавицей – она была ширококостной, высокой и слишком просто одетой, – но благодаря своей энергии и живости, которые придавали своеобразное очарование ее продолговатому лицу под немодной короной каштановых волос.

У Хенни было то, что родные называли «духовной красотой». Она была борцом за социальную справедливость так же, как ее муж Дэн, преподаватель и ученый, идеалист, отказавшийся от большой суммы денег за одно из своих изобретений в области электроники только лишь потому, что его приобрело министерство обороны. Они оба выступали и маршировали на многих митингах. Хенни выступала за освобождение женщин и в защиту рабочих швейной промышленности; ее даже арестовали один раз во время пикетирования фабрики женских блузок. Они боролись за мир всю свою жизнь и теперь, когда война кончилась, все еще обращались в Лигу Наций, Национальный совет по предотвращению войны – к каждому, кто стал бы слушать их.

Короче, они были семейными диссидентами.

И у них было свое горе. Их сын, их единственное дитя, вернулся с войны без ног, а потом они потеряли и его. Он оставил ребенка, Генри, маленького Хенка, которому сейчас было четыре года, и вдову Ли. Осиротевшая в восемь лет, дитя трущоб, Ли была взята на воспитание Хенни и Дэном. От них она научилась всему, что они могли дать ей, стала женой их сына, а сейчас ушла в совершенно чужой им мир. Будучи честолюбивой и одаренной чувством моды, Ли открыла роскошный магазин на Медисон-авеню. Она вышла замуж за такого же честолюбивого молодого юриста и жила с ним и Хенком около Музея Метрополитен в георгианской элегантности красивого дома с мраморными каминами и винтовыми лестницами, который купил Дэн своему раненому сыну. То, что Дэн не позволял себе, он позволял своему сыну.

Тяжелое, полное лишений детство никак не отразилось на Ли. Ее блестящие каштановые волосы были по-модному коротко подстрижены; на присборенных манжетах бледно-голубого шерстяного платья поблескивали тонкие золотые браслеты с бриллиантами; ее живые пытливые глаза осматривали гостиную Поля с одобрением знатока.

Не могло быть женщин более разных, чем Хенни и Ли. Однако они любили друг друга, как мать и дочь.

Чувствуя беспокойство, Хенни встала и подошла к окну, отбросила шелковые шторы и стала напряженно вглядываться в темный туман, как будто хотела поторопить Поля вернуться домой.

– Ты не думаешь, что могло что-то случиться? – спросила она. – За целый день никаких известий. Не знаю почему, но у меня плохое предчувствие.

Хенни была паникершей.

Ли, которая таковой не была, весело сказала:

– Не волнуйся, это же первый ребенок. Не все так легко рожают, как я. Помнишь, Хенк буквально выпал из меня, – закончила она с некоторым самодовольством.

– Они так долго ждали, – продолжала волноваться Хенни. – Поль не переживет, если с ребенком что-нибудь случится. Да и Мариан тоже!

Когда они услышали, как поворачивается в замке ключ, то вскочили, и Хенни пошла навстречу Полю с вытянутыми руками.

– Все кончилось. С Мариан все хорошо. Ей было плохо, но сейчас все хорошо.

– О, слава Богу!

– Ребенок умер. Мальчик.

Поль вспомнил маленького Фредди, сына Хенни. Ему было тогда шесть лет, и его взяли в клинику посмотреть новорожденного: маленькие ручки и ножки, болтающиеся в воздухе…

Мертвый младенец, должно быть, выглядит как одна из тех больших кукол, которые продаются в дорогих магазинах. Восковой. Глаза закрыты или открыты? Ему внезапно стало плохо.

Хенни отвернулась, крутя обручальное кольцо на неухоженной руке.

Ли мягко произнесла:

– Это ужасно, Поль. Ужасно. Но у вас будет еще ребенок. Ты должен думать об этом. И Мими должна. Не сразу. Но скоро. У вас будут дети.

Им хотелось помочь ему.

– Да, – добавила Хенни, – наши соседи, когда мы жили на старом месте, потеряли подряд двоих. Но они продолжали и родили еще троих!

Смешно, именно это он говорил себе там, в палате Мими, и чувствовал такое облегчение…

– По крайней мере, мы никогда не видели его.

– А, да, это правда, – согласилась Хенни. Бедная Хенни! Вырастить сына, чтобы он воевал на войне, которую она ненавидела так сильно, и потерять его из-за этой же войны…

– Ты что-нибудь ел? – спросила Хенни. – Я попросила твоего повара оставить еду на тарелке, если ты захочешь поесть.

– Спасибо, не хочу.

Хенни не стала настаивать, и он был благодарен ей за это.

– Ты видел Мими? – спросила она.

– Да. Она воспринимает все очень мужественно.

– Ты должен увезти ее побыстрее за границу, – воскликнула Ли. – Это воскресит ее. Сделайте покупки в Париже, потом Ривьера – или, может быть, Биарриц.

Поль улыбнулся про себя. Как хорошо она усвоила, эта маленькая Ли, все, что касается развлечений и удовольствий!

– И сделайте другого ребенка, – дерзко добавила она.

Ли вышла в холл и вернулась с коробкой, завернутой в синюю атласную бумагу и перевязанной шикарным красным бантом.

– Это халат для Мими. Не забудь отнести ей это завтра. Монограмму я вышивала в спешке.

– Он совершенно очаровательный, – заверила его Хенни. – Я видела его. Экстравагантность.

Поль пробормотал слова благодарности.

– Мы можем что-нибудь сделать для тебя, Поль? Нам лучше уйти или остаться с тобой? – спросила Хенни.

Ему не хотелось быть одному.

– Нет, останьтесь. Пока не устанете.

– Тогда мы немного посидим. Все равно Дэн не вернется домой раньше полуночи.

Они снова сели около камина. Перед ними на низком мраморном столике стояла ваза с гардениями, сильный сладкий аромат которых Поль ненавидел: он почему-то наводил его на мысль о похоронах. Но Мими любила гардении, и сейчас Полю казалось неправильным убрать их только потому, что ее не было дома.

– Дэн сейчас выступает с речью о Лиге Наций, – сказала Хенни, – иначе, ты знаешь, он был бы здесь.

– Как он себя чувствует?

– О, по-всякому. Бывает, сердце схватывает. Тогда он принимает свой нитроглицерин.

– Не следует ли ему бросить преподавание? Студенты могут кого угодно вымотать.

– Это его жизнь, не считая маленькой лаборатории на Канал-стрит. Он работает над несколькими проектами – что-то из области безлопастной паровой турбины. Он не может бросить все это!

– Хенни, как у вас с деньгами?

– Все в порядке, Поль! Ты же знаешь нас, нам много не надо.

– Ну, если ты… Давай говорить откровенно. Если что-нибудь случится с Дэном, я хочу, чтобы ты знала – я позабочусь о тебе. Тебе никогда не придется ограничивать себя, слышишь?

Но тут вмешалась Ли:

– Неужели ты думаешь, что мы с Беном оставим ее?

– Мне ничего не нужно, кроме Дэна. – В глазах Хенни стояли слезы. Она повысила голос: – Я волнуюсь за него. Он слишком много говорит по нынешним временам! Власти охотятся за большевиками, бросают людей в тюрьмы только за то, что они говорят правду! Все это напоминает мне семнадцатый век – охоту за ведьмами в Салеме!

Поль покачал головой:

– С его плохим сердцем ему не следует рисковать. Я поговорю с ним.

– Это бесполезно! Ты же знаешь, какой он упрямый… О, я не хочу беспокоить тебя своими неприятностями, у тебя и своих хватает!

– Ты никогда не беспокоишь меня.

Ему так хотелось рассказать ей обо всем! Воспоминания, нахлынувшие на него там, в клинике, были мучительны. Ему хотелось рассказать ей, ведь после того дня перед свадьбой, когда он прибежал к ней в страшном смятении, они больше не возвращались к этому разговору.

– Элфи позвонил, – сказала Ли, – как только услышал, что Мими увезли в клинику.

Дядя Элфи был еще одной щедрой душой! Сейчас, когда он сделал себе состояние на недвижимости, его жизненной потребностью стало давать – деньги ли, совет или отдых в своем загородном доме. Мягкосердечный, он будет горевать о мертвом младенце.

Хенни добавила:

– Мама тоже звонила. Она ужасно беспокоится. Бабушке Анжелике было уже под восемьдесят, она уже предвкушала радость стать прабабушкой. Она тоже будет искренне огорчена.

«По крайней мере, у меня – семья, которая заботится обо мне», – думал Поль.

– Я ухожу, – сказала Хенни. – Спокойной ночи, дорогой Поль. Пожалуйста, постарайся поспать.

– Я попрошу привратника вызвать такси.

– Нет, я пойду пешком. Тут недалеко, всего несколько кварталов, да к тому же у меня есть зонтик.

Эти несколько кварталов казались бездной, отделяющей его дом и дом Ли от квартиры Дэна на Ист-Ривер. Но все-таки скромная обстановка, в которой всегда жили Хенни с Дэном, была в некотором роде родной и для Поля. Он, привыкший к красоте и ценивший ее, в этих кое-как обставленных комнатах находил нечто иное, что затрагивало его душу.

Он проводил женщин к лифту и очень нежно поцеловал Хенни в щеку.

Когда он вернулся, зазвонил телефон.

Снова он сидел в приемной, разговаривая с интерном, которого прислали к нему сверху.

– У нее началось кровотечение примерно через час после вашего ухода. Мы позвонили доктору Лайонсу, но не смогли связаться с ним сразу. Мы звонили несколько раз, пока наконец…

– Да, да, – яростно прервал Поль. Его раздражало, что этот парень не может сказать главного. – Вы связались с ним. А потом? А сейчас?

Покраснев, молодой человек заговорил быстрее:

– Внутреннее кровотечение возобновилось и…

– Вы сказали, кровотечение?

– Да. Я остановил его по мере возможности, используя…

– Что с ней сейчас? Сейчас?

– Ну, доктор сделал операцию. Он еще наверху. Думаю, что она уже в своей палате.

Еще одно путешествие вдоль безмолвных коридоров. Опять скрипят его туфли. Кажется, они скрипят только здесь. Доктор Лайонс как раз выходил из комнаты, когда подошел Поль.

– О, мистер Вернер. Пройдемте в солярий на минуту. Ваша жена еще не совсем проснулась.

Слабый свет дрожал в конце коридора. Они присели на плетеные стулья, место которым было на летней веранде. Чувство нереальности потрясло Поля, здесь, в этом месте, после полуночи.

– Вы делали операцию? Что случилось?

– Дела были плохи. Слишком много разрывов. Мы не смогли прекратить кровотечение. Выбора не было, оставалась только гистероэктомия.

– Гистероэктомия! Боже мой! Вам пришлось…

– Я бы не сделал это, если бы не был вынужден. – Голос его звучал с мягкой укоризной, глаза были окружены черными кругами, как у совы.

Поль достал платок и вытер мокрые ладони.

– Скверное стечение обстоятельств, мистер Вернер. Скверное. Просто все, что могло случиться плохого, случилось.

– Но она сейчас вне опасности?

– Я бы сказал, что она, возможно, вне опасности. Инфекции нет, слава Богу.

«Конец дороги. Мили и мили через пустыни и горы; наконец все становится голубым и серебряным, ты уже почти там, куда так хотел попасть, но вдруг упираешься в каменную стену высотой в сотни футов, и – тупик».

– Как это подействует на нее? На всю ее жизнь?

– Ну, естественно, весьма грустно перенести гистероэктомию в таком молодом возрасте, но это не помешает ей вести нормальную жизнь, быть женщиной во всех отношениях.

Он имеет в виду секс. Разницы нет. Только не будет детей.

С губ Поля сорвалось:

– У вас есть дети, доктор? Мальчики?

– Трое – девочка и два мальчика.

– Извините. Не понимаю, почему я спросил.

– Все в порядке, мистер Вернер. Они встали, помедлив в тусклом свете.

– Хотите, чтобы я объяснил вам что-нибудь еще? Мы могли бы спуститься ко мне в кабинет. У меня есть книги и диаграммы, которые могли бы кое-что прояснить вам.

– Диаграммы.

– Ну, некоторые хотят их видеть и имеют на это полное право.

– Я не хочу, – сказал Поль. Ладони снова вспотели. Какие вопросы? Что они могут изменить?

– Вы всегда можете позвонить мне, если захотите узнать что-нибудь еще. Звоните в любое время или приходите.

Поль вспомнил о приличиях:

– У вас был тяжелый день, доктор. Идите домой и отдохните.

– Не такой тяжелый, как у вашей жены. И как у вас.

Бедная Мими. Бедная Мими.

– Думаю, вы можете зайти к ней. Она отходит от наркоза, будет сонной, поэтому не оставайтесь больше минуты. Потом идите домой и выпейте бренди. Два бренди. – Доктор Лайонс подмигнул. – Даже если это против ваших правил.

Опять она лежала неподвижно, как на катафалке, и опять сестра тактично удалилась. Он стоял над ней. Мими была такой же белой, как простыня, закрывающая ее до подбородка. За те несколько часов, что он не видел Мими, щеки ее впали, подчеркнув гордый нос с горбинкой. Он прикоснулся к ее распущенным волосам.

– Мими, – шепнул он.

Быть такой счастливой, какой она была только вчера, выстрадать эти адовы муки и теперь потерять все!

У них никогда теперь не будет ребенка. Это неправильно, это несправедливо, это жестоко. За что они так наказаны? В нем закипал гнев. Мими открыла глаза:

– Поль?

– Я здесь, не бойся.

Ее губы слегка приоткрылись, так что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее.

– Нет… только сонная.

– Я знаю. У тебя была небольшая операция. Доктор сказал, что теперь все в порядке. Ты слышишь меня?

– Да. Сплю.

Он стоял, поглаживая ее волосы. Он чувствовал себя бессильным. Все тщательно планируется, принимаются все меры предосторожности, все делается обдуманно и разумно, но вдруг налетает смерч, и все разлетается в щепки.

Мими пошевелилась. Он наклонился, думая, что она сказала что-то, и произнес ее имя, но она только вздохнула. Потом он вспомнил, что должен быть здесь всего минуту, посмотрел на нее, прислушался к ее ровному дыханию и вышел.

Он шел домой пешком. Ему необходимо было пройтись, чтобы избавиться от внутреннего напряжения. Пошел сильный дождь, а он забыл зонт, но его это не трогало. Он мог бы пройти весь Манхэттен туда и обратно.

Ночной лифтер с любопытством посмотрел на него:

– Вы насквозь промокли, мистер Вернер. Потом, когда лифт поднялся, он добавил:

– Надеюсь, все будет хорошо с миссис.

– Спасибо, Том.

«Ему хочется знать, что произошло, – подумал Поль. – Это естественное любопытство. Подобная ситуация вызывает волнение и сочувствие в равных долях. Возможность трагедии всегда действует таким образом. Несчастные случаи. Смерти. Преступления. Все простые горести. Но что, если горе не простое? Что, если есть скрытые факторы? Например, чувство вины?»

Поль снова почувствовал стеснение в груди и сильное пульсирование в висках.

Он включил лампу и сел в передней, обхватив голову руками. На этот раз он не испытывал потребности в Хенни: он понимал, что пользы от исповеди не будет. К тому же было бы слишком стыдно каяться, даже Хенни, которая так открыта, которая никогда не осудит. Да, ему было бы стыдно.

Тогда он не стыдился: он был в таком отчаянии, так истерзан перед свадьбой, раздираемый между Мими и Анной…

Она пришла в дом его родителей как служанка, еще одна в потоке молодых иностранных девушек, которые оставались в доме какое-то время, выходили замуж и уходили. Не было ничего особенного, кроме того, что он безумно влюбился в нее, а она – в него.

Но он женился на Мими. Он был предназначен ей…

Поль встал. Всегда, всегда перед его глазами это лицо! Когда оно уйдет и оставит его в покое?

В радостные месяцы беременности Мими он думал, что наконец окончательно простится с Анной. Он пытался убедить себя, что она была каким-то наваждением, что ничего, кроме плотского наслаждения, их не связывало, что только Мими – его настоящая любовь – есть и будет всегда!

Абсурд!

Сегодня в клинике он ощутил ужас. Что, если бы это была Анна, думал он, чья жизнь ускользает наверху? Мысль потрясла его. Стал бы он печалиться хоть на миг о потере ребенка? Нет! Как бы он ни желал дитя, он на коленях молил бы о жизни Анны. Что может значить любой ребенок, десять детей в сравнении с ней?

А сегодня что он оплакивал, что оплакивает он сейчас? Не свою жену, которую он едва не потерял и еще может потерять? Нет, не ее, а только ребенка, только детей, которых у него никогда не будет.

– Боже, помоги мне, – громко сказал он, до боли сжимая руки.

Потом он начал бесцельно бродить по квартире, переходя из одной прекрасной комнаты в другую.

Они переехали в эту большую квартиру всего несколько месяцев назад, чтобы было просторно растущей семье. Они еще даже не закончили обставлять он чуть не споткнулся о свернутый ковер, который не успели расстелить. Он равнодушно смотрел на свои сокровища: старинный английский стол в столовой, солнечный пейзаж Моне над камином, хрустальную лошадь на подставке – свадебный подарок его кузена Йахима из Германии, который помнил о его любви к лошадям. Он заглянул в причудливо обставленную маленькую приемную Мими с непокрытым столиком из бронзы и шагреневой кожи, за которым она работала с корреспонденцией благотворительных фондов. Зачем теперь нужно все это?

Он вышагивал по холлу, не понимая, что он ищет и ищет ли вообще. В библиотеке он постоял, рассеянно глядя на награды и свидетельства, которые Мими, так по-глупому гордясь им, разместила на стене за его письменным столом. Его имя, Поль Аарон Вернер. было написано черными чернилами на белой бумаге или бронзовыми буквами на коричневой доске – благотворительные фонды, клиники и приюты, в попечительских советах которых он работал, благодарили его. Американский объединенный восстановительный комитет чествовал его за работу по сбору семи миллионов долларов, квоты Нью-Йорка, «на восстановление пострадавших в войне гетто Центральной Европы». «Солидный гражданин», – подумал он с иронией.

Он взял любительский снимок Хенка, когда мальчику было три года и Поль вышел с ним гулять в парк. Такое веселое маленькое личико! Дерзкое, как у Дэна. И мягко очерченный рот, как у отца. Во всяком случае, после Фредди что-то осталось. Иметь такого сынишку…

* * *

Попытайся не бередить свою рану, Поль. Это бесполезно и некрасиво.

На другой стене он наткнулся взглядом на фотографию жены в серебряной раме. Это был дубликат фото, которое он держал в конторе. Утонченная улыбка, сдержанная, немного грустная. Длинная шея подчеркивалась елизаветинским воротником из накрахмаленных кружев – она носила кружева, потому что это нравилось ему. И ему захотелось расплакаться из-за нее, из-за себя, из-за всего.

Поль прошел через коридор. Дверь в детскую была приоткрыта, так что свет падал на балдахин над плетеной колыбелью. Суеверное представление о том, что заранее ничего нельзя покупать для ребенка, представление, над которым они с Мариан смеялись, теперь, как выяснилось, подтвердилось. Он захлопнул дверь в детскую. Завтра он позвонит в благотворительную организацию и уберет все эти вещи из дома.

Наконец он добрался до кухни и вспомнил, что доктор велел ему выпить бренди. Он запасся спиртным как раз перед началом «сухого закона». Думал сохранить бренди для какого-нибудь торжественного случая, хотя какие теперь могут быть торжества, он не предполагал. Поэтому он налил себе полный стакан. Может, это поможет ему уснуть. И, медленно потягивая бренди, Поль подошел к окну в гостиной. То там, то здесь горели окна в домах: какой-нибудь студент готовился к экзаменам, кто-то внезапно заболел или любовник вернулся домой поздно после свидания.

Поль долго стоял, ожидая, когда ему захочется спать. Наконец перед рассветом он лег в широкую холодную кровать и закрыл глаза.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Шел 1923 год, страх перед красной опасностью нарастал. Никогда со времен Гражданской войны давление со стороны правительства не было таким суровым. Бюро военной разведки составило список, озаглавленный «Кто есть кто в пацифизме» и передало его во все газеты и суды; Джейн Адамс и Лилиан Волд были первыми в этом списке предполагаемых врагов общества. Преподобный Джон Хайенесс Холмс был арестован только за то, что высказал свое мнение на улице. Незадолго до этого президент Дартмутского колледжа обвинил генерального прокурора Пальмера в искусственном нагнетании в обществе страха ради своих политических целей – многие знали о планах Пальмера выдвинуть себя в президенты. По всей стране циркулировали петиции и произносились речи, продолжались аресты.

В один из вечеров Дэн Рот должен был выступать в маленьком зале в Ист-Сайде. Хенни с ним не было, и он чувствовал себя свободным. Бесстрашная и дерзкая на язык, когда выступала сама, Хенни всегда тревожилась за Дэна и умоляла его быть осторожным. И он всегда ей уступал.

В зале собралась самая разная публика: интеллектуалы, аккуратно, но скромно одетые, представители профсоюзов, коммунисты.

Поль, пришедший сюда по просьбе Хенни, разглядывал собравшихся в пыльном, плохо освещенном зале.

Обычно он не посещал собрания такого рода, хотя, конечно, он был противником войны и сторонником свободного слова. Возможно, хотя это никогда не приходило ему в голову, он не был достаточно смелым, чтобы стать агитатором. С другой стороны, все эти пламенные речи, обращенные к единомышленникам, казались ему пустой тратой времени и сил. Но так или иначе, а он был здесь, в зале, и не только из-за Хенни. Ему хотелось уйти из дому: сегодня была очередь Мими устраивать бридж для дам. Раз в неделю они собирались узким кругом: мужчины за карточным столом, а их жены в тот же вечер встречались в другом месте. Поль был, кажется, единственным мужем, не играющим в карты, – факт, весьма раздражавший Мими. Ему было неинтересно играть, он не мог запомнить, кто с какой карты пошел, и не заботился об этом. Обычно, когда Мими устраивала ночные посиделки для дам у них в доме, он уходил в библиотеку читать. Однако в последнее время эти женские сборища стали действовать ему на нервы: женщины с их ленивыми сплетнями казались ему такими тривиальными… Но в то же время он чувствовал себя пристыженным за то, что так резко осуждал их невинные развлечения. Что еще делать Мими, как не устраивать встречи с друзьями, с благотворительными завтраками и игрой в бридж?

Внезапно он увидел Ли и дочку дяди Элфи Мэг. «Странная дружба», – подумал он и стал наблюдать за их кивающими головками. Модный шиншилловый берет украшал блестящие волосы Ли, на Мэгги была фетровая шляпа с широкими полями. Она очень шла к ее скуластому лицу и крупной фигуре. Обычно Мэг чувствовала себя удобно в свитерах и плиссированных юбках и просто расцветала в холодную погоду, когда ее прекрасная кожа розовела. В ее доверчивом здоровом лице было что-то, вызывающее у Поля нечто вроде жалости. В последнее время, однако, произошли перемены: Ли стала учить ее, как надо одеваться. Эмили, мать Мэг, любила во всем изящество, однако дочь свою одевала плохо.

Поль тоже был причастен к «освобождению» Мэг, так как именно он добился разрешения на ее учебу в колледже от Элфи и Эмили, родителей Мэг. Они бы всегда держали ее дома, зависимую и неразвитую. «Ей нелегко придется с ними, когда она попытается выйти замуж», – подумал он.

Он пересел на свободное место рядом с ними.

– Какой сюрприз! Семейный выезд! – сказала Ли с насмешкой.

– А что вас привело сюда? – в тон ей ответил Поль. – Неужели вас интересует политика?

Ли улыбнулась:

– Ты же хорошо знаешь, что нет. Но я не могла разочаровать Хенни.

Мэг сказала серьезно:

– Я хотела пойти. В школе было так много разговоров о том, что происходит по всей стране. Даже на Радклиф напали как на радикалов, так как они обсуждали законы о труде! Можешь представить? Поэтому, когда папа сказал сегодня за обедом, что дядя Дэн будет выступать, я решила пойти.

– Однако твоего папы здесь нет, – заметил Поль с некоторым злорадством.

Теперь смеялась Мэг:

– О, ты же знаешь, что папа не любит, когда ввязываются в дела правительства! У каждого свои заботы.

У Мэг были правильные, типично английские черты лица, она была похожа на мать; но улыбка у нее была отцовская. «Ей следует почаще улыбаться», – подумал Поль. Он не знал, много ли она встречается с мужчинами, но решил, что, пожалуй, нет.

На сцене появился Дэн в сопровождении председателя собрания. Шум в зале быстро стих, и все приготовились слушать.

Председатель, мужчина с лохматой головой, стал представлять публике Дэна, произнося высокопарные фразы с иностранным акцентом:

– Этот выдающийся ученый, этот замечательный педагог, человек долга, который пришел сюда, чтобы обратить наше внимание на…

Дэн, явно смущенный, неловко сидел, вцепившись в подлокотники кресла.

Время мало изменило его. Только в густых волосах появились серебряные нити, а выражение лица было по-прежнему живым, и костюм, как с улыбкой отметил Поль, был все таким же мятым. Откинувшись на спинку стула, Поль задумался о своем, едва прислушиваясь к тому, что говорил Дэн. Он так хорошо знал все, что тот собирался сказать, что мог бы произнести эту речь сам. Кроме того, существует только одна точка зрения, которой должны придерживаться здравомыслящие граждане.

– Мы собрались здесь, – говорил Дэн, – чтобы решить, что нам следует делать для предотвращения новой войны. В следующей войне, позвольте вам заметить, не будет никаких безопасных кварталов, где смогут продолжать комфортную жизнь сборщики налогов, продажные политики и милитаристы, пока погибают молодые на фронте… Мы должны заставить замолчать людей, которые заткнули бы нам рты… тот сорт людей, которые богатеют за счет войны…

Поль поморщился. Не все, кто сделал деньги во время войны, милитаристы. Во всяком случае, не его отец, который просто давал взаймы союзникам, когда они нуждались в деньгах, – война стоит денег. Богу известно, что его отец никогда не хотел ни войны, ни участия Поля в ней. Но дело процветало. Должны ли они отдать все? Ну, они всегда много отдавали и все еще отдают.

Всегда в присутствии Дэна он чувствовал себя обороняющимся, не от Дэна, от себя самого. Дэн говорил:

– Сейчас они набрасываются на дома поселенцев! «Рассадники коммунизма в Америке», – говорят они. Ну, я бы хотел довести до их сведения, что эти опасные дамы вышли, как сказали бы, из лучших семей. О, эти опасные дамы, совращающие иммигрантов уроками кулинарии, английского и ухода за детьми…

В аудитории смеялись.

– Да, конечно, вам смешно. Вы понимаете нелепость происходящего. Теперь они осуждают международную конференцию женщин за мир. Вспомните, когда они встречались в Цюрихе, чтобы повлиять на заключение Версальского договора? Ну, я бы сказал, что очень плохо, что те женщины не смогли повлиять, потому что в этом договоре посеяны семена следующей войны, если только мы здесь не сделаем что-нибудь для ее предотвращения.

Дэн повысил голос. В комнате стояла абсолютная тишина. «Он знает, как заворожить их, он оратор», – подумал Поль, а потом забеспокоился, потому что Дэн тратил слишком много сил и эмоций. Таблетки потребуются ему, прежде чем он закончит речь.

Дэн поднял руку, восклицая:

– Да, я утверждаю, что опасность представляют эти фальшивые патриоты! Они нагло врут. Все их пророчества не сбылись и оказались ложью, и им это известно! Майские демонстрации последних лет, на которых, нас пугали, будут взрывы и насилие, – были они?

По залу прошел шум:

– Нет, нет.

– Им бы хотелось продолжать возрождение сил войны и законы против шпионажа. Они глумятся над конституционными гарантиями свободы слова и свободы печати. Невинные люди были арестованы и брошены в тюрьму. Это нарушение законных прав, это…

Дэн задохнулся. Сейчас он кричал, вцепившись в трибуну, и встревоженный Поль подумал, что не следовало разрешать ему приходить сюда.

– Послушайте, что пришлось сказать о происходящем Кларенсу Дарроу!

Дэн вытащил лист бумаги, надел очки, и – три человека в темных костюмах оказались на сцене. В ту же минуту двери в дальнем конце зала распахнулись с громким стуком. В желтоватом свете, хлынувшем из коридора, по проходу побежала дюжина полицейских.

– Что за черт! – воскликнул Поль. Аудитория охнула, заволновалась, засуетилась, пытаясь понять, что происходит.

– Казаки! – крикнул кто-то.

Полицейские встали вдоль стены, сердито глядя на собравшихся. Закричала какая-то женщина, а потом, так же внезапно, как началась, суета прекратилась, и в зале стало тихо.

Один из мужчин в темных костюмах достал значок.

– Вы Лео… – Он назвал какое-то сложное имя, возможно, неправильно произнесенное.

– Я! – отозвался председатель, который был на полголовы ниже своего следователя. – Я! – с вызовом повторил он.

Мэг вцепилась в руку Поля:

– Что это? Что происходит?

– Министерство юстиции, судебные исполнители, – прошептал ей Поль. Его глаза следили за Дэном, который тяжело сел на стул. Начинается сердечный приступ или он просто испугался? Сердце Поля стучало, как барабан.

– Лео, – опять неразборчивое имя, – вы арестованы. Вы член коммунистической рабочей партии и представляете угрозу спокойствию и установленному порядку в Соединенных Штатах. Я требую, чтобы вы указали среди присутствующих других активных членов вашей организации.

– Безусловно, нет, – ответил Лео.

– Это было бы намного проще, чем заставлять нас производить личный досмотр каждого в этом зале для опознания.

Раздались возмущенные крики:

– Это Америка! Где вы, думаете, находитесь? Предъявите ваши полномочия!

К краю сцены подошел второй судебный исполнитель:

– Потише, пожалуйста.

Он говорил твердо и вежливо, как обычно выступают перед каким-нибудь консервативным собранием. Очевидно, он получил указания не допускать насилия. Арестованных должны были просто тихо увезти.

– Мы имеем предписание на обыск помещения и присутствующих здесь лиц. Для вашей же пользы будет лучше подчиниться добровольно. Пожалуйста, слева и справа от центрального прохода, встаньте вдоль стены!

Поль огляделся. Ли и Мэг сидели рядом с проходом недалеко от выхода. Мужчины и женщины, одни покорно, другие с явной досадой, выстраивались у стены. Поль подхватил под руку Ли и испуганную, готовую заплакать Мэг.

– Уходите отсюда! Быстро, я сказал! Черт побери! – кричал он, проталкивая их сквозь толпу. Через минуту они были у выхода. Полю удалось в общей суматохе выпихнуть женщин за дверь до того, как полицейский бросился ее закрывать.

Люди на сцене теперь допрашивали Дэна.

– Я не явлюсь членом какой-либо организации. Никогда не был, – слышал Поль его ответы.

Дэна попросили вывернуть карманы. Осмотрели его бумажник. Ничего противозаконного у него, конечно же, не нашли. Ну а его недавние слова? Поль попытался вспомнить речь Дэна. Но что бы они ни говорил, он имел на это полное право. Во всяком случае, так всегда было в этой стране… На сцене остались только Дэн, Лео и один из полицейских. Означает ли это, что Дэн арестован?

Полицейские начали досматривать людей, выстроенных вдоль стен. Внимательно и спокойно они изучали содержимое их карманов и портфелей. Звучали слабые протесты, заверения в невиновности, некоторые женщины плакали, некоторые мужчины возмущались. Досматривающие не обращали на это ни малейшего внимания, методично разделяя толпу.

Многих отпускали. Поль подумал, что вся процедура займет не менее двух часов, и настроился на ожидание.

Неожиданно его вызвали и попросили показать содержимое карманов. Может быть, он выделялся своей одеждой на этом собрании и тем внушал подозрение? Как бы то ни было, он подчинился и вытащил все из карманов: данхилскую трубку и кисет, портсигар с монограммой, пару серых замшевых перчаток, золотой ключ от дома на золотой цепочке – подарок Мими на его прошлый день рождения.

– Ваш бумажник, пожалуйста, сэр.

Да, это, должно быть, из-за одежды – к рабочим у стены не обращались «сэр». В черном кожаном бумажнике лежали две сотни долларов новыми банкнотами – у него была слабость к новым, чистым, неизмятым банкнотам, – его визитная карточка и документ с домашним адресом на Пятой авеню.

Осматривающий все аккуратно сложил.

– А что вы здесь делали, сэр? – спросил он с удивлением, слегка выделяя слово «вы».

Поль почувствовал, как в нем поднимается возмущение: американскому гражданину задают такие вопросы! Но он тут же понял, что не следует вступать в спор с представителями власти. Если не из-за себя, так хотя бы из-за Дэна.

– Я пришел послушать выступление своего дяди, Даниэля Рота. Он за мир, он не коммунист, заверяю вас!

Полицейский улыбнулся.

– Заверяете? – повторил он. Это был молодой человек, не старше двадцати пяти лет, и очень вежливый.

– О да, – подтвердил Поль. – Он преподаватель, идеалист…

И, пытаясь как-то помочь Дэну, он добавил:

– Потерял сына на войне, понимаете, и поэтому вступил в ряды движения за мир. Но это все. И у него плохое сердце. Вы не собираетесь задерживать его, не так ли?

– Я не могу это обсуждать, – ответил молодой человек. – Но вы определенно можете уйти, сэр. Вы просто должны теперь уйти. Через главную дверь, пожалуйста.

И он подошел к следующему у стены. Через главный выход! Значит, он не сможет подойти к Дэну, который все еще сидел. На улице его охватило холодным воздухом, и Поль понял, что весь горит как в лихорадке.

На тротуаре было не так много людей. Те, кого отпустили, поспешили уехать. Под фонарем на углу он увидел Ли и Мэг.

– Боже мой! – воскликнула Ли. – Куда ты пропал? Что там происходит?

– Ты достаточно читала об этом? Ищут коммунистов.

– Ну а почему они задержали именно Дэна? Почему? Где он?

– Сидит на сцене с тем малым, который представлял его. Думаю, что они собираются арестовать его. Но не уверен.

– Они ведь не посадят его в тюрьму? – ужаснулась Мэг.

– Не знаю. Пока мы ничего не сможем сделать. Я бы хотел, чтобы вы поехали домой, – нетерпеливо добавил Поль. – Это может занять полночи. Я найду для вас такси.

– Я не поеду, – возразила Ли. – Неужели ты думаешь, что я могу поехать домой и лечь спать, не зная, что с Дэном?

Мэг пробормотала:

– Хенни сойдет с ума.

Поль вспомнил о больном сердце Дэна. Неизвестно, какую нагрузку оно способно выдержать. Ли и Мэг думали о том же.

– Надеюсь, у него с собой лекарства, – заметила Ли.

Из холла появились люди, настороженно оглядели троицу под фонарем и, опустив глаза, быстро прошли мимо. Как испуганные кролики, подумал Поль, но не все же такие? Он чувствовал, как в нем снова поднимается возмущение. Становилось холодно. Они дошли до следующего угла и повернули обратно. Говорить было не о чем, оставалось только ходить и ждать.

Подъехали три черных фургона и остановились у бокового входа, через который Поль вытолкнул девушек.

– Что это? – спросила Мэг.

– Полицейские фургоны, – ответил Поль и, увидев выражение их лиц, добавил успокаивающе: – Если они все-таки увезут его, мы внесем залог и заберем его домой. Вот и все!

Улица была необычно пустынна. Видимо, новости разнеслись по кварталу, и люди сидели по домам.

Боковая дверь открылась. Сначала вышли полицейские, образовав коридор между дверью и фургоном. За их спинами можно было разглядеть мужчин и женщин, которых загоняли в фургон. Полю показалось, что он увидел Дэна, но он не мог быть уверенным. Ли толкала его в спину:

– Пусти меня, они не могут так поступить, пусти меня, Поль, черт возьми…

Он держал ее:

– Прекрати! Это серьезно! Не лезь, не будь дурой! Он обратился к ближайшему полицейскому:

– Далеко ли полицейский участок?

– Вдоль улицы десять кварталов и один налево. Такси нигде не было.

– Поспешим, – сказал Поль.

Они пошли. Теперь за ними шли другие, почти бежали, чтобы успеть увидеть своих близких. Все молчали. Слышалось только шарканье и топот ног.

Фургоны приехали в участок раньше них, и пространство перед высокой стойкой было заполнено полицейскими и арестованными. Похоже, аресты проводились по всему городу. Поль отчаянно искал в толпе Дэна и нашел его зажатым в углу около плевательницы. Грубо расталкивая людей, Поль пробился к нему:

– Как ты, Дэн?

– Все в порядке. Я только что принял лекарство.

– Тебе нужен стул, я найду его для тебя, ты только…

– Не надо. Я волнуюсь за Хенни. В этом все дело.

– С Хенни будет все в порядке. Мы внесем за тебя залог, как только они установят его. Это безумие. Что у них против тебя?

Устало Дэн произнес:

– Они не различают нас с Лео. Он член коммунистической рабочей партии, я – нет. Но они не верят мне из-за моего выступления.

– Подонки! – вырвалось у Поля.

– Это ты привел с собой на собрание Ли и Мэг?

– Нет, я встретил их там. Дэн широко улыбнулся:

– С Элфи будет плохо, если он узнает, что Мэг была там.

Улыбка исказилась, и рука прижалась к груди.

– Плохо? – Поль был в отчаянии. – Я пробьюсь и приведу к тебе врача, они не могут держать вас здесь долго.

Дэн протянул руку, успокаивая его:

– Не надо, это пройдет. Только бы попасть домой к Хенни.

Не обращая внимания на его слова, Поль пробился сквозь толпу к полицейскому:

– Офицер, там больной. У него плохое сердце. Можно ли сделать так, чтобы его вызвали побыстрее? Я внесу за него залог, это не составит трудностей.

На спокойном лице пожилого полицейского появилось удивление.

– Залог? В этих делах нет залогов, мистер. Это же федеральные дела, разве вы не знали? Министерство юстиции.

– Нет залога? – Поль слышал, как резко звучит его собственный голос. – Никогда не слышал ничего подобного.

– А теперь слышите. – И полицейский отвернулся. Поль замолчал пораженный. Стоявший рядом человек, слышавший разговор, подтвердил:

– Да, да, моего брата забрали в прошлом месяце. Он все еще в федеральной тюрьме.

– Я не понимаю, – повторил Поль. Он чувствовал себя беспомощным. Он не привык к такому состоянию. Он не собирается мириться со случившимся. Он Поль Вернер, и он знает, куда пойти и как добиться того, чего он хочет. Так он поступал всю свою жизнь.

В его сторону шел один из судебных исполнителей. Поль потянул его за рукав:

– Правда, что залог не будет установлен?

– Да.

– Это противозаконно. Вы задержали совершенно невинного человека, больного человека. Я требую залог!

Мужчина пристально оглядел Поля с ног до головы, задержавшись взглядом на его галстуке.

– Вы можете требовать все, что хотите, это ваше право. Поговорите со своим юристом утром.

– Утром? – воскликнул Поль. – Я могу связаться с ним прямо сейчас!

– Это бесполезно. Арестованные поступят в Томб[1] в течение ночи, и до утра ничего нельзя будет сделать. Извините. Пожалуйста, уберите свою руку.

Поль все еще держался за его рукав.

– Господи, – произнес он. Около Дэна стояли Ли и Мэг.

– Это противозаконно, Дэн, но тебе придется быть здесь всю ночь. Подонки!

Дэн заметил:

– Вообще-то я ожидал нечто в этом роде.

– Клянусь, мы вытащим тебя утром! Дэн, ты продержишься?

Щеки Дэна посинели, и Полю было дурно от страха за него. Молодые женщины, испуганные, молчаливые, поддерживали Дэна под руки. Гул и толчея в душном спертом воздухе действовали тошнотворно. Через полчаса вызвали Дэна. Его сначала подвели к столу, где состоялся короткий разговор с заполнением каких-то официальных документов, а потом увели в Томб.

Только сейчас женщины позволили себе расплакаться.

– Я еду домой к Бену. Он отличный юрист, – сказала Ли. – Он найдет способ выбраться из этого.

– Я поеду к Хенни. И я не вернусь в колледж, пока все не кончится, – с некоторым вызовом заявила Мэг.

Поль не удержался от улыбки: маленькая Мэг становится личностью.

Бен Маркус сидел в своем офисе, выходящем на Гранд-Централ-Стейшн. Его дипломы юриста и бухгалтера в прекрасных рамах красного дерева красовались на стене за его письменным столом. В окно с семнадцатого этажа ему были видны реки на востоке и западе, на севере лежал длинным зеленым ковром Центральный парк, его озера и пруды были рассыпаны, словно бриллианты от Тиффани.

Шло третье утро со дня ареста Дэна, а его все еще держали в Томбе.

Подходящее название, с содроганием подумал Бен. Он представлял себе сырые темные камеры как средневековые темницы. В коридорах царил страх. Воры и нарушители всех мастей, подонки всего города, страдали и проклинали, кричали и рыдали в этих стенах. Боже, помоги им! Бен был весьма практичным и честолюбивым человеком, но не лишенным воображения. Если ему приходилось бывать в тюремной камере, он долгое время находился под впечатлением этого посещения. Правда, теперь это случалось редко, так как в своей практике ему приходилось больше заниматься балансами и контрактами, чем уличной преступностью. Он снова вздрогнул.

Ради всего святого, из-за чего такой человек, как Дэн Рот, ввязался в эту историю? Времена очень опасные для любого, кого можно было бы заподозрить в склонности к либерализму. Сейчас лучшая политика – политика выжидания.

Но Дэн чудак. Приятный, но странный. Упрямый, как все неординарные личности. Раздражающий порой своим святым неведением, особенно когда высказывался о воспитании сына Ли. И эта его любовь к общественным школам! Хенку исполнилось семь лет, и Ли хотела устроить его в хорошую частную школу. Денег на это хватило бы! Денег Дэна, вспомнил Бен, тряхнув головой.

В какую необычную семью он вошел! Как они не похожи друг на друга и в то же время как тесно спаяны! (Сам он вырос без родственников и ценил семейные связи.)

Взять Хенни и Дэна – Бен не мог понять, как люди могут быть удовлетворены, не стремясь выдвинуться. Сколько он себя помнил, еще будучи мальчишкой в Бронксе, он строил планы, как пробиться вверх.

Элфи, брат Хенни, обладал большим здравым смыслом и добился значительного успеха, но сколько в нем было мальчишества!

Этот тучный мужчина сорока пяти лет заливался таким беспечным смехом, таким озорством веяло от его доброй экспансивной натуры. У него был интересный брак, в котором он и Эмили – оба казались счастливыми, однако у них было мало общего, начиная с религии: его еврейские родители и ее родители-аристократы были равно против их брака. Она была спокойной – он любил компании. Она была образованна – он никогда не брал в руки книгу. Конечно, он сделал много денег, и это как-то сглаживало разногласия. Хотя продвижение по общественной лестнице имело свои пределы – Элфи был евреем. Даже большие вечера в Лорел-Хилл не помогали, подумал Бен, вспоминая красивое имение в зеленом Нью-Джерси, роскошно перестроенное из фермерского дома, с бассейном и теннисными кортами, со стадом породистых джерсеек в хлеву.

Приятно было бы завести себе такое имение, размышлял он, если, конечно, захочет Ли. Она обожает город, поэтому может и не захотеть, а он всегда соглашается с ней. Бен хмыкнул. Он заполучил жемчужину в семейной короне.

Бен стал сравнивать ее с женой Поля, совершенной Мариан. Прямая как палка и почти такая же привлекательная. Неизвестно, какие чувства в действительности питает к ней Поль. Не удивительно, если у него где-то есть хорошенькая девочка. Бен не стал бы обвинять его. Он нравится ему: в нем чувствуется сильная личность. И все это не только из-за унаследованного положения, хотя, видит Бог, это очень помогает. Нет, в нем есть внутренняя сила. Смешно, подумал Бен, как легко я всегда уступаю ему, хотя обычно меня трудно уговорить.

Но сегодня они придут за помощью к. Бену – ни Элфи, ни Полю не удалось ничего сделать.

Бен встал и подошел поближе к окну. У него была вытянутая голова с рыжеватыми волосами и живые насмешливые глаза. Сейчас эти глаза блестели от удовольствия: Бен разглядывал собственный дом, распложенный рядом с парком. Он многого достиг! И достигнет еще большего. Он не нищий, не нахлебник среди богатых родственников жены, он может держать себя с ними на равных.

Послышались голоса входящих Элфи и Поля.

Поль выглядел измученным.

– Ничего, – проговорил он, поднимая в возмущении руки. – Я был там опять вчера днем. Он держится, но выглядит ужасно. Не знаю, на сколько его хватит.

– Он не ест и не спит, – подтвердил Элфи. – Это может окончательно подорвать его здоровье. Хенни приходила вчера. Она едва смогла встать с постели, и Дэн сказал, чтобы она больше не приходила.

Наступило молчание. Бен чертил что-то на блокноте, погруженный в свои мысли.

– О, я вижу, что ты здесь все переделал! – заметил Элфи. – Новые ковры. Мило. Очень мило.

Поль посмотрел на него с укором и повернулся к Бену:

– Я провел прошлый вечер со своим адвокатом. Конечно, он занимается завещаниями и доверенностями, но у него множество знакомых. Он связывался с ними здесь, сидел на телефоне весь день, разговаривая с Вашингтоном. Вот и все!

Элфи, получив немой выговор, поспешил исправить свой промах:

– Я позвонил своему биржевому брокеру. Очень богатый человек, известная семья, сын Американской революции и все такое. Должен сказать, что, несмотря на то, что он заработал на мне немало денег, он не проявил готовности помочь. Кажется, он считает, что такие, как Дэн, заслуживают то, что получили. Я не знаю…

Элфи обескураженно замолчал.

Бен постукивал карандашом по блокноту:

– Получается, что мы ничего не добились, да?

– Боюсь, что так, – ответил Поль. – С той минуты, как те ребята прыгнули на сцену, с которой выступал Дэн, у меня появилось чувство нереальности всего происходящего. Я все вспоминаю Алису в стране чудес. Все курьезнее и курьезнее. Полицейский участок и камера. Дэн Рот, сидящий в камере на грязной подстилке. За что? Боже мой, что он такого сделал? Проклятье! Мне хочется разнести там все и освободить Дэна!

Бен никогда не видел Поля в таком состоянии и смотрел на него с интересом. Галстук сдвинулся, он все еще был в пальто, шляпа валялась на полу.

Элфи, который, возможно, тоже никогда не видел Поля таким взволнованным, робко спросил, какие действия собираются предпринимать власти дальше.

– Он предстанет перед судом через несколько дней, – ответил Поль. – Список дел, назначенных к слушанию, такой длинный, что неизвестно, когда все это кончится. А потом федеральная тюрьма. Не знаю на сколько. Это убьет его, – заключил он, – убьет. Снова наступило молчание, которое прервал Бен:

– Каменная стена. Поль вздохнул:

– К кому я только не обращался! В банковскую ассоциацию, объединение ветеранов, к своему конгрессмену, к сенаторам. И то же делал отец. Надо отдать ему должное, он старался, а вы знаете, как он не одобряет действия Дэна.

Поль уныло улыбнулся.

– Могу представить, – подтвердил Бен.

Он встречал старого джентльмена только два или три раза, но этого было достаточно, чтобы составить о нем свое представление: жесткий воротничок, прусские усы, высокие ботинки на кнопках.

– Ну, что нам делать? – Восклицание Элфи было почти криком отчаяния.

– Я скажу вам что, – проговорил Бен. – Я придумал кое-что. Не знаю, сработает ли. Не знаю.

На самом деле он обдумывал все с утра предшествующего дня, но у него были причины для сомнений.

– Есть человек, клиент, который появился у меня недавно. Я пока еще не очень хорошо его знаю. У него связи. Необыкновенные связи.

– Ну а почему ты не позвонил ему сразу? Что ты ждешь, если он такой расчудесный? – в сердцах бросил Поль.

– Я объясню. Это может стоить денег. Поль и Элфи заговорили одновременно:

– Ради Бога, Бен, какая разница?

– С другой стороны, это может и ничего не стоить.

– Что за таинственность? Свяжись с ним, – приказал Поль. – Я исчерпал все свои возможности. Мне все равно, кто этот человек. Я хочу вызволить Дэна оттуда, пока он не умер от сердечного приступа или у Хенни не произошло нервного срыва!

Бен встал:

– Сейчас девять тридцать. Он в офисе недалеко отсюда. Я просто подойду к нему. Слишком это серьезное дело, чтобы обсуждать его по телефону. Куда вы собираетесь?

– Мы идем к Дэну, а потом к Хенни, – ответил Поль, поправляя галстук.

– Хенни у меня дома. Ли не позволила ей оставаться одной в квартире.

Бен был уже на полпути к двери.

– Я позвоню вам. Как только узнаю что-нибудь. Если узнаю.

Поль перечитал «Таймс» и «Уолл-стрит джорнэл» – голова раскалывалась от праздного ожидания. Оставшись один в библиотеке, он слышал звуки жизни большого дома: в столовой, где женщины весь день пили чай, когда вернулся из школы Хенк с двумя приятелями. Их звонкие голоса радостно звучали, когда они возились на лестнице. Он рассеянно осматривал комнату: рояль, светлые шелковые портьеры, позолоченные часы на камине, восточный ковер приглушенных красноватых тонов – все приобретено на деньги Дэна, когда он готовил дом в подарок сыну.

А сейчас он сидит в тюрьме. Странное происшествие среди многого другого странного в этом странном мире.

Ли продолжала украшать дом. Она начала собирать произведения искусства, советуясь с Полем по поводу своих приобретений. Она сама зарабатывает много денег. Расширила свой магазин, который часто упоминается в журналах «Вог» и «Харперс Базар». Бен тоже делал деньги, поднимаясь с быстротой, удивительной для молодого юриста, не имеющего родственных связей. Этот просторный офис… и у Ли новые драгоценности…

Поль понимал в них толк: небольшое изумрудное кольцо, великолепный жемчуг с бриллиантовой застежкой… Впрочем, это не его дело.

В волнении он встал и прошел в столовую. Ли, Эмили, Мариан, Мэг и мать Поля собрались вокруг Хенни, которая молча сидела со сжатыми на коленях руками. Лицо ее посерело.

– Мы пытаемся уговорить ее что-нибудь съесть, – сказала Мариан. – Она целый день ничего не ела.

Женщины заговорили все сразу:

– У нее еще жар, лучше не есть. Ей следует лечь. Иди наверх и приляг, Хенни. Мы позовем тебя, как только что-нибудь станет известно.

Но Хенни только покачала головой и вздохнула.

«Не знаю, что нам придется делать с ней», – подумал Поль, предполагая возможные последствия происходящего. Дэн может получить очень суровый приговор, и как тогда заботиться о Хенни? И как всегда в такие моменты, он почувствовал крепость родственных уз, связывавших его с его близкими, нечто такое, что, он знал, часто замечалось посторонними, потому что, к сожалению, было редкостью в настоящее время. Он не знал, почему в нем так сильно это чувство; в его собственных родителях оно не было таким.

Вошел понурый Элфи:

– Я опять звонил к Бену в офис. Он еще не возвращался.

Все промолчали, и Элфи пошел за Полем в холл.

– Дэн и его социалистические взгляды, – ворчал Элфи. – Но я должен отметить, что он всегда искренне верил во все это.

– Он не политический социалист, – возразил Поль, склонный к абсолютной точности. – Он никогда не принимал участия в политике.

– Все равно, – ворчливо ответил Элфи. – Вся эта возня с красной опасностью пройдет. А что это даст, если сломаешь себе шею? И я вот что должен сказать: Маргарите нечего здесь делать. Ей следует вернуться в колледж, но я не могу давить на нее.

– Мэг – взрослый человек. Она сама все решает, Элфи.

– О, я знаю, знаю. Конечно, я понимаю, что она с детских лет была привязана к Хенни. Знаешь, мне кажется, что во многом Мэг больше похожа на тетю Хенни, чем на свою мать.

День кончался. Женщины, устав от бесконечных чаепитий, перешли в библиотеку. Газеты Поля разобрали по листам, и разговоры затихли – темы были исчерпаны. Кто-то включил свет, и это напоминание, что день прошел, а известий никаких не принес, угнетало.

Хенк с друзьями промчался вниз по лестнице. Проводив их, мальчик вернулся. Его появление вызвало некоторое оживление.

Своевольный и хвастливый, Хенк показывал прописи, тетради по арифметике, рисунки и остальные свои достижения второклассника. Он делал это с раскованностью ребенка, привыкшего к обществу взрослых и к тому, что его слушают. Он такой же обаятельный, как Дэн, подумал Поль, наблюдая, как Хенк примостился на диване рядом с Хенни и разложил свои рисунки у нее на коленях. Своими действиями он вывел ее из транса, в котором она пребывала последние три дня. И Поль почувствовал благодарность, наблюдая за этой сценкой. Для этого ребенка все могло быть другим, если бы судьба распорядилась с Фредди по-иному: грустный дом с озабоченным отцом и скрывающей свое несчастье матерью. Да, в трагическом конце бедного Фредди была и некоторая польза для его сына, у которого теперь веселый дом, счастливая мать, а что в Бене он нашел хорошего отца – это несомненно.

Эти мысли прервал Элфи, который потребовал общего внимания:

– Я только что говорил с секретаршей Бена. Он едет домой. Она больше ничего не знает. Он ушел полчаса назад.

Раздался общий вздох облегчения. А потом в дверь позвонили, из глубины дома побежала открывать горничная, послышались голоса. Все встали и ждали, когда в комнату с широкой торжествующей улыбкой вошел Бен, а за ним Дэн, тотчас же бросившийся к Хенни. Следом появился третий, из-за суматохи оставшийся незамеченным у двери.

– О, Боже мой!

Хенни разрыдалась. Дэн обнимал ее, Хенк вис на деде, остальные столпились вокруг них.

– Что произошло?

– Как ты себя чувствуешь?

– С тобой все в порядке?

– О, Бен, это чудо!

– Как ты сделал это?

– Дэн, сядь! Ты голоден? Дать тебе выпить?

Свободной рукой Дэн сделал знак, чтоб все успокоились. Другой рукой он крепко обнимал Хенни за талию.

– Со мной все в порядке. Я не голоден. Но вы можете дать мне бренди.

Мэг бросилась за бренди.

– Дайте человеку сесть, – велел Бен. Он командовал и явно наслаждался этим. – Дайте ему отдохнуть. Я все расскажу. Вот человек, которого мы должны благодарить. Это Дональд Пауэрс, который знал, как действовать.

И он показал на человека, все еще стоящего на пороге и спокойно наблюдавшего за радостной суетой. Мистер Пауэрс любезно поклонился:

– Мне приятно оказать любезность родственникам Бена. Очень приятно.

Всех представили. Пауэрса окружили – все хотели пожать ему руку и удивиться, что он смог сделать то, что не сумел сделать никто другой. Его благодарили снова и снова, а Хенни целовала его и плакала.

В миг рассеялись дневные страхи. Комнаты наполнились атмосферой праздника, все засияло. Принесли шампанского, и появилась горничная с тарелками горячих тушеных грибов и тарталеток с крабами. Всех пригласили остаться на ужин.

– Все наспех, но тем не менее никто из вас не уйдет голодным! – радостно восклицала Ли. Ей нравилось, излучая гостеприимство, находиться в центре внимания. Роль хозяйки ей удавалась хорошо.

Поль незаметно уединился, исключив себя из радостной болтовни. К этой уловке он прибегал, правда очень редко, когда был усталым, как сейчас, после этих тревожных дней, или когда его что-то тревожило. В Поле боролись противоречивые чувства. Благодарность. Конечно, он был благодарен! Но однако, было что-то еще, не совсем приятное. Он чувствовал себя в некоторой степени униженным. Всегда именно он улаживал все неприятности в семье. Сегодня впервые он потерпел неудачу.

Его влиятельного, всеми уважаемого имени оказалось недостаточно, чтобы освободить Дэна. А имя этого незнакомого человека сработало. Почему?

Поль озадаченно наблюдал за незнакомцем. Ему не больше тридцати, темный и хорошо сложен. Женщины, без сомнения, найдут его красивым. Он выглядел свежим, словно только что из-под душа. Его кашемировый пиджак сидел безупречно – так умеют шить только английские портные. На нем были туфли ручной работы. Его манеры были безупречны; он двигался и говорил осторожно, как распорядитель похорон, несколько снисходительно наклонив голову. Однако за всеми этими аристократическими замашками Поль видел в Пауэрсе жесткость. Он знал достаточно сильных людей и умел распознавать их при встрече. «Пауэрс[2] – подходящее имя», – подумал он.

Кто он? Кого он знает? Ну, время покажет. В конце концов, оно раскрывает почти все.

Ужин был а-ля фуршет. Поль наполнил свою тарелку и пошел с ней в библиотеку, найдя единственное свободное место прямо напротив Пауэрса, беседующего с Беном. Поль не мог расслышать, о чем они говорили, но заметил, что Бен держится почтительно. У Пауэрса был властный рот – можно было представить, как сжимаются в гневе его губы. Глаза Пауэрса были мягкими, с длинными ресницами, но, пожалуй, это было единственное мягкое в нем. Женщинам нравятся такие глаза.

Эти глаза встретились с глазами Поля и отвели взгляд. «Он понимает, что я пытаюсь выяснить, кто он», – подумал Поль. Через несколько минут, когда Бен встал, Пауэрс подошел к Полю:

– Я так понимаю, что вы заняты в банковском деле. Вернеры.

– Да, – ответил Поль, которому не понравилось ударение на имени.

– Должно быть, это событие – арест дяди. Из ряда вон выходящий случай в такой семье, как ваша.

Глаза его смеялись.

– Дэн необычный человек, – ответил Поль несколько скованно.

– Так я слышал. Бен рассказывал мне кое-что. Изобретатель, да?

Полю не хотелось обсуждать Дэна. Но для человека, который помог освободить кого-то, совершенно естественно такое любопытство, поэтому он кратко объяснил.

– Он, должно быть, заработал кучу денег, – сказал Пауэрс.

– Да. Но не сохранил ни цента из них, потому что это были деньги за войну. Радиопередатчики, используемые на море.

– Бен говорил мне об этом доме. Отличное место! И рядом с Пятой авеню.

– Да. Дэн подарил его мальчику. Хенку.

– В то время, как сам снимает квартиру. Ирония была очевидной.

– Там чисто и уютно, – сдерживаясь, сказал Поль. – И они счастливы там.

– Да, все люди разные, правда? – сказал Пауэрс.

– Конечно.

И Пауэрс, явно желая дружелюбно закончить разговор, спокойно заметил:

– Он милый старый чудак. Я рад, что смог помочь ему.

– Я тоже рад, что вы смогли.

– Между прочим, кто та девушка в красном платье?

– Это моя кузина, Мэг. Мэг Де Ривьера.

– Я не заметил ее раньше. Пойду и представлюсь ей.

«Что ему надо от Мэг, – подумал Поль после ухода Пауэрса. – Мэг определенно не в его вкусе…» И он обратил свое внимание к маленькому Хенку, который хорошо знал, что всегда может рассчитывать на доброжелательность кузена Поля.

Много позже, после того как Хенк показал ему все свои игрушки, Поль спустился вниз. Он вошел в гостиную, из которой доносилось пение.

За пианино была Мэг. Она пела «Старую розу». У нее не было большого таланта, но голос ее был приятен, и она играла достаточно хорошо, чтобы аккомпанировать себе. Дональд Пауэрс стоял рядом и глядел на нее.

Платье Мэг было цвета спелой вишни, оно было элегантно, и безусловно, из магазина Ли. Мэг раскраснелась и выглядела счастливой. Конечно, все в комнате были сегодня счастливы. Но Полю показалось в ее оживлении что-то особенное, необычное.

– Ты не слушаешь, кузен Поль, – пожаловался Хенк.

– О, – сказал Поль, – это все сытная еда, после которой клонит в сон.

Поль наблюдал за Мэг и впервые понял, что она привлекательна и даже может быть ослепительной.

Совершенно очевидно, что-то случилось за последний час. Она перестала играть, ее руки просто касались клавиш, а лицо было обращено к Дональду Пауэрсу, который что-то говорил ей.

Поль стоял рядом с Элфи, когда к ним подошел Пауэрс с Мэг.

– Я надеюсь, – сказал он, – что получу разрешение повести эту молодую леди пообедать завтра, мистер Ривьера.

Элфи заволновался.

– Ну, если вы уверены, что вы… очень мило, да… вы были так добры… – стал бормотать он бессвязно. – Вы так много сделали для нас, – продолжал он, все еще неловко.

Улыбка Пауэрса обезоружила его:

– О чем вы говорите! Это безобразие, держать такого безвредного джентльмена в тюрьме.

Поль внутренне содрогнулся. Дэн, стойкий боец, едва ли был рад услышать о себе как о «безвредном джентльмене». Однако Дэн не слышал.

Элфи подумал о чем-то.

– По-настоящему Мэг следовало бы завтра вернуться в колледж.

– Завтра суббота, – напомнил Дональд Пауэрс. – Она может поехать рано утром в воскресенье. Я не задержу ее слишком долго.

– Да, папа. В этом семестре в субботу нет занятий.

– Хорошо, – согласился Элфи.

Дональд Пауэрс посмотрел на Мэг. Взгляд был лукавым, торжествующим, интимным. И сразу Поль увидел, что происходит, что уже произошло: между этими двумя вспыхнуло, как пламя, сексуальное влечение. Сам воздух вокруг них был пропитан им. Когда-то между ним и Анной произошло то же самое и почти так же быстро. Все признаки налицо: девушка с пылающими щеками, высоким голосом и уклончивыми глазами, откровенный взгляд мужчины, внезапное молчание. Он понимал все это.

Позже Элфи жаловался:

– Я даже не знаю, кто он. Но в данных обстоятельствах я же не мог отказать, правда?

Бен заверил его, что Мэг в надежных руках:

– Это приличный человек, тебе не о чем волноваться.

Он воодушевился:

– Это действительно замечательная, еще одна замечательная американская сказка. Он сделал себя сам: рос бедным, как черт на кухне дьявола, а превратил себя в блестящего джентльмена, как вы видели.

– Но чем он занимается? – настаивал Элфи.

– О, многими вещами. Инвестициями. Владеет парой ресторанов.

Почему-то Поль этому не поверил. Бен продолжал:

– Он много вкладывает в недвижимость. У него всюду связи. Мне кажется, что он вытащил Дэна через кого-то из министерства юстиции. Главное, что Дэн дома, и, кажется, ничуть не пострадал из-за испытанного.

Дэн как раз в этот момент смеялся, все еще не отпуская от себя жену.

«Я бы так не сказал, – подумал Поль. – Это должно быть незабываемо, особенно для человека, страдающего грудной жабой».

Дэн выглядел изможденным, на щеках появилась темная синюшность.

– Лучше отвезти его домой отдохнуть, – предостерег Поль, а потом обратился к Дэну: – У меня с собой машина, она внизу. Мы с Мариан можем отвезти тебя сейчас.

– Всегда все предусмотришь, – благодарно сказала Хенни.

По тротуару в ночном тумане вышагивал частный детектив, нанятый домовладельцами улицы для охраны своих богатств и покоя. Как всегда, поворачивая на восток к бедной улице, где жили Дэн и Хенни, Поля поразил контраст. Да, несомненно, люди, отвергающие богатство и комфорт, сделаны из другого теста.

Измученный Дэн молча сидел в машине, крепко сжимая руку жены. Как только Поль довез их до дому, он с облегчением вздохнул:

– Все хорошо, что хорошо кончается.

– Все кончилось бы намного лучше, если бы ему не пришлось еще подниматься пешком четыре марша, и это с его-то сердцем! – ответила Мариан. – Это нарочитая бедность и отказ от всего становятся абсурдными.

– Ну, в чем уж их нельзя обвинить, так это в нарочитой позе!

– Эти ужасные дни показали, что все зашло слишком далеко.

Какое-то необычное для него упрямство заставило Поля возразить, притвориться, что он не понял:

– Кто зашел слишком далеко? Полиция? Конечно.

– Я имела в виду не полицию, а Дэна. – Мими рассердилась. – Он открывает рот и напрашивается на неприятности. Напрашивается! Он прекрасно знал, что это рискованно, и хотя власти, может быть, совершенно неправы, любой разумный человек помалкивал бы.

– Именно это говорит Элфи.

– Ну, значит, Элфи прав. Все это волнение! Это так, так по-русски.

– Это абсурд. И к тому же Дэн не русский.

– Он ведет себя так. Ты знаешь, он мне нравится, но правда есть правда.

Желание возражать исчезло у Поля так же внезапно, как появилось. Теперь, когда кризис миновал, он неожиданно почувствовал все напряжение последних дней, с того момента, когда полиция задержала Дэна на сцене, до минуты, когда он вошел в дом Ли этим утром.

Начался дождь, маслянистая пленка покрыла дорогу, «дворники» со скрипом очищали ветровое стекло» Поль наклонился вперед, сосредоточиваясь на дороге, пока Мими продолжала выражать свое недовольство:

– Я всегда думала, как это странно, что среди евреев есть такие крайности. Люди в нашем храме или в нашем клубе – и люди, подобные Хенни и Дэну.

Ему снова пришлось возразить ей:

– Не понимая этого, ты попадаешь в ловушку антисемитизма. Почему мы не должны отличаться друг от друга? Никто не находит странным, что оксфордский дон и безграмотная деревенщина из Аппалачей – оба англосаксы.

– Хорошо, тогда это не странно. Просто скажем, что некоторые из нас смущают остальных. Давай оставим Дэна – он слишком близок. Возьмем другого, которого арестовали вместе с ним. Возможно, он приехал в эту страну лет десять назад, выжил за счет благотворительности таких семей, как наша, и теперь, вместо того чтобы зарабатывать себе на жизнь, он выступает с речами, привлекая к себе внимание. Наверняка он из швейного производства, – закончила она с презрением. – Там всегда было полно смутьянов.

– Зачем же так презирать швейное производство? Ты ведь достаточно хорошо относишься к Ли?

– Конечно. Она мне нравится, но должна сказать, что она нравилась мне больше, когда не была такой преуспевающей и важной. Но тем не менее, ты отлично понимаешь, что она была бы совершенно не к месту в нашем клубе.

– Правда?

Члены «Сенчури кантри клаб» должны были иметь немецкие корни. Никто об этом не говорил открыто, этого не было в уставе – но это подразумевалось всеми. Хотя Поль и был их членом, но редко посещал клуб и не собирался менять его порядки. Если им так нравится – это их дело. Можно бороться с большими несправедливостями в этом мире, чем Поль и занимался. Общественную жизнь он оставил Мими. Он не компанейский человек. У него нет времени.

Высадив Мими у дома, он поехал ставить машину в гараж. Возвращаясь, Поль почувствовал, что хмурится, и расслабил мышцы лица. Конечно, как и он, Мими воспитывалась в определенной среде. Среда формирует человека, и он никогда не сможет до конца преодолеть ее влияние. Он и не пытался делать этого. Зачем? Это была добропорядочная, утонченная, уютная среда. Но его образ мыслей отличался от образа мыслей его жены. Всегда ли она была такой, как сейчас? Он не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь занимала такую жесткую позицию, выражала такой снобизм, как сейчас. Он старался понять. Она страдает. Она еще такая молодая, всего тридцать, а уже потеряла жизненно важный орган, матку. Ее ограбили. Возможно, она чувствует себя искалеченной. Возможно, это похоже на кастрированного мужчину. Он не мог знать этого.

Поль решил быть терпеливым с ней, не вступать в бесцельные стычки.

Другое удручало и раздражало его. Манера, с которой она говорила в обществе о своем горе, называя его «Божьей карой». Конечно, так оно и было: сам доктор употребил эти слова в ту ужасную ночь. Но зачем она все вспоминает мертворожденного мальчика? Иногда после обеда, когда мужчины и женщины собирались в разных концах чьей-нибудь гостиной, он слышал ее голос, рассказывающий о перенесенных страданиях с гордостью, словно она ожидала похвал за свой героизм. Его передергивало – она становится надоедливой, выставляет себя дурочкой. Однажды он перехватил взгляды, которыми обменялись две женщины, совершенно нормально родившие четверых или больше детей и относящиеся к Мими с жалостью и презрением, так как с такой же глупостью гордились собственным крепким здоровьем.

Он вошел в квартиру и прошел через холл в спальню. Мими сидела неподвижно перед зеркалом с опущенной головой; в руке у нее была щетка для волос. Поль увидел в зеркале отражение ее печального лица. Услышав его шаги, она выпрямилась и начала расчесывать волосы.

Неожиданно для себя он спросил:

– Мими, почему бы нам не усыновить ребенка? Она посмотрела на него в зеркало:

– Нет! Если я не могу иметь собственного, мне не нужны никакие заменители. Вероятно, я принадлежу к тем людям, которые рождаются, чтобы ничего не иметь в этой жизни. У меня ничего нет.

Он понимал, что она не осознает, как комично звучат ее слова.

В комнате было тепло. Духи, которыми она брызгалась перед сном, еще стояли в воздухе. Белое атласное стеганое одеяло было немного отвернуто. Небольшая стопка книг лежала на тумбочке. Она еще не повесила свой костюм, украшенный соболем, и он лежал на кресле.

Однако это всего лишь имущество и удобства. К ее чести говорит то, что их недостаточно, чтобы смягчить ее боль. Равно как и утешить его.

Ему вдруг захотелось спрятать свое лицо, и он открыл дверь в шкаф и притворился, что ищет там что-то. Если бы Мими знала, чем он мучился весь прошлый год, после того незабываемого бурного весеннего дня, когда он наконец опять встретил Анну и узнал… что у него ребенок! Маленькая девочка! Это невероятно, но тем не менее это правда. Она родилась после их единственного раза близости. Ее звали Ирис – пара огромных глаз на неясной фотографии. И это было все. Его дочь. Его. Которую растит и воспитывает другой человек, ничего не подозревающий муж… потому что так должно было случиться… потому что он обещал никогда, никогда не пытаться увидеть ни Анну, ни ребенка.

Разрушить их брак после того, что она пережила, – об этом нельзя и подумать. И все-таки иногда его тоска становилась невыносимой.

Он овладел собой.

– Ты сейчас ляжешь, Мими?

– Да, я устала.

Ее лицо как-то странно изменилось, словно она сдерживала слезы.

– Поль, мне не следовало говорить, что у меня ничего нет. Я имела в виду совсем другое.

Он видел, что она действительно страдает, и мягко сказал:

– Я понял это, когда ты говорила.

– Я знаю, что за очень многое должна быть благодарна. У меня есть ты, дом и все остальное.

– Ты в плохом настроении, это пройдет.

– Да. И еще мне очень горько, иногда я просто не могу ничего с собой поделать.

Он погладил ее по плечу:

– Забудь обо всем. Ты имеешь право быть не в настроении. Ложись спать, и к утру все пройдет.

– Ты тоже ляжешь спать?

– Мне что-то не хочется. Я, пожалуй, послушаю радио.

Фрид-Эйземан, его новая игрушка, стоял в библиотеке. Приладив наушники, Поль замер в ожидании чуда. Оно пришло: далекий, слегка металлический звук музыки, джаз-банд. Некоторое время он слушал и опять в который раз изумлялся, пытаясь постигнуть чудо звука, способного проникнуть в его комнату из внешнего мира. Как-то раз Дэн пытался объяснить ему, но он все равно не понял до конца: у Поля был не тот склад ума.

Ему быстро надоело слушать. Последнее время он слишком часто и слишком быстро стал уставать. Он мог сосредоточиться только на работе в своем офисе:

А здесь, дома, он становился беспокойным, ходил взад и вперед или бесцельно смотрел в окно. Это из-за Мариан, подумал он. Его поразило, что теперь очень часто он думал о жене как о «Мариан», а не «Мими» – имя, которое пришло из детства и относилось совсем к другому человеку. Мариан – Мими – Мариан. Все спуталось. Мими была такая доверчивая, привыкшая во всем полагаться на него. Мариан постоянно жаловалась на слуг: то повар никак не научится готовить тосты по ее вкусу, то посыльный опоздал на полчаса.

Без сомнения, у него тоже есть привычки, которые должны раздражать ее. Он знал, например, что она не выносит, когда он с хрустом ест яблоко. Он замечал, как она смотрит на него в эти моменты и поджимает губы, чтобы не сказать что-нибудь.

Но это все совершенно естественно, и у большинства пар с годами появляются подобные трения.

Если бы это было единственным, что разделяло их! Но, держись, Поль, держись! Она хорошая женщина, хорошая жена. Покладистая. Старательная. Даже в постели, с отвращением подумал он. Послушная, хотя ей это и не нравится. Она никогда не признается, что это так. Поль как-то спросил ее, и она вспыхнула, отвечая:

– Конечно! Конечно, да, Поль. Что за вопрос!

Глупый вопрос, и глупо было спрашивать, когда он уже знал ответ, когда все было так очевидно.

Он вспомнил о том внимании, которое она ему уделяла, ухаживая за ним, предупреждая все его желания; от этой заботы он начинал задыхаться, ему хотелось, чтобы она не любила его так сильно. Вся эта преданность! Она сходит за любовь, но любовь ли это? Любовь без страсти? Но может быть, это самая бескорыстная любовь? Было ли в этом противоречие? Может, она подсознательно догадывается о его настоящих чувствах? Не оттолкнул ли он ее каким-то образом?

Могла бы она быть иной с другим мужчиной? Страстной, какой была с ним Анна? Он думал, что нет.

Он сидел измученный неразрешимыми вопросами. Он устал, так устал!

Последние несколько месяцев он думал о поездке в Европу. Последний раз он был там летом 1912 года, вместе с бедным Фредди, которому показывал европейские достопримечательности. Тогда же он встретился со своим дальним родственником Йахимом. Они говорили о своих предках и понравились друг другу. Полю хотелось снова увидеть его. Йахим писал, что был ранен на войне, но теперь у него все хорошо, он женат; в письме было фото его хорошенькой жены и дочки.

Да, с ним будет интересно и приятно увидеться!

Потом Поль подумал о пароходе. Снова попасть на пароход! Еще раз услышать длинный низкий гудок, когда пароход будет спускаться по реке, через пролив Амброуз, мимо маяка, в открытый волнующий простор океана…

Вдруг он понял, что непременно должен ехать.

Мариан читала в постели.

– Тебе хотелось бы поехать в Европу? – спросил он, прекрасно зная, что ей не хочется.

Она отложила книгу:

– Зачем?

– Мне следует повидаться с людьми, которые участвовали во многих инвестициях с нами до войны. Надо собрать все.

– А отложить нельзя? В это время года я не переношу северную Атлантику.

– Мне действительно надо. С этой инфляцией в Германии все так нестабильно, а у нас там большие займы. И в Лондоне тоже. Отец считает, что мне следует поехать.

Его отец и не заикался об этом, но если узнает, то, вероятнее всего, одобрит, даже загорится этой идеей. Чем больше Поль думал об этом, сем более важной и необходимой представлялась ему будущая поездка за границу.

– Сколько времени тебе потребуется на поездку?

– Возможно, более месяца.

– О, дорогой! Мы вернемся в ноябре, и здесь будет ужасно холодно.

Поль ждал.

Мариан, наморщив лоб, жалобно смотрела на него. Потом сказала:

– О, Поль, а если ты поедешь один? Тебе действительно надо ехать прямо сейчас?

И он повторил:

– Да. Клиенты. Дела.

– Ну… Я могла бы поехать в новый дом тети Флоры во Флориде.

– Ты ведь хотела посмотреть его, правда?

– Я думала, мы поедем туда вместе зимой.

Он не любил Флориду, особенно Палм-Бич, где он чувствовал себя непрошеным гостем, несмотря на все протесты со стороны родственников и друзей Ми-ми, которые оставили Майами как «слишком еврейское место». Он признавал, что приятно проснуться после ночи в поезде и обнаружить, что ты очутился среди пальм, купающихся в лучах солнца. Но жизнь там быстро надоедала ему: гольф, коктейли и обед, и снова гольф, коктейли и обед, ну еще разве бридж через день.

– Мы поедем вместе в другой раз, – пообещал он.

– Я чувствую себя такой виноватой, – вздохнула она, умоляюще глядя на него. – Бедный Поль, из-за глупой жены, которая страдает морской болезнью и не переносит холода, ему придется ехать одному. О, я чувствую себя такой виноватой.

– Виноватой? Что ты, дорогая! – успокоил он ее.

– Поль, я тебе наговорила перед этим столько глупостей! Иногда я падаю духом, не знаю, как ты относишься к жене, которая не может дать тебе ребенка, которого ты так хочешь.

Ее молящий тон был неприятен ему.

– Ты не должна так говорить. – Он потрепал ее по щеке. – У тебя есть я, а у меня – ты, и мы вместе. Давай не будем жалеть себя. Согласна?

Она покорно улыбнулась.

– Вот так-то лучше! Это больше похоже на тебя, Мими. Вот что я скажу: ты поедешь к тете Флоре, хорошо отдохнешь на солнышке и не успеешь оглянуться, как я уже вернусь.

Он наклонился и поцеловал ее. Позже, в постели, когда Мариан уже уснула, он подумал, что в каком-то смысле это будет тоскливое путешествие. На борту нужен компаньон, чтобы погулять по палубе, подышать чистым воздухом и насладиться вкусной едой. С этой ролью неплохо бы справилась Хенни, тем более ей давно хотелось побывать в Европе, чтобы встретиться с членами Международной женской лиги, но из-за здоровья Дэна она вряд ли сможет поехать. Так что ему придется гулять по палубе одному. Однако, подумал Поль, в теперешних обстоятельствах одиночество может пойти ему на пользу.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Наконец я вижу американского кузена, – сказала жена Йахима Элизабет.

Она сидела, опершись подбородком о сложенные ладони, откровенно рассматривая его, несколько полноватая молодая женщина с пышными светлыми волосами, зачесанными кверху и собранными в пучок. Ее круглое привлекательное лицо заставило Поля вспомнить слово «обожаемая», хотя сам он терпеть не мог сентиментальностей.

Он прибыл в Мюнхен после полудня, и в алькове темной, в готическом стиле столовой его уже ждали кофе и множество пирожков и кексов. Сейчас они снова собрались здесь за обильно накрытым длинным столом. На обед подали овощной суп с клецками, картофель, красную капусту, солянку, репу, пикули, домашний хлеб, вино и черный вишневый пудинг. Сытная, тяжелая еда. Немцы, вспомнил Поль свое давнее наблюдение, всегда плотно едят.

– Плохо, что вы не привезли с собой жену, – заметила Элизабет.

– Мариан не очень хорошо себя чувствовала, она простудилась, а я не мог отложить поездку, – тихо сказал Поль. – Надо восстанавливать столько связей, прерванных войной.

Йахим вздохнул:

– Война разорвала много связей.

– Подумать только, что вы воевали друг с другом, – воскликнула Элизабет. – Это безумие! Вы знаете, что Йахим получил Железный крест? Он захватил десять французов. Десять бедняг, таких же, как он сам.

Йахим нежно пожурил се:

– Давайте не будем говорить об этом. Мы с Полем покончили с разговорами о войне в первые десять минут, пока ехали с вокзала. Теперь поговорим о приятном.

– Конечно, – согласилась Элизабет.

– У вас прекрасная квартира, – заметил Поль. Побывав во многих домах в Риме, Париже и других местах Европы, он знал, что увидит, как только они въехали через железные ворота во двор. Из общего холла с мраморным полом вы поднимаетесь по лестнице, покрытой красным ковром, к себе в квартиру. В этой квартире – четырнадцать комнат.

Со своего места Полю было видно за бархатными портьерами комнату, обставленную мебелью времен Французской империи; камин в гостиной был облицован дельфскими изразцами; через противоположные двери был виден музыкальный салон, в котором среди пальм и пышных папоротников стояли небольшие диваны и столики. В столовой, где они сейчас находились, каскадом свисали хрустальные подвески люстры, ярко освещавшей стол, достаточно большой, как оценил Поль, чтобы вместить две дюжины гостей.

– Квартира принадлежит родителям жены, – сказал Йахим. – Они переехали в деревню. В моем возрасте я, конечно, не смог бы позволить себе ничего подобного.

– Отец и дядя Кохен владеют тремя универмагами, но у них есть и недвижимость, – объяснила Элизабет.

– Извините меня, Элизабет, но вы еврейка? – спросил Поль.

Йахим рассмеялся:

– Я понимаю, ты считаешь ее не похожей на еврейку!

И действительно, кто сказал, что только «истинные» немцы – такие светловолосые? Если немного покопаться в истории Европы, то станет понятно, что все это бред. Римляне оставили в Англии своим потомкам темные глаза и римские носы, тевтоны в Италии – голубые глаза. Викинги оставили рыжие волосы по всей Европе от Польши до Франции. Что касается евреев через две тысячи лет после Иерусалима, то сколько связей, добровольных, а чаще насильных, создали многообразие типов?

Поездка и многочасовые усилия говорить по-немецки из-за Элизабет, не знающей английского, утомили его. Внезапно он понял, что Йахим что-то рассказывает ему.

– Если мы сможем сохранить собственность, мы переживем инфляцию. Она не может длиться вечно, просто не может.

Поль как будто проснулся. Интересно, во сколько им обошелся этот обед? В то время как он ел с большим аппетитом, они ели немного. На тарелках у них было едва ли по ложке пудинга. Он смутился, стыдясь своего легкомыслия, и отказался от добавки, предложенной горничной. Он читал в газете, что обед в ресторане стоит теперь два миллиона марок. Да, на столе прекрасно вышитая скатерть и стулья обиты атласом с вытканными золотыми пчелами, но скатерть и атлас несъедобны.

Йахим спросил, не замерз ли Поль.

– У нас не хватает угля, – спокойно пояснил он. – Мы старались натопить для тебя. Говорят, что американцы живут в парниках.

– О, ради меня не стоит беспокоиться! – взмолился Поль.

– Я могу дать тебе шаль. Вечером ставится холодно. Мы, мужчины, не стыдимся сидеть в шерстяных шалях поверх пиджаков.

– Мне хорошо, прекрасно, – настаивал Поль.

– Мы, немцы, пережили худшие времена, чем небольшой холод, – сказал Йахим. – Через что мы прошли! И мы выживем. Мы всегда выживаем.

Поль почувствовал, что от него ждут ответа.

– Да, благодаря вашему необыкновенному терпению, – сказал он. Это было банальное замечание, и он добавил: – Эта война войдет в историю, как падение Рима. Какое безумие! Впрочем, все войны – безумие!

– И безумие мира. – Тон Йахима был на удивление резок. Совершенно неожиданно исчезла легкость. Он наклонился к Полю. – Ваш президент с его четырнадцатью пунктами. Он обещал, что нас не расчленят, что нас не накажут. Он обещал справедливость. А что получилось, когда мы приехали в Версаль? Не было справедливости. Мы потеряли колонии, мы потеряли Силезию, нас разорвали. Перемирие было надувательством.

Он постукивал ложкой по тарелке.

– Но вы пожалеете об этом, когда наберется сил русский медведь! Он будет самым сильным в мире.

Убийцы! Посмотрите, что они сделали с царской семьей! И только Черчилль среди всех ваших лидеров достаточно умен, чтобы понимать это. Вам следует русских уничтожать, а не нас, немцев!

Поль поймал взгляд Элизабет. Она явно была смущена:

– Он становится таким несдержанным, бедняжка. Я пытаюсь его останавливать. Что сделано, то сделано. Не сотрясай напрасно воздух.

– Мы великая цивилизованная нация, – продолжал Йахим, словно не слышал жены. – И говорим, что договор, который нам навязали, надувательство. Это не то, что нам обещали.

Действительно, государственный секретарь сказал, что Вильсон отступил от своих принципов, вспомнил Поль. Он сам разделял некоторые сомнения Йахима – требование репараций было губительным. Но слышать такие веши от этого – этого немца – было совсем другим делом.

– Нашу экономику душат, – говорил Йахим, тяжело дыша и с укором глядя в свою пустую тарелку.

Поль спокойно возразил ему:

– Со сбалансированным бюджетом эти мучения можно было избежать. Но ваши правые промышленники не позволяют правительству поднять налоги: они богатеют на падении марки.

Йахим поднял голову:

– Извини меня, но это чепуха.

– Но я кое-что понимаю в деньгах. Я банкир.

– Поль прав, – горячо заговорила Элизабет. – Правые не хотят, чтобы сохранилась республика. Они убили Вальтера Ратенау – блестящего человека, друга моего отца, – потому что тот пытался заставить работать Веймарское правительство. И еще потому, что он еврей. Вот почему.

– Ты преувеличиваешь, – сказал Йахим. – Ты всегда преувеличиваешь опасность антисемитизма. Тебе он всюду мерещится. Это глупо и вредно для твоего здоровья, Элизабет.

Его гнев выплеснулся и прошел. Он отодвинул стул.

– Пойдемте выпьем кофе в гостиную, – и во второй раз за этот вечер добавил: – Мы должны говорить о хорошем. Это не тот случай, чтобы вести такие серьезные разговоры. Дорогая, попроси Дженни привести Регину попрощаться.

На столе стоял серебряный кофейный прибор. Элизабет разлила кофе в чашки старинного майсенского фарфора. Поль обратил на них внимание: в последнее время он изучал фарфор. Его угощали маленькими пирожками и ледяными бисквитами. Хотелось отказаться, но он не сделал этого, понимая, что их приготовили в честь его визита. Поэтому он ел, восхищаясь пирожками и старинным фарфором. Это были более безопасные темы, чем политика.

Затем привели ребенка. Двухлетняя девочка, с румяным лицом, раскрасневшимся после купания, в розовом кружевном халатике и маленьких шлепанцах, была очаровательна. Она прижимала к себе куклу вверх ногами; ей хотелось, чтобы все, включая Поля, поцеловали ее на ночь. Ее темные глаза, совсем не похожие на глаза родителей, светились умом и лукавством. Когда позвали няню, чтобы она забрала девочку, Поль понял, что родителям очень хотелось похвастаться перед ним своим ребенком, но в то же время они боялись утомить Поля чрезмерным проявлением своего обожания.

– Регина изучает французский. Гувернантка француженка, – сказала Элизабет. – Мы хотим, чтобы она знала много языков. Она должна вырасти гражданкой Европы.

Йахим улыбнулся:

– Моя Элизабет – мечтательница. Регина – гражданка Германии, и этого вполне достаточно. Однако изучать языки всегда хорошо.

Потом Йахим рассказал пару забавных историй о своей малышке. Поль, в свою очередь, рассказал, как он водил Хенка гулять в Центральный парк и мальчик спросил у лысого господина, что случилось с его волосами.

– Он славный парнишка, умный и сильный, – закончил он и внезапно понял, что говорил о Хенке, словно о своем сыне. Чувствуя себя немного глупо, он объяснил:

– Видите ли, я по-особенному отношусь к нему из-за Фредди.

– Ты говорил, что у тебя с собой фотографии, – напомнил Йахим.

– Любительские. Они не очень хорошие, но дадут вам представление о ваших американских родственниках.

Он вытащил конверт и веером разложил фото на столе:

– Вот, это мои родители. Это Хенни, сестра моей матери, та, что занимается политикой. Она состоит в каждом комитете за мир, который только существует.

– Чудесно! – воскликнула Элизабет. – Я бы хотела познакомиться с ней. Да, у нее серьезное лицо.

Хенни, которая всегда перед камерой чувствовала себя скованно, серьезно смотрела с фотографии.

– А вот мой дядя Альфред, мы зовем его Элфи, стоит на крыльце своего загородного дома. С ним Мэг, его дочка. Снимок сделан несколько лет назад, сейчас она совсем взрослая, в колледже, как вы говорите, в университете.

В памяти промелькнуло что-то неприятное, и какое-то мгновение он пытался определить, что это… О, это Мэг с тем малым Пауэрсом в день возвращения Дэна домой…

– Вот Хенк. Сейчас ему семь. Он с дедом Дэном. Правда, они похожи? А вот Ли. Я снял ее в день открытия ее нового магазина, освещение не очень хорошее, но…

Ли была снята смеющейся, показывающей ровные зубы: воротничок из шелковых лепестков, аккуратная головка…

– О, она прехорошенькая! – воскликнула Элизабет.

– Она очень модная, яркая и общительная, так что всем приятно на нее смотреть. И любить ее, – добавил Поль поспешно. – Ее все любят.

– Как это мило, – сказала Элизабет. – Я начинаю понимать этих людей. Теперь посмотрим самое важное – фото твоей жены.

Поль просмотрел снимки, заглянул в конверт. Фотографии Мариан нигде не было. Он посмотрел на пол: может быть, он уронил ее?

Поль разволновался. Возможно ли, чтобы он не взял ее фото с собой? Он попытался вспомнить вечер, когда собирался в дорогу и отбирал фотографии из коробки, где они были сложены. Не мог же он, действительно, забыть фото Мариан? Поль почувствовал, как краска заливает его лицо.

– Ты, должно быть, потерял снимок, – сказала Элизабет. – Я уверена, что ты показывал его повсюду в Лондоне и Берлине.

– Должно быть. Я пришлю вам один, когда вернусь домой. Теперь расскажите все о себе, – поторопился он сменить тему. – Твоя сестра вышла замуж?

– Да. Они живут в Берлине.

Йахим стал рассказывать о выдающейся семье, в которую вошла его сестра: потомки одной из ветвей рода самого Моисея Мендельсона, они были приняты при дворе кайзера, – честь, оказываемая очень немногим евреям.

Вскоре Элизабет встала и извинилась:

– Спокойной ночи. Еще рано, но мне вдруг захотелось спать.

Она поцеловала Йахима в губы; поцелуй продлился чуть дольше, чем требовала формальность.

– Она беременна, – объяснил он после ее ухода. – К концу дня она устает.

– Она очаровательна, Йахим.

– Мы были помолвлены всю войну. Из-за нее я все выдержал и сейчас держусь. – Глаза Йахима повлажнели, и он добавил: – Я не могу представить жизнь без нее.

Поль отвел глаза.

– Тебе повезло, – пробормотал он и, проглотив комок, появившийся в горле, услышал свои слова: – У моей жены была операция. Мы не сможем иметь детей.

Йахим покачал головой.

Что-то в его взгляде и в том, как он целовал свою жену, вызвало у Поля безумное желание исповедаться.

«У меня тоже есть женщина, без которой я не хочу жить. В ночь своей свадьбы я думал о ней, лежа со своей женой».

Он подавил желание. Йахим с любопытством посмотрел на него.

– Ты тоже устал, – сказал он. – Долгая поездка. Иди спать. – Он встал. – Извини, если я слишком разволновался из-за войны и всех этих дел. Прости меня.

Он обнял Поля за плечи:

– Пройдет еще немного времени, пока мы все успокоимся и забудем.

Было приятно, что несколько дней он может отдохнуть. Завершив все дела, которые он наметил сделать в городе, Поль был свободен. Вечерами его вывозили: один вечер в Национальный театр, другой – в Хофбраухаус, огромный мрачный зал с колоннами, в котором пело, бродило и пило множество людей. Храм пива, подумал Поль, ошеломленный зрелищем буйства, которое ему пришлось там наблюдать.

В городах за границей он любил одинокие прогулки: так он изучал незнакомую жизнь, ее ритмы. Первое, что он заметил, сойдя с парохода в Гамбурге, была тишина на торговых улицах, пустые магазины и фабрики. У автомобилей в витринах не было шин: спустя пять лет после войны в Германии все еще не было резины. И так много было калек, так много людей в потрепанной военной форме, не имеющих возможности купить себе новую одежду. И всюду такая тишина!

Здесь, в Мюнхене, в продуктовых магазинах было также пусто. Перед отъездом из Америки он читал о нехватке мыла в Германии и привез некоторый запас для семьи. Как только он вернется домой, сразу пошлет им консервы.

В отчаянии люди продавали все ценное. Йахим рассказал ему о торговце предметами искусства в Швабском районе, который устраивает такие распродажи. На следующее утро Поль отправился туда и узнал место, где перед войной в один из таких летних дней приобрел экспрессионистов, двух Керчперов и Бекмана. К его удивлению, старый владелец тоже вспомнил его.

– У нас не часто бывают американцы, которые, извините меня, разбираются в живописи, как вы, – сказал он.

Поль пропустил его слова мимо ушей. У владельца был заношенный пиджак и грустные глаза – возможно, он был голоден.

– У нас есть хорошие вещи из прекрасных домов, – с надеждой заверил он Поля.

Поль прошелся по маленькой галерее. Он заметил несколько интересных полотен. На одном из них был изображен пейзаж в сезанновском стиле – дорога, идущая через желтые поля в вечернем свете. Эта картина напомнила ему ту, которую он с Анной видел на выставке, куда он повел ее в их первое свидание.

– Интересный пейзаж, – заметил старик, видя его колебания.

– Да, интересный.

Что-то еще привлекло его глаз: женщина с рыжими волосами на последних месяцах беременности лежала, обнаженная, на горе красных и фиолетовых ярких персидских подушек.

– Вы не захотите это, герр… Вернер, вы сказали? Это всего лишь подделка под Густава Климта. Художник был ранен, и его очень жаль, но эта картина не для человека с вашим вкусом.

– Да, я понимаю, что это копия.

На губах женщины и в уголках глаз чувствовалась улыбка – это придавало ее породистому лицу выражение и скрытное, и обнадеживающее.

Чем дольше он смотрел на нее, тем больше она «говорила» ему. Она не была похожа на Анну, разве только волосами. И Мариан, конечно, найдет оскорбительной ее наготу с этим огромным животом. Хорошо, он повесит ее в своей гардеробной, жене не придется смотреть на нее, такую расслабленную, довольную собой.

– Я действительно хочу эту картину, – сказал он и, чувствуя необходимость объяснить, добавил: – Я покупаю то, что мне нравится.

Договорились о доставке, он вышел, чувствуя удовлетворение, которое появляется, когда получаешь желаемое. Он остановился купить газету и побрел в сторону от центра. День был пасмурный, тишину нарушало только чириканье воробьев. В этом районе было чисто. Здесь Германия, хоть и побежденная, не пострадала, и, глядя через высокие чугунные ворота на прекрасные виллы и аккуратные, сейчас голые, клумбы, он почувствовал возмущение. Во Франции деревни были разрушены, дома сожжены. Он ясно вспомнил улицу, обычную деревенскую улицу с домами, нанизанными как бусины, по обе стороны от дороги; перед наполовину разрушенным домом стояла детская коляска, и рядом с ней лежал мертвый пес с ленточкой на шее.

Но когда через минуту мимо него прошли две молодые женщины с детскими колясками, он подумал: «Это не их вина. Все эти репортажи о жестокости – пропаганда. Эти молодые немцы не более агрессивны, чем их сверстники в других странах».

Он посмотрел на часы и, решив, что еще рано, присел, чтобы полюбоваться окрестностями. Зеленые остроконечные крыши поднимались в гору. Летом они спрячутся за деревьями. Пейзаж был нежный и приятный. Поль расслабился, открыл газету и начал читать.

«Мы должны аннулировать Версальский договор».

Ну, Йахим, конечно, согласится с этим.

«Германия должна объединить все немецкоязычные народы, Судеты и Австрию в сильную националистическую Великую Германию».

Очень возможно, что Йахиму это тоже понравится.

«Эта республика – позор. Нам нужен диктатор, который наведет порядок».

«В городах нет морали… иностранцы, евреи насилуют наших женщин… они испоганили душу народа… здравая мудрость крестьянина, которая сохранит нас и поддержит здоровье нации».

Поль отложил газету. Какая грязь! Вздор! Он снова поднял ее и прочитал опять. Может, это какая-то чудовищная, бездумная шутка, сатира, пародия?

Нет, все было предельно серьезно и горячо.

«Ноябрьское преступление, – читал он, – большинство из них евреи, которые установили республику…»

Даже это ложь. Большинство не евреи, хотя почетно, что некоторые из них были евреями. И он сидел совершенно неподвижно, глядя на милый ландшафт, а сердце громко стучало в ушах. Через некоторое время он встал и со все еще сильным сердцебиением и холодным страхом внутри медленно пошел на ланч.

Поль показал газету Йахиму:

– Я едва верю своим глазам.

Йахим, казалось, забавлялся:

– Боже мой! С чего это ты купил эту газетенку?

– Не знаю. Откуда мне было знать? Я хотел газету.

– Глупый листок. Сплетни.

– Ты это так называешь?

– Конечно. Много разорившихся и опустившихся. Им горько, и надо кого-то обвинить в своих несчастьях.

– Они не все разорившиеся и опустившиеся, – вмешалась Элизабет. – Я слышала, что говорят некоторые женщины в парикмахерской. Очень богатые женщины. Они поддерживают это сами или рассказывают о друзьях, которые поддерживают. Говорят, что у Гитлера очень влиятельные друзья, некоторые из них в Армии.

– Чепуха! Он социалист, – возразил Йахим. – Он говорит о дележе прибыли, отмене земельной ренты. Зачем богатым его поддерживать?

– Потому что у них не убудет, если он придет к власти. Он не имеет в виду их, и они это знают, – сказала Элизабет.

Йахим намазал маслом хлеб.

– Все пройдет, как только у них будет работа, – заверил он, – когда откроются фабрики, все образуется. В настоящее время глупо обращать внимание на подобную чепуху.

Ни Поль, ни Элизабет ничего не сказали в ответ.

Письма приходили через Американский Экспресс. Как обычно, отец прислал инструкции, что еще надо сделать Полю в Гамбурге перед отплытием домой. От Хенни пришло веселое письмо, рассказывающее о том, как нелегко удерживать Дэна дома, на улице очень холодно, с «красной опасностью» покончено и возобладало настоящее американское здравомыслие. Она вложила записку от Хенка, который выразил свою любовь, написав печатными буквами три слова и свое имя.

Письмо Мэг было взволнованным. Она встречается с Дональдом Пауэрсом, но родителям он не нравится. Отец считает его «легкомысленным», чего Мэг не понимает, потому что он бывает в Лорел-Хилл и такой джентльмен. Между строк прочитывался заветный вопрос: «Когда ты вернешься домой, ты поговоришь с ними?»

Она влюбилась, подумал Поль, и почувствовал жалость к женщинам, которым приходится пассивно ждать, надеясь, что их выберут. Быть не замужем в двадцать пять – унижение, в тридцать – несчастье. Поэтому Мэг, учась на последнем курсе колледжа, уже начала волноваться. Бедная девочка! Ей ничего не достается легко. Возможно ли, что намерения Пауэрса серьезны? Или что Мэг знает себя достаточно хорошо, чтобы отвечать за свои поступки? И, поставленный в тупик неопределенными предчувствиями, Поль нахмурился. Но, читая ее детский постскриптум, он снова не сдержал улыбки.

«Если тебе будет не очень хлопотно, не привезешь ли ты мне часы с кукушкой из Черного леса? Я заплачу за них».

– Хорошие вести из дома? Это приятно, – сказал Йахим, который ждал, пока Поль читал свою почту. – Я вот что скажу – у тебя осталась всего пара дней, поэтому я не пойду на работу завтра. Мы прогуляемся утром, а потом позавтракаем с моим старым другом, который хочет познакомиться с тобой.

Они гуляли по берегам Изара. Был еще один день зимней оттепели. Небольшой ветер дул сквозь голые деревья, и небо было как синяя акварель.

– Как здесь красиво летом, когда цветут каштаны и Липы и лебеди плавают! Это прекрасный город, – мечтательно говорил Йахим. – Прекрасная страна.

– Каждый считает, что его родина прекрасна, – мягко заметил Поль.

Лицо кузена, добродушного, бесхитростного, несмотря на высокую культуру и ученые степени человека, светилось чистотой. Ему бы не помешало немного здорового скептицизма. Молодая жена Йахима намного умнее его, хотя, несомненно, он не понимает этого. Можно смело предсказать, что он кончит в каком-нибудь процветающем предприятии, принадлежащем родственникам жены, где он будет хорошо и честно работать.

По европейскому обыкновению Йахим взял Поля под руку:

– Подумай, если бы твоя прапрабабушка не уехала в Америку, ты мог бы вырасти на одной из этих улиц!

Поля поразила мысль: «Мы воздействуем на будущее тех, кто придет после нас, почти так же, как на свое собственное». Но потом он с грустью подумал: «Но за мной никого нет, никто не придет».

– Сегодня годовщина провозглашения Веймарской республики, – сказал Йахим. – В городе будет парад. Я не знаю, в какое время. Все равно мы пойдем в город на завтрак.

В Гофтгартене, среди симметрично подстриженных кустарников, Поль ощутил дворцовую атмосферу девятнадцатого века. Вскоре они услышали звуки духового оркестра.

– Уже парад? – удивился Йахим. – Пошли, они пройдут здесь. Там будет лучше видно.

С детским азартом он заторопился, увлекая за собой Поля; за углом они внезапно налетели на толпу, которая, видимо, собиралась там уже некоторое время. Их подхватил людской поток и понес навстречу приближающейся музыке. В толпу вливались новые люди, появляющиеся из боковых улочек. Здесь были мужчины и женщины, молодые и старые, семейные несли маленьких детей. Все бежали с взволнованным видом, предвкушая праздничное веселье. Некоторые даже пели.

Музыканты были перед ними. Случайно Йахима и Поля вынесло на удобную позицию вдоль тротуара, где они ясно увидели приближающийся парад. Это было странное зрелище.

Колонна мужчин в коричневых рубашках заполнила улицу. Они несли ружья. Солнце отражалось на штыках. Руки и ноги двигались в строевом марше. Развевались знамена: красные, белые и черные со свастикой наверху, те же изображения были на рукаве каждого мужчины в строю. Поль с удивлением узнал в изогнутом кресте древний символ Египта, Китая и Индии. Что он означает здесь? И почему оружие?

Они пели: «Германия, проснись» или «Поднимайся». Потом он разобрал в общем шуме голосов веселый припев: «Когда заструится с ножа еврейская кровь».

С открытым ртом стоял и смотрел Йахим. Поль схватил его за руку:

– Давай-ка выбираться отсюда. Куда мы можем пойти?

Теперь была его очередь торопиться. Но толпа за ними подалась вперед, к марширующим. Захваченная торжественными звуками и барабанным боем, веселая и шумная, она бросилась маршировать за колоннами. Йахима и Поля несло с толпой. Поль споткнулся и чуть не упал. Упасть сейчас было смертельно опасно – его бы растоптала толпа, не заметив этого в своем безумии, как стадо бегущих в панике зверей.

Но вот колонна оказалась на площади, влившись в уже стоящую там массу. В центре площади на возвышении выступал мужчина в коричневой рубашке. Его угрожающий тон и жесты заставили людей замолчать и прислушаться.

– Стречер, – прошептал Йахим на ухо Полю. – Его фото было в той газете, которую ты купил.

Глаза Йахима блестели от волнения и любопытства. Страха в них не было. Сам Поль был испуган и не стыдился этого.

– Как нам выбраться отсюда? Ради Христа, ты знаешь эти улицы, а я нет! – шепнул он в ответ.

Поль попытался повернуться, протиснуться, но это было невозможно: никто не пошевелился, чтобы пропустить его. Они были вынуждены остаться и дослушать оратора до конца.

К счастью, Поль не слышал ничего, что говорил оратор. Хриплый голос, кричащий на чужом языке, был достаточно далеко, и кроме того, несмотря на внимание слушателей, толпа производила свой шум, кашляя, шаркая ногами. Периодически раздавались крики одобрения, которые он пытался исключить из своего сознания, сконцентрировав все внимание на мгновении, когда толпа начнет рассеиваться и освободит его.

Наконец выступление закончилось выбросом руки в приветствии. Толпа двинулась, очевидно не сознавая, в каком направлении. Она просто вытекла с площади, и кузены, которых вынесло вперед, обнаружили, что попали в ловушку с остатками вооруженных участников парада в униформе.

Поль был достаточно высок, чтобы видеть над головами людей. Поэтому он понял раньше Йахима, куда их несет. В конце улицы стояла шеренга полицейских с ружьями наготове.

– Бог мой! – услышал он свой крик и попытался оттолкнуть Йахима к зданию. Но было поздно.

Затрещали выстрелы. Люди, незнакомые с войной, ожидали громоподобной канонады, но звуки были как от хлопушек. Поль прижался к земле, надеясь спрятаться за каменной стеной здания. На секунду его сердце остановилось при мысли, что он может умереть на этой улице, в чужом городе, ни за что ни про что.

Потом он увидел, как упал один, второй; потом упал полицейский, часть людей обратились в бегство. Опять защелкали выстрелы. Упали еще люди. Кто-то остановился за ними. Но никто не пытался поднять упавших.

Пронзительный свист летящей пули, рикошет – упал Йахим. Он упал как-то странно: просто сполз и привалился к стене. Сердце Поля сжалось от ужаса. Он встал на колени, пристально вглядываясь в лицо Йахима, и стал искать платок. Платок Йахима в кармане пиджака был весь в крови, у самого Поля его не оказалось. Тогда он сбросил пиджак и оторвал рукав от рубашки, чтобы хоть как-то перевязать Йахима. В голове сидела одна мысль: «Он мертв, я не знаю, что делаю».

Стрельба прекратилась. Теперь стали слышны слабые крики раненых и звук поспешного бегства уцелевших. Никто даже не остановился около двух мужчин на тротуаре.

Поль осматривал улицу. В дальнем конце было какое-то движение: там поспешно уносили раненых их товарищи. Но здесь, где лежал Йахим, после паники наступила неожиданная, почти неестественная тишина. Окна и двери были закрыты. Поль попытался подумать спокойно.

Поднять его и попытаться унести? Но куда? Оставить и поискать кого-нибудь? Йахима вырвало. Веки у него задрожали, он открыл глаза, и его стошнило. Потом он откинулся назад. Через минуту или две он криво улыбнулся Полю:

– Не умер! Ты подумал, что я мертв.

Поль почувствовал слезы на глазах.

– Поверхностное ранение. Вот что это, – прошептал он. Однако как он может быть в этом уверен? Это все-таки ранение в голову.

– Доктор… друг… через две улицы… я ужасно слаб, – бормотал Йахим.

– Я помогу тебе. Можешь ты вообще идти? Обопрись на меня.

– Подожди. У меня кружится голова…

– Мы не можем слишком долго ждать. Я потащу тебя.

Поль вдруг вспомнил: однажды ночью он пробирался по нейтральной земле с раненым на спине и обнаружил, когда наконец добрался до траншеи, что тащил мертвого. Это произошло пять лет назад. И сейчас он опять как бы возвращался в тот кошмар.

– Обопрись на меня. Мы пойдем потихоньку. Так они шли, еле передвигая ноги, поминутно останавливаясь и отдыхая, через призрачный город.

Доктор Илзе Хершфельд, маленькая женщина лет тридцати, вела себя так, словно и не было ничего необычного в появлении у дверей ее кабинета двух растрепанных господ, – один еле стоял на ногах с окровавленной головой, другой, поддерживая его, задыхаясь, рассказывал их историю. Хрупкая, она сразу приняла на себя половину веса Йахима, и вместе они довели его до кушетки.

Сбросив с себя груз ответственности, Поль сидел в углу, пока доктор занималась раненым. Она действовала быстро и тоже молчала – молчание давало Полю ощущение покоя. Он наблюдал, как ее тонкие пальцы – должно быть, прохладные на ощупь – исследовали и прочищали рану. Отчетливо и успокаивающе тикали часы. Он почувствовал, что сердце перестало бешено биться и начали возвращаться силы в дрожащие руки и ноги.

Наконец она забинтовала рану, измерила у Йахима пульс и давление и дала ему и Полю по рюмке бренди.

– Ах, Йахим Нотансон, вам повезло сегодня, – воскликнула она. – Еще чуть-чуть, мой друг…

Она на мгновение сморщила свой высокий гладкий лоб.

– Что вы делали на улице со всеми этими дикарями?

– Мы попали в западню, – быстро сказал Поль. – Мы не знали.

– Так. Нас всех так или иначе поймают, если мы не будем осторожны. – Она налила еще бренди Йахиму. – Вам это необходимо. С вами будет все в порядке. Вам надо немного полежать. Я вам скажу, когда вы сможете идти домой. Ваш друг может остаться, если хочет.

Йахим смутился:

– Извините меня, я не представил вас. Поль Вернер, мой кузен из Америки. Доктор Хершфельд.

– Йахим, это не вечеринка. Ложитесь. Здравствуйте, герр Вернер.

Она вышла и закрыла за собой дверь. Поль откинулся на стуле. У него начался приступ истерического смеха. Кажется, он просто ищет для себя неприятностей, не так ли? В прошлом месяце с Дэном дома, а сейчас, после того как он пересек океан, чтобы уехать от своих проблем, попадает в эту передрягу! Видно, мир еще не успокоился после войны. Океан еще долго волнуется после окончания шторма…

– Замечательная женщина, – заметил Йахим. – Как ты считаешь, она привлекательна?

В данных обстоятельствах вопрос казался таким неуместным, что Поль не удержался от смеха:

– Ты, должно быть, чувствуешь себя намного лучше. Да, если она нравится тебе в белом халате.

– Элизабет говорит, что у нее классические черты лица. Лично я предпочитаю побольше локонов и оборок.

Поль заинтересовался:

– Она замужем?

– Она вдова. Приехала из русской Польши с маленьким сыном. Не захотела жить под коммунистами. Здесь она создала хорошую практику, в основном из женщин, но есть и мужчины. Говорят, что она превосходный врач, но я сам, знаешь ли, не очень доверяю женщине. Хотя мою поверхностную рану она обработала хорошо.

Поль оставил это без замечаний. Дверь открылась, и снова появилась врач. На этот раз она улыбнулась:

– Хотите услышать новости? Только что передали по радио. И мне позвонили друзья. Геринга, того толстяка, ранили. Гитлер, храбрец, скрылся, а остальные сбежали. И это конец большого мятежа, – закончила она с презрением.

– Я не понимаю, о чем идет речь, – сказал Йахим.

– Не понимаете? Ну, предполагается, что они спасают страну от коммунизма, хотя, видит Бог, они ничем не отличаются от коммунистов. Я убежала, и вовремя, от одних, но не хочу жить и с этими маньяками.

Она проверила и закрепила повязку Йахима.

– Вы можете ехать домой. Я вызову такси. Кстати, я бы не показывалась ребенку, пока кровь не перестанет сочиться и вы не поменяете повязку. Это может напугать девочку.

– Мне жутко показаться Элизабет в таком виде. А когда она узнает, что случилось! Она такая паникерша.

– Элизабет, – строго сказала доктор Хершфельд, – реалист. А это большая разница.

– Я так боюсь за будущее, – сказала Элизабет. Она вязала свитер, сидя рядом с мужем на диване и прислонившись к нему.

Поль подумал, что Мариан не допустила бы подобной интимности при постороннем.

– Liebchen, как я всегда говорю: у тебя любая простуда – пневмония.

– Боже мой, ты ушел погулять, и тебя могли бы принести ко мне мертвым.

– Ты забываешь, что я мог бы умереть в любой день в течение моих четырех лет в армии. Но я не умер. – Йахим обратился к Полю, желая переменить тему: – Мне неприятно, что мы пропустили отличный завтрак с Францем. Вот что меня огорчает.

Он обращал пережитый ужас в шутку не только ради жены, но отчасти и ради себя самого. Йахиму не хотелось думать, что радость жизни может быть испорчена.

Элизабет, однако, не успокоилась:

– Ты понимаешь, что в Берлине на студенческих выборах больше половины голосов было отдано нацистам? И что в университетах они все еще читают этот бред – «Протоколы сионских мудрецов»?

– Ах, кто их читает, кто их покупает?

– Их продают тысячами экземпляров, Йахим.

– О, нас до смерти перепугала шайка бандитов. У вас их нет в Америке, Поль? Я читал о Чикаго и «сухом законе».

– Это не одно и то же. – Поль понимал, что ответил неубедительно, но у него не было настроения пускаться в пространные объяснения.

– А если кто-то думает, – продолжала Элизабет, – что от этого насилия пострадают только евреи, он ошибается. Мы будем первыми и самыми многочисленными, но будет пролито много и другой крови.

Йахим рассердился:

– Так что ты предлагаешь?

– Мы должны относиться к этому серьезно и попытаться остановить или уехать из страны, пока ничего не случилось. Поедем в Палестину или еще куда-нибудь. Много в Америке сионистов? – спросила она Поля.

– Не думаю. Я сам не знаю никого. Йахим рассмеялся:

– Бога ради, разве Поль похож на сиониста? Элизабет вспыхнула.

– А как выглядит сионист? Мы постоянно спорим по этому вопросу, – серьезно сказала она Полю и отложила вязанье.

– Все наши друзья дразнят ее, – сказал Йахим. – Элизабет, моя хорошенькая блондиночка, с ружьем в одной руке и мотыгой в другой.

– Лично мне туда ехать не хочется, – сказала Элизабет, – но я могу понять тех, кто едет. Да, могу. У меня есть очень близкие друзья, сионисты; мои друзья, не Йахима.

Йахим насмешливо произнес:

– Естественно, поляки. Иммигранты! Не немцы. А, Бог с ними! У нас будет все по-прежнему: ты останешься с детьми, – он наклонился и поцеловал ее в лоб, – и с твоим бедным раненым героем.

Он снова засмеялся:

– Извини, Поль, что твой визит к нам заканчивается так. Послушай, а почему бы нам не устроить на прощанье маленький праздник? Я сменю повязку, куплю билеты на концерт и закажу столик на завтрашний вечер. Как ты к этому отнесешься?

– Прекрасно, если только ты позволишь мне быть хозяином. В противном случае – нет.

– Если ты так хочешь, – согласился Йахим. – Я уже понял, что ты все делаешь по-своему.

– Чудесно! – обрадовалась Элизабет и предложила пригласить Илзе Хершфельд. – Она всегда такая печальная и редко бывает на людях. Ты не возражаешь, Поль?

– Нисколько!

Поль часто замечал за собой, что рассматривает людей, особенно женщин, словно картину, пытаясь понять внутреннее содержание. Илзе занимала его все больше и больше: этот тип был ему совершенно незнаком.

Ее лицо было очень белым, а прямые блестящие волосы, разделенные на прямой пробор, – очень черными. Простое темно-синее платье имело единственное украшение – нитку жемчужных бус. Простота была не только в одежде, но и в манере держать себя. Илзе совершенно не кокетничала. Ее черные глаза, слегка азиатские, смотрели прямо; полный рот широко улыбался. Разговор во время ужина после концерта был общим, об Илзе Полю удалось узнать совсем немного: ее мальчику десять лет, она серьезно занимается теннисом и изучает эндокринологию.

Им еще не подали кофе, когда Илзе посмотрела на часы:

– Поздно, и ты выглядишь усталой, Элизабет. Почему бы нам не уйти сейчас?

А когда Элизабет попыталась возражать, она твердо сказала:

– Тебе не надо быть такой вежливой. Кроме того, я твой врач.

Йахим с готовностью поднялся.

– Да, слушайся доктора. У нее был выкидыш в прошлый раз, – объяснил он Полю. – Но вы оставайтесь, попейте кофе с булочками – они здесь вкусные. А потом сможете взять такси.

Когда супруги ушли, Илзе заметила о Элизабет:

– Она прелесть. Милая, умная женщина!

Поль мысленно добавил: «и намного умнее своего мужа» и невольно улыбнулся. Илзе, словно угадав его мысли, тоже улыбнулась. Посмотрев друг на друга, они рассмеялись.

– Мне они все равно очень нравятся, – через минуту сказал Поль.

– И мне тоже. Вы знаете, Йахим беспечен, как дитя. Подумать только, вчера он едва не погиб! А сегодня, похоже, он забыл об этом.

– Такое забыть трудно! Внезапно Илзе посерьезнела:

– Вы знаете, эти митинги могут перерасти в кровавый террор. Я уже пережила это в России.

– Мои дедушка с бабушкой были в Париже в 1894 году, когда осудили Дрейфуса. Они рассказывали о толпах глумящихся. Но ведь то была чужая Франция, говорили они, а не любимая Германия. Интересно, что бы они сказали, если бы увидели то, что было вчера.

Не отвечая, Илзе допивала свой кофе. Зажав чашку обеими руками, она задумчиво потягивала кофе, а потом внезапно спросила:

– Хотите выпить?

– Конечно. Что?

– Не здесь, а у меня дома. Если вы, конечно, хотите.

– Я очень хочу.

Давно уже Поль не чувствовал веселого ожидания от визита к человеку, с которым можно выпить вина и приятно провести вечер. По правде говоря, других мыслей у него не было.

Маленькая квартира Илзе, как и она сама, была без претензий. Поль вспомнил Дэна с Хенни. Люди, живущие в подобных квартирах, несомненно, не заботятся о приобретении имущества.

Книги не в кожаных, богатых переплетах для интерьера, а книги для чтения лежали среди журналов. Сумка с вязаньем стояла у дивана, а под столом лежали коньки. За раму зеркала были засунуты любительские фотографии. Он рассматривал их, когда Илзе вернулась из кухни, неся поднос с бутылкой и бокалами.

– Это мой сын, – сказала она.

– У него ваши глаза, да?

– Да, но он похож на отца. Такой же идеалист, мечтает о всеобщем благе.

– В десять лет?

– О да! Только сейчас он так много слышит о Палестине, что хочет уехать туда.

– Вы бы поехали?

– Нет, нет. Я слишком много пережила. Мужа убило на русском фронте. Я обосновалась здесь. На новые переезды я не способна.

Она села напротив, поджав под себя ноги и грея в руках бокал. Солнечный напиток блестел на свету. Потом она вздохнула:

– Я очень рада, что вы зашли ко мне, Поль. Можно мне называть вас Полем?

– Конечно. Но вы удивляете меня. Немцы такие чопорные.

– Вы забываете, что я не немка.

– Простите, я действительно забыл. Мне тоже очень приятно быть с вами, Илзе.

– Но по-другому. Вы женаты. Вы привыкли к женскому обществу в теплой комнате в промозглый вечер, за рюмкой вина. Но для меня все это забытые радости.

Он вспомнил, что Мариан не пьет и ложится спать намного раньше него. Но вместо того он произнес:

– Я бы не подумал, что вам тяжело найти компаньона.

– О, это очень тяжело. На войне погибло так много мужчин. В обществе я бываю редко. А мне тридцать два, я не могу соперничать с девятнадцатилетними. Даже если бы захотела, – прибавила она.

Эта женщина полна противоречий, подумал Поль. В ней было столько манящей, чувственной экзотики и в то же время домашней, уютной простоты!

– Вы озадачены? – спросила она.

– Да, немного. Вас трудно понять.

– Почему?

Он почувствовал сострадание, жалость была бы неуместна в отношении такой женщины, как Илзе.

– Вы не ответили.

– Почему бы вам не рассказать что-нибудь о себе, тогда я не буду таким озадаченным.

– Хорошо. Постараюсь коротко. У меня был муж, Дэвид. Мы очень любили друг друга. Нам было чудесно вдвоем. Мы были одно целое. Больше не существовало ничего… Когда я потеряла его, я потеряла все. Вы это можете понять?

– Конечно! – сказал Поль.

– Нет, не все это могут понять. – Илзе покачала головой. – Далеко не все браки или любовные связи идеальны. Я всегда узнаю ту редкую пару – ее и его, которые абсолютно подходят друг другу. Мне кажется, что, не испытав это, самому трудно судить о других.

Ее тихие слова звучали вопросительно. Казалось, она ждет ответа, но ему нечего было ей сказать. Помолчав, Илзе продолжала:

– Я все еще ищу то, что у меня уже было, – это, видимо, глупо. Но с этим трудно бороться… Мне не стыдно признаться, что у меня было несколько мужчин. Секс может быть приятен, но никаких чувств к человеку при этом не испытываешь. Я всегда потом сожалела, потому что помнила, как это может быть.

Она не сделала никакого движения, но он ощутил ее сильную сексуальность. Или это было его собственное появившееся желание? Он смутился.

Илзе нахмурилась:

– Почему я так разговорилась с вами? Раньше я этого не делала.

– Не знаю. Почему?

– О, – сказала она, – возможно, потому что наступает момент, когда просто необходимо выговориться и лучше разговаривать с человеком, которого никогда больше не увидишь. Кроме того… – Она остановилась.

– Что – кроме того?

– Я надеюсь, вы не рассердитесь, но вы кажетесь мне добрым и грустным.

Он обиделся. Ему всегда казалось, что он производит впечатление уверенности силы.

– Грустный! – воскликнул он.

– Элизабет тоже так говорит. Или, может, не грустный, а одинокий.

– Я не грустный и не одинокий, что бы ни говорила Элизабет или кто-то другой.

Женщины! Сплетничают о нем, вторгаются в его тайны.

– Вы рассердились… простите. Я бываю слишком откровенна. Дэвид всегда предостерегал меня от этого.

Она встала, чтобы наполнить его бокал, но он прикрыл его ладонью, и она вернулась, чтобы поставить бутылку. Ее узкая облегающая юбка подчеркивала линию бедер. Он заметил, что у нее очень длинные ноги, длинные сильные ноги спортсменки.

И снова появились волнение, колебания, удивление и гнев.

Она прислонилась к книжному шкафу. Падающий сбоку свет подчеркивал глаза, как на искусной фотографии, все остальное тонуло в тени.

Необычные, слегка раскосые, черные и блестящие глаза, – он видел только их, и они были устремлены на него.

Минуту, долгую минуту они смотрели друг на друга, словно решая что-то. Илзе нарушила молчание, сказав:

– Вы сердитесь.

Он приподнялся и снова сел.

– Нет.

– Моя беда в том, что я отвыкла разговаривать с нормальным мужчиной. Большинство мужчин, которых я вижу, или отчаявшиеся безработные, или калеки. С ними нельзя кокетничать; нельзя танцевать с мужчиной, у которого нет ног.

Она шевельнулась – в свет лампы попал ее яркий рот, потом белая ложбинка между холмиками, скрытыми платьем. Внезапно он почувствовал, как забилось сердце, и подумал, что ему лучше уйти.

– Вы хотите уйти? Скажите, если так.

– Нет.

– Ну тогда что мы будем делать? Не хотите потанцевать?

Он был как под гипнозом. Ему пришло в голову, что если бы она спросила, не хочет ли он выпрыгнуть из окна, он бы сказал «да».

– Да. Потанцуем.

Старая пластинка поскрипывала, и мужской голос выводил по-английски: «Розмари, я люблю тебя, я все время мечтаю о тебе».

Поль встал и повел ее в танце. Тесно прижавшись, они двигались по маленькой комнате. Ее тело горело, как в жару. Он трепетал.

– Сын любит американские пластинки. Тратит на них свои карманные деньги.

Он не ответил. Ее пальцы скользнули по его затылку. Ноги касались его ног.

Он услышал, как она произнесла:

– Ужасная музыка. Чепуха, я выключу ее.

Она потянулась, и пластинка со скрежетом остановилась. Они все еще стояли, прижавшись друг к другу. Потом он не мог вспомнить, она ли подняла к нему свой рот или он наклонился, чтобы отыскать ее губы, но это уже не имело значения – долгий поцелуй привел их в спальню.

Он помнил, что она бормотала что-то о сыне, уехавшем на выходные к друзьям. Он помнил ее зовущий голос и возбуждение внутри себя, свои чувства и прекрасное их завершение.

Когда он очнулся, ее голова лежала на его плече.

– Уже за полночь. Они будут беспокоиться о тебе.

– Я сам беспокоюсь, – засмеялся он. – Поверь, я не планировал это.

– И я тоже. Возложим вину на судьбу?

– Почему «вину»? Я бы лучше поблагодарил судьбу.

– Да. – Она поцеловала его шею. – Это было так чудесно!

Он снова ощутил трепет.

– Тогда, может быть, мы это повторим?

На этот раз она отодвинулась и встала с постели:

– Нет, нет! Тебе придется вернуться. Но у меня идея. Завтра суббота, и я возьму выходной. Я могу одолжить машину, и мы поедем за город, а вернемся к большому воскресному обеду Элизабет. Если ты хочешь, конечно.

– Ты же знаешь, что я хочу.

– Ты сможешь придумать предлог?

– Да. Бизнес. Герр фон Медлер, мой клиент, пригласил меня с ночевкой. Я веду его американские инвестиции.

– Тогда до завтра. Приезжай пораньше. У нас будет целый день.

«Что нашло на него? – спрашивал он себя и отвечал – Секс, и еще раз секс». Невероятно, но он забыл, каким может быть секс. Прохладные соития с Мариан стали привычкой. И эту радость, это чудо он не чувствовал с тех пор, как был с Анной.

Они гуляли и ели весь день. В сумерках они проехали по деревенской улице между рядами средневековых домов с зарешеченными окнами, за которыми виднелись горшки с красной геранью. Они пересекли деревянный мост через реку и поднялись по склону, где на скотном дворе лаяли таксы на старую терпеливую лошадь.

– О, я здесь бывал раньше! – воскликнул Поль. – Это то место, о котором я рассказывал тебе. Мы купили здесь щенка таксы. И здесь есть гостиница, в которой мы останавливались с Йахимом тем летом перед войной.

Это могла бы быть та же комната, подумал он позже. Окна выходили на темную гору за домом. Кровать под балдахином и уютный огонь, горящий в печи.

– Будет ранний обед и постель? – захотела узнать Илзе. – Или постель и поздний обед?

– Постель, потом поздний обед и опять постель, – ответил Поль.

В большой мягкой постели они любили друг друга, заснули и проснулись от громыханья фургона, звяканья упряжки и голосов возвращающихся домой людей. Они полежали, разговаривая обо всем, что придет в голову: сравнивали Бетховена с Моцартом, импрессионизм и абстрактную живопись, кошек и собак, французскую и итальянскую кухню. Потом встали и оделись для обеда.

В гостиной они были единственными горожанами. В столовой было пусто, и они ели не торопясь. Разглядывая Илзе, Поль размышлял, как странно чувствовать себя так свободно с женщиной, которую он впервые встретил всего три дня назад. Обычно его случайные любовные связи во время деловых поездок отвечали только физическим потребностям – он никогда не испытывал удовольствия от последующего общения с дамой.

Ее голос прервал его мысли:

– Ты сделал кое-что очень важное для меня, Поль.

– Да?

– Да. Помнишь, я говорила, что после Дэвида я переживала только секс, но чувств не испытывала при этом? С тобой все по-другому.

– Я рад, – искренне ответил он. И, чувствуя, что она ждет услышать от него в ответ, добавил: – Для меня было то же самое.

Она подняла брови:

– Значит, ты тоже тоскуешь?

«Тоскую по теплу, которое не дает мне жена, а может быть, по чему-то большему…» – подумал он про себя и сказал вслух:

– Пожалуй, моя жена хорошая женщина. Я никогда не смог бы как-то обидеть ее.

Илзе положила свою ладонь на его руку. Прикосновение было нежным, почти материнским.

– Мне кажется, ты не способен кого-либо обидеть.

Проникновенность ее слов и нежность прикосновения разбудили в нем потребность выговориться, которая впервые возникла у него, когда Хенни пришла к нему домой в ту роковую ночь, узнав, что Мариан потеряла ребенка. Сейчас, здесь, с иностранкой, это желание вновь переполняло его.

Он начал говорить быстро и тихо:

– Когда-то у меня была женщина, которая значила для меня то же, что твой Дэвид значил для тебя. Она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо видел… Прости, я не хотел, ты тоже очень привлекательна.

Она улыбнулась:

– Тебе не надо так относиться ко мне. Я не прекрасна, и знаю это.

Он опустил глаза и, взяв в руки бокал, продолжал, чувствуя, как прошлое воскресает в его памяти из небытия:

– Она была полькой, не образованна, как ты, но мы с ней, говоря твоими словами, имели один разум и были половинами одного тела. Я не женился на ней, как должен был сделать.

Он замолчал. Он чуть было не сказал: «У нас ребенок, маленькая девочка, которую я никогда не видел и вряд ли увижу».

Но эти слова остались непроизнесенными. Вместо них он сказал:

– Мы расстались, расстались навсегда. Но забыть ее я не в силах.

Он поднял глаза и встретил пристальный взгляд Илзе.

– Тогда это должно быть очень тяжело для вашей жены, – сказала она.

Эти слова были для него неожиданны, и он ответил:

– Не думаю, она ведь ничего не знает. Ты единственный человек, которому я рассказал все после моей свадьбы.

– Может быть, она это чувствует сердцем – тебе никогда не приходило это в голову?

Поль покачал головой.

– Я очень хорошо отношусь к Мариан, – повторил он. – У нее есть все, что только можно пожелать. Она – царица, но холодная царица. Она не похожа на тебя.

– Или на ту, другую… Теперь я понимаю твою грусть, Поль. Видишь, мы с Элизабет были правы. Мы догадались об этом.

Он откинулся на стуле: нет, все же он сказал слишком много, и в ущерб собственной неуязвимости.

Наступило молчание. В печи потрескивали угольки. Где-то наверху закрылась дверь. В такой тишине настроение легко меняется: восторг, очарование могут превратиться в холод и сожаление.

Но он не хотел этого допустить. Он встал так резко, что стул со стуком упал.

– Хватит! Пошли спать!

Утро было холодным, облачным, казалось, вот-вот пойдет снег. В тесной теплой машине, прикасаясь друг к другу бедрами и плечами, они оживились. Болтали, смеялись и даже запели какую-то глупую балладу. Чем ближе они подъезжали к городу, тем сильнее становилось чувство нереальности происшедшего с ними за последние дни. Поль глядел на женщину, которая принесла ему так много радости. Если бы Мариан хоть немного была похожа на нее, как изменились бы их отношения, их ночи! Он снова взглянул на Илзе, которая сосредоточенно смотрела на дорогу. Он хотел запомнить ее, чистоту ее лба, необычный разрез глаз, нежную припухлость нижней губы…

Она повернулась к нему:

– Я хочу сказать тебе кое-что перед расставанием, Поль.

– Да, моя дорогая.

– Я могу теперь жить без Дэвида. Ты заставил меня поверить, что другой мужчина может дать мне то, что давал мне он.

Поль был тронут, он взял ее руку и нежно пожал.

– Мы никогда больше не увидим друг друга, – продолжала Илзе, – поэтому я решусь сказать тебе то, что при других обстоятельствах не сказала бы.

Он улыбнулся:

– Давай.

– Хорошо. Мне кажется, тебе следует забыть ту, другую женщину. Ты не сказал мне ее имя… Я думаю, тебе следует забыть ее, как будто она умерла, как мой Дэвид, поскольку ты никогда не сможешь вернуть ее.

Она подняла к нему лицо.

– Ты не сердишься на меня?

– Я не хочу сердиться сегодня, дорогая Илзе. Гнев не принесет мне удовольствия.

– Ну, тогда я закончу. Утром я лежала, пока ты еще спал, и смотрела на тебя, Поль. Я могла бы полюбить тебя, Поль, но ведь ты все равно вернешься домой, хоть и не любишь свою жену по-настоящему. Но ты должен кого-то любить – не мечту, а женщину, которая могла бы быть рядом с тобой. Поль, ты должен найти свою любовь! И это все, что я хотела тебе сказать.

Он заметил, что в ее глазах блеснули слезы. «Ты чудо, чудо, – думал он, – но до конца не можешь понять меня, мои чувства и мысли об Анне».

Он наклонился и поцеловал ее в щеку:

– Ты прелесть, Илзе, и я никогда не забуду тебя. «Королева среди жен». Что-то вроде этого есть в Библии или это у Шекспира?

Она вытерла глаза и сказала веселым голосом:

– Я обязательно посмотрю. Теперь следи за поворотами. Следующий налево. Ты выйдешь здесь и завернешь за угол, так что Йахим не будет шокирован, увидев нас вместе.

Так они расстались.

Йахим с Элизабет пришли на вокзал проводить Поля.

– Я хотел бы, чтобы ты остался на Рождество. Мы прекрасно провели бы с тобой время. Мы поедем в деревню, будем гулять по снегу, к нам придут друзья и споют псалмы у очага… Но я забыл, ты не одобряешь этого? – говорил Йахим.

– Нет, – ответил Поль. – Мои родители делали то же самое, но я был равнодушен.

Йахим бездумно заметил:

– Это по-немецки. Традиция. Может показаться глупым, но традиции успокаивают. Из года в год еда и подарки, музыка и благоухание.

Поль тихо заметил:

– Это серьезный религиозный праздник. Ты не думаешь, что оскорбляешь верующих, превращая его в веселое развлечение?

– Мой дорогой друг, я вовсе не отношусь к этому легкомысленно. Напротив, я уважаю этот праздник. Но я считаю, что каждый может взять из него то, что хочет.

Поль промолчал. Что толку спорить?

– Я приеду следующим летом, – пообещал он.

– Помнишь, как мы бродили по Оденвальду?

Да, он помнил. Деревни с остроконечными крышами и красной геранью. Вишневые сады и горы, поросшие соснами. Он был тогда таким простодушным, когда наслаждался последними мгновениями полной свободы и одновременно предвкушая женитьбу.

– Да, как-нибудь летом, – повторил он.

– Хорошо! В следующий раз привози с собой жену, и не жди одиннадцать лет!

Последнее, что он увидел, когда тронулся поезд, был Йахим, одной рукой обнимающий жену за талию, а другой машущий ему вслед.

Как они отличаются друг от друга! И все-таки им так хорошо вместе. Вот такой должна быть семейная жизнь…

Поезд шел на северо-запад; внезапно резко похолодало, и небо стало совсем зимним. Поезд проходил через мрачные тевтонские города и поселки: красно-коричневые массивные постройки в романском стиле. Что-то зловещее и обреченное чувствовалось в этих краях. Закрыв глаза, чтобы не видеть мрачный ландшафт, Поль попытался задремать.

Единственное приятное чувство за всю эту мрачную поездку он испытал, когда на станции купил газету и узнал, что арестовали Адольфа Гитлера.

В Гамбурге Поль нанес деловые визиты, после чего отправился прогуляться. Проходя мимо Американского Экспресса, он остановился справиться о почте. Его ждало письмо от Мариан. Оно было коротким, и он быстро пробежал его.

«Дорогой Поль, весь день я думала о нас. Я знаю, что ты пережил в эти годы из-за отсутствия детей. Я наблюдала тебя с Хенком, ты был бы чудесным отцом! Но мне тяжело думать об усыновлении ребенка, я не хочу несвоего ребенка. Я понимаю, что это плохо, но было бы неправильным взять ребенка, когда по-настоящему не хочешь этого. Я продолжаю надеяться, что ты свыкнешься с жизнью без детей. Пожалуйста, пожалуйста, попытайся! Давай не будем отравлять жизнь друг другу. Мы еще молоды, и столько много можем сделать в этой жизни!..»

И все в таком духе. Он спрятал его в карман пальто и продолжил прогулку. Он стал вспоминать Йахима и Элизабет, их ребенка, их уютный дом. Он вспомнил теплое тело и нежный голос Илзе, говорящий ему: «Ты должен найти свою любовь».

Найти любовь! Как легко это сказать. Она не поняла, ее ситуация совсем не похожа на его.

И Поль опять вспомнил о Мариан. Письмо тяжелым камнем лежало у него в кармане. «Давай не будем портить наши жизни». Бедная, жаждущая душа…

О чем он размышляет? Как всякий ответственный человек, он должен вернуться к своим проблемам, от которых пытался сбежать. В любом случае куда ему еще возвращаться как не домой?

В понедельник вечером в театральном фойе теснилась разодетая публика. Обсуждали пьесу «У всех детей Божьих есть крылья». Мнения разошлись, автор пьесы вызывал самые живые толки.

Мариан предложила пригласить Бена и Ли в театр по случаю годовщины их свадьбы.

– Что еще мы можем подарить им? – спросила она, заметив, что у них есть все, а если и чего-то не хватает, то тут же приобретается.

Поль не понял, было ли это замечание Мариан проявлением неодобрения или просто констатацией факта. Маленький кружок из друзей и клиентов Ли собрался вокруг нее в фойе театра. Она привлекала внимание: платье из черного шелка обнажало белые плечи и роскошную грудь; простота фасона подчеркивала великолепие серег из рубинов с бриллиантами – последний и самый дорогой подарок Бена. Серьги вспыхивали при ее малейшем движении. Больше украшений на Ли не было. «Умно», – отметил про себя Поль.

К Мариан подходили исключительно ради дела: она участвовала во всех благотворительных организациях, ее имя было первым в списках членов важных комитетов, ее уважали за это. Одеваясь сегодня для театра, она с некоторым презрением отметила, что люди, уверенные в себе, не нуждаются в демонстрации новых туалетов и не стремятся выглядеть как картинки из модных журналов.

«Старая семья, старые туалеты», – подумал Поль с неожиданным всплеском веселья.

Вдруг она потянула его в сторону:

– Посмотри! Посмотри туда! Это не та девушка, которая была у вас горничной как раз перед нашей свадьбой?..

– Что? – не понимая, спросил он.

– Посмотри туда! Видишь ту высокую рыжеволосую женщину? Клянусь, это она. Горничная, которая была у твоих родителей.

– Я не помню.

– А я помню. Она была поразительна. Рыжеволосая женщина шла перед сценой. Поль вывернул шею, но не смог разглядеть ее лица. Как она могла оказаться в этом месте? А почему бы и нет? Это такая пьеса, которая понравилась бы ей.

Занавес поднялся. На сцене двигались фигуры и звучали голоса – он ничего не видел и не слышал. Его охватила полная растерянность. А ведь он действительно успокоился за этот последний месяц, вернувшись из Европы с новым твердым решением забыть прошлое раз и навсегда.

С чувством, близким к негодованию, он вычеркнул совет Илзе о необходимости обрести любовь. Илзе была за океаном, и он никогда ее больше не увидит. Короткая идиллия – а это была идиллия! – исчезнет, если уже не исчезла. Он не чувствовал себя виноватым, так как никто не пострадал. Он вернулся домой к жене, чтобы работать и быть гостеприимным хозяином.

Поль нарочито выпрямил плечи: никаких несбыточных мечтаний! Не смотреть туда, где может быть… Анна.

Все кончено. Месяц прошел очень хорошо, Мариан была счастлива, заходили друзья; в офисе наладились дела. Его решение было твердо.

А теперь он здесь, застыв в кресле, напрягает глаза в свете рампы в надежде, что луч света покажет рыжеволосую женщину! Что ему делать, что ему сказать, если окажется, что это Анна? Сердце билось, не ведая о принятых им решениях. Оно продолжало стучать до конца спектакля. Рыжеволосая женщина исчезла в толпе.

– Как тебе понравилось? – спросила Мариан, когда пьеса окончилась.

– Хорошо. Да, очень хорошо. Она пожала плечами:

– А мне не понравилось. Слишком социологично. Все эти разговоры о побежденных. Надоело слушать об этом.

– Не знаю, – пробормотал он.

– Давай пригласим Бена и Ли выпить, – зашептала она. – Это их праздник.

Он с радостью пошел бы домой, но Бену и Ли явно понравилась идея продолжить праздник; они отправились в Сенти-Регис, где красивая молодежь танцевала под современную музыку. Поль играл роль хозяина. Новые серьги Ли сверкали у его плеча, когда они танцевали.

– Кстати, – спросила она, – Элфи тебя не просил поговорить с Мэг?

– Нет, а о чем?

– О Донале. Он и Эмили вне себя.

– Ради всего святого, что им надо от меня?

– Очевидно, им не нравится этот человек, а так как Мэг боготворит тебя…

– О, – смущенно произнес Поль.

– Не скромничай, это так, и ты знаешь об этом. Они считают, что тебя она послушается. Они хотят, чтобы ты заскочил ненароком к Мэг в Бостон. Ты же достаточно часто ездишь туда, правда?

– Да, но что я буду говорить Мэг? Я ничего не знаю об этом человеке кроме того, что он сделал для Дэна.

Когда музыка закончилась, они присоединились к Мариан и Бену.

– Вы выглядели как заговорщики. Что за тайна? – полюбопытствовала Мариан.

– Ничего особенного. Мы говорили о Мэг и Донале Пауэрсе, – ответила Ли.

– Может, нам не следовало бы… – начал было Бен, но замолчал с неловким видом.

– Бога ради, мы члены одной семьи, – воскликнула Ли. – Мы можем вмешиваться. Кроме того, наверняка Поль что-то подозревает.

– Подозревает? – удивилась Мариан. – О мистере Пауэрсе?

– Ну ладно, он бутлегер, – признал Бен. – Вот из-за чего весь шум.

– О, Боже! – сказала Мариан. – Он казался таким джентльменом!

– Он и есть джентльмен, – сказал Бен. – Он честен. Платит по счетам и держит слово, а это не так уж мало в наше время. Правильно, Поль?

– Да, в каком-то смысле, – согласился Поль. Он вспомнил о трогательном письме Мэг.

– Ты что-то подозревал, Поль, правда? – спросила Ли.

– Ну, я был немного озадачен: откуда у него такое влияние? Конечно, при желании выяснить было бы нетрудно, но я не хотел, – сказал Поль.

Вдруг Бен забеспокоился. Он наклонился над столом и прошептал:

– Запомните: я ничего не говорил вам. Даете мне слово, все?

Ли сразу откликнулась:

– Конечно. Не будь чудаком.

– Я слежу за его балансом и инвестициями. Я его бухгалтер и юрист, а остальное меня не касается, – торопился объяснить Бен.

– Не понимаю, – теперь заволновалась уже Ли. – Ты ведь помогаешь ему нарушать закон?

– Это глупый закон, и он долго не продержится. Всем это известно. И я вовсе не помогаю ему, прошу это запомнить! И вообще, тут нет никаких причин для беспокойства.

И он похлопал по руке жены:

– Успокойся, дорогая. Мне не следовало говорить всего. Вот моя главная оплошность.

Он, казалось, успокоился, откинулся назад и закурил:

– Ради Бога, Донал не преступник. Мэг не пострадает от него. Она, возможно, сейчас больше развлекается, чем за всю свою жизнь.

И когда никто не откликнулся на это, Бен добавил:

– К тому же этот человек не просил ее выйти за него замуж, и я не думаю, что он собирается жениться. Пойдем потанцуем, Мариан.

Ли подвинулась ближе к Полю:

– Давай поговорим. Я ужасно люблю малышку Мэг. Почему я зову ее «малышкой», когда она не ниже меня?

– Почему мы все привыкли думать о тебе как о «маленькой Ли»? – И он бросил украдкой взгляд на ее великолепную грудь, туго натягивающую тонкий черный шелк и излучающую теплый пряный аромат.

– Я по-настоящему боюсь, что она любит этого человека.

– Она любит, – подтвердил Поль. – Она написала мне.

– О, черт! Любовь! Это ее первый опыт, и она, возможно, до смерти боится, что другого не будет. О, так воспитать девочку! – произнесла она возмущенно, почти презрительно. – В вакууме. Держа ее в этой глуши, как женщину первых переселенцев, робкую, как кролик или… как называются те маленькие животные, такие толстые, которых она любит, те, что поедают траву?

Поль не удержался от смеха:

– Лесные сурки.

– Да, и еще один с длинным носом, который висит вниз головой?

– Опоссум, – все еще смеясь, сказал Поль.

– Ну, все плохо. Странные люди Элфи и Эмили! Всех сторонятся. В деревне лишь немногие фермеры терпят Элфи из-за Эмили, а в городе он ведет дела с евреями, но сторонится еврейской общины. Бирюки, и вот что они сделали с Мэг!

Это было умное наблюдение. Ли, трезво смотревшая на вещи, привыкла высказываться прямо.

– Мы ведь не знаем Мэг, правда? – размышлял Поль. – Может быть, она в глубине души цыганка. Хотя я сомневаюсь, – добавил он.

Люди часто становятся слепы, выбирая себе пару. И любой посторонний может сказать, что выбор этот не сработает! Да, если его попросят, ему придется поговорить с Мэг. Захотел бы он, в конце концов, чтобы его дочь или сестра вышла замуж за человека, стоящего вне закона, даже если этот закон абсурден?

С другой стороны, люди всегда хотели разлучить влюбленных, когда считали их «неподходящими». И он снова вспомнил отчаянное письмо Мэг. Донал, сказали ее родители, не подходит ей. Но Анна, подумал Поль, тоже «не подходила» ему! Кто тогда может судить человеческое сердце?

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– Это так романтично, – заметила соседка по комнате, – я имею в виду то, что твои родители ненавидят его и все такое.

В комнате, где Мэг одевалась на свидание с Дона-лом Пауэрсом, который приезжал из Нью-Йорка, собрались девушки.

– Почему он им так не нравится? – спросила одна из них.

Соседка по комнате опередила Мэг:

– Потому что он католик.

– Ну, моим бы это тоже не понравилось, – сказала одна из девушек, о дебюте которой в Копин Плаце много писали бостонские газеты. Она жила на Бикон-Хилл в доме своей прабабушки. Это был дом, в котором понравилось бы жить и матери Мэг: в нем было так много старых вещей: картин, шератонских кресел, ваз от Поля Ревери, – казалось, что за последние сто лет в нем не появилось ни одной новой вещи.

– Он очень красивый, – заметила о Донале соседка Мэг, не потому, что была такой великодушной, а потому, что сама только обручилась и чувствовала благожелательность ко всему миру.

Донал приезжал раз в середине зимы, оставался в Бостоне на ночь и провел день с Мэг – они пообедали в Локке-Обер, и он отвез ее обратно в колледж. Естественно, он привлекал к себе внимание, часть которого обращалась и на Мэг: ведь у нее теперь был собственный поклонник. Три года в Уиллсли она была в тени – положение, к которому она привыкла. Хорошая студентка, но не из тех, кто собирался стать врачами и юристами; хорошая пловчиха и игрок в теннис, но не из лучших; она не выделялась ничем особенным до появления Донала, который был старше, не мальчик из колледжа, явно богат, со светскими манерами. Его яркость высветила и ее фигуру, до того незаметную.

Когда девушки ушли, у Мэг оставался еще час. Она тщательно оделась, вертясь перед зеркалом. Мэг наконец решилась сделать перманентную завивку: было тяжелым испытанием сидеть присоединенной к машине с проводами, свисающими с потолка, и она по-настоящему испугалась, но результат стоил мучений, как и говорила ей Ли. Прекрасные волосы Мэг теперь волнами окружали лоб, а один маленький локон выбился из прически на виске. Эта вольность шла ей, и она не стала поправлять прическу.

Мэг выбрала красное платье: оно принесет счастье, будучи почти такого же оттенка, как то, в котором она познакомилась с ним. Она никогда не расстанется с тем платьем, каким бы старым оно ни стало. Мэг помнила, как покупала его вместе с Ли, как приятно скользил по телу блестящий шелк. Ли потянулась и поправила воротник.

– Стой прямо! Не горбись! – велела она Мэг. – Ты высокая, так и будь высокой.

Эмили колебалась:

– Красный ужасно бросается в глаза, вы не считаете?

Ли возразила:

– Что в этом плохого?

Единственный раз ее отец возразил Эмили, которая пришла домой, жалуясь на Ли.

– У нее ужасный вкус, слишком вульгарный. Да и откуда ему было взяться? Достаточно вспомнить ее происхождение.

И Мэг почувствовала в этих словах неосознанный антисемитизм, который в другое время ее мать отрицала бы с жаром.

Но Элфи восхищался Ли, ее самостоятельностью и независимостью.

Однако в своей дочери эти черты ему явно не нравились. К тому же, если бы он знал, о чем Ли говорит с Мэг наедине!

Однажды после закрытия магазина они пошли выпить чаю. Это было в первый год учебы Мэг в колледже. Мэг догадалась, что Ли, возможно, думает – и совершенно верно думает, – что Мэг необходимо узнать кое о каких вещах. Даже сейчас Мэг могла воскресить в памяти ощущение теплого и спокойного полдня и интимности за маленьким столом.

– Когда ты выйдешь замуж… – начала Ли, но Мэг прервала ее:

– Но что, если я никогда не выйду!

Это был тайный страх большинства девушек, кроме признанных красавиц и «личностей». Никогда не быть выбранной, никогда не стать любимой! Мэг снились сны, как она стоит в большом зале, где все разговаривают, расходятся парами мимо нее и она остается одна.

– Что, если я никогда не выйду замуж? Ли была сама уверенность.

– О чем ты говоришь? Ты никогда не должна так думать. А когда ты выйдешь замуж, – продолжала она, – ты должна всегда помнить, что мужчине нужна страстная женщина. Если ты даже умираешь от усталости, ты никогда не должна говорить «нет». Даже если тебе это не нравится, ты должна притворяться. Но кто знает? Может, это тебе понравится, и тогда не надо притворяться.

И она засмеялась так, что Мэг поняла – Ли была из тех, кому это нравится.

Но вдруг Мэг почувствовала страх, пустоту в груди. Ли проницательно посмотрела на нее:

– Я испугала тебя. Я не хотела. – И она взяла Мэг за руку. – У тебя будет все хорошо.

Но как это будет? – размышляла Мэг. Она не имела представления. Было так странно. В книгах ничего не говорится, только намекается, остальное дополняешь своими фантазиями. Не будет ли это неловко? Нет, конечно, нет: тела созданы так, чтобы подходить друг другу. Она почувствовала жар при одной мысли об этом. Ее пронзила дрожь.

Донал никогда не целовал ее, только держал за руку, когда они бывали в театре, и иногда в машине, держа руль другой рукой. И то, как смыкались их ладони, заставляло ее представлять то, что так же будет и с их телами, и, думая это, она чувствовала тот же жаркий озноб и не знала, чувствует ли он то же самое.

Он был очень официален, очень предупредителен. Возможно, ему просто нравится склад ее ума. Может быть, у него есть другая девушка для других вещей?

Так бывает, она слышала об этом. Но приезжал бы он так далеко только для того, чтобы поговорить с ней и подержать ее руку?

Она не видела его месяц, хотя он часто звонил по телефону. Они провели чудесный уик-энд в Нью-Йорке, слушая пение Мартинелли в Метрополитене, а на следующий день – Элеонору Дузе в ибсеновской «Даме из моря», на итальянском, который оба не понимали. Но голос певицы был так прекрасен! И, глядя на Дузе, хотелось стать прекрасной, сидеть прямее и следить за своими жестами.

Идя по проходу в антракте, чувствуя руку Донала, поддерживающую ее под локоть, Мэг не робела, когда на нее смотрели, ей даже этого хотелось. Это было необычно, потому что она привыкла испытывать страх и неловкость, когда на нее обращали внимание.

– Иди-ка прочитай нам свои стихи, – бывало, говорил ее отец после обеда с гостями. – Мэг написала очень милые стихи.

А когда Мэг упрямилась, мать строго заставляла ее. Они желали ей только хорошего, особенно отец. Он так по-глупому гордился ею, гордился ее хорошими отметками в колледже, куда не хотел ее посылать. Они никогда не понимали, почему ей так неприятно, когда на нее обращают внимание, а она не могла объяснить, потому что не знала сама.

Но вдали от дома все по-другому. С Ли или Полем, а теперь с Доналом она чувствовала себя иначе.

О, если бы он только попросил ее выйти за него замуж, ничто не остановило бы ее!

Даже ее родители. Разве они сами послушались своих родителей? В доме никогда не говорилось об этом, но тетя Хенни рассказывала ей, что Эмили рыдала на своей свадьбе, скучной церемонии в Сити-Холл, потому что ее родители отказались прийти. Да, это требовало мужества. О, сейчас стало больше смешанных браков, даже переходов в другую религию, особенно среди фешенебельного круга знакомых кузины Мариан. Еврейская сторона – обычно мужчина – переходит в другую религию, но когда Элфи и Эмили женились, так не было принято. Это случалось редко и влекло за собой скандал.

А теперь они не хотят Донала Пауэрса, потому что он вышел из ирландских трущоб. Они надеялись на шикарный брак, ее отец совсем забыл, откуда вышел он сам. Мэг очень хорошо знала их желания, что бы им хотелось для нее: светловолосого сероглазого мужа из хорошей семьи, который обеспечит ей членство в клубах, куда не принимали Элфи.

Они бы удивились, узнав, как много понимала она, будучи еще совсем девочкой.

– Ходят слухи, что деревенский клуб хочет купить часть нашей земли, – заметила как-то ее мать.

А дядя Дэн откликнулся на это, сказав:

– Означает ли это, что Элфи сможет вступить в клуб?

Серьезное выражение его лица не обмануло Мэг – она чувствовала скрытый сарказм его слов. Потому что, конечно, они понимали, что, несмотря на все уступки и радушное гостеприимство Элфи, его все равно не принимали в клуб.

Как странно и почему-то грустно, что можно так переживать из-за подобных вещей!

У Донала нет подобных волнений. Он то, что он есть. Достаточно посмотреть на него, чтобы почувствовать его сдержанную гордость. По правде говоря, он настоящий мужчина. С ним чувствуешь себя уверенной. Ты сильная, когда он рядом.

Мэг посмотрела на часы. Через полчаса он будет здесь. Машина завернет и остановится у двери. Время ползло медленно, как всю эту зиму. Вечерами она, ожидая его возможного звонка, готовилась к занятиям. Шуршали страницы, поскрипывал стул, громко тикал будильник, пока ее звали или не звали к телефону в холле. От Нового года к учебе, от учебы к весенним каникулам – время текло невыносимо медленно.

– Приятно, что ты не куришь, – сказал ей Донал. – Мне не нравится, что молодые женщины начали курить после войны. Я люблю старые обычаи. И такие места, как это. Хорошо, что ты привела меня сюда.

– Да, пожалуй, это одно из самых старинных мест в Америке, – заметила Мэг.

Гостиница, в которой они обедали в воскресный день, что уже само по себе являлось традицией, находилась в фермерском доме, построенном в восемнадцатом веке. У камина висел старинный мушкет, на камине стояли свечи в оловянных подсвечниках. Их стол стоял перед камином, и тепло от него согревало им ноги. Меню предлагало большой выбор: тушеная рыба, ростбиф, черный хлеб и бобы по-бостонски и много всего другого. Без сомнения, они попали в сердце Новой Англии!

Мэг, считая Донала сугубо городским жителем, опасалась, что он не одобрит деревенскую простоту, но он сам предложил провести день за городом, а не в Бостоне. Поэтому она направляла его по сельским дорогам через Лексингтон и Конкорд, а потом привела его в эту гостиницу, славившуюся вкусной едой: он сказал, что проголодался.

– Да, мне здесь нравится, – повторил он. – И люди здесь приличные.

В комнате обедали пары и семьи с хорошо воспитанными детьми. Все были одеты в дорогой твид. До этого момента Мэг не замечала, что Донал тоже в твидовом пиджаке и бриджах. Она впервые видела его так одетым и подумала: «Как он все делает правильно! Он спланировал эту поездку, он наблюдает за всем – в городском костюме он выглядел бы не к месту здесь».

– Знаешь, я не думала, что тебе понравится такое место, – сказала она.

– Ты плохо знаешь меня, Мэг.

Его глаза твердо смотрели на нее. Она первая отвела взгляд – у нее возникло ощущение, что что-то будет.

– Думаю, что нет.

– Хорошо, тогда настало время, чтобы я рассказал тебе побольше о себе.

Он замолчал. Прямо перед ними за соседним столиком пожилой мужчина, очень корректный, в пенсне и с седыми усами, вытащил из кармана серебряную фляжку. Наполнив стакан содовой, он быстро под столом долил в стакан жидкости из фляжки, поставил стакан на стол и убрал фляжку в карман.

Донал улыбался.

– Преступный акт, – заметил он, покачав головой.

– Отец тоже так делает, – сказала Мэг. – Я всегда думаю, что это глупо, тем более что он по-настоящему не любит виски. Он едва ли притрагивался к спиртному до «сухого закона». Смешно, он всегда соблюдает ограничения скорости – чтит закон.

– Немного риска придает вкус жизни, – усмехнулся Донал.

– Ты так никогда не делаешь?

– Что? Ношу ли я с собой фляжку? Нет, все, что я хочу, у меня есть дома. Я не очень увлекаюсь выпивкой, так же как твой отец. – Он снова замолчал, двигая кусок мяса по тарелке, потом сказал:

– Твой отец не одобряет меня. Нет, ты не должна смущаться. Это не касается тебя. Нас.

– Он на самом деле очень добрый человек, мягкий, – оправдывалась Мэг.

– Это я понял, но он все равно не любит меня.

– Я не знаю, – пробормотала Мэг.

– Но ты, конечно, знаешь, – мягко сказал он. – Он, должно быть, говорил тебе о… Ты знаешь, чем я занимаюсь?

– Чем?

– Чем зарабатываю на жизнь. Я имею дело со спиртным. Я ввожу его. Нелегально.

Она не знала, что должна была при этом почувствовать. Может, потрясение. Ее отец много раз говорил о своих подозрениях, но она не верила в это. Донал взял ее руку, перегнулся через стол и заговорил тихим напряженным голосом:

– Меня знают как бутлегера. Тебе это не кажется ужасным?

– Нет, – произнесла она. – Действительно, нет.

– Этот закон долго не продержится, знаешь ли. Невозможно запретить людям выпивать, так же как нельзя запретить им любить. Алкоголь является частью любой цивилизации, известной человеку.

– Я не знаю.

– Ну, ладно. Не лучше ли снабжать людей выпивкой, от которой они не ослепнут и не отравятся, как от самогона, плохо очищенного и подкрашенного карамелью? Поэтому я ввожу чистый продукт прямо с фабрики в Канаде. Привожу его в Нью-Джерси. Это импорт, вот что это такое.

В голове Мэг теснились мысли. Если отец узнает, что это так…

– Ты огорчена, Мэг? Ты выглядишь расстроенной.

– Нет, – солгала она.

Ее родители поднимут настоящий скандал, из-за которого он может уйти.

– Это все лицемерие. Можешь быть уверенной, что политиканы, которые ввели этот закон, сначала забили свои погреба, чтобы хватило на несколько лет. Ваши привилегированные классы, – и Донал кивнул в сторону соседнего столика, – получают все, что хотят, в дорогих клубах. У меня самого пара таких заведений. Туда приходят судьи, туда приходят сенаторы. Я уверен в тебе, Мэг. Я доверяю тебе.

Она была в величайшем смятении: ликовала и боялась; он ей доверился, и она почувствовала себя женщиной.

– Я считаю, что мои руки морально чисты. Я никогда не владел потогонным производством или дешевыми горючими меблирашками.

– Ты говоришь как мой дядя Дэн. Донал улыбнулся:

– Он идеалист, а? Не думаю, чтобы я был похож на него.

– Ты тогда сотворил чудо.

– Ерунда. Я просто знал нужных людей. Дело все в этом, Мэг. Знать нужных людей. Я понял это в юности. Мне пришлось это понять.

– Бен говорил, что ты прошел трудный путь.

– Правда. Но зачем я забиваю тебе голову своими заботами?

– Ты не забиваешь мне голову. Ты можешь все рассказать мне.

– Хорошо. Давай доедим десерт и вернемся в машину. Может, мы сможем где-нибудь погулять и еще поговорим.

Они проехали немного и свернули на грунтовую узкую дорогу, на которой с трудом могли разъехаться встречные машины.

И опять Мэг почувствовала что-то неотвратимое, напряжение, которое требовало разрядки.

– Хорошая машина, – заметила она, чтобы что-то сказать.

– Хорошо сделана. Я всегда хотел такую. Я люблю иметь вещи, – откликнулся он. – Хорошие вещи. Игрушки для взрослых.

Это Мэг хорошо знала по своему отцу.

– Тебе следует научиться водить машину. Эта маленькая машина подойдет для женщины. В городе у меня шофер. Это экономит время.

Было морозно. В голых кронах вязов по обочинам дороги шумел ветер. Солнце то выходило, то скрывалось в облаках, несущихся по холодному небу. На скотных дворах коровы жались к теплу.

– Не слишком холодно для прогулки? – спросил Донал.

– Нет, мне нравится. Я деревенский человек.

На темной северной стороне дороги под соснами и елями канавы затянуло тонкой пленкой льда, под которой еще журчала вода. Было пустынно.

– Дай мне руку, – сказал Донал. Он взял ее руку и сунул вместе со своей к себе в карман. – Мне начинать?

– Пожалуйста.

– Хорошо. Я вырос в так называемой Кухне дьявола, в нескольких шагах от Одиннадцатой Авеню, на последнем этаже доходного дома в квартире без горячей воды.

Он говорил серьезно, словно обвиняя.

– У матери я был один, больше никого, ее убила опухоль. Может быть, если бы были деньги для хорошего врача, этого не случилось, я не знаю. Так что, как и ты, я единственный ребенок. Там, где я жил, это было редкостью. Мне хочется иметь большую семью, дом, полный детей.

Моего отца, портового грузчика, убило в доке упаковочной клетью. Поэтому мне пришлось уйти из школы после восьмого класса и пойти работать. У меня был троюродный брат, владелец бара. Он был уже пожилым человеком и не имел сыновей, я пошел работать к нему. Он обещал оставить мне бар, когда умрет, и сдержал свое слово. Я владел им до введения «сухого закона».

Донал смотрел прямо перед собой с серьезным выражением лица. И Мэг подумала, что другие мужчины, разве что кроме кузена Поля, выглядят мальчишками по сравнению с ним.

– В этом бизнесе встречаешься с множеством разных людей, и я установил полезные связи. Я встретил молодого священника из Ирландии, который проявил ко мне интерес. Он был очень образованный человек, любил музыку. Он повел меня на концерт. Я и не знал, что есть такие места. Карнеги-Холл был на расстоянии световых лет от Одиннадцатой Авеню. Что я пережил в тот вечер! Я до сих пор помню программу концерта: Рихард Штраус, «Ein Heldenleben», «Жизнь героя». Священника звали отец Муни. Он давно уже в Ирландии, но мы все еще переписываемся. Он научил меня читать. Я имею в виду действительно читать. Историю и английскую литературу. Клянусь, я больше узнал от него, чем если бы продолжал ходить в школу. Мне надо было многое узнать: грамматику, произношение и правила поведения за столом.

От вытащил их соединенные руки из кармана и стоял не двигаясь.

– Я никогда не рассказывал это никому. Из-за гордости, наверное. – Он рассмеялся: – Или просто никому не было интересно. А от природы я скрытен. Но хватит обо мне. Что ты изучаешь?

– История и правительство.

– Правительство! Думаешь, что профессор в каком-нибудь чистеньком кампусе или в городе, как этот, может знать, что это такое? Или книги могут рассказать тебе о его продажности?

– Я читала книгу Линкольна Стеффенса «Стыд городов»…

– Хорошо, я тоже читал ее. Позволь мне сказать тебе, что все стоят с протянутой рукой, все – и судьи, и полицейские. Обе партии. Я даю деньги на кампании и республиканцам, и демократам, без разницы. Они все приходят ко мне, когда им не хватает денег. Я плачу полицейским, чтобы они охраняли мои грузовики и их не грабили между судном и складом. Я плачу судьям… Это пугает тебя? Не надо бояться. Так устроен мир. Всегда было так.

Она была загипнотизирована.

– Сейчас я доскажу остальное. Я мягкосердечный человек. Я раздаю деньги, практически не считая их. Я делаю деньги и отдаю их. Меня знает Армия Спасения, можешь спросить их. И клуб мальчиков, где заботятся о том, чтобы ребятам было куда пойти и они не слонялись по улицам. И приюты, и Красный Крест во время войны. Можешь спросить их обо мне. Я не мог служить из-за плоскостопия. Бред! Плоскостопие! Я могу пройти больше любого. И ночлежки: я содержу кухни с горячим супом на Бовари, где ночуют бедные пьяницы. Трезвенники в своем лицемерии обвиняют в пьянстве спиртное, а должны бы винить бедность. Иногда спиртное является единственным утешением для человека. Я надеюсь, что ты не считаешь, Мэг, будто я хвастаюсь. Просто мне хочется, чтобы ты все знала обо мне, хорошее и плохое. Пошли пройдемся. Слишком холодно стоять.

Они шли среди деревьев. Кролик пробежал через тропинку у их ног, на мгновенье остановился посмотреть на них черными немигающими глазами, потом прыгнул и исчез среди сухих листьев. Наверху послышалось карканье.

Донал посмотрел вверх:

– Кто это? Вороны?

– Нет, вороны.

– Я ничего не знаю о деревне. Тебе придется учить меня.

Она не знала, что сказать. Снова они остановились.

– У нас много времени, чтобы ты научила меня.

В самый первый момент значение его слов показалось ей ясным… она так страстно надеялась, а здесь… и все-таки, было ли глупо с ее стороны надеяться? Мог ли он подразумевать именно то, что ей кажется? Ведь он так отличается от нее… Зачем ему она? Ему бы лучше подошла женщина, похожая на Ли, умная и уверенная в себе…

– Правда? – спросил он.

Донал положил руки ей на плечи, повернув к себе, но она не решилась поднять на него смущенных, растерянных глаз, боясь, что он ее неправильно поймет. Подняв ее подбородок, он заставил ее посмотреть на себя.

– Ты знаешь, что я схожу по тебе с ума, Мэг. Ты ведь знаешь это.

Ей удалось только прошептать:

– Я… не знала.

– Но я знал. Я только ждал, когда смогу сказать тебе это, будучи уверенным, что и ты чувствуешь ко мне то же.

Он взял ее голову руками. Она увидела его лицо совсем близко от себя. Его глаза были закрыты, черные загнутые ресницы трепетали на нежных белых веках. Он поцеловал ее: ее губы раскрылись навстречу его губам, а руки, знающие, что им делать, обвили его шею, притягивая его к себе так же сильно, как его руки прижимали ее к нему. Так они стояли в чаще на ветру, тесно прижавшись друг к другу.

Ее охватил жар, поднимающийся и поднимающийся откуда-то изнутри, и ей хотелось, чтобы это восхитительно чувство никогда не кончалось. Кружилась голова, как от шампанского, которое она пила раз или два в своей жизни. Было невыносимо стоять так минуту за минутой, растворяясь друг в друге.

Они оторвались друг от друга и встретились взглядами.

– Ну, Мэг, думала ли ты когда-нибудь, мечтая о суженом, что это будет так чудесно?

– Нет, – ответила она, удивляясь, что он словно читает ее мысли.

Он усмехнулся:

– О, ты прелесть! Я всегда мечтал именно о такой девушке. Но никогда не встречал такую, как ты. Да и где? Но во мне было что-то, что жаждало благородных девушек, теплых и невинных, хороших и любящих. Может быть, это пришло от чтения великих книг, которые мне давал отец Муни, не знаю.

Донал засмеялся:

– В тот день, когда мы привезли твоего дядю домой, я вошел в комнату и, увидев тебя, такую высокую и спокойную, с твоим ясным милым лицом, узнал тебя, Мэг. Я узнал тебя. И я понимал, что надо действовать медленно, чтобы не испугать тебя. Я ведь не испугал тебя, Мэг, правда?

Она слегка прикоснулась пальцами к его лицу, погладив морщины у него на лбу, мелкие морщинки в углах его красивых глаз и впадины щек.

Он поймал ее пальцы и поцеловал их.

– Пошли отсюда. Место слишком пустынное. Я не могу быть с тобой в пустынных местах, пока мы не женаты.

Они пошли к машине. Он не просил меня, подумала она. Он просто сказал мне: «Пока мы не женаты». Он быстро идет к цели.

Поднялся ветер, трепя и сгибая деревья. Одинокие дома и фермы замерли перед бурей. Они проезжали по неприветливой местности. Мэг сидела в теплом маленьком мирке, ничего общего не имевшем с опасным миром снаружи. И с легким трепетом восторга она посмотрела на Донала, думая: «О, теперь я принадлежу ему! Тот же я человек, каким была вчера? Час назад?»

Он почувствовал ее взгляд.

– Что? Ты ничего не говоришь… но это моя вина. Я не дал тебе возможность, да?

– Я думаю. Я не знаю, что думать. Все как во сне.

– Это не сон, все хорошо. Ты чего-то боишься, Мэг? Из-за того, кто я? Чем я занимаюсь?

– Это не имеет значения.

Как он сказал, настоящие преступники те, кто сдает комнаты в грязных небезопасных домах, кто не платит рабочим на убогих фабриках. Мэг не могла вырасти рядом с Дэном и Хенни и не узнать многого! К тому же она изучала историю в колледже, и ее не могла ужасать простая контрабанда виски.

– Ты так прекрасна, Мэг, – сказал он. – Жаль, что ты так не считаешь.

– Почему ты так говоришь?

– Ли рассказала мне. Не сердись на нее. Она твой настоящий друг. Достань зеркало и посмотри.

– Сейчас?

– Да, сейчас.

Она увидела необыкновенно большие глаза, их серая глубина отсвечивала лиловым. Полный и влажный рот. Это было незнакомое лицо. Неужели оно могло так измениться за один день?

– Маргарита, – произнес Донал. – Тебе подходит. Имя леди.

– Это пуританское имя. Так звали бабушку моей матери, и я терпеть не могу это имя.

– Тогда я никогда не буду звать тебя Маргаритой. Я сделаю все, чтобы угодить тебе. – Он накрыл рукой ее руку. – Я ведь очень мягкосердечный человек, Мэг.

Эти слова вызвали в ней внезапную жалость (какой тяжелой была его жизнь, как он пробивался!), а тяжесть его руки вновь разожгла огонь, жар в теле; она издала тихое восклицание, похожее на рыдание.

Он встревожился:

– Что, что случилось?

Она сказала первое, что пришло ей в голову:

– Ты уедешь в Нью-Йорк…

– Но только на несколько дней. Я хочу, чтобы мы поженились на следующий неделе. Или через неделю, самое позднее.

Теперь на нее обрушилась реальность.

– Но мои родители, отец…

– Мэг, я даже не собираюсь спрашивать твоего отца. Ты знаешь, как и я, каким будет ответ. Я не собираюсь унижаться, не собираюсь объяснять, спорить или умолять, когда я понимаю, что это ни к чему не приведет. Нет, мы поженимся, а потом скажем им. Когда все будет сделано, они вынуждены будут принять это с хорошей миной.

Он, конечно, был прав. Лучше избежать безнадежного спора с отцом и раздирающих причитаний матери. «Ты едва знаешь его… мы надеялись… хорошая семья…» Это все бессмысленно. А так романтично: бегство, тайное венчание. Ромео и Джульетта!

Она вспомнила кое-что еще:

– А как быть с учебой? Мне надо закончить колледж! Я разобью сердце родителей, если не закончу его. Столько сил было потрачено на уговоры разрешить мне учиться! Они не пускали, сдались только после увещаний кузена Поля…

– Ты закончишь! Мы поженимся, но никому не скажем до июня, вот и все. Ты спрячешь обручальное кольцо. Я куплю тебе еще маленькое колечко, чтобы у тебя было что-то мое. Сможешь сказать подружкам в школе, что ты помолвлена со мной. – Он усмехнулся. – Тебя это устроит, да?

– Так быстро, так скоро, – вздохнула она, качая головой.

– Почему нет? Лови момент! Я всегда следую этому девизу.

Он подъехал к обочине.

– Перед тем как я отвезу тебя назад, давай договоримся: через неделю в субботу?

– Где, где это будет?

– Здесь, гражданская церемония.

– Но разве ты не католик?

– Боюсь, что во мне осталось не так уж много религиозности. И ты не католичка, так что гражданская церемония прекрасно подойдет. Конечно, детям придется иметь какую-то религию. Это я предоставлю тебе.

Дети. Это слово снова соединило их, как когда они стояли обнявшись на ветру.

– Тебе надо будет отпроситься на уик-энд, нужно будет приглашение от родственника.

– Я поговорю с директрисой, придумаю что-нибудь.

Он снова широко улыбнулся:

– Не надо. Я уже договорился.

Они регистрировались в Ритц-Карлтон в Бостоне. Через его плечо она смотрела, как он выводит твердыми крупными буквами «мистер и миссис Пауэрс». На левой руке выступало под перчаткой обручальное кольцо, широкий ободок с бриллиантами; на правой руке был маленький сапфир, окруженный более скромными бриллиантами. Эти кольца свидетельствовали, что все, что с ней происходит, – не сон.

Когда они шли за коридорным, она увидела себя в высоком зеркале. В голубом шерстяном платье она выглядела невестой.

Утром, когда соседка по комнате увидела ее, она воскликнула:

– Боже правый! Ты выглядишь как невеста!

– Я не смогла отказаться от голубого, – тихо ответила Мэг.

Вот будет разговоров, когда они узнают правду!

Донал дал на чай коридорному и запер дверь. Окна выходили на Коммон, где шли люди, словно это был обычный день. Он поднял шторы до самого верха, и комнату залил яркий солнечный свет.

– Мы слишком высоко, чтобы кто-то подглядывал, а мне хочется смотреть на тебя. Увидеть все, что можно увидеть.

Он сбросил покрывало с кровати:

– У нас всего полтора дня, давай не будем терять время.

Она продолжала удивляться себе. В мыслях она представляла себя иначе: стеснительной, робкой и неловкой. Но сейчас не было ничего подобного. Она пошла в ванную, твердыми руками разделась и надела ночную рубашку; вытащила шпильки из волос, и они рассыпались по плечам. С бьющимся сердцем она вернулась в комнату.

Он ждал ее у постели в черном шелковом халате. Его глаза расширились от удовольствия.

– Ты не боишься, – удивился он.

– Нет. Ты думал, я буду бояться? Я сама так всегда думала.

– Ты не знала себя. Тебе бы захотелось этого, если бы ты имела хоть малейшее представление, что это такое. Иди ко мне.

Он протянул руку и стянул с нее рубашку, потом сбросил с себя халат, и они упали на кровать.

В то же самое время в Нью-Йорке Поль вешал телефонную трубку.

– Элфи считает, что это действительно серьезно, – сказал он Мариан. – Он говорит, что уверен, если этот человек сделает предложение, Мэг согласится. Возможно, летом, после выпускных экзаменов.

– Что он хочет от тебя?

– Ну, он думает, что Мэг может прислушаться ко мне. Он хочет, чтобы я «выложил все карты на стол» и строго поговорил с ней, знаешь же, какой Элфи. И он считает, что мы с тобой могли бы предложить какого-нибудь молодого человека в качестве спасителя.

Неожиданно Полю вспомнился насмешливый сардонический взгляд Донала Пауэрса.

– Собственно говоря, я должен быть в Бостоне в следующем месяце, но я мог бы ускорить свою поездку. Договорись с Мэг встретиться за завтраком или ланчем. Мы остановимся в Ритце. Может, ты сумеешь поговорить с ней, высказать женскую точку зрения, – ворчал Поль. – Я не понимаю, почему меня заставляют советовать влюбленным.

– Твоя семья всегда тебя заставляет что-то делать, – вздохнула Мариан. – Я беспокоюсь за тебя, Поль. Тебе надо больше думать о своем здоровье. Ты перетруждаешься, это может кончится повышенным давлением.

– Нет, нет, я здоров. Сильный как лошадь.

Мэг сидела спиной к окнам, и завитки волос, выбившиеся из прически, светились на свету. Она всегда казалась старше своих лет – матрона, подумал Поль, словно все непосредственное в ее существе сдерживалось усилием воли. Но сейчас, в эту минуту, она сияла. И он вспомнил, как был потрясен тем же сиянием в тот вечер, когда Донал привез Дэна домой.

– Ты неопытна, ты не знаешь мужчин, – говорил Поль, стараясь быть тактичным.

– Скольких мужчин надо узнать, чтобы стать опытной? – дерзко спросила Мэг с ярким блеском в глазах.

Поль попробовал продолжить разговор:

– Ты очень молода.

– Большинство людей влюбляются молодыми, не так ли?

– Да, но хвататься за первого, не ожидая… – начал Поль, но Мэг не дослушала:

– Вы тоже схватились друг за друга. Я помню вашу свадьбу, я была в процессии…

Теперь перебила Мариан:

– Мы знали друг друга очень долго. И что более важно, наши семьи знали друг друга. Мы знали, что получаем.

– Мне кажется это ужасным снобизмом, – возразила Мэг, выпрямляясь. – Простите, но я не понимаю, при чем здесь семьи.

Да, она изменилась. Как она сидела, как жестикулировала; на правой ее руке Поль заметил яркий синий сапфир, которого он раньше не видел.

– Я не могу жить без него, – произнесла Мэг. Поль вздохнул. Он ничего не добился после часа деликатного, серьезного увещевания. Он понимал, что потерпел неудачу, вернее, Элфи потерпел неудачу.

– Я не буду жить без него, – без стыда заявила она.

На лице Мариан появилась брезгливая гримаса. Плотно сжатые губы придавали лицу выражение сдерживаемого терпения.

– Я знаю, что он торгует спиртным. Он все рассказал мне об этом. Ну и что? Лучшие люди нарушают этот глупый закон. Все равно он долго не продержится.

Мариан разжала губы:

– Можно нам спросить, он сделал тебе предложение официально?

– Конечно! – Мэг подняла брови. – Поэтому я так и говорю!

Получив отпор, Мариан вспыхнула. Полю подумалось, что ему бы лучше было привезти сюда Хенни. К ней, по-матерински мягкой, Мэг могла бы прислушаться: она всегда любила Хенни. Хотя, возможно, это не имело значения. Мэг была в горячке первой любви. Она или совершает ужасную ошибку, или, напротив, это будет крепкая настоящая любовь. Кто знает!

Он попросил чек. Пока он ждал его, женщины ушли в дамскую комнату. В сдержанном гуле традиционного чаепития ему стало неуютно одному.

Две пары за соседним столиком разговаривали, вернее, болтали женщины – мужчины, казалось, были довольны, позволив щебетать своим женам. Пустая болтовня! Это были пожилые женщины с седыми волосами, завитыми щипцами в серебристые стружки. Бесполые создания, совсем не похожие на эту сияющую, может быть, глупую девушку, которая «не будет жить без него».

Он встретил Мэг и Мариан в холле:

– Было приятно повидаться с тобой, Мэг. Не сердись на нас, мы хотим добра.

Девушка поцеловала его:

– Все хорошо, кузен Поль. Я все равно люблю тебя. И всегда буду любить.

Они посмотрели, как она села в такси, и поднялись к себе в номер. Мариан сняла шляпу и тяжело опустилась на стул. Жалобно скрипнуло сиденье.

– О, глупая влюбленность, – сказала она. – Мне все-таки кажется, что ты мог бы быть понастойчивее.

– Я не хотел чернить человека, как только понял, что она намерена твердо стоять на своем. Можно так испортить отношения, что она никогда уже не захочет снова видеть нас.

– Ты действительно много знаешь об этом Пауэрсе?

– Я поговорю с Беном. Не думаю, что он сможет или захочет рассказать мне слишком много. Но я навел справки. Его знают и в политических, и в деловых кругах. Он баснословно богат и будет еще богаче, хотя не думаю, что Мэг знает об этом. Для нее это не имеет значения.

– У нее красивое кольцо, ты заметил?

– Заметил. Кто знает? Несмотря ни на что, он может оказаться прекрасным мужем. Тем более что она этого хочет.

«Я несу чепуху, – подумал он. – Но она так сияет, такая доверчивая и счастливая. Пауэрс сильный человек и добивается, чего хочет, а хочет он Мэг потому, что в ней есть то, чего у него никогда не было».

– Может быть, все еще обойдется. Он может оказаться прекрасным мужем, – повторил он.

– Я совсем не представляю ее с ним. Девушка просто загипнотизирована.

– Да, я это понял…

– Она пожалеет, если все-таки выйдет за него замуж, – сказала Мариан. – Физическое влечение, и ничего больше. Противно!

Полю хотелось возразить: «Ты ничего не знаешь о страсти», – но он промолчал и взял газету.

«Адольф Гитлер приговорен к пяти годам в Лансбергской тюрьме», – читал Поль. Он никогда не отсидит полностью свой срок. Они уже делают из него героя. С этим «забавным человечком», как называют его Йахим, не покончено.

После бесплодно проведенного дня здесь, в этой неуютной душной комнате с чемоданами на полу и Мариан, хмуро смотрящей в окно, ему стало грустно.

– Я, пожалуй, пройдусь. Загляну в галереи на Нюбери-стрит.

Картины всегда успокаивали его, когда он бывал расстроен.

– Хочешь пойти? – спросил он. Она раздражала его, но ему было неудобно оставлять ее одну.

– Нет, слишком ветрено. В Бостоне всегда так холодно. Хотелось бы уехать домой прямо сейчас.

– Слишком поздно. Мы поедем утренним поездом.

– Мне жаль, что мы приезжали. Бесполезно.

– Не совсем. По крайней мере, мы попытались.

– Ты ведь не пойдешь без шляпы, Поль? Когда холодно голове, теряешь половину своего тепла.

Он надел шляпу и спустился. В магазинах было полно ярких вещей, весенней одежды, цветов, книг и картин. Он остановился у витрины галереи посмотреть на рисунок лошади, тянущейся через изгородь, – голова была чудесная, с выражением в больших грустных глазах, которое только человек, любящий и понимающий лошадей, мог передать на бумаге. Поль лениво подумал, что Элфи понравился бы этот рисунок, не потому, что он оценит искусство, но потому, что это будет «приятной вещицей», сельский элемент в Лорел-Хилл, где он разыгрывает из себя фермера. Добрый старина Элфи! Ему будет больно, когда Мэг приведет домой Донала Пауэрса!

Любящие… Мэг и этот мужчина. А он с Мариан, которая предана и цепляется за него и думает, что любит, даже не зная, какой может быть любовь.

Но ее ли эта вина, если она создана такой? Некоторых Бетховен трогает до слез, другие следят только за техникой исполнения, а есть и такие, которые вообще не хотят его слушать.

Он пошел обратно в отель. «Я вернулся домой из Европы с твердым намерением наладить свою семейную жизнь, – говорил он себе. – В каком-то смысле все налажено, так живет большинство людей».

Но как ни абсурдно это было, а сегодня утром он завидовал Мэг, малышке Мэг. Желать и получать желаемое!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Хенк лежал у края бассейна. Солнце приятно припекало после долгого купания в холодной воде. Одной рукой он все еще болтал в воде и о чем-то сосредоточенно размышлял. В доме кузины Мэг хорошо. Он приезжал сюда каждое лето с тех пор, как кузина Мэг вышла замуж. Это не был городской дом, как его собственный, и не сельский, как у дяди Элфи, где так чудесно, есть лошади, лес, и водопад, и рыбалка на озере. Этот дом располагался в Нью-Джерси, на полпути от дома дяди Элфи до города, на широкой извилистой улице с большими домами на лужайках, таких же зеленых, как бильярдный стол в специальной комнате у кузена Донала.

В тени стояла беседка с полосатыми шторами: под тентами были маленькие столы, на которые кузина Мэг подавала лимонад и пирожные. Бассейн был с бортиком, и вода в нем была голубой из-за выкрашенного дна. В этот день все было таким ярким, и он радовался, что лето только начинается.

Хенк посмотрел на газон, где няня качала коляску со спящим Томми. Тимми, на год старше, сидел в манеже. Дальше на подъездной аллее теснились лимузины, блестящие, как черное стекло. В этом доме всегда снуют люди, когда бы он ни приезжал с Беном в субботу или на школьные каникулы. Деловые компаньоны кузена Донала.

Он любил бывать с Беном: тот всегда говорил с ним очень свободно и не относился к нему, как к ребенку, которому нельзя доверять. Где-то около года назад он перестал называть его «папа». Это казалось ему более по-мужски. Бену было все равно, хотя матери это не нравилось.

Бен успокоил ее: «Ему десять лет, он почти мужчина, все нормально».

И дедушка Дэн тоже не относился к нему как к маленькому, но его отношение было другим. Он больше походил на наставника, когда говорил о серьезных вещах и все тщательно объяснял.

– Ты достаточно взрослый, чтобы понять.

Мальчику нравилось бывать у Дэна в лаборатории, наблюдать, как он работает со всеми этими трубками, проводами и пластинами; он видел, как вспыхивают искры при соединении проводов и начинают вращаться колеса. Он слушал, как Дэн рассказывал об электрических полях в пространстве, о звуках, проходящих под океаном и по воздуху. Он теперь понимал, что можно так увлечься наукой, что всегда будет хотеться узнавать все больше и больше.

Часто они ходили вместе на ланч и встречали друзей Дэна, которые пожимали ему руку и восклицали: «Боже, он твоя живая копия, Дэн». Хенк понимал, что для этих людей Дэн был особенным человеком. Друзья Дэна из центра города были небогатые люди, совершенно отличные от знакомых Бена.

Смешно, он любил их обоих, несмотря на то, что они такие разные.

Однажды в парке мальчишка украл его роликовые коньки. Бен очень рассердился. «Я бы свернул ему шею, если бы поймал», – ворчал он. Но Дэн сказал:

– Конечно, красть нехорошо, но ты должен попытаться понять: там, где я преподаю, есть мальчики, у которых никогда не было роликовых коньков, и поэтому когда они видят что-то, лежащее без присмотра, ну, ты понимаешь, соблазн слишком велик.

Он не знал, кто прав.

Его мать и бабушка обращались с ним как с маленьким мальчиком, словно он ребенок, каким был несколько лет назад. Может, они считали, что пока мальчик не перерос их, он все еще ребенок. Но в его голове полно мыслей, о которых они и не подозревают.

Тайны… Ему рассказали, что его отец был ранен на войне, а позднее упал с лестницы и умер. Он всегда подозревал, хотя у него и не было для этого оснований, что ему рассказали не все.

А сколько секретов вокруг денег! Почему деньги так важны, что люди постоянно говорят о них? Дедушка Дэн сказал, что это отвратительно и что из-за денег в мире столько зла. Хенк понимал, что дедушку не волнуют деньги. В его квартиру надо подниматься четыре марша, и на лестничных площадках пахнет капустой. Когда тепло, мужчины сидят на крыльце в майках. Поэтому его поразило, когда однажды он услышал, как повариха сказала женщине, приходящей убираться:

– Мальчик очень богат. Этот дом его, а все дал ему дедушка.

Хенк спросил у матери:

– А это правда, что дедушка Дэн все отдал мне?

– Да, правда.

– Почему?

– Он любит тебя.

– Он ничего не хотел для себя?

– Нет.

И тогда Бен сказал:

– Расскажи ему, Ли, он достаточно взрослый. Так он узнал об изобретении: его купило военное ведомство, и Дэн не захотел лично воспользоваться деньгами, так как его изобретение использовалось в военных целях, а войну он ненавидел больше всего на свете.

В школе все учителя говорили, что войн больше не будет, потому что последняя война велась для того, чтобы покончить с войнами на земле. Так или иначе, но ему казалось, что война была очень давно. В его голове она смешалась с Вашингтоном и Долиной Форже. Когда он сказал как-то об этом кузену Полю, тот засмеялся и ответил:

– Я был на войне, и это было не так уж давно! Поль не любит говорить о войне. Однажды Хенк спросил его, убил ли он сколько-нибудь немцев, и Поль мягко сказал ему:

– Я не знаю. И этот вопрос ты никогда не должен задавать.

Обычно Поль любил отвечать на его вопросы.

Хенк перевернулся на живот. Он уже согрелся, и ему хотелось видеть дом. Мальчик надеялся, что кузина Мэг вынесет лимонад и пирожные.

Дедушке и кузену Полю не нравится, что он ходит сюда. Он мог видеть это по их лицам и по тому, что они молчали в ответ на его рассказы о своих посещениях. И он понимал почему. Они любили кузину Мэг, но им не нравился кузен Донал, и он знал причину. Это из-за бизнеса Донала, о котором не полагалось говорить. Но Хенк все знал. Бен никогда не говорил ничего прямо, но и не скрывал ничего. Много раз, когда они останавливались здесь по дороге домой с рыбалки на берегу озера, он позволял Хенку входить в комнату, где разговаривали взрослые. Мальчик тихо сидел в углу с комиксами и слушал.

Так он узнал, как перевозят виски из Канады по озеру Эри, потом по пустынной местности, где никто не видит, как грузятся машины. Он узнал, что часть виски поступает прямо из Шотландии и Англии: корабли плывут, якобы направляясь к двум маленьким французским островам у побережья Канады, но никогда не попадают туда. Вместо этого они следуют к Нью-Джерси, где быстроходные катера выплывают за трехмильную зону, чтобы получить груз. В компании Донала было тридцать судов.

Только раз Бен заметил, что Хенк, закончив смотреть свои картинки, сидит очень тихо и внимательно слушает. Позже, когда они были одни, Бен сказал:

– Ты не должен никогда повторять то, что слышишь. – И Хенк сразу же сказал, что он, конечно, будет молчать, уж не думает ли Бен, что ему нельзя доверять? И Бен сказал:

– Я знаю, что можно, но я думаю сейчас о твоей матери. Женщины много воображают, они все преувеличивают. Ты ведь знаешь, какие женщины, сын.

Хенку нравились их взрослые отношения.

Его матери было многое известно. Родители разговаривали в машине, видимо полагая, что он ничего не слышит.

– Я всего лишь бухгалтер, хороший счетовод, Ли. Я ни с чем не связан.

– Ты достаточно умен, чтобы не говорить мне об этом, – заметила Ли.

– Через пару лет страна откажется от «сухого закона», и у Донала будет легальный бизнес. Десять предприятий – так он расширяется. И я буду его советником, разбогатею.

– Ты и сейчас достаточно обеспечен.

– Нет! Что я имею, кроме гонораров?

– Мне это не нравится, я беспокоюсь.

– Перестань! Я вполне законопослушен. Кроме того, я ведь не отвечаю за Донала.

Все было очень интересно и запутанно.

Хенку нравилось наблюдать за родственниками. Они были все такие разные, и, однако, казалось, сошлись все вместе в нем. Глядя на них, он не знал, каким будет, когда вырастет. Он знал, что не хочет походить на Донала, хотя тот всегда с ним приветлив, шутит и делает подарки. Почему-то Донал пугал его. Хенку не хотелось бы, чтобы Донал рассердился на него.

…Может, стать таким же благородным, как дедушка Дэн? Или веселым, как дядя Элфи? Или очень умным, как кузен Поль? Он заметил, что со всеми вопросами в семье обращались к Полю. Так, может, ему больше всего нравится походить на Поля?

Иногда он думал, что не будет походить ни на кого из них; он хочет быть самим собой, отличным от них и совершенно свободным, как исследователи Арктики или авиаторы…

– Тебе, должно быть, надоело до смерти здесь одному, – сказала кузина Мэг. – Она принесла поднос с кувшином лимонада и пирожными.

Мальчик поднялся, пока она ставила поднос на стол под одним из тентов.

– О, на этот раз шоколадные пирожные, – сказал он.

Мэг присела и смотрела, как он ест. Ей шло ее розовое платье.

– Ты еще сможешь искупаться перед отъездом. Почему бы тебе не привезти с собой приятеля, когда ты приедешь опять? Ты же знаешь, что можешь пользоваться бассейном, когда хочешь.

– Мама говорит, что я не должен надоедать.

– Ты и не надоедаешь, Хенк. Кстати, мне всегда приятно плавать с тобой. У ребенка режутся зубки, и он капризничает. Это единственная причина, по которой я не поплавала сегодня.

Он вслед за ней посмотрел через газон, где няня поднимала малыша из манежа. Коляску с другим уже увезли. Хенк подумал: «У нее опять ребенок внутри. Она начинает толстеть».

Он как-то слышал о людях, плодящихся как кролики. Хенк медленно жевал пирожное, отводя глаза от ее живота, выступающего под розовым платьем; в нем рос еще один ребенок, третий за четыре года. Он почувствовал, как краснеет, потому что только этой весной узнал от приятелей, как получаются дети. Чудно было представить, что Донал сделал это с ней. В последний раз, когда он поднимался в детскую, он проходил мимо спальни, в которой кровать стояла на возвышении под покрывалом, отделанным кружевом. И тогда он подумал: «Вот где они этим занимаются».

Донал преподносил ей подарки при рождении каждого ребенка. В первый раз это был браслет, который его мать назвала великолепным. «Великолепный» было одним из любимых слов матери. «Щедрый» было другим. Донал был щедрым. Они пристроили к дому еще спальню и игровую комнату. Все это понадобится для всех этих детей. Считается, что дом английский. «Фальшивка, – сказал Поль, – подделка: никакой уважающий себя английский дом так не выглядит. Показуха». Это означает «пускать пыль в глаза», объяснила Хенку мать, когда он спросил о значении слова «показуха», и поинтересовалась, где он услышал это слово. Но он не сказал ей, где он слышал это слово, потому что в тот момент занимался тем, что взрослые называют «подслушиванием». В любом случае он не был согласен с Полем. Дом ему нравился.

– Куда ты смотришь? – спросила Мэг. Он смотрел на дом, а ей показалось, что он разглядывает медальон, висящий на цепочке. Это было большое сердце, украшенное бриллиантами.

– Донал подарил его мне, когда родился Том.

– Красивый, – равнодушно заметил Хенк.

– Он так хорошо ко мне относится, – произнесла Мэг, – так хорошо!

Она вздохнула. Он обратил внимание, что она часто вздыхает. Наступило долгое молчание; оно становилось тягостным. Хенк понимал, что должен что-то сказать или сделать, а не только есть пирожные: это было уже пятым, такое мягкое, с большими шоколадными стружками. Наконец он вспомнил, о чем можно рассказать Мэг:

– Вчера утром у нас во дворе нашли двух длиннохвостых попугаев. Мертвых.

– Ох, бедняжки! Наверное, вылетели у кого-то из клетки.

Он нашел их, когда выходил погулять с собакой. Птицы были коричневатые с желтым, их яркие хвосты распущены, крохотные коготки подогнуты.

– Кругом столько семян, но они не знали, где их найти. Не знали, как позаботиться о себе. Это самое важное в жизни, Хенк, знать, как позаботиться о себе, – сказала Мэг.

Интересно, почему она говорит это ему.

– Мне противно ходить в зоопарк, – сказал он. – Хотя взрослые во что бы то ни стало хотят сводить туда своего ребенка, они почему-то считают, что дети любят зоопарк.

И он вспомнил о львах, таких грустных, шагающих с опущенными головами взад и вперед, взад и вперед по клетке.

– Я понимаю, – ответила Мэг. – Мне всегда казалось, что звери в клетках не могут понять, почему они там. Их глаза такие… – Она помедлила. – Мне всегда казалось, что если бы они могли плакать, то плакали бы.

Странный это был разговор! Еще минуту назад он был смущен, что ему не о чем говорить с Мэг, а сейчас они так свободно разговаривают друг с другом. И у него возникла странная мысль: она совсем не похожа на других в этом доме. Он не мог объяснить, почему так подумал, мысль промелькнула и исчезла.

Как раз в этот момент из дома вышли Бен с Дона-лом и их друзья. Все были в темных строгих костюмах и выглядели одинаково; они сели в черные лимузины и уехали. А Бен пошел через газон.

– Эй! Я переоденусь, и мы прыгнем с тобой в воду, я покажу тебе, как делать пол-оборота, – крикнул он.

– Я готов, – откликнулся Хенк и бултыхнулся в холодную воду, которая унесла прочь тяжелые раздумья. Он снова чувствовал себя счастливым, потому что лето только начиналось.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Офис Поля находился в самом центре финансового района города. Солидное низкое здание с двойными дверями и блестящей медной дощечкой было теперь в его ведении: смерть матери год назад побудила отца окончательно удалиться от дел.

Все было в порядке, когда он шел по первому этажу к личному лифту. По сторонам от прохода, устланного ковровой дорожкой, сидели его «блестящие молодые люди», выпускники старейших университетов Новой Англии, свежие и благоухающие в белых рубашках и дорогих темных костюмах. Несколько ранних клиентов уже получали консультации. Через дверь слева была видна отдельная приемная, в которой заключали сделки постоянные клиенты. В мраморном камине уже горел огонь; на стене висел портрет дедушки Поля с линкольновскими бакенбардами и в парадном костюме, с часами на цепочке в руках. Перед длинным кожаным честерфильдским диваном стоял чайный столик; в четыре часа вазу с хризантемами сдвинут в сторону и поставят веджвудские чашки на серебряном подносе.

Так полагается вести банковскую службу. Поль всегда думал о своей работе как о службе, которая включает в себя и советы частным лицам по размещению капитала, и руководство эмиссией облигаций на многие миллионы. В любом случае усовершенствуется механизм производства, создавая поле деятельности для нации. Во всем этом были ответственность и большое достоинство.

Поднявшись наверх, он сел за большой письменный стол в квадратной передней, чтобы просмотреть почту. Его внимание привлекли два письма с иностранными марками. Одно было подписано знакомым почерком Йахима. Словоохотливый и многословный в письмах, как и в жизни, Йахим присылал письма регулярно каждые пять или шесть недель. Во втором конверте, от Элизабет Натансон, будет записка с благодарностью за его ханукальные подарки детям. Он собирался открыть письмо Йахима, когда в кабинет вошла секретарша:

– Звонит мистер Пауэрс. Он бы хотел встретиться с вами.

– По какому поводу? И когда?

– Он не сказал. Он говорит, когда вам будет удобно. До одиннадцати вы свободны, так что могли бы принять его.

– Хорошо, пусть приходит, – и быстро добавил, соблюдая приличия: – Если ему удобно.

Что могло понадобиться Доналу Пауэрсу? Сомнительно, чтобы он нуждался в совете: наверняка у него есть свои источники информации. Как бы то ни было, судя по редким высказываниям Элфи – из которых становилось ясно, что зять не посвящает Элфи в свои дела, – Пауэрс управляет своими делами сам. Он мог бы, вероятно, заняться и моей работой, подумал Поль, и справляться с ней не хуже меня. У этого человека прекрасно работает голова.

Донал и Поль встречались очень редко, о чем Поль сожалел только потому, что хотел бы почаще видеть Мэг. Ее брак все изменил. Донал ввел ее в совершенно другой мир. Они больше не встречались в общественных местах. У нее не было свободного времени: если она не была с детьми, она была с Доналом. Так что они виделись только в исключительных случаях: день рождения Элфи или визит к Дэну, поправлявшемуся после сердечного приступа.

Донал всегда появлялся в нужное время и в нужном месте – он был сама корректность. Он даже внес щедрое пожертвование храму на поминовение матери Поля.

И все-таки имя Донала окружало нечто неясное и зловещее, что Поль мог определить только одним словом, написанным большими буквами: «БАНДА».

Весьма трудно совместить образ консервативного джентльмена в английском костюме и полосатом галстуке с тем, что узнаешь из газет о нападениях, бандитах и вымогателях. Бен, конечно, твердит, что газеты преувеличивают, что перевоз спиртного – уважаемое, хоть и временно незаконное дело, что управляется оно, как и обычное предприятие, и волноваться не из-за чего.

Поль никогда не обсуждал эти вопросы и не проявлял к ним интереса. Единственное, что он хотел бы знать, довольна ли Мэг. «Я не буду жить без него…» Донал выглядел мужчиной, который знает, как удовлетворить женщину – по крайней мере, как сделать ей ребенка. Прошлым летом у Мэг появились близнецы, Люси и Лоретта. У всех детей были имена святых, что было странно, если учесть абсолютное равнодушие Донала к религии.

Мэг выглядела хорошо, небольшие тени под глазами от усталости – все-таки четверо детей за четыре года и, возможно, будет пятый. Но лицо такое же милое и здоровое, как всегда, и такие же манеры, несмотря на новые драгоценности и «Изоту-Франчини» с шофером. Так что, может, все складывается для нее как нельзя лучше.

Поль не знал, что ей известно о делах мужа. Он вернулся к письмам.

Йахим заполнил три страницы своим угловатым европейским почерком.

«Мы переехали в Берлин в прошлом месяце, и у нас прекрасная квартира, лучше той, что ты видел в Мюнхене. Я занимаюсь расширением импорта в нашем бизнесе и очень занят. Ты бы не узнал Германию. За пять лет с 1923 года мы прошли путь от отчаяния к процветанию. Инфляция, такое жестокое лекарство, оказалась целительной. Она избавила нас от долгов, и сейчас мы возрождаемся. Ты бы видел театры, спортивные арены и новое жилье. Безработицы почти нет, фабрики работают – это чудо, Поль, германское чудо! Помнишь, когда ты был здесь, я говорил, что так будет! Немного терпения, говорил я, и ты увидишь!..»

Немного терпения и много американских денег. Он открыл письмо Элизабет.

«Мы думали, что вы с Мариан приедете к нам погостить. У нас большие перемены. Теперь не надо кутаться в шаль, чтобы согреться. Жить стало легче, и можно дать детям все, что им требуется. Во время инфляции было много волнений, что они не получают достаточно витаминов. Но у Регины сменились зубки, и они отличные, слава Богу. Она очень живая и привлекательная девочка. Но я беспокоюсь. Я не могу говорить о своих тревогах дома. Йахим считает, что я невротик, когда я говорю о своих волнениях. Я не могу забыть тот ужасный день, когда его ранили. Мне кажется, ты поймешь и не будешь сердиться, если я выскажу тебе свои мысли. Тебе не надо отвечать, если ты не захочешь. Ты знаешь, что этот Гитлер, как только отсидел короткий срок в тюрьме, вышел героем? Известные люди дают ему громадные суммы. Потихоньку, несмотря ни на что, это зло растет…»

– Мистер Пауэрс, – сказала мисс Бриггс.

Донал ждал на пороге. Поль встал. Они поздоровались. Надо было соблюсти приличия: предложить кресло вдали от окна, кофе, от которого гость отказался, задать обычные вопросы о семье.

– Надеюсь, Мариан чувствует себя лучше? Поль немного растерялся.

– Я ошибся? Мне показалось, что Мэг говорила что-то, или, может быть, это был Бен…

Конечно. Это могло стать известным от Ли, с которой Мэг дружит. Мариан, хоть и любила покритиковать вкус Ли, продолжала покупать у нее платья.

– Нет, это старая история, ничего серьезного. Просто влажная зима в Нью-Йорке. К счастью, она всегда может уехать во Флориду.

Поль остался недовольным, как прозвучали его слова. Рассердившись на себя, он более бодрым голосом спросил о Мэг и детях.

– О, прекрасно. Прекрасно. Все хорошо. Дети занимают все время Мэг.

– Должно быть, приятно иметь двух девочек после двух мальчиков.

Интересно, сколько можно вести такой диалог, который никому не интересен. Вероятно, долго.

– Они прелестные крошки, но я надеюсь еще на одного или двух мальчиков.

В голосе у Поля вихрем пронеслись воспоминания: восковой, белый, мертвый мальчик, которого он никогда не видел, его сын; темные огромные глаза, встревоженные или просто серьезные, на маленьком личике незнакомой маленькой девочки, которую он знал только по фотографии, его дочери.

Поль ответил вежливым замечанием:

– Да, мальчики тоже хорошо.

Донал протянул портсигар Полю, солидную золотую вещь с монограммой, выполненную с большим вкусом.

– Нет, спасибо. В последнее время я стал курить трубку.

Донал откинулся в кресле.

– Кстати, коль скоро мы заговорили о мальчиках, этот парнишка Хенк подрастает. Высокий для своего возраста. Забыл, сколько ему лет?

– Будет тринадцать весной.

– Он очень хорошо о вас отзывается. «Мы куда-то идем», – подумал Поль.

– Я рад, – просто ответил он.

– Он приезжает к нам с Беном в основном по субботам. Поэтому я знаю его, знаю, что он чувствует к вам. И вы к нему, конечно.

Поль ждал.

– Я понял, что вы ведете его трастовые дела. Ах, вот оно что! Но почему?

Поль спокойно ответил:

– Я опекун, вместе с банком, в котором находится траст, пока Хенку не исполнится двадцать один год. Вот и все.

– Я понял, что любые изменения во вложениях, покупка или продажа ценных бумаг должны согласовываться с вами и трастовым отделом банка?

– Верно.

– Так мне сказали. Поль наклонился вперед:

– Кто вам сказал?

– В трастовом отделе банка. Бен как-то упомянул название банка, и когда мне попалось интересное предложение, я подумал, что мог бы оказать Хенку большую услугу, включив его в эту сделку.

«Бен не просто упомянул, это ты его спросил». В груди Поля поднималось негодование.

– Вы не возражаете, я надеюсь?

– Вы не объяснили мне, в чем дело.

– Конечно. Я вкладываю деньги во множество предприятий, нефть, резину, недвижимость… У меня большой пакет «Нэшенел электроникс». А они купили компании типа «Ричмонт Динамо», например, и парочку других, с которыми вы, возможно, знакомы.

Поль кивнул. Теперь они приближались к сути дела.

– Ну а Ричмонт заинтересован в поглощении компании «Финн Вебер».

Они почти дошли до самой сути дела.

– У «Финн Вебер» интересная история. Я узнал, что больше всего денег они заработали на военном заказе, который получили после изобретения Дэна Рота. Конечно, вам это давно известно.

– Конечно.

– Они неплохо работают. После войны они привлекали много молодых, выросли и даже завязали связи за океаном. Я считаю, что у них большое будущее, и только что приобрел пакет их акций – это строго конфиденциально, – чтобы откупиться от «Ричмонта».

– Зачем?

– Мне кажется, они задерживают их развитие. Им лучше будет пробиваться в одиночку, и вы поймете почему, когда я расскажу вам о их заграничных связях. Не думайте, что я предаю Нэшенел – у них слишком много всего, вы понимаете!

Поль понимал – игра на два фронта.

– Теперь я подхожу к сути. Вы, возможно, уже обо всем догадались.

– Да. Встреча акционеров на следующей неделе, и вы хотите, чтобы акции Хенка поддержали вас. Вам нужны акции Хенка.

– Да. Конечно. Я мог бы послать людей и скупить сколько нужно, но это заняло бы время, а так мы провернули бы все с меньшими хлопотами.

– Так вы ходили в банк? – сказал Поль, едва сдерживая гнев. Наглость! Какая наглость! – Почему вы не пришли ко мне, раз вы знали, что я тоже опекун?

– Вас не было в городе на прошлой неделе, не так ли? Время играет существенную роль. – Взгляд Донала был безмятежен. – Поэтому я поговорил с мистером Уолкоттом из трастового отдела.

– И что он сказал?

– О, что они верят в теперешнее руководство «Финн Вебер». Что оно уже проявило себя – они увеличили количество акций и активно растут. Но если этот процесс будет и дальше ускоряться, у них нет причин возражать. Конечно, это дело надо обсудить с вами.

– Я не люблю расстраивать чужие планы, – заметил Поль. – Как вам сказали, «Финн Вебер» неплохо работает. Хенк получил гораздо больше, чем ему нужно, и без риска. Зачем искушать судьбу??

– Искушать? Нет. Я говорю о том, чтобы удвоить, утроить капитал компании. Вот как обстоит дело: в Германии есть фирма, которой нужна продукция «Финн Вебер», патентованное электронное оборудование. Фактически немцев интересует проблема обнаружения объекта на большом расстоянии, новое приложение старого изобретения Рота. У меня самого работают инженеры над этой проблемой. Интересно, правда?

– Очень.

– Короче говоря, я бы хотел владеть, или, вернее, я бы хотел, чтобы мы с Хенком завладели «Финн Вебер», прежде чем эти немцы начнут покупать, а они собираются много покупать. Пока я сдерживал их.

Донал положил окурок в пепельницу и долго мял его. Поль несколько минут наблюдал за движениями сильных ухоженных пальцев, потом спросил:

– Откуда ваши немцы возьмут такие деньги?

– О, они получили много! Вы ведь знаете, наверное, что произошло в Германии за последние два года? Начиная с двадцать пятого года она процветает. Прошлой весной, когда мы с Мэг были там, меня удивило увиденное. Вы знаете, что они достигли довоенного уровня производства, а в некоторых отраслях даже превысили его на двадцать два процента. Люди довольны, хорошо одеты и сыты… Рестораны великолепны. Мы много посмотрели. Откровенно говоря, Берлин понравился мне больше Парижа. Кафе, парки, музыка, театр…

Глубокий голос Донала звучал мягко. Еще одно ценное качество, подумал Поль и тут же поправился: одно из его многих ценных качеств. Женщину можно было бы заворожить этим голосом.

– А картины, – продолжал Поль. – Я мало понимаю в искусстве, к сожалению. Но мне говорили, что сейчас в Германии делают очень интересные вещи. В галереях полно посетителей. Мечта для такого коллекционера, как вы.

– Я согласен с вами, что Германия процветает. Но вы понимаете почему?

Донал рассмеялся:

– Это понимает любой дурак. Займы! Они должны миллиарды. Говоря о дураках, большинство кредиторов – американцы. Естественно, я не вложил бы и цента в Германию! Я бы только продавал за наличные.

– Вы полагаете, что они потерпят крах? – спросил Поль, понимающий неизбежность катастрофы.

– Без сомнения.

Ответ был быстрым и уверенным.

– Потом придет новое правительство, откажется признать долги и потянет страну назад. Возможно, к войне. Они принесут беду всей Европе.

Донал пожал плечами:

– Но нас это не касается, во всяком случае, сейчас, когда все прекрасно.

Цинизм был отвратителен. Если бы Йахим слышал его…

– Я не могу дать разрешение проголосовать акциями Хенка за ваше предложение, – четко выговорил Поль.

Донал пристально посмотрел на него:

– Это окончательный ваш ответ?

– Я не хочу ввязываться в это. Как я уже сказал, «Финн Вебер» достаточно хорошо работает. Я удовлетворен, а кроме того, не хочу иметь никаких дел с Германией.

– Но почему?

– Потому что это способствует их вооружению. Эта страна тихо, тайно перевооружается. Даже сейчас, при этой республике. О, они скажут, что покупают для мирных целей, но ведь они не обманут вас, не так ли?

– Не обманут. Но что из того, если они хотят вооружаться? – бросил Донал. – Они получат, что хотят, здесь или в другом месте.

– Тогда пусть это будет в другом месте. Взгляд Поля упал на стопку писем на столе. Он опять увидел себя стоящим на узкой улице, прижатым к нагретой солнцем стене дома, и Йахима на тротуаре с залитым кровью лицом.

– Зло, – повторил он. – Вот что вы будете продавать. Не аппаратуру, а зло.

– Вы преувеличиваете, – сказал Донал. Улыбка давно исчезла с его лица. – Я нахожу все это странным, с вашего позволения.

Поль пожал плечами:

– Думайте, что вам угодно.

– Вряд ли этот ответ понравится Ли и Бену. На этот раз Поль не сдержался:

– Опекун Хенка я, а не Бен! Что же касается Ли, она, возможно, не согласится со мной, но, по крайней мере, поймет. Дэн Рот не взял ни цента за свою работу, потому что ее купило военное ведомство, а это едва ли сравнится с получением денег за перевооружение иностранной армии.

– Дэн Рот и его угрызения совести! Можете купить себе скамейку в парке на эти угрызения. Или место в Томбе.

В прекрасных глазах с девичьими ресницами сверкнуло презрение.

Как будто Полю нужно было напоминать, что это Донал Пауэрс, а не Поль Вернер, выходец из знаменитой семьи банковских магнатов, освободил незначительного учителя, ученого, наивного и простодушного мечтателя, из тюрьмы.

– Будьте уверены, компания будет продавать немецкой фирме, – сказал Донал. – Так что Хенк все равно получит прибыль. Жаль, он мог бы получить больше, если бы вы не стояли у него на пути. Если бы вы не были таким…

– Упрямым? – подсказал Поль.

– Это сказали вы, не я.

– Я никогда не приветствовал слияния, «дружеские поглощения». Они редко бывают дружескими, а уж в данном случае тем более!

Донал встал:

– Это ваше окончательное решение?

– Это мое окончательное решение. Простите.

– Очень хорошо. Я ухожу. Мне надо многое успеть, а время уходит.

Поль тоже встал:

– Как я понимаю, вы собираетесь приобрести контрольный пакет акций?

– А что еще мне остается, черт побери?

– Но акции Хенка не продаются.

– Я в этом не сомневался, – нетерпеливо сказал Донал, как бы говоря: «За кого вы меня принимаете?»

«Да, он не дурак, – думал Поль. – Но не любит, когда ему противоречат, и запомнит того, кто осмелился это сделать».

– Помните о сердце Дэна, – продолжил он. – Когда вы будете торговать с немцами, я надеюсь, что это не дойдет до него.

Опять в глазах вспыхнуло презрение.

– Свои дела я держу в голове.

– Прекрасно. Это хорошее место для них. Донал, не теряя времени, надевал плащ и перчатки.

Потом сказал:

– Извините мой неожиданный визит. Обычно это не в моих правилах.

Поль понял намек. Надо соблюсти приличия. Так лучше.

– Все в порядке. Передайте привет Мэг. Она когда-нибудь бывает в городе?

– Она сейчас здесь, в магазинах. – Донал слегка поклонился. – Приветы домочадцам.

Дверь закрылась с легким скрипом. «Не хотел бы я находиться рядом с ним, когда он отбрасывает в сторону приличия», – подумал Поль.

Из окна он увидел, как Донал быстро шагал под проливным дождем. «Этот человек – мой враг», – подумал Поль.

Тот же проливной дождь бил в витрины под позолоченными буквами: «ЛИ». За стеклом два манекена в белых льняных одеждах и соломенных шляпах с маргаритками возвещали о наступлении курортного сезона.

Мэг постояла минутку, глядя в окно, как прохожие борются с ветром, выворачивающим их зонты. Потом вернулась к большому зеркалу.

Ли обошла ее, рассматривая каждую складку; ее круглые глаза сощурились от напряжения, и наконец она сказала:

– Да, это. Оно для тебя. В нем есть изюминка, и оно красивое.

Мэг увидела в зеркале женщину в черном бархатном вечернем платье. Юбка едва доходила до колен. Широкая лента из розового стекляруса, пришитая к платью, образовывала большой плоский бант спереди.

– Тебе нужны черные бархатные туфли, – сказала Ли. – И сумка из розового стекляруса.

Мэг вздохнула.

– Кто будет бегать в поисках всех этих вещей? У меня четверо детей. О, говорят: «Расслабься, у тебя есть няня», но это мои дети, и я не могу… – Почувствовав, что жалуется, она замолчала.

– Я могу подобрать тебе сумочку. Видела одну на прошлой неделе, – с готовностью предложила Ли. – Прислать ее?

– О, пожалуйста. Теперь все?

– Кроме шляпы для зеленого костюма. Пошли в примерочную.

В небольшой комнате вдоль стен, обитых серебряной парчой, висели платья.

– Мне кажется, я скупила весь магазин, – заметила Мэг в пустоту: Ли успела куда-то исчезнуть.

Она вернулась с охапкой велюровых колпаков, из которых кроятся и шьются шляпы.

– Я принесла тебе примерить одну модель. Мы сделали ее для постоянной клиентки ярко-розовой, но болотно-зеленый цвет потрясающе подошел бы к твоему костюму. Примерь.

Мэг подчинилась, и опять на нее из зеркала посмотрело лицо: глаза утонули в темной тени под полями колокола, которые доходили до бровей; щеки вытянулись – с каждым ребенком они все больше вытягивались.

– Не понимаю, что в ней хорошего, – пробормотала она, – выглядишь так, словно нет лба.

– Ты выглядишь прелестно. Тебе надо привыкнуть к ней, – произнесла Ли, с одобрением глядя на Мэг. Она погладила зеленый колпак. – Потрогай материал, ну разве это не роскошь? Шелковистый, как мех. Конечно, французский.

Ли действительно любила все эти тряпки. Сколько энтузиазма! Сколько энергии! Интересно, откуда это в ней.

– Так, мы сметаем шляпу, и ты сможешь примерить ее на следующей неделе. Пока ты не купила бархатные туфли, почему бы тебе не приобрести бронзовые лайковые бальные туфельки? Знаешь, такие с квадратными пряжками? Они чудесно подошли бы к зеленому костюму. И длинные янтарные бусы.

Мэг сняла шляпу, открыв короткую стрижку, и только сказала:

– И зачем только столько хлопот с перманентом, если шляпа все примнет.

– Что поделать. C'est la vie!

Мэг улыбнулась. Ли нравилось вставлять замечания на только что выученном французском.

– Ну все, – сказала Мэг, снимая через голову бархатное платье и отдавая его Ли. – Дай мне одеться и выйти отсюда.

Ли перекинула через руку ворох платьев.

– Ты уверена, что не хочешь взглянуть еще раз на шарнез?[3]

– Нет, я возьму бархат, этого хватит.

– Ты так много выходишь. Театры и ночные клубы. Тебе нельзя надевать одно и то же слишком часто. – Помолчав, Ли добавила: – У женщин, в обществе которых ты бываешь, тонны платьев!

Мэг представила ночные клубы, кабаки, джаз, блюз, гарлем. Скользские мужчины с жестким взглядом, немногословные мужчины. Их раболепные женщины в дорогих нарядах. Три часа утра. Спишь в машине по дороге домой. Однажды Донал признался, что тоже очень часто скучает в этом мире. Но приходится соблюдать приличия.

– Я не такая, как эти женщины, – произнесла Мэг. Ли с нежностью посмотрела на нее:

– Мэг, дорогая, я совсем не давлю на тебя.

– Боже, я понимаю! Я не это имела в виду…

– Просто вчера позвонил Донал и продиктовал целый список того, что ты должна купить. Три костюма, два вечерних платья, плащ, спортивное пальто для скачек, вот – я все записала. Это он, а не я.

– Не понимаю, зачем мне нужны все эти тряпки, когда через пару месяцев я опять забеременею.

Казалось, Ли проигнорировала последнее замечание. Она позвала продавщицу и дала ей указания:

– Лотти, будьте добры, заверните эти платья и отнесите в машину миссис Пауэрс. Коричневая машина слева от нашей двери. О, проверьте, чтобы заказ миссис Лемминг был закончен, – она собирается в Европу и должна получить его до десяти утра. И попросите Аннетт сделать копию этой шляпы для миссис Пауэрс – вот из этого зеленого колпака, нет, не этот, болотный. Спасибо.

Мэг уже переоделась.

– Знаешь, я так восхищаюсь тобой, Ли. Ты создала это место, сделала себе имя, занимаясь любимым делом. Это должно быть чудесно. Я читала о тебе в Vogue, когда ты была в Париже.

Ли пожала плечами, скрывая свое удовольствие от похвалы.

– Мне всегда нравилось шить, еще когда я была бедной девчонкой. Правда, я много работала, я и сейчас много работаю, и мне повезло. Деньги Бена были совсем не лишними, по крайней мере до тех пор, пока у меня не появились собственные.

– Даже так! Все это, – Мэг махнула в сторону салона, в котором через открытую дверь примерочной были видны бежевый ковер на полу, обитые шелком стулья, букет огненно-рыжих лилий в черной фарфоровой вазе, – ты создала, окончив всего лишь городскую школу, в то время как я училась в частной школе и колледже, получала почти одни отличные оценки, и я ничем не занята.

– Ничем? Четверых детей ты называешь ничем?

– Я не это имею в виду. Конечно, они чудесные. Мальчики – прелесть. Они все хотят знать, особенно Томми. Ты же знаешь двухлетних малышей. И девочки становятся очень хорошенькими, у них уже волнистые темные волосы, как у Донала.

– Что же тогда ты имеешь в виду?

Мэг села. Она не могла бы описать слабость, охватывающую ее иногда, какое-то опустошение и страх… И она вздохнула, словно не могла больше сдерживать свои чувства:

– Я знаю, что не смогу заниматься делом и оставлять детей на целый день. Я не похожа на тебя, я не могла бы управлять делом. Нет, – оправдывалась она, боясь обидеть Ли, – тебе легче – у тебя один ребенок.

Она помолчала. Что-то она хотела узнать и робко спросила:

– Это потому, что ты больше не могла иметь детей, Ли? Ничего, что я спрашиваю?

– Ничего, а ответ такой – я не хочу больше.

Вот так просто женщина могла сказать: «Я не хочу больше».

Мэг продолжила:

– Ты никогда не думала, что это плохо – не хотеть больше детей?

– Ну, это мое тело и моя жизнь, не так ли?

Ли села и пристально посмотрела на Мэг. На переносье появились две вертикальные складки, когда она нахмурилась.

– Так вот в чем проблема, да? Хочешь рассказать мне?

Вопрос был слишком личный. Он касался только ее и ее мужа. Как только эта интимность кем-то нарушается, разрушается таинство брака. Ее замужество было безупречным: их любовь отвергала посторонних.

Нельзя разрешать кому бы то ни было совать нос в этот совершенный мир.

– Нечего рассказывать. Забудь мои слова. Мне грех жаловаться, имея столь многое. Кажется, я просто устала. Люди говорят глупости, когда устают.

– Я понимаю, что тебя угнетает мысль о новой беременности. – Ли смотрела открыто и доброжелательно. – Это так? Подними голову. Подними голову и посмотри на меня.

Мэг неохотно подняла глаза и ответила:

– Да, наверное.

– Тогда зачем это делать?

– Донал хочет.

Вот она и произнесла это. Первое проявление нелояльности.

– О, да черт с ним, с Доналом! Ему ведь не приходится ходить с огромным животом девять месяцев!

Мэг вскочила:

– Ли, нас услышат…

Ли захлопнула ногой дверь.

– Сейчас нет клиентов, девушки в мастерской, и кроме того, ты говоришь так тихо, что я напрягаю слух, чтобы тебя расслышать. Послушай, ты хочешь сказать, что Донал не предохраняется?

Мэг бросило в жар.

– О нет! Он даже не мыслит об этом!

– Почему? Я могла бы понять, если бы вопрос касался религии. Но он ведь никогда не ходит в церковь, правда?

– Нет, – прошептала Мэг.

– Тогда из-за чего?

И опять она вздохнула.

– Просто существуют вещи, которых он придерживается. Привычка, наверное. Обычаи.

– Обычаи! Привычка!

– Возможно, какие-то убеждения. У его бабушки было девять детей.

– Боже! Он что, ожидает, что у тебя тоже будет девять детей?

– Не знаю. Полагаю, что могла бы иметь. Я очень плодовита. – И тихим прерывистым голосом она повторила – Наверное, я могла бы.

– Тебе нужна диафрагма, – сказала Ли.

– О нет, я бы не могла это сделать. Я даже не знаю, куда обратиться.

– Мэг, ты сущее дитя. Послушай, есть ужасно милый гинеколог, который заходит сюда со своей женой. Вообще-то, он наблюдает теперь Мариан. Я дам тебе его адрес или, если хочешь, договорюсь о времени твоего визита. Все абсолютно конфиденциально, нечего бояться.

Но страх уже охватил Мэг.

– А если он найдет это в ящике дома?

– Ты хочешь сказать, что он копается в твоих вещах?

– Но это могло бы случиться. Я не осмелюсь. Честно, Ли, я боюсь.

– В чем дело? Ты боишься его?

Она понимала, что Ли считает ее глупой и слабовольной. Но надо родиться Ли, чтобы поступать, как она. Все люди созданы по-разному, и это определяет их поступки.

После молчания Ли сказала:

– Иди купи туфли. Ты могла бы заехать к Альтману. – Она поцеловала Мэг в щеку. – Ты что-нибудь придумаешь в конце концов.

Мэг ехала по Пятой Авеню в окружении блестящих коробок от Ли. Голова и плечи шофера неясно вырисовывались в наступающих сумерках. Дождь сменился мокрым снегом. Мысль о бархатных туфлях угнетала ее. О каких еще туфлях говорила Ли? Бронзовых лайковых. Они ее не интересовали.

– Рой, – окликнула она, – не беспокойтесь об Альтмане. Мы едем домой.

Она откинула было голову на спинку, забыв, что шофер может видеть ее в обзорном зеркальце, но снова выпрямилась – недостойно даме сидеть развалившись. Тени Эмили, с горьким юмором подумала она. Она не скучала по матери…

А вот Элфи ей иногда недоставало. Вот как сейчас. «Давай, детка, взбодрись», – сказал бы он, если бы был рядом, и самое смешное, что она, возможно, и «взбодрилась». Ее отец мог посмеяться почти над всем. Ей бы хотелось, чтобы он приезжал почаще. Он никогда не говорил, но она понимала, что он предпочитает видеть ее у себя дома. Отец все еще не чувствовал себя свободно в доме Донала, хотя дом, конечно, нравился ему, и Элфи любил рассказывать о нем и об «Изоте-Франчини».

Машина въехала на паром и стала у борта. Загудели моторы, и паром, покачиваясь на волнах, начал двигаться через Гудзон.

– Вы можете выйти и размяться, Рой, если хотите, – предложила Мэг. – Я не против.

– Слишком холодно, мадам, спасибо. – Он обернулся к ней. – Через пару лет они закончат строительство туннеля под рекой. Не пойму, как им удастся освободить его от воды. Чудо, правда?

– Конечно. Чудо.

Сколько детей будет у меня через пару лет?

Мокрый снег блестел в свете, падающем из нижних окон. На втором этаже светилось окно спальни – Донал рано вернулся домой. Дети услышали, как открывалась входная дверь, и выбежали ей навстречу. Когда Донал приходил домой, от него ждали подарков, но от матери они ожидали только объятий, достаточно широких, чтобы обнять их двоих.

– Чем вы занимались? – спросила Мэг, отпустив мальчиков, хотя знала ответ. Сладкий запах свежего хлеба просачивался в холл. Они «помогали» на кухне.

– Мы делали хлеб, – сказал Тим. – И булочки. Я готовил глазурь и дал Тому лизнуть.

У мальчиков была гладкая белая кожа. Веки и нежные ноздри были почти прозрачны. Оба были подвижны, ловки, как обезьяны, и все равно ходили в синяках. Они могли исчезнуть в любой момент, стоило только отвернуться. Тогда приходилось их искать, отчаянно звать по всему дому, пока они не обнаруживались где-нибудь в подвале, гараже или во дворе у соседей. Они были проворны, крепки и целеустремленны, как отец.

– Я лизнул глазурь, – повторил Том. Он повторял все за братом.

Мальчики пошли за Мэг в кухню. Как там было уютно! На столе стояла супница с гороховым супом, приготовленным на ужин детям. Китти, няня, резала хлеб. Они с поварихой, видно, вдоволь насмеялись за весь день – вокруг глаз еще светилось веселье. Вид этих крепких, дружно работающих женщин почему-то подбодрил ее.

Мэг спросила о близнецах.

– Спят, – ответила Китти, – спокойные, как ангелочки.

– Не хотелось бы уходить сегодня из дому, – заметила Мэг, глядя на аппетитный густой суп. Повариха согласилась, что в такой вечер лучше сидеть дома.

В детской ночник отбрасывал достаточно яркий свет, чтобы она могла разглядеть крошек, спящих в розовых кроватках. Мэг склонилась над ними. У Люси ротик был слегка приоткрыт, на нижней губке следы молока. Только Мэг да Китти знали, что девочки не совсем похожи друг на друга. Несколько минут она прислушивалась к их тихому дыханию, а потом пошла в спальню, где Донал лежал на кушетке с газетой.

Он принял душ. Волосы были еще мокрые, со следами расчески в густых кудрях. На нем был красный шелковый халат.

– Как я вижу, ты ездила за покупками, но что-то не очень много купила, – заметил он, считая коробки от Ли.

– Подожди, ты еще не видел счет. Тогда не скажешь, что не очень много.

– Я никогда не жаловался на ее цены, хотя они действительно не низкие. – Он засмеялся. – Впрочем, успеха ей. Ли его заслуживает.

Мэг сняла пальто, повесила его в гардеробной и стала искать вечернее платье. За спиной она слышала его слова:

– Никогда не мог понять, почему жена Бена должна работать. Я достаточно ему плачу… Ей надо сидеть дома и завести еще детей. Всего один ребенок! И даже тот не его.

Мэг стянула платье через голову. Ее голос прозвучал приглушенно:

– О, я так устала! Ненавижу ходить по магазинам. Нам обязательно надо сегодня ехать? Опять весь этот путь в город?

– Все, что от тебя требуется, это перейти с сиденья в автомобиле на стул у стола. Это так трудно?

… Эти благотворительные обеды. Мы так много ходим на них. Донал получал удовольствие от них. Он мог терпеливо сидеть, слушая все эти скучные речи, ради того единственного момента, когда произнесут его имя, включенное в список выдающихся постоянных благодетелей, и он поднимется с легким поклоном и смущенной улыбкой, чтобы выразить признательность за принятие его пожертвований. Разумеется, он понимал, что его терпят только из-за его пожертвований, и посмеивался над этим.

– Надень бриллиантовые серьги, – сказал он, – те, что капельками.

– Они слишком роскошные. На такие обеды так не выряжаются.

– Я знаю, но мне все равно. Там будет эта ханжа Мариан, и мне хочется, чтобы она увидела серьги.

Удивленная таким не свойственным ему ребячеством, Мэг стала защищать Мариан, не столько из-за самой Мариан – которая, по правде сказать, была действительно ханжой, – сколько из-за Поля.

– Она вовсе не такая, просто она несчастная женщина.

– Из-за чего же она такая несчастная? Она живет в роскоши.

– Дело не только в этом.

– Да? Попробуй пожить в нужде и узнаешь.

Мэг молчала. Сняв чулки, она рассматривала маленький узелок тонких сине-красных вен сбоку от колена. Это появилось после близнецов.

– С другой стороны, – говорил Донал, – жить с Полем, должно быть, очень нелегко.

– С Полем? Почему? Любая женщина отдала бы все за него!

– Ты так думаешь? Я сегодня забегал к нему. О, он настоящий джентльмен, да, но не больше меня. Я тоже знаю, как вести эту игру. Он ненавидит меня до мозга костей, и мне не страшно признаться тебе, что я тоже ненавижу его.

Мэг ужаснулась:

– Вы подрались?

– Ну, до кулаков дело не дошло. Я сделал ему предложение, вполне пристойное предложение, за которое ухватился бы любой, приобретение – слишком сложно объяснять – обмен акций одной компании на акции другой, в результате которого мальчишка Ли получил бы пакет. Но он отверг мое предложение!

Донал встал и облокотился на камин.

– Чистый и святой! Не будет заниматься делом, которое способствует вооружению. Чепуха! Донал Пауэрс обойдется без Поля Вернера, чистого и святого! Что он о себе воображает?

– Мне не кажется, что он воображает.

– Ты ничего не понимаешь! Этот человек полон самонадеянности.

– Ничего подобного, – горячо возразила Мэг. – Я знаю Поля давно. Надо еще поискать такого уважаемого, такого…

– Так ты на его стороне? Ты забыла, что я твой муж?

– Я ни на чьей стороне. Я просто сказала, что его уважают.

– А меня нет?

– Я этого не говорила.

– Ты это имела в виду. Думаешь, я не понимаю, что ты думаешь? Я читаю тебя, как открытую книгу, Мэг. Хорошо, я продаю спиртное! Выпивку! Я продаю ее сливкам общества. Дамам из окружения твоей матери…

– Оставь, пожалуйста, мою мать в покое.

Она сердилась не из-за матери, и даже не из-за Поля. Просто сердилась. Донал хмыкнул:

– Мне смешно. Я видел, как они напиваются в клубах, эти праведники.

– Не вижу ничего смешного, – сухо произнесла она.

Он перестал смеяться, поднял голову и прищурил глаза, пристально глядя на нее:

– Беда, что у тебя нет чувства юмора.

– Не буду это отрицать. Это недостаток. В меня не вложили его, когда создавали. А с тобой беда в том, – и она окинула его взглядом: он все еще стоял облокотившись о камин, такой беспечный, такой самоуверенный. Он, должно быть, не сумел убедить Поля и был в ярости, что впервые у него не получилось, – что ты всегда хочешь, чтобы все было по-твоему. Все по-твоему.

Донал мигнул и открыл широко глаза, показывая свое удивление.

– Не верю своим ушам. По-моему? Назови хоть что-то, что ты хотела и не получила! Дом? Ты выбрала его. Неделя на Бермудах? Мы едем. Все, что ты хочешь, ты получаешь!

– Есть то, что я не хочу, – очень тихо произнесла она. – Но я все равно получаю это.

– О!

– Да, ты понимаешь, о чем я говорю!

– Опять о предохранении. Снова об этом. Она вздернула подбородок:

– Да, снова!

Он сделал к ней шаг:

– Но я говорил тебе, когда женился, что хочу иметь большую семью. Я предупреждал об этом.

– Что значит большую? У нас четверо детей, и я обожаю их, но не хватит ли? Сколько еще тебе нужно?

– Сколько получится.

Она насмешливо улыбнулась:

– Сколько Бог пошлет?

– Если хочешь, считай так.

– Ты же не веришь в это, Донал. Ты неверующий.

– У разных людей разные веры. Принципы. И один из моих принципов – никакого контроля за рождаемостью. Кроме ритма.

– Но ты ведь не придерживаешься даже этого. Ты берешь меня, когда тебе этого захочется.

– Да, но ты тоже любишь это.

– Ты хочешь, чтобы я рожала детей, пока не упаду?

– Ты не упадешь. Ты здорова как лошадь.

Он обнял ее за плечи. Его ладони, прикоснувшиеся к ее округлившейся плоти, были горячи.

– В Фолл-Бурже тоже одеваются в такие сорочки, только они у них черные. Черные кружева, да? – И когда она не ответила, повторил: – Да?

– Я не помню. Оставь меня в покое.

– Нет, ты помнишь. Ты все помнишь. Как мы вернулись в свою комнату в отеле, как мы…

Ее голос дрожал, когда она снова повторила:

– Оставь меня в покое.

Прижатая к кровати, она теряла равновесие. Одной рукой она загородилась от него, другой пыталась ударить его в грудь.

– Сильная. Сильная. Давай, повоюй со мной. Мне это нравится.

Она была на грани слез.

– Донал, нет, я сержусь. Ты разве не видишь, что я сержусь?

Он спустил тонкие бретельки с ее плеч – мягкий шелк упал на пол. Донал слегка подтолкнул ее, и она упала на кровать, на одеяло, сложенное в ногах. Он смеялся, уткнувшись в ее плечо:

– Давай, Мэг, ты же не сердишься. Ты не можешь сердиться на меня.

Она сопротивлялась:

– Могу, могу.

Он все еще смеялся:

– Но я знаю, что делать. Я всегда знаю, правда? Глупо было бороться, все равно что пытаться сдвинуть скалу.

– Ну, пожалуйста, не сейчас.

– Нет, сейчас. – Смех смолк. – Именно сейчас. Малышка Мэг, ну же. Да, малышка Мэг.

– Тебе это понравилось, – услышала она его шепот, почувствовала шелк одеяла, которым он укрыл ее и заботливо подоткнул под ноги. – Поспи. Еще есть время. Я пойду к мальчикам.

Она не спала. Он снова доказал ей, что может делать с ней, что захочет. Черт побери, может ведь. И она нахмурилась, с усилием вспоминая, пытаясь проследить все с самого начала, с того дня в доме Ли… Тогда все суетились вокруг Дэна, сидящего в глубоком кресле, а она стояла в стороне у пианино. Донал сразу подошел к ней.

– Нас еще не познакомили, – сказал он. – Какой прелестный цвет для холодного дня. Вы похожи на рождественскую розу.

Она была такая наивная – викторианский пережиток. Слишком наивная, чтобы понять, что ей хотелось от него. Но он понял.

Он все знал про нее. Может быть, так положено. Мужчина ведет, а женщина, оберегаемая его заботой, следует за ним. Кажется, так устроен мир.

Пять лет, подумала она и снова вернулась мыслями в свою комнату в колледже, когда, мечтая у окна, видела за красками неба, деревьев, мокрых зонтов прохожих свое будущее, которое в чем-то оправдало ее ожидания, в чем-то оказалось совершенно другим. Но как можно предвидеть?

Снизу доносились голоса. Донал играл с мальчиками в детский вариант кеглей, которые он купил им.

Муж вел двойную жизнь. Он никогда не рассказывал о делах, но все равно многое просачивалось сквозь завесу тайны. Телефонные разговоры, доносящиеся из соседней комнаты. Что-то говорилось, когда приходили компаньоны. Она знала, когда случались неприятности, как в том случае с засадой на караван грузовиков. Она знала, но держала это при себе, что он открыл счет в Швейцарии, как и многие бизнесмены, занимающиеся так называемым уважаемым бизнесом. Ее удивляло количество денег и легкость, с которой они тратились, хотя в доме отца она привыкла иметь все самое лучшее. Но ее родители, особенно мать, обращали внимание на цены вещей и тщательно следили за чековыми книжками. Столько наличных никогда не бывало в кармане.

Ее охватило чувство вины. Кровать, на которой она лежала, этот дом и прислуга, одежда, купленная днем, – все досталось ей таким образом, о котором не хотелось думать.

Потом она рассудила: Донал никому не вредит. Конечно, он не работает, как Дэн и Хенни. Он испытывает презрение к подобным людям, «вершителям добра». «Пустая болтовня, – говорит он, – сотрясение воздуха и никакого дела». Но его благотворительность, известная в обществе, а также частные пожертвования разве не делают его самого «вершителем добра»?

Вдруг она вспомнила о Поле. Что-то надо делать. Она не может потерять Поля…

Донал шел по коридору. Она быстро встала, включила свет у туалетного столика. Коробка от Картье с серьгами лежала на нем: муж достал ее из сейфа. Серьги были великолепны, прекрасны, как капельки росы на солнце, подумала Мэг, опуская их на ладонь.

Наклонившись к зеркалу, она надела одну сережку. Лицо разрумянилось, оно уже не было усталым, как в зеркале у Ли. Вот что делают ласки. Она надела вторую сережку. Серьги свисали до середины шеи, создавая чувственный облик и совершенно не подходя к предстоящему случаю. Но он велел ей надеть их.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Ранней весной 1929 года умер отец Поля. После смерти жены старый Вернер тихо угасал и, казалось, даже стал меньше ростом. Поль не знал, испытывали его родители более глубокие чувства друг к другу, чем он предполагал. Но эти размышления теперь были излишни – он жалел, что не сделал больше, сказал лишнее или оставил что-то недосказанным. Так всегда бывает после смерти человека, какие спокойные отношения ни связывали бы с ним. Так думал он в один из тех дней, когда надо было разобраться с вещами покойного и распорядиться ими.

Две полки в шкафу, стоящем в конце коридора, были забиты фотографиями. Вот они, вся семья, приехавшая на пикник к дяде Элфи как-то перед войной. Женщины присели на ступеньки веранды, мужчины стали за ними. Вот еще молодой Элфи, как всегда сияющий. Вот отец Поля, застегнутый на все пуговицы своего строгого костюма. А вот он сам в йельском пиджаке. Прямо пред ним сидела Мариан: очевидно, его мать пригласила ее на уик-энд, строя свои планы, когда Мариан было едва шестнадцать лет.

И, поднеся потемневший снимок к свету, Поль стал рассматривать лицо, которое забыл, – лицо Мариан на заре юности. Гордой и холодной она была. Мог бы и предвидеть сухую, нервную женщину, которой она стала, поднимающей шум из-за пятна на белых лайковых перчатках.

Сейчас она звала его:

– Поль, помоги мне с этими вещами, они тяжелые.

Он пошел в гардеробную отца, где она вытаскивала вещи из шкафа.

– Все эти коробки! Нам придется кого-нибудь позвать, Поль!

Он стоял неподвижно и смотрел на картину на дальней стене.

Она взглянула через его плечо.

– Дюваль. Это ценно, да?

– Да, очень.

На стене висела акварель маленькой девочки с огромными глазами. Она сидела с тетрадкой на коленях, держа кончик карандаша во рту.

«Таблица умножения» – прочитал он название. Сентиментальное название. Сентиментальный рисунок. Но глаза…

Это были глаза, которые он помнил. «Так ты выглядишь сейчас, Айрис?»

– Что ты так уставился, Поль?

– Я не уставился, просто смотрю.

– Но ты выглядишь потрясенным, словно узнал кого-то.

– Я просто думал, как странно, что я никогда раньше не видел эту акварель. Отец, должно быть, просто спрятал ее здесь, чтобы закрыть простенок между окнами. – Полю удалось рассмеяться. – Кто-то, видимо, подарил картину ему. Единственное, чем не обладали мои родители, так это вкусом в искусстве.

– Мне нравились твои родители, – сказала Мариан. Она помолчала, а когда он не ответил, добавила удрученно: – Забавно… я им тоже нравилась.

– Почему забавно? – беспечно спросил он. – Почему бы им было не любить тебя?

– Забавно, потому что я не нравлюсь тебе, как раньше, а им нравилась до конца.

Он почувствовал боль в сердце. Грустный разговор, который ни к чему не приведет.

– Не понимаю, почему ты так говоришь, Мариан.

– Понимаешь. Ты не считаешь, что нам пора поговорить?

– О чем?

– О нас. Я больше не привлекаю тебя.

Ее вытянутая вперед шея неожиданно напомнила Полю гусыню. Он устыдился. Ее рот кривился. «Боже, не позволяй ей, бедняжке, плакать».

– Это глупо, – нежно сказал он. – Я не понимаю, почему ты так говоришь.

– Потому что… ты не спишь со мной.

Она отвернулась, и он понял, какого унижения стоили ей эти слова.

Несколько секунд Поль был в нерешительности. В уме он быстро прикинул: два месяца, а может быть, и больше. Теперь, когда они открыли филиал в Чикаго, он ездил туда почти каждый месяц. У него были женщины, ничем не похожие на Илзе, к сожалению, но вполне приличные женщины, которым, как и ему, чего-то не хватало в жизни. Он считал, что ничего не отнимает у Мариан, но оказалось, что это не так.

– Тебе ведь это не особенно нравится, – все еще нежно заметил он.

– Но тебе-то это необходимо. Мужчины другие, я знаю.

Невежество! Вызывающее жалость невежество! Но таких женщин, должно быть, миллионы.

– Идти сюда, присядь. – Он потянул ее за руку. – Мы сделали сегодня достаточно.

Они прошли в гостиную.

– Видишь ли, мужчине не всегда нужно то, о чем ты могла подумать. Это не имеет отношения к тебе. Я много работаю и становлюсь старше.

Становится старше! А ему еще нет сорока! Если бы она могла понять его тоску, она бы поняла абсурдность его слов. Старше!

Мариан слабо улыбнулась:

– Возможно, я чересчур чувствительна. Наверное. Я прочитала… теперь так много пишут. Возможно, я нервная. Иногда мне так кажется. Как ты думаешь, я нервная?

– Я думаю, тебе не следует так много думать о себе. – Он похлопал ее по руке. – Пока ты счастлива. У тебя полная жизнь.

Он произносил ничего не значащие слова, словно лил успокаивающий бальзам:

– У тебя есть обязанности, у тебя много друзей. Поль понял, что она вспомнила горькую ссору, одну из очень редких в их жизни. Как обычно, ей хотелось, чтобы он поехал во Флориду на месяц, на этот раз с группой друзей, а он отказался. Друзья были милые люди, но не те, с кем бы он согласился провести целый месяц. Они будут играть в карты целый день и считать его необщительным, потому что он не играет в карты. Из-за этого произошла ссора, и он наговорил много такого, о чем потом жалел. Он сказал, что ее друзья скучные люди и утомляют его, он не выносит их холодные, замороженные физиономии. Он помнил все, что тогда наговорил.

– Мне нравятся некоторые из них, большинство из них, – говорил он теперь. – Но дело не в этом. У тебя есть право любить то, что тебе нравится, так же как у меня. Нам не стоит спорить из-за этого.

– В Палм-Бич есть маленький дом у океана, который я могла бы купить. Мне он нравится, и я могу себе позволить его.

– Ты сказала «я». Ты не имела в виду «мы».

– Ну, ты же не захочешь туда ездить.

– Это не имеет значения. Я могу просто купить дом для тебя.

– Ты бы действительно сделал это?

– Я бы купил тебе все, что ты хочешь, Мариан.

– Ты хорошо ко мне относишься, Поль. – В ее глазах появились слезы. – Ты не будешь возражать, если я поеду туда одна?

– Нет. Думаю, что смогу выкроить время и приехать туда зимой.

Она молчала. Молчание звенело в мертвой комнате с простынями, свисающими со стульев, и пылью на скатертях. Потом она неожиданно спросила:

– Ты несчастен, Поль? Иногда мне кажется, не знаю почему, что ты несчастливый человек.

– Нет, конечно, я не несчастен. Я очень счастливый человек. Мне кажется, что мы оба счастливы.

– Но все оборачивается совсем не так, как ожидаешь в шестнадцать или двадцать один год.

– Да, – он старался говорить бодро, – и иногда все оказывается намного лучше.

Она старалась улыбнуться в ответ. На мгновенье в свете пасмурного дня он увидел ее лицо под фатой невесты, а затем это же лицо на больничной подушке после той ужасной операции. Он подумал, что она страдает, и он хочет быть добрым с ней и будет добр, но они совсем чужие люди.

Поль обнял Мариан и поцеловал в щеку:

– Пошли, дорогая. Хватит на сегодня. Давай закроем все и пойдем домой.

Позже вечером он сидел один и курил трубку, рассеянно глядя, как поднимается и тает табачный дым. Это был грустный день: разборка отцовских вещей, разговор с женой и та акварель.

Айрис. Это имя не часто услышишь, но оно достаточно красиво. Интересно, почему Анна выбрала его. При этом имени в воображении Поля возникала высокая стройная женщина в лиловом с царственной осанкой и темной гладкой головой.

Айрис.

Он пошел спать, видя перед собой этот образ. Он ничего не знал о ней, держа слово и оставаясь в стороне. Но она была его. Его. У него совсем нет прав?

Ворочаясь в постели, он ногой коснулся ноги Мариан. Сейчас она мирно спала, не подозревая о смятении чувств на его половине кровати. «Я больше не могу этого выносить. Завтра же все выясню и плевать на последствия».

Утром он подождал до половины десятого, времени, когда, по его расчетам, муж должен был уйти на работу. Сердце бешено стучало в груди, когда он снял трубку телефона.

– Номер, пожалуйста, – сказала телефонистка. Поль услышал, как звонит телефон, и представил себе ту комнату, где он звонит. Возможно, холл. В этих вест-сайдских квартирах очень большие квадратные прихожие, как комнаты. Обычно там стоят телефоны. На столе рядом с телефоном может быть лампа, розоватый свет пробивается сквозь складки шелкового абажура. На полке под столешницей лежит телефонная книга. По полу разбросаны восточные коврики, не закрывающие весь пол, так что каблучки то бесшумно ступают по ковру, то цокают по голому полу. Она, наверное, в библиотеке – Анна очень любит книги. Или вдруг ответит ребенок? Все это промелькнуло в голове Поля за те несколько секунд, тюка на другом конце провода не сняли трубку:

– Алло.

Это был ее голос.

Губы Поля шевелились, не производя ни звука.

– Алло. Кто это?

Вопрос прозвучал нетерпеливо.

– Анна, – произнес он.

– Ох!

– Мне надо поговорить с тобой.

– Ox, – прошептала она, – ты же обещал мне. Что, если бы кто-то другой подошел к телефону или был бы в комнате сейчас? Ты обещал.

– Я знаю. Прости. Я больше не буду. Но мне так надо, только один раз.

Она беспокойно спросила:

– Что-то случилось? Ты не болен?

– Нет. Но ужасно волнуюсь. Анна, я хочу увидеть ребенка.

– О, мой Бог! О чем ты говоришь?

– Ей девять лет, а я не знаю ее.

Он старался говорить очень спокойно, очень убедительно:

– Я ничего не знаю о ней, это несправедливо, Анна. Это жестоко.

Он услышал, как она вздохнула.

– Мое сердце разрывается, но что я могу сделать?

– Послушай, Анна, я хочу увидеть Айрис. Я хочу поговорить с ней. Ты должна помочь мне устроить эту встречу.

– Поль! Ты сошел с ума! Ты хочешь погубить ребенка! Что она подумает?

– Неужели ты думаешь, что я способен навредить кому-нибудь из вас? Ты не можешь так думать! Все, что я прошу, это случайную встречу. Она не узнает, кто я.

– Но она расскажет отцу. Она все ему рассказывает. К тому же у него всегда были смутные подозрения относительно нас с тобой.

– Послушай, мы встретимся случайно, ты расскажешь об этом дома. Ведь может же такое произойти? Возьми Айрис в кафе на ланч в следующую субботу. Ты так делаешь?

– Не часто.

– Но ты могла бы разок, правда? – настаивал Поль.

– Наверное, – испуганно согласилась она.

– Тогда все в порядке. Ты войдешь, а я уже буду там. Я подойду к вам, поздороваюсь, выражу свое удивление и предложу вам позавтракать вместе со мной. Я все сделаю совершенно естественно и открыто.

Она не отвечала.

В отчаянии он воскликнул:

– Все будет совершенно невинно. И Айрис сможет рассказать обо всем дома. Неужели я прошу слишком многого – час в кафе, чтобы моя дочь могла стать для меня немного больше, чем просто лицо на старой фотографии? Пожалуйста, Анна. Пожалуйста.

– О, мой Бог! Будет так тяжело сидеть там с вами двумя.

Наступило долгое молчание.

– Алло! Ты здесь?

– Я здесь, Поль. Я здесь… Хорошо, я сделаю это. Только один раз. Я понимаю, что должна.

Его сердце билось бешено. Наверняка за ее спокойным лицом скрывалось то же волнение.

– Вот Айрис, – сказала она Полю и повернулась к девочке. – Мистер Вернер, старый друг, я знала его еще до твоего рождения.

Девочка пристально смотрела на Поля. У нее было маленькое, острое серьезное личико, старообразное, некрасивое, кроме темных и необычно выпуклых глаз. Он улыбнулся и получил в ответ застенчивую улыбку. Что-то в ее внешности поразило его, что-то знакомое: широкие скулы и глубокая ямочка на подбородке. Поразительные, огромные глаза, похожие на глаза с той акварели… И похожа она на его мать. Он смотрел на лицо своей матери!

Она была одета, как одеваются дети в Лондоне – в твид с бархатным воротником.

Анна была в фиолетовом шерстяном пальто, на голове – меховая шляпа и в ушах – золото. Ее муж, видимо, неплохо зарабатывает на строительном буме. Полю не хотелось вспоминать о ее муже.

Они нашли столик и сняли пальто. Платье Анны было грязно-розового цвета. Она сняла шляпу, сказав, что слишком жарко, и открыла свои блестящие волосы цвета красного дерева, которые так любил Поль. Она изменила прическу, волосы теперь были короче, но так же загибались, обрамляя лицо.

– Ты нарушила правило, – весело сказал он. Надо было как-то начинать разговор. – Рыжим ведь не полагается одеваться в розовое?

– Напротив, им следует так одеваться. Так учила меня одна француженка в Париже, когда Джозеф покупал мне вечернее платье, кстати, розовое.

Опять Джозеф…

Надо было поддерживать диалог. Нет, они больше не строят дома, похожие на те красивые из коричневого камня, что к западу от Центрального парка. Да, выборы президента прошли напряженно. Да, в Германии дела неважные; кузен Поля написал, что национал-социалисты с каждым годом набирают силу. Он чувствовал, как бегут минуты. Такого случая больше не будет, это он понимал. Но как долго можно есть сандвич и мороженое? Он видел, разговаривая о всякой всячине, как Айрис изучает его. Надо быть осторожным, чтобы с губ не сорвалось лишнее слово.

Вдруг девочка спросила:

– Вы знаете моего отца, мистер Вернер?

– Кажется, я видел его однажды, – спокойно произнес Поль. – Давно это было.

Рабочий в кепке, идущий через вход для прислуги, смущенная Анна представила их. Кепка приподнимается.

Поль отпил воды, пока Анна искала что-то в сумочке. Разговор угас.

– Расскажи мне о своей школе, – попросил он, зачем-то добавив: – У меня есть маленький племянник, чуть старше тебя. Он любит приходить ко мне со своими вопросами, какой предмет выбрать и все такое.

Девочка слегка пожала плечами:

– У меня, вообще-то, не бывает вопросов, только по математике. Папе приходится помогать мне. Он никогда не учился в колледже, но может все сосчитать в уме.

– Очень немногие люди совершенны во всем, так что я не стал бы переживать из-за математики.

Еще одно лишнее замечание, в то время как ему хотелось сказать совсем другое: «Позволь мне посмотреть на тебя, разглядеть все твои черты. Позволь мне спросить тебя, бываешь ли ты несчастна и почему. Расскажи мне, кем ты хочешь стать, когда вырастешь. Скажи мне, что тебе больше всего хочется, и позволь дать это тебе. Позволь мне сказать тебе, кто ты».

Анна вмешалась в разговор:

– Айрис очень хорошо учится и хорошо играет на пианино. Она много работает. Ты, может быть, услышишь ее когда-нибудь на концерте. – И она бросила на дочь любящий взгляд.

– Нет, мама, ты не понимаешь, – нетерпеливо возразила Айрис. – Я никогда не буду для этого достаточно хороша. Я все говорю тебе об том, а ты и папа все не понимаете, и это глупо.

«У нее острый язычок, – подумал Поль. – Хорошо. Стой за себя». И он спросил:

– Откуда ты знаешь, что не будешь достаточно хороша, Айрис?

– Потому что я могу сказать. Наверное, я буду учителем музыки.

– Тебе это не нравится? Опять легкое пожатие плечами:

– Ну, каждый хочет стать известным, но я понимаю, что не буду, поэтому я не думаю об этом.

– Да, – согласился Поль. – Не всегда легко увидеть себя со стороны. Мне кажется, что я до сих пор не смог сделать этого.

Айрис засмеялась, показывая скобки на зубах. Она будет интересным человеком. В чем-то она напомнила Полю Мэг в таком же возрасте. Хотя между неуклюжестью крупной Мэг и грациозной хрупкостью этой девочки не было сходства, в них чувствовалась та же смесь детской застенчивости и взрослого понимания мира.

Доев мороженое, Айрис пошла в дамскую комнату.

– Какая она милая, – сказал Поль, как только она отошла.

– Она так не думает, убеждена, что некрасива.

– Ты должна что-нибудь сделать.

– Да, надо. Но ты должен признать, что она не красавица.

– Она будет интересной женщиной, когда повзрослеет.

– Она слишком серьезна.

– У нее много друзей? Расскажи мне быстро, пока она не пришла. Она здорова? Она бледненькая.

– Она здорова. Нервный ребенок, но совершенно здорова. Что до бледности – ну, ведь ты тоже не розовощекий, правда?

Он засмеялся:

– О, Анна, это самое чудесное, несмотря ни на что! Наше дитя! Скажи, она очень любит тебя? Не у каждой девочки мать так красива.

– У нас нет больших сложностей, но она ближе к Джозефу. Он обожает ее. Говорит, что она зеница его ока.

Конечно. Отцы и дочери. Вот как, Поль. Отцы и дочери.

Анна воскликнула:

– Я не знаю, передаются ли ей мои чувства. Потому что когда я смотрю на нее, о, я стараюсь забыть прошлое и поступать так, как будто она…

– Его и твоя, – твердо закончил за нее Поль.

– О, я пытаюсь. Но теперь, когда я видела вас вместе, это будет трудно.

– Мне это было необходимо, Анна. Я никогда не забываю тебя. Ты понимаешь это, моя дорогая?

Он едва смог расслышать ее ответ:

– Это была ошибка.

– Днем и ночью ты со мной. Ты оттолкнула меня от других женщин, очаровательных женщин. Есть только ты.

Она наклонила голову и опустила глаза, ресницы легли на щеки. Он забыл, какие они густые, с золотыми кончиками. Он вспомнил, что на переносье у нее есть крохотная шишка, из-за которой она очень переживала, и как однажды она взяла его руку и заставила потрогать ее. Он вспомнил, как они гуляли зимой и как он всегда думал, что ее модное пальто из дешевой серой шерсти совсем не греет. Ему хотелось нарядить ее в бархат и надеть на пальцы бриллианты. Сейчас он заметил, что она носит бриллиантовое кольцо, с большим камнем изумрудной огранки, подарок человека, который ночью ложится рядом с ней и наслаждается ее телом. Белым, как молоко…

Как мало знает он о ней!

– Годы, время уходит, – сказал он. – Тебе оно кажется долгим или быстрым?

– По-разному, смотря как я чувствую себя.

– Я думаю о тебе как о своей жене, своей настоящей жене, матери моего ребенка. Тебе следует быть со мной, только со мной, все время. Ты понимаешь это, правда?

– Дорогой Поль, не надо. Слишком поздно. Безнадежность прозвучала в ее голосе, пальцы сжались.

– Неужели так будет для нас всегда?

Когда она подняла к нему свое лицо, в раскрытом вороте видна была нежная шея.

– О, не надо, я заплачу. Ради Бога, не поступай так со мной.

– Хорошо. Я буду хорошим.

– Ты обещал. Не создавай трудности.

Они сидели молча, островок тишины в шуме и гаме кафе.

– Вот и ты, Айрис. Готова? Мистеру Вернеру пора возвращаться на работу, – весело говорила Анна. – Мы должны сказать мистеру Вернеру, как хорошо мы провели время.

Он поразился: как она может? Ложь, ложь… Она живет с ложью и весела или должна притворяться веселой. Откуда в ней столько мужества?

Они распрощались. Были произнесены слова благодарности, и он смотрел, как они уходят: высокая изящная женщина и девочка, которая скоро будет такой же высокой, как ее мать. Он смотрел на них, пока поток прохожих не поглотил их, этих двух, которых он любил, которые принадлежали ему, были частью его и будут, пока они все живы на этой земле.

Поль вернулся в офис и закрыл дверь кабинета. Мисс Бриггс приходила разобраться с бумагами, несмотря на субботу, и оставила документы у него на столе, чтобы он подписал их. Он читал их, не понимая, сдался и просто сидел, вспоминая и думая.

Это произошло, и теперь только Богу известно, увидит ли он снова их. Они живут через парк, совсем рядом с ним. Анна занимается своими делами, Айрис ходит в школу. И он понимал, совершенно отчетливо понимал, что ему остается только смириться с их таким близким присутствием и в то же время невозможностью видеть их, как если бы он родился хромым или королем Англии.

Но с другой стороны, это было возмездием. Он не женился на ней и тем положил начало несправедливости. Это был его жизненный крест, который он должен нести всю свою жизнь.

Мисс Бриггс постучала в дверь.

– Простите, что беспокою вас, но там срочный звонок из Лондона.

– Соедините меня.

Облигации и акции, закладные, займы и золото – все это стоило не больше горсти пыли по сравнению со смыслом жизни. Поль поднял трубку.

Он поздно возвращался домой, потому что была очередь Мариан принимать у себя карточный клуб и у него не было желания встречаться с ее приятельницами.

Поль свернул в парк. Он подумал, что если бы не этот спасительный уголок, город был бы просто невыносим. Как часто он расслаблялся и успокаивался, гуляя по парку!

Дети еще пускали кораблики и кружились на двухполосных коньках. Крохотная девчушка толкала игрушечную коляску, напевая что-то кукле. Он остановился и попытался вспомнить голос Айрис, но не мог. Как долго он желал сына! Иногда он даже притворялся, гуляя с Хенком, что мальчик его сын. Теперь ему казалось, что ничто не может быть лучше, чем быть отцом дочери, с покупкой для нее платьев и книг, поездкой с ней в Европу или на Запад…

Карточные столы были уже убраны, женщины давно ушли, и Мариан сидела одна.

– Где ты пропадал целый день? – спросила она.

– Занимался с клиентом в офисе.

– Как не стыдно людям беспокоить тебя даже в субботу. – Лицо Мариан приняло привычное выражение терпеливости. – Ты слишком много работаешь и редко бываешь дома.

– Но мне нравится то, чем я занимаюсь.

– Я надеялась, что ты будешь дома и встретишь моих друзей.

– Я уверен, что им это безразлично, Мариан.

– А мне не безразлично. Ты говорил, что рано вернешься домой.

У нее было плохое настроение. Правда, это случалось не часто. Поль решил, что у нее опять приступ мигрени, и тихо спросил:

– У тебя болит голова?

– Да. И все потому, что я не высыпаюсь. Ты так рано встаешь, а я потом не могу снова заснуть.

– Прости. Я буду стараться не шуметь.

– Ты не будешь возражать, – только пойми меня правильно, Поль, – если мы заведем две кровати? Видишь ли, я просыпаюсь не от шума, а от того, что чувствую, как ты встаешь, и это будит меня. Ты не против?

– Нет, если тебе так удобнее.

– То есть ты совсем не против? – В ее голосе были слезы.

– Мариан, я хочу угодить тебе. Если тебе лучше спать одной…

– Другой бы огорчился, по крайней мере, что жена покидает его постель.

– Мариан, если бы я сказал: «Нет, я не разрешаю тебе менять кровать», – ты бы сказала, что я не забочусь о твоем здоровье. Я сказал «да», но ты все равно обвиняешь меня.

Она встала и подошла к окну. Что-то сердило ее. Может быть, ей хотелось, чтобы он ревновал; тогда бы создалась хоть видимость той чудесной близости, которую называют любовью. Когда-то, очень недолго, ему казалось, что она есть между ними. Поль хорошо помнил то лето, когда они были молоды; он был в Европе по делам отца и писал ей из Лондона и Парижа, скучая и желая, чтобы она была с ним. Это было до того, как они поженились.

Это было до Анны.

Мариан резко обернулась.

– Если бы ты только любил меня! – воскликнула она.

По-своему он любил ее. Он бы все сделал для нее, чтобы ей было хорошо, как сделал бы это для любой женщины своей семьи и как он делал для своей матери.

Поднятые брови придавали Мариан жалобный вид. Она теребила обручальное кольцо.

– Иногда я чувствую свою полную бесполезность. Я бесполезна, Поль?

Эта униженная мольба так не вязалась с ее обычным высокомерием. Какой-то несчастный случай!

– О, – произнес он, – что могло навести тебя на такие мысли? Мне кажется, это потому, что у нас нет детей, а некоторые глупые женщины убеждают тебя, что дети – единственная цель в жизни. Так?

Она опустила глаза:

– В каком-то смысле, наверное.

– Ну, они просто ужасно глупы. С их точки зрения женщина не более чем самка!

Она неуверенно улыбнулась.

– Ты ценнейший гражданин нашего города. Как подумаешь, сколько ты делаешь для общества! Ты бесполезна! Я не желаю слышать от тебя подобное! Так что не смей, – он погрозил ей с шутливым негодованием, – не смей так говорить о себе, слышишь?

Улыбка стала увереннее. А он смотрел на нее: безукоризненная женщина, не неприятная, пристойная даже в нижнем белье. Такая хорошая женщина, желающая делать все как следует! И он почувствовал пронзительную жалость, потому что не мог дать ей больше того, что давал, потому что понимал, что поступил дурно, женившись на ней. Но если бы он не женился на ней, это тоже было бы скверно. Замкнутый круг.

– Знаешь, – сказал он, – мы действительно ведем себя очень глупо. Ты попросила две кровати, я согласился, и из-за этого…

Она с сомнением заметила:

– Может быть, ты прав… Мне кажется, я иногда делаю из мухи слона, да?

– Мы все такие. Пошли, нас же куда-то приглашали на обед?

– К Фоксам. У них будет несколько человек.

– Прекрасно. – Он услышал, как дружелюбно звучит его голос. – Мне они всегда нравились. Надеюсь, что обед будет рано. Я немного съел за ланчем.

– Я дам тебе сандвич.

Она улыбнулась, совершенно успокоенная.

– Прости меня. Это все из-за моей мигрени.

Это называется толочь воду в ступе, потому что никто из них по-настоящему не обиделся. Они были такой достойной, такой цивилизованной парой! Вечер они проведут с друзьями, поговорят о них по дороге домой и лягут спать.

Завтра будет еще день.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

День обещал быть чудесным: поездка с Беном в новом «паккарде» с откидным сиденьем, ланч, потом мороженое где-нибудь в кафе и, наконец, вечерний бейсбольный матч. Всю зиму Хенк чувствовал себя затворником в школе, и теперь, в первую неделю летних каникул, он был рад развлечься.

Около полудня они переехали реку в Нью-Джерси.

– Голоден? – спросил Бен.

– Угу.

Бен ухмыльнулся. Это было правдой: чем больше он рос, тем больше хотел есть.

– Растешь как трава, – заметил Бен, с удовольствием взглянув на мальчика. – В тринадцать лет ты уже с меня ростом. Будешь как дед.

Да, Хенк это знал. Он слышал об этом по нескольку раз на дню.

– Где мы поедим?

– У Тони. Подходит?

– Прекрасно подходит.

При воспоминании о спагетти с соусом и десерте у Хенка потекли слюнки.

Заведение Тони располагалось напротив здания суда. Еда всегда была превосходной. Адвокаты и судьи, безвкусно одетые политиканы и профсоюзные боссы с бриллиантами на пальцах – все собирались здесь, чтобы обсудить различные дела.

Заведение принадлежало не веселому смуглому Тони, а Доналу Пауэрсу. Хенк знал об этом, но, понимая достаточно много, никогда не упоминал об этом.

Они приехали рано. Столы, покрытые чистыми белыми скатертями, были накрыты: на каждом стояли блюдо с пармазанским сыром и корзинка с хлебом. Из кухни пахло чесноком. Бен поздоровался с Тони и сел за дальний столик.

– Принесите нам закуску для начала, Тони. Что будем есть, Хенк?

– Спагетти с соусом из моллюсков.

– И принесите две кока-колы, – добавил, обращаясь к Тони, Бен.

По вечерам в этом заведении подавались виски и вино, тайно, в задней комнате.

Соус из моллюсков был густой и жирный. Они ели с аппетитом, обмакивая в соус вкусный хлеб. Бен подмигнул Хенку:

– Нет женщин, и можно не тратить время на разговоры, а просто есть.

Хенк рассмеялся. Они всегда подшучивали над матерью, споря, что она не сможет просидеть молча и пяти минут. Иногда она выигрывала пари, но каких усилий ей это стоило!

– Вы не пересядете сюда на минутку? – позвал Бена Тони. – Не обижайся, Хенк, просто небольшой личный разговор. Дела.

Бен взял свою тарелку и присел за другой столик. Мужчины говорили тихо, сидя спиной к Хенку, но тем не менее он мог расслышать обрывки фраз:

«…прикрыли на прошлой неделе… пет, никто не может доказать кто, но у ребят есть идея… конечно, мы потеряли два дня… прокурор…»

В этих словах не было ничего необычного. Он и раньше слышал подобные разговоры и, кроме того, каждый день читал об этом в газетах. Все знали, что случаются разборки – кто-то не заплатил кому-то, и заведение закрыли, чаще всего только на пару дней.

Хенка это не шокировало. «Сухой закон» был фарсом. Даже дедушка Дэн, с его религиозным уважением к законам, сказал, что этот не продержится долго, что выпить спиртное вовсе не грех, хотя сам он не пил, и что, вместо того чтобы ходить и закрывать рестораны, власти лучше бы закрывали фабрики, где рабочим платили крохи за их рабский труд.

Разговор Бена с Тони затянулся. Ресторан заполнялся, люди подходили поздороваться к Бену, а Хенк все сидел один. Заскучав от ожидания, он заказал второй десерт. Мальчик считал, что такого торга с кокосовым кремом, как у Тони, нет нигде в мире. Он заказал и третий кусок и, хотя был сыт, продолжал медленно есть, не желая оставлять ни кусочка. До него донеслись слова Бена: «Я волнуюсь, но не слишком сильно».

Хенк подумал, что это касается налогов, не Бена, а Донала. Он вспомнил обрывки разговоров за последние недели, что-то о государственных преступлениях и посещении суда…

Вдруг он поперхнулся. Последний кусок торта не проглатывался, в животе закрутило, холодный пот выступил на лбу и ладонях. Мальчик вскочил и бросился в туалет, задевая по дороге стулья.

Бен подошел сзади, когда его уже рвало. Он поддержал мальчика, пока весь ланч не вышел. Это было мучительно. Дрожали колени. Когда рвота прекратилась, Хенк был слишком слаб, чтобы стоять, и схватился за дверцу кабинки. Его знобило.

– Ну и ну! – удивился Бен. – Сколько же ты съел? Здесь достаточно для лошади.

– Не знаю. Три кусочка торта, – промямлил Хенк. – Вдруг мне стало совсем плохо.

– Ничего удивительного. Ну, прополощи рот, и пойдем. Ты зеленый.

В дверь заглянул Тони:

– Малышу плохо?

– Съел слишком много. Вот что, мне надо сбегать в суд на пару минут. Может он прилечь в офисе? Когда я вернусь, он будет о'кей.

– Конечно. Пошли, Хенк.

Хенк никогда не был в офисе. Он только видел его мельком, когда открывалась тяжелая стальная дверь, чтобы пропустить кого-нибудь. Следуя за Тони, он увидел пустую комнату с бетонным полом, в которой стояли письменный стол, сейф и несколько деревянных кухонных табуреток. В конце комнаты на веревке висела занавеска. Тони отодвинул ее, открыв койку с одеялом, сложенным в ногах.

– Вот, ложись, малыш, – сказал Тони, укрыл его одеялом и задернул занавеску.

Одеяло было тяжелое и теплое. Хенк лежал совсем тихо, согреваясь. Над ним у самого потолка было два маленьких окна с толстыми решетками. Как будто в камере. Интересно, почему на окнах решетки? Ему стало лучше. Но теперь он стал чувствовать смущение из-за беспокойства, которое он причинил всем. Он радовался, что не испачкался, а то пришлось бы возвращаться домой и переодеваться, хотя, впрочем, Бен просто купил бы ему что-нибудь по дороге. Мальчику захотелось спать…

Когда он открыл глаза, за занавеской слышались голоса. Говорил Тони:

– Нет, мальчишка спит. Ему стало плохо. Все равно он не понял бы ничего, он еще малыш.

– О'кей. Если ты так считаешь. В разговор вступил третий голос:

– Итак, я говорю, что босс беспокоится.

– Неужели это так серьезно? – удивился Тони.

– Да. А почему бы и нет?

Наступила долгая пауза. Скрипнула по бетону табуретка, от этого звука по спине Хенка поползли мурашки. Кто-то чиркнул спичкой.

– Его беспокоит Бен.

– Шутишь? Бен?

– Угу. Его вызывают в суд.

– Ну? – Это опять Тони. – И что из этого?

– Не будь дураком. – Голос был взволнованный. – Он не сможет выкрутиться, вот в чем дело.

– Бен сумеет выкрутиться Почему, ты думаешь, босс держит его, носится с ним, как с ребенком?

– Потому что он хорошо считает – вот и все. Умеет держать все цифры в голове. Но он может испугаться в суде.

Хенку хотелось выразить им свое возмущение. Бен испугается? О чем они говорят? Бен никого не боится! Но мальчик лежал тихо, понимая, что эти люди очень рассердятся, если узнают, что он не спит.

Один из них, не Тони, спросил:

– Какая у него сегодня программа?

– Обычный маршрут по средам.

– Он сейчас в суде. Вернется в любую минуту, – сказал Тони. – Вы видели босса утром?

Третий злобно огрызнулся:

– А твое какое дело? Тебе для чего это знать?

– О, ничего, ничего, – оправдывался Тони, – просто спросил.

– Так не спрашивай. Готовь спагетти и держи рот на замке.

– Конечно, конечно.

– Открой дверь и выгляни. Дверь закрылась, щелкнул замок.

Хенк закрыл глаза. О каком боссе шла речь? Кто это?

Когда занавеску отдернули и колечки громко зазвенели, он притворился, что только что проснулся. Открыл глаза, широко зевнул и потянулся.

– Кажется, я поспал, – улыбнулся он Тони.

– Кажется. Лучше?

– Все хорошо, спасибо. Было ужасно.

– Ну, в следующий раз не перебарщивай с тортом. Иди и жди отца.

Бен как раз входил:

– Хенк! Тебе лучше, а? Подожди меня, я только позвоню, и мы поедем. Сегодня отличный день.

Бен присел за стол. Шляпу он сдвинул на затылок, лоб вспотел. Хенк заметил все это, потому что любил наблюдать за людьми.

– Донал? О'кей, я снова просмотрел все записи… Еще не знаю. Конечно, я немного волнуюсь. Как иначе? Ну, естественно. Знаешь, этот парень из министерства финансов очень дотошный.

Потом Бен замолчал и слушал. Голос на другом конце провода долго бубнил что-то. Наконец он кончил, и снова заговорил Бен:

– Но я говорил тебе, Донал. Мне казалось, я высказался достаточно ясно. Я не хочу больше участвовать в этом деле! Я ничего не имею против тебя, Боже сохрани! Ты столько сделал для меня, и я это ценю, ты это знаешь. Что? Что? Что ты сказал? О, ты не можешь так думать, Донал!

Снова Хенк услышал бубнящий голос и, даже не разбирая слов, понял, что говоривший пребывает в ярости.

– Я знаю, что люблю деньги. – Свободная рука Бена так сжала конец стола, что побелели костяшки пальцев. – Я никогда этого не отрицал, не правда ли? Но я профессионал. У меня два диплома, и я хочу использовать их, творить большие вещи, дать простор уму. В этом нет ничего плохого, не так ли? Это нетрудно понять. Что? Что ты сказал?

Из телефона донесся каркающий голос. Бен выпрямился, сбросил шляпу на пол.

– Теперь послушай, Донал. Я не заслужил этих слов от тебя. Я отдал тебе лучшее, что было у меня, мы честно сотрудничали, и тебе это известно. Так нельзя говорить со мной. Ради Бога, разве у меня нет права уйти? Пожать руки, расстаться друзьями, пойти своим путем? Ради Христа, Донал, будь разумным. Да… Да, я сказал, что буду с тобой, пока все не кончится. Сколько раз я должен повторять это? Ты подумал, что я смогу бросить тебя в беде? Послушай, Бог свидетель, я буду с тобой до конца и сделаю все возможное, как я делал это всегда. Но после этого я уйду. Я действительно уйду, и ничто не изменит моего решения.

Голос на другом конце стал спокойнее. Слушая его, Бен начал кивать с одобрением.

– Да, конечно, – сказал он. Складка на лбу разгладилась. – Это звучит разумнее. Наша дружба не должна расстроиться. Правда, Донал? Я рад слышать это. Сегодня? Сначала я буду в «Акорне», а потом в Рейнбоу-Инн. Не думаю, что дорога займет более полчаса. В это время нет пробок на дорогах. Пока, Донал!

– Ты поссорился с Доналом? – спросил Хенк.

– Что-то вроде этого. Но он успокоился. Не волнуйся, малыш. Ты выглядишь обеспокоенным.

– Я не думал, что вы с ним можете вот так поссориться. Ты действительно не будешь больше у него работать?

– Да, хватит. Настало время перемен. Приятных перемен. Они принесут всем нам только хорошее. Пошли, малыш.

Прекрасная машина гудела на поворотах. Хенк наблюдал, как Бен легким движением руля поворачивал машину при скорости сорок миль в час. Он уже запомнил дорогу и знал заранее, как при подъеме в гору Бен переключит скорость и нажмет на педаль. Хенк сможет получить водительские права только через пять лет. Скорей бы!

Они свернули с главной улицы чистенького городка и поехали мимо обычного ряда местных магазинчиков, заправочной станции, школы и полицейского участка на углу. Напротив полицейского участка располагался «Акорн». Хенк бывал здесь и раньше. Это была обычная забегаловка, специализировавшаяся на отбивных и жареной картошке. На втором этаже была комната, где ночью играли при задернутых шторах. Бен не делал из этого секрета.

– Людям нравится играть, – говорил Бен. – Я лично никогда не играл, это не в моей натуре, и надеюсь, что и не в твоей тоже. Люди хорошего происхождения и образования не увлекаются этим. Но если есть желающие поиграть, то почему бы не дать им эту возможность? Они вправе за свои деньги получать все, что хотят. – Бен остановил машину. – Я только заскочу и возьму некоторые бумаги. Ты можешь подождать.

Через минуту он появился с папкой под мышкой.

– Моя работа на вечер. Иногда лучше спокойно поработать дома. Ну, поехали. Сегодня отличный день для бейсбола.

Окрестности были очень красивы. Машин почти не было, и они могли нестись на большой скорости. Поля были такими тихими! Белые небольшие деревенские домики выглядели сонными. Качели на верандах были пусты. Хенк подумал, что все работают в поле. То немногое, что ему было известно о фермах, он узнал в доме дяди Элфи.

– Мы почти рядом с дядей Элфи, да?

– Недалеко. Если бы было время, я завернул бы к ним, но тогда мы не успеем на игру.

– Мой отец умер в доме дяди Элфи, правда? – Хенк знал это совершенно точно, но что-то заставило его заговорить об этом.

– Да.

– Ты хорошо знал моего отца?

– Немного.

– Ты был там, когда он умер?

– Да.

Бен снял руку с руля и положил на руку Хенка:

– Почему ты хочешь говорить об этом? Мертвые мертвы, а сегодня чудесный день. Думай о хорошем.

– Так говорит дедушка.

– Он прав. Дэн правильно смотрит на жизнь, хотя я не всегда соглашаюсь с ним.

– Я знаю, но почему?

– Иногда я думаю, что он слишком серьезно ко всему относится.

– Как тогда, когда он взял меня смотреть «Конец пути»?

– Ну да! По-моему, ты слишком мал для этого фильма.

Но он не был слишком мал. Последнее время он много думал об ужасной жестокости войны – бессмысленной жестокости – и решил, что не только сам не будет никогда воевать, но сделает все возможное, чтобы удержать людей от убийства друг друга.

– Разве тебе не понравился «Багдадский вор» с Дугласом Фербенксом?

– Он мне тоже понравился. Но их нельзя сравнивать.

Бен взглянул на него и улыбнулся:

– Какой ты хороший малыш! Я рад, что ты мой, хотя ты похож на своего деда. Нет, по крайней мере, за тебя я могу не волноваться. Ни капельки.

«За тебя». Значит, у него есть другие волнения, хотя он и отрицает это.

Внезапно Бен снова нахмурился, словно вспомнил что-то неприятное.

Они ехали молча. Некоторое время Хенк держал свои мысли при себе, но потом все-таки сказал:

– Когда я лежал в той комнате, они думали, что я сплю. Они говорили, что ты волнуешься или боишься чего-то.

Бен вздрогнул:

– Кто говорил?

– Какие-то люди. Они разговаривали с Тони. Они говорили что-то о суде, куда тебя вызывают, и что ты испугаешься. Я ужасно рассердился, когда услышал это.

Бен задумался. Потом он спросил, запомнил ли Хенк что-нибудь еще.

Мальчик покачал головой:

– Нет, но они не имели права так говорить о тебе.

– Люди иногда болтают не думая. Ты не видел их?

– Я был за занавеской.

– Понятно. А потом, ты ведь их все равно не знаешь.

Бен прикусил губу и снова нахмурился, на лбу появились глубокие морщины. Через некоторое время он выпрямился и посмотрел на Хенка:

– Послушай. Я всегда доверял тебе. И ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать. Я хочу, чтобы ты обещал мне не говорить никому, совсем никому о том, что ты слышал сегодня.

– Об этих людях?

– О них и о моем разговоре с Доналом. Это никого не касается. Я могу тебе доверять, да?

Хенк почувствовал себя взрослым и гордым.

– Конечно, Бен.

– Отлично! И хватит об этом. Ты получил список книг на лето?

– Угу, он очень длинный.

– Вот что значит частная школа! Я рад, что настоял на ней. После этой школы и с твоими способностями ты сумеешь поступить в любой университет в Новой Англии. Все еще хочет стать доктором?

– Или заниматься физикой, может быть, разработкой электрических приборов.

– Молодец! По стопам своего деда! Но мы почти приехали.

Они были в районе богатых поместий. Широкая заасфальтированная дорога вилась между каменными стенами. Длинные подъездные аллеи, посыпанные гравием, вели к прекрасным домам, стоящим либо на небольших холмах, либо на лужайках. На солнце паслись лошади и коровы.

Бен присвистнул:

– Хорошо, а?

Асфальтированная дорога пересекала шоссе. В отдалении на отличном газоне среди великолепных клумб стоял длинный невысокий дом с верандами и полосатыми тентами. Небольшой указатель на краю лужайки гласил: «Рейнбоу-Инн». Больше ничто не указывало, что это не частное загородное владение.

На этот раз они вышли из машины и вошли в здание.

– Холодный кока-кола успокоит твой живот, – сказал Бен.

– С моим животом все в порядке.

В большом холле было темновато после яркого солнца, и несколько мгновений глаза привыкали к полумраку. Потом стали видны паркет, зеркала, лестница орехового дерева, ведущая в казино на втором этаже, столовые залы по обе стороны от холла с широко распахнутыми двойными дверями, где были видны букеты цветов на столах, картины и стулья с бархатными спинками.

Мужчина в смокинге спешил им навстречу откуда-то из глубины дома. Никого больше не было видно.

– Мистер Маркус! Добрый день! Рад вас видеть! Давненько вы у нас не были! Юный джентльмен, простите, я не помню ваше имя.

– Это Хенк, Андре. Как дела?

Андре поцеловал кончики пальцев. Истинный француз. Это вам не Тони в рубашке с короткими рукавами.

– Отлично, мистер Маркус, такого удачного месяца у нас еще не было. На прошлой неделе у нас в казино три раза был губернатор штата, из трех разных штатов, я имею в виду. Можете представить? Кроме того, про нашего друга, который приезжает к нам регулярно, говорят, что он будет нашим следующим сенатором – кто знает?

– Вы отлично работаете, Андре. Прекрасная еда, лучшие развлечения, что еще можно желать?

– Немногое, мистер Маркус. Кроме хорошей выпивки. Вы забыли упомянуть хорошую выпивку.

– Здесь это само собой разумеется. У вас есть еще?

– Да, у нас есть запас. Я думаю, вы хотите пройти в офис?

– Да, пожалуйста. Я не задержусь.

По подъездной аллее с ревом мчался автомобиль. Раздался жуткий скрежет тормозов, машина заскрипела по гравию и остановилась прямо у открытой двери. Бен обернулся и, прищурившись, посмотрел на свет.

– Что за… – Он не договорил.

Из машины выскочили двое мужчин и бросились по ступенькам к Бену. Хенк стоял рядом и глядел с любопытством. Ему показалось, что на лицах мужчин были повязки. После он не был в этом уверен. Все произошло очень быстро. Он запомнил и никогда не забудет ужасный звук выстрелов. Он услышал крик, ужасный крик Бена, увидел, как он падает на пол. Он увидел, как мужчины быстро сбежали по ступенькам, услышал хлопанье дверей машины, скрип гравия, рев… и все кончилось. Воцарилась мертвая тишина. Хенк не двигался, не мог двигаться. Потом прибежали люди сверху, откуда-то снизу и из кухни. Мужчина в поварском колпаке все кричал и кричал. Андре стоял на коленях рядом с лежащим на полу Беном, закрыв лицо руками. Со всех сторон слышались возгласы:

– О, Боже мой! Застрелили…

– Кровь… посмотрите на стены!

– Господи Боже мой!

– Есть у кого-нибудь права?

– Полиция!

– Не трогайте его…

Хенк прошел вперед. Он ничего не чувствовал, все было как во сне.

Кто-то попытался увести его:

– Уходи, сынок, не смотри.

– Это его малыш.

Глаза были открыты. Веселые глаза Бена под рыжеватыми бровями. Открытый рот с оттянутыми губами показывал зубы и десны. Рот мертвого животного, лисицы, которая умерла от какой-то болезни на ферме дяди Элфи. Он мертв. Бен мертв. Кончено. Что же еще, если вокруг столько крови на его новом пиджаке и галстуке. Руки раскинуты ладонями вверх.

Но всего минуту назад он хотел, чтобы я выпил кока-колу, чтобы не болел живот.

Почему?

Как?

А потом он услышал, как закричал, ужасно закричал и заплакал и не мог остановиться, несмотря на холодную воду и ласковые слова и руки. Не мог остановиться. Все закружилось, замелькало перед глазами. Его усадили, что-то говорили и говорили, но он ничего не понимал.

Через какое-то время он начал приходить в себя. Увидел человека в форме, не темно-синей, полицейской, а серой, цвета пыли. Человек произнес:

– Мы из полиции штата, сынок. Мы позаботимся о тебе. Давай выйдем на воздух. Вот сюда.

Он обнял Хенка за плечи и вывел его через заднюю дверь. Видимо, Бен все еще лежал у входа и им пришлось бы перешагивать через него. Мужчина усадил Хенка на стул, один из этих смешных стульев у стола под тентом. Подошли еще двое полицейских. Хенк закрыл лицо руками.

– Нам надо позвонить кому-нибудь, – сказал один из них. – Твоей матери…

– Нет! – вскрикнул Хенк. – Только не маме. Вы не можете просто позвонить ей и сказать.

– Кому еще? Можешь предложить?

– Мой дядя Элфи живет рядом. Где-то в пятнадцати милях, кажется. Его зовут Альфред Ди Ривьера. Номер есть в телефонной книге, я не помню…

– Все о'кей. Джо, позвони. Я останусь с… Как тебя зовут, сынок?

– Хенк.

– Ты храбрый мальчик, Хенк. Я не оставлю тебя, пока не приедет твой дядя. И если тебе хочется плакать, не сдерживай слез. Поплачь. Тебе станет легче.

Но слезы кончились. Они только стояли в глазах, мешая смотреть. Он сидел, оцепенело глядя, как в траве прыгают две маленькие серые птички. День оказался жарким и безветренным. Жизнь ушла из этого дня, из мира вокруг. Так он просидел долго-долго, пока не услышал знакомый голос и не увидел Элфи, красного и взволнованного, который подбежал и обнял его.

Похороны стали общественным событием. На тротуаре у похоронного зала теснилась небольшая толпа, ожидающая появления катафалка, чтобы сосчитать слезинки вдовы и посплетничать о смерти. В газетах была сдержанная информация под заголовками: «Убийство гангстера в Нью-Джерси».

Поль с отвращением подумал, что цветов действительно достаточно для похорон гангстера. Их было до неприличия много, так что часть пришлось поместить в отдельную машину за катафалком. Поль стоял, крепко держа за руку Хенка. Вспыхивали камеры, и он подозревал, что среди толпы работают агенты полиции.

У Донала, очевидно, возникли те же мысли.

– Позор. Сплетники, – пробормотал он за спиной Поля. – Эти газеты подняли шумиху вокруг абсолютно ясного дела!

Некоторые журналисты предполагали, что Бена Маркуса «убрали с дороги», чтобы он не сболтнул лишнего в суде по поводу уклонения от налогов.

Поль повторил:

– Ясного?

– Конечно. Обычное ограбление. Они думали, что у него много наличных. Он часто возил деньги.

– Они не ограбили его. Они убежали.

– Не выдержали нервы, когда они увидели, что он не один. Все просто.

Поля позвали в машину, и он не успел ответить. Он взял с собой Хенка, чтобы он не ехал на кладбище с матерью: Ли была в истерике весь прошлый день, и они опасались, что она сломается по дороге на кладбище. Мальчик и так видел слишком много.

Короткая черная процессия продвигалась в потоке машин к Ист-Ривер. Она переехала на Лонг-Айленд, застроенный товарными складами, фабриками, узкими улицами с одинаковыми домами и кладбищами. Все изнемогало от духоты под тусклым небом, горячий ветер нес в открытые окна машин пыль и копоть. Они ехали в молчании.

Мальчик был дорог Полю. Хенк находился между детством и взрослой жизнью: мужчина в своем темно-синем пиджаке, серых брюках и хорошо начищенных ботинках, с темным пушком на верхней губе; ребенок со скобками на зубах и милой открытой улыбкой. Он тронул бы любого неравнодушного человека.

Голова мальчика была опущена, словно он молился. Бедняжка, может, он и молился.

Они все были в шоке, но что касается Поля, то весь ужас его собственного потрясения заключался в тех странных мыслях, возникших у него после разыгравшейся трагедии; он не мог поделиться ими ни с кем. Интересно, у кого-нибудь еще в семье возникли подобные странные мысли?

Мог ли Донал приказать совершить это убийство, чтобы выпутаться самому из неприятностей? Это был первый вопрос. Да, конечно. Было бы наивным думать по-другому. Существует много прихвостней на иерархической лестнице, начиная от водителей грузовиков и кончая специалистами юриспруденции. Телефонный звонок, слово, и все может быть выполнено так, что босс этого и не увидит. Он сам никогда не испачкает свои руки в крови! Второй вопрос – сделал ли он это? О Донале Пауэрсе можно было сказать много: проницательный, агрессивный, решительный, неразборчивый в средствах и циничный. Но убить? И Поль представил себе его дома, режущим мясо во главе стола, рядом с утонченной и нежной женой, которую он выбрал, хотя мог бы найти совершенно другую женщину, в окружении любящего увеличивающегося семейства. Был ли этот человек способен послать на смерть преданного компаньона? Таковы были тайные мысли Поля по дороге на кладбище.

Молитвы, музыка и панегирики – все было пышным, но когда гроб стали опускать в землю, стал очевидным факт: Бен никогда больше не вернется. Поль подумал, что самое реальное в этой жизни – могильная яма.

– О Боже! О Боже! – рыдала Ли.

Ей дали цветок, чтобы бросить его в могилу, но она могла только плакать, уткнувшись в плечо Дэна. Поэтому цветок бросила Эмили, в то время как Элфи, неловкий и готовый сам расплакаться, похлопывал Ли по спине.

– Боже мой? Почему? – вскрикивала Ли снова и снова, пока ее не увели.

Во время церемонии Хенк стоял бледный и тихий, без слез. И Поль, когда они шли обратно к машине и всю дорогу домой, крепко держал его за руку.

Пришли друзья. В доме было много народу, все с цветами и корзинками с едой. Все окружили Ли, которая взяла себя в руки и успокоилась. Донал Пауэрс позвал Поля и вышел с ним в холл.

– Мне хочется, чтобы вы знали: завтра я посылаю Ли пакет. Немного наличных по справедливости принадлежит им. Сотню тысяч.

Если он собирался произвести впечатление на Поля, то должен был разочароваться.

– Я говорю вам об этом по той простой причине, что знаю: вы ведете ее дела. Поэтому я хотел, чтобы вы знали о деньгах, – Ли слишком огорчена.

– Сомневаюсь, что Ли может быть до такой степени огорчена, чтобы не знать, что делать с деньгами.

Донал странно посмотрел на него:

– Это наличность. Я сам ликвидировал все акции, кроме самых надежных. Вы знаете, что рынок должен рухнуть со дня на день.

– Я хорошо это знаю, – ответил Поль.

– Ну, просто подумал, что надо упомянуть об этом. Мой тесть слишком глуп, чтобы прислушиваться ко мне. Прошлый раз, когда я разговаривал с ним – мы встречаемся не слишком часто, – я предупредил его, но он не послушал меня.

У Поля не было настроения обсуждать чьи-то дела. Он подозревал, что и Доналу было наплевать на чужие дела, этот разговор был ему нужен, чтобы попытаться наладить отношения. Донал хотел скрыть свою неприязнь – приличия прежде всего.

Поль презирал этого человека, но, вспомнив Мэг, заставил себя быть вежливым.

– Сегодня печальный день, – заключил Донал. – Мы все должны сделать, что возможно, для Хенка.

– Да, конечно.

Так они расстались. Донал и Мэг уехали в Нью-Джерси, гости разошлись, Хенка отправили спать. Хенни хотела увезти Дэна домой после напряженного дня, Эмили тянула упирающегося Элфи, все еще протестующего:

– Все, что я могу, Ли, все… ты знаешь, где меня найти. Я позвоню тебе утром.

– Останьтесь, Поль и Мариан, – попросила Ли. Мариан возразила:

– Ты, должно быть, вымоталась. Тебе лучше попытаться заснуть.

Это сама Мариан эмоционально вымоталась и хотела спать, понял Поль. Но он сказал:

– Мы останемся столько, сколько ты захочешь, Ли.

Ли сидела на диване, подперев подбородок ладонями.

– Он был хороший человек. Слава Богу, что все было быстро. Он не мучился… Знаете, в том, что случилось, частично виновата я. Мне давно следовало заставить его уйти от Донала.

Сердце Пола быстро забилось.

– Я всегда беспокоилась, когда он возил слишком много денег.

Нет, она не догадалась. Сердце Поля успокоилось.

– И все это дело со спиртным при таком количестве конкурентов – может, кто-то решил, что они украли торговлю в Рейнбоу. Кто знает?

Очевидно, она не знала. Умудренная в другом, она мало понимала, как велось дело Бена.

– Должна сказать, что Донал хорошо относился к Бену. Ну, так получилось, что Донал был лучшим клиентом Бена. Последнее время, – тоскливо протянула Ли, – он был, возможно, его единственным клиентом. Бен был так занят его делами. О, но Бен был умница! Донал часто говорил, что Бен стоит каждого пенни, который он ему платит.

Недостаточно все-таки умный. Вместо того чтобы создать независимую практику, он связался с этим незаконным подпольным бизнесом. И Поль почувствовал гнев против покойного. Ли все говорила:

– Вы не представляете масштабы деятельности Донала. Я говорю о его законных инвестициях. Сталеплавильные заводы на Среднем Западе, конторские здания в Чикаго и Буффалро, он даже приобрел очищающую систему в расчете на будущее, когда спиртное будет разрешено. Вот почему Бену приходилось так много ездить. Многое предлагал он, знаете.

Она слегка улыбнулась. Поль подумал с сочувствием, что это хорошо, что пусть она лучше гордится им, а не стыдится его. Потом он подумал, что, видимо, это Бен устроил Доналу покупку компании, которая снабжает Хенка большей частью его дохода.

И снова его охватил гнев.

Мариан опять вмешалась:

– Мне действительно кажется, что тебе надо отдохнуть, Ли.

Улыбка Ли стала тоскливой.

– Наверное, вы правы. Мне понадобятся еще мои силы, правда? Я так волнуюсь за Хенка. Он так любил Бена, и Бен был ему хорошим отцом. Мальчику нужен мужчина, чтобы направлять его, а Дэн слишком стар и болен. Ты займешься этим, Поль? Возьмешь его в свои руки? Ему нужен кто-то, кому он может доверять и кто поможет ему справиться с этим горем.

– Ты знаешь, что я сделаю все. Как для своего сына.

Мариан встала. Она открыла сумочку и тут же нервно закрыла ее. Трагедия и напряжение последних дней стали сказываться. Она не выносила описания страданий в книгах, закрывала глаза в кино.

Поль быстро сказал:

– Тебе надо бы увезти его из города на некоторое время. Небольшое путешествие помогло бы.

– Ты прав, Поль, но лучше, если с ним поедешь ты, а не я. У тебя найдется для этого несколько дней?

– Думаю, что смогу это устроить. Ли протянула руку:

– Ты всегда так добр к нам, Поль! Так добр и мудр.

Да, подумал он, спускаясь по лестнице, какой я мудрый! Я не могу даже привести в порядок собственные мысли.

Когда заканчивалось лето и не за горами было начало школьных занятий, Поль и Хенк направлялись на Бостонскую почтовую дорогу на своем пути в Новую Англию.

– Куда мы едем? – спросил Хенк.

– Не знаю. Давай просто держаться северного направления, а там посмотрим.

Поль выглядел за рулем очень высоким по сравнению с Беном. Хенк старался не смотреть на руль, чтобы не вспоминать руки Бена в перчатках на руле и как он любовно протирал замшей сверкающий гудок своего автомобиля.

Мальчик не знал, чего ожидать после смерти Бена. Он боялся, что все изменится, что они уедут из дома и ему придется ходить в другую школу, потеряв всех своих друзей, может быть, даже придется отказаться от собаки.

Но когда они остались одни после окончания траура, мать сказала ему, как все будет:

– Я буду работать так же, как всегда работала, а ты будешь по-прежнему ходить в свою школу. Мы останемся в этом доме. Да, тебе будет не хватать хорошего отца, но у тебя все еще остаются твой дедушка и Поль, особенно Поль.

Все было хорошо, Хенк чувствовал себя в безопасности в машине с Полем. Они ехали по деревенским дорогам, проезжая Коннектикут по направлению к Беркширу. К вечеру они достигли границ Массачусетса; там они купили мороженое и индейские мокасины. На ночь они остановились в гостинице.

За обедом Поль, закончив немного раньше Хенка, откинулся на стуле и наблюдал, как он ест спагетти.

И Хенк вдруг вспомнил, как они обедали с Беном у Тони… Ему пришло в голову, что теперь он всегда будет вспоминать тот обед, увидев спагетти.

Поль много говорил о теннисе, о сердце Дэна, о том, какой язык следует изучать Хенку. Он думал, что так помогает ему. Возможно, Поль тоже читает книги по детской психологии, которые есть у мамы.

«Юность уязвима. Происходит так много изменений…» И так далее.

Хенк не сдержал улыбки, поражаясь глупости этих книг. Потом он подумал, что они правы относительно перемен, – он чувствовал, что сильно повзрослел за это лето.

Внезапно Поль сказал удивительную вещь:

– Мне кажется, что иногда ты ужасно сердишься на Бена.

Хенк был поражен.

– Это в какой-то степени естественно, Хенк. Даже когда люди умирают тихо от болезни или от старости, мы сердимся на них за то, что они покидают нас. В случае с Беном все тяжелее, потому что мы не понимаем, что в действительности произошло с ним. Нам только известно, что это как-то связано с его работой, и мы не можем не винить его немного. Я тоже виню его иногда.

Хенк не ответил.

– Но не сужу, – продолжал Поль. – Я помню все хорошее, что было в Бене. Только хорошее.

Опять наступило молчание, и Поль сменил тему разговора:

– Дальше на север будет настоящая осень. Нью-Хемпшир будет весь красно-золотой.

Хенк был благодарен ему за то, что он переменил тему. В голове у него зрела мысль, которая пугала его.

Через несколько дней они остановились у канадской границы. Гостиница была простым срубом с качалками на длинной веранде. В столовой никого не было, когда они спустились к завтраку. Сезон закончился.

В камине горел огонь. Огромный золотой клен рос у окна, где стоял их стол. Хенк медленно ел, глядя в окно. Золотое дерево давало ему ощущение счастья и печали.

– Ты что-то притих, – заметил Поль. – Я надеюсь, что тебе было со мной не скучно.

Он не мог бы сказать, чтобы ему было весело, но плохо тоже не было.

– Мне хорошо, – ответил он. – Я рад, что мы приехали сюда.

– Ты быстро растешь, Хенк, с тех пор… – Поль остановился.

Давай, скомандовал себе Хенк. Чем дольше ты держишь это в себе, тем больше это волнует и заполняет тебя. Он съел еще кусок, помедлил, подбирая нужные слова, и внезапно сказал:

– Мне кажется, что Донал хотел, чтобы Бена застрелили.

– Да? Что заставляет тебя так говорить? – Голос Поля был спокойным, но Хенк видел, что он поражен.

– Я спал в задней комнате у Тони. Я почти проснулся, когда туда пришли какие-то люди. Они говорили, что кто-то боится, что Беи заговорит в суде. Я не видел их, но мог понять по их разговору, что они настоящие негодяи, как в кино. Кто-то сказал, что Бен слишком умен для этого, а другие сказали, да, он умный, но все равно может испугаться.

– Это ничего не доказывает. Дело даже не появилось в суде. Донал заплатил штраф, и власти успокоились.

Но Хенк возразил:

– Ты не выслушал меня до конца.

Он чувствовал себя опытным и умным, произнося эти слова.

Поль наклонился вперед, всматриваясь в лицо мальчика:

– Расскажи мне.

Хенку внезапно захотелось взять свои слова обратно. Он ведь обещал Бену никогда не рассказывать. Но так тяжело было держать это в себе.

– Бен и Донал ужасно поссорились по телефону. Бен сказал, что он уходит.

Поль взял стакан воды. Потом осторожно заметил:

– Бен не сказал почему?

– Сказал, он сказал, что хочет быть профессионалом. Он хотел перемен. Но он сказал, что будет с До-налом, пока не кончатся все неприятности. Донал был в бешенстве. Я слышал, как он вопил.

– А что потом?

– Ну, мне кажется, Бен успокоил его, и они расстались мирно. Бен даже сказал, в какое время он будет в Рейнбоу-Инн.

Поль все еще всматривался в лицо Хенка.

– А что потом?

– Мы сели в машину. Бен был по-настоящему расстроен. Он притворялся, что все в порядке, но я же видел. И он заставил меня пообещать никогда никому не говорить о том, что произошло, об этих людях или о споре с Доналом. О, я нарушил свое обещание! Это ужасно, Поль?

Поль прикоснулся к руке мальчика:

– Нет. В жизни каждого бывают моменты, когда человек просто не может справиться сам.

Он посмотрел в окно на сверкающий клен и, повернувшись к Хенку, серьезно сказал:

– А теперь, когда ты рассказал это мне, ты не должен никогда никому больше рассказывать это. Запомни, Хенк, никогда и никому!

– О, я обещаю, Поль. Мне теперь легче, после того как я рассказал тебе, больше я никому не скажу.

– Это могло бы быть очень…

– Опасным?

– Скажем, неприятным. Это ведь обвинение, ты понимаешь.

Хенк кивнул:

– Я понимаю. И трудно доказать. Показания очевидцев и все такое.

– Начитался детективов?

Хенк не ответил. Он пристально посмотрел на Поля:

– Можно, я спрошу кое-что? Поль, ты можешь допустить, что Донал способен убить Бена?

Поль глубоко вздохнул и замолчал. Хенк решил, что ему не понравился вопрос. Наконец Поль заговорил:

– Хенк, я много думал об этом… И я убежден, что существует какая-то связь. И полиция тоже так думает.

– Тогда где же справедливость? – яростно вскричал Хенк. – Почему они ничего не делают?

Поль вздохнул:

– Тебя, должно быть, пугает, как несовершенно взрослые управляют этим миром. Как мне объяснить? Есть колеса внутри колес, силы за силами – это не каламбур, и, как ты сам сказал, нужны доказательства. Доказательство – это больше, чем знание. Можно знать, но не быть в состояний доказать. Ты понимаешь, о чем я говорю?

В горле у Хенка жгло, как от горящего уголька. Он с трудом проглотил.

– Я никогда больше не войду в его дом! Никогда.

– О, но тебе придется. Тебя будут приглашать на дни рождения детей и, возможно, на День Благодарения тоже. Тебе придется пойти.

– Я могу отказаться. Почему мне нельзя так сделать?

– И обидеть Мэг? И навести твою мать на мысли, от которых она сойдет с ума? Послушай, выброси все из головы и смотри вперед. Ты ничего не сможешь сделать. Слышишь меня, Хенк? – Поль понизил голос – Ради себя самого, послушай меня. Гнев съест тебя. Просто помни Бена, помни, что он любил тебя, и забудь остальное.

– Наверное, ты прав.

– Ты последуешь моему совету?

– О'кей, Поль, ты можешь положиться на меня. Поль снова коснулся его руки.

– Вижу, что могу. Ты здорово повзрослел… Скажи, ты бы не хотел ходить со мной по субботам в храм? Ты мог бы услышать там то, что поможет тебе понять людей, понять добро и зло.

Хенк задумался. Мама никогда туда не ходила, потому что в субботу было много покупателей в магазине. Бен был равнодушен. Дедушка Дэн был неверующим, светским евреем, как он называл себя. Но Бена не стало, а дедушка все время поучает, и его трудно понять. Остался только Поль, который мог играть в теннис и шутить, он мог быть и серьезным, но без поучений. Поэтому, раз Поль советует храм, Хенк будет ходить туда.

– Это было бы прекрасно, – произнес он. Он вспомнил кое-что. – Мама говорит, что война изменила отношение людей ко злу. Их не поражает, когда люди убивают друг друга. Ты тоже так считаешь, Поль?

– Мне не хочется это говорить, но это так. Поль задумался. Потом улыбнулся:

– Ну, хватит об этом! Остановимся в антикварном магазинчике в деревне и купим что-нибудь для твоей матери. Вазу или кувшин, или что-нибудь, что она любит.

Они вышли на улицу. Было яркое свежее утро. Припекало солнце, но в тени чувствовалось приближение зимы.

– Мы купим яблок по дороге домой, – сказал Поль и обнял мальчика за плечи.

Хенк подумал: «Я запомню это. Умрет Поль, через много-много лет он умрет, а я все буду помнить, о чем мы говорили летом 1929 года, помнить золотые клены и яблоки в траве и его руку на своем плече».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мэг шла в направлении магазина Ли, совсем не уверенная, что ей действительно хочется пойти туда, увидеться с Ли и поболтать о чем-нибудь. Она приехала утром в Нью-Йорк без особой необходимости, просто желая навестить Хенни и почувствовать ее теплоту, запомнившуюся с детства. Но Хенни не было дома. Мэг побрела по направлению к музею вдоль Пятой Авеню, помедлила у входа и пошла дальше. Она приехала в город без машины: в теперешнем ее настроении присутствие шофера стесняло бы ее.

Красивые небоскребы блестели в полуденном свете. В отелях, офисах и магазинах сновали люди, покупая и продавая, разговаривая по телефону. Но она чувствовала себя среди них бесконечно одинокой, как будто она была в чужой стране и слышала разговоры, которых не могла понять. Это чувство все чаще и чаще возникало у нее, и она понимала, что это нечто вроде недуга, с которым она должна бороться.

Она почувствовала усталость и присела на скамью у стены, отделяющей парк от Пятой авеню. Беременность была не при чем – Мэг была на шестом месяце, и организм уже восстановил свои силы. Все дело было в ее нервах.

После убийства Бена у нее появились подозрения, которые с каждым днем все крепли и крепли. Она пыталась отбросить их, но это ей не удавалось. Донал слишком много знал о смерти Бена. Какой кошмар! Человек, который спал рядом с ней, отец и воспитатель ее детей. Нет, это было невозможно…

Поднялся ветер и закружил пыльные листья на тротуаре. Сидеть стало холодно. Да и странно – сидеть одной на скамье, наблюдая, как едут автобусы. Она резко встала и столкнулась с женщиной, идущей ей навстречу. Мэг пробормотала извинения и заметила взгляд, который та на нее бросила. Таким же взглядом, удивленным и неприязненным, на нее посмотрела сегодня утром новая няня, та, что присматривает за Агнесс. Мэг стояла в детской, близнецы дергали ее за платье, пытаясь привлечь внимание, а она держала младенца. Вдруг ее обуял страшный гнев, она оттолкнула их, крича – она была уверена, что просто орала: «Уходите! Уходите! Если вы не перестанете сию же минуту, я не знаю, что сделаю!» Они в страхе заревели. Потом заплакал младенец, и она, прижавшись щекой к лицу дочери, тоже зарыдала, и это все увидела вбежавшая няня… Няня была неприятной женщиной, от нее придется избавиться.

Мэг все шла и шла, думая, что ей совсем не хочется идти к Ли, но и домой возвращаться не хочется.

В витрине магазина красовалось золотое платье из ламэ. Плащ к нему был отделан соболем. Если бы Донал увидел это платье, он бы заставил ее купить его. Это платье было «для выхода». «Выходы» обожал Донал и ненавидела Мэг.

Продавщица встретила ее в дверях с льстивой улыбкой:

– Вам понравилось платье из ламэ? Оно новой длины, до середины икры. Пату только что ввел ее в Париже.

Ли вышла ей навстречу:

– Мэг! Как мило! – И сразу же: – Что-нибудь случилось?

Мэг встревожилась:

– Почему ты так думаешь? Я плохо выгляжу?

– Нет, нет. Мне показалось… Ты завтракала?

– Я была занята. Я гуляла.

– Пошли в эту примерочную. Я принесу чай и булочки. Не бог весть какая еда, но все-таки лучше, чем ничего.

Мэг присела, пока Ли ходила за чаем. Ли поняла, что что-то произошло. Свет, отражаясь от трехстворчатого зеркала, освещал бледное измученное лицо сгорбившейся на стуле, как старуха, Мэг.

– Как девочка? – спросила Ли.

– Прекрасно. Она уже сидит.

– У меня обычно прекрасная память, – сказала Ли, – но я забыла, как ее зовут.

– Агнесс.

– Ах да! Я помнила, что имя начинается на «А», но я не часто вижу твоих детей, а у тебя их так много, что можно запутаться.

Ли покачала ногой. Ее двуцветные туфли прекрасно подходили к бежевому костюму от Шанель и золотой цепочке на шее.

– Но теперь я обещаю запомнить всех твоих малышей: Люси, Лоретта, Агнесс, Томми и Тимми.

«Я орала сегодня утром на Люси и Лоретту. Бедняжки испугались! Я орала!»

Глаза Мэг наполнились слезами.

Ли отвернулась. Сквозь слезы Мэг видела, как красивая нога в модной туфельке все еще покачивается.

Ли мягко произнесла:

– Большая семья. Пять детей за пять лет. Боже, благослови их всех.

Мэг вытерла глаза.

– Я понимаю, – прошептала она. Ли заговорила тверже:

– Мэг, ты же не хочешь больше детей. Ты губишь себя. У тебя не в порядке нервы.

Мэг отставила чашку в сторону.

– Но я не могу понять почему. Мне так много помогают. Я вовсе не перетруждаюсь! Мне даже стыдно. Бедные женщины в квартирах без горячей воды, женщины, у которых нет ничего и никого, имеют огромные семьи. Как я могу жаловаться?

– Что заставляет тебя думать, что эти бедные женщины не губят себя тоже? Некоторые не могут этого вынести, а некоторые могут. Даже хотят этого. Ты не хочешь и не можешь. Посмотри на себя, – теперь ее голос звучал грубо, – посмотри на себя. Сколько ты еще сможешь выдержать? Еще пятерых в следующие пять лет?

– Я не знаю. Я просто не знаю.

– Что с тобой? Почему ты не можешь возразить ему?

– Я пытаюсь. Но ты же знаешь Донала. Ему нельзя возражать.

Она слышала в своих словах усталость, безнадежность и в то же время ощущала их неубедительность. Ли возразила:

– Это слишком глупо. Прости, Мэг, но я должна это сказать. Ты взрослая женщина, и это твое дело.

Если бы это был вопрос религии у Донала. Но ты сама говорила мне как-то, в этой самой комнате, что это не так.

– Я понимаю.

– Что же тогда?

– Наверное, можно назвать это причудой.

– Хорошо причуда! Нет, моя дорогая, это власть. Заставить тебя делать то, что он хочет, и это тем восхитительней, что он знает, как ты не хочешь этого. Согнуть тебя своей волей. Я не говорю, что он не любит всех своих детей. У него достаточно денег, чтобы вырастить их и дать им образование. Некоторым действительно нравится иметь большую семью, особенно если им самим не надо рожать.

Мэг молчала. Она думала, что хотела бы походить на Ли. Какая она сильная, а ведь потеряла мужа всего год назад! Наверное, надо родиться такой. Все модные умные женщины, которые работают, выглядят так, словно могут справиться со всем. Они выглядят незаурядными. Возможно, они действительно незаурядны.

– Скажи Мэг, ты, должно быть, ужасно обижаешься на него, да? – спросила с любопытством Ли.

Такой прямой вопрос могла задать не дрогнув только Ли, и сама могла бы ответить на него, если бы спросили ее.

– Иногда, – ответила тихо Мэг.

– Но тогда, когда вы ложитесь в постель, я полагаю…

Мэг вспыхнула – как будто другая женщина увидела ее тайные чувства.

– Ну хорошо, не будем. Я вижу, что смутила тебя. Но ты все равно ответила.

– Не все. Есть еще и другие вещи. Его дела. Теперь сжалась и замкнулась Ли, как будто закрылась дверь. Потом она приоткрылась.

– Что до этого, я ничего не могу сказать. Это выше моего понимания.

Что должна была думать Ли об отношениях Бена и Донала? Каковы они были перед смертью Бена? Но она никогда не скажет. Из-за сути «дела», покрытого завесой секретности.

– Но я могу посоветовать тебе единственную вещь, Мэг. Я говорила тебе в прошлом году. Зайди к врачу и возьми диафрагму. Ты будешь последней дурой, если не сделаешь этого. Я не могу больше ничего тебе посоветовать, – сердито закончила она.

– А он не узнает? Ты уверена?

– Он не узнает. – Теперь Ли была само терпение. – Помнишь, я рассказывала тебе о докторе, который приходил сюда со своей женой? Жаль, она умерла в прошлом месяце. Он зашел с двумя дочками, чтобы отменить заказ на пальто. Он примет тебя сегодня же. Если я попрошу, он выкроит время для тебя.

Мэг охватила тревога.

– Специалисты не принимают в тот же день.

– Он примет. Он очень милый. Я не взяла с него денег за пальто, хотя оно было уже готово. Забавно, его купила Мариан Вернер.

Ли встала:

– Давай я позвоню и договорюсь с ним. Может быть, ты сможешь пойти к нему прямо сейчас.

Ли все делала так стремительно! Мэг тянула время.

– Странно, что я продолжаю рожать детей, не желая этого, в то время как бедная Мариан…

Ли остановилась в дверях.

– Ты можешь говорить «бедная Мариан», и я понимаю, что ты имеешь в виду, но можно взглянуть на все с другой стороны: у нее редкостный мужчина, но она даже и не подозревает об этом!

Глаза Ли сверкнули.

– Я бы ни в чем не отказала такому мужчине! Стоит только ему подать знак!

– И ты не боишься, Ли?

– Конечно, нет, глупышка. И я откручу тебе голову, если ты кому-нибудь проговоришься! Ну, я пойду позвоню.

Вряд ли Поль будет ухаживать за кем-то, сказала себе Мэг. Но в то же время она сознавала свою наивность и несовременность для светской женщины 1920-х годов, когда в моде был адюльтер. Достаточно было почитать романы тех лет и газетную хронику, чтобы понять это.

– Врач говорит, что ты можешь подойти в три часа. Я сказала ему, что ты в отчаянии. Он очень добрый. Ты можешь рассказать ему все. Не бойся, Мэг. Вот адрес. Ты уже повеселела, приняв решение. Этот костюм великолепно выглядит на тебе, но тебе надо другую сумку. Знаешь, такую из желтоватой крокодиловой кожи, она придаст костюму пикантность.

Мэг вышла из местного поезда, когда схлынул поток пассажиров. Короткий осенний день угас, небольшая площадь у станции была ярко освещена. Ожидая такси, она чувствовала себя успокоенной. Запах горящих листьев, уютный аромат деревни, стоял в воздухе. Она выпрямилась и вдохнула его. Дневное приключение обошлось не так уж плохо. Доктор был необыкновенно добр. Его манеры, несмотря на молодость, были почти отцовскими. Ей почти ничего не пришлось объяснять, и она была так благодарна ему за это. Было бы унизительно расплакаться там, а она была близка к этому, когда он спросил, не лучше ли ему поговорить с ее мужем. Она всплеснула руками в такой тревоге, что он сразу же успокоил ее:

– Не волнуйтесь, миссис Пауэрс, в почте никогда ничего не будет, даже напоминания о визите. Я оставлю все на ваше усмотрение. Ведь вы так хотите?

Она пыталась вспомнить, что еще он говорил. Что женщина должна беречь свое здоровье или она станет никому не нужна, даже себе. Что человеку не следует бояться признать, что терпение кончилось.

– Каждому известно, что такое подавленность. Не пытайтесь бороться с этим в одиночку. Просите о помощи.

Он бросил на нее сострадательный взгляд. Он понял, что она сломалась. Она сразу почувствовала, что он любит женщин и хочет их понять. Некоторые мужчины любят женщин только в постели…

Подъехало такси. Мэг села в машину. Тихие пригородные улицы были пустынны, так как наступило время обеда, и когда она поняла, что время позднее, ее охватила паника. Ее длительное отсутствие может вызвать расспросы. Она мужественно справилась со страхом, посмеявшись над собой. Веди себя как подобает в твоем возрасте, ты не ребенок, которого поймали у вазы с конфетами. И она крепче сжала свою сумочку, из которой выпирала коробочка. В коробочке была ее вина, был ее страх и ее освобождение. Странная смесь.

Донал вбежал в холл прежде, чем она успела закрыть за собой дверь.

– Ради Бога, что случилось? Я думал, что с тобой произошло несчастье. Я не знаю, чего я только не передумал. И обед был готов час назад. Ты вывела из равновесия весь дом.

Что ж, это нормальная реакция: беспокойство, гнев и облегчение.

– Прости. Я с трудом поймала в городе такси, чтобы добраться до поезда, и то же самое произошло здесь.

– Почему ты поехала на поезде? Чем плох автомобиль?

– Ничем. Просто сегодня мне захотелось ехать на поезде.

– Что за странное желание?

– Дай мне подняться и убрать свои вещи. Потом мы пообедаем и поговорим.

– Я пообедал. Я устал ждать. Нельзя так относиться к прислуге. Они не хотят стоять на кухне до ночи.

– Я не прошу никого стоять на кухне. Я сделаю себе сандвич. Я все равно не голодна.

Он пошел за ней наверх, тяжело ступая по ковру.

– Послушай, – сказал он, как только закрылась дверь спальни, – так не пойдет. Я хочу знать, что происходит в этом доме. В твоем распоряжении автомобиль и шофер, однако ты убегаешь в Нью-Йорк как я не знаю кто! Почему? Где ты была?

Мэг глубоко вздохнула:

– Ну, я поехала повидать Хенни и остановилась у Ли, кое-что купила…

– Почему ты не взяла машину, я спрашиваю?

– Мне хотелось побыть одной.

– Это безумие. Что ты скрываешь? Утром ты плакала.

– Я не плакала. Кто тебе это сказал?

– Тимми.

– Не он, Донал, – твердо сказала Мэг.

– Ну хорошо, это сказала Хельга.

Естественно. Прислуга всегда предпочитает хозяина хозяйке, особенно если хозяин выглядит как Донал.

– Когда ты задержалась и я стал беспокоиться, она рассказала, что произошло утром. Не пытайся выкручиваться, Мэг. Ты больна? Что ты скрываешь?

Они стояли совсем близко друг к другу. Она еще не сняла пальто и все еще сжимала полуоткрытую сумочку. Так как он был немногим выше ее, их глаза были почти на одном уровне. Возможно ли, что в глубине его глаз скрывалась угроза? Тем не менее она заставила себя выдержать его взгляд.

– Я не знаю, уместно ли слово «больна». Я чувствую себя подавленной, вот и все. Как будто я не могу больше выносить…

– Выносить что? Тяжелую жизнь?! Она выкрикнула:

– Почему тебе хочется иметь столько детей? Что это значит для тебя? Скажи мне, я пытаюсь тебя понять.

– А тебе не надо понимать меня. Я такой… Женщины куда лучше тебя и из более известных семей и те хотят иметь детей!

– Хорошо! Пусть, но я – это я.

Они снова глядели друг другу в глаза. Тыльной стороной ладони Мэг смахнула слезы.

«Если вы сами себе не можете помочь, то вы не сможете помочь и никому другому», – вспомнила она слова доктора.

Донал подошел к двери и щелкнул замком.

– Я не хочу, чтобы дети вошли сюда и увидели мать в таком виде.

– Я тоже не хочу, чтобы они видели меня такой. Ты не можешь себе представить, какой это ужас – иметь каждый год ребенка!

– Ты в истерике! – произнес он. – Посмотри на себя.

Она обернулась к зеркалу: ее лицо покрылось пятнами. Ей полагалось быть спокойной, очаровательной и послушной, а она хочет быть честной, но все это бесполезно. Не пробить эту каменную стену. Единственный выход лежал в ее сумочке, и она воспользуется им! Кроме того, было еще одно, что хотело выплеснуться, что требовало решения.

– Прости, если я вела себя странно, – начала она. – Но я беспокоюсь, Донал. Мысли не дают мне покоя! Я стараюсь отогнать их…

– Мысли? О чем ты говоришь?

– Иногда мне кажется, мне кажется, что то, как убили Бена…

Он схватил ее за плечи:

– Что значит «то, как убили Бена»?!

– Ты знаешь, в газетах писали, что убийство могло быть связано с повесткой в суд. Я понимаю, что все утихло, но остались некоторые сомнения.

– Итак, моя жена, лежа со мной в постели, подозревает меня в убийстве человека! Черт возьми, вы слышали что-нибудь подобное?!

Его пальцы впились в ее плечи.

– Донал, я не говорила, что это сделал ты! Но я не могла не задуматься об этом: некоторые люди, которые приходят сюда, выглядят способными на все. Это жестокие люди! Разве ты не можешь допустить мысли, что это могли сделать они?

И она начала плакать.

– Кто вложил тебе в голову такие мысли? Кто? Ли, эта хитрая плутовка? Или твой кузен, надутый Поль, высший жрец морали? Кто?

– Никто, никто, клянусь…

– Это самое ужасное из всего, что я когда-нибудь слышал. Жена обвиняет своего мужа… Бен и я никогда не сказали друг другу резкого слова. Мы были в одной команде, мы бы были вместе еще пятьдесят лет, а ты… У тебя хватает безрассудства предположить…

– Донал, я не хотела, правда…

Силы покинули ее, и она опустилась на край кровати.

Его голос был тих, дрожал от волнения.

– Моя собственная жена больше не уважает меня. – Он остановился и пристально посмотрел, как будто видел не ее, а что-то между ними. – Ну, я не скоро забуду это!

Она не могла понять, чего было больше в его словах – гнева или огорчения. Он вышел, хлопнув дверью.

Она сказала слишком много. Возможно, ее слова были несправедливы… Она смутилась. Но одна проблема, самая насущная, была все-таки решена. Маленькое резиновое приспособление должно освободить ее. И она встала, чтобы спрятать его.

Потом она снова сидела в оцепенении, сомневаясь, победила ли.

* * *

Недели проходили в холодной вежливости. Робкие попытки Мэг помириться не принесли успеха. Она искала на лице мужа признаки прощения и не находила их.

Было ясно, что он не желает ссор, она же все время чувствовала себя на грани срыва. Она ходила по дому с покорным выражением лица, разговаривала непривычно высоким голосом.

Как-то она сказала:

– Донал, сколько может это длиться?

– О чем ты говоришь?

– Донал, пожалуйста. Твое лицо как холодный камень.

Он изобразил улыбку:

– Так лучше? Тебе это больше нравится?

Со вздохом она опустила голову. Он был такой сложный человек! Может быть, ей больше подошел бы совсем простой человек. Спокойный человек, возможно, учитель.

Но она продолжала его любить…

По ночам, лежа рядом с ним, она прислушивалась к его ровному дыханию. Ничто не трогало его. Нет, неправда. Своими подозрениями она обидела его. Но меньше всего ей хотелось его обидеть. Мэг испытывала к нему такую нежность.

Раз, когда она намеренно подвинулась поближе и ее рука задела его, он отодвинулся. Даже во сне, если он спал, он отталкивал ее. Сколько будет он так холоден и отдален? И если он будет так себя вести, сможет ли она вынести это? Его наказание не соответствовало ее проступку. Что такое ужасное она сказала? Ему не следовало так обижаться на нее. Он действительно мог бы защитить Бена получше. Может быть, глупо было говорить ему об этом. Наверное, он во всем прав. Но теперь он никогда не простит ее. Ей известно, каким жестким он может быть. Но она все равно любила его…

Она смотрела на серый потолок широко раскрытыми глазами. Она лежала без сна, прислушиваясь, как отбивают каждые полчаса часы на лестничной площадке. Однажды утром она проснулась с твердым решением уйти от него. Она покажет ему, что с ней нельзя так обращаться.

В растерянной голове Мэг возник план. В доме родителей в Лорелл-Хилл достаточно места, по крайней мере на время. Потом – одежда, коляска, детская кроватка, велосипеды, игрушки, школа, новый дантист и врач… Донал вернется домой и обнаружит, что их нет. Она покажет ему. Он пожалеет…

Все приготовления займут неделю или две. Она сосредоточенно посмотрела на календарь на письменном столе. Да, к середине ноября, как раз перед Днем Благодарения, все будет сделано.

Что-то происходило в Америке в эти дни золотой осени, когда люди шили наряды ко Дню всех святых[4] и в магазинах толпились покупательницы, разглядывающие новые длинные юбки из Парижа; когда мальчишки играли в футбол около школ, когда жирели индюшки ко Дню Благодарения, когда поднимались небоскребы на улицах Манхэттена, – что-то происходило.

Но что? Об этом знали немногие. Поль Вернер был одним из них. Донал Пауэрс был также из их числа. Некоторые экономические обозреватели публиковали свои прогнозы, но их воспринимали как бред неквалифицированных паникеров. Когда в сентябре упали цены на акции, говорили, что нет оснований для беспокойства. Это говорили твердо и спокойно те, кто вложил все свое состояние в акции. Акции еще поднимались и снова падали. Брокеры, которые одалживали свои деньги, начали требовать их назад. Те, кто не мог достать денег, начали продавать все, что можно.

В производстве назревал кризис.

Двадцать девятого октября разразилась катастрофа. Уолл-стрит корчился в судорогах; одни бросались с тридцатого этажа, другие приходили домой и сидели в бессильном отчаянии, третьи обращались ко всем знакомым за помощью и займом.

Таковы были золотые дни осени 1929 года.

В камине кабинета Поля Вернера горел огонь. Это было приятным анахронизмом на улице стальных башен. Поль смотрел в окно на незаконченный остов еще одной из них. Интересно, сколько в ней будет свободной площади теперь, когда разорилось столько брокеров? В первые недели после кризиса, который он мысленно сравнивал с извержением вулкана, цены резко упали. Его собственная кооперативная квартира, за которую он заплатил пятьдесят тысяч долларов, не принесла бы ему половины, вздумай он продавать ее. К счастью, он полностью заплатил за нее. «Никаких закладных», – учил его отец. Он вспомнил дрожащий отцовский голос, рассказывающий о панике девяносто третьего года, когда многие состоятельные люди разорились. Поль был благодарен отцу за этот совет, за то, что он научил его осторожности. Он защитил себя и тех, чьи дела вел, особенно Хенка Рота.

С углублением кризиса и почти полным прекращением бизнеса город превратился в серый хаос. Как-то Поль проходил мимо человека в твидовом английском костюме, продающего яблоки с подноса на углу Уолл-стрит и Броуд-стрит; он знал его по сельскому клубу. Не желая смущать человека, Поль перешел на другую сторону улицы. Всюду были объявления: «Сдается», «Предприятие закрывается», «Банкрот». Разорились сотни строительных компаний, и разорится еще больше до окончания кризиса. «Был ли среди них муж Анны?»

Поль все глубже и глубже залезал в свои сбережения. Он дал денег Хенни для обустройства дома, дал жене для агентства по усыновлению, слепым в клинику, которую основал его отец. И чем больше он давал, тем больше беспокоился об Анне и Айрис. Но он ничего не мог предпринять, связанный данным словом.

Эти мысли одолевали Поля, когда к нему пришел Элфи.

– Видишь ли, – начал он, – я все привязывал к доллару. С поднятием цен я собирался все продать к Рождеству и наличными заплатить по закладным. Я должен был бы избавиться от большинства закладных. Ты всегда не советовал мне связываться с ними, я понимаю.

Его лицо выражало крайнюю степень отчаяния. Брови сдвинулись, рот обвис, от ноздрей к уголкам рта пролегли глубокие морщины.

– Люди стараются тут же завладеть твоими деньгами, не успеешь их получить, – мямлил он. – Не могут подождать и часа после срока. После всех этих лет, с моей репутацией, можно было бы продлить кредит. У меня ведь есть недвижимость. Первый класс, ты же знаешь, Поль, я никогда не покупал барахло. – Он вытер влажный лоб. – Боже мой, это же настоящие джунгли! Джунгли!

Да, так оно и было. Люди хотели не только свои, но и чужие деньги, если могли до них добраться. И Поль видел волчьи глаза в последних слабых сумерках перед наступлением темноты – яркие, желтые, немигающие, они ждали у темнеющих деревьев, когда догорят последние угольки в твоем костре и наступит ночь. Тогда они сделают прыжок, который погубит тебя.

Поль сказал очень мягко:

– Я не богатый человек, Элфи. Я уже отдал сотню тысяч. Больше не могу. Просто не могу. Ты не подумал обратиться к своему зятю?

Элфи простонал:

– Это убьет меня. Будто сунуть голову в духовку. Наступило молчание. Поль подумал о том, как тяжело поднимался Элфи, без посторонней помощи, и сейчас он снова может оказаться отброшенным назад, туда, откуда он начинал.

Поль смотрел, как Элфи встал. Вся его жизнерадостность пропала. Он сдвинул шляпу и пошел к двери.

– Поль, это жестоко, но я понимаю тебя. Я понимаю.

Поль подошел к двери, провожая его.

– Элфи, я постараюсь что-нибудь придумать, поговорить с кем-нибудь, выиграть время для тебя. Я сделаю все, что смогу.

Пустые слова.

Элфи приложил два пальца к полям шляпы – его старое приветствие.

– Спасибо, Поль. Я знаю. Привет домашним.

Погода позволяла посидеть на ступеньках веранды. Они, наверное, ждали ее с самого утра. У них такой терпеливый вид, подумала Мэг, останавливая маленький «нэш». Она больше не ездила на большой машине и после ссоры с Доналом не пользовалась шофером. В подобных обстоятельствах это было бы нелепо.

– Пошли в дом, ланч на столе, – позвала Эмили. Она думала, что, возможно, ее мать будет плакать или хотя бы будут заметны следы слез, но, по более глубокому размышлению, она поняла, что ее мать, как Мария-Антуанетта, встретит несчастье с достоинством. Отец выглядел ужасно.

Они положили себе салат. Эмили разлила чай, и они втроем сели за стол. День был пасмурный, и Эмили зажгла свечи. Если бы не выражение лица отца, все казалось бы как прежде: льняные салфетки и скатерть, прекрасно отглаженные, вотефордские стаканы, тяжелые серебряные подсвечники.

В середине завтрака Элфи положил вилку и резко произнес:

– Кажется, придется расстаться с Лорел-Хилл.

– О нет, отец. У меня столько драгоценностей, которые мне не нравятся. Я продам их.

Отец был очень тронут:

– Мэг, дорогая, спасибо, но вряд ли этого хватит. Ты не имеешь представления о размерах моего разорения.

Он сгорбился в кресле. Эмили сказала:

– Ты расстраиваешься, говоря об этом. Тебе надо поесть. Ты не можешь позволить себе расслабиться.

Ему хотелось плакать, но Эмили не позволяла ему этого. Она всегда была такой. Бодрость, отрицание горестей были ее особыми способами сопротивления. Мэг вспомнила, как, осторожно перевязывая ее разбитую коленку, мать шептала:

– Ну, ну, теперь не болит!

Она хотела как лучше. Но все равно было больно.

Мэг закончила ланч. Он был вкусный, и она добавила себе еще салата и слушала местные сплетни, которые рассказывала ей Эмили, тщательно избегая болезненных вопросов, которые волновали их.

Все это время она чувствовала молчание отца на другом конце стола. Всегда такой бодрый и разговорчивый, он был гостеприимным хозяином этого дома, в согласии с собой и миром! Она вспоминала, как он возвращался вечером из города с васильком в петлице, который срывал каждое утро перед уходом. И частенько у него под мышкой был пакет с конфетами или книжкой для «маленького книжного червя». Она все хорошо помнила.

После ланча они пошли в гостиную. Собаки, лежащие в углу, заняли свое обычное место по обе стороны от кресла Элфи. Они смотрели на него так, словно чувствовали его неприятности. Эмили достала свое рукоделие. Все эти подушечки, подумала Мэг, эти бесконечные чехлы на кресла! Она так серьезно относится к этому, морщит лоб, с напряжением рассматривая свою работу. И Мэг внезапно испытала симпатию к этой достойной, аккуратной, недалекой женщине, которая всю свою жизнь была защищена своими принципами. Она никогда не вела сама дом, как, впрочем, и Мэг. Если они все потеряют, как они справятся? Эмили слишком стара, чтобы научиться чему-то. Если сравнивать их положение с положением всех бедных и отверженных, то это еще не самое страшное, но все относительно, и для этих двоих, сидящих сейчас напротив, произошла трагедия.

Только вчера Донал отпустил одно из своих едких замечаний:

– Полагаю, твой отец хорошо переносит эту бурю.

И она ответила, как ей казалось, с достоинством, что она не знает, что отец не обсуждал с ней свои дела. Отвечая, она подумала, что все ее планы, начиная от отказа от драгоценностей и кончая наймом грузовика для переезда, придется пересмотреть. Конечно, она не может сейчас вломиться в Лорел-Хилл, если даже он у них останется. Тогда куда? – спрашивала она себя, стоя перед Доналом в холле. Тогда куда? – снова спрашивала она себя.

Мать продолжала говорить и говорить:

– Варринерсы собираются оставаться здесь на зиму. Они сдали свою нью-йоркскую квартиру, чтобы сократить расходы. Очень разумно с их стороны, я полагаю.

Мать говорила, как всегда, благодушно, ее пальцы двигались быстро-быстро. Мэг вздрогнула. Рассказал ли ей отец об истинных масштабах разорения? Вполне возможно, что нет. Очень похоже на него скрывать страшную правду, откладывать все на потом.

– Посмотри на листья на веранде, – пожаловалась Эмили. – Мы отпустили Джима, а больше никто не собирается подмести там. Наверное, придется заняться этим мне. Не люблю вид мертвых листьев.

Мэг выглянула в окно. Ветер кружил сухие листья. После хорошего дождя они станут темно-коричневой подстилкой. Кованые стулья и столики еще не унесли в дом. Она представила, как летом на столе стоит кувшин с ледяным чаем, как женщины в ярких летних платьях сидят на стульях и собаки спят на холодке. Беспечная картина.

Как Элфи любил все это! В пять утра зимой он уезжал из города в «свое место», чтобы пройтись вокруг и посмотреть, как его деревья, березки и акации, которые он посадил своими руками, переносят холод. Как по-детски он хвастался своей клубникой, самой крупной, своими коровами, у которых было самое жирное молоко! Но тогда все, что принадлежало ему, было лучшим: его дочь, его внуки – все. Представить его потерявшим все! Проехавшим через эти ворота в последний раз! Это убьет его, убьет его дух, что одно и то же.

– Я, пожалуй, пойду вздремну, – сказала Эмили, укладывая рукоделие обратно в корзинку. – Вы не возражаете?

Никто не возражал. Элфи сказал:

– Я на минуту выйду с собаками, Мэг.

Он стоял спиной к дому, почти по щиколотку в листьях. Ей было видно, как он втянул голову в плечи.

– Все действительно плохо, Мэг, – сказал ей Поль, когда она позвонила ему, чтобы узнать о делах отца. – У него четыре закладных, которые надо оплатить в следующем месяце. Он построил слишком большую пирамиду. Я пытался использовать свои связи, чтобы продлить сроки платежей, но даже если бы я мог получить их, это мало что изменит. Возрастают проценты, и надо будет платить по следующей закладной…

Пирамида. Да, он сделал ее. И это не из-за жадности, думала сейчас Мэг. Только потому, что легко относился к деньгам, никогда толком не зная, сколько их у него. Они уходили так же быстро, как и приходили, и все было хорошо, пока они поступали во время подъема в годы войны и после. Его бесхитростная любовь к роскоши так отличалась от страсти Донала, которому хотелось еще и еще, так как это давало ему ощущение власти. Элфи, бедный Элфи, как дитя в игрушечном магазине, просто хотел удовольствий, особенно удовольствия быть «сельским джентльменом», как он называл это. И тратил он не так уж и много по сравнению с другими.

Отец вернулся домой, сел в кресло. Одна из собак запрыгнула ему на колени.

– Я хотел бы попросить тебя кое о чем, Мэг, – сказал он почти робко, не глядя на нее, поглаживая собачьи уши.

– Да, папа?

– Мне нелегко просить. Всегда тяжело родителю просить своего ребенка об одолжении. Все должно быть наоборот.

Он собирался попросить в долг у Донала. Ее прошиб холодный пот. Человек, чьей помощи и защиты она ждала, сам просил у нее того же.

– Давай, папа.

– Ну, я подумал… Поль подумал, что, может быть… не попросишь ли ты Донала поддержать меня?

Поддержать его! Поль сказал, что все пропало, он по уши в долгах.

– У меня есть недвижимость, хорошая недвижимость. На Лексингтон-авеню и два дома на Вест-Энд-авеню, очень хорошо расположенные.

Мэг с трудом перевела дыхание.

– Почему бы тебе не попросить его самому, папа? Будет лучше, если бы ты сделал это.

– Ты не можешь? – Его глаза молили. Человеку тяжело взваливать на себя непосильную ношу. Она чувствовала, как застыло ее лицо.

– Правда, папа, тебе следует это сделать самому.

– Видишь ли, он и я – мы никогда не были близки. Мне не надо тебе говорить об этом. – Элфи сухо хмыкнул. – И кроме того, ты его жена.

«О, мой Бог!» – подумала Мэг.

Ровным голосом она произнесла:

– Я не смогу описать твою недвижимость, не так ли? Я ничего в ней не понимаю. В любом случае тебе бы пришлось говорить с ним.

Наступила долгая пауза.

– Наверное, ты права, – признал Элфи, – конечно, ты права. Но ты даже не представляешь, чего это мне стоит, Мэг, поговорить с ним.

– Я знаю, папа, поверь мне, я знаю. И мне так ужасно жаль, я просто не могу выразить.

Действительно, она не могла выразить. Если бы он только знал! Она надеялась, что Донал не будет очень холоден при отказе. О, он будет вежливым, в этом можно быть уверенным, но его любезность может быть холодной и жесткой, как лед.

– В какое время лучше прийти? Я не хочу мешать. Он запуган, бедный отец. Бедный самоуверенный Элфи испугался.

– Ты не помешаешь. Телефоны звонят все время. Ему все равно.

– Тогда, если ты не против, я сразу соберусь и поеду.

Лицо Элфи прояснилось. В нем проснулся его старый оптимизм. Мистер Микобер. Возможно, он уже видит себя с большим чеком в кармане, видит решенными все проблемы, и опять яркое солнце сияет для него.

Пока Донал не откажет ему.

Сердце Мэг болело за него, когда она уезжала. Оно болело и за себя самою. На ее губах появилась горькая улыбка. Миссис Микобер. Дочь своего отца.

Она была наверху, кормя ребенка, когда услышала, как ее зовет Элфи. Он поднимался.

– Я здесь, – отозвалась она, – в детской.

Он был внизу с Доналом больше часа, и ей было страшно встретиться с ним.

– Ну, Мэг, – произнес он, останавливаясь в дверях. Его слова прозвучали каким-то смешком, казалось, в горле его что-то клокочет.

Он наклонился поцеловать сначала се, потом ребенка, который продолжал безмятежно слизывать банановое пюре.

– Он принц, твой муж, так легко все решил. Тактичный, не выжимал из меня подробности, просто по-старомодному поверил моему слову джентльмена. Мы пожали друг другу руки всего минуту назад.

Она была смущена и не верила:

– Ты говоришь, что он одолжил тебе достаточно, чтобы рассчитаться с долгами?

– Нет. Он все купил. Семь владений. Не Лорел-Хилл. Я сохраняю Лорелл-Хилл. Мы будем там жить весь год. Знаешь, я бы не вынес потерю Лорел-Хилла. – Его глаза наполнились слезами. – Боже, я не знаю, как бы я смог уйти оттуда.

Донал заплатил за недвижимость в Нью-Йорке ровно столько, сколько Элфи заплатил за нее в свое время, так что Элфи получил даже немного наличных, не слишком много, потому что в каждой недвижимости была небольшая закладная. В дополнение Донал согласился платить Элфи скромную зарплату за управление этой недвижимостью. Итак, осторожно относясь к вложениям и живя очень скромно в деревне, они с Эмили выйдут из хаоса и будут в безопасности, благодаря невероятной щедрости Донала Пауэрса.

– Я не могу в это поверить! Я едва надеялся… – Элфи не хватало дыхания. На лице появилось пристыженное выражение. – Он был человеком, за которого мы не хотели выдавать тебя замуж. Прости, что я был не очень любезен с ним вначале. Ведь если вдуматься, он человек с большими интересами. Однако меня тоже можно было понять. Мы все считали его бизнес скандальным. Но если подумать, то лучшие из семей в этой стране начали с торговли рабами сто лет назад или привозили опиум из Китая, правда?

Мэг думала, что теперь она в неоплатном долгу перед Доналом…

– О, я понимаю, что ты волнуешься из-за его дел, Мэг: ты никогда не говоришь, ты гордая, и я горжусь тобой из-за этого, но я все понимаю. Послушай, – и здесь Элфи наклонился вперед, как будто сообщал секрет, – послушай, этот парень Гувер провалился. На следующих выборах пройдут демократы, «сухой закон» отменят, и Донал будет на плаву. Он сможет либо остаться в этом бизнесе, либо вложить свои наличные в дело, которое приглядит. Завидное положение. – Выражение лица Элфи стало мечтательным. – Так что тебе не стоит волноваться, Мэг, это долго не продлится.

Она не ответила, просто убрала банан и достала кашу.

– Донал сказал мне, ты не против, если я откровенно поговорю с тобой, Мэг. Кто больше волнуется о тебе, чем я? Донал сказал мне, что у вас последнее время не все хорошо. Он не сказал мне почему, и я…

«И ты хочешь, чтобы это сказала тебе я», – с яростью подумала Мэг.

Не получив ответа, Элфи продолжал:

– Наверное, это не мое дело, но мне кажется, что это не слишком серьезно. У людей бывают легкие ссоры. Мы с твоей матерью тоже, бывало, ссорились. Но, Боже, – здесь он махнул рукой в сторону белой кроватки, кружевных штор и розовых стен, – что может хотеть еще женщина?

Он выставил палец, и девочка ухватилась за него своей ручкой, пристально глядя на деда.

– А твоя семья! Пятеро детей, один краше другого. Мы с твоей матерью всегда хотели еще ребенка, но не получилось. Можно, я позвоню от тебя? Я хочу позвонить твоей матери. Бедняжка, она старается не показывать мне, но она умирает от страха. О, Мэг, я чувствую себя человеком, который тонул и которого вытащили из воды.

Теперь, конечно, необходимо было пойти и поблагодарить Донала. После отъезда отца Мэг вошла в комнату, являвшуюся кабинетом; Донал сидел за письменным столом.

– Я пришла сказать тебе, что ты сделал для моего отца нечто необыкновенное. Для него это похоже на чудо. Я пришла поблагодарить тебя.

Он резко обернулся. Его глаза поблескивали.

– Я заключил хорошую сделку. Я был рад сделать это. Он неплохой, глуповат временами, но он вытащил себя сам в свое время. Как я. Мне бы не хотелось увидеть, как его отбросило назад, откуда он начинал.

– Я понимаю, – скованно произнесла она, – и ценю. Правда. Больше, чем я могу выразить.

Донал уже давно не выглядел таким дружелюбным.

– Итак, мир, Мэг? – спросил он.

– Я миролюбивая женщина, ты бы должен это знать.

– Да, я понимаю. Сядь, пожалуйста.

Он выдвинул стул. Когда она садилась, их колени слегка соприкоснулись. По ее телу пробежали мурашки, она вспомнила, что в другое время он бы наклонился и поцеловал ее или притянул к себе на колени.

– Я больше не сержусь, – говорил он, – я все продумал. Кто-то, Ли или Поль, скорее Поль, обманули тебя.

– Нет, – возразила Мэг, – никто меня не обманывал.

– Ну что за разница кто! Мне не следовало принимать это близко к сердцу. Ты была не в себе, но все равно оставалась невинной. Вот что мне нравится в тебе больше всего – твоя невинность. Люблю в тебе это. Я ведь люблю тебя, ты знаешь.

Она надула губы:

– В последнее время ты не выказывал своей любви.

– Я был обижен. По-настоящему обижен. Глубоко обижен.

В глазах Мэг стояли слезы:

– Я тоже, Донал.

– Тогда мы квиты. Иди и поцелуй меня. Он встал и крепко обнял ее:

– Вот так. Так лучше. Так ведь лучше, Мэг? Хорошо было снова оказаться в его объятиях. Как будто вернулась домой. Интересно, смогла бы она действительно уйти от него? Потому что он все еще притягивал к себе, притягивал, даже когда она была подавленной и испуганной. Даже тогда. Он сказал, отпуская ее:

– Если бы не белый день и не полный дом, я бы унес тебя наверх. Ты ведь снова готова?

Две слезинки упали. Она вытерла их и улыбнулась:

– Наверное, да.

– Ты всегда готова. Вот еще что я люблю в тебе. Послушай, возьмем детей в китайский ресторан сегодня? Мы давно этого не делали.

Новости о чудесном спасении Элфи обошли всю семью.

– Он будет преуспевать, этот Донал. Когда-нибудь паника и депрессия закончатся, – заметил Поль.

– Мистер Герберт Гувер говорит, что сейчас время покупать.

– Точно. Сейчас время покупать, если есть на что.

– Должны пройти годы… – проговорила Ли.

– Не важно. Однажды это закончится, и тогда Донал будет ходить в счастливчиках со своей недвижимостью. Кое-кто его недооценивает, но только не я.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

От отца, благотворителя и лидера общины, Поль унаследовал привычку время от времени беседовать с равви.

Это был тот самый равви, который женил их с Мариан. Теперь это был древний старец.

– А как ваши дела? Я надеюсь, Мариан здорова и счастлива?

Поль непринужденно улыбнулся:

– Все хорошо, спасибо.

Интересно, пришел бы в ужас этот добрый старик, если бы знал правду, – вероятнее всего, нет, потому что он прожил долгую жизнь и знал, что многое в этой жизни не так, как следует быть.

– Да, в такие времена, как сейчас, мы должны еще больше поддерживать мир и любовь в доме, – сказал равви. – Это единственное место, где можно хоть как-то укрыться от бурь.

Он закурил трубку и продолжал:

– Этот негодяй в Германии заполняет лагеря невинными. Это безумие.

– Организованное безумие. Вчера я зашел в кино посмотреть новости и увидел нацистское факельное шествие. Тысячи маршируют, и сотни тысяч приветствуют, как будто они все одурманены чем-то, превратившим их из разумных людей в дикарей.

– У тебя в Германии родственники. Они что-нибудь пишут тебе?

– Мой кузен, да сохранит его Бог, образованный чудак. Долгое время он уверял меня, что Гитлер ничего не добьется. А теперь, когда Гитлер добился-таки, он пишет, что сообщения преувеличены, что арестовывают в основном коммунистов и возмутителей спокойствия, которые того и заслуживают.

– Но ведь возможно, что он с умыслом написал это.

– Не понимаю.

– Посмотри. Это копия каблограммы из Еврейской общины Берлина. Они призывают все здешние организации прекратить клеветать на германское правительство лживыми сообщениями и прекратить бойкот немецких товаров. Кажется, мы наносим незаслуженный вред Германии и германским гражданам, если они евреи.

– Но какой смысл в их призывах?

– Очевидно, им сказали, что для них будет лучше, если они постараются успокоить нас.

– Что же в этом случае нам лучше предпринять?

– Иногда мне кажется, что все бесполезно. Будущее мрачно, и чем скорее они все убегут оттуда, тем лучше.

– Но куда им ехать? Кто примет их?

В ответ было молчание. По улице проехал автомобиль с громкоговорителем, выкрикивавшим обычные предвыборные лозунги. У Поля мелькнула мысль, что, кто бы ни победил, тот или этот, никто не смажет двери ночью, чтобы выпустить людей.

После минутного молчания Поль заметил:

– Конечно, о происходящем лучше следить не по письмам, а по собственным впечатлениям, с места действия, так сказать.

– Я не знаю, Поль. Ты так известен в еврейских кругах своей деятельностью, что я бы не удивился, если бы у них было целое досье на тебя. Я не думаю, что поездка в Германию для тебя такая уж безопасная.

Поль вспомнил, как оказался на улице с Йахимом. Играл оркестр, и люди шли рядом с ними – мужчины с жестокими страшными лицами и женщины, которые в своем исступлении казались еще страшнее. Он помнил, что они несли цветы. Потом были ружья, и они с Йахимом оказались в западне на узкой улочке…

– Возможно, вы правы… – согласился Поль. – Все равно я сейчас завязан с больницей. Сейчас тяжелые времена. Люди не могут выполнить своих обязательств, а новое крыло здания больницы ждет своего завершения. Нет, сейчас я очень занят.

* * *

В ту ночь он не спал. Он смотрел на тени на потолке, его мысли блуждали. Он вспомнил день, когда увиделся с Айрис в кафе, вспомнил их любовь с Анной. Его мысли были подобны бродяге, подбирающему бумажки в случайных местах на дороге. Он мысленно вернулся в дом Элфи, где провел столько летних вечеров с Мариан, которая сейчас спала на соседней кровати, беспомощная и наивная. Он мог вспомнить каждый уголок в доме Элфи, теннисный корт, и бассейн, и дорожку через кедровую рощу, где он впервые поцеловал Мариан.

Засыпая, Поль видел какой-то мучительный сон: он в кресле дантиста, и ему удаляют все зубы. Но зубы не поддаются. «Как это может быть?!» – закричал он в ужасе и проснулся.

Не поднимая головы, он посмотрел на часы. Было только шесть, и хотя ему хотелось встать, он еще полежал, не желая будить Мариан. И пока он лежал, глядя, как потолок становится из серого сначала жемчужным, а потом белым, в нем зрела мысль, постепенно превратившаяся в твердое решение: он купит себе загородный дом.

Без сомнения, эта идея возникла из ночных воспоминаний о доме Элфи. «Но не все ли равно, – подумал он. – У меня должно быть что-то для себя, какая-нибудь взрослая игрушка, если хотите. Это будет место на берегу Лонг-Айленда. Я заведу себе парусную лодку и научу Хенка ходить под парусом. В жару буду привозить туда из душной квартиры Хенни и Дэна».

Да, у него должно быть что-то для себя, пусть это и покажется кому-то тривиальным. Бизнес, общественная деятельность, друзья – всего этого недостаточно.

И он повторил про себя: «У меня должно быть что-то для себя».

Когда город проснулся и крики старьевщиков и точильщиков уже слышались на улице внизу, Поль составил план действий, а еще через несколько дней приступил к его выполнению.

В глубине острова Лонг-Айленд он нашел старый дом – небольшой кейпкодский коттедж, который требовал значительного ремонта. Пять акров, заросших молодыми соснами и осокой, обрывистый берег и дюны. Ближайшим соседом на этом мысу, до которого надо было добираться по песчаной дороге, идущей вдоль берега, был маяк, построенный в викторианском стиле с помпезной лепниной под крышей башни. Свет маяка будет успокаивать в кромешные ночи во время летних бурь.

Агент по недвижимости чрезвычайно обрадовался быстрому решению Поля и, боясь, что он передумает, вышел на улицу, оставив Поля одного карабкаться по очень крутой лестнице, чтобы посмотреть две крохотные спальни под крышей. Простые побеленные стены, лоскутные коврики у кроватей, чтобы не было холодно ногам, когда встаешь с постели. Голые окна, так что можно было выглянуть на яркий маленький пляж внизу или посмотреть на одинокий дуб, сейчас розово-красный, как на этикетке старого бордо. Никаких украшений, кроме нескольких картин, похожих на примитивы, которые он видел на прошлой неделе.

Когда он приехал домой и рассказал жене об этом месте, Мариан заметила:

– Очень долго ехать и ужасно скучное место, как ты его описываешь.

Не дождавшись ответа, она продолжила:

– Но это твое решение. Ты был так щедр, купив мне дом во Флориде, что будет только справедливо, если ты приобретешь дом на Лонг-Айленде.

Практичная Хенни предупредила Поля:

– Ты бы лучше просил Элфи. Он все-таки понимает в недвижимости.

Но Поль уже решил, что если даже это и плохое вложение денег, все равно он приобретет этот дом: он ему нравился.

В яркий ноябрьский день Поль предложил пикник, чтобы отпраздновать покупку.

– На берегу будет холодно, – возразила Мариан. Он предполагал, что ей не захочется ехать, но стал настаивать:

– Неужели тебе не хочется даже посмотреть на это место?

– Но ведь я уже видела его однажды.

Они как-то ездили туда несколько недель назад, и хотя она явно не была в восторге от этого места, в отличие от него, но была достаточно снисходительна, чтобы назвать дом «очень милым». Было ясно, что у нее нет намерений проводить там свое время.

– Ладно. Тогда я возьму Хенни с Дэном и, может быть, Хенка. Они получат удовольствие от поездки.

– Пожалуйста, только не опоздай на обед.

Они отправились рано. У него был новый автомобиль, «рено», у которого, по словам Хенка, был приплюснутый нос. Но в новом автомобиле всегда чувствуешь радостное возбуждение, и Поль, глядя на ясное небо, синее яркое небо, был в приподнятом настроении. Ли – по какой-то странной причине он не упомянул Мариан, что она тоже поедет, – взяла с собой корзинку с провизией и свою таксу, Струделя Второго. В возрасте двенадцати лет собака была еще в хорошей форме и ездила с Ли повсюду. Ли и Хенк распевали веселые песенки, Хенни и Дэн тоже наслаждались редкой возможностью выехать на природу. Словом, все были довольны, никто ни на что не жаловался.

Они проехали большой загородный дом, окруженный лужайками и оранжереями. Поль кивнул в его сторону:

– Принадлежит моему клиенту. Версаль средних размеров.

– Оранжереи? – изумился Дэн. – Зачем?

Поль объяснил, что в главном здании каждый день меняются свежие цветы, и с некоторым страхом ожидал реакции Дэна. Она не замедлила последовать:

– Отвратительное бахвальство. Полная аморальность!

«Социалист до мозга костей», – подумал Поль и подавил улыбку.

– Мы почти на месте, – сказал он, когда они свернули с магистрали на луг. – Предупреждаю всех: это не фешенебельное место. Никаких оранжерей, Дэн.

– Хорошо, – заметила Хенни.

Поль подвел машину к заднему крыльцу. Они вышли из машины и пошли за ним на пляж, постояли в молчании перед огромным искрящимся морем. Волн не было, море было абсолютно неподвижным, далеко на горизонте белел одинокий парус.

Поль прервал молчание:

– Здесь можно рыбачить и собирать моллюсков. Ничего не изменилось за две сотни лет. Давайте я покажу вам дом. И кстати, как насчет обеда?

Он ожидал, что Хенни и Дэн одобрят дом, но мнение, высказанное Ли, было для него полной неожиданностью.

– Не знаю твоих планов, Поль, – сказала она, – но если бы это место было моим, я бы ничего не стала здесь менять. Я бы даже не повесила занавески в спальнях наверху. Заглянуть все равно никто не может, а мне бы хотелось смотреть оттуда на мир.

– Мне хочется построить небольшую пристань и сарай для лодки, – заметил он, когда они расстелили одеяла на густой траве. – Мне бы хотелось научить тебя ходить под парусом, Хенк. Под парусом чувствуешь себя по-настоящему наедине с морем.

Ли раскрыла корзину, которая хорошо подходила к отличным салфеткам и скатерти, стаканам и столовым приборам.

– Вот паштет – сегодня я почувствовала себя француженкой – и французский хлеб. Потрогайте, он еще теплый. Три сорта сыра, берите. В термосе – суп.

Ловко и аккуратно она разложила еду: жареных цыплят, маленькие колбаски, фрукты и торт.

– О, если бы мы были во Франции – как я люблю Францию! – мы бы сейчас обязательно пили вино. Даже тебе дали бы разбавленное, Хенк. Но, поскольку мы не во Франции, у нас будет кофе, а у тебя фруктовая вода.

На нее приятно было смотреть. Она не устала, у нее не болела голова, и ела она с аппетитом, обгладывая косточки цыпленка и высасывая сок из апельсина.

Когда они поели, Хенни захотела помочь убраться, но Ли не разрешила:

– Нет-нет! Хенк и Дэн хотят пойти к маяку. Идите. Вам неплохо прогуляться.

Она вставила сигарету в длинный черный лакированный мундштук и откинулась назад со вздохом:

– О, как восхитительно!

Ли была одета в теплую шерстяную накидку бордового цвета, простую и удобную, поверх коричневой шерстяной юбки. Она снова была сама собой, оправившись от потрясения и горя.

– Мне хочется поблагодарить тебя за Хенка, – сказала она. – Ты столько времени уделяешь ему!

– Это нетрудно для меня.

– У тебя столько хлопот, когда ты водишь его по музеям и помогаешь ему в занятиях химией, в которой я ничего не понимаю.

– Уверяю тебя, что сам я знаю очень немного. Хенк знает гораздо больше. Он рассказывает мне об эволюции мозга, а я слушаю. Подозреваю, что он будет врачом. Наконец все вернулось в нормальное русло для вас обоих, – закончил Поль.

– Да, – согласилась Ли. – Я чуть не сошла с ума, когда пришлось заглянуть правде в глаза. – Она словно исповедовалась. – Бен был виноват так же, как Донал, политиканы и аристократы, сделавшие себе состояния из одного и того же источника. Его конец можно было предсказать, он был известен с самого начала.

– Ты хочешь сказать, что и конец Донала?

– Кто знает? – Она помолчала, наблюдая, как тает в воздухе дым от сигареты. – Но сейчас я думаю о Мэг.

– Я не часто ее вижу, к сожалению, только по торжественным случаям, вроде годовщины Элфи и Эмили.

– Я тоже не часто вижу ее, хотя они продолжают приглашать нас искупаться в бассейне или провести с ними воскресенье. Но Хенку так неприятно ездить туда. Не пойму, из-за чего. Ты не знаешь?

– Нет.

– Послушай, Поль, они участвовали в грязном рискованном деле, но я не могу винить Донала за то, что какие-то негодяи попытались ограбить моего мужа и застрелили его. Правильно?

– Правильно.

– Лично я всегда получаю удовольствие от визита к ним. Там весело, Мэг становится оживленнее, чем обычно, и дети очаровательны.

Поль, желая уйти от обсуждения Донала, заметил:

– Она еще не родила? Разве уже не настало время для следующего ребенка?

Ли сделала гримаску:

– Следующего не будет. Вот почему у нее хорошее настроение. Я заставила ее вставить диафрагму.

– Ты? Ты?

– Да, я. Она была совершенно подавлена. А он хотел девять детей или больше. Вообрази, принуждать к такому женщину против ее желания! Поэтому я послала ее к врачу, раз Донал не поумнел. – И Ли удовлетворенно хмыкнула.

Поль вдруг представил себе, что его жена разговаривает с каким-нибудь мужчиной о диафрагме! Но теперь многие женщины свободно говорят на все темы, которых касались до войны только мужчины. Теперь все говорят о сексе. Женщины пьют, используют губную помаду и румяна – перед войной ими пользовались только проститутки. Он взглянул на ногти Ли, которые были такими же ярко-розовыми, как и ее губы.

Гуляющие вернулись.

– Для Дэна это слишком утомительная прогулка, – доложила Хенни. – Возможно, ему не следовало идти по песку, хотя Хенк помогал ему.

– Уже пора домой, – сказала Ли.

– Кто побежит со мной до конца луга и обратно к машине? – спросил Хенк.

Его мать приняла вызов. Хенни и Дэн сели в машину. Поль развернул автомобиль, и они смотрели, как бегут наперегонки мальчик и женщина, а старая собака догоняет их. Ветер поднимал короткую юбку Ли, показывая ее сильные бедра. Твердая плоть, подумал Поль, она твердая и мягкая в нужных местах.

Что с ним? Можно подумать, что пришла весна, время, когда полагается иметь странные мысли, когда расцветает земля, играет кровь и воздух так нежен! И хотя впереди длинная зима, у него в присутствии Ли возникают ощущения, которые возможны только весной. Боже мой, Ли!

Они повернули и приближались к машине; мальчик лишь слегка обогнал мать, которая бежала быстро: плащ и роскошные волосы развевались по ветру. У самой машины она выронила сумочку и наклонилась, чтобы поднять ее. Поль увидел тонкую золотую цепочку между ее грудей. На ней был золотой медальон. Он вспомнил, что у Анны тоже был золотой медальон. Ничего особенного в этом не было, но Анна тоже носила его под блузкой, под кружевами. И сейчас это так взволновало его.

Когда спустя несколько месяцев Поль вошел в свой кабинет, на столе, как обычно, его ждала стопка писем. Мисс Бриггс положила его персональную корреспонденцию отдельно. Хотя письма Йахима с иностранными марками никогда не помечались «лично», она знала, что это для него.

«Йахим все еще ведет себя как страус. Я бы сказала, что сейчас стало немного лучше, чем в последнее время, по крайней мере для меня. Правда, продолжается антиеврейская пропаганда, но в экономике настоящий подъем. Бизнес так процветает, что, мне кажется, еврейский вопрос умрет естественной смертью. Люди счастливы, когда в карманах у них звенят деньги, и у них не возникает желания ненавидеть».

В конце письма, явно написанного в тайне от мужа, Элизабет приписала маленький постскриптум:

«Я хочу, чтобы мы уехали. Я ужасно боюсь, хотя Йахим спокоен».

Постскриптум был похож на слабый шепот. Поль ясно слышал голос Элизабет, как будто она стояла рядом, цепляясь за его рукав.

Он встал и подошел к окну. Моросил мелкий дождик. Крыши автомобилей внизу блестели и были похожи на панцири жуков. Обрывки новогодней елочной мишуры – следы новогодних вечеринок в офисе – разносились ветром по тротуару. В такую погоду хорошо сидеть дома и работать.

Он вдруг подумал, что с лета работал без перерывов. Он был все время так занят… а почему? Он был не беден, но тем не менее не мог купить и плитки шоколада для своего единственного ребенка.

Поль вернулся к письменному столу и просмотрел некоторые документы относительно покупки фабрики инструментов в Иллинойсе. Это было выгодным вложением денег, что являлось редкостью в годы спада производства, который продолжался, несмотря на новую политику. Если у Элфи есть деньги, неплохо было бы вложить их туда. Деньги Хенка хорошо работают в гитлеровской Германии, подумал с горечью Поль, благодаря манипуляциям Донала Пауэрса.

Беспокойство нарастало. Оно вылилось в непреодолимое желание уехать, которое уже охватывало его однажды после рождения мертвого ребенка и всех переживаний, связанных с этим; тогда он сел на пароход и уплыл.

Он вспомнил разговор с равви несколько месяцев назад и снял телефонную трубку.

– Я еду в Европу, равви, – сказал он. – В Германию. Вы хотите, чтобы я что-нибудь сделал, кого-нибудь повидал?

Старческий голос дрожал в трубке:

– Ты поедешь в саму Германию?

– Поеду, я буду осторожен.

– Ну, тогда у меня есть некоторые письма и записки. Когда ты планируешь уехать?

Он не планировал. Все решилось в момент его разговора с равви.

– Как только у меня будет билет. В такое время года это не проблема. Сначала я поеду в Англию. Помните, что вы мне рассказывали о палестинском вопросе? У меня есть в Англии клиенты. Важные политики. Денежные разговоры, равви. Хотя им наплевать на беженцев в Палестину, деньги повлияют.

– К сожалению. Ну, приходи и поговорим. В любое утро. Я буду к твоим услугам.

– Мне нужны все ваши соображения о Балфурской декларации, мне хочется знать цифры и факты, вообще всю информацию, которой вы располагаете.

– Я тебе дам все, что смогу, Поль. Благослови тебя Бог.

Поль позвонил мисс Бриггс и попросил заказать один билет на «Нормандию» до Англии.

Ему хотелось плыть на этом новом и, как он слышал, шикарном пароходе. Он может получить удовольствие, плывя на нем.

Когда позже он позвонил Мариан, она пожаловалась:

– Почему ты всегда отправляешься в Европу в середине зимы?

– Не всегда. Только во второй раз.

Ее вздох чуть не оборвал телефонный провод.

– Ну, если это необходимо. Если твои дела того требуют…

– Конечно, дорогая. Кроме того, ты ведь уезжаешь во Флориду на следующей неделе, так что какая разница?

– Правда. Раз ты будешь в Лондоне, постарайся купить несколько предметов из сервиза Ройял Кроун Дерби. Эта неуклюжая прислуга разбила еще одну чашку на прошлой неделе.

– Хорошо.

– И еще, купи себе несколько свитеров. Твои уже потерлись на локтях.

Потерлись на локтях? Он сначала не понял, о чем она говорит.

– Да, да. Что-нибудь еще?

– О, я подумаю. Я оставлю список.

– Да, это будет список длиной в милю.

Ему было все равно. Его ничто не волновало, кроме предстоящего путешествия. Предвкушая его, он был полон радостного ожидания. Он только сейчас понял, в каком подавленном состоянии находился все это время.

Когда такси доставило его на пирс, корабль неясной горой виднелся сбоку. Он вошел в пустынное гулкое здание и встал в очередь с билетом и паспортом. Было туманно и холодно. На улице гудели автомобили, мужчины кричали друг на друга, таща чемоданы, яркая женщина, возможно, кинозвезда, тащила под мышкой скулящего пуделя. Но Поль не обращал на это внимания. Ему нравился весь этот хаос, он наслаждался каждой минутой бытия…

В это время года обычно было много деловых путешественников, для которых погода не являлась препятствием. Но они не интересовали Поля. Его воображение занимали случайные пассажиры, решившиеся пересечь бурный океан в зимнюю Европу. Он представлял, что эти люди бегут навстречу новой любви по другую сторону океана или спасаются бегством от потерянной. А может быть, они скрываются от правосудия из-за растраты или еще какого-нибудь преступления. Романтические бредни! Он откровенно развлекался.

Потом он поднялся по сходням и ступил на палубу. Если бы он был на пароходе Кунарда, к нему бы поспешил офицер, чтобы приветствовать его по имени, но ему нравилось быть неузнанным, среди чужих людей, в новом месте.

Поль решил осмотреть пароход. Он действительно отличался от других, которые Поль хорошо знал. Здесь было просторно, было много анфилад и широких лестниц – как во дворце. Столовая блистала: стеклянный потолок и стеклянные колонны были освещены. Сверкали канделябры. Он узнал роскошь лаликьюского хрусталя.

Столиков для одного не было, пришлось заказать маленький столик для двоих – ему не хотелось сидеть с незнакомыми людьми. На этот раз он расслабится, будет наблюдать за жизнью со стороны.

Продолжая осмотр, он увидел гимнастический зал, голубой плавательный бассейн и зимний сад, великолепие пышных растений и тропических цветов, с чирикающими волнистыми попугайчиками в огромных клетках. Ошеломленный этой вызывающей роскошью, он покачал головой. Признавая, впрочем, что ему все это нравится!

Потом Поль пошел искать стюарда, чтобы забронировать себе стул на прогулочной палубе по правому борту, которая будет солнечной, если солнце вообще появится. Когда он спускался по лестницам, раздались предупреждающие звонки и вслед за ними скорбный прощальный гудок. Этот звук всегда волновал Поля, вызывая мурашки на спине. «Даже если я поплыву в сотый раз, – подумал он, – этот гудок всегда будет волновать меня».

Он вернулся на палубу. Было очень холодно. Ветер проникал сквозь толстое пальто, но Полю хотелось понаблюдать за отплытием. Он смотрел, как маленькие буксиры тащили громадный пароход на середину реки, мимо статуи Свободы и дальше. У подножия статуи горели огни, и пароход приветствовал ее салютом. Огни были на всех зданиях вдоль реки. Пароход набирал скорость. Моторы стучали как сердце. Он едва различал чаек, которые следовали за ними и будут с ними до выхода в открытое море.

Полю не хотелось идти вниз. На корме были только он и мужчина с двумя подростками, которые живо всем интересовались. Возможно, мальчики впервые пересекали океан. Это напомнило Полю его первое путешествие, первые впечатления от него.

Наконец он повернулся, чтобы уйти, и чуть не столкнулся с женщиной, которая шла к двери. Уступая ей дорогу, он извинился и увидел, что это Ли.

Она расхохоталась:

– Я решила, что будет забавно удивить тебя! О, – она коснулась его руки, – только не чувствуй себя обязанным, пожалуйста. Это случайное совпадение, и если ты хочешь быть один, не беспокойся обо мне. Я найду себе компанию.

– Уверен в этом, – улыбнулся Поль.

Они оба смеялись. Он подумал: «Никакое это не случайное совпадение. Она подстроила это нарочно. И я знаю это. И она знает».

– Ты выглядишь потрясающе, – заметил он.

На ней было черное каракулевое пальто с серебристой лисой и черный бархатный берет.

– Нет, этот наряд не к месту. Получилось так, что несколько моих друзей устроили прощальный завтрак у Уилдорфа, и я не успела заехать домой и переодеться. У меня есть пальто для парохода и все необходимое в каюте.

Конечно, у нее есть «все необходимое»!

– Сильный ветер. Пойдем, выпьем что-нибудь, чтобы согреться, – предложил Поль.

Он шел за ней в тепло парохода, размышляя, что всего несколько минут назад радовался предстоящему длинному спокойному путешествию и возможности быть пассивным посторонним наблюдателем. Скажи ему кто-нибудь, что у него появится спутник, он бы возмутился. А сейчас он чувствовал удовольствие при мысли, что с ним за столом будет такой компаньон. Но сначала надо выпить.

– Давай назовем это «выпить за знакомство», – предложил он, когда они уселись в уютном уголке. – Я только что подцепил тебя, и мы знакомимся.

– Это уже по-другому, не так ли?

Ли откинулась со вздохом удовольствия. На ней было очень простое черное шерстяное платье, которое украшало роскошное ожерелье из точеной бирюзы и пара таких же браслетов. Оценивая их стоимость, Поль решил, что Бен, должно быть, оставил ей даже больше, чем он предполагал. Он вспомнил девочку, которую его мать добродушно называла «маленький подкидыш Хенни». Но она никогда не выглядела как подкидыш, да и не вела себя так.

– Что будем пить? – спросил он, когда к ним подошел стюард. – Дамский дайкири,[5] или ты рискнешь взять мартини?

– Ни то, ни другое. Я бы хотела аперитив. Кампари и содовую.

Поль поднял брови:

– Хочешь быть европейкой?

– Почему нет? Это европейский пароход, и я плыву в Европу.

– Что заставило тебя отправиться в это время года?

– Покупка. Я не хожу на большие показы в сезон. У меня есть маленькие кутюрье, которые выполняют заказы некоторых моих клиентов. Видишь ли, мой бизнес очень личный. Мои заказчицы не хотят копии больших модельеров, исполненные на Седьмой авеню. Поэтому я делаю все индивидуально, и за это платят. Мои дела идут, как всегда, хорошо!

– Даже в Депрессию?

– Ну, всегда есть люди, которые настолько богаты, что и Депрессия им не страшна. Ты должен бы это знать, – усмехнулась Ли. – А те, кто не настолько богат, все равно покупают хорошие вещи, потому что это реклама для их мужей. Кроме того, лучший способ заработать деньги – это прежде всего показать, что они у тебя есть. Хенк считает, что я отвратительно фривольно говорю о деньгах. Ему кажется, что это ужасно: думать о линии талии или длине юбки, когда есть люди, не имеющие теплого пальто.

– Он совсем как Дэн и Хенни.

– Он всегда был таким, разве не так? Он противоречив, мой сын. Его друзья и его убеждения либеральны, но его мораль – мораль среднего класса, почти пуританская.

– Он начинает жить своей собственной жизнью, – заметил Поль. – Так и должно быть. Но мне не хватает тех лет, когда он нуждался во мне.

– Он обожает тебя, Поль.

В первые безумные дни после смерти Бена мальчик был сам не свой. Спокойствие пришло к нему после того, как он осудил деньги. Его мучило, что ему не надо думать о деньгах, что он может остаться в частной школе, когда многим пришлось уйти из нее, что он мог поступить в Йель, не подавая на стипендию и не ожидая помощи. «Если бы он мог, он взял бы на себя страдания всего мира», – подумал как-то Поль.

– Он будет прекрасным врачом, – сказал он. – Ты будешь гордиться им.

– Впервые я жалею, что не захотела больше иметь детей. Девочка должна быть таким утешением.

– Наверное.

Поль поворачивал свой стакан, разглядывая розовую жидкость.

– Ты задумался. Наверное, я кажусь тебе очень легкомысленной, когда еду за границу покупать то, что Хенни называет безделушками. Ты как Хенни и Хенк или как я?

Она наклонилась вперед и устремила на него свои яркие дерзкие глаза.

– Я бы сказал, что я где-то посередине. Мне кажется, надо делать, что можешь, для других, но не грех и самому получать удовольствие.

Ее глаза стали серьезными.

– Хенни сказала мне о цели твоей поездки.

Поль невольно потрогал нагрудный карман с банковскими счетами для его миссии в Лондоне или Германии. Он не посмел оставить его в запертом чемодане.

– Это будет всего лишь попытка с моей стороны, – сказал он. – Бог знает, чем все кончится.

– Неужели положение действительно так ужасно?

– Думаю, да.

Они оба молчали. Голоса людей за соседним столиком нарушили эту тишину: молодая пара говорила по-французски:

– Я думаю, что успею купить в Париже за несколько дней все, что мне нужно. Брюс говорит, что там просто чудесно, так чисто и аккуратно и люди по-настоящему приветливы…

Поль и Ли посмотрели друг на друга: что можно сказать на это? Они молча допили свое вино. За окном была кромешная тьма.

Они уже вышли в океан. На пароходе довольно сильно чувствовалась качка.

– Говорят, что «Нормандия» сильно вибрирует, – заметил Поль. – Это плохо для тех, кто страдает от морской болезни. Как ты переносишь ее?

– Никак. Это всего лишь третье плавание за всю мою жизнь.

– Я взял с собой средство от морской болезни. Я еще не пользовался им, поэтому не знаю, насколько оно помогает. Может быть, не больше, чем избитые средства типа лимона. Некоторые рекомендуют шампанское.

– Ты меня собираешься уморить голодом? У проходившего мимо стюарда Ли спросила:

– A quelle heure le diner, s'il vous plait?

Когда он ответил, Ли с выражением некоторого торжества повернулась к Полю:

– Ну как? Я занималась французским у Берлица.

– У тебя способности. Твой акцент безупречен.

И он вспомнил, что когда она начинала свою работу у ирландца, то говорила с восхитительным ирландским произношением. Умная обезьянка!

– Я говорю всем, что французскому меня учила гувернантка. Как я по-твоему, врушка?

– Конечно! Пошли переоденемся для обеда.

У них будет прекрасный обед. Они будут пить шампанское!

– О, я объелась, – удовлетворенно сказала Ли.

Они съели ананасовый помпадур – коктейль из икры, сметаны и кусочков ананаса, салат и жареную телятину. После фруктов и сыра подали friandises – тарелку засахаренных фруктов и конфет на палочках.

– В меня больше не лезет, – сказала Ли, тем не менее пробуя засахаренную клубнику. Она засмеялась: – Ну не чудо ли это?

– Чудо то, что ты сохраняешь свою талию.

– Уж не думаешь ли ты, что я так ем каждый день? О, но посмотри вокруг, Поль! Как великолепно! Тебе нравится? Это еще не вечерние туалеты! Позже все мужчины будут в белых галстуках и фраках, а уж про дамские платья и говорить не приходится! На это стоит посмотреть.

Поль кивнул в сторону большой лестницы, утопающей в цветах:

– Французы знают толк в этом деле. Каждая женщина, поднявшаяся на вершину этой лестницы, почувствует себя королевой.

– При условии, что она будет одета, как королева! О, это чудесно! Я люблю наряжаться.

Он не сдержал улыбки при ее восклицании.

– Ты не меняешься, – заметил он. – Ты все еще полна энтузиазма.

– Я меняюсь. Мне тридцать семь.

– Ты выглядишь моложе.

– Ты помнишь, Поль, как впервые Хенни и Дэн взяли меня к вам в гости? Это был воскресный обед, и тетя Хенни купила мне новое платье. Боже мой, ей пришлось купить мне целый гардероб, у меня ничего не было! Я так волновалась и боялась. Я не знала, как вести себя за столом, где было так много разных вилок.

– Моя мать обожала серебро. Надеюсь, я был мил с тобой?

– Ты всегда был мил со мной. – Она подняла кофейную чашечку и смотрела поверх ее. – Да, когда вспомнишь обо всем, что случилось с нами за это время: любовь, женитьбы.

Ему не хотелось вспоминать об этом.

– Расскажи мне побольше о своем деле, – попросил он.

Она сразу оживилась:

– Оптовики говорят мне, что следует открыть филиал во Флориде, взять управляющего и, может быть, на месяц или два самой приезжать каждую зиму, но я не уверена, что захочу этого. Я даже не знаю, где лучше открываться – в Майами или Палм-Бич. – Она засмеялась. – Зависит от того, захочу ли я поддерживать еврейскую торговлю или какую другую. Там четкое разделение.

– А где его нет?

– Да, и Нью-Йорк разделен: евреи на Вест-Сайд, кроме немногих, вроде нас. – Она проницательно усмехнулась. – И евреи сами разделены. Люди, живущие на Гранд-Конкорс, ничего общего не имеют с теми, кто живет на Вест-Энд-авеню. А клубы! А клички их членов: «толстосум», «нувориш» – хотя я заметила, что люди, осуждающие богачей, отдали бы все, лишь бы войти в их клуб. Но ты ведь и сам это знаешь?

– О, я знаю!

– Я постоянно слышу эти бредовые разговоры в магазинах и парикмахерских. – Она нахмурилась и резко спросила: – Куда мы идем, как ты думаешь?

– Возможно, к войне.

– Бог мой, нет! Нет! Опять проклятые немцы! Конечно, в них вся проблема.

– Нет, не вся. Меня беспокоит и Франция. Мне кажется, что они в тяжелом положении. Люди теряют веру в правительство.

– Когда я была там два года назад, все жаловались на налоги.

– Богатые не платят. Они вывозят свои капиталы за границу. У меня сейчас много французских инвесторов.

– Но они же шантажируют свое собственное правительство, так ведь? Это все равно что сказать: если поднимете снова налоги, мы вывезем все деньги из страны.

– Верно. Если ты когда-нибудь устанешь от своего бизнеса, мы, возможно, сможем найти тебе место в банке, – поддразнил ее Поль. – Хватит, этот разговор становится слишком серьезным. Давай подышим немного ночным воздухом!

– Прекрасно! Я пойду за пальто.

– Кстати, где твоя каюта?

– На палубе А.

– Я там же. Встретимся у лифта через две минуты. Она пришла одетая в пальто из шотландки и с шарфом из шотландки, накинутым на голову.

– Я проведу тебя на шлюпочную палубу. Тебе покажется, что ты на дороге к небу.

Океан волновался, и пароход качало. То там, то здесь сквозь бегущие облака показывалась блестящая луна. На миг полоска серебра отразилась в воде, потом волны поглотили отражение. Они стояли у борта, наблюдая волнение моря.

– Чувствуешь, что участвуешь в каком-то опасном действе, – сказала Ли. – Все эти мили бурного океана под нами!

– Корабль прочен, как скала, – успокоил ее Поль.

– Что там наверху? – спросила Ли.

– Собачий питомник. Мы можем пойти туда утром посмотреть, если хочешь.

– Фредди рассказывал мне, как вы привезли Струделя домой тем летом, когда ездили с ним в Европу.

Она никогда не вспоминала Фредди. Никто не вспоминал Фредди. Удивленный, Поль ответил тихо:

– Да, он так волновался о щенке. Он ходил туда раз шесть в день.

– У Фредди была нежная душа.

– Да. Я любил его. Ты не возражаешь против разговоров о нем?

– Конечно, нет. Бена теперь нет, а Фредди был так давно, как будто все, что с нами происходило, было в другой жизни. Единственное напоминание о нем – это Хенк, но он так мало похож на Фредди!

Свет, пробившийся между облаками, осветил лицо Ли. Ее глаза были нежны.

– Поль, мне всегда казалось, что я недостаточно благодарю тебя за твою заботу о Хенке.

– Ты благодаришь меня постоянно, и этого не следует делать.

– Ты был так добр к нему. Извини меня за чувствительность. Мне кажется, я просто немного пьяна.

– Все хорошо, я тоже. Пошли вниз, выпьем на ночь что-нибудь.

– У меня в каюте есть шампанское. Зачем тратить лишние деньги?

– Какая экономная! Хорошо, выпьем твое вино. В каюте Ли, которая отличалась от каюты Поля только окраской, была уже приготовлена постель. Ночная сорочка, халат и шлепанцы были выложены. На столе под иллюминатором стояла высокая ваза с розами, рядом лежала коробка шоколадных конфет в лиловой коробке от Сакса с Пятой авеню. Ли проследила за его взглядом.

– Пять фунтов шоколада и две дюжины роз. Очень мило, ты не находишь?

– Действительно! Кто этот поклонник?

– Билл Шерман. Он юрист. Такой приятный человек. Шампанское от Мэг.

Предусмотрительная Мэг.

– Ты видела ее недавно?

– О да. Она покупает тряпки как сумасшедшая. Инициатива эта не ее, а Донала. Он привозит мне список того, что ей нужно, в основном вечерние туалеты, самые дорогие. Клянусь, этот человек сделан из денег. Он скупает недвижимость, должно быть, владеет уже кварталом в Нью-Йорке, Чикаго и Бог его знает где еще.

Справедливости ради Поль заметил:

– Мы многим ему обязаны, не так ли? Он освободил Дэна и помог Элфи. Все это не пустяки.

– Верно. Я думаю, что именно это и плюс диафрагма способствуют хорошим отношениям между Доналом и Мэг.

«Страсть. Ты забыла про страсть», – подумал Поль. Как-то Ли сказала что-то о слепой влюбленности Мэг, но это было не совсем то. Вряд ли Ли когда-нибудь сможет понять переживания Мэг, ведь сама она никогда не была охвачена дикой страстью, как Мэг и как он сам, Поль…

Ли подошла к столу.

– Возьми шоколад, он неплохо сочетается с шампанским.

– Хорошо. Расскажи мне про своего поклонника.

– Я говорила тебе. Он незаурядный, очень умный человек с клиентурой в высших кругах, и он хотел бы жениться на мне. Но я его не поощряю.

– Почему?

– Третий брак? По-моему, это слишком… Хочешь еще шампанского? Я не буду, я уже опьянела; мне жарко в этом шерстяном платье. Ты не будешь возражать, если я сниму его?

– Конечно, я просто отвернусь.

– Не надо. У меня очень скромная комбинация. Она могла бы быть вечерним платьем, если бы была немного длиннее. Сплошные ручные кружева. Ничто не сравнится с французским бельем. Смотри!

Он посмотрел. У нее были округлые формы: грудь поднималась двумя полусферами над кружевом, бедра круто шли от тонкой талии. Она стояла неподвижно, наблюдая, как его глаза изучают ее тело. Наконец они встретились с ее яркими насмешливыми глазами.

Она не была красавицей, но была крепкой и чувственной. Интересно, что она делала после смерти Бена? Возможно, ничего. Женщины не ездят по делам каждые несколько недель в другие города и не находят там случайных мужчин. Вполне возможно, что она только ждала.

Он подошел к ней, обнял ее. Пароход качнуло, и они пошатнулись вместе с ним. Ли, смеясь, обвила руками его шею – ее прикосновения обжигали.

Потом смех смолк, она притянула его лицо к себе, к своему полному жаждущему рту; он обнял ее крепче, и все поплыло в его сознании: почему это будет Ли? Почему это была Илзе?..

Сейчас, отвечая желанию Ли, он как бы со стороны видел себя, видел, как они торопливо разделись и оказались в постели, как погас свет, как раскачивало пароход, а пламя в них разгоралось все сильнее и сильнее.

Плавание было бурным. Из-за килевой качки по коридорам натянули веревки, несколько раз столовая была почти пуста. Но Поль с Ли никогда не пропускали еду: ни чай с тортом в пять в комнате отдыха, ни бульон в одиннадцать утра. Они сидели бок о бок на прогулочной палубе, завернувшись в пледы, читая или просто глядя на серо-зеленое бушующее море.

Украдкой он наблюдал за ней. Это его проклятая склонность к самоанализу, которая мешает свободно наслаждаться жизнью, не раздумывая о причинах или о последствиях! И сейчас он продолжал анализировать свои чувства. В основном это была благодарность за те несколько ночей, которые подарили ему столько наслаждения. Они так давно знали друг друга, и вот случилось невероятное. Он внутренне улыбнулся и почувствовал нежность.

Она храбрая, добрая душа. Снимет с себя последнюю рубашку ради друга. Интересно, на что она надеется? Она не может ожидать, что эти несколько ночей будут иметь какое-то серьезное продолжение… Хотя кто может быть уверен?

– О чем ты думаешь? – спросила она. Он вздрогнул и солгал:

– Ничего особенного. Просто смотрел, где небо встречается с морем, и не мог найти линии горизонта из-за облаков.

– Нет, неправда. Ты смотрел на меня.

– Ну и что? На тебя приятно смотреть. Я говорил тебе, что мне нравится твой клетчатый костюм? Мне вообще нравится вся твоя одежда.

– Разве без одежды я тебе нравлюсь меньше? Она отбросила плед и села, выпрямившись на скамейке.

– Я могла бы легко влюбиться в тебя, Поль. Он накрыл ее руку своей, не зная, что ответить. Она почувствовала его неуверенность.

– Тебе не надо отвечать. И я ничего не прошу. Только скажи мне: ты счастлив здесь, со мной?

– Я очень счастлив, Ли, дорогая, разве ты сама этого не чувствуешь?

Она кивнула:

– Конечно, ты понимаешь, что я все это заранее подстроила?

Он усмехнулся:

– Я подозревал. А ты давно решила это сделать?

– Трудно сказать. Наверное, мысли появлялись давно. Я больше виделась с тобой последние годы, поскольку ты был так близок с Хенком, кроме того, я замечала… – Она запнулась.

– Что ты замечала?

– Ну, если откровенно, то, что ты и Мариан не самая счастливая пара. Если бы не эти мои наблюдения, клянусь тебе, ничего подобного не произошло бы.

Он почувствовал, как сжались губы. Какое-то глубокое чувство, обусловленное то ли гордостью, то ли преданностью, а возможно, и тем и другим, запрещало ему обсуждать Мариан.

Ли быстро спросила:

– Ты обиделся? Прости. Я уважаю Мариан. Все ее уважают. Вы уважаемая супружеская чета, но я не могу не замечать мелочи, пустяки. Я слишком давно знаю тебя!

– Давай сменим тему, – сухо предложил он, – ты очень проницательна.

Она искала его взгляд.

– Да, и поэтому я всегда знаю, где остановиться. Я надеюсь, ты на меня не сердишься?

Она с такой мольбой посмотрела на него, что он невольно смягчился. В конце концов, она увидела суть и сказала об этом. Он встал и потянул ее:

– Пошли, пять кругов по палубе, всего лишь миля. Мы спорили на две?

Было так приятно находиться рядом со здоровой женщиной, которой не страшны были ни сырость, ни ветер, – а ветер был достаточно сильный, чтобы сдуть с открытой палубы. Она не мучилась морской болезнью и не уставала. Они играли в шаффлборд на верхней палубе, плавали в бирюзовом бассейне. Они облазили все магазинчики на борту. В кино они дивились звуковым картинам.

И всегда Поль сознавал, что на них обращают внимание. Люди смотрели, как Ли по-королевски выходила на главную лестницу. Ему нравилось ловить их отражение в зеркалах – он высокий, во фраке, и она потрясающе красивая в светлом атласе или черном бархате с горностаем. Она продолжала носить большое обручальное кольцо с бриллиантом. Наверняка все думали, что они женаты. Возможно, все решили, что это их медовый месяц. И, к счастью, на пароходе не было никого из их знакомых.

Подумать только, он собирался провести в полном одиночестве шесть дней на море! А оказалось, что эти дни были самыми веселыми из проведенных им когда-либо. Ему передались жизнерадостность и восторженность Ли. Он не мог припомнить, когда еще он получал такое удовольствие от танцев, скользя в ритме качки парохода, вдыхая запах духов Ли.

Только иногда… иногда, когда они танцевали, его пронзала неожиданная мысль об Анне: Ли, окажись она на месте Анны, не остановилась бы перед условностями; она бы пришла к нему, хотя бы на один день или одну ночь, она бы нашла выход. Она бы разрешила ему общаться с его ребенком. Страх никогда бы не остановил Ли.

Время летело слишком быстро. Когда на капитанском обеде за день до окончания плавания появились бумажные колпаки и маски, настроение изменилось: кто-то уже стал готовить свой багаж, кто-то занял очередь, чтобы поменять деньги утром. Поль должен был сойти в Саутхемптоне, а Ли предстояло плыть в Гавр.

Она вздохнула:

– Я бы хотела, чтобы мы смогли провести так еще одну неделю. Ты доставил мне столько счастья, Поль!

Он услышал, как дрожит ее голос, и постарался сохранить шутливый тон. Сейчас не время было разбираться в чувствах, да и надо ли было это делать вообще?

– Это был неожиданный дар судьбы, Ли. Так что давай поблагодарим ее и будем ей покорны в дальнейшем. Ты согласна?

Она ответила сразу:

– Конечно. Абсолютно верно.

– Когда ты приедешь в Криллон, поменяй твой номер на мой этаж. Я буду там первого. И развлекайся до моего приезда.

– Хорошо. Как можно не развлекаться в Париже? Но, Поль, будь, пожалуйста, осторожен в Германии. Ты очень нужен Хенку.

Умная девочка! Она не сказала «ты нужен мне», она сказала «ты нужен Хенку». Умная девочка!

– Я буду осторожен, – пообещал он.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

После сказочных дней, проведенных на пароходе, Поль окунулся в реальную жизнь. Он встретился с лидерами еврейской общины Англии. Это были господа с мрачными лицами, дети иммигрантов, некоторые из них имели титулы. Все они были напуганы страшными известиями из Германии.

Почти четверть евреев в Германии были лишены средств к существованию и питались в благотворительных столовых, которые в основном содержались за счет Объединенного благотворительного комитета Америки и Центрального еврейского фонда в Англии. Передавая чек на большую сумму, Поль понимал, что по сравнению с масштабами несчастья сумма не так велика. Интересно, а сколько было бы достаточно?

Британское правительство, не обращая внимания на Балфурскую декларацию, строго ограничивало число евреев, которым разрешалось уехать в Палестину. Влиятельные промышленные круги, опасаясь испортить отношения с арабами, держали все под неусыпным контролем. Отношение британских высших классов к преследованиям евреев в Германии колебалось от равнодушия до одобрения, что особенно болезненно потрясло Поля, любившего Англию. Сам Ллойд Джордж, вернувшись из Германии, открыто хвалил Гитлера как сильного лидера, который взял под контроль разваливающуюся экономику, добился ее расцвета, создал порядок из хаоса.

Полю дали список людей, которых он должен увидеть в Германии: деятелей культуры, раввинов и бизнесменов. Он приготовился к отъезду. Несколько личных деловых встреч, которые он собирался провести в Сити, внезапно потеряли свою важность в свете скорой поездки в Германию. Садясь на пароход и глядя на зимние поблескивающие крыши пригородов, думал про себя, что покидает цветущий луг, каким всегда представлялась ему Англия, чтобы войти в мрачный подвал, каким стала Германия.

В поезде, везущем его в Берлин, он готов был заткнуть уши, чтобы не слышать английские и американские голоса. Это были оживленные туристы, которые приехали сюда развлекаться. Он испытывал чувство, какое бывает на похоронах человека, которого знал всю жизнь, – то же тянущее ощущение в желудке, тот же комок в горле. Поль сидел погруженный в свои мысли.

На громадном центральном вокзале он взял такси и дал адрес Йахима. День кончался. Улицы были заполнены покупателями и личным транспортом. Медленное продвижение такси дало Полю возможность посмотреть и прочитать вывески. Вывески на окнах и на рекламных щитах: НЕ ПОКУПАЙТЕ У ЕВРЕЕВ. И всюду «коричневые рубашки», поодиночке и группами разгуливающие с важным видом.

Он потрогал свой американский паспорт в кармане пиджака, где тот лежал вместе с чеками и списками, словно он мог защитить его в трудную минуту. Хотя Полю были известны случаи, когда иностранцы в Берлине самым таинственным образом выпадали из окон и попадали под машины.

Такси свернуло в жилые кварталы. Широкие улицы, старые деревья, ухоженные фасады зданий показывали, что это – богатый квартал. Значит, это правда – Йахим преуспевает. Двор был очень похож на виденный им раньше в Мюнхене, с высокими литыми воротами и вечнозелеными растениями в каменных горшках. Поль расплатился с таксистом и пошел в квартиру.

Дверь открыли, как только он позвонил, и Поль оказался в объятиях Йахима.

– Тринадцать лет! – воскликнул он. – Тринадцать лет! – На его глазах были слезы. – Элизабет, где ты? Наш американец вернулся.

Она прибежала из глубины квартиры:

– О, какой ты нехороший! Ты обещал приехать с Мариан и провести летний отпуск с нами, и опять приехал без нее! Ну, ладно, мы не должны укорять тебя. Входи. Столько всего случилось, нам о многом надо поговорить.

Она была все такая же приветливая, такая же светловолосая и хорошенькая, только, как большинство немок, очень располнела.

– А вот наша Джина. Ты помнишь Регину? Девочка была по-спортивному гибкой, с длинными вьющимися волосами и резкими чертами лица. Поверх простого серого свитера она носила маленькую звезду Давида на золотой цепочке.

– Тебе было два года, когда я видел тебя, – сказал Поль девочке.

– А это Клаус, Клаус Вильгельм, его ты не видел.

– Здравствуй, Клаус. Тебя еще не было, когда я приезжал к вам… Ты похож на отца.

Мальчик улыбнулся. Приятный, подумал Поль. В его возрасте он бы возмутился таким глупым замечанием, правда, его никто никогда не делал, потому что Поль не был похож на своего отца. Он подмигнул Клаусу, тот подмигнул в ответ.

– Обед готов, – сказала Элизабет. – Ты, должно быть, умираешь от голода. Я надеюсь на это.

– Простите, что я приехал позже, чем предполагал. Опоздал поезд, и улицы невероятно заполнены машинами.

– Да, машин много. Все заняты работой и покупками. – Голос Йахима гремел от оживления. – Вот, дай мне свои сумки. Умывайся и присоединяйся к нам, когда будешь готов.

По дороге в комнату для гостей Поль бегло оглядел дом, увидев знакомый письменный стол, стулья времен Империи, бернштейновское пианино, мрачную библиотеку, папоротники и мраморные камины. Все было таким же, как прежде, только, может быть, богаче и помпезнее.

Йахим занял свое место в конце того же самого длинного обеденного стола.

– Садись рядом со мной, Поль. Элизабет готовит пир. Не так, как в старые времена. Помнишь инфляцию, когда нам приходилось экономить сахар и масло? Мы так боялись, что не сможем угостить тебя как следует. Нет, сейчас по-другому.

Он развернул свою салфетку и ждал, пока его жена с дочерью не внесли блюда с кухни.

– Ты видишь, у нас нет прислуги. Нашим двум помощницам пришлось уйти, хотя Ирма у нас прослужила пятнадцать лет, она у нас была еще до рождения Джины. Представляешь! Но арийским женщинам не разрешается работать у нас. Правительство боится, что я совращу их. Представь меня и Ирму, это толстое добродушное создание! Знаешь, она плакала, ей не хотелось уходить от нас. Бедняжка.

Перед Йахимом поставили огромный кусок зажаренного мяса. Он поточил разделочный нож и начал умело им резать.

– Ах, пахнет восхитительно! Дай мне свою тарелку, Поль. Джина, передай кузену Полю соусник. Да, они делают все хорошо, мои девочки. Квартира чересчур велика, чтобы управляться без помощи, это плохо. Но здесь красиво, и это наш дом, так что мы справимся. Нет смысла искать другое жилье.

– Особенно если мы уедем из Германии, – ясно произнесла Джина.

– Ну конечно, если только не произойдет военный переворот и Гитлера не сбросят, – ответил ее отец. – А это случится рано или поздно, как мне кажется. В армии старые прусские офицеры против него. Они презирают его, знаешь. Хочешь картофельные оладьи, Поль? Видишь ли, пока есть хорошая еда, то все кажется не таким уж плохим. Ведь правда?

Поль тихо произнес:

– Мы слышим, что здесь многие живут в большой нужде. Местные еврейские общины не имеют поступлений, как раньше, и они не в состоянии справиться с нуждой. Это ведь правда?

– Да, многие евреи обанкротились. Но это были в основном слабые маленькие фирмы. Тех, кто занимается большой международной торговлей и тем самым приносит Германии иностранную валюту, необходимую стране, никто не трогает. Сейчас действует около пятидесяти тысяч еврейских фирм, таких, как наша. Мы хорошо работаем, все пройдет, как страшный сон. Все пройдет и забудется. Я знаю, что моя семья считает меня глупым. Глупым, но любимым, a, Liebchen? – Он коснулся руки жены. – Но поверьте мне, я знаю, что делаю.

Никто не возразил ему и Йахим продолжил:

– Конечно, я сознаю, что никогда не будет достаточно денег для всех. А когда их было достаточно? Мы делаем что можем. Я знаю, что я делаю. Элизабет поддержит меня, она знает, сколько я даю. – Никто никогда не сомневался в твоей щедрости, Йахим, – заметила Элизабет. – Но это не то, что, как мне кажется, имел в виду Поль.

– Я привез значительную сумму, – сказал Поль, – собранную в Нью-Йорке. И еще больше поступит из других частей Соединенных Штатов и также из Англии. Я чувствую, что могу говорить здесь свободно. Эти деньги предназначены для субсидирования срочных отъездов из Германии. Точнее, для взяток, чтобы уехать в Палестину или еще куда-нибудь.

За столом воцарилось молчание. Колеблющееся пламя свечей освещало застывшие лица. Элизабет первой нарушила молчание:

– Сколько ты пробудешь в Германии, Поль?

– Несколько дней. Я приехал только по еврейским делам, ничего личного. После этого я поеду в Париж по частным банковским делам.

Он повернулся к Йахиму, серьезно говоря:

– У меня есть список лиц, которых мне следует повидать. Прости, что прерываю обед, но я очень тороплюсь. Пожалуйста, посмотри, Йахим. Есть здесь люди, которых ты знаешь?

Йахим просмотрел список.

– Это мой раввин. Я могу отвести тебя к нему в любое время. Он живет рядом.

– Я бы не хотел тревожить его дома.

– В наше время он привык к этому. Мы проводим большие собрания о делах общины в частных домах. Никогда не знаешь, кто появится в общественном здании, если объявляется собрание.

– В любой момент там может оказаться гестапо, – заметила Элизабет. – Они приходят на богослужение, всюду. Вот как мы живем, дрожа и боясь. Весь мир должен об этом знать.

Йахим прервал ее:

– Весь мир знает чересчур много, вот в чем беда. И слишком много говорит. Пожалуйста, Поль, не обижайся, но мне приходится сказать, что если бы вы в Америке и Европе прекратили ваши публикации и волнения, нам здесь было бы лучше. Вы только разжигаете страсти. Оставили бы вы нас одних, и все успокоилось бы, и мы жили бы в мире.

Элизабет глубоко вздохнула. Клаус закатил глаза к потолку. Ответила только девочка:

– Папа, при всем моем уважении к тебе, как ты можешь так говорить, когда даже в школе они подготавливают нас к отъезду?

– Джина изучает современный иврит, чтобы подготовиться для Палестины, – объяснила ее мать. – Она умеет стирать, учится шить и ухаживать за больными. Она сможет содержать себя, в отличие от меня.

– Палестина! – крикнул Йахим. – Сколько столетий мы прожили в Германии? Со времен изгнания из Испании в 1492 году, а некоторые еще раньше, тысячу или более лет со времен Римской империи. Разве мы не немцы? Говорить об эмиграции, о том, чтобы все это оставить, – нереально. Ради Бога, я член Федерального союза евреев – ветеранов войны. У меня Железный крест! Уехать из Германии! Покинуть родину, потому что сейчас она переживает горькое время? Ах, что толку! И ты приехал сюда, чтобы слушать этот тягостный спор. Liebchen, пожалуйста, принеси десерт. Что ты для нас приготовила?

– Pflaumetorte, – сразу поднялась Элизабет. Джина встала, и она вдвоем с матерью убрали со стола. Юный Клаус, как мужчина, сидел со взрослыми, ожидая, когда его обслужат.

Поль подумал, что это так по-немецки.

Йахим зажег лампу на буфете. За окнами потемнело.

– Пасмурно, идет снег, – сказал он.

Он зажег еще одну лампу, осветившую темные занавеси и тяжелую мебель. Когда он вернулся за стол, то заговорил с твердым намерением разрядить обстановку:

– Она прелесть, моя жена, но иногда она говорит чепуху. Палестина! Что, мы будем собирать оливы или пасти овец? Там одни скалы и песок, как говорят. Конечно, все огорчены, и это понятно. Но надо сохранять спокойствие. Без спокойствия мы распадемся на части. Я отведу тебя к раввину завтра. Ах, какой красивый торт! А после обеда послушаем музыку. Нам сыграет Элизабет. Будет хороший вечер с Шопеном. Он навевает думы о весне, Майорке и синем море. Да, когда ты подашь кофе, Элизабет, то сыграй нам Шопена, – повторил Йахим, таким образом заканчивая дискуссию и показывая, кто в доме хозяин.

Дом раввина, обставленный такой же тяжелой мебелью, как у Йахима, был поменьше, и в нем было намного больше книг. Все четыре стены его кабинета были заняты книгами от пола до потолка. Седая голова раввина была склонена над еще одной пачкой книг и документов на письменном столе. Он выглядел как настоящий древний раввин, с ястребиным профилем и горящими глазами.

– Мы все тронуты великодушием, герр Вернер, как еврейской общины, так и вашим лично.

Кроме Йахима и Поля, в доме присутствовало еще человек семь. По их поведению и одежде Поль, обладавший чутьем на такие вещи, определил, кто они: один профессор, остальные – солидные люди, привыкшие к лидерству: владельцы фабрик и больших предприятий.

Он сказал им:

– Американская община мало что делает, потому что многие из нас еще не поняли, что произошло. Впрочем, и здесь, в Германии, далеко не все понимают до конца, что же происходит.

Раввин кивнул:

– Верно, герр Вернер. Все очень запутано. Когда нацисты пришли к власти, некоторые покончили с собой, другие затихли. Так случалось каждый раз, когда наш народ подвергался гонениям. Вот так.

Поль, чтобы не смотреть во встревоженные глаза людей, стал рассматривать маленький пейзаж, стоящий на мольберте у окна. Раввин заметил это и сказал:

– Очаровательный, правда? Подарок моего прихожанина. Его работы теперь запрещено выставлять в галереях. Запрещена музыка Мендельсона. Но страдают не только евреи. Арестованы уже сотни протестантских священников. Нацисты не признают и христианство. Не Ницше ли назвал его проклятием и извращением? Единственная истина – война: женщины должны рожать бойцов, а мужчины – воевать.

– Мне шестьдесят пять лет, – сказал профессор, – и когда я был студентом в Берлине, то слышал подобное учение.

– На прошлой неделе я получил письмо, – сказал раввин. – Вы жили в Мюнхене, Йахим, вы знали доктора Илзе Хершфельд. Они увели ее сына.

– Неужели? Да, она лечила Элизабет. Поль, ты помнишь ее?

Йахим пояснил для всех:

– С нами произошел несчастный случай, и мы с Полем обратились за помощью к Илзе.

«Несчастный случай!» – подумал Поль, а вслух спросил:

– Что случилось, равви?

– Она пишет, что он распространял антивоенные листовки, когда его арестовали. Необыкновенно способный молодой человек, я вспоминаю его. Она не знает, где он, и в отчаянии.

– Он молодой запутавшийся социалист, – сказал Йахим с раздражением, – всегда был таким. И моя дочь такая же. Я только надеюсь, что она не попадет в беду.

Раввин продолжал, словно не слышал Йахим:

– Марио. Они назвали его в честь родственника отца, который уехал в Италию после революции в России и взял итальянское имя. Илзе ведь собиралась уехать в Италию к этим родственникам. Но ей хотелось скопить немного денег, пока она изучала итальянский язык, чтобы сдать экзамены на лицензию. Представьте, такие перемены в жизни, новый язык, чужая страна, ужасно! А теперь вдруг это несчастье!

Он посмотрел на часы.

– Простите, но у меня назначена встреча. Так тяжело все держать в памяти. Мы ведь ничего не записываем, – объяснил он Полю, – даже время наших собраний. Все надо запоминать, а в моем возрасте это нелегко, – добавил он с печальной улыбкой. – Как бы то ни было, я снова хочу поблагодарить вас от имени всех нас. Да поможет вам Бог вернуться в Америку, и молитесь за нас. Молитесь, чтобы буря миновала.

– Он не верит, что буря минует, – сказал Поль, выходя с Йахимом.

Выпавший прошлой ночью снег поскрипывал под ногами. Сосульки блестели на столбах и оградах. Воздух был чист и пощипывал в носу, мир радостно сиял в этот солнечный зимний день, тем тяжелее было на душе.

– Ужасно, что случилось с доктором Хершфельд.

– Да. Она, возможно, осталась совсем без помощи. Никаких связей, так как она иммигрантка и к тому же женщина.

Поль помнил, как они отдавали друг другу свое тепло, когда оно так было необходимо каждому из них. Интересно, нашла ли она себе подходящего человека? Этому мужчине посчастливилось бы – она добра, чувственна и прекрасна в любви…

– Как-нибудь можно помочь ей? – спросил он.

– Нет. Раньше у меня были связи. Но сейчас нельзя быть уверенным, захотят ли вспомнить тебя или предпочтут сделать вид, что никогда раньше не знали вас. Я не могу рисковать своей головой.

Он посмотрел на Поля, который упорно молчал, и переменил тему:

– Прости, что не могу повести тебя на концерт или еще куда-нибудь. Но не советуют появляться в общественных местах, если… – Он запнулся, как будто поперхнулся.

Поль остановился посреди тротуара.

– Дорогой Йахим, – очень мягко произнес он, – я не хочу продолжать вчерашний спор, но скажи мне честно: в глубине души ты понимаешь, не так ли, что в конце концов и тебе придется уехать отсюда?

Йахим отвернулся от Поля и прищурился от блеска снега.

– Возможно. Если жизнь не переменится к лучшему, то нам придется уехать.

– Только не жди слишком долго.

К концу недели Поль закончил все свои дела в Германии и чувствовал непреодолимое желание уехать: он задыхался в этой стране. Только в Париже он снова почувствует себя свободно.

Было мучительно расставаться с Натансонами. Что с ними будет, оторванными от привычного мира, в котором они родились. Это был мир уютных домов, музеев, парков, магазинов, заполненных прекрасными вещами, мир концертов, библиотек и школ. Но этот мир разрушается…

Как-то в сопровождении Элизабет он отправился за покупками; по дороге они были вынуждены остановиться, чтобы пропустить короткую процессию – группу пожилых мужчин, на шее каждого висел плакат: «Я еврейская свинья». Это зрелище среди будничной жизни улицы казалось чем-то нереальным. Он подумал, что самое удивительное в том, что никто из прохожих не обратил внимание на этот вопиющий кошмар.

Как будто прочитав мысли Поля, Элизабет сказала:

– Это происходит теперь часто. Мы уже привыкли.

Он спросил, что случится с этими людьми.

– Все зависит от обстоятельств. Их отведут в полицейский участок, где изобьют. Могут и пытать. Это зависит от настроения того, к кому попадешь. Но перед освобождением, если освободят, надо подписать бумагу, что никто не причинил тебе вреда.

– А если откажешься подписать?

– Тогда следующей остановкой будет лагерь. Потом она добавила:

– Мне кажется, именно это произошло с Марио Хершфельдом. Он бы ни за что не подписал такой бумаги. Скорее бы умер. Это такой человек, для него принципы дороже жизни. Ты понимаешь, кузен Поль?

Да, как всегда, лучшие из юношей, чистые и убежденные, идут на смерть первыми.

– Я понимаю, – тихо произнес он.

– Если бы было больше таких, как Марио, не было бы всего, что происходит сейчас! – Она остановилась и продолжала: – Если бы только у меня были какие-нибудь связи! В нацистской партии среди руководства есть люди, которые могут освободить человека из лагеря. Если есть деньги и знаешь, к кому обратиться, иногда получается.

Это был один из самых тяжелых разговоров за последнее время. Воспоминание о нем преследовало его и сейчас, когда он расплачивался с таксистом, вносил свои сумки в здание вокзала и стоял в очереди, чтобы купить билет до Парижа.

Очередь была длинной. Он медленно продвигался, ставя сумки рядом с собой. Окруженный обычным вокзальным шумом и суматохой, он мысленно видел другие картины: мужчины с плакатами, кровь на лице Йахима, Илзе Хершфельд в белом халате, и Элизабет, говорящую ему, что «Марио никогда бы не подписал… Марио скорее бы умер».

Поль вспомнил о фон Медлере. Как ни как тот был клиентом его банка с довоенных времен. Жена Медлера была американкой, поэтому его счета в американских банках не были заморожены, а благодаря умелому помещению капиталов Вернерами доходы его выросли и спасли Медлеров во время инфляции в Германии. «Он мне кое-что должен», – подумал Поль. В то же время он с отвращением вспомнил их последнюю встречу, на которой этот человек объявил всех пацифистов предателями, коммунистами, бабами или евреями.

Но у такого человека должны быть важные связи в правительстве. «К тому же он мне кое-что должен», – снова подумал Поль, продвигаясь к билетной кассе.

Да, это было безумием, но он решил попытаться помочь женщине, которую не видел тринадцать лет, – спасти ее сына, которого никогда не видел!

И все-таки… «Марио скорее бы умер». Дэн был таким же и вел бы себя так же, если бы был здесь. Мир держится на таких людях. Если бы он мог что-нибудь сделать… ведь он и приехал сюда для этого.

Он подошел к кассе, достал бумажник.

– Один в первом классе до Мюнхена.

В ее темных волосах, все так же уложенных в простой узел на затылке, появились седые пряди. Глаза ввалились от бессонных ночей. Но в остальном возраст не сказался на Илзе Хершфельд. Она стояла в белом халате, с гладким лбом, и ее слова были искренни:

– Но почему, Поль? Потому что мы спали вместе? Он оглядел комнату, словно пытался в ней найти объяснение неожиданному своему приезду. Это был кабинет Илзе с письменным столом, простыми стульями, дипломами и книжными полками.

– Почему? – повторила она. – Потому что я помогла Йахиму Натансону в тот день? Он не пришел, хотя и влиятельный человек.

– Люди боятся, ты же понимаешь. Они думают прежде всего о своих семьях. Но я американец. Я могу позволить себе попытаться. Если ты спрашиваешь меня, почему я хочу помочь, – он пожал плечами, – я не знаю. Мне это просто надо, вот и все.

Темные облака висели в небе за окном. Илзе включила лампу, и внезапно из темноты появилось юношеское лицо в рамке на столе. Поль, наклонившись, увидел большие печальные глаза и полный нежный рот; мужественная восточная красота этого лица поразила его.

Илзе заметила взгляд Поля.

– Да, это Марио.

– Давай перейдем к делу, – предложил он. – Расскажи мне, что произошло.

– Марио – активист антивоенного движения. Я неоднократно предупреждала его. Сейчас не время для памфлетов, говорила я. Страна сошла с ума, ты ничего не добьешься, только напрасно рискуешь собой. Но, конечно, он не прислушивался. Они пришли за ним ночью. Барабанили в дверь. Это было ужасно. Ты не можешь себе представить, что я испытала, когда в два часа ночи эти злобные люди ворвались в наш дом и увели его с собой.

Она прижала пальцы к дрожащим губам.

– Утром я пошла в полицию. Они ничего мне не сказали. Я приходила к ним каждый день, пока мне не пригрозили; теперь я больше не хожу туда и ничего не знаю о Марио.

Человек исчез, испарился в пространстве. Как немецкий народ допустил, чтобы такое случилось? В его стране, стоило только Палмеру преступить границы дозволенного, тут же сместили с высокого поста – американцам не нужен такой человек.

Поль сдержал себя.

– У меня есть знакомый, влиятельный человек. Я не обещаю, что смогу помочь, но обязательно попытаюсь это сделать.

– Это будет стоить денег. Я знаю, как происходят такие дела. – Илзе беспокойно двигала руками. – А у меня их нет. Моя практика развалилась. Арийцам не разрешается лечиться у меня. У меня были ожерелье и браслеты, но я продала их, и теперь ничего нет.

– Тебе не надо волноваться об этом. У меня будет столько денег, сколько потребуется.

Она помолчала, глядя на темнеющее небо. Потом, повернувшись к Полю, произнесла:

– Если я начну благодарить тебя от всего сердца, я заплачу, и мне кажется, это смутит тебя.

– Ты права. Это не принесло бы нам пользы. В этом термосе не кофе? Горячий кофе будет для меня лучшей благодарностью.

– Конечно. Сейчас принесу кекс.

Когда она вернулась из кухни с кексом, то выглядела более встревоженной.

– Я подумала, что, возможно, тебе не следует этим заниматься. Были случаи, когда хватали иностранцев, обвиняя их в помощи коммунистическому подполью.

– Если даже они решатся на подобную глупость, американский консул освободит меня.

– Но до этого они успеют такое с тобой сделать!

– Я рискну.

Она пристально смотрела на него:

– Мне любопытно, что все же привело тебя в Германию в это время?

Когда он рассказал ей о своей деятельности в Англии и Германии, она снова предупредила его:

– Нацисты должны знать про тебя. Они знают всех активистов в каждой стране, кто занимается сбором денег. Они читают все еврейские газеты на всех языках. Ты не представляешь, какие они дотошные. Прямо здесь, в Мюнхене, есть специальный отдел секретной службы. Нет, это слишком опасно, я не могу позволить тебе рисковать.

– Но я хочу. Не старайся переубедить меня.

– Мой сын, возможно, уже мертв. Однажды они позвонят и внесут гроб, запечатанный, который мне не разрешат открыть, и скажут, что он умер от сердечного приступа. Вот как это будет.

Никогда еще Поль не видел в глазах человека такого страдания.

– Тогда тем более надо действовать быстрее.

– Какой ты хороший, – прошептала она. – Единственная надежда, что в мире еще остались хорошие люди. Бакалейщик шепнул мне – ему не разрешают продавать евреям, но он оставляет мне молоко и яйца, – он шепнул: «Что я могу сделать? Я бы хотел сделать что-нибудь, но боюсь».

Поль встал, ощущая, что горе Илзе придало ему еще больше энергии. Было ли его желание рисковать собой своего рода тщеславием? Или это было проявлением древней мудрости: «Спасти одну жизнь – значит спасти целый мир». Он был охвачен волнением.

– Мы не должны терять время. Я хочу вернуться в отель и позвонить, и если мне повезет, то нанять машину.

Вилла фон Медлера стояла у реки, где много лет назад Поль когда-то гулял.

Он легко договорился о встрече. Фон Медлер охотно согласился встретиться, очевидно полагая, что американский банкир хочет рассказать что-то хорошее о его или, вернее, его жены инвестициях. Однако уверенности Поля поубавилось со вчерашнего дня, и сейчас, стоя перед дверью фон Медлера, он не был уверен, как ему следует поступить.

Унылая женщина с запущенными волосами, поразительно напоминающая маленькую рыжую курицу, открыла дверь. На ней не было формы домашней прислуги, и хотя она не представилась, Поль принял ее за хозяйку дома.

– Герр фон Медлер ожидает вас, – сказала она, – идите сюда.

Она проводила его до дверей в солнечную комнату с цветущими растениями и большими окнами, выходящими на луг. В кресле у окон, явно наслаждаясь теплом, проникающим сквозь стекло, сидел человек, которого Поль узнал не без труда. Он не поднялся, не предложил руку, а просто сказал:

– Добрый день, герр Вернер. Как давно мы не виделись! Садитесь.

Поль нашел стул. Так как никто не взял у него шляпу и пальто, он положил их на другой стул.

– Вы хорошо выглядите, герр фон Медлер, – начал он.

Это было, конечно, преувеличение! Мужчина в кресле растолстел и стал как бы меньше ростом. Он был совершенно лыс; блеск золотых зубов соперничал с блеском цепочки от часов, украшавшей его толстый живот.

– Спасибо, я держусь. Вы тоже в хорошей форме, хотя, конечно, вы еще молодой человек.

Поль, понимающе улыбаясь, искал верный тон, чтобы изложить свою просьбу.

– А как вам нравится наша новая Германия? Тусклые глаза, немигающие, как у рыбы, встретили взгляд Поля. Всего несколько секунд они пристально смотрели в глаза друг другу, но этого времени хватило Полю, чтобы понять, как себя вести с этим человеком. Следует быть предельно откровенным. Смиренная или вкрадчивая неопределенность: «Между прочим, mein Herr, я случайно узнал…» – только позабавит этого человека, который придет в восторг от его, Поля, замешательства.

Поэтому он ответил вопросом на вопрос:

– Как вы можете задавать подобный вопрос мне, еврею, герр фон Медлер? Вы должны понимать, что я могу только презирать вашу новую Германию.

Рот Медлера открылся от удивления, и золотые зубы засверкали.

– В таком случае что привело вас сюда?

– Многое. Во-первых, я повидался с родственниками.

– А! И один из них имеет неприятности с властями.

– Нет, не мой родственник. Но здесь есть один молодой человек, сын моего друга. Я хотел просить у вас совета и помощи.

– Вы знаете, когда вы позвонили, я сначала подумал, что вы хотите обсудить мои счета. Но по зрелом размышлении я понял, что должно быть что-то вроде этого.

Немец зажег сигару. Его пальцы ощупывали ее, наслаждаясь фактурой.

– У меня много таких просьб.

– Это только свидетельствует о том, что происходит.

– Да, наконец мы чистим свой дом, скребем его от подвала до чердака, выбрасывая мусор.

У Поля заныли мышцы шеи от напряжения, его лицо горело, но он говорил спокойным и уверенным голосом:

– Я американец. Ваше правительство – это ваше дело. Вы будете жить или умирать с ним. Я приехал к вам не обсуждать положение в вашей стране. Разрешите мне сказать о деле, приведшем меня к вам. Я буду краток.

– Я очень занятой человек, герр Вернер. И, как я уже сказал вам, я устал от подобных просьб. Они все одинаковы. Кроме того, я не политик.

– Можно не быть политиком, но иметь влияние в обществе. Политики – слуги влиятельных людей, а вы – влиятельный человек.

Немец выпустил дым, отложил сигару и скривился:

– Вы льстите мне.

– Вовсе нет. Я говорю то, что есть. Вы выслушаете мою просьбу или нет?

– Да, давайте.

Рассказ был достаточно короток. Фон Медлер закрыл глаза и прислонился к спинке кресла. Ручная вышивка, заметил Поль, двое рыцарей на конях на зеленом фоне. Возможно, рукоделие той маленькой рыжей курицы, которая открывала ему дверь.

– Мальчик не опасен, – закончил Поль свой рассказ, – глуп, возможно, но не опасен.

Он стал думать, что еще можно добавить, если в этом человеке вдруг шевельнется чувство жалости.

– Единственный сын вдовы, как я говорил вам. Доктора Илзе Хершфельд.

Фон Медлер открыл глаза.

– Рискну предположить, что вдова очаровательна? Да?

– Герр фон Медлер, я не видел эту женщину тринадцать лет.

– Так вы беспокоитесь только о том, чтобы спасти другого еврея?

– Чтобы исправить преступную ошибку. В вашей стране есть еще тысячи таких людей, которым я помог бы, если бы имел возможность, и не все из них евреи, кстати.

– А если я не смотрю на эти дела как на преступные ошибки, зачем мне тогда помогать? Вы можете сказать мне?

Этот человек начинал наслаждаться ситуацией. Он почувствовал силу власти: жизнь и смерть были у него в руках, от его прихоти зависело многое. Это чувство было приятно.

Поль выпрямился на стуле.

– Вы должны мне оказать любезность. Мы с отцом защищали ваши интересы в Америке во время прошлой войны и во времена Депрессии. Мы хорошо поработали для вас.

– Так сейчас вы хотите платы.

– Не платы. Мы получали свои комиссионные, нам заплатили. Я говорю о любезности. Это совсем другое.

Фон Медлер взмахнул сигарой, роняя пепел на живот.

– Пустая болтовня! Мелочность! Доплата – вот что это такое. Евреи всегда требуют свою цену.

– А вы нет, герр фон Медлер? Наступила пауза.

– Я действительно потребую цену. Вам придется заплатить за вашу просьбу. Мои знакомые захотят получить свою долю.

Сердце Поля забилось быстрее.

– Я готов и охотно.

– Это не будет дешево, обещаю вам. Но вам все равно, вы богатый человек.

– Я не бедный человек.

– Будете платить в долларах. Отчизне требуется иностранная валюта.

Поль расслабился:

– Это нетрудно устроить.

– Потребуется где-то между десятью и пятнадцатью тысячами долларов. Вы получите мои инструкции завтра у себя в отеле. Или послезавтра, но не позже.

– Я буду ждать, герр фон Медлер.

Машина пришла на второе утро. Шофер был бесцветным типом, одетым не в форму шофера, а в дешевый костюм и кепку.

Поль поинтересовался, куда они поедут.

– За город, – был краткий ответ.

– Далеко?

– Три часа езды.

Лицо водителя отражалось в зеркальце обзора. Это было холодное, отчужденное лицо, не располагающее к вопросам, и Поль больше ничего не спрашивал. Но в какое-то мгновение его охватил страх: а что если его везут, чтобы расправиться с ним? Он вспомнил, что говорил о новой Германии, о своем отвращении к новым порядкам. Но нет, это же просто сделка. Товар доставляется и за него платится, вот и все – пятнадцать тысяч долларов в кармане Поля надо передать кому-то, кто в нужный момент представится как «Дитрих О.».

Во всяком случае, Марио, должно быть, жив. Они бы не просили деньги за труп, не так ли? Не просили бы?

Сельская местность, живописная даже в тусклых красках зимы, мелькала за окном. Пруды, коттеджи, пасущиеся овцы и деревенские улицы. Ближе к полудню, когда они подъехали к ресторану, водитель предложил принести Полю ланч.

– Я не голоден, – сказал Поль, – но вы идите, если хотите. Я погуляю, разомну ноги.

Он пошел вдоль главной улицы. Это был красивый городок с ящиками на окнах, сейчас заполненными ветками елок, но весной в них будет цвести герань. На боковой улице была гостиница, одно из тех старых приветливых заведений, которые напоминают о домашнем уюте, горячем супе и перине в комнате с низким потолком. Он остановился посмотреть на нее.

Около двери под кованым названием гостиницы был прикреплен плакат: «В этом доме строго запрещается находиться евреям». Он снова прочитал плакат. Теперь он понял предложение водителя принести ему ланч и поспешил к машине.

Люди проходили мимо по своим делам. Художник тащил палитру и кисти. Домашние хозяйки несли свои корзины. Они все выглядели как нормальные люди. Он закрыл глаза и притворился спящим, когда вернулся шофер. Автомобиль тронулся, и он открыл глаза примерно через час, когда почувствовал, что они снизили скорость.

Они проехали в ворота в высокой каменной стене с колючей проволокой наверху. Идентификация, разрешение и обмен приветствиями. У Поля осталось смутное впечатление ужасного холода, бараков, голого бетона и пустого пространства. Автомобиль остановился у небольшого здания, охраняемого солдатами, которые взяли на караул.

Водитель сказал только:

– Вас ждут внутри.

В большой комнате, разделенной перегородками, стучали машинки, звонили телефоны, бумаги складывались аккуратными стопками на столах. Это мог быть офис какого-то страхового агентства. Стройный молодой человек в черной форме передал Поля другому стройному молодому человеку в такой же форме. Этот сидел за столом. Его лицо ничего не выражало, и эта полная бесстрастность в нем, отсутствие какого-либо чувства вызвали у Поля страх, сковавший его горло; казалось, даже открытая враждебность была бы более человечной.

– Дитрих О., – произнес этот человек.

– Поль Вернер.

– Вы привезли, что требуется?

– У меня в кармане. – Поль прикоснулся к карману пиджака.

Человек протянул руку. Поль заколебался:

– Марио Хершфельд?

– Совершенно верно. Его освободят, когда вы передадите это мне.

– Тогда я смогу забрать его с собой?

– Нет. Существуют формальности. Его отправят домой завтра.

Поль облизал сухие губы. Это мог быть обман, простой обман. Он не мог проверить.

– Могу я спросить, как он доберется домой?

– Вас это не должно касаться.

Рука была еще протянута. Поль неохотно вытащил пакет с банкнотами, посмотрел, как они исчезли в кармане формы, и понял, что его прогоняют.

Он сделал еще одну попытку:

– Мне бы хотелось увидеть Марио.

– Это невозможно.

– Я не прошу долгого свидания. Только на минуту, чтобы сказать ему…

– Повторяю: это невозможно.

Дитрих О. поднял телефонную трубку, забыв о Поле. Ничего не оставалось, как повернуться и возвратиться к машине.

По дороге к главным воротам машина остановилась, чтобы пропустить группу узников. Поль посмотрел на них и отвел глаза. На них были полосатые робы из тонкой хлопчатобумажной ткани; Полю было холодно даже в его тяжелом пальто. Их головы были обриты, так что на первый взгляд они могли показаться одного возраста, стариками со смертельно бледными, уродливо обнаженными черепами. Молчаливые и согнутые, они шли между конвоирами. Ужас охватил Поля. Он, свободный человек в теплом пальто, съежился в машине.

Как будто одурманенный, Поль проспал всю дорогу обратно в отель. Из отеля он позвонил Илзе и, боясь непредвиденных случайностей, осторожно сообщил ей новости, окончательно не обещая ничего. Потом, вспомнив, что ничего не ел с утра, он заказал тосты и яйца на ужин и опять погрузился в тяжелый сон, который дается нам, когда действительность становится невыносимой.

На следующее утро он спешил к Илзе. Она открыла дверь и обняла его. Она плакала.

– Я надеюсь, это слезы счастья?

– Да. Но что они сделали с ним… Хочешь посмотреть на него? Он теперь долго не проснется. Я хотела, чтобы он немного забылся.

Они вошли на цыпочках в спальню, комнату молодого человека с фотографиями, множеством книг, теннисными ракетками и проигрывателем. На кровать падал тусклый свет из окна. И Поль, посмотрев на Марио, едва сдержал крик.

Темная голова, которую он помнил по фото, была выбрита. Длинный порез с засохшей кровью шел по голому черепу. Губы распухли, одна из щек была ярко-синей. Рука, лежащая у щеки, была перевязана от запястья до кончиков пальцев: пальцы были размозжены.

Они молча стояли. Когда они наконец посмотрели друг на друга, в их глазах стояли слезы.

– И его зубы тоже, – прошептала Илзе, – все передние зубы выбиты. Как я поправлю его?

Поль обнял ее за плечи. Наконец она успокоилась, а Поль нашел нужные слова:

– Завтра вы будете в безопасности в Италии. Отведи его к хорошему врачу и дантисту. Отдохните на солнце, в спокойствии и мире…

Это были шаблонные слова, произнесенные, чтобы ободрить и успокоить. Он сам не очень верил им.

– Нам следовало бы уехать в Палестину. Он хотел уехать туда еще с детства. Помнишь, я рассказывала тебе?

– Ты делала, как считала лучше. Не вини себя. Кроме того, британцы делают Палестину незаконной и опасной. Мы не имеем представления, с чем столкнемся на переговорах в Лондоне. Они подписали Балфурскую декларацию в 1917 году, но сейчас им хочется все вернуть вспять, не давая евреям обрести отечество. Поэтому они топят старые посудины, которые перевозят беженцев, или интернируют их на Кипре.

Илзе вздохнула:

– Я понимаю. Не возбуждайте арабов – нам нужна нефть. Ты сионист?

– Если ты имеешь в виду, хочу ли я жить в еврейском государстве? Нет, я американец. Я принадлежу Америке. Но я всей душой за еврейское государство, куда могут стекаться евреи, спасаясь от того, что происходит здесь.

Он заметил, что она совершенно измучена.

– Я слишком долго сижу у тебя. Тебе надо поспать.

– Я не смогу заснуть. Я хочу, чтобы ты остался. Можешь, Поль?

– Конечно, если ты хочешь. Извиняясь за свою слабость, Илзе сказала:

– Я никогда раньше не боялась одиночества.

– Но сегодня особый случай.

Они сели в маленькой гостиной. Он вспомнил то место перед книжным шкафом, где их танец перешел в объятия; интересно, вспоминала ли об этом когда-нибудь Илзе? Она говорила, что для нее происшедшее имело большее значение, чем для него.

– Хочешь поговорить, Илзе, или нет?

– Мне хочется поговорить, но в голове такая путаница, что я не могу придумать, с чего начать.

– Хорошо, расскажи мне, что произошло с тобой за все эти годы. Ты не замужем…

Она слегка улыбнулась:

– Вот что сразу спрашивает мужчина у женщины, да? Не про то, получила ли я степень по эндокринологии.

– Ну, получила?

– Да. И дважды могла выйти замуж. Я жила с очень хорошим человеком некоторое время и была очень счастлива, пока он не эмигрировал в Австралию.

– Почему ты тоже не уехала?

– Из-за денег. Они принимают только тех, у кого есть достаточно денег. А у него не хватало на троих. Вот так. А ты? Ты все еще женат?

– Да. И не вижу причин для перемен в своей жизни. – Поль рассматривал свои ногти.

– А другая? Та, о которой ты рассказывал мне?

– Она замужем.

– Ты никогда не видишь ее?

– Нет. Я обещал ей не видеться. У нее хороший муж.

Выражение необычной доброты промелькнуло по ее лицу. Поль в изумлении посмотрел на нее. И, испытывая такое горе, она еще могла думать о нем.

– Я часто вспоминала тебя, Поль.

Сказать ей то же самое в ответ – было бы лицемерием. Он вспоминал о ней очень редко, но как о прекрасном мгновении его жизни; так же он будет вспоминать неделю, проведенную с Ли на море и те дни, что они проведут вместе в Париже; ни одной женщине не удалось затронуть глубины его сердца, как это сделала Анна.

– Я надеялась, что ты найдешь кого-нибудь, кто бы занял ее место, – произнесла Илзе.

Он внезапно ощутил свою незащищенность. События последних двух дней сняли с него покров условностей – что значит чья-то личная жизнь или достоинство перед лицом смерти? Его чувства выплеснулись наружу.

– Видишь ли, есть дитя. Я не говорил тебе раньше.

– А!

– Дочь, почти взрослая. Шестнадцати лет, – он помолчал, подсчитывая, – да, шестнадцать исполнилось в прошлом декабре.

– Ты тоже не видишь ее?

– Я видел ее однажды, очень давно. Илзе нахмурилась и покачала головой:

– Должно быть, тебе очень больно?

– Да.

Незнакомка, которой он дал жизнь, преспокойно живет в Нью-Йорке. Она гуляет, или читает книгу, или смеется – он надеялся, что она смеется. А он не может представиться ей, не может сделать ей подарок. Но что более важно, он не может поделиться с ней своими мыслями, передать ей в наследство свои идеи.

– Я никогда никому не рассказывал о ней, – сказал он. – Ты единственный человек, который знает об этом.

– Ничего нельзя сделать?

– Ничего.

Слишком много чувств было выражено – в маленькой комнате стало тесно.

– Прости, – быстро проговорил Поль. – Твоя ноша слишком тяжела. Я не имел права добавлять еще и свою, как бы мала она ни была в сравнении с твоей.

– Почему мала? Просто другая.

И снова она посмотрела на него необычайно по-доброму. Этот взгляд тронул его и вызвал стыд за жалость к самому себе. Он встал и коснулся ее плеча:

– А сейчас я действительно хочу, чтобы ты отдохнула. Я пойду в отель. Ты можешь связаться со мной, если, не дай Бог, что-то случится.

Она схватила его за руку:

– Можешь ты спать здесь? Можешь? Безусловно, в такую ночь она не думает о… Она прочитала его мысли.

– Нет, ничего подобного, Поль. Только спокойствие. – И она улыбнулась.

– Да, – согласился он. – Да, конечно.

Он лежал рядом с ней, она долго держалась за его руку. В кромешной тьме последней ночи перед бегством они прислушивались к звукам из соседней комнаты, где тяжелым сном спал Марио, и считали тянущиеся часы, глядя на будильник. Ближе к утру ее рука отпустила руку Поля, и они уснули.

Он ушел до того, как проснулся Марио.

– Вот мои адреса. Мой офис в Нью-Йорке и в Криллоне в Париже следующие десять дней. Ты напишешь мне сразу, чтобы я знал, что вы в безопасности в Италии?

Ее глаза, поднятые к нему, смотрели с благоговением.

– Как мне благодарить тебя, как оценить все, что ты сделал, что я должна сказать тебе, Поль?

Он остановил ее и поцеловал в щеку:

– Да хранит вас обоих Бог. И убежал.

В отеле расписание лежало на полке. У него был билет на Париж на следующий день, но мысль о том, что ему придется провести еще ночь в этой стране, пугала его. Если повезет, он сумеет попасть на поезд сегодня – он начал бросать вещи в чемоданы.

И совершенно неожиданно он сломался. Он был потрясен. Юноша с искалеченным телом… Илзе… Только Бог знает, какое будущее ожидает их. А те избитые люди, еле бредущие и замерзающие в лагере? А еще раньше озабоченное, встревоженное лицо Элизабет?.. Он уронил пару туфель и опустил голову на стол. В ушах звучали древние причитания, такие же старые, как земля и море.

– О, мой Бог, – прошептал он.

Через некоторое время он встал, закончил складывать вещи, оплатил счет и поехал на вокзал. Слишком возбужденный, чтобы оставаться в зале ожидания, он вышел на платформу и стоял там, пока с громким шипением подали темно-синие вагоны поезда.

Заняв свое место, он заказал двойное бренди. Может, это заставит его уснуть, по крайней мере, пока они не пересекут границу и он не покинет эту страну. Ему пришло в голову, когда он прикоснулся к своему американскому паспорту в кармане, что наверняка в этом поезде есть еще люди, которые по тем или иным причинам волнуются больше него и для которых стук пограничника в дверь купе будет тяжелым испытанием, при котором будет останавливаться от страха сердце. Он был готов расцеловать свой паспорт.

Поезд тронулся. И он под благотворным действием бренди обратил свои мысли к Парижу и Ли. Они вылечат его, а он так в этом нуждается! Смех Ли, вино, вкусная еда, картинные галереи, прогулки в парке и любовь в постели… и свобода! Самое главное – свобода!

Поезд мчался сквозь пасмурный день.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

– Как ты ухитрилась так устроить? – спросил Поль. – Ведь мы не путешествуем вместе.

Его комната была соседней, и дверь между ними была открыта.

– Очень просто. Дала на чай горничной перед тем, как мы пошли на обед.

В черной прозрачной ночной рубашке Ли расчесывала волосы перед зеркалом. Она улыбнулась ему в зеркале счастливой улыбкой.

– Честно, ты сильно удивил меня, когда вошел сегодня утром. Я все планировала на следующей неделе: билеты на концерты, на балет, кроме того, я договорилась о машине на один день: нам может захотеться поехать позавтракать за город. Но остальное время свободно.

– Прекрасно, меня все устраивает. Перестань, хватит, твои волосы и так красивы.

– Они перепутались – надо подстричься.

– Они как атласная шапочка, – сказал он, касаясь щекой ее волос. – Пошли, гаси свет.

– Посмотри за окно: мы на Пляс-де-Конкорд!

– Это великолепно, но не дразни меня. Ее глаза сразу помрачнели.

– Я не дразню тебя, Поль! Это не в моих правилах. Но я так счастлива и хочу продлить эти мгновения. Я до сих пор не могу поверить, что я с тобой!

– Поверь, – произнес он. – Эй, ты хочешь, чтобы я перенес тебя?

Он поднял ее и положил на кровать. Нежно, осторожно он стал поднимать черное шелковое облако вверх, обнажал ее лодыжки, сильные бедра, тонкую талию, грудь, пышность которой всегда поражала его в сочетании с тонкостью талии, покатые плечи, и – снял сорочку.

Минуту он стоял разглядывая ее.

– О чем ты сейчас думаешь, Поль?

– Я думаю: какая сладкая, какая спелая и сладкая. Ты – как персик.

Она улыбнулась:

– Тогда возьми его! Он твой.

Только через три дня он получил открытку от Илзе; его сердце успокоилось, когда он прочитал:

«Здесь мы в безопасности с друзьями. Марио начинает приходить в себя. Буду поддерживать с тобой связь. Счастья тебе».

За обедом он показал открытку Ли. Он рассказывал ей про Илзе, опуская свои отношения с ней. У него было чувство, что ей это не понравилось бы, хотя в подобной же ситуации Илзе отнеслась бы к этому по-другому. Сейчас он восклицал:

– Это повод для праздника! За это можно выпить! Она держала бокал пальцами с алыми ногтями и задумчиво цедила вино.

– Было сложно, да?

– В Германии? Да. Невыносимо наблюдать, как она сползает в ад и не может остановиться.

– Поль, сколько я тебя знаю, ты всегда брал на себя беды других людей. С тех пор, как я вышла замуж за Фредди. Дэн, который вдвое старше тебя, а теперь эта Илзе и мой сын – мы все ищем у тебя поддержки. У тебя ничего не остается для себя.

– Я не так смотрю на это.

– Возможно, нет. Но послушай, мне хочется, чтобы, пока мы здесь, ты не о чем не думал, кроме удовольствий. Мне хочется, чтобы ты расслабился.

Он рассмеялся:

– Тебе не кажется, что я достаточно расслабился за последние три ночи?

– Я не шучу. Секс – это физическая потребность. Он не связан с состоянием душевного покоя и счастья.

– Очень хорошо, – весело ответил он. – Никаких дел! Единственное, что я все-таки сделаю, это повидаю двух клиентов, американцев, живущих в Париже, но это будет приятно, а остальное время я посвящу тебе!

La ville lumiere! Город улыбался. Даже полицейские были здесь вежливы. Иногда, рано проснувшись, они шли выпить кофе в только что открывшиеся кафе. Продавцы цветов под тентами выставляли букеты роз и лилий. После бриошей или рогаликов они шли в Люксембургский сад посидеть на зеленых железных скамейках и понаблюдать за детьми, играющими вокруг фонтана Медичи. Они осматривали старинные отели Парижа в снежной дымке, восхищались витражами Нотр-Дам, обедали в Тур-де-Аргент, смотрели балет в Опера, ходили в кабаре на Монмартре, бродили по ночному Парижу.

Поль согласился познакомиться с миром моды. Ему всегда казалось глупым, что люди относятся с такой серьезностью к тому, как задрапировать человеческое тело. Но любопытство, которое заставляло его изучать работу карбюратора в автомобиле или устройство флейты, теперь заставило его следовать за Ли, и ему пришлось признать, что портновское дело – это тоже искусство. В прокуренном салоне он сидел на красивом позолоченном стуле и смотрел, как Шанель в свитере и юбке, золотых цепочках и с бантом в волосах следит за показом своих моделей на маленькой золотой сцене.

– Я бы хотел подарить тебе что-нибудь из этих моделей, – сказал он Ли после просмотра за ланчем. – Может, желтый костюм от Шанель?

Ли покачала головой:

– Нет, нет.

– Почему нет? Ты же была в восторге от него!

– Нет, не надо. Я ничего не хочу, – серьезно повторила она.

Он немного подумал и решил говорить прямо:

– Ты думаешь, я предлагаю тебе нечто вроде платы за удовольствие, которое получаю от тебя?

Она не ответила.

– Но ты ошибаешься! Если бы я захотел тебе заплатить за все, что ты дала мне, то мне следовало отплатить тебе чем-то более существенным.

– Правда, Поль, не надо! Я хочу, чтобы в наших отношениях не было вещей, что бы ты ни говорил. Понимаешь?

Он понимал, что, возможно, заходит в своих отношениях с Ли дальше, чем предполагал. Возможно, даже дальше, чем предполагала сама Ли. Возникло легкое беспокойство, и он сосредоточился на булочке с маслом.

– Но все равно это очень мило с твоей стороны. – На миг ее лоб нахмурился, потом разгладился, как будто по нему провели рукой. – О, это шоу, театр, да? Весь этот бизнес моды? У Ланвина подают шампанское, а в Мэгги Руфф на открытии был оркестр, и гости были в вечерних туалетах.

Так легко и весело она ушла от опасной темы.

Когда началась вторая неделя, беспокойство усилилось. Что будет, когда они вернутся в Нью-Йорк? Если их связь раскроется, то возникнет много сложностей: во-первых, ее сын и остальные родственники, не говоря уж о Мариан…

В последний день Ли бросилась делать покупки. У нее была уйма друзей, и она любила быть щедрой.

– Я откланиваюсь и встречу тебя в обед, – сказал Поль. – Я никогда не был в Буэ и посвящу этот день ему.

Это был один из тех февральских дней, когда у верхушек деревьев плавают обрывки редеющего тумана, с нижних ветвей капает и влажный воздух создает обманчивое ощущение наступления весны. Тропинка вокруг озера была пустынна. Было так тихо, что неторопливые шаги Поля гулко отдавались в воздухе. В тишине было что-то печальное, но эта печаль была приятна. Он подумал, что это похоже на реквием. Что-то смутно всплыло в его памяти, но что? Ему мучительно хотелось вспомнить. Он остановился, пытаясь сосредоточиться на ускользающих воспоминаниях, и стал пристально смотреть на мрачную черную поверхность озера, по которой плыли три утки, образуя безупречное «V».

Воспоминание пришло неожиданно… Гудзон, черный и мрачный в зимний день. Большие хлопья снега медленно опускаются на воду, прилипают к ресницам Анны. Они поднимаются на холм. В доме недалеко от вершины играет струнный квартет, его печальная и прекрасная музыка слышна даже сквозь закрытые окна.

– Шуберт, – сказал он. И они остановились, дослушав музыку до конца, а потом пошли рука об руку в молчании.

Много времени прошло. У него был шанс, но он не воспользовался им. А сейчас он стоял, одинокий, за тысячи миль, крича в душе: «Анна», «Айрис», пока флотилия уток преспокойно огибала озеро.

Внезапно подул холодный северный ветер, зашумели сосны. Зима была печальной, печальны были и ранние сумерки. Не следовало ему приходить сюда одному. Ему нужна Ли, веселая, успокаивающая Ли.

И он заспешил назад, желая поскорее найти такси и вернуться в отель.

Комната отдыха была как раз тем местом, которое могло развеять мрачные настроения. Приятный розоватый свет и глубокое кресло действовали успокаивающе на Поля, он наблюдал оживленное передвижение роскошных женщин, деловых мужчин, французов и иностранцев, и терпеливых умных пуделей, носящих ошейники с фальшивыми бриллиантами. Он заказал аперитив и медленно цедил напиток. Чувствуя, как восхитительный огонь разливается по всему телу.

Поль посмотрел на часы. До обеда еще час. Он заказал еще аперитив и стал наблюдать за стройной блондинкой, чей огромный кулон из изумруда, по меньшей мере в шесть карат, привлек его внимание. Он размышлял, знает ли она, что выражение недовольства портит ее лицо, когда за ее плечом увидел входящего в зал Донала Пауэрса. Тот тоже заметил Поля. Встреча была неизбежной. Донал в сопровождении другого мужчины подошел к нему:

– Ну и ну! Мир тесен! Ты здесь по делу или отдыхаешь?

– По делу. – Поль встал, протягивая руку.

– Мистер Вернер, мосье Коро. Не родственник художника.

Француз поклонился:

– К сожалению.

Замешательство продолжалось доли секунды. Если бы Донал был один, Поль сказал бы: «Давай не будем притворяться, нам не обязательно быть вместе, мы презираем друг друга».

– Мистер Вернер кузен моей жены. Француз вежливо приподнял брови:

– Восхитительное совпадение для вас обоих. Он ждал, когда ему предложат сесть.

– Пожалуйста, садитесь, – сказал Поль.

– Зимой у нас редко бывают американцы, мистер Вернер.

– Для меня Париж прекрасен в любое время года. Донал, заказав напитки, обратился к Полю:

– Давно здесь?

– Две недели. Я приехал из Германии.

– О? И я тоже. Как тебе понравилось?

– Я до сих пор не пришел в себя от ужаса.

– Вы американец и, естественно, воспринимаете все иначе, чем мы, европейцы, – сказал Коро.

Поль не совсем понял, что имеет в виду Коро. Коро объяснил:

– Я хочу сказать, что сильное руководство имеет свои преимущества. Вы, американцы, еще не пришли к этому. Посмотрите только на Германию и Италию и увидите, что порядок в этих странах ведет их к процветанию. В моей стране мы только спорим. Меняются взгляды – меняется правительство. Это становится тошнотворным.

– Так вы хотите уничтожить Третью республику? – спросил Поль.

Коро пожал плечами:

– Я? Я ничего не хочу уничтожать. Но я не заплакал бы, если бы она умерла.

Поль промолчал. Он смотрел на стул, на котором лежали кейс из крокодиловой кожи и пара кожаных перчаток. Почему-то эти предметы привели его в бешенство, хотя у него самого были похожие. Он поднял глаза, переводя взгляд с одного мужчины на другого.

– Мосье Коро человек опытный, – сказал Донал. – Он владеет крупнейшими машиностроительными заводами в этой стране. Основанными его дедом, – с уважением добавил он.

Коро обратился к Полю:

– Мне показалось, вы сказали, что вы тоже в деле?

– Нет. Я банкир.

– Ах, тогда вы определенно практичный человек. Люди, подобные нам, заставляют крутиться мировые колеса. Мы не должны позволять Леону Блюму вставлять в них палки. Если республика падет, то из-за таких, как он.

На лице Коро проступили красные пятна, он резко поставил стакан на стол.

– Мошенники и взяточники – вот кто они!

– Ну уж Блюма вы не назовете мошенником, – сказал Поль.

Ему показалось, что Донал, предупреждая, толкнул коленом своего приятеля. Конечно, Блюм – еврей. Неважно, что он демократ, ученый или что-то еще.

– Ну, возможно, и нет, – признал Коро. Он, должно быть, правильно понял предупреждение.

– Но все равно, народ больше не хочет его, – добавил он.

«Зачем я спорю с этим незнакомцем?» – спросил себя Поль. Абсурдно. Два человека, которые еще десять минут тому назад не знали друг друга и наверняка больше никогда не встретятся, изливали свой сдержанный, цивилизованный гнев, а за их спинами стояли букеты красных и белых гладиолусов и где-то в другой комнате тренькало пианино. Тем не менее Поль продолжил:

– Я читал в ваших газетах о Акции Франсез. Это такие же молодые головорезы, как в Германии и Италии, и действия их те же – погромы и избиения на улицах.

Коро взял горсть орехов и раздавил их.

– Это всего лишь ребята. Они не беспокоят меня, так же как и немецкие парни.

Поль настаивал:

– Немецкие парни будут беспокоить вас, когда войдут, маршируя, во Францию.

– Чепуха. Войны не будет. У нас есть линия Мажино, самая мощная оборона на земле.

– Она не в том месте, мой друг. Немцы придут через Бельгию, так же как они сделали в 1914 году.

Диалог был подобен перекидыванию мяча – вперед, назад, а Донал, как зритель на теннисном матче, поворачивал голову от одного к другому, чтобы ничего не упустить.

– Я бывал в Германии много-много раз, мистер Вернер, и могу сказать, что немцы хотят войны не больше нас. У меня связи в высших кругах в правительстве и промышленности. Мистер Пауэрс знает. Он был со мной. Спросите его.

Коро допил свой бокал и встал.

– Я опаздываю на встречу. Донал, я увижу вас утром? Счастлив был познакомиться с вами, – сказал он с вежливым поклоном Полю и, собрав свои вещи, удалился.

– Мерзкий тип ваш друг, – заметил Поль.

– Не друг, а деловой знакомый. Полезный для моей миссии.

Донал замолчал, ожидая, что его спросят, что это за миссия. Но Поль не спросил, и он продолжил:

– Вы знаете, а может быть, и нет, что я состою в комиссии по недвижимости. Я являюсь чем-то вроде эксперта по общественным зданиям. Поэтому я приехал за свой счет сюда, чтобы посмотреть, как это делается в Европе, особенно в Германии. И что интересно, даже в строительстве они впереди Англии и Франции. Намного впереди.

– Во всяком случае, согласно утверждениям вашего мосье Коро. Вы ведь толкнули его, да?

– Если бы я не сделал этого, могло бы возникнуть недоразумение.

– Он напомнил мне грифа, терзающего труп. Он и немцы вместе разжиреют на трупе Франции.

Донал возразил ему:

– Французы и немцы теперь хорошо ладят, вкладывая деньги в предприятия по обе стороны от границы. Французы делают инвестиции в немецкое машиностроение, а немцы покупают французские издательства. Да вы едва ли сумеете пообедать в важном доме Парижа, не встретив там немцев – промышленников, писателей или интеллектуалов. Известные имена.

«Интеллектуалы. Важные дома». Перед глазами Поля промелькнула картина: похороны Бена, толпа людей с жесткими лицами и агенты ФБР, следящие за ними. Он далеко пошел, этот Донал. И, судя по обстоятельствам, пойдет еще дальше.

– Мне хочется домой, – говорил Донал, – я скучаю по ребятишкам.

И он протянул фотографию из бумажника. На снимке перед цветущими рододендронами на лужайке стояло пятеро детей с Лабрадором.

– Вы их давно не видели. Не поверите, но Тимми уже такого роста, как я, и это в двенадцать лет. Том тоже растет, спортивного сложения. – Донал, забрав назад фото, стал сам его рассматривать. – Мне бы хотелось больше сыновей. Не то чтобы девочки не оправдывали моих ожиданий. Посмотрите на эту, Люси. Она будет красавицей с этой кудрявой головой. Никак не пойму, откуда взялись эти кудри.

Нежная улыбка и мягкий взгляд не вязались с тем Доналом, которого знал Поль.

– Я говорю своим детям, но особенно мальчикам, что они могут стать, кем захотят, заниматься, чем пожелают. Жизнь – это состязание, и нельзя никому позволять обходить себя. Надо быть всегда лучшим.

Вот теперь это был человек, которого знал Поль. И он подумал: «А если бы у меня были сыновья, что бы я сказал им?»

Но уж во всяком случае не то, что он только что услышал от Донала. Донал спрятал бумажник, после чего заговорил так, словно они с Полем были закадычные друзья:

– У меня здесь и личные дела. Среди них и компания Хенка. Вы смотрели последние цифры?

– Конечно.

– Хорошо. Компания процветает, не так ли? Поль мрачно кивнул.

– Бизнес в Германии действительно быстро растет, говорю я вам. – Донал огляделся и понизил голос – Забавно, что я встретился с вами здесь, я собирался увидеться сразу по приезде домой.

Поль мгновенно насторожился:

– Да? Почему?

– Конечно, вы поняли, что это касается «Финн Вебер», вернее, HW «Электрише Гезеллшкрафт», дочерней фирмой которой является «Финн Вебер». Сейчас производится большое слияние, одно из самых больших в электрохимической промышленности Германии, и естественно предлагаются новые акции. Это будет колоссальная штука, возможность сделать миллионы, буквально миллионы, тому, кто сумеет стать учредителем. – Донал заколебался. – Для этого необходимо иметь пакет из двадцати пяти тысяч акций.

Наступило напряженное молчание. Поль мысленно отверг предложение Донала и сейчас прилагал все усилия, чтобы сдержать свое негодование. Понимая, что Донал пытается понять выражение его лица, он намеренно смотрел на сияющий в свете лампы серебряный кофейник.

– Дело в том, что я не владею двадцатью пятью тысячами акций. Я мог бы легко купить их, но ситуация исключительная – необходимо быть владельцем такого количества акций еще до первого января. Понимаете?

Поль перевел взгляд на Донала:

– Я понимаю, что это исключает вас.

– Ну, не совсем. Есть способ обойти их. Мы можем объединить акции Хенка и мои у одного владельца, в один пакет. Мы можем образовать подобие корпорации исключительно для того, чтобы прикрыть это вложение – холдинговую корпорацию. Немцам известно, что она уже существует. Они не будут проверять даты в Нью-Йорке. Что за черт, я уже сказал им о ней, и их это полностью удовлетворило. Все, что им надо, это пара документов.

Молчание Поля длилось целую минуту, в течение которой, снова глядя на кофейник, он наслаждался поражением собеседника. Наконец он произнес:

– Конечно, вы знаете, что я не сделаю это. Донал выпрямился:

– Но почему?

– Я ответил вам в прошлый раз, когда вы обращались с подобным же предложением, не так ли?

– Послушайте, Поль. Посмотрите на дело с точки зрения банкира и не упрямьтесь. Я могу понять, что, возможно, тогда вы сомневались, но сейчас вы сами видите, какова прибыль, и вам следовало бы довериться моей деловой сметливости.

– Я абсолютно доверяю вашей деловой сметливости.

– Тогда что же вас останавливает? Поль прямо посмотрел на него:

– Вы до сих пор ничего не поняли?

– Так вы все еще поете старую песню дяди Дэна? Поль кивнул:

– Да. Так громко, как только могу.

На скулах Донала появились красные пятна.

– Вы банкир в третьем поколении. Не говорите мне, что вы достигли благополучия, оставаясь святыми.

– Мы были честными.

– Я не прошу вас делать что-нибудь бесчестное.

– Вы просите меня, и через меня просите Хенка, сотрудничать с международными преступниками.

Донал рассмеялся:

– Простите меня, но вы говорите как уличный проповедник.

Многое мог бы сказать Поль этому человеку. Какие слова бросил бы он в это наглое, смеющееся лицо! Перед его мысленным взором возникали картины: то в задней комнате тайно совещаются люди, то Бен лежит, сраженный двадцатью пулями в грудь. Но он поклялся Хенку и себе самому никогда не говорить об этом.

– Извините, я не хотел оскорбить вас своим смехом, – сказал Донал, сдерживая себя. – Просто на минуту мне показалось это смешным. Никто бы не поверил, что человек может отказаться от миллионов долларов. Честно, я сам не верю этому.

– Мне кажется, вам следовало бы поверить.

– Нет. Подождите. Вы боитесь войны, помощи врагу. О'кей, я согласен с этим. Но те вещи, над которыми работают в этих компаниях, полезны и для использования в мирное время, в промышленности. Я не ученый, но понимаю достаточно, что в Германии хорошие мозги, величайшие ученые мира…

Поль прервал его:

– Я не буду помогать нацистам ни в мирное время, ни в военное.

Слова прозвучали глухо и чопорно. Почему этому человеку всегда удается заставить его разговориться? Щеки Донала покраснели.

– Вы так легко отказываетесь от прибыли Хенка? Что вы за опекун?

– Я надеюсь, что уважаемый. Я бы не хотел, чтобы Хенк получал такие деньги. Достаточно плохо, что он уже получает их из «Финн Вебер».

Донал далеко отставил стул, словно боясь даже случайно прикоснуться к Полю.

– Лично я хочу деньги для своих детей. Им никогда не придется пробиваться наверх, как мне.

В голове Поля промелькнули картины, как кадры из фильма: великолепный дом, ряды европейских автомобилей, роскошные сады, фонари на деревьях и музыка на лужайке, бриллиантовое колье вокруг невинной шейки Мэг…

– Бог мой, сколько же вам надо денег?

– Сколько я смогу получить. Их никогда не бывает слишком много. Если бы у вас с женой был ребенок, вы бы понимали меня. А может быть, и нет. Из-за вас ничего не получается. Я вел дела с сотнями людей, но будь я проклят, если когда-нибудь… – Он резко замолчал.

Поль повернулся, чтобы узнать, куда смотрит Донал. В дверях стояла Ли, нагруженная покупками. Она осматривала комнату, разыскивая его.

– О, вот ты где! Я только что звонила в комнату, – четко произнесла она, но, увидев Донала, замолчала.

– О, какая неожиданная встреча! – воскликнул Донал, вставая вместе с Полем. Его голос был возбужденным и высоким. – Кто бы мог подумать, что вы в Париже вместе.

– Мы не вместе. Я решила поехать в последнюю минуту. Поль не знал, что я буду здесь. – Спокойный тон Ли противоречил испуганному выражению ее лица. Вы извините меня, – быстро сказала она, – я поднимусь с покупками.

Донал заметил:

– Она не красавица, но сексапильна, эта Ли. Поль не ответил.

– Я восхищен вашим вкусом. Поль спокойно произнес:

– Я не понимаю, о чем говорите?

– Бросьте! Ни вам, ни ей не удастся обмануть меня. – Донал посмотрел на часы. – Ну, я иду на обед. Я в «Джордж Синге», если вы перемените свое решение и захотите связаться со мной.

– Я не изменю свое решение, и я уезжаю завтра домой, – ответил Поль.

– О, будете наслаждаться плаванием вместе с Ли, – кинул Донал, выходя из комнаты.

– Ты совсем расстроился из-за этого человека, – позже сказала Ли. – Ты что, думаешь, он снимет телефонную трубку и позвонит Мариан, как только вернется домой?

– Нет, нет. Мне не понравился наш предыдущий разговор.

Из кресла Полю было видно свое усталое отражение в зеркале, и он выпрямился.

– Я только начал оживать благодаря тебе.

– Должно быть, здесь можно сделать состояние, раз Донал приехал, – размышляла Ли. – Ты не считаешь, что у него достаточно денег? Он и остальные, Бергман, Розелли и прочие, должно быть, поделили доходы перед отменой «сухого закона».

– Я не думаю, что ему нужны просто деньги. Похоже, он борется за престиж и власть. Подозреваю, что он может попытаться войти в большую политику.

– За его внешним лоском скрываются самые грубые манеры… Мэг чуть не ушла от него, ты не знал?

– Нет. Почему же она не ушла?

– Из-за неприятностей Элфи. Раньше она приходила ко мне в магазин и делилась, но больше не приходит.

Ли осторожно обвела губы и стала их закрашивать.

– Если бы она уехала от него с детьми, это по-настоящему потрясло бы его. Если бы я не могла видеть Хенка, то не знаю, что бы я делала. Не видеть собственное дитя – что может быть ужаснее.

– Да, – согласился Поль.

Ли пристально посмотрела на него:

– Ты действительно выглядишь измотанным! О, к черту Донала и всех остальных! Пойдем обедать, а потом посмотрим фильм с Чаплином на французском языке. Посмеемся в последний вечер. Что ты скажешь? О'кей?

Плавание на запад было тяжелым. Пароход раскачивало, водяные брызги обдавали палубы, и предупреждающий гудок звучал во время всего путешествия.

Букет роз в центре стола ожидал их в последний вечер, и стюард сказал им, что на десерт им заказано Гранд Морин суфле. Это было суфле на десять человек, так как, очевидно, заказавший его думал, что миссис Маркус будет сидеть за большим столом.

– О, это хорошо, – сказала Ли, – мы съедим, сколько сможем, а с тем, что останется, вы можете делать что хотите.

Она открыла конверт и вслух прочитала карточку:

– «Добро пожаловать домой. С любовью от Билла». Он такой милый человек.

– Очевидно.

– Он всего лишь хороший друг, Поль. Правда. А мне нужны друзья.

– Ты не можешь так думать, – с некоторым негодованием сказал Поль.

– Но я думаю именно так.

Ли положила вилку и, наклонившись вперед, с чувством произнесла:

– Мой сын скоро покинет меня. Он безусловно уедет учиться в медицинский институт. Ты знаешь, как ему нравилось ездить с бригадой «скорой помощи» летом. У него своя жизнь, так и должно быть; я счастлива, потому что сделала все возможное для него, с твоей помощью, Поль, и он замечательный человек, лучше меня. Все хорошо, я счастлива, но меня ждет одиночество. Мне нужно как можно больше друзей. Секс я всегда могу получить, – ее глаза пристально посмотрели на Поля, – но секс сам по себе не исключает одиночества, а одиночество… Ну, я даже не могу описать его.

– Не пытайся.

Разговор прервался: открыли вино. Поль попробовал и одобрил. Они пили за здоровье друг друга, восхищались суфле, танцевали и больше не затрагивали деликатных тем.

На следующее утро, ожидая в холле с паспортом в руке чиновника иммиграционной службы, Поль обдумывал их вчерашний разговор. Что ожидает Ли? Было очевидно, что и его брак умирает.

Мариан проводит во Флориде три месяца каждую зиму. Однако у них общий дом, они всюду ходят вместе. Поэтому, может быть, Ли только надеется, что они смогут продолжить эти неожиданные новые отношения? Если так, им придется быть очень осторожными – он не должен унижать Мариан. Однако скрывать будет не так уж сложно, – подумал он, – а Ли восхитительна…

– Возвращаемся в реальный мир, – сказала она, выводя его из задумчивости. – Только посмотри! Пароход практически уткнулся своим носом в улицу. Можно расслышать гудки такси. Нью-Йорк! Это сумасшедшее место, но я люблю его!

Холодный дождь поливал причал. Ли стояла в модном английском плаще, лейка свисала через плечо, в руках она держала кожаную коробку с драгоценностями.

– Ты выглядишь как заправский путешественник через Атлантику, – улыбнулся Поль.

– Не я, а ты! Надеюсь, что ты пробудешь на этой стороне света какое-то время.

– Какое-то время. Я постараюсь, – он понизил голос, – я постараюсь собрать еще денег, чтобы вывезти молодых из Германии, в любое место, какое только примет их. Так что, возможно, придется скоро поехать обратно. Поехала бы ты со мной? – прямо спросил он.

– Ты знаешь, что поехала бы. Куда угодно. В любое время, Поль.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Мы не должны вмешиваться в европейские дела, – решительно заявлял Дэн при каждой встрече с Полем, – иначе мы окажемся втянутыми в их очередную кровавую заваруху. Я говорил так в прошлый раз и сейчас повторяю.

– Даже после того, что видел Поль? – спросила Хенни, которая с ужасом слушала рассказ Поля о деле Илзе Хершфельд.

– Это ужасно, – ответил Дэн, – но существуют другие способы остановить их, не ввязываясь в войну.

Конечно, он был совершенно прав, говоря о других способах, но к ним никто не прибегал.

В течение прошлого года Полю не удалось расшевелить своих соотечественников рассказами о том, что он видел в нацистской Германии. Его сердила и раздражала их индифферентность. Даже те, кто стоял у руля, были бестолковы и недальновидны. В Англии Уинстон Черчилль выкрикивал свои предостережения в пустоту, Франция все еще пребывала в беспорядке, а из Италии раздавались громкие угрозы раздувшихся от важности последователей Гитлера. Здесь же, в Америке, можно было услышать изуверские проповеди патера Коглина и более умеренные речи Линдберга, успокаивающего американцев тем, что Гитлер якобы не хочет войны.

И когда либералы приходили к такому же заключению, это пугало. Молодые интеллектуалы давали оксфордскую клятву: «Этот дом не умрет за Короля или страну…», не отдавая себе отчета, о какой войне идет речь.

Хенку, который гордо повторил эту клятву, Поль сказал:

– Не думай, что я из тех, кто хочет войны. Я видел достаточно разрушений.

– Ты ведешь себя, как будто не знаешь, что такое война, – обвинял его Хенк. – Ты ведешь себя, как будто ты уверен в ее неизбежности.

– Да, я именно так думаю. И я считаю, что ваша оксфордская клятва и все пацифистские разговоры поощряют врага.

– Нам нужен Ганди. Пассивное сопротивление, – заявил Хенк. – Пусть все тюрьмы переполнятся молодежью. Просто сидеть и отказываться уступать.

– Ганди, – настаивал Поль, – не противопоставляет себя Гитлеру. Что бы мы ни думали о британском господстве, это не фашистская Германия. – И он добавил – Даже Эйнштейн, такой давний пацифист, изменил свои взгляды.

– Пусть тогда Эйнштейн и воюет!

Поль устал от бесполезных споров. Иногда он ловил на себе недружелюбный взгляд Хенка. «Мы расходимся», – думал Поль, и ему было грустно. Мальчик, который когда-то прислушивался к каждому его мнению, превратился в самостоятельного мужчину.

Но это было естественно…

В офисе прекращение стука машинок говорило о конце рабочего дня. Поль потянулся к телефону, чтобы позвонить домой. Когда он уходил утром из дома, Мариан еще спала, поэтому он не спросил ее, будут ли они обедать вместе. Иногда по вторникам она навещала свою овдовевшую кузину в Рае. Она вела жизнь, в которой женщины ходили в гости друг к другу, одевались ради одобрения подруг и содержали прекрасные дома по этой же причине.

Пожилые женщины были часто вдовами, некоторые из женщин помоложе могли быть тоже вдовами, думал он, пока телефон звенел на другом конце. Интересно, сколько семейных пар живут так же, как они, в холодном дружелюбии, целуя друг друга в щеку при расставании и встрече и ведя жизнь независимо друг от друга?

– Хэлло? – прозвучал приятный голос Мариан.

– Я в офисе. Как прошел твой день?

– Чудесно. Мы собрали две тысячи долларов на распродаже. Я вымоталась, но дело того стоит.

– Я думал, что сегодня ты поехала к кузине Нелли.

– Я не могу из-за распродажи. Надеюсь, ты не рассердишься, если я пропущу обед. Кому-то надо запаковать непроданный товар, и я обещала помочь.

– Прекрасно. У меня самого полный стол работы. Я поем в городе.

– В этом нет необходимости. Я велела Эмме пожарить отбивную и приготовить картофельный пудинг, который ты любишь.

Она все еще суетилась, все еще серьезно относилась к своим обязанностям жены. И он мягко попросил:

– Скажи, чтобы Эмма не беспокоилась. Я не пойду сразу домой. Ты вернешься поздно?

– Может быть, около полуночи.

– Это слишком поздно, чтобы выходить одной. Тебе будет трудно поймать такси. Я заеду за тобой.

– Не надо. Рина Маршалл развезет нас по домам, не беспокойся.

– Хорошо. Тогда до свидания.

Он повесил трубку. Мысленно он видел жену: она выпьет чашку чая с бисквитом, потом поправит прическу, напудрит щеки, чтобы скрыть веснушки, которые она ненавидела и которые он когда-то, очень давно, находил по-девичьи трогательными, достанет свежие белые перчатки и поспешит по своим делам. Хорошая женщина. Но я тоже хороший мужчина, подумал он. Глупо напускать скромность наедине с самим собой. Да, мы оба хорошие люди, но вместе мы ничего не составляем. Или очень мало.

Он вышел в весенний влажный воздух сразу после пяти. Небо, еще светлое, на западе окрасилось в нежно-розовый цвет с оттенком лилового, который потом резко переходил в темнеющий сине-зеленый. Необычное небо! Он постоял минуту, не обращая внимания на торопливых прохожих, спешащих домой, дивясь красоте неба. Хотелось сохранить в памяти эту красоту. Великие художники умели запечатлевать эти краски природы. Тернер с его туманными закатами или Эль Греко с его грозовыми облаками. А я всего лишь банкир, подумал он и посмеялся над собой.

Неожиданно к нему вернулось хорошее настроение, несомненно из-за того, что он решил куда пойти в этот внезапно освободившийся вечер. Обычно он знал, что делать в свободное время, если только Ли не была занята, что случалось не часто. Они ужинали вместе. Вкусно и обильно, потому что Ли, в отличие от Мариан, любила хорошо поесть. Спустя немного времени они поднимались в ее комнату, отключали телефон и запирали дверь.

Комната была будуаром. У него возникла бы клаустрофобия, доведись ему проводить в ней каждую ночь, но для нескольких часов, которые он бывал в ней, она подходила отлично. В свете лампы на фоне кремоватых стен мебель сверкала, как драгоценность. В комнате стояли два комода из розового дерева с маркетри[6] и мраморными покрытиями времен Людовика XVI, легкое кресло, обитое в тон грязно-голубому ковру, с подушками, обитыми старинными кружевами. Между окнами висела балетная сцена Дега, которую когда-то Поль уговорил Бена купить на день рождения Ли. Кровать была с балдахином и занавесками – это была «комната в комнате», с потолком и стенами из плотного шелка. Там они пребывали часов до одиннадцати, потом он вставал, одевался и ехал домой. Все шло удачно для них обоих, думал сейчас Поль. Ли никогда не жаловалась на одиночество после того короткого разговора на пароходе.

О Билле Шермане больше не упоминалось, только в связи с его дочерьми, которые повзрослели и приходили за покупками к Ли со своим отцом.

– Действительно, милые девушки, – повторяла Ли. – Не избалованные, хотя он так щедр по отношению к ним.

Поль полюбопытствовал:

– Больше не присылает тебе розы?

– Когда я в следующий раз поплыву, то уверена, они будут. Он процветает и может себе это позволить.

Поль понимал, что она недоговаривает умышленно, как бы говоря этим Полю, что другой мужчина находит ее желанной, но что он на первом месте. Привилегия женщины, понимал он, и больше не спрашивал.

Его впустила горничная, и он привычно поднялся в библиотеку, где Ли любила почитать перед обедом. Но в этот вечер, к удивлению Поля, рядом с матерью сидел Хенк. Увидев Поля, он встал – быстрое движение, прямая осанка и протянутая для приветствия рука сразу напомнили Полю время, когда он учил маленького мальчика хорошим манерам.

Хенк крепко пожал ему руку.

– Рад видеть вас. Мама не говорила, что вы придете.

– Я решила позволить Полю удивить тебя.

– Где кузина Мариан?

– У нее работа, благотворительная распродажа, а твоя мама очень любезно пригласила меня пообедать, чтобы скрасить мое одиночество. А ты почему не в Филадельфии?

Хенк коротко сообщил, что приехал накануне к своему дантисту.

– У него образовалась первая в жизни дырочка в зубе, и это приводит его в бешенство. Он хочет быть примером физического совершенства, – нежно заметила Ли.

– Я бы сказал, что он близок к этому, – ответил Поль.

– По крайней мере, я хочу, чтобы ты пообедал с нами, а не убегал… – пожаловалась Ли.

– В следующий раз, мама. Я обещал встретиться с парнем около Пеннстейшн, мы хотим поехать в Филли вместе.

– Хорошо, дорогой, иди. Позвони мне на неделе. Не забудь.

– Я никогда не забываю.

– Я знаю. Ты в этом отношении молодец… Он действительно молодец, – сказала Ли, когда Хенк ушел. – Мне повезло.

Бутылка шерри и бокалы стояли на подносе рядом с ее стулом. Она встала и налила вино.

– Счастливый сегодня вечер. Нечаянная радость – самая лучшая.

Поль улыбнулся:

– Твое здоровье.

– Ты помнишь, что Дэну исполнится шестьдесят девять в ноябре. Я подумала, что хорошо бы устроить вечер, настоящий вечер в моем доме. Мы все нарядимся, будет музыка, мы устроим праздник.

– Ты думаешь, что он получит от этого удовольствие?

– А почему нет? По крайней мере, он любит вкусную еду и вино.

– Но множество народу и необходимость наряжаться? Ты знаешь Дэна.

– У него никогда не было настоящего праздника. Я думаю, что настало время отпраздновать один за шестьдесят девять лет.

– Почему не сделать это в семьдесят, на следующий год? Юбилей.

– Потому, что он может и не дожить до этого.

– Да, его сердце в плохом состоянии последние пятнадцать лет.

– Вот поэтому я так хочу сделать это сейчас. Будет конец месяца, незадолго до Дня Благодарения. Я поговорю с Хенни.

Она оживилась. Ей нравилось принимать в своем доме гостей, показывать серебро, баккара и вышитые скатерти, которые она делала сама. Канделябры будут украшены тигровыми лилиями, сосновые шишки в каминах придадут свежесть воздуху, в зале наверху будут петь скрипки. Поль все это представлял.

Как всегда быстро замечая каждое изменение в выражении его лица, она спросила:

– О чем ты сейчас думаешь?

– Ничего особенного. Просто фраза, которая пришла мне в голову. «Сад многих восторгов». Твой дом, – сказал он, понимая, что доставит ей этой фразой удовольствие.

Но по правде кое о чем он все же думал. До ноября еще далеко, но перспектива сидеть за одним столом с Доналом Пауэрсом не радовала Поля. Он не виделся с ним с той самой встречи в Париже. С тех пор гнев Донала, должно быть, расцвел вместе с ростом HW «Электрише Гезеллшкрафт», так как компания зарабатывала миллионы, которых Донал лишился из-за упрямства Поля.

Интересно, что знает о случившемся Мэг. Безусловно, Донал сочинил что-нибудь. Временами Поль видел Мэг воскресными днями у Хенни, когда она привозила детей, – она была такой же приветливой, но никогда не говорила о том, чтобы встретиться еще.

Он поставил бокал, чтобы посмотреть на то место у пианино, где стояла юная Мэг. «Ее встревоженные глаза были обращены на скептическое красивое лицо Донала Пауэрса. Именно здесь между ними возникло первое чувство, они ощутили первый импульс сексуального влечения, подобный внезапному порыву тропического ветра».

Теперь он сожалел, что не сделал большего, чтобы предотвратить этот брак тогда в Бостоне, когда Элфи попросил его поговорить с ней. Он знал силу своего убеждения. Он мог отстоять свою точку зрения при решении вопроса о миллионе долларов, он мог собрать огромные деньги для беженцев и благотворительных обществ, он смог освободить сына Илзе из концентрационного лагеря. Почему он был не в состоянии отговорить молодую девушку от ложного шага – замужества с Пауэрсом?

Он был романтиком – вот почему: Мэг была в эйфории, и он растаял.

Но брак оказался удачным. Бело-розовая мать, окруженная здоровыми детьми, – почему бы не порадоваться за нее? Кроме того, что ему известно о Донале… Странно подумать, что только еще Хенк знает об этом. Поль не знал, преследует ли это знание Хенка, как преследует оно его. По молчаливому соглашению они никогда не касались этого вопроса. Да и какой был бы от этого прок?

Ли чиркнула спичкой, произведя резкий, как пощечина, звук. Ее длинные ногти держали белый цилиндрик сигареты, глаза полузакрыты от чувственного удовольствия, когда она затягивалась.

– Кстати, ты не будешь возражать, если я приглашу Билла Шермана на вечер? Я понимаю, что это семейный вечер, но Билл чувствует себя почти членом семьи. Он даже приглашал меня на вечер по случаю окончания школы своей дочери. Ты не будешь возражать?

– Нисколько.

Она продолжила тему:

– Старшая девочка специализируется в детской психологии, поэтому она сможет поговорить с детьми Мэг. Так что хорошо пригласить Шерманов? – повторила она.

– Конечно, конечно, – ответил он, понимая ее забавную и трогательную попытку вызвать у него ревность.

Совсем стемнело, и Ли включила лампы. Хорошо подобранные и правильно расположенные, они создавали уют, подобно огню очага, превращая старый восточный ковер в золотое поле. Поль чувствовал себя уютно в прекрасной комнате и сказал ей об этом:

– Это чудесная комната! Чудесный дом!

– Все, кроме спальни. Моей комнаты. Тебе она не нравится, – лукаво сказала Ли.

– Это очень женственная комната, – промямлил он.

Ли рассмеялась:

– Нет необходимости проявлять тактичность. Я знаю, что с ней переборщили, она не вписывается в остальную обстановку.

– Обычно ты более сдержанна, я вообще восхищаюсь твоим вкусом.

– Я понимаю, что изменила собственным правилам в этой комнате. Это был импульс. Пустилась во все тяжкие – так, кажется, говорят?

Он с удовольствием смотрел на нее. Ей хотелось быть «литературно образованной», что было похвально, – она проделала замечательную работу по самообразованию. Он понимал, что ей также хочется угодить ему, а это было излишне, потому что она и так была хороша. Сейчас она сидела откинувшись на спинку кожаного кресла. Белоснежный плиссированный воротник темно-синего платья подчеркивал ее стройную шею. Ему нравилась мода последних лет. Кстати, мода для плоскогрудых женщин-подростков двадцатых годов никогда не шла Ли. Она больше подходила Мариан…

– Пошли обедать, – позвала Ли, – а потом поднимемся в мою суперспальню.

* * *

Они лежали в цветочной шелковой «комнате в комнате», и Поль позволил себе расслабиться, как это обычно бывает после удовлетворения желания. Он зажег сигарету и затянулся. Ли ничего не имела против запаха табака. Мариан никогда вслух не возражала, это было не в ее правилах, она терпела молча, и это заставляло его чувствовать себя виноватым.

Обнаженная, Ли выскользнула из кровати, накинула синюю атласную ночную рубашку, в тон синевы комнаты, и вновь скользнула под одеяло. Ее дерзкие пальцы легко похлопали Поля по щеке, возбуждая его.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем особенном.

– Скажи, ты ведь нахмурился.

Ее пальцы разглаживали складки между его бровями.

– Ну же, Поль.

– Хорошо. Я вспоминал, что Мариан никогда не разрешала мне курить.

– Ты все время думаешь о ней, по крайней мере, очень часто, да?

– Естественно.

Ли молчала так долго, что он повернулся, приподнявшись на локте, чтобы посмотреть на нее. Ее круглые темные глаза были встревожены.

– Это потому, что ты чувствуешь себя виноватым перед ней?

Ему потребовалось время, чтобы ответить. «Вина» очень тяжелое, мрачное слово. А чудесное слияние двух тел, жар, который разливается у него в крови подобно вину или солнечному теплу, – кому это вредит? Никому. Но все-таки…

– Мне не нравится лгать, – ответил он наконец.

– И мне тоже.

Он знал это. Ли не принадлежала к тем женщинам, которые торжествуют, соблазнив чужого Мужчину.

– Иногда, Поль, я чувствую себя ужасно рядом с Мариан. У вас на седере[7] или в моем магазине, когда она приходит за покупками. Она считает меня своим другом. Она кажется такой невинной, а я чувствую себя отвратительной. Отвратительной, Поль. Но я не перестаю заниматься тем, что делаю, и не хочу переставать.

Ему не хотелось говорить на эту тему, не хотелось нарушать состояние блаженства и покоя.

– Знаешь, я никогда не упоминала об этом, но я действительно боюсь, что Донал мог сказать ей что-нибудь о Париже.

Поль покачал головой:

– Вряд ли. Да и зачем ему это? Он ничего не добьется, расшевелив осиное гнездо. У Донала в голове совсем другие планы!

Ли хихикнула: осиное гнездо! Да, это, пожалуй, точное название того, во что может превратиться их семья.

Потом уже серьезно она сказала:

– Хенни потеряла бы всякое уважение ко мне, узнай она.

– Да, Хенни пуританка.

– Поколение людей, выросших перед войной, смотрит на жизнь совершенно по-другому, чем мы, ты согласен?

– Не всегда. Как, ты думаешь, отнесся бы к этому Хенк?

– Я не знаю. Он все воспринимает прямолинейно, но иногда мне кажется, что это не будет его шокировать. Новое поколение отличается способностью к состраданию и пониманию! Дай я расскажу тебе, что случилось вчера вечером. У меня возникли проблемы с отоплением, и человек, который следит за печками в нашем квартале, пришел со своим маленьким мальчиком. После подвала они поднялись наверх, и мы поговорили в прихожей. Я ничего не заметила, но Хенк расстроился из-за маленького мальчика: ребенок дрожал в своем легком пальтишке. Он спросил, сколько я заплатила отцу. Я сказала, что заплатила столько, сколько попросил этот человек. Я не могу взять на себя все мировые проблемы, попыталась объяснить я. А он ответил, что все понимает, но что-то кольнуло его, когда он увидел, как они уходят в дождливый вечер с ящиком инструментов, и вспомнил о своей комнате наверху, в которой он жил в возрасте этого ребенка. Надо было видеть его лицо! Он был расстроен до глубины души.

– Он получил это по праву, не так ли?

– Да, да. Хенни и Дэн. И моя собственная мать. Ну, я не похожа на них. Богу известно, что я даю, даю много, но я не могу мучиться. Я не могу выворачиваться наизнанку – Бог мой, зачем?

Входная дверь двумя этажами ниже громко хлопнула. Кто-то, насвистывая, поднимался по лестнице.

– О нет! Это Хенк. – И Ли выпрыгнула из постели, натянула халат. – Боже мой, почему он не вернулся в институт? О, Господи, быстрее, одевайся. О, что я скажу?

Она бросила Полю его одежду.

– Мама? – постучал Хенк в дверь. – Ты не спишь? Я видел у тебя свет.

– О, я только что вышла из душа!

– Я подожду. Я встретил приятеля Мака, и мы проболтали так долго, что я решил лучше вернуться и поехать первым поездом утром. Я уеду до того, как ты встанешь, поэтому мне хочется рассказать тебе кое-что забавное, что рассказал мне Мак. Его мать встретила тебя однажды и…

Ли пыталась затолкать Поля в гардеробную в дальнем конце комнаты.

– Оставайся здесь, пока я поговорю с ним, – прошептала она.

– Ли, это нелепо. Я не могу скрываться и прятаться в гардеробной.

– Пожалуйста. Нельзя, чтобы он застал тебя здесь.

– Но ты только что сказала, что он спокойно к этому отнесется!

– Я имела в виду вообще. Но мать – это совсем другое.

Поль покраснел от стыда. Быть пойманным без штанов! – думал он, натягивая брюки, застегивая рубашку и завязывая галстук. Он вышел из гардеробной, чтобы снять пиджак со спинки стула.

Ли вцепилась в него:

– Иди обратно. Всего минута, потом ты сможешь на цыпочках спуститься вниз и уйти. Только не хлопай дверью, когда будешь ее закрывать.

При всем своем воображении он не мог представить себя в таком унизительном, отвратительном положении. Но совершенно неожиданно ему стало смешно.

– С тобой все в порядке, мама? – позвал Хенк.

– Да, подожди минуту! – ответила ему Ли и зашептала Полю: – Умоляю, оставайся в гардеробной, он не узнает. Куда ты идешь?

– В коридор, как подобает мужчине.

Она заплакала; эта независимая, современная женщина умоляла его:

– Не поступай так со мной. Как ты можешь? Он нежно освободился от нее:

– Пожалуйста, Ли. Он будет больше уважать честность. Кроме того, мы взрослые люди, и он тоже взрослый.

Произнося эти слова, Поль открыл дверь перед изумленным Хенком и в дружеском тоне сказал:

– Я как раз собирался уходить, Хенк. Оставляю вас двоих.

Через плечо Поля Хенк посмотрел на кресло, в котором его мать съежилась в темно-синем халате.

Несколько секунд все молчали. Первым заговорил Хенк:

– Предполагается, что я скажу «что происходит?». Так ведь говорят в подобных случаях?

– Мне жаль, что так произошло, Хенк, – сказал Поль.

– Да, тебе придется пожалеть!

Поль сделал глубокий вдох. «Тебе придется пожалеть». Он вздохнул.

– Твоя мать очень расстроена. Мне кажется, тебе следует пойти к ней и поговорить.

– Я бы сначала поговорил с тобой.

– Как хочешь. Тогда пошли вниз.

Они стояли под канделябром в прихожей. Черные от гнева глаза Хенка были окружены темными кругами, как у совы. Он смотрел угрожающе, словно собирался дать волю кулакам.

– Давно ты приходишь сюда? – спросил он. Поль сердито ответил:

– Если твоя мать захочет сказать тебе, она скажет. Что касается меня, моей жизни и моих привычек – я не буду докладывать тебе.

Поль с трудом сдерживал гнев: молокосос судит и допрашивает его!

– Ты ограбил меня, – сказал Хенк. – Вы оба отняли у меня то, что никогда не сможете вернуть.

– Отняли у тебя что? – Сердце Поля глухо колотилось в груди.

– Уважение, надежду.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь?

Это была ложь, потому что он хорошо понимал юношу. Не надо быть психологом, чтобы знать – мать должна быть «неприкосновенной». А что до образа отца, который он так старательно культивировал, так он, должно быть, распался на тысячи кусочков. Тысячи кусочков за одно мгновение.

– Ты женат!

– Не будь ребенком, Хенк. Где ты живешь?

– Ты считаешь, что я ребенок?

– Мне кажется, что ты будешь более разумным, если немного подумаешь.

– Тебе хорошо говорить. Она моя мать.

– Да, и она была вдовой почти десять лет. Она должна жить монашкой?

– Пусть найдет кого-нибудь и выйдет замуж, но не так. Что, если узнают дедушка с бабушкой? А кузина Мариан? – Черные глаза смотрели на Поля с упреком. – Я всегда так высоко ставил тебя.

Он действительно всего лишь мальчик, подумал Поль, несмотря на медицинский институт и поверхностную искушенность нью-йоркца. Он положил ладонь на руку Хенка.

– Люди, хорошие люди, – начал он, – могут быть вынуждены совершать поступки, далекие от идеальных. И будь у них выбор, они предпочли бы не делать этого. Тебе следовало бы понимать это.

Рот Хенка скривился.

– Ты напоминаешь мне о Бене? Не надо. Я хорошо его помню. Обе его половины.

– Больно, когда разбиваются идолы. Наша ошибка в первую очередь состоит в их создании.

– Но ты! Ты стоял за все хорошее. Кроме последнего года, когда ты переменился. Все твои разговоры о подготовке к войне, политике. Мы не могли поговорить друг с другом, а теперь это.

– «Это»… скажи мне, разве плохо изредка быть счастливым, скажи, плохо?

Хенк ответил не сразу.

– Я не хочу, чтобы мою мать обижали, – наконец сказал он.

– Я никогда не обижал ее и никогда не обижу.

– Я думаю, тебе следует жениться на ней.

– Ты же понимаешь, что есть осложнения.

– Тогда тебе следует разобраться с ними. Молодость и прямота!

– Мы посмотрим, – только и смог сказать Поль.

– Вы никогда не говорили об этом?

– Нет.

– Это безумие! Почему?

– Брак не всегда то, к чему стремятся люди. Это не всегда верное решение.

– Как ты можешь знать, что хочет другой, если вы не говорили об этом?

– Возможно, мы поговорим. И я знаю, что тебе следует сейчас бежать к матери. И не позволяй ей извиняться. Ей не за что просить прощение.

Собираясь протянуть руку, Поль по выражению лица юноши понял, что этого делать не надо.

– Я ухожу, – сказал Поль. – Я сам открою дверь.

Похолодало; это напомнило ему Манхэттен – остров, продуваемый ветрами с двух рек, и он быстро пошел сквозь непогоду.

Он сказал Хенку, что они никому не вредят, и это правда. Они просто пришли к отношениям, которые их устраивали. Конечно, если бы Мариан узнала правду… Он не представлял, как могла бы повести она себя. Одно он знал твердо: Мариан питала отвращение к «сценам», она считала их вульгарными. Возможно, она тоже боялась, что откроется правда, – пока о деле не говорят, его не существует.

Возможно, что и Ли также избегала правды. Общеизвестно, что женщина жаждет безопасности, желая знать, любят ее, и надолго ли. Негодующий сын подошел к самой сути: «Тебе следует жениться на ней».

Веселая Ли! Она действительно понимала толк в радости. В ее доме всегда будет много смеха. Любовь? Но мир и смех – разве это не разновидность любви или даже сама любовь? И он попытался вспомнить время, когда сам понимал, что такое любовь. Его это утомило и вызвало раздражение, потому что он не смог вернуть того ощущения: оно потонуло в горьком болезненном гневе.

«Я решил выбросить тебя из головы, Анна. Тебя и Айрис. Выбросить. Ты не берешь меня, так я выброшу тебя».

Может быть, жизнь с Ли и была той целью, к которой ему надо стремиться. Ему действительно было с ней хорошо. Она никогда не предъявляла никаких требований. Конечно, он в состоянии обеспечить ее куда лучше, чем ее бывшие мужья: бедный озабоченный Фредди и запутавшийся Бен.

Добравшись до дома, он посмотрел на окна на пятом этаже. В спальне горел свет. Она читает на своей узкой кровати. Он предвидел события следующих нескольких минут.

«Ты дома, Поль? Хорошо поужинал? – и не ожидая ответа: – Я совершенно вымотана. Был большой успех, но думаю, что попытаюсь завтра подольше поспать. Спокойной ночи. Спи хорошо».

Он подумал, как начать разговор о разводе. Может быть, это не будет так сложно, как он когда-то думал. Развод теперь вовсе не такой скандал, как это было перед последней войной. О, Мариан будет рыдать, умолять и цепляться! Но во Флориду она уезжает без него!

Он останется ее другом и советником на всю жизнь. Он никогда не бросит ее. Он купит ей лучший дом во Флориде, сделает все, чтобы она была счастлива. И она переживет развод. Это будет тяжело, но она переживет.

Спешки нет, говорил он себе, поднимаясь на лифте. Следующей зимой, когда она будет во Флориде, наслаждаясь обществом своих многочисленных родственников и друзей, он приедет к ней и убедит ее, что можно остаться добрыми и преданными друг другу, сделав официальным их фактическое разделение. Да, так он и сделает. Нет смысла говорить об этом с Ли, пока все не будет сделано.

Через холл донесся звонкий голос:

– Это ты, Поль? Ты хорошо поужинал?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лето Поль и Мариан по обыкновению провели вместе с друзьями на озере в штате Мэн: плавали на яхте, ловили рыбу. Полю становилось не по себе, когда он представлял, как сообщает дружной маленькой компании, что в последний раз проводит лето с ними. В сентябре, вернувшись домой, он несколько раз ездил с Ли на уик-энд в коттедж на Лонг-Айленд. Это было золотое время. Мариан, по счастию, предпочитала курс гольфа в Верчестерском клубе. Поль пытался взять с собой Хенка, чтобы восстановить их прежние дружеские отношения. Но Хенк все лето работал в больнице в Филадельфии, и всячески старался во время своих приездов домой не сталкиваться с Полем.

– Хенк смирится с этим. У нас было несколько по-дружески откровенных разговоров, – уверяла Ли.

Ее уверенность казалась Полю преувеличенной, а его попытки расспросить подробнее о содержании их разговоров не были успешны.

Наверняка она убедила сына быть терпеливым, сказала ему, что его, Поля, надо убеждать нежно и спокойно, а не надоедать пустыми разговорами. И как она была в этом права! К концу зимы, думал он, все будет кончено. Он так стремился к покою в глубине души! Может быть, теперь наконец он найдет его и его семейная жизнь обретет смысл и защитит от хаоса внешнего мира.

Этот хаос постоянно давал о себе знать, взять хотя бы очередное письмо Илзе. Теперь, после двух лет покоя, в течение которых Марио окончательно восстановил свое здоровье, а она, усовершенствовав язык, зарабатывала на жизнь в небольшой больнице, их мучения возобновились. Италия под давлением Гитлера пошла по тому же пути: еврейским врачам запретили лечить неевреев. Куда ей ехать? Палестина практически закрыта, а ее очередь в польской квоте в Соединенные Штаты может продлиться годы. На миг она встала перед его глазами: он встретил ее ясный честный взгляд и почувствовал ее отчаяние.

Мир падал в пропасть.

Однажды вечером Поль отправился в Медисон-Сквер-Гарден послушать Жаботинского, воинственного сиониста из Палестины. Его и Мариан пригласили туда друзья, убежденные противники сионизма, желавшие послушать оратора «из любопытства». Мариан не хотелось идти.

– Не пойму, зачем тебе это нужно? – спрашивала она. – Ты ведь не симпатизируешь оголтелым сионистам!

– Мне интересно послушать их аргументы, – ответил Поль.

В Гарден собрались тысячи людей. Поль приглядывался к ним. Какая разница между консервативными сионистами типа судьи Брандиса, который верил в силу политических дискуссий и стремился убедить Британию вести честную игру в Палестине, и этой воинственной группой, которая стремилась военной силой решить палестинскую проблему.

Неожиданно внимание Поля привлекла девушка, сидящая впереди него. Он смотрел на нее не отрываясь. Может ли быть такое? Сердце его учащенно забилось.

Нет, это абсурдно, встретить ее здесь, среди этих людей! Но почему бы и нет? Он напряг слух: девушка разговаривала с подружкой. У нее был приятный голос.

– Я не считаю, что насилие может решить проблему. Насилие – это проявление злой воли, – закончила она свою мысль.

И, словно почувствовав взгляд Поля, она удивленно обернулась.

Да, подумал он, длинный нос, длинный подбородок. Сейчас ему был виден ее профиль. Может быть, он обратится к ней под каким-либо предлогом? Нет, это невозможно!

– Ну, Айрис, может быть, ты и права, – сказала подружка.

В этот момент Поль, сам не помня себя, наклонился вперед и коснулся плеча Айрис.

– Мисс, извините меня, – произнес он.

Она обернулась, широко раскрыв удивленные глаза. Глаза его матери, лицо его матери!

– Знаете, – проговорил он с сильно бьющимся сердцем, – мне кажется, что мы встречались раньше. Это было очень давно, когда вы были школьницей. Меня зовут Поль Вернер. Я случайно встретил вас с вашей матерью в ресторане, и мы вместе позавтракали.

В больших глазах сверкнуло что-то.

– О, да, я вспоминаю. Как странно, что мы опять встретились! – Она повернулась на стуле. – Это моя подруга Милли Кох.

– Моя жена. И мистер и миссис Берг, – вежливо представил Поль.

Ни Берги, ни Мариан не заинтересовались новой знакомой. Они вернулись к своему разговору, оставив Поля наедине с юными дамами.

Он боялся, что Айрис отвернется к своей подруге и забудет о нем, поэтому он поспешил продолжить разговор:

– Вы последовательница Жаботинского?

– Я? О Боже, нет. Он экстремист. По крайней мере, я так считаю. Дома мы все поклонники Вейцмана. Я пришла только из любопытства.

Милли хихикнула, когда Айрис сказала:

– Он интересный человек. Отец говорит, что он читал про него – Жаботинский вырос в Италии и многие идеи взял у итальянских борцов за независимость.

– Я тоже читал об этом.

Милли что-то сказала, дав ему возможность понаблюдать за Айрис. Да, у нее прекрасное умное выражение лица, правда, немного мрачное от сосредоточенности. При ближайшем рассмотрении она не показалась ему уж так похожей на его мать. Его мать была царственной, ее глаза глядели спокойно и холодно, глаза же Айрис с тяжелыми веками и густыми ресницами притягивали: в них было столько тепла! И такая серьезная в девятнадцать лет! Он понял, что имела в виду Анна, когда сказала, что девочка не будет красавицей: платье не то коричневого, не то серого цвета было чопорно, белый воротник почти монашеский. Она не унаследовала вкуса своей матери, умения с шиком завязать цветной шарфик.

Он был поставлен в тупик. Ситуация была такая странная, не уникальная, так как во все времена бывало сокрытие отцовства! Но странная для меня, думал он с болезненным самобичеванием, для меня, предполагаемого образца совершенства. Поль вдруг представил себе, как сейчас, в эту самую минуту, он говорит Мариан: «Видишь эту молодую женщину? Она моя дочь».

Он чувствовал непонятную слабость. Свет над головой казался невыносимо ярок. Ему хотелось выйти, вернуться домой и лечь в темной комнате. Какое ему дело до Жаботинского, до Палестины, Англии, Германии и всего мира? И в то же время ему хотелось продлить этот миг, заставить эту девушку говорить, чтобы запомнить ее облик и звук ее голоса.

– С одной стороны, он хочет отобрать Палестину у британцев, – говорила Айрис, – но с другой – не жестокость ли это не позволять отчаявшимся измученным людям поселиться там. Моя мать потеряла брата, когда Гитлер захватил Австрию.

– У меня тоже есть родственники в Германии, – сказал Поль, – не такие близкие, как брат, всего лишь дальние, но я очень их люблю и беспокоюсь о них.

– Как можно объяснить такое устройство мира детям? – воскликнула Айрис. – Я преподаю в четвертом классе. Некоторые из них читают газеты, и все они слушают радио. Это очень тяжело… Ну, я делаю все, что могу.

Да, я уверен, что ты всегда делаешь все, что можешь, – это написано у тебя на лице, подумал Поль.

Вокруг зашикали, и Жаботинский вышел на сцену. Люди встали, приветствуя его.

Позже Поль не смог бы повторить ни слова из того, что говорил этот человек. Все его внимание было поглощено темноволосой головкой перед ним. Она носила тонкую золотую цепочку на шее. Когда она подняла руку, он увидел, что она носит кольцо. Она внимательно слушала. Ему было видно, когда она поворачивалась, как она дышит. Дыхание его плоти.

Когда окончилась речь и прогремели овации, Мариан заторопилась домой, подгоняя его: – Давай выйдем до толчеи. Айрис обернулась.

– До свидания, – вежливо сказала она. Поль тянул время, надевая пальто.

– Что вы думаете о нем? – спросил он. Она колебалась:

– Кажется, большинство в восторге. Это же нечто потрясающее, правда? Еврейская бригада? И все-таки Вейцман и Брандис против этого, а я поддерживаю их. Они уж определенно понимают больше меня.

– Мне кажется, вы правы.

Мариан и Берги уже протискивались к проходу.

– Поль, ты идешь? Мы застрянем в толпе!

– Было приятно поговорить с вами, – произнесла Айрис, пока Поль медлил. Он подумал, что она несколько озадачена его вниманием, хотя, может быть, ему это показалось. Во всяком случае, она безусловно упомянет об их встрече дома. Он на миг представил, как она рассказывает Анне…

– Мне тоже было приятно поговорить с вами, – сказал он.

И он пошел следом за Мариан вниз по лестнице, медленно продвигаясь через толпу. Ему казалось, что они никогда не выйдут на улицу на свежий воздух и что давление в его голове раздавит его.

Когда они расстались с Бергами, которые жили недалеко от Вашингтон-сквер, Мариан серьезно заметила:

– Я решила, что ты никогда не закончишь разговор с этой девушкой. Кстати, кто она?

Презирая себя за ложь, он ответил:

– Я встречался с ней несколько лет назад вместе с ее родителями.

– А кто они?

– Просто мои клиенты. – Он не мог удержаться от вопроса, ненужного вопроса: – Как она тебе?

– Не знаю. В ней нет ничего замечательного. Я удивляюсь, что ты так хорошо ее запомнил.

– Ты же знаешь, что я редко забываю лица. Это одно из достоинств моей профессии, моя дорогая.

На следующий день зазвонил личный телефон в кабинете Поля.

– Сегодня кое-что случилось, – начала Ли.

Его нервы были неспокойны, и он сразу встревожился:

– Что именно?

– Ничего плохого. Просто мне необходимо поговорить с тобой. Мне действительно надо.

Успокоенный, он заставил себя ответить почти весело:

– Не думаю, что это будет так тяжело устроить.

– Ты сможешь заехать сегодня вечером?

– О, нас с Мариан пригласили сегодня на обед в восемь часов. Люди, которых я едва знаю, черт бы их побрал. Может, завтра?

– Ты мог бы зайти по дороге домой с работы, а? Это не займет много времени.

Идя к ней, он пытался догадаться, что ей нужно. Если это не неприятность, тогда почему такая спешка?

Она сидела в библиотеке перед камином, когда он поднялся наверх. В пепельнице горкой лежали окурки – она, видимо, сидела здесь уже некоторое время, не читая и не слушая музыку, что она обычно любила делать под вечер. Ли поджала одну ногу под себя, рукой ухватившись за ручку кресла, даже дым от сигареты казался взволнованным.

– Билл Шерман хочет жениться на мне, – резко сказала она. – Он сказал, что ждет уже достаточно долго. Слишком долго.

Эмоциональный кризис принял угрожающие размеры – возбуждение достигло предела.

– Он хочет получить ответ.

– Ну, я, конечно, не могу винить его за это! – сказал Поль, подумав, что увиливает, не зная, как решить эту проблему.

– Он хочет ответ сегодня вечером.

– Сегодня? – повторил Поль.

Ли отложила сигарету и внимательно посмотрела на него.

– Я могу все понять, но, однако, к чему такая спешка? – нерешительно проговорил он.

– Послушай, Поль, это не ультиматум.

Ее голос был напряжен, и она говорила так быстро, без пауз, что он подумал о том, что речь ее была заранее отрепетирована.

– И все-таки, в каком-то смысле, возможно, это и так. Ты поступаешь, как должен поступить, и тогда я знаю, что мне делать. Я не плачу у тебя на плече. Это никогда не было в моих привычках. Ты знаешь это. Ты знаешь меня так долго и так хорошо, как никто другой.

– Это верно, – заметил он, не зная, что еще сказать.

– У меня были две большие раны в груди, здесь, – и она приложила руку с большим бриллиантовым кольцом от Бена к сердцу, – сначала это был Фредди, а потом Бен, еще большая рана, как от пушечного ядра. Еще одна такая – и я буду похожа на решето. Она усмехнулась:

– Мне не везет, правда? Ты всегда так говорил. Ты всегда восхищался мной, потому что я не ныла. О, Фредди не мог не любить женщин, бедный мальчик. Но откуда было мне это знать? Он был такой милый, с ним было так легко, и он был такой джентльмен. На меня тогда производили большое впечатление джентльмены. Мне кажется, что и сейчас тоже.

Расстроенная, она сейчас сидела там, где сидел Фредди с шотландским пледом, скрывавшим его самые ужасные увечья.

– Потом у меня был Бен, который был мужчиной и любил меня, но он был тоже по-своему слабый, выбравший себе плохих компаньонов, не способный устоять перед деньгами. Ну, ты все это знаешь, мне не надо рассказывать тебе.

– Не надо, – мрачно согласился он.

– Мне не надо говорить и о своих чувствах к тебе.

Поль посмотрел на огонь: маленькие золотые язычки пламени торопливо бегали, завораживая, так что невозможно было отвести от них взгляда. Но требовательность в ее голосе заставила его снова посмотреть на нее. Что ответить, как ответить на эту мужественную откровенность?

Он нашел какие-то слова:

– Ты одна из самых замечательных женщин, которых я знаю.

Это было совершенной правдой, но слова не подходили к моменту, и он понял это, произнося их. Она не обратила на них внимания.

– Мне нужен надежный мужчина, хороший мужчина, свободный от обязательств перед кем-то, на которого я могла бы положиться в трудную минуту; ведь я могу заболеть, постареть, потерять привлекательность.

Ли заболеет? Ли постареет? Она будет потрясающей и в восемьдесят лет, стройная женщина с великолепными белыми волосами и бриллиантовым колье.

– …мужчина, который отдаст мне всю свою жизнь. Сердце и душу, так говорят, Поль?

Его страдания усиливались.

– Да, – ответил он.

– Ты мне дал свое сердце и свою душу, Поль? Он не мог ответить.

– Это было, по крайней мере для меня, счастливое время.

– И для меня, – быстро сказал он.

– Ну, что тогда, Поль?

И опять глаза, эти круглые яркие глаза не отпускали его. Обезьянка – так звала ее Хенни; Поль почувствовал щемящую боль в груди.

– Видишь ли, Ли, ты только что сказала «свободный от обязательств», но у меня они есть.

– Поль, ты мог бы развестись. Ты мог бы.

– Это не так легко…

Ли продолжала, теперь очень тихо:

– Ты боишься, что это сильно оскорбит Мариан? Я так не думаю после всего, что ты рассказывал мне и что я видела сама. Я правда так не считаю.

Он мысленно кричал: «Это невозможно! Почему у меня скован язык, почему я не могу говорить?»

– Послушай, Поль. Я чувствую, что чего-то не хватает, как будто не весь ты со мной. Как будто не я тебе нужна.

– Ты была и есть самая желанная… – начал он.

– Нет, нет, я не кончила. У меня вопрос. Если бы ты безумно любил женщину, смог бы ты ради нее развестись с Мариан?

Он думал, наблюдая за ней, за синими жилками, бьющимися на ее шее, слыша слезы в ее голосе: «Я собирался сделать это зимой, дорогая Ли. Но вчера я видел Айрис». Ему захотелось рассказать ей, но не знал, как начать.

Она ждала ответа. Не получив его, она повторила:

– Ты тогда бы попросил развод у Мариан?

Он взял себя в руки. Достоинство требовало правды.

– Да, – ответил он так тихо, что ей пришлось напрягать слух, чтобы услышать его. – Да.

– Ах! Тогда или я не очень нужна тебе, или, – ее яркие глаза проницательно глядели на него, – или у тебя есть кто-то, но эта любовь безнадежна. Так что же это, Поль?

В его глазах стояли слезы. Абсурдно для взрослого человека!

И Ли быстро сказала:

– Твое молчание и есть ответ: ты любишь другую женщину.

Он поднял глаза, не обращая внимания на слезы:

– Да, Ли.

Ли встала и отдернула занавеси, впустив в дом ночь. Она сгорбилась. Пальцы теребили шелк. Когда она обернулась, ее голос был спокоен:

– Я предполагала это! Счастливая женщина, кто бы она ни была!

– Я не приношу счастья женщинам.

– Не говори так, Поль. Мы сами все делаем. Ты не принуждал меня. И думаю, что ты не принуждал ее.

– Нет, этого я не делаю. И не делал, – сказал он с горечью.

Ли стояла на фоне ночного окна. С видимым усилием она выпрямилась. И они посмотрели друг на друга. Он понимал, что должен объяснить ей, полностью и правдиво. Поэтому он начал говорить:

– Эта женщина… Она… мы влюбились, когда я был обручен с Мариан. Это длинная история. Мне кажется, все любовные истории таковы, если начнешь рассказывать о муках совести и поисках души. Но я буду краток. Сразу после войны, когда я вернулся, мы один раз были вместе, и у нас ребенок, дочь. Ей сейчас девятнадцать лет. Айрис Фридман, – отрывисто сказал он, – не Айрис Вернер. Вчера я видел ее второй раз в жизни. – Он провел рукой по влажному лбу. – И я понял после встречи с ней, что я не могу на тебе жениться, я не готов. Я запутался. Я в тупике!

И так как Ли ничего не сказала, он закончил:

– Ну вот и все. Никто не знает об Айрис, моей дочери. И никто не должен никогда узнать.

– Спасибо за доверие.

– Если бы я не мог доверять тебе, Ли, это был бы конец света.

– Скажи мне, мать…

– Анна.

– Анна все еще любит тебя? Он быстро ответил:

– Да.

С того дня в ресторане прошли годы, но он знал, что она не изменилась и не изменится, так же как и он сам.

– Но ты никогда не думал оставить Мариан ради нее?

– Она не оставит, не может оставить своего мужа. Дело чести и совести, о котором я уже упоминал.

Ли села, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Полю было невыразимо тяжело смотреть на нее. Часы на столе отбили час, прозвенела их тихая музыка. Где-то во Франции сто лет назад они начали тикать и отбивать часы – давно уже глухи те уши, что слышали их звон; беды и несчастья, что, должно быть, бывали в комнатах, где стояли часы, давно уже похоронены и забыты вместе с теми, кто испытывал их. Отчего тогда они должны иметь такое значение? Он не понимал, он только знал, что они имеют значение.

И вдруг Ли выкрикнула:

– Это так печально! Так невыразимо печально! Ты этого не заслужил, Поль.

Страдая, она думала не о себе, а о нем, и это тронуло Поля до глубины души.

– О, Боже! Прости меня, Ли. Прости. Неужели я так жесток, как я сам себе кажусь?

Она встала и подошла к нему:

– В тебе нет ни капли жестокости. Я была так счастлива с тобой!

Она с трудом улыбнулась.

– Как бы я хотел, – ответил он, – чтобы это счастье могло продолжаться.

Еще только вчера он был во всем уверен, но сегодня все переменилось. Он не знал, что делать. Он хотел одного – чтобы его оставили в покое.

Ли вздохнула:

– Мне кажется, все пройдет со временем. Все проходит. По крайней мере, Билл Шерман получит свой ответ. Он получит его сегодня вечером.

Поль простонал:

– Ты его хоть чуточку любишь, Ли? Она подумала немного.

– Не так, как ты, должно быть, любишь Анну. Но он мне очень, очень нравится. Он хороший человек, который, как я говорила, нужен мне, и он очень любит меня. Так долго ждать мог только он!

– Он не пожалеет об этом.

– О, я согласна с этим! Я буду ему чудесной женой и буду хорошо относиться к его дочерям. Я и так уже по-матерински опекаю их, и они любят меня.

– Наверное, Хенк будет рад.

– Да. Я снова буду респектабельной, не так ли? Но если серьезно, ему нравится Билл. Он всем обычно нравится.

Поль взял себя в руки. Лучше сосредоточиться на практических вопросах, а не то его сердце разобьется.

– Когда это произойдет, где вы будете жить?

– Он хочет как можно быстрее. А жить мы будем здесь. У Билла есть прекрасная квартира, но ему нравится этот дом, да и мне хочется остаться здесь.

– Я рад. Я не представляю твоей жизни вне этого дома, ты так его любишь!

Он поднял ее руку и поднес к губам. Она посмотрела на часы:

– Семь. Ты успеешь дойти до дома и переодеться, чтобы идти на обед.

– Мне сейчас не до этого обеда! Я не знаю, что мне с собой делать. Я чувствую себя опустошенным.

– Этот вечер был нелегким для нас с тобой, правда? Но я по крайней мере собираюсь стать счастливой, Поль. И действительно буду ей. Потому что я знаю, что должна делать для этого. Хотелось бы, чтобы я могла сказать то же и о тебе.

– Спасибо, дорогая Ли, спасибо, – сказал он. Он встал, готовясь уйти, уйти из ее жизни.

– Ты ничего больше не хочешь рассказать мне? Довериться! Поговорить об Анне и Айрис, о своей тоске все эти годы! На лице Ли он видел жалость и доброту, но он также заметил любопытство, и это остановило его.

– Нет, – быстро ответил он, – в этом нет смысла. Она кивнула:

– Еще одно перед уходом: не волнуйся обо мне. И, Бога ради, не чувствуй себя виноватым. Я хочу, чтобы ты улыбался на моей свадьбе. Ты, конечно, придешь? Обещаешь?

Он быстро поцеловал ее в лоб: – Обещаю. Я буду весь вечер улыбаться. Шагая домой, он думал, что окончена еще одна глава. В сером шелковом небе висела полная волшебная луна. Поворот, поворот – половина луны и четверть, тонкий серпик, потом снова назад, круглая и серебряная, управляющая приливами и отливами и, как говорят, настроениями человека. Возможно, и так.

В один из дней Ли праздновала свое замужество у себя дома. Камин был завален темно-красными розами и мятельником. Шторы были отдернуты, и косой дождь, бьющий о стекло, делал комнату еще теплее и уютнее. Розовая чапа стояла между окнами – чапа была уступкой жениху, чья семья принадлежала к консервативной синагоге. Гости, в большинстве своем принадлежащие реформистским общинам, находили все очаровательным.

На Ли были темно-красный атласный жакет и юбка; жакет был вышит серебряной нитью. «Китайская вышивка, – пробормотала женщина рядом с Полем. – Она действительно знает, как ее делать, правда?» На правой руке Ли сверкал бриллиант Бена. Черный жемчуг и бриллианты мягко мерцали на ее левой руке и в ушах. Жених был очень щедр.

Хенк все еще не разговаривал с Полем, и тот подумал про себя: «Со временем ты повзрослеешь. К своему огорчению, ты узнаешь, что никогда не бывает только черное или только белое. Мы с тобой единственные здесь, кто знает еще один секрет…»

Стакан разбился под каблуком жениха. Он обнял невесту, раздались негромкие аплодисменты. Поль заметил, что Билл был спокойным по характеру человеком, серьезным и добрым. Женщина сможет чувствовать себя в безопасности с ним. Он справится с любыми трудностями в жизни. И он привлекательный, очень привлекательный, с правильными чертами лица и хорошими манерами. Поль почувствовал укол зависти.

Появились лакеи с подносами шампанского. Завязались разговоры, слышались поцелуи, звон бокалов и тосты. Хенк выглядел удовлетворенным. То же можно было сказать и о дочках Шермана, целующих своего отца и Ли. Добродушная и практичная, она будет им хорошей мачехой. Она поможет им разумным советом в жизни.

– Приятная семья, правда? – заметил Дэн, подойдя с Хенни к Полю. – Почему она не сделала этого раньше?

– Да, почему? – согласился Поль.

– Жаль, что Мариан нет, – заметила Хенни. – Такая красивая свадьба, интимная, не слишком большая.

– Ну, ее назначили так неожиданно, а Мариан уже все приготовила для поездки к тете в Калифорнию. Если отменяешь заказ на поезд, можешь не получить другой билет, – объяснил Поль, подумав, каким облегчением было для него отсутствие Мариан именно на этой интимной свадьбе.

К ним присоединился Элфи:

– Что творится! Какова наша Ли!

Он чувствовал себя веселым, как прежде. Возвращение даже части прежнего процветания может поднять дух человека.

– Как Мэг? – спросил Поль.

– Прекрасно, прекрасно. Жаль, что она не смогла приехать на свадьбу, но не было ничего известно заранее, а они уже приготовились поехать на пароходе в Новую Шотландию с детьми.

– Звучит весело, – сказал Поль. Отсутствие Донала было еще одним облегчением, хотя ему бы хотелось увидеть Мэг.

Наверху раздались звуки музыки, и гости перешли в гостиную, где вокруг пианино сидел небольшой оркестр, ковры были убраны. Всюду были розы. Картину, висевшую между высокими окнами, убрали – на ее место повесили свадебный подарок Поля.

Это было настоящее сокровище. Он купил картину в галерее на Пятьдесят седьмой стрит, где она была выставлена в витрине. Поль подошел к ней, чтобы получше рассмотреть. Он хотел, чтобы она была прощальным посланием Ли, напоминанием о счастье, которое они пережили. Это был вид парижской улицы, блестевшей под серебряным снегопадом.

Ли подошла сзади и легко похлопала его по плечу:

– Восхищаешься своим подарком? Тебе не следовало делать этого, Поль, но он чудесный, и я, мы оба, полюбили его. Билл тоже немного понимает в искусстве.

Подошел жених и услышал последнюю фразу.

– Билл почти ничего не понимает в искусстве, должен он с сожалением признать, но каждый может увидеть, как прекрасна эта картина, и мы, конечно, благодарны вам, Поль.

– Надеюсь, вы будете наслаждаться ею сотню лет. Билл обнял Ли.

– Сто лет не так уж много, – засмеялся Билл и добавил: – Я слышал о вас очень много, не только от Ли, но и от Хенни с Дэном. Надеюсь узнать вас поближе. – Он протянул руку Полю.

– Я тоже надеюсь на это. – Пожав его руку, Поль почувствовал, что этот человек ему нравится; как жаль, что ему было что скрывать от Билла!

– Еще я надеюсь получше узнать дядю Дэна, – говорил Билл. – Я провел пару вечеров с ним, и он мне чрезвычайно нравится, хотя, – он улыбнулся, – я не всегда согласен с тем, что он говорит.

– Я тоже не всегда соглашаюсь с ним, – сказал Поль, – но все равно ужасно люблю его!

– Ли говорит, что мы должны устроить для него день рождения. Вы будете, я надеюсь, и ваша жена к тому времени вернется?

– Да, мы не пропустим это событие.

– Чудесно! Теперь мне, к сожалению, придется вас покинуть. Я вижу родственников, которым еще не уделили внимания.

Глаза Ли проводили Билла. Она сияла – это было видно. Неожиданно она вспомнила о чем-то:

– Поль, я хочу, чтобы ты поговорил с Хенком. Хенк, подойди сюда. Теперь послушайте, вы оба, я хочу сказать вам что-то важное. Я по-настоящему счастлива сегодня.

Она подождала, пока они оба не посмотрели на нее. Да, она будет так же здорова и счастлива с другим человеком, как была бы, если бы осталась с Полем.

– Я хочу, чтобы вы оба поверили мне, и я хочу, чтобы вы снова любили друг друга. Ради меня!

– Я никогда не переставал любить Хенка, – сказал Поль.

Хенк пожал руку Поля, но отвел глаза и не улыбнулся.

– Вот, так-то лучше! – воскликнула Ли, не заметив этого. – Теперь пошли танцевать! – И она поспешила к своему новому мужу.

Поль постоял немного, наблюдая, как кружатся танцующие. Оркестр играл очень знакомую мелодию, которая что-то напомнила Полю. «Меня спросили, как я узнал свою истинную любовь… я ответил, что любовь внутри нас и не может быть отвергнута…»

Его охватило чувство ужасного одиночества.

– Так не пойдет, – сказал он, стоя в толпе оживленных гостей. – Так совсем не пойдет.

И, взяв за руку женщину, стоявшую рядом с ним, милую даму с седыми локонами, он повел ее, польщенную и удивленную, в круг танцующих.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Ранним вечером десятого ноября Поль вошел в библиотеку и включил радио, чтобы послушать новости. Он с трудом верил тому, что слышал.

Наконец-то немецкое чудовище, которое угрожало, рычало и билось в клетке, освободилось. С оскаленными зубами и окровавленными лапами оно промчалось по городам и весям, вдоль темных улиц, круша и разбивая, наполняя ночь девятого ноября ужасом и отчаянием. Стихийные демонстрации, сказал диктор, «прошли по всей Германии».

– Стихийные! – крикнул Поль.

Его возглас был таким громким, что Мариан поспешила войти:

– Что? Что случилось?

– Послушай: «Сообщается, что тысячи еврейских домов и магазинов были разрушены. Пламя горящих домов и синагог осветило небо. По всей стране от больших городов до маленьких городков в Баварии. Грабители буйствовали на улицах, которые все еще засыпаны разбитым стеклом. Тысячи евреев арестованы. Еще неизвестно, сколько убито».

Поль представил, как они идут, волна за волной, как входят на мощеный двор Йахима, топают сапогами по лестнице, барабанят кулаками в дверь.

– Интересно, что с твоими родственниками, – заметила Мариан.

– Не знаю. Я пошлю каблограмму утром.

– Но, как ты говоришь, они заметные люди. У них должно быть влияние.

– Не знаю.

– Ты говорил, что он занимался бизнесом, и успешно. Конечно, он должен знать людей, которые могут его защитить.

– Может быть.

– Навряд ли он остался бы в Германии, если бы существовала реальная угроза.

Сквозь треск и шум пробился голос диктора: «Сообщается, что некоторые из выдающихся еврейских промышленников были посажены в тюрьму. Ходят неподтвержденные слухи, что есть приказ найти и арестовать всех состоятельных евреев».

Поль вонзил ногти в ладонь.

«Боже милосердный! Я предупреждал его. Я умолял его уехать».

Он встал. Шторы были отдернуты, и он видел сияние вечернего города, огни машин, едущих к ресторанам и театрам. В Германии тоже были рестораны и театры, заполненные сейчас, в этот самый вечер, без сомнения, людьми, смеющимися и пьющими вино, не думая или даже, возможно, приветствуя варварство на улицах.

– Мне кажется, ты не заснешь сегодня, – сказала Мариан.

– Я поставлю будильник на пять утра и поеду в город послать каблограмму.

– Может быть, все не так страшно, как говорят, знаешь ли.

Ей хотелось его успокоить. Он подумал: «Нет, это не так страшно, как говорят, это еще страшнее. Мы узнаем всю правду много позже, и она будет намного, намного страшнее».

Он не получил ответ ни на одну каблограмму – ни по домашнему адресу Йахима, ни по адресу его компании. На второй день Поль снова послал каблограмму и снова не получил ответа. Тогда он позвонил одному сенатору в Вашингтон, чтобы узнать, доходят ли каблограммы. Да, конечно, передача проходит нормально. Не будет ли сенатор так любезен позвонить в посольство в Берлине и выяснить что-нибудь?

Прошло еще два дня. На третий день Поль узнал, что посольство получило так много просьб от паникующих родственников, что оно не в состоянии выполнить их. К тому же германские власти отказывались отвечать на вопросы.

Он опустил трубку на рычаг и некоторое время сидел, уставившись в пустоту. Неожиданно перед ним всплыло из кошмара изувеченное лицо Марио. Его сменило лицо под короной кудрявых волос дочери Йахима, Джины. Оно выражало силу и упрямство. Сейчас, он вычислил, ей семнадцать.

Что они сделают, эти дикари, если доберутся до нее?

Потом появилась мысль: он позвонит герру фон Медлеру. В банке все еще достаточно капитала, чтобы попросить его об услуге. Заказав трансатлантический разговор, он тихо сидел, ожидая, пока не зазвонил телефон.

– Соединяю вас с Германией, – сказал телефонист.

Голос фон Медлера был сердит:

– Герр Вернер! Вы в Нью-Йорке?

– Да. Я перехожу сразу к делу, так как вы занятой человек, как мне известно. Я не знаю, могу ли я попросить вас оказать мне услугу.

– Вы можете попросить, но сомневаюсь, что я буду в состоянии ее выполнить.

– Вы еще не слышали, в чем дело, герр фон Медлер.

– Я имею в виду, что если это то, о чем я думаю, в этом случае я не смогу ничего сделать.

Поля охватило разочарование, как усталость после тяжелого труда.

– Вы так помогли в прошлый раз, – осторожно сказал он.

– Это было пару лет назад. Теперь времена другие. Все по-другому.

– Вы совершенно уверены, что не смогли бы? На этот раз это личное, очень близкие люди.

– Мне жаль, герр Вернер.

– Вы не смогли бы даже навести справки? Мне ничего не известно о их судьбе. На любые запросы нет ответа. Если бы вы могли просто навести справки, больше ничего.

Голос смягчился:

– Герр Вернер, я не могу перепрыгнуть через себя. Вы понимаете меня?

Он что, тоже боится? Даже он, «фон», влиятельный человек? Или бывший влиятельным человеком?

– Мне жаль, герр Вернер, – произнес Медлер и добавил: – Держитесь, герр Вернер. Auf Wiedersehen.

«Auf Wiedersehen?» Пока мы не встретимся? Мы никогда не встретимся снова, герр фон Медлер.

– До свидания, – сказал Поль.

Его сердце еще громко билось, когда он вешал трубку. Йахим, какой ты дурак, ты не видел правду, когда она была перед глазами! Йахим, если ты мертв, если они убили тебя, бедняжку Элизабет и твоих детей, я надеюсь, что это было быстро. Я надеюсь, что ты недолго страдал.

Его стол был завален бумагами. Он прочитал несколько страниц письма, устанавливающего условия выпуска акций, и ничего не понял, хотя сам диктовал его. В конце концов он запихнул все бумаги в корзины и вызвал мисс Бриггс:

– Кажется, на сегодня я кончил. Все равно уже поздно.

Как обычно по четвергам у Мариан играли в бридж. Игра только что закончилась. Горели лампы, освещая розоватым светом комнату. Пахло цветами, шоколадом и надушенными мехами.

Неожиданное появление Поля встревожило Мариан:

– Нет, все в порядке.

Очевидно, Мариан почувствовала, что должна объяснить гостям настроение мужа:

– Поль сам не свой после тех ужасных новостей из Германии. Ты все так тяжело переживаешь, Поль.

– Не все, – сказал он, сдерживая свое раздражение от банального разговора.

Заговорила одна из женщин:

– Конечно, ужасно, когда правительство разрешает подобные вещи, чтобы хулиганы бросались на всех.

– Германское правительство не разрешало этого им, оно приказало им делать это, – ответил Поль.

– Но действительно ли это так? – Другая женщина, какая-то дальняя родственница Мариан, говорила с важным видом. – Джордж говорит, что мы должны оценивать эти репортажи очень осторожно. Журналисты преувеличивают. Им же надо продавать газеты.

Поль только заметил:

– Фотографии не преувеличивают. Раввины, которые пишут нам сюда, не преувеличивают.

– Но, – продолжала дама, – Джордж говорит, что нам, как евреям в этой стране, следует быть осторожными и не поднимать много шума. Если это правда, мы не можем прекратить это, а только привлечем внимание к себе и восстановим американскую общественность против себя. Вот что говорит Джордж, и я с ним согласна.

Поль отвернулся. Он повесил пальто в пустой гардеробной и прошел по коридору. Он не собирается выворачиваться наизнанку в бессмысленном споре с дураками.

– Дураки! – повторил он, когда Мариан вошла в библиотеку.

– Ты был не очень любезен, – заметила она.

– Я знаю.

– Это не похоже на тебя, Поль.

– Я чувствую себя не в своей тарелке.

– Ты так волнуешься о Йахиме? – мягко спросила она.

– Не просто о Йахиме.

И не просто об Илзе, добавил он мысленно.

Как объяснить? У окна стоял большой глобус. Европа на нем была зеленой, нежной, светло-зеленой. Европа, милый маленький отросток азиатского континента, сейчас тонула. Как корабль, как «Титаник», она шла ко дну. Поль крутанул глобус. У его родителей были друзья, которые погибли на «Титанике», как Штраусы, чья история стала легендой: «Я всю жизнь прожила с мужем, и сейчас я умру вместе с ним». Или что-то в таком роде. Его родители знали и женщину, пережившую этот кошмар. Он мог вспомнить, как с ужасом слушал ее описание тонущего гигантского корабля с его огнями, которые еще мерцали, и далекими звуками музыки над черной водой. Она хорошо рассказывала, и он был охвачен благоговейным страхом. Сейчас черная вода снова поднимается… маленькие деревушки, герани на окнах, Опера в Париже, виноградники на склонах, кафедральные соборы из каменного кружева и дорогие древние синагоги, дети, играющие среди цветов в парках, – все, все потонет…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Устроить торжество оказалось чудесной идеей, и Дэн был тронут вниманием. Поль подумал, что Ли была права, не желая откладывать торжество, – Дэн, несмотря на веселое настроение, выглядел плохо. У него был вид страдающего тяжелым сердечным заболеванием. Все это знали и были рады собраться в этот вечер, все, за исключением Донала Пауэрса, которого, несомненно, утомляло проявление такой привязанности к человеку, который был ему неинтересен.

Ли превзошла себя. Стены в столовой были оклеены обоями с китайским рисунком в серебряных тонах: цветущие ветки персикового дерева тянулись вдоль стен к потолку. Стол украшали коралловые розы в маленьких серебряных вазочках вперемешку с маленькими коричневыми орхидеями.

Старинные дома, подобные этому, создавались для больших вечеров. Они предназначались для больших семей, с местом для овдовевших бабушек или даже для незамужней кузины, которая жила под предлогом, что помогает по хозяйству, а на самом деле потому, что ей некуда было идти. Такие отношения воспринимались когда-то как должное, но теперь с ними было покончено. Такой обед в подобном исполнении был пережитком, напоминанием далекого прошлого. Странно, но Полю было приятно, что Ли, у которой не было подобной семейной традиции, продолжала следовать ей с таким пылом. Сердце радовалось при виде того, как она сидит во главе стола, окруженная любовью и заботой мужа.

Сколько было таких обедов в жизни Поля! Сколько важных событий отмечалось в тесной викторианской гостиной его родителей! И он снова вспомнил – избавится ли он когда-нибудь от воспоминаний? – тот вечер, на котором его отец объявил о помолвке, в то время как Анна прислуживала за столом. Он все еще видел, как дрожал поднос в ее руке, ощущал запах увядающих цветов, видел спокойную гордость Мариан. На ней было надето голубое летнее платье и жемчужные серьги. Все это как будто случилось вчера…

Обеденный стол – отличное место для наблюдений. В какой-то момент люди вынуждены смотреть друг на друга. И он посмотрел на свою жену, которую Ли тактично посадила на почетное место около Дэна, как можно дальше от себя. Мариан, ничего не подозревающая, разговаривала с Эмили и Элфи. До него доносились обрывки разговора. Элфи говорил о диетах: он постоянно сидел на диете, чтобы похудеть, но никто никогда не видел результатов. Мариан сидела на оздоровительной диете из проросшей пшеницы и клюквенного сока. Выглядела она хорошо – она сохранила свою фигуру; простой греческий покрой темно-красного шелкового платья подчеркивал ее стройность.

– Оно довольно миленькое, правда, – признала она, когда он сделал ей комплимент. – Я не могла бы пойти на обед к Ли, не надев одно из ее платьев. Но она ужасно дорогая. Мне всегда кажется, что я не могу позволить себе ее цены.

Не позволить себе ее цены! Он не сдержал улыбки: бережливость Мариан забавляла его. Но по-своему ему это нравилось – ее пожертвования были всегда соответственно щедры.

Мэг тоже одевалась у Ли, но ее украшения принадлежали Доналу, и на них не экономили. Колье из изумрудов, окруженных бриллиантами, буквой «V» обрамляло ее шею. На ней были такие же браслеты. Это было королевское зрелище, и ей очень шел весь этот блеск, но Полю все это казалось непонятным и неуместным, когда он вспоминал серьезную девушку в юбке и свитере.

Ее дети сидели рядом между ней и отцом, который оказался далеко от Поля. Донал демонстрировал своих сыновей с явной гордостью. Энергичные и красивые блондины, здоровые, типичные американцы, они заслуживали, чтобы ими гордились. Разговор шел о футболе, к нему присоединился Хенк. Поль, который когда-то играл и продолжал следить за играми, хотел было тоже присоединиться, но Хенк избегал его весь вечер, и поэтому он повернулся к Мэг, которая разговаривала с хозяином о дочерях.

– В частной школе больше дисциплины, – говорил Билл Шерман.

– Люси и Лоретта в разных классах. Современная теория велит разделять близнецов, – сказала Мэг.

Близнецы, темноволосые красивые девочки, засмеялись. Они были похожи на отца. Любопытно, что у девочек уже в одиннадцать лет может быть сардоническое выражение лица, но оно у них несомненно было. Мэг тяжело придется, когда они повзрослеют.

Пятеро детей. Поль автоматически посчитал. Он чуть не проглядел пятую, которая сидела как раз напротив него. Ее зовут Агнесс. Она самая младшая, тихая и, как говорили, отличается от остальных.

Поль обратился к ней:

– Хэлло, Агнесс.

Она подняла на него глаза. Их задумчивое выражение понравилось Полю. Чем-то эта девочка напомнила ему Айрис, то ли серьезностью, с которой она слушала речи взрослых, то ли обособленностью от окружающих. Она выглядит поэтичной, решил Поль.

Его мысли были прерваны громким голосом Ли:

– Я выросла на этих историях, и у меня такое чувство, будто я сама все это пережила. После погрома, когда застрелили моего дедушку, родители приехали в Нью-Йорк. Тогда переезд стоил тридцать пять долларов, что составляло все их состояние.

С чего вдруг возник этот разговор?

– Конечно, они ужасно мучились от морской болезни всю дорогу. О, ну, это обычная история палубных пассажиров. Вы все слышали ее.

– Я не слышала, – сказала Эмили, – расскажите!

– Но тогда вы не захотите слушать все остальное.

– О, но остальное уже известно: после того, как они оказались в Америке, их дела устроились!

Милая, жизнерадостная Эмили, подумал Поль. Она действительно забыла о трущобах, туберкулезе и родителях Ли, иначе не сказала бы этого.

Ли слегка пожала плечами, не обращая внимания на замечание.

– Что еще сказать? Кажется, мы будем свидетелями новых гонений, но в гораздо больших масштабах.

Опять Германия. Вот из-за чего, должно быть, начался разговор. Эта тема не исчезнет из разговоров. Полю хотелось, чтобы ее оставили хотя бы на вечер.

– О, дорогая, – воскликнула Эмили, – но не думаете же вы, что они могут уничтожить целый народ?

Билл Шерман заметил:

– Мой равви думает, что могут.

И твой равви прав, сказал про себя Поль.

– О, но, – продолжала Эмили, – может быть, вы помните разговоры во время войны о зверствах немецких солдат, якобы совершаемых ими в Бельгии; в действительности это была чистая пропаганда.

Где-то я уже слышал подобное? – подумал Поль. Эмили настаивала:

– Разве не так, Элфи? Дэн, я помню, вы говорили то же самое о газетах Херста во время испано-американской войны.

Элфи пробормотал:

– Это другое.

– Не совсем. – Твердый голос Донала привлек всеобщее внимание. – Газеты все искажают. Левые писатели в своем большинстве коммунисты. Посмотрите на Францию! Они поставили во главе кабинета Блюма и чуть не потеряли страну.

– Что?! – воскликнул Дэн. – Блюм дал им сорокачасовую рабочую неделю и двухнедельный оплачиваемый отпуск, сделал обязательным образование до четырнадцати лет. И это вы называете коммунизмом?

– Вы не можете отрицать, что в рабочем движении Франции полно коммунистов, – сказал Донал.

Поль не хотел вступать в разговор, но не выдержал:

– Рабочие не были бы так озлоблены, если бы имели какие-нибудь социальные гарантии и если бы богатые охотно платили налоги.

Донал взглянул на Поля:

– Вам что, нравится платить налоги? – Его глаза были холодны.

Поль не ответил. Какого черта они опять начинают эту тему? Он отрезал ломтик авокадо. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое.

Но Донал продолжал задирать его:

– Вы никогда не убедите меня, что Блюм тоже выступает против войны.

Все посмотрели на Поля, так что у него не было выбора.

– Он предвидит опасность. Жаль, что больше никто не видит ее сейчас и не видел, когда Гитлер снова оккупировал Рейнскую область, презрев весь мир.

– Им пришлось уступить ему. Вы понимаете, что во Франции значительно меньше мужчин призывного возраста, чем в Германии? Ситуация безнадежна.

Теперь Хенк обрушился на Поля:

– Война всегда безнадежна, это следовало бы знать многим.

– Вы, конечно, согласны, – заметил Донал. – И я не виню вас. Но вам придется воевать, если разразится война.

В разговор вступил Дэн:

– Ну, я слишком стар, чтобы воевать, и категорически против любых приготовлений к войне, о которых сейчас говорят в определенных кругах.

Это про меня, подумал Поль.

– Мы с Хенни всю жизнь были убежденными пацифистами.

– Тогда вам следует продолжать борьбу, – сказал Донал. – Оставьте Германию в покое. Пусть Гитлер сначала избавится от русских – это нам тоже выгодно, – а потом мы можем научиться ладить с ним.

Поль опустил вилку. К черту манеры. Без перчаток.

– Ладить с ним? Мириться с тем, что творится в Германии в эту самую минуту?

– Вы сильно преувеличиваете события в Германии. Я провел там много времени и должен сказать вам, что на улицах порядок. Там меньше преступлений, чем у нас.

– Я там тоже был и видел совсем другое.

Все замолчали, прислушиваясь к разговору двух мужчин. Мэг нервничала, она пыталась поймать взгляд Донала и не могла. Ли и Билл обменялись понимающими взглядами, и Ли громко и решительно объявила:

– Господа! Сейчас внесут торт. Билл, выключи свет!

Бедный старина Дэн, подумал Поль. Все эти разговоры на твоем дне рождения.

В освещенную только свечами комнату внесли торт. Словно не случилось ничего, чтобы испортить настроение. Все встали и запели «Счастливого дня рождения», словно перед этим не было никаких неприятных разговоров. Дэн загадал желание. Что можно загадать почти в семьдесят лет? Возможно, еще годы жизни.

Включили свет, и все увидели торт – чудо из глазури. Налили шампанское. Ли подняла первый тост:

– За Дэна, который был как отец всем нам. Тогда встал Дэн:

– Всем присутствующим моя любовь и благодарность. И миру вокруг нас, великий дар, единственный дар – мир.

Поль не удержался и добавил:

– За справедливый мир и за разрушение тирании в Германии.

– Так, чтобы мы все пошли воевать. Так? – спросил Донал.

– Конечно, нет, – сразу ответил Дэн.

– Тогда вам надо следить за тем, что происходит в Вашингтоне, – страстно проговорил Донал. – Пока все держится в тайне, одно могу сказать, что они напрасно готовят большую помощь Англии – Гитлер быстро ее разобьет.

– Верю, что вы правы, – сказал Хенк. Поль покачал головой:

– Я сижу и слушаю тебя, Дэн, и тебя, Хенк. Вы оба решительно выступаете против любых приготовлений к войне, но руководствуетесь при этом совершенно разными мотивами. Разве вы не замечаете, какие вы странные союзники? Вы, Дэн и Хенк, люди доброй воли, неужели вы не видите, что иногда, как это ни ужасно, необходимо воевать или, по крайней мере, готовиться к войне, чтобы просто выжить?

– Мне удивительно слышать подобное от вас, – произнес Донал, делая ударение на «вас».

– Почему от меня?

– Я мог бы предположить, что вы будете заодно с Дэном и Хенком. Известно, что евреи не любят воевать, не так ли? – Он оглядел всех. – Я не хочу никого обидеть, уверяю вас. Так сложилось. Вы могли бы воспринять это как комплимент.

К удивлению собравшихся, раздался тихий тонкий голос Агнесс:

– Ты говоришь как патер Коглин, папа. Тебе надо прекратить его слушать.

Все затаили дыхание, а Донал сильно покраснел. Мэг воскликнула:

– Агнесс! Твой отец никогда не слушает Коглина!

– О, слушает, – спокойно возразила девочка, – постоянно слушает. Просто не хочет, чтобы ты это знала.

Поль понял – странная девчушка никогда не оправдывала ожиданий отца, и, понимая это, она бросала ему вызов. Поль с нежностью посмотрел на нее прежде, чем продолжить разговор.

– Я не понимаю, как можно любить воевать, – тщательно подбирая слова, начал Поль. – Не думаю, что многим действительно нравится это, но когда мы должны, то делаем это, как все остальные.

Он скомкал свою салфетку и положил рядом с тарелкой.

– Я выполнил свой воинский долг в траншеях в 1917 году, так же как Билл. Хенни и Дэн потеряли своего сына, как вам хорошо известно… О, я понимаю, что у вас на уме, Донал Пауэрс! Вы думаете, что война в Европе коснется только евреев. Но вы ошибаетесь. Да, мы будем первыми жертвами и примем первыми страдания, но вслед за нами будут гибнуть и христианские ценности. Ваша мораль, семьи, дома тоже будут разрушены. Из-за этих маньяков погибнут миллионы людей, и мир содрогнется…

Поля душил гнев, но ему надо было закончить:

– Так к черту всех! К черту помощь Англии! Просто будем продолжать торговать с Германией. Это ведь прибыльно, не так ли?

– Я не во всем соглашаюсь с Полем, – неожиданно сказал Хенк, – но сейчас он прав. Нам следует объявить эмбарго Германии. Поставить ее на колени и привести в чувство экономическими мерами. Это единственная альтернатива войне.

– Эмбарго? Германии? – насмешливо спросил Донал. – Странно слышать подобное от человека, который составил себе состояние на Германии.

– Я не понимаю.

– Ваши деньги увеличились в четыре раза благодаря Германии. Вы не знали? Поль никогда не сообщал вам?

– О чем вы говорите? – Хенк перевел взгляд с Донала на Поля.

– Я говорю о ваших акциях.

– Каких акциях?

– Ну, той компании, которая сначала купила патенты вашего деда! Вы не знали, что она вошла в состав германского концерна? Она давно торгует в Германии. Я сам заключал сделку. Мне удивительно, что вам этого не говорили. – И Донал с торжеством посмотрел на Поля.

– Что вы говорите? – воскликнул Дэн. – Мои патенты, мои изобретения? В чем дело? Поль, ты знал об этом?

Поль открыл рот, закрыл его и снова открыл:

– Да, я знал. Но я ничего не мог сделать. Я всего лишь опекун, не забывай. Я могу только вкладывать доход, но не основной капитал. – Он повернулся к Хенку. – Так было записано в завещании твоего отца.

– Тебе следовало сказать нам, – с яростью произнес Дэн. Он был почти в истерике.

– Я не хотел вызвать у тебя новый сердечный приступ, Дэн. Все равно никто не может ничего изменить, кроме Хенка, когда он достигнет двадцати одного года.

– Почему ты не сказал мне? Мне исполнился двадцать один больше года тому назад. – Хенк тоже пришел в ярость.

– Наверное, мне следовало, – признался Поль. – Откровенно говоря, я не подумал об этом. Мы не часто видимся в последнее время. – Он весь дрожал. – Здесь не место для подобных разговоров. Возмутительно заставлять слушать все это Ли и Билла. У меня есть офис. Ты можешь прийти ко мне в любое время, а также любой из вас.

Он понимал, что должен остановиться, но не мог:

– А вы, Донал, затеяли этот разговор, зная, как это обидит Дэна, обидит этого хорошего человека. – Он запнулся. – Но что можно ожидать от человека, который хладнокровно смотрит на муки невинных людей…

– К сожалению, в мире правит несправедливость, – ответил Донал. – Такова жизнь. Иногда хорошим приходится страдать вместе с плохими. Простите, если я причинил неприятность Дэну. Я не хотел.

Лицо Донала было все еще ярко-красным. Руки Мэг теребили ее колье, трогали вилку и бокал. Мариан с удивлением обернулась к Полю. Его сердце так сильно билось, что он с трудом дышал. Он встал, поклонился Ли и Биллу:

– Прошу прощения, но я должен прекратить этот спор. Будет лучше, если я выйду из комнаты.

– Ему этого очень хотелось, – сказал Билл Шерман.

– Мне тоже, – признался Поль. Остыв за прошедший час, он начал каяться, что позволил себе вспылить.

– Подозреваю, что это старая вражда.

– Вам рассказала Ли?

– Нет, но об этом нетрудно догадаться.

Поль улыбнулся – Шерман не поднялся бы так высоко в своей профессии, если бы не был наблюдателен.

– Мне следовало держать язык за зубами. Мне досадно, что Дэн узнал про акции от Донала. Я действительно собирался все утрясти с Хенком, чтобы об этом не узнал Дэн. – Он тяжело вздохнул. – Теперь мы навсегда поссорились.

– Нет, Дэн разумный человек. Эмоциональный, но разумный. Дайте ему несколько дней пережить потрясение и потом поговорите с ним. Он поймет. Я уверен, что он поймет, Поль.

К счастью, до конца вечера Поль не видел больше Донала. Женщины старались создать непринужденную обстановку: в открытые двери Поль видел и слышал, как играла на пианино Мэг, Хенни и близнецы пели, пока Мариан разговаривала с Эмили.

Может быть, не все так плохо, как кажется, попытался утешить себя Поль. Все хорошо, что хорошо кончается.

В обычной суете разъезда, со всеми благодарностями и добрыми пожеланиями, Поль и Мариан оказались с семейством Донала в гардеробной внизу. В то время как муж подавал ей соболиное манто, глаза Мэг умоляюще посмотрели на Поля. С несчастным видом она проговорила, ни к кому не обращаясь:

– Почему случаются подобные вещи? Мы пришли сюда чествовать Дэна… Все должно было быть так хорошо!

Никто из мужчин не проронил ни слова. Тогда она взмолилась:

– Неужели никто из вас ничего не скажет? Откликнулся Поль:

– Прости, Мэг. Просто в какой-то момент был потерян контроль.

– Вы слишком близко приняли все к сердцу, – резко заметил Донал. – Вы относитесь слишком серьезно к политике. Всегда относились.

От подобной наглости гнев Поля вспыхнул с новой силой. Но он сдержал себя.

– Не было необходимости сообщать Дэну про акции. Этого я вам не могу простить!

– Не можете простить! – И Донал с ненавистью посмотрел на Поля.

«Ты-то никогда не простишь мне, – подумал Поль. – Уйдешь в могилу с ненавистью ко мне из-за миллионов, которые тебе не достались, потому что я не согласился на твое предложение тогда, в Париже?» Но вслух Поль ничего не сказал.

Донал не мог остановиться:

– Святоша, благодетель! Мэг потянула мужа за рукав:

– Донал, пожалуйста… Тимми, Том, девочки, идите на улицу и залезайте в машину.

Донал отмахнулся от нее.

– Вы всегда считали себя лучше других, – сказал он Полю. – Это написано у вас на лице.

Ему хочется раздуть ссору, затеять драку, – заметил Поль с некоторым удивлением. Он хотел ответить резко, но Мэг прошептала:

– О, ради Бога, Поль, я хочу домой.

– Конечно, – спохватился Поль, почувствовав страх в ее словах. Он подошел к двери, но в этот момент Донал остановил его:

– Минуту. Я хочу сказать, что вы лицемер…

– Очень хорошо. А я хочу сказать, что вы фашист, это согласуется с вашим поведением.

– Моим поведением? Я сижу за обеденным столом между вашей женой и любовницей, о, простите, бывшей любовницей. И вы смеете после этого говорить о моем поведении?

В голове шумело, но Поль услышал возглас жены.

– Вы самая низкая… – начал он. Донал перебил его:

– Высшее общество! Ускользнуть в Париж с любовницей, оставив жену дома. Потом, устав от любовницы, выдать ее замуж и привести ничего не подозревающую жену пообедать к новобрачным. Высшее общество!

Мариан начала плакать. Мэг опустилась в кресло, закрыв лицо руками. Двое мужчин, стоя под хрустальной люстрой, были готовы сцепиться. Полю пришло в голову, что, будь у них оружие, они не преминули бы им воспользоваться. Его охватила ярость, и он пошел в атаку:

– Что ж, давайте говорить открыто. Я, возможно, не всегда делал то, что следует, но по крайней мере у меня на совести нет смерти человека.

– О, – вздохнула Мэг. Ярость все росла и росла.

– Я говорю о смерти Бена! Вы страшно поссорились с ним в тот день.

– Вы сошли с ума!

– О нет, не сошел! Бен сказал вам, что собирается уходить от вас. Я это знаю. Но об этом никто никогда не упоминал при следствии, не так ли?

Мэг вскочила:

– Пожалуйста, Поль. Я не могу это вынести. Посмотри на Мариан. Остановитесь!

Донал повторил:

– Совсем сошел с ума!

– Я в здравом уме и утверждаю, что вы причастны к смерти Бена!

Мэг приложила руки к вискам:

– О Боже, Поль, остановитесь! Посмотри на Мариан. Что с ней происходит. Неужели ты не видишь, что ее надо срочно отвести домой? Посмотри на нее!

Мариан, страшно побледнев, стояла в каком-то оцепенении, из широко раскрытых глаз ее текли слезы. Поль схватил ее за руку:

– С тобой все в порядке? Подожди у двери, я возьму такси и отвезу тебя домой…

Что-то вспыхнуло в глазах Мариан, и, с силой оттолкнув его, она рванулась к двери и выбежала на улицу. Поль бросился за ней.

– Подожди! Мариан! – Он опять попытался взять ее за руку, но она вырвалась:

– Убирайся, не прикасайся ко мне!

Ее голос, полный отчаяния, вызвал у Поля страх. Что она собирается делать? Броситься под мчащийся автомобиль? Он не выпускал ее из вида, пока она бежала в своих изящных туфельках, постукивая каблучками по тротуару.

Наконец у перекрестка она остановилась. Поль затаил дыхание: казалось, она решала в этот миг, что ей делать дальше. Поль в ужасе представил, как она входит в темноту ночного парка… Потом полицейские машины, машины «скорой помощи», вопросы и ответы: «Да, сэр, она была в состоянии шока, потому что я…»

Но она свернула на их улицу. Они вместе вошли в свой дом и поехали на лифте. Поль мучительно соображал, как ему следует вести себя дальше. Времени на раздумья было мало.

– Иди сюда! Я хочу поговорить с тобой. – Обычно бледное лицо Мариан приобрело какой-то зеленоватый оттенок, но глаза были сухие.

Он прошел за ней в библиотеку. Она закрыла двери, чтобы не услышала прислуга, и ударила его по щеке так сильно, что на глазах выступили слезы.

– Ты подонок! Ты вонючий подонок!

Впервые он услышал от нее такие слова. Он стоял неподвижно. Она ударила его второй раз, она была в ярости.

– Тебе нечего сказать мне?

– Я очень сожалею, что причинил тебе боль сегодня вечером.

– Значит, то, что он сказал, правда?

– Факты верны, но не их трактовка.

– Трактовка! Назови грязь по-другому, она не станет шоколадом. Шлюха есть шлюха, даже если ее зовут Ли.

Он не ответил. Пусть она выговорится. Потом он попытается объяснить. Но как можно объяснить тоску, одиночество, сексуальное наслаждение, настроения, привязанности…

Она требовала ответ:

– Ты понимаешь, как опозорил себя, как обесценил наш брак, позволив мне сидеть за столом рядом с этой женщиной в ее доме? А она, эта потаскуха, смеялась надо мной! Ты и она смеялись надо мной!

– Нет, нет. Она… мы… Никто никогда не смеялся над тобой, Мариан. Послушай, послушай. Это все произошло случайно. Ты не такая наивная, ты понимаешь, что такие вещи случаются, потом они проходят и их забывают. Я не говорю, что это правильно, но в этом мире нет совершенства!

– Я никогда больше не войду в этот дом, ты меня слышишь?

– Тебе не придется, – тихо сказал Поль.

– Как это произошло? Вы плыли на одном корабле?

– Давай не будем ворошить прошлое, Мариан. С этим покончено. Она вышла замуж, ты и я женаты…

– Пока женаты, Поль, не думай, что это продлится долго! Ответь мне: вы были на одном корабле?

Он вздохнул:

– Да. На «Нормандии». Я не знал, что она будет на нем.

– Какая разница? Так эта связь началась на пароходе? В твоей каюте или ее?

– Мариан… В этом нет смысла. Ты только мучаешь себя. Все кончено, говорю я тебе.

– Я спросил, в твоей или ее каюте.

– Хорошо. В ее.

– И вы спали вместе в Париже? Да, естественно, зачем я задаю такой странный вопрос? А потом здесь… Как долго это продолжалось?

Потерпевшая сторона всегда хочет и боится узнать подробности. Поль это понимал.

– Недолго. Она вышла замуж. Счастливо вышла, как ты видела.

– Кто первый разорвал эту связь? Ты или она?

– Это было обоюдное желание. Обоюдное.

– Ты лжешь!

– Нет.

– Она была лучше меня в постели. Она принадлежит к такому типу. Подозреваю, что она делает вещи…

– Мариан, пожалуйста. Ты только изводишь себя!

– Я хочу знать. Если ты не скажешь мне, я позвоню ей и спрошу. Я поговорю с ее мужем.

Она направилась к телефону. Поль схватил ее.

– Ты будешь выглядеть странно. Ты ничего не достигнешь, – сказал он и, взывая к чувству ее женского достоинства, добавил: – Ты только унизишь себя.

– Как я ненавижу тебя! – выкрикнула она. – Ненавижу!

Слезы катились по ее лицу, она стала срывать с себя красное шелковое платье.

– Это платье, оно от нее! Она касалась его. Я избавлюсь от всех вещей, которых она касалась.

Шелк затрещал: она оторвала рукав.

– Избавлюсь и от тебя тоже. О, как я ненавижу тебя! – снова крикнула она. И, придерживая обрывки платья, она неверной походкой пошла через коридор в свою комнату.

Поль услышал, как хлопнула дверь. В этом звуке заключалось что-то пугающее и окончательное, как в пьесах Ибсена. Дверь хлопает, и слышно эхо. Что дальше, спрашивается? Он подошел к окну.

Он смотрел в ночь. В квартале горело всего несколько окон. Болела голова, знобило. Ему не следовало ничего говорить о Бене, он обещал Хенку и все эти годы сдерживал обещание. Потеряв самообладание – этот человек раздражал его! – он ничего не добился. Это дело было прошлым. Прошлым. А что теперь делать с Мариан?

Он встревожился. Вдруг он почувствовал тишину в доме. Он вспомнил о шкафе с лекарствами – кто знает, на что она способна сейчас! – и бросился в спальню.

Она лежала на постели, полуголая, в разорванном платье. Около корзины для бумаг кучкой лежала одежда: шерстяной костюм, украшенный норкой, черное бархатное платье, белый летний костюм и другие вещи, купленные в магазине у Ли. Он поднял и аккуратно положил их на стул.

Потом он подошел к кровати; Мариан лежала, подогнув колени, волосы упали на лицо, в руке мокрый скомканный носовой платок. Она рыдала; рыдания сотрясали ее хрупкие плечи.

Он понимал, что должен испытывать раскаяние, но не испытывал его. Он чувствовал жалость к Мариан, хотел ее утешить. Он протянул руку и прикоснулся к ее голове.

Она подняла глаза:

– Почему ты это сделал? Почему, Поль? Ты, должно быть, ненавидишь меня!

Ненавидеть ее! Она так ничего и не поняла.

– О, моя дорогая! – сказал он. – Это не имеет ничего общего с моими чувствами к тебе. Это просто время и обстоятельства. Плоть, если хочешь, так назови это. Но не сердце.

И в этом, подумалось ему, больше правды, чем лжи.

Мариан прошептала:

– Гнев прошел теперь. Я могла бы убить ее и тебя… И вдруг все прошло, исчезло. Я разбита. Я ничто.

– О, Мариан, – сказал он. Он понимал, что должна сейчас переживать эта чопорная, бездетная, неврастеничная, холодная женщина, так и не познавшая подлинного смысла жизни. «Не ее вина, не ее вина», – говорил он себе, гладя ее по голове.

– Я ничто, – повторила она.

Он почувствовал комок в горле, бессильную боль. Ни одно человеческое существо не должно так чувствовать.

– Как ты можешь так говорить о себе? Ты добрый, хороший, ценный человек. Подумай, сколько у тебя друзей. Люди восхищаются тобой, кроме того, ты красивая женщина.

Она вытерла глаза.

– Я не знаю. Ты действительно так думаешь?

– Конечно. – Он попытался придать голосу жизнерадостность. – Ты знаешь мою слабость к искусству.

Думаешь, я бы женился на тебе, если бы ты не льстила моему вкусу?

Ее губы тронула слабая улыбка.

– Но тогда я не понимаю. Почему Ли? Она не красавица.

И пока он придумывал ответ, она сама дала его:

– Просто секс, мне кажется. Это животная природа мужчины.

– А, да.

– Мне иногда тяжело, как женщине, помнить, что ты другой. Секс для мужчины значит намного больше, чем для женщины.

Она действительно все еще в это верила.

– Я рад, что ты можешь так смотреть на эти вещи, – мягко сказал он. – Думаю, если ты будешь напоминать себе об этом, когда-нибудь мы сможем забыть о сегодняшнем эпизоде.

– Я попытаюсь.

Она встала, подошла к зеркалу.

– Я ужасно выгляжу. Я разорвала платье, а оно новое.

– Не обращай внимания. Завтра купи другое.

– Но не у Ли. Клянусь, я никогда больше не появлюсь у нее.

– Я понимаю. Так будет лучше для всех.

– А что насчет тебя?

– Все кончено, я сказал тебе. Она вцепилась в его руку:

– Поль… но если когда-нибудь опять случится это?

– Нет, нет. Этого больше никогда не случится.

– Почему? Ты мужчина. О, если ты когда-нибудь оставишь меня, я этого не вынесу, Поль! Мы так долго вместе, всю мою жизнь, с тех пор, как я выросла.

Ты еще ребенок, подумал он. И у него снова сжало горло.

– Даже когда я во Флориде, я знаю, что ты здесь. Я бы не уезжала. Я не поеду, если ты не захочешь.

– Все в порядке, все хорошо. Мне хочется, чтобы ты получала удовольствие.

– Что бы я делала без тебя? Не оставляй меня, Поль. Обещай, что не оставишь. Скажи это.

Ее опухшее, заплаканное лицо вызывало жалость.

– Я не оставлю тебя, – произнес он.

– Никогда? Что бы ни случилось?

– Что бы ни случилось. Но ничего не случится, сказал я тебе. Пойди умойся, расслабься и пойдем спать. Нам обоим нужен сон.

По пути в ванную комнату Мариан что-то вспомнила:

– Это правда о Бене и Донале? Они ужасно поссорились в тот день?

– Совершенная правда.

– Можешь сказать, откуда ты узнал?

– Нет. Мне не следовало сегодня говорить того, что я сказал. Это бесполезно, и, кроме того, я дал слово.

– Тогда ты действительно считаешь, что Донал… Поль угрюмо проговорил:

– Ты бы лучше забыла про это, Мариан, как будто никогда не слышала.

– Конечно. Но как ужасно для Мэг! Как ты думаешь, что она будет делать?

– Не имею представления…

Думы долго не давали заснуть Полю. Бен, Донал, Ли, Мариан, Мэг – все кружились в голове. Потом среди сумятицы мыслей о событиях прошедшей недели в голове родилось странное предположение, что муж Анны умер, она свободна и пришла к нему. Что тогда делать ему с Мариан? Фантазии измучили его вконец.

Всю дорогу домой Мэг молчала, сознавая, что только присутствие детей сдерживает Донала. Она была так потрясена, что чувствовала острую боль в сердце. Беда! Снова и снова она вспоминала вечер, начиная с того ужасного момента, когда Поль вышел из комнаты.

После неприятного инцидента за столом гости продолжили как ни в чем не бывало разговор. Они подчеркнуто оживленно рассуждали о киноактерах и предстоящей выставке Пикассо в Музее современного искусства. Но Мэг с пылающим лицом молчала, избегая встречаться взглядом с другими из опасения, что могут прочесть ее мысли.

Потом этот взрыв в гардеробной. Неприкрытая ненависть к Полю ее мужа. А почему? Потому что Поль знал…

Резкий белый свет в туннеле осветил ее руки, в отчаянии сжатые на коленях. Рядом с ней на боковом сиденье Донал напряженно смотрел вперед, плотно сжав рот – он был все еще сердит, вероятно, и на Агнесс, которая раскрыла то, что не должна была знать Мэг. Так что даже в совершенном браке, при ночной любовной связи, остаются скрытыми какие-то вещи… Не делала ли и она так же?

И пока машина мчалась по туннелю, она неожиданно вспомнила, как сидела в отчаянии и страхе на скамейке у музея на Пятой Авеню, потом пошла к Ли. Это Ли послала ее к врачу и спасла ее от сумасшествия, сохранила для нее возможность счастья с Доналом. И если это правда про Поля и Ли, ее это не касается, потому что она любила этих добрых людей.

В спальне Донал заговорил:

– Что за странное представление устроил твой любимый кузен!

Не отвечая, Мэг продолжала спокойно раздеваться. Она повесила в гардероб платье и, сняв тяжелое колье, убрала его в коробку.

– Ты всегда считала его святым, не так ли? Я мог бы рассказать тебе о нем уже давно, если бы не был джентльменом.

– Я бы не стала слушать. Я не хочу обсуждать людей, которые мне нравятся или которых я люблю, как Поля и Ли.

– Ну, любишь ты Поля или нет, это твое дело, но сегодня он выставил себя дураком. Эта лекция за обедом…

– Но кому-то надо было ответить тебе! Ты ведь по-настоящему защищаешь Гитлера! Неужели ты не понимаешь, как ты был отвратителен! – Ее голос напрягся. – Потрясает, когда мучают людей! А твои замечания о хороших, пострадавших за плохих! Кто хороший? Еврейские миллионеры или еврейские социалисты? Возможно, разносчик рыбы или оперное сопрано? Еврейские нобелевские лауреаты, которых много в университетах? О, тебе следовало бы послушать себя со стороны! А что это сказала Агнесс о том, что ты слушаешь патера Коглина…

– Ты его слышала? Ты ничего не знаешь о нем. Ты просто повторяешь то, что говорят другие. У него много здравого смысла, должен сказать тебе.

Мэг пристально посмотрела на мужа. Он казался спокойным и самоуверенным, как всегда. Горячее, удушающее негодование переполняло ее:

– Тебе бы следовало запомнить, тебе и всем остальным, что фашисты начнут с евреев, – они будут первыми и самыми многочисленными жертвами, – но за ними последуют другие.

– Что это ты вдруг стала так защищать евреев?

– Это вопрос человеческой порядочности.

– После всех этих лет, которые провел твой отец, стараясь забыть, что он еврей?

Она не могла отрицать это. Бедный папа. Бедный Элфи. И она вспомнила деревенский клуб, который все еще отказывается принять ее; девочка, которая раскрыла ей истинную причину отказа; настойчивые уверения отца, что это только из-за большого числа желающих.

– А твоя мать, – настаивал Донал. – Поверь мне, она чувствует невыгодность своего положения, словно нос на лице, как сказал бы твой отец.

Это тоже было правдой. Ребенком она уже понимала, что единственным сожалением ее матери было то, что муж, которого она так любила, имел несчастье быть евреем. Да, да, Донал прав. Он все видит. Ну, конечно, он бы не достиг своего нынешнего положения, если бы был глуп.

Она только глухо сказала:

– Я не хочу говорить о своих родителях.

– Ты не хочешь ни о чем говорить, да?

– Да, не хочу.

Это было неправдой: ей хотелось поговорить о Бене, но она не знала, как начать.

Донал вытащил сигарету из кармана халата, зажег ее и, откинувшись, затянулся.

– Если твои родители не хотят вмешиваться в еврейские дела, я не могу обвинять их за это. Зачем искать неприятности? Забавно, мне они оба нравятся, хотя они были против меня в начале нашего знакомства. Но они безобидные люди и хорошо относились ко мне все эти годы. Что касается меня, то, видит Бог, я к ним относился более чем хорошо.

Что ему надо? Она не могла отвести от него глаз. Темный, беззаботный и привлекательный, он ждал. А она стояла как под гипнозом, как будто все еще была девочкой, которая вышла замуж в тот весенний день так много лет назад, девочка в синем костюме, которая так охотно пошла за ним.

– Ну? – спросил он. Она вздрогнула:

– Что?

– Хорошо к ним относился. К твоим родителям.

– Да, конечно, ты был удивительно щедр к ним. Я благодарила тебя много раз, не так ли?

– Я и к тебе очень хорошо относился.

Он огляделся. В окне глубокого выступа комнаты («фонаре») стояла полка с вечнозелеными растениями, ветви которых спускались на розовый ковер. Фарфоровые лампы стояли у кроватей на тумбочках, заваленных книгами. На комоде в серебряных рамках стояли фотографии детей. Мэг обставляла комнату по своему вкусу, и теперь она выглядела как комната в старом виргинском доме в восемнадцатом веке.

– Да, хорошо жить в этом доме. Можно больше ни о чем не волноваться.

Ее встревожило выражение его лица. В нем было что-то преднамеренное.

– Что ты имеешь в виду? Я не понимаю.

– Я имею в виду, что теперь я респектабелен. Больше нет дел со спиртным. Так что, когда спрашивают о занятии твоего мужа, тебе не надо уклоняться от ответа, как ты это когда-то делала. Ты можешь прямо отвечать, что он занимается своими инвестициями.

У нее создалось впечатление, что он смеется над ней, как будто респектабельность не была его целью с самого начала.

– И это приятно, я признаю, не бояться государственного контроля.

– Зачем ты все это говоришь, Домал?

Он так близко подошел к ней, что она почувствовала запах его одеколона. Он крепко схватил ее за руки.

– Я говорю все это, чтобы ты выбросила из головы сумасшедшие мысли.

Его ногти впились в нее.

– У меня нет никаких сумасшедших мыслей.

– Не играй со мной в кошки-мышки, Мэг. Я слишком хорошо тебя знаю. Ты опять раздумываешь о деле Бена.

– Да, – тихо согласилась она, – я бы хотела знать правду.

– У нас был этот разговор когда-то давно, Мэг. Мы чуть было не разошлись из-за этого, как ты помнишь. Давай не будем повторять все сначала.

– Но то, что я услышала сегодня…

– От Поля Вернера?

– Он бы не стал лгать.

– А я стал бы?

– Ты бы скрыл. Ты скрываешь. Играешь в кошки-мышки, как ты говоришь.

– Черт побери, Мэг, ты считаешь своего мужа убийцей?

– Я знаю, что тебе известно больше, чем ты говоришь.

Страх, как ни странно, придал ей большей смелости.

– Ты закрыл глаза на смерть Бена, ты закрываешь их теперь на страдания в Европе, тебе наплевать на все и всех, кроме получения прибыли…

Он оттолкнул ее с такой силой, что, не будь рядом кровати, она бы упала. Коробка с драгоценностями на ее столике была еще открыта. Он запустил в нее руки и подошел к Мэг с полными ладонями.

– Посмотри, что я дал тебе, посмотри! Бриллиантовые серьги, рубиновые браслеты, греческое золото, бермудский жемчуг…

Маленький резиновый предмет упал среди сверкающих драгоценностей на одеяло. Рука Мэг потянулась, чтобы прикрыть его, но Донал опередил ее.

– Что за черт, как это называется?

Она подняла глаза и встретила его удивленный взгляд. Говорить было нечего.

– Так ты пользуешься этим? И поэтому у нас не было никого после Агнесс? Ты делала это?

Она кивнула. Сердце замедлило свой ритм, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Странно, подумала она в этот долгий миг.

– Ну, будь ты проклята… Кто дал это тебе? Эта умница Ли, без сомнения. Так ты скрывала что-то от меня, да? Раздевайся. Снимай эту штуковину.

– Нет, – прошептала она, завязывая поясок халата.

– Снимай, я сказал.

Вдруг она испугалась, словно оказалась в комнате с незнакомцем.

– Что ты собираешься делать? Он засмеялся, не разжимая губ.

– Ты не хочешь подчиниться? Но я покажу тебе, кто здесь правит и будет править. Теперь все будет по-моему. Ты понимаешь, Мэг?

Отведя ее руки, он сбросил с нее халат.

– Донал, прекрати. Ты играешь роль. Ты не хочешь этого. Ты только хочешь…

– Я сам знаю, что я хочу!

Он бросил ее на кровать. Его искаженное от ярости лицо испугало ее.

– Нет, Донал, не поступай так со мной. Не надо.

– Сейчас. Иди добровольно, или я заставлю тебя. Я сказал, что теперь будет по-моему.

Она боролась, как могла. Он поймал ее руки и, прижав ее к кровати, сорвал с нее ночную рубашку. Она слышала треск шелка. Она не могла кричать – рядом были комнаты, где спали дети. Она поняла, что обречена на поражение. Холодные слезы текли по ее вискам.

Как стыдно! Как безобразно! Акт презрения. И впервые за все время, что этот человек входил в нее, она не чувствовала ничего. Ничего, кроме ужаса.

Когда он наконец встал, она уткнулась в подушку и зарыдала.

– Сегодня я позволю тебе поспать одной, – сказал он. – Завтра я уезжаю в Вашингтон на пару дней, но когда я вернусь, ты выбросишь ту штуку, и мы будем жить, как раньше. Тебе придется смириться.

Он погладил ее по плечу.

– Поплачь. Тебе станет легче, – и он тихо закрыл за собой дверь.

* * *

Мэг испытывала отвращение к себе. Это было невыносимо. Когда рыдания стихли, она перевернулась на спину и лежала уставившись в потолок. Изредка по улице проезжал автомобиль – она слышала скрежет тормозов и шуршанье сухих листьев. Свет фар скользил по потолку, и снова наступала темнота. Она заснула, проснулась и снова вспомнила свое унижение. Ее душила ярость, ярость на него и на себя за свою беспомощность. Нет, это невозможно пережить!

В комнате посветлело. Она лежала, не двигаясь, боясь пошевелиться, чтобы он не услышал и не пришел. Потом, вспомнив, что он говорил о раннем отъезде в Вашингтон, она почувствовала облегчение. Приподнявшись на локте, Мэг посмотрела на часы. Было почти восемь, ей давно было пора встать и завтракать с детьми. Посмотрев в зеркало, она ужаснулась: отекшие щеки и распухшие глаза с красными веками. Если бы она могла взять лед внизу, но тогда ее увидят горничные. Она услышала, как закрылась входная дверь. За дверью в ее спальню послышались детские голоса. Им, должно быть, сказали, чтобы они дали маме поспать. Немного погодя, в дверь легонько постучали:

– Миссис Пауэрс? С вами все в порядке?

– Дженни, все хорошо, спасибо. Я всю ночь мучилась жестокой простудой, инфекция, наверное. Нос и глаза все распухли.

– Может, что-нибудь принести? Кофе?

– Нет, спасибо. Я встану через минуту. Может быть, пойду подышать воздухом. Возможно, мне это и надо.

Под душем она долго плескала холодной водой на лицо. Это немного помогло. С макияжем и низко надвинутой шляпой она сможет выйти из дома. Стены давили на нее. Она развела руки, словно пытаясь раздвинуть их.

На улице ей сразу стало легче дышать. Дул холодный северный ветер, пронизывающий до костей. Воробьи и один одинокий кардинал копошились на лужайке перед домом. Мороз прихватил кончики лепестков желтых хризантем у черного хода. Проходя мимо домов на улице, она поднимала глаза на окна второго этажа, где располагались спальни, пытаясь разгадать, что в действительности скрывается за ними.

До центра поселка было две мили. Там были почта, магазинчик, торгующий открытками, и чайная, выходящая на железнодорожную станцию. Купив несколько рождественских открыток, она некоторое время постояла в раздумье. Прошел, не останавливаясь, поезд. На миг она подумала, как, должно быть, чудесно сесть на поезд с парой книг и поехать куда-нибудь одной, наблюдая, как мелькает за окном земля. Просто ехать, не думая ни о ком и ни о чем. Такая роскошь, такой покой! Потом она пошла бы в вагон-ресторан… там всегда вкусная еда… густой суп, горячая булочка.

Почувствовав голод, она прошла квартал до чайной. Было половина двенадцатого, вполне приемлемое время для еды. В комнате никого не было, кроме женщины, сидящей за столом с чемоданом, возможно, эта пассажирка, ждущая следующего поезда. Мэг села и заказала салат и чай. От Донала она приобрела привычку пить чай. Что только она не приобрела от Донала? Пять детей и сейф, полный драгоценностями, которые она редко надевала.

Мэг сидела, медленно завтракая и думая о своих детях. Мальчикам нужен отец. Сильные и активные, они уже вышли из-под ее влияния. Близнецы были дочками Донала, быстрыми и умными. Чем-то они напоминали Ли – подобно ей, они добьются своего. Они уже знали, что надеть, что сказать и что они хотят. Они тоже в какой-то мере вышли из-под ее влияния. Только Агнесс, младшая, была другой. Маленькая и слабая, она льнула к матери, возможно, больше из необходимости, чем от привязанности. Плохо вписываясь в семью атлетов, бледненькая и неспортивная, она всегда будет предметом насмешек для крепких, жизнерадостных и быстрых. Как хорошо это понимала Мэг! Такие дети находят утешение в сочинении грустных стихов о звездах и страждущих бедняках.

Она вздохнула. Завтрак она доела, но домой идти ей не хотелось, и поэтому она заказала еще чашку чая и сладкое и медленно ела. Жаль, что она не купила журнал, тогда она могла бы задержаться. Каждый раз, поднимая глаза от тарелки, она натыкалась на лицо женщины с чемоданом. Та, жуя, разговаривала с официанткой. Она жевала, как белка, передними зубами. Смотреть было неприятно, но Мэг все время тянуло посмотреть на нее, несмотря на отвращение. Как только женщина прожевывала достаточно, она, не глотая, начинала жевать следующую порцию, не переставая при этом говорить. Ее щека раздувалась все больше и больше. Когда же она проглотит что уже прожевала? Мэг не могла отвести от нее глаза. Она чувствовала, как ей хочется закричать: «Вы противно едите!» – но в то же время понимала, что теряет самообладание. Она быстро встала, расплатилась и быстро, почти бегом, пошла домой. Заворачивая во двор, она увидела там автомобиль, яркий маленький автомобиль с опущенной крышей, автомобиль Поля.

Он был в библиотеке, читал «Таймс».

– Но что ты здесь делаешь? – удивилась она. Он понял ее вопрос по интонации.

– Почему я рискнул еще раз встретиться с твоим мужем? Потому что я его не боюсь. Однако, – он улыбнулся, – я не был огорчен, когда узнал, что его нет.

Она присела и провела рукой по растрепавшимся от ветра волосам.

– Я ужасно выгляжу. Мне просто не верится, что ты приехал как раз тогда, когда мне это необходимо. Как ты понял?

– Я не совсем точно знал, но подумал, что так могло бы быть. Прошлый вечер был потрясением для всех нас.

Свет жестоко освещал ее лицо, лишенное в этот момент гордости, когда она обратила его к Полю и прямо спросила:

– Как прошел твой разговор с Мариан? С той же прямотой он ответил:

– Больно и грустно. Мне придется очень заботиться о бедной Мариан.

Его голос был таким нежным. Нежным, но решительным. Это был человек, который мог быть мягким и решительным в одно и то же время. Чувствуя подступающие слезы, Мэг встала и прошла в другой конец комнаты. Когда спазм отпустил, она извинилась:

– Мне не следует быть такой слабой.

– Так ты считаешь себя слабой?

– Честно, я не знаю. Иногда мне кажется, что мужество – способность изменять положение вещей, бороться. Иногда, что мужество – это сила духа, которая позволяет вынести многое из-за великих целей. Что это?

– Забавно, – произнес Поль, – что именно так я иногда думаю о тебе. Я часто думал, что у вас, должно быть, бывают ссоры, неразрешенные вопросы. С твоим характером они должны были быть.

Мэг очень удивилась:

– Но я была и очень счастлива.

– Ничто не бывает только белым или черным, не правда ли? – Он вздохнул. – Но я все еще думаю, что мне следовало бороться настойчивее в тот раз, когда я приезжал в Бостон.

– Боюсь, это было бы бесполезно.

– Так и Ли говорила. Возможно, сейчас мне следовало бы решиться.

– На что?

– Помочь тебе во всем, что потребуется. Если только тебе нужна помощь.

Она вспомнила унизительный ужас прошлой ночи. «Все будет по-моему». А ей всего тридцать четыре года.

– Мне нужна помощь, – прошептала она.

– Хочешь рассказать мне?

– Не сейчас. Я не могу. – Она повысила голос. – Я не смогу вынести это.

– Не сможешь вынести, рассказывая мне?

– Или живя с этим.

– Тогда настало время переменить…

– Ты действительно считаешь, что я могу уйти отсюда или мне даже следует это сделать?

Поль посмотрел на нее:

– Милая Мэг, я думаю, что тебе следует наконец поступать так, чтобы было лучше Мэг. На этот раз. Ты всегда делала все, чтобы было хорошо другим. Единственным исключением было твое замужество, но как раз в этом тебе следовало послушаться своих родителей. Но каждый имеет обязательства и перед самим собой.

– Так много надо решить. Школа для детей…

– Дети поменяют школу. Они справятся.

– Но они любят отца, по-настоящему любят. Все, за исключением Агнесс.

– Они могут видеться с ним. Хенк потерял отца, единственного, которого знал, но пережил это.

Невысказанное «смерть Бена» мысленно прозвучало в комнате, и Мэг, вздрогнув, встретила проницательный взгляд Поля.

– Мне кажется, тебе действительно хочется покончить со всем этим, – сказал он.

– Да… да. Но куда мне пойти? Поль подумал.

– На какое-то время вернись на ферму, в Лорел-Хилл. У них много места, это точно.

– Бежать домой к родителям?

– Мэг, послушай. Нет ничего дурного в необходимости моральной поддержки. У всех бывают тяжелые времена, даже у самых сильных, на которых рассчитывают другие, им тоже тогда хочется прильнуть к кому-нибудь.

Он опять посмотрел в окно. Она проследила за его взглядом.

– Мир кажется таким большим и страшным отсюда.

Он быстро обернулся к ней.

– Он большой и страшный. Но тебе придется шагнуть в него и найти себе место. Оставайся какое-то время в Лорел-Хилл, просто временно, пока не решишь, что делать дальше. Мне кажется, что следует подумать о работе или учебе.

– С пятью детьми, Поль?

– А почему нет? Ты еще будешь молода, когда они вырастут и уйдут от тебя, а что тогда? Да, ты должна подумать, что тебе делать.

– Донал будет ошеломлен. Я уверена, он не верит, что я могу так поступить.

– Ну, ты поступишь, да?

Она оглядела комнату. В углу стоял радиоприемник, из которого доносился злобный голос патера Коглина.

– Да, – тихо сказала она, – кажется, я все-таки должна так поступить.

Поль был рад, что съездил к Мэг, рад, что послушался интуиции, которая привела его к ней в то утро. Совершенно очевидно, там произошел какой-то ужасный кризис. Он не был уверен и мог только надеяться, что она преодолеет его.

«Открытие тайны» – так она назвала ужасающие разоблачения накануне вечером. И, торопясь домой, чтобы отвезти Мариан на обед и веселую комедию, он размышлял о любопытном контрасте: одно открытие его тайны исключило какую-либо возможность разрыва Мэг, в то время как другое открытие тайны повлекло противоположные последствия: она решила уйти от Донала.

Через несколько дней приехал из Филадельфии утренним поездом Хенк.

– После твоего разговора с Доналом Пауэрсом я не мог спать, – начал он. – Мне надо избавиться от этого грязного дела, и я хочу сделать это сейчас.

Поль позвонил секретарше:

– Пожалуйста, принесите папку для мистера Генри Рота.

Поль решил держаться официально и чопорно, так же как Хенк, который вторично отказался присесть:

– Я не задержусь здесь долго.

«Какой он все-таки молодой!» – подумал Поль и спокойно заметил:

– Это будет дольше, чем ты думаешь. Многое надо объяснить.

– Там нечего объяснять. Я хочу все продать, вот и все.

– Но это не все. Есть еще вопрос о вложении доходов.

– Доходов? Отдайте их на пожертвования. Я найду куда. Движение за мир, например.

Поль поднял брови:

– Надеюсь, ты не хочешь раздать все свое состояние?

– Именно это я и хочу.

– Ты весьма состоятельный молодой человек, Хенк. Хочешь знать, сколько ты стоишь?

– Я ничего не стою, пока не избавлюсь от этих денег. Военных денег. Не хочу ни капли их.

За сердитым юношей Поль видел потрясенного разочарованного мальчика на похоронах Бена, а за ним веснушчатого ребенка в своей первой бейсболке.

– Тебе лучше поговорить с Дэном. Он бы не одобрил тебя, уверен.

– Откуда ты знаешь, что подумал бы мой дед? Вы живете на разных планетах.

– Так случилось, что я разговаривал с Дэном только вчера. Мы не такие разные, как ты думаешь.

Хенк поднял мрачные глаза, и Поль продолжил:

– Я попал в такую же ситуацию, что и с Дэном, когда его первый патент был продан военному ведомству, как раз перед последней войной. Правда, он ничего не взял себе, но сохранил эти деньги для своего сына, твоего отца, и это были семена твоего благополучия, которым ты пользуешься до сих пор.

– Хорошо. У меня нет сына или кого-то еще, кому бы я смог отдать деньги. Остаются только бедняки.

– Ты никогда не жил в бедности. Ты покупаешь книги, катаешься на лошади. Все твои удовольствия стоят денег. Даже деньги, которые ты теперь отдаешь, тоже в каком-то смысле доставляют тебе удовольствие, признаешь ты это или нет. Ты просто не представляешь, как тяжело тебе будет быть бедным.

– Хенни и Дэн всю жизнь прожили в бедности и, кажется, довольны.

– Они особенные люди, Хенк.

– А я нет?

– Не знаю, будешь ли ты когда-нибудь таким же, как они. Слишком рано говорить.

– Я могу сказать. Если я не понимаю себя сам, то кто тогда?

– Понять себя труднее всего. Хенк не ответил.

– Тебе нужны деньги для изучения медицины. Откуда они возьмутся?

– Бедняки тоже учатся. Они зарабатывают.

– Это чертовски тяжело. Тебе бы следовало понимать это. Разреши мне сказать тебе, что ты ведешь себя как ребенок. – Терпение Поля кончалось. – Ты ведь не говорил об этом со своей матерью?

Хенк вспыхнул:

– Мы с матерью не во всем единодушны, как тебе известно.

Поль проигнорировал эту шпильку.

– Твоя мать очень практичная женщина. Она смогла пробиться, а это удается немногим.

– Ей этого очень хотелось.

– Ты все еще злишься, Хенк?

– Я люблю свою мать, но мы разные. Для нее вещи значат все, для меня – ничего.

– У тебя может быть ребенок, для которого они тоже будут что-то значить.

– Даже если у меня и будет ребенок, я не могу ради него менять свои взгляды.

«Был ли я столь же решителен, так уверен в своих взглядах в его возрасте?» – подумал Поль. Скорее всего нет, он был другим. И сейчас он невольно восхищался молодым человеком, несмотря на свое раздражение.

– Любопытно, что это состояние перебрасывается, как горячая картошка. Твой дед передал его твоему отцу, твой отец оставил его твоей матери, твоя мать передала тебе…

– Оно никогда не волновало ее. Как ты сказал, она может позаботиться о себе сама.

– Она еще молода. Предположим, что Билл заболеет или произойдет несчастный случай? Или она заболеет, не сможет работать? Вдова, с единственным сыном, – сможешь ли ты быть тем, к кому она обратится за помощью?

Губы Хенка сжались. Его негодование было очевидным. Поль чувствовал, что он презирает его. Тем не менее он продолжал:

– Иногда оказывается, что самые гуманные люди пренебрегают нуждами своих близких.

– Что ты хочешь сказать? Я люблю, когда говорят прямо.

– Я тоже. Вот. Я предлагаю, чтобы ты разделил рыночную стоимость траста. Отдай десять процентов на добрые дела, а остальное раздели пополам. Половину отдай матери и сохрани другую для получения образования и устройства собственного дома. Ты всегда успеешь отдать свои деньги, если тебе этого очень захочется.

Хенк молчал. Какой упрямец! И Поль терпеливо ждал ответа юноши.

– Она очень любит дом, – наконец выдавил он.

– А ты нет.

– Это жилище не в моем вкусе. И опять Поль ждал.

– Она даже предлагала выкупить его у меня.

– Это о чем-то должно было сказать тебе, да?

И когда Хенк не ответил, продолжая смотреть в окно, Поль повторил:

– Ты всегда сможешь отдать то, что имеешь. Будь уверен, всегда найдутся нуждающиеся.

Хенк быстро поднял глаза:

– Я уверен. Особенно после грядущей войны, когда люди разрушат все, что до этого строили. Оформляй документы. Мать может получить дом и все, что вы считаете нужным.

– Я не оформляю документы. Это делают юристы. Я свяжусь с мистером Пирсом.

– На сегодня все?

– Да, все.

Как хорошо было выйти из этого царства денег, подумал Хенк, шагая по улице к подземке.

Поль решил, что провел его, как ребенка, не желающего пить лекарство. Но, надо признать, он был прав относительно дома. Как она ходит по нему воскресным утром, поливая цветы, как носится со всеми безделушками на полках…

Он должен был защитить ее интересы. Но какого черта он не женился на ней, позволив сделать это другому человеку? Ему ведь наплевать на свою жену. В чем дело, или моя мать недостаточно хороша для него?

Поезд грохотал по направлению к окраине. Ему пора перестать думать о Поле. Ничего не меняется, сколько ни терзай себя. Думай о своем будущем. Сосредоточься на медицине.

Видишь ту молодую девушку в углу с закрытыми глазами? Ей около девятнадцати, слишком худа, с темными кругами под глазами. Когда она станет старше, у нее будут мигрени. Я уже видел подобный тип. Она будет думать, что у нее больное сердце.

И мысленно Хенк продолжал изучать спящую незнакомку, как будто это был параграф в учебнике. Возможно, она работает в универсальном магазине, магазине с низкими ценами в подвале. Она недостаточно представительна, чтобы работать наверху. Она не могла бы работать у его матери.

Хотелось, чтобы его так не расстраивали люди, подобные этой девушке, или улицы, по которым он проезжал. Он вспоминал свою улицу, такую тихую, с фонарями и зелеными кустами в каменных вазах. А потом грязные шумные улицы, по которым ездил летом на машине «скорой помощи». Он вспомнил квартиру над баром на Десятой авеню, где жил Донал Пауэрс… Бен говорил ему когда-то давно, что этот человек – воплощение зла. Но скоро он перестал рассказывать об этом.

Когда Хенк выходил на Лексингтон-авеню, девушка еще спала. У выхода из подземки сидел безногий нищий. Мимо пробегали люди – они привыкли к таким, как он. Хенк порылся в карманах и бросил монетку человеку, стараясь не касаться его грязной руки. Потом ему стало стыдно и захотелось вернуться, и что-нибудь сказать, и посмотреть на нищего как на человека. Но он не знал, что сказать, и, кроме того, опаздывал на поезд в Филадельфию.

«Я могу сочувствовать людям и по-настоящему понимаю, что такое братство людей. Но временами я эгоистичный подонок, думающий только о себе. Высший класс. Нобелевская премия по медицине. И все такое», – думал Хенк.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

– Ты просто дура, – говорил Донал. – Какие у тебя шансы в суде? Ты ушла из дома. Взяла моих детей и ушла из нашего дома.

Они сидели в кон горке Элфи в задней части дома – первоначальной части фермерского дома с низким потолком и единственным ромбовидным окошком. Хотя Донал спокойно сидел на стуле и говорил тихо, присутствие его было невыносимо для Мэг. Ей приходилось отворачиваться от него к окну, за которым был сад и падал слабый снег.

– У меня была причина, – проговорила она, все еще не глядя на него. – Что ты сделал со мной…

Воспоминание той ночи, чувства унижения, беспомощности, сознание неприкосновенности ее собственного тела – все это вновь ожило в ней.

– Причина? Кто будет ее слушать? Ты моя жена. У меня есть право. Причина! Это смехотворно.

– Придет время, когда так не будет. Когда свидетельство о браке не будет давать право мужчине насиловать.

– «Насиловать»! «Придет время»! Да, это время наступит, когда мы будем гулять по Луне! Нет, Мэг, у тебя нет никакого шанса при разводе. У тебя нет ни одной настоящей претензии ко мне. Все, что ты хотела, ты получала.

– Я никогда не хотела тех вещей, которые ты давал мне.

– Не так, так этак! Ты оставила мою постель и кров – и это главное, что принимается во внимание.

– Я не вернусь.

Они уже почти три часа спорили, она устала и чувствовала собственную слабость перед его властностью; но тем не менее она нашла в себе силы сказать:

– Я не вернусь. Ничто и никто не смогут заставить меня.

Донал встал, рассматривая ее с таким видом, словно он никогда не видел ее раньше.

– Ну, если ты так ненавидишь меня…

– Я не ненавижу тебя, Донал.

Она думала, что ненавидеть – значит желать смерти. Она просто хотела, чтобы он ушел. Пусть процветает дальше, как он процветает сейчас. Он чужой. Все в нем вдруг стало чужим: слухи о его преступлениях, его политика и его жажда денег.

– Ты всегда была странной… отличной от других, – задумчиво сказал он.

– Так ты поэтому выбрал меня, что я отличалась от знакомых тебе женщин.

Он подошел к окну. Мальчишки играли в снежки в саду. Какое-то время он смотрел на них.

– Что это за дети с нашими мальчиками?

– Они вместе учатся.

– Я бы догадался об этом. Кто они? Откуда? Она поняла, о чем он думает.

– Один из них сын священника, остальные пришли из деревни. Отец Джимми косит траву летом и делает любую работу зимой. Семья Анжело только что приехала из Италии. Отец парикмахер.

Она увидела, что она злится.

– Ты взяла их из первоклассной частной школы и запихнула в дыру с детьми парикмахеров!

– Ты сам ходил в школу в Хелл-Китчен. Боже мой, о чем ты говоришь?

Донал стукнул рукой по столу:

– И ты думаешь, что я позволю им вернуться в то место, откуда начинал сам? Нет! Я хочу, чтобы мои сыновья соперничали с лучшими и были лучше всех. Кастовость, классы определяют все, неужели ты этого не понимаешь? Лучшие школы, связи – это пронизывает весь деловой мир и правительство. Нет, они не могут оставаться здесь. Это окончательно.

Ей был отвратителен его снобизм. Но все-таки в его словах был смысл. Она сама получила лучшее образование.

– Послушай, Мэг, я снова все скажу. Есть два пути, как справиться с этим. Мы можем тихо, пристойно развестись. Я не хочу этого, но хочешь ты, поэтому ты начнешь разводиться несмотря ни на что. Я понимаю это. Но если ты запросишь слишком много, я буду бороться. В этом случае будет много грязи, и я все равно одержу верх. Так как это будет? Это или спокойный компромисс?

– Какой компромисс ты хочешь?

– Я хочу сохранить свою власть над детьми. Тим-ми и Том должны уехать в хорошую начальную школу. Им уже двенадцать и тринадцать, так что пора. Девочки еще малы, чтобы оставаться здесь какое-то время. Я буду тебя поддерживать. – Рот Донала искривился в подобии насмешки. – Конечно, не будет горностаевой накидки и шофера, как было.

– Я никогда не просила этого. Вспомни. Горностаевая накидка противоречит моим принципам. Мне неприятно думать, что бедное животное мучилось в капкане, чтобы потом я смогла закутаться в его мех.

– Хорошо, что я сохранил это место для твоего отца, – сказал Донал, не обращая внимания на ее ответ. – Боже мой, здесь достаточно места для всех вас. Если только ты не вернешься в наш дом с девочками, без меня, конечно. Я уже присматриваю себе квартиру в Нью-Йорке. Не Пятой авеню.

– Мы останемся здесь, – сказала она. – Я здесь выросла.

Было что-то элегическое в словах «я здесь выросла», что-то далекое, грустное и спокойное.

– Ты уверена, что не хочешь дом?

Мэг покачала головой. Этот богато украшенный пригородный дом, его дом, его выбор – нет! Кроме того, он будет волен приезжать туда, когда захочет, подниматься по лестнице, заходить в спальню. Она не верила, что какой-то закон запретит ему это делать. Он будет делать то, что захочет. Как всегда.

– В квартире будет достаточно места для всех детей. Мы поделим их. Я буду справедливым.

Она подумала: «Они все равно с возрастом будут больше его, чем мои. Это ясно. Даже посторонние замечают это. Все, кроме Агнесс. Он тоже понимает это. Он уже разочаровался в Агнесс, хотя никогда не признался бы в этом. В ней он видит слишком много от меня».

Кто-то постучал в дверь.

– О, простите меня, – сказала Эмили, входя в комнату. – Простите, я подумала, что вы уже кончили и готовы немного перекусить. Ранний ужин, Донал, перед тем, как вы уедете.

– Спасибо, мама, это очень приятно, но я не голоден.

Он нарочно подчеркнул «мама», а Эмили была так смиренно-сердечна. Конечно, ведь их единственный доход – это зарплата отца за управление недвижимостью Донала! Депрессия еще далеко не закончилась. Сколько миллионов безработных? И не закончится, говорил Поль, пока не разразится война.

Донал взял пальто, переброшенное через стул.

– Так мы договорились, Мэг? Если да, то я поеду.

– Да.

Эмили вопросительно смотрела на них.

– Мы разводимся, мама, – сказал ей Донал, – что называется «полюбовно». Но вам с папой не о чем волноваться. Работа у него будет.

– Спасибо, Донал. Вы всегда так добры.

– Я только погляжу детей перед отъездом.

– Они играют во дворе. – Эмили поспешила за ним. – Мне так жаль, что так случилось, Донал.

– Судьба. Нельзя все время выигрывать. Пока, Мэг. Я свяжусь с тобой.

Две женщины наблюдали через стеклянную дверь, как маленькие девочки, которые катали друг друга на санках, бросились к отцу. Крича и визжа, они обхватили его и лезли на руки.

– Смотри, они не отпускают своего отца, – сказала Эмили.

В этом замечании было невысказанное обвинение: женщина принадлежит своему мужу и сохраняет семью. Не может быть и речи о личных проблемах. Умная женщина справляется с подобными вещами, решает проблемы. Никто не мог бы быть более щедрым, чем был он.

– Конечно, мы рады вам, дорогая, – говорила она Мэг. – Мы как-нибудь справимся.

Она поплакала и обнимала Мэг с жалостью и сочувствием. Но она также ничего не понимала и была в сомнении.

– Это все так неудобно. Ты так неожиданно ушла. Люди будут удивляться.

Она сама удивлялась. Такой долгий, долгий путь от мига, когда она увидела его, прислонившегося к камину в доме Ли, и пожелала его больше всего на свете, захотела, чтобы он полюбил ее… Такой долгий путь. Может быть, он тоже видит, как это грустно?

– Посмотри на них! – снова воскликнула Эмили. Дети пытались посадить его на санки. Но Мэг отвернулась и сказала:

– Я пойду помочь Элси в кухне.

Элси была стара, последняя из служанок. Несправедливо вешать на нее всю работу по уходу за всей этой оравой.

После того, как ужин был съеден и со стола убрали, после того, как дети поднялись наверх делать уроки и ложиться спать, наступило тяжелое время. Невысказанные вопросы таились в испуганных глазах Эмили, когда она вышивала, и в беспокойных взглядах Элфи, который прятался за газетой.

Часы в зале – одна из антикварных находок Эмили – зашумели, словно прочищали горло, а потом громко пробили девять раз. Через несколько минут шум воды возвестил, что Эмили принимала ванну.

Элфи опустил газету:

– Твоя мать очень расстроена. Волнуется о тебе. Что с тобой будет.

– Она считает, что мне следует вернуться к До-налу?

Элфи не отрицал этого.

– Ты ничего не объяснила нам, Мэг! Я не думаю, что тот страшный случай на свадьбе у Ли является основной причиной?

– Конечно, нет. Но он многое показал в человеке, не так ли?

Собаки, которые спали у ног Элфи, вдруг вскочили и побежали в заднюю часть дома. Он встал, чтобы успокоить их.

– Еноты. В саду живет их семья. – Он посмотрел на часы. – Половина. Что-то они сегодня рано! Они обычно не приходят до десяти.

На стене висела голова оленя с красивыми рогами. Несомненно, он купил ее; он, который подкармливал енотов, справился бы с ружьем не лучше, чем со скрипкой Страдивари. Ему хотелось выглядеть спортивным сельским джентльменом. Это был обман, такой же обман, как его присутствие в церкви с Эмили.

Он подошел и погладил Мэг по голове:

– Я рад, что ты здесь, Мэгги. Мне, конечно, жаль, что у тебя такая неприятность, но я рад, что ты приехала сюда. В доме было одиноко. Хорошо, что в нем снова дети, маленькие и моя большая дочка. – Он поцеловал ее в лоб. – Это твой дом, помни.

Когда он ушел, она побродила по комнате, ища, чем бы заняться. На столе лежал большой фотоальбом. Наверное, это отец смотрит его, потому что Эмили не была сентиментальна. Но я такая же, как отец, подумала Мэг и взяла альбом.

Там были старые-престарые фотографии, двадцатипятилетней давности и даже больше. Вот они на веранде под завитушками резной крыши. На женщинах, похоже, белые платья, пуговички вязаные и не попадают в петельки. На мужчинах бриджи, вязаные носки с отворотами, вывязанными ромбиками цветной шерстью, и, несмотря на жару, они в шерстяных двубортных пиджаках. Это воскресенье, а Элфи любит, чтобы в воскресенье соблюдались традиции.

Они пообедали. На фото чувствовалась дневная апатия. Обед был тяжелым, с маслом, сочившимся из кукурузы и мяса, много сладкого и мучного, мороженое, сбитое утром на кухонном крыльце, шапочкой лежало на каждом кусочке пирога.

Мэг листала страницы. Вот ее первый пони. Вот джерсейка Дотти, которая заняла второе место на окружной ярмарке. Вот Поль и Мариан перед свадьбой. Поль совсем не изменился, но как изменилась Мариан! Вот кошка, у которой было двенадцать котят, лучших отдали Мэг выкармливать из пипетки – все выжили.

Фото выцвели, но все равно на них чувствовалось дыхание лета, дрожащий августовский зной.

Часы пробили десять, и Мэг закрыла альбом. Оделась и вышла из дома. Лунный свет мерцал на побелевшей земле. Утрамбованный снег на тропинке к амбарам поскрипывал под ногами, когда она ступала по следам отца.

Отец ушел к амбарам проверить постройки, он это делал каждый день, как будто за ночь могла протечь крыша или начали бы гнить полы. Она понимала, почему он ходит туда. Чтобы вспомнить прекрасное стадо джерсеек в стойлах, жующих зерно, и скаковых лошадей, которых давно нет. Чтобы вспомнить все эти вещи и сказать себе, что однажды он снова будет их иметь. Несуразность этого пробудила в ней нежность.

И она пошла вверх по склону через неухоженные поля, теперь зарастающие кустарником. Сквозь голые деревья едва различимый пруд казался овалом из темного стекла. Сквозь эти самые деревья в свои невинные пятнадцать лет она впервые поняла природу любви мужчины и женщины, когда увидела страстно обнимающихся Бена и Ли.

Все прошло и кончено. Бен мертв, а Ли замужем за человеком, который отличается от него, как день от ночи. Кто бы мог предсказать это тогда?

Все течет и меняется. Текущая река, быстрая река, которую невозможно задержать.

Элфи хотелось бы повернуть ее назад. Он бы хотел пережить все заново. Он хочет, чтобы я оставалась здесь, как его дитя, старший ребенок среди моих собственных детей, принадлежащий ему, как совсем по-другому, ужасно, я должна была бы принадлежать Доналу. Мой отец был бы любящим собственником, и я была бы в безопасности здесь, как та маленькая девочка на ступеньках в то давнее воскресенье. Это было бы единственным отличием.

Так Мэг стояла прислонившись к стволу березы. Она долго стояла, думая, ища ответы на свои вопросы. Потом набежали облака, и, так и не найдя ответов, она пошла вниз по тропинке к дому.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Шел 1939 год. Всего несколько месяцев назад Поль сидел в Патэ-Ньюс театре в Гранд Сентрал Стейшн и смотрел на мистера Чемберлена – черный цилиндр и черный свернутый зонтик, – только что вернувшегося из Германии с «Миром на время». Он читал речь Черчилля в палате общин: «Мы потерпели полное поражение… все страны Средней Европы… по одной будут втянуты в систему нацистской политики…И не полагайте, что на этом все кончится. Это только начало».

Мира не было. Это было главным, и Поль ощущал необыкновенную тревогу. Это были последние дни, когда еще можно было избежать кипящего котла, каким скоро станет Европа. Для своих родственников и близких людей он уже не мог ничего сделать. Письмо от Илзе нанесло еще один сильный удар по его пошатнувшейся вере в человеческую порядочность. Они с Марио получили итальянское гражданство в прошлом году, но теперь их гражданство аннулировано и им приказано покинуть страну. Они будут скрываться, пока не найдут страну, которая приняла бы их. Это будет ее последним письмо, пока… пока что?

Эта гордая, сильная женщина, яркая, смеющаяся, гнавшая машину по горным дорогам… Конечно же, что-то можно бы сделать для нее!

Но сделать ничего было нельзя.

– Польская квота заполнена на годы вперед, – сказала ему Хенни. Она пошла работать добровольцем по оказанию помощи беженцам, как это сделали многие милосердные и сознательные женщины, включая Мариан.

Весной нацисты победили мужественную Чехословакию; Чемберлен был вынужден признать, что Гитлер лгал и Мюнхенское соглашение было обманом. Весной русские сбросили своего министра иностранных дел Литвинова, потому что он был защитником мира и, кроме того, евреем. А в августе, к удивлению всего мира, Сталин и Гитлер, эти два заклятых врага, объявили о своем союзе.

Гитлер вторгся в Польшу первого сентября. Поль подумал, что это первый шаг, потом Гитлер перехитрит Россию и прыгнет через польскую границу. Через два дня Франция и Британия вступили в войну, и «Афению» потопили у берегов Ирландии, недалеко от того места, где когда-то затонула «Лузитания». И хотя Поль давно предсказывал эти события, у него возникло чувство нереальности происходящего.

Все это, начиная с российско-германского пакта, убило Дэна Рота. По крайней мере, так считала Хенни. Конечно, Дэн никогда не был коммунистом, подобно многим запутавшимся либералам своего времени, но он считал, что российскому эксперименту необходимо дать шанс. Когда новости о пакте подтвердились, его это поразило. И когда разразилась война, война, в возможность которой он не верил до последней минуты, он ушел в себя.

В течение нескольких лет он работал над идеей электронного сканирующего прибора, который, по его замыслу, будет помогать в определении скрытых заболеваний. У него было предчувствие, что он близок к открытию. Теперь он тихо сидел за столом, иногда закрывая лицо руками. Как они могли так поступить? Так их слово ничего не значит – все их громкие фразы о человечности и равноправии ничего не значат…

Поль и сам не знал, какое стечение обстоятельств привело его в лабораторию Дэна именно тем осенним вечером. Проезжая вдоль Гудзона, он увидел громадные лайнеры, находившиеся в океане в момент объявления войны и теперь ждущие у причалов указаний своих владельцев. Там был и знакомый кунардер, его любимец, «Куин Мэри»; рядом с ней располагалась «Нормандия».

В памяти промелькнуло воспоминание об отъезде, длинном печальном гудке, темном зимнем утре и лукавом лице Ли в обрамлении черно-бурого воротника и нелепой шапочки.

Прошло всего три года, но столько произошло за это время! Сейчас война угрожала всему: предвкушению теплого лета, возможности наслаждаться искусством и, что самое главное, доброте человека к себе подобным. В его домашнем мирке кризис миновал, все вернулось к прежнему спокойному уровню. Кроме случайного тоскливого, обеспокоенного взгляда Мариан, на который Поль откликался ободряющей улыбкой, словом и жестом, все было внешне по-прежнему. Внутренне он постоянно ощущал ее страх: «Не бросай меня, Поль…»

В тот вечер он был в напряжении, чувствовал настоятельную необходимость увидеть кого-нибудь из близких ему людей. Ли, конечно, была недосягаема, Хенк все еще сторонился его, а Мэг укрылась в деревне, пытаясь наладить свою жизнь. Потом он подумал о Хенни с Дэном, о том, что было бы неплохо пригласить их пообедать. Дэн, без сомнения, еще в лаборатории.

В лаборатории было душно, даже при открытых окнах.

– Такая жара вредна тебе, – увещевал Поль. – Послушай, я дам тебе ключ от моего коттеджа на острове и машину. Почему бы тебе с Хенни не воспользоваться этим?

Дэн покачал головой:

– Не хочу прерываться, пока мысль свежа.

– Твои идеи никуда не денутся за две недели. Ты их можешь взять с собой.

– Я не могу прерываться и на две недели в этот период своей жизни, Поль.

– Ну, тогда, – настаивал Поль, – по крайней мере, уик-энд. Я случайно узнал, что вас приглашает Элфи.

– Давай поговорим об этом позже. Я пообедаю с тобой, это я готов сделать.

– Ты только задерживаешься, – сказал Поль, – пошли.

С усилием Дэн встал. Он надел пиджак, закрыл наружную дверь и, поворачивая ключ в замке, неожиданно упал.

Три дня Дэн пролежал в больнице в коме. Три дня и часть ночей около него сидели Поль и Хенни. Они мало говорили, каждый погруженный в свои мысли, и Поль был уверен, что думали они часто об одном и том же.

– Простой, добрый, нежный, – услышал он, как Хенни бормотала сама себе.

После ночи ее щеки прорезали две глубокие складки, но глаза были сухи, и она не сводила их с Дэна.

«Да, он такой», – мог бы сказать Поль и добавить еще много слов: гордый, мужественный, неэгоистичный, непрактичный, вспыльчивый – все это принадлежало человеку, лежащему без сознания на постели.

И, как будто прочитав его мысли, Хенни сказала:

– Мы никогда не узнаем, какие еще мысли рождались в его голове. Теперь он никогда не очнется.

Они знали, каким будет конец.

Хенни гладила руки Дэна. «Работа рук». Она, должно быть, вспоминает, как эти руки ласкали ее. Один раз она нежно положила свою голову ему на плечо. Как много ночей спали они так!

Принесли еду, но она не смогла поесть. Неподвижно, без слез сидела она, следя за слабеющим дыханием Дэна.

Хенни подняла глаза на Поля, который хотел, чтобы она отдохнула.

– Я все запоминаю, – сердито сказала она, – как ты не понимаешь? Я никогда больше не увижу его. Ты понимаешь?

Пришел Хенк проститься с дедом. Несколько минут он стоял, смотря на тело на кровати. Дэн как-то вдруг стал меньше, свернулся, как ребенок в утробе матери.

– Проклятье! Черт их всех побери! Опять у тебя взяли все мастерство твоего ума, чтобы использовать в войне и убийстве, которые ты так ненавидел, – плакал Хенк.

«Новый Дэн!» – подумал Поль. И он знал, что молодой человек вспоминал. Он видел маленького мальчика на стуле у пианино и Дэна, ставящего его маленькие пальчики на клавиши. Он видел, как проходили дни рождения мальчика в доме, подаренном ему делом. И сейчас ему бы хотелось обнять Хенка, но трещина в их отношениях еще не затянулась – взгляд Хенка был холоден. Потом на Поля нахлынули его собственные воспоминания: кухня в квартирке, где школьником он разговаривал с Дэном о вещах, которые редко обсуждались дома, и Дэн слушал его так, словно Поль был взрослым человеком, к мнению которого следовало прислушаться.

Прошло два дня. Они ждали. Вечером третьего дня врач настоял, чтобы Хенни пошла отдохнуть домой. Так что Поль был один, когда Дэн умер.

В маленькую квартиру Ротов стекались люди: ортодоксы в черных пальто и с пейсами, атеисты, профсоюзные лидеры, рабочие, учителя и бывшие ученики, теперь уже пожилые люди.

Даже Донал Пауэрс пришел. Поль порадовался, что его в это время не было. Ему опять напомнили, что Дэн был освобожден из тюрьмы Доналом Пауэрсом. Хотя он понимал, что чувство его мелкое и ограниченное, он знал, что никогда не избавится от него.

Мэг все чаще и чаще стала подумывать о том, чтобы вернуться к учебе и стать ветеринаром.

Сначала эта идея показалась ей смешной. Но потом, поразмыслив, она уже серьезно стала обдумывать свое будущее. Ей уже тридцать пять лет, у нее три дочери и два сына. Давно пора принять твердое решение!

И она вспомнила больных или раненых кроликов, котов и птиц со сломанными крыльями, которых она выхаживала в своем одиноком детстве. Через секунду она подумала: «Сентиментальная глупость! Откуда мне знать, хватит ли у меня сил и настойчивости, чтобы пройти через это?»

Но она все-таки хотела попробовать свои силы. Не ждать же пассивно, пока подрастут ее дети и уйдут от нее, не зависеть же от денег Донала?

Она решила поговорить с ним. Впервые она была в его офисе: в старые времена у него не было даже настоящего кабинета. Сейчас он сидел за письменным столом, на котором стояли сразу три телефонных аппарата.

– Я считал, что мы договорились о финансовой стороне.

– Да. Но я хочу кое-что сказать тебе…

– Только недолго! Я опаздываю на встречу.

– Я буду краткой! Я бы хотела, чтобы ты одолжил мне некоторую сумму денег… Я возвращу.

– Дополнительные деньги? Для чего?

– Я хочу вернуться к учебе. Донал поднял брови:

– Ты окончила колледж.

– Это так. Но сейчас я бы хотела получить профессию.

Он был готов посмеяться над ней: поднятые брови и подергивание уголка рта были чересчур знакомы. Тем не менее она продолжала:

– Я бы хотела стать ветеринаром. Обучение займет четыре года.

– Что? – Слово выражало крайнюю степень удивления, за которым последовал смех. – Это же чистой воды безумие, как это пришло тебе в голову?

Она выдержала его смех.

– Я очень люблю животных.

– Это абсурдно. Что говорят твои родители?

– Естественно, моя мать считает это нелепым для женщины, а отец просто хочет удержать меня дома, – честно ответила Мэг.

– Они правы. Я не могу не согласиться с ними.

– Раньше ты не считался с мнением моих родителей!

– А сейчас я с ними согласен.

– Я была на собеседовании в университете в Пенсильвании. Они очень одобрительно отнеслись к моему решению, и мне кажется, они могут принять меня.

– А ты, смотрю, не теряла времени!

– Я написала в Уиллисли, чтобы получить копию своих отметок. Я была отличной студенткой.

– Почему ты не выбросишь эту чушь из головы? Тебе достаточно быть матерью.

– Я могу быть и тем и другим. Дети в школе целый день. Я справлюсь. Посмотри на Ли! Она воспитала Хенка как следует.

– Эта женщина! Ты получше примера не могла найти?

Мэг пристально смотрела на него. Ничто не могло тронуть Донала, если он что-то решил. Достав блокнот из ящика, он начал писать. Кончив, он поднял глаза:

– У меня полно работы. Можем мы считать этот вопрос закрытым?

– Так ты не дашь мне денег? Пусть моя идея глупая, хорошо, это мое несчастье, не так ли? Но раз я начала, я хочу довести это дело до конца. Я верну деньги с процентами. Деловое предложение, Донал, ничего больше. Это все, что я прошу.

– Ответ – нет, Мэг, а теперь, пожалуйста, уходи и не надоедай мне с этим. Если ты захочешь поговорить о чем-то разумном, я буду рад послушать.

Ему ничего не стоило дать ей эти деньги, но он был неумолим. Мэг, кипя от гнева, бросила ему с порога:

– Спасибо хоть на этом! Я попрошу у кузена Поля!

– Так и сделай, – сказал Донал.

В тот день Мэг долго разговаривала с Полем на ступеньках крыльца в доме Хенни. Возможно, они медлили, потому что солнце пригрело камни и оживило скромную улицу: болтающие женщины, дети на роликовых коньках, продавец мороженого с колокольчиком на углу улицы. Этот мир отличался от знакомого им, это был мир Дэна, и, возможно, именно поэтому они медлили.

После спокойного молчания Поль сказал:

– Так что, Мэг, дорогая, не волнуйся о деньгах. Скажи, сколько надо для обучения и маленькой квартиры в Филадельфии. Там Хенк. Я уверен, он поможет найти квартиру.

– Поль, я собираюсь наладить свою жизнь на этот раз.

– Конечно. Ты на пути. И рано или поздно ты встретишь другого человека, настоящего.

– Человека! Кто захотел бы женщину с пятью детьми?

– Почему нет? Ты еще очень красивая женщина.

Она подумала, что, не будь он ее кузеном, она могла бы полюбить его… Интересно, как у них с Ли. Как-то она не могла представить их вместе. Но по сути дела, она никогда не считала, что он действительно подходит и Мариан. Это все очень таинственно – соединение мужчины и женщины. Никто бы не подумал, что они с Доналом подходят друг другу, но все-таки они долго были счастливы, и, возможно, их счастливая жизнь продолжалась бы, не обнаружься правда. Все очень странно.

И, следуя ходу своих мыслей, она сказала:

– Они были забавной парой, Дэн и Хенни. Я о них думала как об одном человеке, так они были похожи.

– Так и было.

– Единственная любовь на всю жизнь, мне кажется.

– Единственная на всю жизнь, – повторил Поль.

Что-то в его тоне, интонации заставило ее обернуться и посмотреть на него. Он смотрел на улицу, но у нее было чувство, что он ничего не видит, погруженный в неясные переживания.

Интересно, подумалось ей, что с ним происходит, но она оборвала себя. Уже стемнело.

– Поль, как мне благодарить тебя?

– Делай все хорошо, вот и все, что я хочу.

– Я начну расплачиваться, как только буду работать. С процентами.

– Ну конечно. Долг плюс один процент, – сказал он и поцеловал ее.

Мэг приняли в ветеринарную школу. Вместе с тремя девочками она переехала в небольшую чистенькую квартиру около университета, обставив ее несколькими предметами, которые она купила, своими книгами и мебелью из родительского дома, которую пожертвовали Элфи и Эмили, пришедшие в ужас от затеи своей дочери. Результат был неплох, но такой скромный, что Люси и Лоретта были обескуражены. Только Агнесс, которой выделили маленькую спальню, бывшую когда-то комнатой горничной, не имела никаких претензий.

Тимми и Том уехали в Шотэ, где они немедленно собрали футбольную команду, и писали домой восторженные письма – восторженность была фамильной чертой их характера.

Донал купил квартиру на Пятой авеню, о которой он говорил, прекрасное помещение недалеко от Плаца Отель. Мэг никогда не была там, но дети подробно описывали квартиру, подробнее, чем хотелось бы их матери. Люси и Лоретта были под большим впечатлением. В свои двенадцать лет они лучше разбирались в тенденциях моды, стилях и ценах, чем когда-либо разбиралась их мать, и проявляли куда больший к ним интерес, чем она.

– Ты бы видела мою спальню, – докладывала Лоретта. – Она выходит как раз на парк. Папин декоратор привел художника, и он нарисовал фреску на стене – садовая аллея и два лебедя, плавающие в пруду. Необыкновенно шикарно.

После недели, проведенной в Нью-Йорке, близнецы вернулись в Филадельфию в белых меховых шубках. Донал брал их на представление на Бродвей и на обед в Валдорф. Они не могли дождаться, когда снова поедут к нему.

Агнесс, которая не ездила из-за простуды, была должна поехать в следующий раз.

– Но я не хочу меховую шубу, – слышала Мэг ее разговор с сестрами. – Я считаю это жестоким. Мама тоже так думает. И Хенк.

– Хенк сопляк, – сказала Лоретта.

Хенк, уже на третьем курсе, решил присматривать за Мэг. По ее просьбе он пожаловался управляющему, после чего устранили кое-какие неполадки в квартире. Он проверял ее перед экзаменами и хвалил, когда она хорошо отвечала, а она удивительно хорошо училась для женщины, отвыкшей от занятий. Очевидно, у него было много времени; он еще ни в кого не влюбился и редко встречался с девушками.

Что же касается Ли и ее мужа, они были безусловно влюблены друг в друга. Их жизнь была напряженной. У Шермана была одна из обширнейших и богатых юридических практик в городе, а Ли расширила магазин, который теперь занимал три этажа и поставлял товар самым фешенебельным торговцам Нью-Йорка. Хорошо известные в респектабельных кругах, Шерманы часто получали приглашения. Щедрые и добросердечные, они много жертвовали и бывали на благотворительных балах.

Хенни с благоговением рассказывала о вкладе Ли в комитет беженцев. Благоговение было не без примеси иронии, так как Хенни еще помнила поколения евреев, выходцев из Германии, которые помогали бедным русским. Теперь эти когда-то презираемые русские, как Ли, больше небедные, в свою очередь, открывали кошельки для новой волны немцев, спасающихся от гонений.

Поль чувствовал спокойное удовлетворение, ибо именно такой жизни хотелось Ли. Она хорошо поработала и заслужила ее. Он часто думал, как сложилась бы их жизнь, не случись в тот вечер встреча с Айрис, которая ввергла его в хаос чувств. Выстоял бы он перед мольбами Мариан и развелся бы? Поняв с тех пор, какую жалость вызывает у него слабость жены, он полагал, что нет.

Ли никогда прямо не спрашивала о Мариан. Очень похоже, что она так была занята в своей новой жизни, что не обращала на это внимание. Она редко видела и Поля. Когда он один появился на помолвке дочери Билла, она приняла его извинение за отсутствие жены без замечаний. Очень похоже, что отсутствие Мариан принесло ей облегчение. Она испытала бы еще большее облегчение, если бы знала, что Мариан все известно.

Что до Поля, то он не был уверен, чье присутствие смущает его больше – Ли или ее мужа. Он прекрасно сознавал, что многие мужчины на его месте не волновались бы ни в малейшей мере, что его чувствительность смешна, но он не мог себя переделать.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Зима прошла спокойно. Люди назвали это время «странной войной», потому что не прогремело ни одного выстрела. Французы и немцы стояли на разных берегах Рейна, так близко, что видеть вражескую армию стало обычным делом.

По другую сторону океана интенсивно проводились военные приготовления, и это благотворно влияло на бизнес. Наконец Депрессия пошла на убыль, и так же, как во время прошлой войны, процветал рынок ценных бумаг. «Отвратительные военные прибыли», – сказал бы Дэн, ему было бы что еще сказать. В конце года Поль обналичил дивиденды, подвел итог и почувствовал, что очистил себя. Ему подумалось, что Донал, должно быть, получил еще одно состояние, и он почувствовал себя вдвойне очищенным.

Наступила весна, расцвели каштаны. Мирное течение времени было неожиданно нарушено: немецкие танки и бомбардировщики стремительно ринулись через границы, которые они обещали не нарушать. Бельгия и Голландия пали в течение часов, британцы убежали домой из Дюнкерка, и картины толп беженцев заполнили экраны кинотеатров.

Поль сидел в офисе, читая «Нью-Йорк таймс». «На всех биржах приостановились сделки ввиду возможности скорого окончания войны, – кричали черные заголовки, – волна спекуляций… если происходящий «Блицкриг» перейдет в затяжную войну… это может выразиться в спаде производства».

Он сердито отложил газету, но потом снова поднял и продолжил чтение.

«Кроме того, несомненно, что даже в случае полного пересмотра прежних взглядов на войну это серьезно повлияет на перспективы американского бизнеса…»

Гнев сменился глубокой грустью, когда он снова отложил газету. Перспективы бизнеса! А все мертвые. Перспективы бизнеса!

Прошло лето. Это было замечательное лето, если можно было бы отвлечься от ужасных новостей, сообщаемых по радио. Лондон терял в день не менее шестисот жизней, когда от бомбежек его дома превращались в груду дымящихся камней. Бомбили даже здание парламента. Немецкие подводные лодки, как киты-убийцы, угрожали просторам Атлантики. Президент Рузвельт объявил о состоянии боевой готовности нации.

В Вашингтоне всем было известно, что рано или поздно страна вступит в войну. Правительство и деловые круги начали разрабатывать совместные планы по производству самолетов, танков, стали, угля, грузовиков и железнодорожных вагонов. Все это было знакомо Полю. Поэтому он не колебался, когда его пригласили приезжать в Вашингтон на половину недели для того, чтобы помочь выбрать методы финансирования огромного количества дел.

Декабрьским воскресеньем по пути из столицы он заехал в Филадельфию, чтобы повидаться с Мэг. Маленькая квартирка стала еще более тесной и заставленной, чем была вначале. Прибавилось вещей: больше книг, велосипедов и лыж для зимних каникул, которые дети провели с Доналом в Колорадо. Было и прибавление семейства – английская овчарка. Огромное добродушное животное лежало с семью новорожденными щенками на подстилке между плитой и холодильником. В квартире был настоящий кавардак.

Однако, оглядываясь с искренним изумлением, Поль увидел, что это счастливый кавардак. Близнецов не было дома, как обычно, а Агнесс рисовала в своей комнате. Мэг мыла пол на кухне.

Она подняла глаза и улыбнулась:

– Ты думаешь, какая я неряха. Ну, Донал больше не присматривает за мной, поэтому я позволяю себе быть такой.

– Как твои дела? Хотя нет необходимости спрашивать, ты отлично выглядишь.

– У меня все прекрасно. Я делаю успехи, и мне это нравится. И я не о чем не жалею.

– Я рад. Тебе не бывает одиноко? – спросил он, подразумевая: такая молодая женщина без мужчины…

Она поняла.

– Я могла бы, да… если бы не такая чертовская нагрузка. У меня нет даже свободной минуты подумать о себе.

– Не успеешь оглянуться, как ты выйдешь на финишную прямую.

– Да, и я не могу дождаться окончания, чтобы вернуться в деревню и начать зарабатывать деньги. – Она засмеялась. – Я надеюсь, ты подождешь с долгом?

– С долгом я подожду, но с ланчем – нет. Найдется у тебя что-нибудь? Все равно что. Я непривередлив.

– Сандвичи с цыпленком. Поставь карточный столик к окну. Там мы едим.

Расставляя грубые тарелки и дешевые столовые приборы, Поль с усмешкой вспомнил тяжелое, богато украшенное столовое серебро Донала. Большой кот, прыгнув с полки и чуть не задев плечо Поля, приземлился на стол между тарелками. Вошла Агнесс, одетая в полосатый халатик, с пятном краски на подбородке. Ему запомнилось все совершенно отчетливо, даже интонация, с которой девочка обратилась к нему:

– Ой, это вы, кузен Поль! Я не слышала, как вы вошли, – а затем добавила: – Я иду помочь маме с сандвичами.

Он подумал, как все изменилось – сначала Мэг, а теперь и Агнесс.

Поль потянулся и включил переносной приемник на полке. В другой руке он держал кофейник, который чуть не уронил из-за того, что услышал.

Японцы разбомбили Перл-Харбор. Ущерб был причинен колоссальный, несчастье было ужасным. Громкий голос был возбужден, почти истеричен, бросая слова. Мэг прибежала из кухни, следом за ней Агнесс.

Все трое они стояли в маленькой комнате, не сводя глаз друг с друга. Мэг заговорила первой:

– Слава Богу, Тиму всего шестнадцать.

– Да, так оно и есть, – только и произнес Поль, чтобы что-то сказать.

Все отличалось – и время, и чувства – от того, какими они должны были быть, по его представлению, когда пришла война. И он вообразил себя через годы стоящим среди людей, вспоминающих, где они были, когда их настигла страшная весть, сразу изменившая жизнь каждого.

«Я накрывал на стол, – скажет он, – а моя кузина прибежала из кухни с щенком в одной руке и пучком салата в другой».

Той же зимой Хенк Рот пошел в армию первым лейтенантом. Проводы были в доме Ли. Она подошла к этому с позиции «дело есть дело», проявив свойственную ей выдержку, – страна должна была покончить с войной как можно быстрее и надо разумно относиться к этому. Но Поль понимал ее чувства по отношению к отцу Хенка, который уходил так героически в прошлую войну, и сейчас к Хенку, который уходил так спокойно.

Единственным относительно веселым человеком в этом собрании был Элфи. Он начал работать над проектом строительства авиационного завода и был в хорошем настроении.

– Мой партнер ничего не смыслит в строительстве, но у него есть наличные. Так что он вкладывает деньги, я делаю работу, а прибыль делим пополам. Не плохо, а? Мне пришлось сказать Доналу, что я ухожу от него.

Было приятно снова слушать, как хвастается Элфи. Хенни волновалась:

– Как ты думаешь, его сразу отправят за океан? Так много говорят о военных действиях на море.

– Ирония заключается в том, – ответил ей Поль, – что изобретение Дэна, его первая работа, сделала плавание более безопасным. У них теперь есть радио. Все приборы обнаружения основаны на изобретении Дэна.

Он хотел бы чувствовать такую же уверенность, какую пытался изобразить. С болью в сердце он смотрел, как повзрослевший Хенк, выглядевший возмужавшим в форме, идет по комнате, прощаясь с каждым.

– Ну, Поль, – сказал Хенк, подходя к нему, – ты всегда говорил, что Америке придется вмешаться.

Поль едва смог произнести:

– Только береги себя.

Они пожали руки друг другу, и Хенк ушел. Было слышно, как он сбежал по ступенькам и как хлопнула в тишине тяжелая дверь.

Жизнь изменилась быстрее, чем это можно было представить. Ввели нормы на мясо, бензин, обувь и сахар. Женщины научились носить тонкие хлопчатобумажные чулки. Мариан сворачивала бинты для Красного Креста. Ли председательствовала на показах мод, где кинозвезды выступали моделями в пользу военного займа. Хенк благополучно переплыл океан и был в Англии. А Поль чувствовал нетерпение. Проходили месяцы, и он устал мотаться между Вашингтоном и Нью-Йорком, сидеть на совещаниях и манипулировать цифрами. Все это было очень важно, но далеко от настоящих дел и не то, что ему хотелось.

А потом президент назначил гражданскую комиссию, которая будет действовать совместно с войсками, как только начнется вторжение на континент. Они должны будут наблюдать и докладывать эффективность воздушной поддержи. Перспектива была заманчивой. Это означало находиться в гуще событий. Для Поля не составило труда добиться своего назначения в эту комиссию.

Мариан была в ужасе. Целую неделю она причитала:

– Я было подумала, что ты достаточно рисковал своей жизнью в одной войне!

– В этот раз я не буду в окопах. Со мной ничего не случится.

– Ты не можешь этого знать. Все может случиться. – Ее губы дрожали.

– Мне необходимо ехать, – мягко сказал он.

– Почему? Из-за твоих родных, я полагаю.

Он подумал, что да, и еще из-за Илзе и Марио…

– Ты всегда чувствуешь себя обязанным, хотя почти наверняка они погибли.

– Тем более.

– Ты заходишь слишком далеко, как всегда.

– Уж такой я. Тебе бы следовало привыкнуть ко мне.

– О, – сказала она, – единственное, к чему я привыкла, так это к невозможности изменить твое решение, однажды принятое.

– Иногда тебе это удается, Мариан. Чаще, чем ты думаешь! Но не в этот раз.

Он чувствовал, что должен ехать. Им руководило желание сделать что-то настоящее, не быть посторонним наблюдателем катаклизмов.

Он очень волновался, получая снаряжение: дождевик, новую камеру, писчие принадлежности и бинокль.

Проходя по Медисон-авеню, он сообразил, что находится недалеко от Ли. Он собирался позвонить, но потом решил зайти. В своем кабинете она показала ему письмо от Хенка, веселый доклад, написанный с явным желанием поднять настроение матери. Они немного поговорили о Хенни, которая все еще занималась беженцами, а потом Ли перешла к личным делам:

– Полагаю, что все спрашивают тебя, почему ты это делаешь, поэтому я не буду спрашивать.

– Спасибо, – ухмыльнулся Поль. – Ценю.

– Нет, я не спрошу. Я скажу тебе. – Ли направила на него карандаш. – Ты убегаешь, Поль Вернер. Ты убегаешь от чего-то или, вернее, от кого-то. Хочешь говорить об этом?

Она коснулась больного места, о котором ему не хотелось вспоминать.

– Нет, ты не хочешь. Ты думаешь, что это не мое дело, возможно, так оно и есть. Но я знаю тебя очень хорошо, Поль, и, может быть, это заставляет меня думать, что я могу позволить себе некоторые вольности.

Она встала и положила руку ему на плечо.

– Ты хочешь сохранить свою тайну. О'кей, я больше ничего не скажу. Кроме одного, и это будет последнее. Я знаю, что ты думаешь о своей дочери и о… ней. Как долго ты собираешься еще мучить себя?

Он не ответил.

– Посмотри на себя! Ты бы мог быть счастливым, любить и быть любимым.

– Как ты? – В его словах она услышала насмешку. – Ты включаешь любовь, как кран?

– Нет, Поль! Ты неправ, я жена Билла и люблю его. Кто виноват, что ты тогда не смог удержать меня?

Поль вспомнил Париж, кровать под балдахином, обнаженную Ли, один вид которой воспламенял его; теперь все ушло, осталась только нежность. Он поцеловал ее в макушку.

– Прости, Поль. Мне не следовало так говорить. Все это из-за моего страха, что ты не вернешься.

– Я вернусь, – сказал он. – Я обязательно вернусь.

«Куин Элизабет» стояла у причала с затемненными иллюминаторами. Он прошел по причалу к трапу, остановившись, чтобы пропустить длинную колонну пехотинцев – молодых людей, которые покидали родину, совсем мальчиков, тяжело идущих под грузом рюкзаков. Потом он поднялся вслед за ними.

Заработали моторы, и без гудков, в тишине, большой корабль с грузом молодых жизней двинулся по реке. Набирая скорость, он выскользнул в океан.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Июнь, 2, 1944

Почему я, Хенк Рот, веду дневник? Я записываю то, что не предназначается для посторонних глаз. А может, когда я вернусь домой, я выброшу свои записи. Поль всегда говорил, что не хотел бы вспоминать войну, и возможно, я тоже не захочу вспоминать ее. Может быть, я пишу оттого, что мне надо чем-то заняться, пока мы ждем. Мы уже так давно ждем. Говорят, скоро будет наступление. Мы все чувствуем это.

Я пытаюсь представить, как это будет. Временами было достаточно ужасно, особенно когда я был в Лондоне. Я никогда не смогу описать, на что была похожа та ночь, когда я встретил девушку, ночь налета тысячи бомбардировщиков. Мы побежали в убежище в ее саду, мы называем это двором, и сидели в течение многих часов, зажимая уши от грохота – как будто товарный поезд мчался. Мы не разговаривали, мы были так испуганы! Она была хорошей девушкой. Когда все стихло, мы выбрались наружу. Они не попали в ее дом, но дома на другой стороне улицы были разрушены и из-под развалин вытаскивали трупы на тротуар.

Может ли быть хуже во Франции?

Июнь, 10, 1944

Мы здесь. Шестого был тот день, который войдет в историю как Аппоматок, о котором рассказывала моя прапрабабушка.

Столько ребят мучилось морской болезнью во время переправы, и все они не смогли спастись от открытого по ним с берега огня. Они даже не успели выбраться на берег, так в воде и погибли.

Но я выбрался. Сейчас я в маленькой деревушке, где мы ставим палатку. Просто повезло. Пока.

Июнь, 16, 1944

Мы на пути в Шербур, еще далеко от Парижа. Я встретил своих первых немцев, очень молодых, некоторым всего пятнадцать лет, и перепуганных насмерть. Жалкие. Бедняжки.

Общество должно было бы видеть это. Ему следовало бы знать, как взрываются танки и разлетаются тела. Ему следовало бы вдохнуть зловоние и увидеть разорванные деревья, дома и дохлых лошадей на дорогах.

О, слава Богу, что я врач и мне не надо убивать! Поль как-то сказал, что думаешь, что не сможешь убить, и удивляешься, обнаружив, что при необходимости убиваешь. Может быть, это правда. Я рад, что мне не надо это узнавать о себе.

Июль, 2, 1944

Не было возможности делать записи за прошедшие две недели. Мы продвигаемся вперед, дюйм за дюймом, каждый день. Развертываем госпиталь на три или четыре сотни коек, а когда войска закрепляются, разворачиваем еще один сразу за ними, так что мы строим цепь госпиталей, пока движемся. Господи, помоги нам, они нам все нужны.

Обычно раненых посылают на ампутацию в тыл. Я пытаюсь представить, какие мысли в головах этих бедных молодых людей, когда они лежат на носилках. Понимают ли они, что их ждет впереди? Конечно, они должны понимать. И я вспоминаю о своем отце.

Предполагается, что мы работаем посменно по двенадцати часов. Это очень долгая смена, если подумать, чем мы занимаемся все это время. Это совсем не то, что в больнице дома. На самом деле было столько раненых, что я часто работал по двадцать четыре часа без сна. Невероятно, что еще стоишь на ногах и можешь соображать, но можешь. Наверное, это так же, как Поль говорил об убийстве: если надо – сможешь.

Теперь у нас много пленных, некоторые из офицеров. Они совершенно другие, чем те бедные рядовые. Они все еще невероятно надменны, все еще говорят о том, как победят, хотя видят наше постоянное продвижение. Должен сказать, что ненавижу их. Ненавижу так, как никогда не думал, что могу ненавидеть. Мы хорошо обращаемся с ними, конечно: они получают антибиотики, кровь и все остальное, но американцы все-таки получают все первыми, и так и должно быть.

Июль, 10, 1944

Я много думаю о Поле. Прошлой ночью он мне приснился. Мы были в машине, ехали в Нью-Хемпшир после убийства Бена, и он так был добр ко мне и знал, что сказать. Когда я проснулся, то долго лежал, вспоминая, что произошло между нами после всех этих лет, когда мы вместе плавали, играли в теннис и покупали мой первый настоящий костюм.

Я так ужасно рассердился на него, особенно из-за мамы. Наверное, все-таки это не мое дело. Он так говорил. И правда, что ни он, ни она никогда не спрашивали меня о моих личных делах. Уехав так далеко и увидев так много, я стал спокойнее все воспринимать. Возможно, это началось еще до отъезда. Я начал немного по-другому смотреть на вещи. Мы спорили о войне, и Поль презирал Оксфордскую клятву. Мне кажется, я вскоре понял, что он прав.

Жаль, что я не сказал ему это при прощании. Но когда вы так сдержанны долгое время, тяжело протянуть руку. Это как письмо, оставшееся без ответа. Вы откладываете сначала, а потом оказывается, что слишком поздно отвечать, и вы выбрасываете письмо.

Июль, 29, 1944

Впереди наступление. Мы теперь редко видим немецкие самолеты. Ходят слухи, что у них нет топлива. Не знаю, правда ли это. Все равно, мы все ближе и ближе к Парижу.

«Куин Элизабет», плывущая слишком быстро для своего конвоя, зигзагами пересекала Атлантику. Плавание отличалось от прежних для Поля – на этот раз на борту было пятнадцать тысяч человек. Он думал, что будет чувствовать напряжение все время в ожидании торпедной атаки, вместо этого он замечательно расслабился, читал, гулял и иногда играл в шашки.

Лондон был неузнаваем, в мешках с песком, с воронками от бомбежек, заполненный иностранными военными. За обедом с английскими друзьями в затемненной столовой он впервые узнал о новой опасности с воздуха: ему рассказали о самолетах без пилотов, наполненных взрывчаткой. Что ж, это был предвестник будущего, так же как одинокие бипланы старой войны были предвестниками современных воздушных армад. Перспектива была слишком реальной, и он не высказал ее.

Несколько раз он предпринимал попытки разыскать Хенка, чья часть находилась где-то на юге, без сомнения готовая для высадки на континент. Не имея возможности связаться с Хенком, он стоял как-то вечером на Шекспировском утесе, возле Дувра, и наблюдал, как волна за волной возвращались американские бомбардировщики из Германии, а навстречу им волна за волной летели английские. И он понимал, что приближается знаменательный день.

Ему не пришлось долго ждать. Через неделю после того, как союзники под командованием Эйзенхауэра высадились на побережье Нормандии, Поль в составе группы наблюдателей пересек пролив. Тогда он не знал, что движется по следам Хенка к Сан-Ло и Шербуру, в направлении к Парижу.

Не было сомнений в важности воздушной силы. Он делал многочисленные заметки, задавал вопросы и готовился к подробным наблюдениям, которые он будет проводить, следуя за вторгшейся армией в глубь континента. К своим аккуратным и технически подробным докладам, написанным мелким быстрым почерком, он часто добавлял свои личные, эмоциональные наблюдения, которые потом исключит, когда будет готовить официальный документ.

Он записывал то, что ему хотелось запомнить: настроения, атмосферу и случайные происшествия. Он описывал, как Вторая Французская армия возвращается домой и ее встречают рыдающие толпы людей в деревнях, выстроившиеся на обочинах дорог. Он описывал холмистые поля Нормандии; поспевающий хлеб и краснеющие яблоки. И он записывал свои опасения за Париж, вспоминая руины Роттердама и Варшавы.

Однажды в середине августа в саду, где они расположились на ночь, его разбудил переполох. Каким-то образом пробравшись через линию фронта, человек из Сопротивления принес послание Эйзенхауэру. Он пришел умолять спасти Париж. Союзники, поддавшись на уговоры Пэтена, собирались пройти мимо города по пути к Германии. В отчаянии посланец докладывал, что в городе разразилось восстание; французская полиция перестреливается с немцами, и на улицах растут баррикады. Город – это чудесное произведение искусства в камне – мог превратиться в развалины.

Решение принималось целый день. Пэтен хотел сохранить горючее для своих танков, а Поль думал о Париже и в душе молился за него. К полудню следующего дня пришел ответ из штаба Эйзенхауэра: он решил в пользу самого прекрасного города на земле. Поэтому войска повернули на север и на второй день, сломив последнее сопротивление немцев, вошли в городские ворота.

Поль шагал по улице. Он мог бы вскочить в любую военную машину, но ему хотелось пройтись. Он выяснил, где расположена часть Хенка, и шел туда.

Город лежал под холодным голубым шелковым небом. Легкий ветерок шевелил густую листву бульваров. Уже появились первые признаки возвращения к мирной жизни: дети пускали кораблики на пруду в Тюильри и мужчины рыбачили на Сене. Немецкие вывески срывались, баррикады разбирались.

Он еще был под впечатлением чуда предыдущего дня и, вероятно, никогда не забудет восторг людей при виде американских войск: цветы, флаги, приветствия.

Он присутствовал при волнении у отеля, где был захвачен генерал фон Шолтиц во время завтрака. Поль смотрел, как он выходил с поднятыми руками, и видел шеренгу немецких офицеров, которых уводили вместе с ним. И он вспомнил молодых людей в коричневых рубашках, марширующих гусиным шагом, как он впервые увидел их много лет назад, фон Медлера, говорившего об облагораживающем воздействии войны, улыбку и пожимание плечами Донала, молчание, наступившее за столом у Ли. Ему пришлось сжать кулаки в карманах, вспоминая все это, пока он стоял на тротуаре в Париже.

Но война еще не была закончена. Происходили жестокие схватки, немцы все еще гнездились в Париже. У них были и гранаты, и фаустпатроны. Он видел мертвого немецкого солдата на улице, простого солдата, очень юного. На секунду он остановился и посмотрел на его лицо. Оно ничего не сказало ему. Возможно, малый ненавидел режим, за который его заставили воевать. Как легко ввести в заблуждение молодых, если взяться за это дело достаточно серьезно! Поль вздрогнул и пошел дальше.

После полудня, добравшись до командного пункта, он почти столкнулся с Хенком. Тот не мог поверить своим глазам:

– Я все время думаю о тебе, Поль, как только мне написали, что ты едешь сюда. Какое чудо, что нам удалось встретиться!

– Не такое уж чудо! Я выяснил, где ты находишься. Я двигался за вами с разрывом в пару дней. В безопасности, – добавил уныло Поль. – Ничего героического.

– Ты был героем в прошлую войну, – сказал Хенк. Они потоптались на солнце. Потом он сказал: – Наверное, я был несправедлив к тебе. Прости.

Стоя в форме на улице в чужом городе, Поль почувствовал прилив горячей любви к Хенку. Но он сдержался и ответил только:

– О нет, не очень. Ты всегда вел себя корректно.

– Я не уверен в этом. А в мыслях я был даже более резок.

– Ну… – начал Поль.

– Нет, выслушай меня. Я должен сказать, что ты и моя мать были правы во многом… – закончил он.

Поль отвел глаза от вспыхнувшего смущением лица Хенка. Неожиданно эмоции выплеснулись, и он обнял Хенка:

– Все о'кей, все о'кей!

Момент прошел, и они рассмеялись.

– Черт возьми! – сказал Хенк. – Ты выглядишь великолепно! Как ты? Как все дома?

– Все хорошо. Они проводят время в ожидании писем от тебя. Мэг закончила учебу. Хенни как всегда.

– Что у тебя запланировано на сегодня?

– Я должен быть в Германии следом за тобой. Хотелось бы посидеть с тобой и поболтать часок.

– Мне дали увольнительную до конца дня.

– Отлично! Мы можем пообедать. Вот адрес отеля, где я остановился. Он недалеко отсюда. Сейчас мне надо отослать рапорт, и я с тобой попрощаюсь до вечера. Ты сможешь подойти к шести часам?

– Конечно. Мне бы не помешало немного хорошей еды. Тогда увидимся.

Люди одаривали солдат в американской форме, и какая-то женщина сунула Хенку небольшой пакет с персиками. Он стоял на обочине и ел один, наклонившись, чтобы сладкий сок не попал на него. В другой руке он держал письмо от матери, которое только что получил. Он перечитывал его в третий раз, полный радости, потом достал еще один персик и стоял на солнце прост счастливый.

На велосипеде проезжала девушка.

– Эй, – окликнула она, – ты как будто ешь золото. Ты съешь их все?

– Нет, конечно, нет. Возьми один. Возьми все остальные.

– О, ты говоришь по-французски? Ты первый американец, который говорит по-французски.

– Я учил его в школе, – ответил он. В дорогой частной школе, против которой возражал Дэн. – Куда ты едешь?

– Домой. Хочешь прокатиться со мной?

На ней было чистенькое цветастое ситцевое платье. Длинные густые темно-русые волосы вились.

– Хочу, – сказал он, – я поеду!

– Тогда прыгай на багажник. Не могу поверить, что война почти кончилась.

– Не для меня. Я пойду до Берлина, а это долгий путь.

– Как глупо с моей стороны! Прости. Как тебя зовут?

– Генри. Генри. Обычно меня зовут Хенк.

– Хенк. Как смешно. Я Антуанетта. Меня зовут Тони.

– Ты не устала? Покрутить педали?

– Нет, я привыкла. Я думаю, ты удивился, что я попросила персик. Это потому, что у нас не было ничего подобного, если только мы не ездили на велосипедах за город собирать их. Когда я увидела, как ты ешь, мне до смерти захотелось тоже.

Они ехали по тихому предместью с широкими улицам, деревьями, элегантными домами, старинными, с высокими окнами и цветочными горшками.

– Это Нюилли, около Буэ. Здесь хорошо гулять. Мы приехали.

Он последовал за девушкой по широким ступеням в прохладный холл с широкой лестницей, покрытой ковром. Они прошли мимо комнат с зеркалами, мраморными каминами и обитыми шелком стенами, все выше и выше, на пятый этаж, где она открыла дверь в маленькую комнату под крышей. Здесь было чисто и уютно. Опрятная постель, стол, несколько стульев, буфет и электрическая плитка.

– Мой дом. Ты удивлен.

– Нет. Я… – начал он.

– Ты подумал, что весь дом принадлежит мне?

– Не знаю. Она засмеялась:

– Это одно из самых богатых мест в Париже, и позволь мне сказать тебе, здесь больше немцев и предателей, чем в любой другой части Парижа. Я оказалась здесь по единственной причине, что у хозяйки дома муж в Лондоне с Де Голлем и ей нужны деньги, поэтому она сдает комнаты. Эта была комната горничной.

– Очень милая комната.

– А ты очень милый молодой человек. Хочешь вина?

– Да, спасибо.

– У меня есть хлеб с сыром.

Он вспомнил, что у него в кармане апельсин, и дал его девушке.

Она понюхала и воскликнула:

– Какой аромат! Я так давно не ела апельсины.

Он смотрел, как она чистит его. У нее были красивые пальцы и не было кольца, так что она не замужем.

– Ты смотришь на фото? Это мой жених. Он в плену в Германии.

Он не знал, что сказать.

– Боже, как я ненавижу их! – воскликнула она. – Откуда мне знать, что они делают с ним? А здесь было тоже страшно: после полуночи нельзя выходить – могут застрелить; газа и электричества почти не было, мы жгли газеты, чтобы согреться. Мы так голодали, держали цыплят на чердаках, чтобы иметь немного яиц… а предатели ели в ресторанах. Я их тоже ненавижу.

У нее был хрипловатый голос. Он слушал, не вдумываясь в слова, завороженный ее голосом, теплым днем, новой страной, прекрасным городом.

– …из гестапо доносились вопли. Авеню Фош, 74. Мне приходилось проходить мимо по дороге на работу. Эти несчастные… Их отправляли в Германию с товарной станции под Парижем. Было слышно, как кричат люди в вагонах. Сначала ловили евреев, а потом всех подряд.

– Я еврей, – сказал Хенк.

– Я католичка. Ну, мы все молимся одному Богу.

Она кивнула на фото.

– Я молюсь за него каждый день. Знаешь, если бы не фото, я бы забыла, как он выглядит. Я не видела его пять лет.

– Пять лет, – повторил Хенк.

– Да, и я была ему верна, но это так долго, так долго.

Она была молода, может быть, лет двадцати трех. Девушка сидела на кровати, откинувшись на подушки в свежих наволочках. В ее глазах он увидел чистоту и откровенное желание. Для него это тоже было долгое время после Лондона. Неделя за неделей, и каждый день – зрелище кровавой смерти…

Он улыбнулся и подошел к кровати. У нее на платье были петельки и пуговицы спереди. В четыре руки они расстегивали их. Две шелковые полоски упали на пол следом за парой деревянных башмаков. Ему почудился запах персиков, сладкий аромат травы и лета, когда он обнимал ее.

После, когда он встал, она спросила его:

– У тебя есть девушка дома?

– Нет.

– А если бы она была и поступила так же, как я, тебе бы это не понравилось?

Странный вопрос! И он вспомнил свою мать и Поля.

– Нет. Это было естественно и хорошо.

– Ты прав… Я люблю Андре, и это не имеет к нему никакого отношения… Ты смотришь на часы. Тебе надо уходить.

– Да. Я должен встретиться в шесть.

– Ты помнишь, как мы шли сюда?

– О, я хорошо ориентируюсь.

– Тогда ступай.

В городе было почти тихо. На западе небо было розовым, как внутренность раковины, а вокруг лежала голубоватая дымка. По дороге Хенку попадались сожженные танки или перевернутые немецкие машины с разорванными флагами.

Он был полон радости, которую ему подарила девушка, счастлив, что увидит Поля, что идет по нормальной улице среди невооруженных людей. Он слегка напевал себе под нос. И в этот момент раздался выстрел. Затем второй.

Пуля ударила Хенку в грудь, он схватился за нее обеими руками.

«О нет! – пронеслось в голове. – Так не может быть… когда я только что… когда все так хорошо… Я… Генри…»

Красные буквы, образующие его имя, заплясали перед глазами.

«Не я… Мне так много надо…» Хенк упал.

Поль, который стоял за мешками с песком в холле отеля, поджидая Хенка, взглянул наверх и увидел снайпера за парапетом. Он видел, как шел ничего не подозревающий Хенк, и, не думая о себе, побежал ему навстречу. Он почувствовал, как обожгло плечо, но продолжал бежать, бежать к тому месту, где лежал Хенк. Но было поздно; Поль встал на колени и заплакал.

Печальная новость пришла, когда Шерманы обедали. Хенни была вместе с ними. Они только сели за стол, когда в дверь позвонили. В комнату вошла взволнованная горничная:

– Телеграмма. Кто-то из семьи должен расписаться.

Билл Шерман сразу встал. Женщины потом говорили, что они поняли сразу, в чем дело. Им не надо было слышать тяжелые медленные шаги Билла, поднимающегося по лестнице, или видеть его посеревшее лицо.

Несколько раз он пытался выговорить страшные слова – и не мог. Ли, Хенни и молодая горничная смотрели на него.

Наконец он произнес:

– Может быть, мы пойдем и сядем.

Ли подскочила и выхватила телеграмму. Муж подхватил ее, когда она падала. Она кричала и отбивалась:

– Это не правда, я не верю. О, Боже мой. Бог бы не допустил, чтобы это случилось, почему Бог позволил это, это не правда…

– Хенк? – прошептала Хенни.

– Нет! – кричала Ли. – Не верь, Хенни, это ложь, ложь, ложь…

– Это правда, – сказала Хенни. – Да, это правда. Я ждала этого. Так же, как его отец. Войны забирают наших мужчин. Да, да.

Она закрыла лицо руками.

Нора, молоденькая горничная, испугалась и начала причитать:

– О, мистер Шерман, что нам делать?

На крики Ли прибежала повариха и тоже начала рыдать:

– Мистер Хенк… я давала ему сладости после школы. Мистер Хенк.

– Надо врача, – быстро сказал Билл. – Моей жене нужен врач. И Хенни тоже.

Хенни продолжала сидеть закрыв лицо руками, не произнося ни слова.

– Вызовите врача, пожалуйста.

Жуткие крики Ли были такими громкими, что их было слышно на улице.

– Я хочу умереть! Дайте мне умереть, слышите? Оставьте меня в покое!

Билл подхватил ее и потащил на кровать.

Когда врач дал ей сильное успокоительное, они с Биллом спустились к Хенни, которая тихо сидела с Норой. Билл подошел к ней и взял за руку.

– Я не хотел пренебрегать вами, но мне пришлось позаботиться сначала о Ли. Дорогая Хенни, – сказал он, – жизнь плохо обходится с вами последние годы.

– Есть еще несколько миллионов, к которым она тоже плохо относится.

– Вы никогда не плачете? – мягко спросил он.

– Никогда. Не знаю, почему я не могу плакать.

– Я дам вам лекарство, которое поможет вам заснуть, – сказал доктор.

– И вы оставайтесь здесь, – сказал ей Билл. – Я буду рядом, если что-то понадобится.

Выходя из дома, доктор сказал:

– Интересно, как по-разному реагируют люди. Как это ни странно, Ли оправится быстрее Хенни.

– Она намного моложе.

– О, не поэтому. Она не держит в себе. Нельзя все держать внутри.

Двое мужчин стояли и смотрели на улицу, по которой пожилая чета выгуливала большого белого пуделя и играли две маленькие девочки в клетчатых платьях. А в это время люди убивали друг друга по другую сторону океана – полное безумие!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Прошло больше года после окончания войны, когда наконец Поль вернулся домой. Это время он провел в разоренных районах северной Франции в качестве добровольного помощника. Последним впечатлением от Европы были разрушения в Гавре, где немцы в ярости от поражения взорвали железнодорожные пути и доки. Но среди руин, казалось, теплилась надежда на новую, счастливую жизнь. Америка, которая помогала Европе во время войны, предоставляла помощь и теперь.

Сама Америка, как заметил Поль, процветала. Покупали автомобили, дома и одежду. Деньги начали циркулировать так же быстро, как кровь по артериям.

Мариан сменила свой дом в Палм-Бич на больший, со множеством фонтанов, испанской черепицей и королевскими пальмами. Она объяснила, что сезон теперь удлинился и многие из-за недоступности Ривьеры приобрели привычку проводить время во Флориде.

Она явно готовилась к его приезду: купила новую одежду, заказала роскошный обед, расставила цветы в каждой комнате. Но Поль почувствовал за этой праздничностью скрытое беспокойство. В ее вопрошающих глазах застыло страдание. «Ты снова покинешь меня? – спрашивала она. – Могу я положиться на тебя?»

Он ответил на ее невысказанные вопросы:

– Хорошо вернуться.

И, оглядев комнату, он почувствовал, что его приветствуют даже вещи: хрустальная лошадь, подаренная Йахимом, книги, фотографии родителей в резных рамах из орехового дерева.

– Ты переделала рамы!

– Тебе нравится?

– Прекрасно, Мариан. Ты все сохранила прекрасно. Как всегда.

– Так ты действительно рад вернуться домой?

– Конечно. Рад быть здесь и остаться здесь. Легкая удовлетворенная улыбка тронула ее губы, и через минуту она мягко сказала:

– Ты столько пережил. Из-за Хенка.

– Да.

– Я написала письмо Ли, когда узнала.

– Это было хорошо с твоей стороны.

– Не то чтобы я переменила свое решение не видеть ее. Но мне было грустно. Он был таким милым мальчиком.

– Да. Да.

– Почти как сын для тебя, близкий, не хуже родного ребенка.

Печаль окутала красные цветы на столе.

– Наверное, я начну визиты завтра, – быстро сказал он. – Пусть все знают, что я вернулся.

Ли была тем человеком, встреча с которым его страшила. Письмо, которое он написал ей о гибели Хенка, было самым мучительным делом, которое когда-либо выпадало на его долю. Он боялся, что она попросит, чтобы он снова все ей рассказал, а ему этого не хотелось: сцена гибели Хенка омрачала его жизнь и преследовала в кошмарных снах. Он пытался избавиться от этих воспоминаний. И он решил отложить встречу с Ли, заглянув сначала к Элфи.

Там было все как в старые времена. Новый офис Элфи, хотя и намного меньший, чем он занимал в пору своего расцвета, располагался по хорошему адресу, прекрасно размещенный на девятнадцатом этаже с видом на обе реки.

Осанка и одежда Элфи говорили о вернувшемся благополучии, и Поль заметил ему, как тот хорошо выглядит.

– Я хорошо себя чувствую, – ответил Элфи. – Все время занят – в этом секрет молодости… Ужасно, что случилось с молодым Хенком, а?

– Да, – ответил Поль.

– Это был кошмар, когда мы получили это известие. Ли и Хенни были в таком состоянии! Снова повторился 1914-й и Фредди. – Элфи внимательно посмотрел на Поля. – Ты из-за этого так долго не возвращался?

– Может быть, это имело какое-то отношение. Я знаю, что мне следует зайти к Ли сегодня, и боюсь этого.

– Не волнуйся. С ней все в порядке. Она поправлялась шесть месяцев, но сейчас она снова в форме, в полном здравии. Взяла еще один этаж для бизнеса и выкупила здание. Начала выпускать серию своих духов с большой рекламной кампанией. Ничто не сломит Ли, правда?

Поль признал, что это так.

– Ты ведь еще не слышал новость о Мэг? Она собирается замуж.

– Нет! Она никогда ничего не писала.

– Это произошло неожиданно. На прошлой неделе, пока ты плыл домой. Если ты подождешь несколько минут, то увидишь ее и Ларри. Лоренс Бейтс. Они сегодня в городе, чтобы купить кольцо. – Элфи сиял. – Действительно приятный человек. Всем он нравится, даже детям Мэг. Он ветеринар. Я отдал им кусок земли в Лорел-Хилл для офиса.

У Ларри Бейтса было крепкое рукопожатие, грубоватое открытое английское лицо и простые манеры. Короче, он был прекрасным дополнением Мэг, которая в свитере и юбке с красивыми растрепавшимися от ветра волосами внезапно снова стала той девочкой, которую помнил Поль. После всех этих лет она сбросила маску и раскрыла свою суть.

Ирония заключалась в том, что вот наконец это был такой муж, который мог ввести Мэг в клуб, в который так долго не принимали Элфи, но Ларри Бейтс почти наверняка не заинтересуется никаким клубом. Он вырос на ферме на Среднем Западе, и хотя стал доктором, ферма по-прежнему оставалась для него главным.

– Вы будете очень счастливы, – сказал Поль, когда подошло время прощаться, – я предсказываю это.

И Мэг ответила:

– Поль, если бы не ты, вряд ли бы я встретилась с Ларри!

Ее слова согрели Поля. Выйдя на улицу, он быстро зашагал, подбадриваемый свежим апрельским воздухом, который был еще прохладным, и общим ритмом города, который заставлял всех торопиться. Сейчас ему пришло в голову, что, повидав Ли, у него больше не будет дел на сегодня. Он не собирался приступать к работе до понедельника. А если он никогда не вернется в свой офис, что это изменит? Его партнеры прекрасно справлялись без него эти последние годы. Кому он нужен? Что ждет его впереди? В отличии от Мэг, которая снова могла смотреть в будущее, Поль ничего уже не ждал в своей жизни…

Зависть. Он подумал об этом, остановившись у витрины книжного магазина. Нет, это не зависть, а пустота.

Поэтому он вернется в свой офис, к благотворительным делам и случайным женщинам. Ужасающая перспектива.

Поль пошел дальше. Лучше поскорее встретиться с Ли. Возможно, как сказал Элфи, это будет не слишком ужасно.

Когда он назвал себя, его направили в кабинет Ли. Он прошел через салоны в сероватых и розоватых тонах, в которых стояли манекены в тафте, парче или ирландском твиде. Она работала за китайским лаковым столом в красивой комнатке.

С возгласом, напоминающим воинственный клич, Ли вскочила и обняла его:

– Не верю своим глазам! Прошло сто лет! Как твое плечо? Ты никогда не упоминал о нем! Мы узнали об этом от двоих друзей.

– Ерунда.

Чтобы лучше разглядеть ее, он отодвинулся. Кроме тонких морщинок в уголках рта, она не изменилась.

– Я ужасно волновался о тебе. Ее глаза наполнились слезами.

– Со мной все в порядке, как всегда… Меня вытащил Билл. И он чудесно относится к Хенни. Он принц, Поль.

Она снова села за стол, подперев подбородок руками.

– Знаешь, – тихо произнесла она, – брак с Биллом – самое лучшее, что есть в моей жизни.

В нем опять шевельнулась зависть, это устыдило его, и он заставил себя вежливо ответить:

– Я так рад. И рад за Мэг тоже. Я только что видел ее.

– Да, это чудесно, правда? Какая разница по сравнению с Доналом!

– А как он? Ты знаешь?

– Процветает, естественно. Ему удалось вовремя вытащить деньги из Германии.

– Насколько я понимаю, он всегда считал Гитлера непобедимым.

– Это Донал непобедим. Еще, не дай Бог, его сделают послом. Но, как говорит Хенни, не надо забывать, что он сделал для Дэна.

– Добрая душа Хенни, она лучше меня. Мне неприятно думать, что он смог сделать то, что не удалось мне.

– Лучше тебя никого нет! Ты никогда не понимал, что делаешь для других!

Похвала смутила его.

– О, – промямлил он, – все стараются. Мы все стараемся делать, что можем.

– Мы получили письмо… – Голос Ли был почти не слышен. Она начала снова: – Мы получили письмо от капитана, который видел, что делал ты, когда Хенка… когда Хенка убили. Он сказал, что ты выбежал, ты пытался прикрыть его, принять выстрелы на себя.

Казалось, она ждет ответа. Единственное, что он смог сказать, было:

– Я любил его.

– Мариан написала мне письмо, но я не встречаюсь с ней. Я полагаю, что она что-то узнала.

– Возможно.

– Я вспомнила, что Мэг как-то намекнула на что-то. Потом она больше не говорила… Ты тоже не хочешь говорить об этом, как я вижу.

– Это не имеет смысла.

Наступило молчание. Поль размышлял, что они слишком долго не виделись и не хотят возвращаться назад. По крайней мере, он не хочет.

Поэтому он сказал:

– Я вижу, у тебя полон стол бумаг. Я не должен задерживать тебя.

– Не надо убегать. Я ведь все равно ждала тебя, чтобы сказать тебе кое-что. – Ли нахмурилась. – Что-то я должна сказать тебе.

– Я надеюсь, ничего плохого?

– Мне так не кажется. Но возможно, тебе станет грустно. Я не знаю.

– Ну?

– Хорошо, начну с начала. Я одевала невесту, делала полный гардероб. Девушка выходит замуж за беженца, врача из Вены. И как-то мы разговорились о событиях в Европе, и я упомянула тебя, своего кузена Поля Вернера, который освобождал людей в Германии. Оказалось, что девушке знакомо твое имя.

Сильно забилось сердце. Но Поль молчал и ждал.

– Почему ты не спрашиваешь, кто она?

– Хорошо, я спрошу. Кто она?

– Она Айрис Фридман.

Он знал, что его лицо мгновенно вспыхнуло от жара, поднимающегося из груди. И он промямлил слова, не имеющие значения:

– Э… совпадение.

– Не совсем. У меня самое модное заведение в городе для невест. Все невесты, которые могут себе это позволить, приходят сюда.

В голове стучало. Ей двадцать семь. Долго она выбирала. Она бы не привлекла большинство мужчин. Спокойная и застенчивая… Он помнил глаза, прекрасные, нежные, умные глаза.

– Она… она счастлива?

– О да, вся сияет! Очень сильно влюблена, мне кажется. И ее отец выдает ее очень, очень пышно. – Глаза Ли с любопытством смотрели на Поля. – Я и мать тоже видела. Потрясающая женщина. Очень изысканная.

– Вы говорили обо мне?

– Не с ней. Тот разговор был с Айрис.

– Что она рассказала тебе?

– Не много. Только что она встречала тебя несколько раз, что ты знаешь родителей или знал их.

Ли накрыла своей рукой руку Поля.

– Мне не хотелось причинять тебе боль, воскрешая все это. Я просто подумала, что тебе захотелось бы знать. Она прелестна, Поль, не хорошенькая, но очень изящная, не похожая на других…

– Да, не похожая, я помню.

– Поль… у меня еще сохранилась привычка лезть не в свое дело. Ты все еще гонишься за мечтой? За призраком, который никогда не оживет?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – солгал он.

– Меньше всего на свете я хотела бы причинить тебе боль после всего того, что ты сделал и кем был для меня, но я уже говорила тебе, что ты напрасно тратишь время, и скажу это снова. Ты слышишь меня?

– Я слышу тебя.

– О, мой дорогой, я ведь так хотела тебя! Но ты не взял меня, поэтому я взяла Билла, и это было прекрасно. Мэг цеплялась за того подонка еще долго, хотя ей следовало давно уйти, но сейчас она нашла именно то, что ей нужно. Поэтому я спрашиваю: когда ты начнешь жить?

– Я живу.

– Ты – нет. Ты и Мариан… Поль резко воскликнул:

– Я не могу бросить ее, Ли.

– А кто тебя просит? Есть другие способы… Ты сердишься на меня.

Поль тяжело вздохнул:

– Все в порядке. Я не сержусь.

– Прости меня.

– Я же сказал: все в порядке.

– Хочешь, я расскажу еще об Айрис? Он и хотел, и не хотел.

– Свадьба будет двенадцатого июня в половине пятого в Темпл-Израил.

– Ну, – сказал он, – я могу только надеяться, что у нее жизнь будет лучше, чем…

Он не закончил предложения.

– Чем жизнь ее матери или твоя жизнь? Поль встал:

– Я пойду. Меня ждет Хенни. Давай не будем отдаляться, Ли. Мы должны иногда видеться.

– Конечно. Передай Хенни мою любовь.

Хенни похудела и поседела, но оставаясь такой же энергичной, как прежде, все еще работала в комитете по делам беженцев, число которых в результате войны выросло в сто раз.

– Будь прокляты старики, начавшие войну! – воскликнула она. Ее взгляд остановился на фотографии Хенка: молодое оживленное лицо смотрело из широкой серебряной рамы, несомненно, подарка Ли и, несомненно, единственной ценной вещи в доме.

Молчаливые грустные воспоминания заполнили несколько минут, пока она не прервала молчание с нарочитым оживлением:

– Это не случится снова. На этот раз мир получил последний жестокий урок. Есть Объединенные Нации, и Россия хочет мира не меньше нас. Вместе мы сохраним его.

Поль вспомнил, как Россия заключила пакт с Гитлером, но вслух ничего не сказал. Хенни говорила:

– Мы с тобой много повидали с тех пор, как я читала тебе сказки братьев Гримм.

Поль почувствовал, что уже когда-то она вот так же сидела на том же диване, а под ее ногами был такой же потертый коврик. И он снова окунулся в свое отчаяние из-за Анны перед свадьбой, вспомнил, как умолял Хенни о помощи, о совете, совете, который она дала и которому он не последовал. Комната вдруг стала маленькой, и стены давили. Ему захотелось выйти, ощутить простор и движение.

– Главное – быть занятой, – говорила Хенни. – Сейчас у нас много дел, мы занимаемся людьми, прошедшими лагеря смерти. Я прихожу домой такой усталой, что хватает сил только добраться до постели.

«Прошедшие». Не Йахим, не Элизабет, не Илзе, не Марио.

– Откуда они приезжают?

– Отовсюду. Их согнали в Польшу в лагеря со всей Европы – Германии, Италии, Греции, отовсюду.

– Кто выжил?

– Немногие счастливчики, если их так можно назвать. Несколько молодых людей, которые были рабами на рудниках и умудрились выжить. Несколько инженеров и врачей, которых как-то использовали. Не много.

– Помнишь доктора, о котором я тебе рассказывал… Женщина в Италии с сыном?

– Того, что ты освободил?

– Интересно, может быть, она осталась жива. Хенни всплеснула руками – ее характерный жест.

– Все возможно, Поль, но маловероятно. Напиши мне ее имя, и в понедельник я поищу.

В понедельник к концу долгого дня, в течение которого Поль занимался своими банковскими делами, позвонила Хенни. От волнения ей не хватало воздуха:

– Поль! Я просмотрела все папки и в конце концов наткнулась на списки расселения за пределами Нью-Йорка и, Господи, нашла ее! То же имя. Из Италии попала в Освенцим. Это, должно быть, твоя Илзе!

Он был потрясен:

– Она здесь? В Соединенных Штатах?

– Да. Она здесь уже год. Сначала ее послали в Миннеаполис для переобучения, а сейчас она опять в Нью-Йорке.

– А Марио?

– О нем ничего нет.

– У тебя есть адрес?

– И телефон. Она работает в клинике.

Он бросил трубку, забыв даже поблагодарить Хенни. Отложив лежавшие перед ним документы, он подумал о случайности, непредсказуемости всего. Миллионы, шесть миллионов мертвы, а Илзе жива. И он подумал, вспомнив их несколько пролетевших дней, ветер в горных лесах, глиняную печку в углу, что в других обстоятельствах, не родись они на разных континентах, Илзе, возможно, стала бы единственной для него. Кто мог сказать? Все непредсказуемо, случайно…

И он поднял трубку. Тот же ужас, который владел им перед встречей с Ли несколько дней назад, снова охватил его. Вернуться назад, в потерянное время…

Пауза наступила после того, как он назвал себя.

– О! – сказала она, – я думала, что ты умер.

– Почему, что дало тебе повод…

– Потому что, когда я приехала в прошлом году, я позвонила в твой офис и мне сказали, что ты ушел на войну и не вернулся домой, так что я поняла…

– Нет, нет. Я оставался там потому что, ну, потому что думал, что могу быть полезным, и не чувствовал себя готовым вернуться домой. Но давай лучше говорить о тебе.

– С чего начать? Когда я вышла из лагеря, там был комитет. Нас отмыли, вывели вшей и одели. А потом помогли с документами, так что подошла моя очередь в квоте. После стольких лет, таких страшных лет подошел мой номер.

Поль все-таки спросил:

– А Марио?

– Умер. Нас разделили в поезде. Я больше не видела его.

Обыденность ее слов была ужаснее, чем поток слез. В ушах Поля звенело: «Марио умер. Умер. Умер».

– О, – произнес он, – мне хочется увидеть тебя, Илзе. Когда я могу это сделать? Где?

– Завтра я кончаю рано. Приходи, выпьем кофе. Я живу в Вашингтон-хейтс.

Он почувствовал грусть и гнев одновременно.

– Я буду. В четыре часа.

* * *

На нижних этажах были магазины, прачечная, парикмахерская, мясная лавка и портняжная мастерская, наверху располагались квартиры. Поль поднялся по темной лестнице и позвонил. Она, должно быть, ждала его, потому что дверь открылась сразу.

– Вот и ты. Это действительно ты, – говорила она и обнимала его.

Он прижал ее, успокаивая, гладя по волосам. Когда она отступила, в ее глазах были слезы.

– Ты единственное человеческое существо, оставшееся от прежнего мира! Единственное!

– Больше никого из Европы? Здесь в округе так много из беженцев!

– Но никого из знакомых. Так что, видишь, это было настоящее чудо… – Она вытерла глаза. – Но хватит об этом. Есть кофе, и вчера я испекла струдель. Садись. Я буду через минуту.

Пока она суетилась в кухоньке, он огляделся. В комнате было мало мебели, и то явно подержанная; на окне стояли пышные зеленые растения, ряды книг на полках. За это короткое время она уже начала собирать библиотеку.

– У меня было странное чувство, когда я сейчас наливала кофе, – сказала она, внося поднос. – Я вспоминала, что, когда мы встретились во второй раз, ты пришел ко мне домой и тоже пил кофе. Ты оглядывался, как сейчас, и что-то сказал о фотографии Марио. Знаешь, у меня не осталось даже фотографии. Только здесь. – И она коснулась лба.

Что мог он сказать? Погибли миллионы молодых людей. О том, что произошло, напишут тома, но в них не сможет раскрыться вся правда.

– У меня нет слов утешения, – сказал Поль.

– Иногда я пытаюсь убедить себя, что это к лучшему, что мой сын не остался жить. Они что-то сделали с ним в том первом лагере. Он так и не пришел в себя после этого.

На улице внизу загудела пожарная машина, затопали по лестнице дети, возвращая их от воспоминаний к действительности.

– Но, несмотря ни на что, ты не постарела.

Но изменения были – Полю показалось, что в ее лице появилось что-то новое, оно стало мягче, не такое уверенное. Страдание, понял он. Оно очищает.

– Как твои дела, Поль?

– Так же.

– А твоя жена?

– То же.

И внезапно он выпалил:

– Я не могу покончить с этим, видишь ли. Я ей нужен. Она по-своему любит меня.

– Да, мы можем любить людей, которые не подходят нам, а мы им.

Ему надо было высказаться, сказать то, что никогда никому не говорил:

– Она слабая… у нее столько болезней… мигрень, нервы.

– Она ничего не может поделать. Поверь мне, такие люди совсем не получают удовольствия от своего состояния.

– Говоришь как доктор.

– Я и есть доктор. Нет, ты не можешь убить ее. Ты достаточно принес ей вреда, женившись без любви.

– Я слишком хорошо это понимаю.

– В этом мире и так достаточно боли…

– Да, Илзе…

– О, Поль, я вспоминала тебя много раз! Мне так много хочется у тебя спросить. Та, другая женщина, Анна? Ничего, что я спрашиваю?

– Ничего. Но рассказать тебе нечего. Ничего не изменилось.

– Жаль.

Реплика озадачила его, и он не ответил на нее.

– Мы будем встречаться?

– Конечно!

– Когда ты сможешь. Я понимаю, что есть затруднения.

– Совсем нет. Сколько захотим. Так я позвоню тебе через день или два.

Через несколько недель наступил солнечный прохладный июнь. Шарманщик играл неаполитанскую песню, люди покупали герани в горшках, и продавцы мороженого звенели своими колокольчиками. Заворачивая за угол перед храмом, Поль подумал, что, как бы то ни было, это веселый день для свадьбы.

Тем не менее он слегка волновался.

– Ты уверена, что хочешь пойти? – спрашивал он Илзе в третий раз.

– Конечно.

Он посмотрел на нее с одобрением. Она была хороша в жемчужно-сером шелковом костюме и шляпе с желтыми цветами. Ее волосы были, как всегда, зачесаны назад, открывая лоб, который начал приобретать прежнюю ясность. А ее темные глаза, слегка раскосые, немного восточные, были радостны.

Он порекомендовал ей покупать одежду у Ли.

– Но мне ничего не нужно, – возражала Илзе. – Я ношу белый халат пять с половиной дней в неделю.

Она была поражена, очутившись в магазине Ли:

– Это место не для меня. Эти вещи стоят слишком дорого.

Поль успокоил ее:

– Предоставь это мне. Хозяйка – моя родственница.

Вряд ли ему надо было что-то говорить Ли, которая, помня историю Илзе, со всей своей щедростью начала подбирать для Илзе гардероб.

– Вот что значит принадлежность к высшему обществу, – докладывала она Полю по телефону. – О, Поль, она мне понравилась.

Поль согласился, немного забавляясь. Действительно, высшее общество. Мариан бы сказала, что всегда можно отличить человека из высшего общества, особенно с европейским образованием.

Сейчас он говорил:

– Интересно, сколько они пробудут внутри? Пальцы Илзе нащупали его пульс.

– У тебя бешеный пульс. Но как ему не быть таким?

Он не собирался заходить внутрь, хотя мог бы проскользнуть незамеченным в конец храма. Но ему не хотелось рисковать, он знал, что сможет смутить или Анну, или Айрис в такой день. Он просто постоит на тротуаре, пока жених с невестой не уедут в лимузине, который уже ожидал их на обочине.

Двери квадратного каменного здания, у которого они сейчас стояли, были закрыты. Он мог только представить себе двух молодых людей перед открытым Ковчегом, прекрасные древние слова, как жених разбивает каблуком бокал, поднятую фату и поцелуй.

Его там не было. Поль ясно понимал, что независимо от того, что могло бы еще произойти, между ним и его дочерью никогда не могло быть правдивых отношений. Человек, который воспитал Айрис и повел ее к алтарю в этот день, был ее отцом.

Опустив глаза, он неожиданно увидел под завернувшимся рукавом Илзе цифры, отпечатанные на ее белой руке. Это напомнило ему… Вот она действительно потеряла свое дитя. В присутствии такого горя он почувствовал себя немного пристыженным.

Через мгновение двери распахнулись, стала слышна ликующая музыка большого органа. Появилась невеста со стройным мужчиной во фраке, Поль едва ли видел его: все его внимание было обращено на Айрис. А она смеялась чистым звенящим смехом, подбирая пышные юбки; они сели в длинный черный автомобиль и уехали.

Благослови тебя Господь, Айрис. Пусть будут мир и любовь в твоей жизни, мысленно пожелал он.

Небольшая толпа любопытных, которая собирается неизвестно откуда поглазеть на невесту, смешалась с людьми, вышедшими из храма. Поль спрятался среди них, ожидая выхода Анны.

А, вот она! Она провожала глазами автомобиль, увозивший ее дочь. На ней опять было розовое, в волосах цветы. Она выглядела так же молодо, как ее дочь.

Потом он заметил мужчину рядом с ней. Тот обнимал Анну за талию. И Анна подняла на него глаза. Полю было видно, как они улыбаются друг другу. Он подумал, что первый раз он видит их вдвоем, но внезапно вспомнилось: это не первый раз, второй…

Давно, когда Анна ждала ребенка, хотя он об этом не знал, он сидел в своей машине и смотрел, как Анна и ее муж шли к дому, где они жили, пока не разбогатели… Как он трепетал тогда, как билось его сердце!

Сейчас они что-то говорили друг другу. Мужчина наклонился к ней, сама его поза раскрывала его отношения к жене. У них была своя жизнь. И какое он имеет право вмешиваться в нее?

Сильная боль, пронзившая его сердце, вдруг отпустила, и он почувствовал необыкновенное облегчение. Да, да! Она была первой любовью и по-своему, возможно, единственной. Но ведь жизнь продолжается, и он не должен жить прошлым.

– Это Анна, да? – прошептала Илзе. – Очаровательная, Поль. Какая очаровательная!

Он долго смотрел, как Анна с мужем садились в машину.

– Сейчас! – громко произнес он.

– Что сейчас? – удивилась Илзе.

– О, прогулка, обед со мной, если ты свободна сегодня.

– Я свободна, Поль!

«Когда ты начнешь жить?» – спросила Ли.

«Сейчас!» – повторил он себе. Настало время!

И они пошли рука об руку в начинающихся сумерках. Это была самая обычная оживленная улица, переполненная транспортом, шумная от бьющейся жизни, но в то же время в ней было что-то неповторимо прекрасное!

Примечания

1

Томб – название тюрьмы. Дословно – могила. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Пауэрс – сила, мощь.

3

Шарнез – тонкий атлас.

4

День всех святых – 31 октября.

5

Дайкири – коктейль из рома с лимонным соком.

6

Маркетри – мозаика из цветных кусочков дерева.

7

Седер – еврейский религиозный праздник.

Content

Белва Плейн
Гобелен

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Примечания