Эдуард Багиров

Любовники

Я отличаюсь от многих из вас

Тем, что живу по особым законам,

Тем, что пишу этой ночью бессонной

Лишь потому, что мне грустно сейчас.

Я отличаюсь от многих из тех,

Что меня искренне, честно любили —

Тем, что любовь, и огонь, и успех —

Буквами, строчками, рифмами были.

Я отличаюсь от радостных дев

Возрастом, полом, обличьем и весом,

Тем, что я – шут и беспечный повеса,

И – скорпион, а не дева и лев.

Я отличаюсь от прочих вокруг

Тем, что порой выключал телефоны

Лишь для того, чтобы ночью бессонной

Не наложить на себя своих рук.

Я отличаюсь порой от себя

Тем, что себя не считаю поэтом,

И понимаю, что только поэтому

Не умираю, о прошлом скорбя.

Я отличаюсь от многих других,

С кем мои женщины спят, позабывшие

Море и солнце, на небе застывшее,

Вдруг увидавши счастливыми их.

Я отличаюсь от ваших мужей

Тем, что порою, забыв о приличии,

Я уходил, когда гнали взашей,

Не замечая всех знаков различия.

Я отличаюсь лишь тем, что люблю

Тех, с кем я был – с кем года, с кем – минуты,

Тем что не жил, подчиняясь статуту,

Тем, что себя очень долго терплю.

Андрей orlusha Орлов, «Про знаки различия»

1999 год

Посвящается А.З.

– Ничего страшного. Он заходит в подъезд, мы тихонько следом. Потом ждём, он выходит, я ему ствол в рожу, мол, стоять, сволочь. Он садится на задницу, и мы на его плечах врываемся в квартиру.

– Да мне-то по барабану, можешь поверить. А если там шум поднимется?

– Какой шум? Откуда? Пусть только муркнет кто-нибудь. С ноги по яйцам, стволом в башню, и сразу наступит тишина, как в склепе. Вот увидишь.

– Плоховато я тебя что-то со стволом представляю, Жень. Ну, да ладно. Где наша не пропадала.

Со мной вдруг неожиданно изъявил желание встретиться мой старый знакомый – Евгений Алиев. Я не отказался – свободного времени предостаточно.

Мы у метро пьем пиво прямо из бутылок. Друзьями в полном смысле слова нас не назовёшь: лишь изредка перекидывались парой слов в общих компаниях, да пересекались на базах и складах бывшей гостиницы «Севастополь», где скупали мелким оптом для последующей реализации всякую херню. Стоит ранняя весна девяносто девятого года, и мы едва сводим концы с концами в угрюмой и подавленной послекризисной столице. Источников дохода практически нет, а есть хочется каждый день. Нормально заработать в нашем полулегальном положении реально не представляется, а для воровства мы теперь уже слишком взрослые. Да и для нищенства… Поэтому не гнушаемся любыми заработками, лишь бы честными. Хотя бы относительно.

– Образцов, ты чем сейчас занимаешься?

– Да ничем, – ответил я. – Шатаюсь по электричкам, и впариваю народу пояса для похудения. Резиновые такие, может видал в «Севастополе»?

– Круто, – заржал Алиев. – А как ты попал на электрички-то? Там же мафия. С год назад одного моего приятеля где-то у Немчиновки прямо на ходу из вагона выкинули, вместе с товаром. Чудом под встречную не попал.

– Меня тоже пытались выкинуть. Только не вышло ни хера. Я, как увидел в тамбуре их бычьи рожи, сразу всё понял. Без разговоров схватил бригадира ихнего за голову, и долбанул о тамбурную створу. Он до самой Москвы так и не очухался.

А оставшаяся шелупонь вкурила, что с ними я и тем более базарить не намерен, и отлипла. В Москве вышел, узнал у них, как найти старшего, и сам решил с ним все вопросы.

– Заносишь кому-то, что ли?

– Да заношу… Только немного. А точнее, сколько сам посчитаю нужным. Там ведь тоже все люди разные. Шелупонь всякая отстегивает какие-то конкретные проценты, за ними там следят крепко. А я не шелупонь, со мной связываться – себе дороже. Поэтому мои пожертвования – это скорее жест доброй воли, хе-хе.

– Интересно ты живёшь, Рома, – улыбнулся Алиев. – Никогда не мог понять людей, работающих в электричках. С моей точки зрения они всегда были тупыми барыгами самого низкопробного пошиба.

– И ты абсолютно прав. Торгаши поганые. Ходят по вагонам, и бубнят в пустоту. Ты думаешь, мне это нравится, ходить и бубнить? Ты же про товар рассказываешь, а вагон занимается своими делам, и в хер не дует. Кто жрёт, кто спит, кто газету читает. А я – артист, мне внимание аудитории важно. Сам знаешь, краеугольный камень успеха в нашем деле, нерушимый постулат – «глаза в глаза» с клиентом. А в вагоне с кем мне глаза в глаза? Кому мне там улыбаться?

– Ну и чего тогда занимаешься херней? Сам ведь знаешь – выйди на любой станции, просто обойди всю округу, и распихаешь по конторам всё, что угодно. Ты ж ещё с «канадских» офисов начинал, у тебя такой опыт колоссальный, а ты по электричкам распыляешься.

– Да знаю я, старик… Апатия у меня какаято, понимаешь? Живу, как растение, без мыслей и желаний. День прошёл, и то хорошо. Вот ты говоришь – опыт. Ну, опыт! А куда его применить-то? У людей тупо нет денег. До кризиса, сам знаешь, можно было пару сотен баксов в день поднимать. Это если не напрягаться. А если напрячься, то и пятьсот не предел. А сейчас что? Безнадега какаято, страна в жопе, и мы вместе с ней…

– Ладно, – вдруг прервал меня Алиев. – Мы не для того встретились, чтоб на жизнь друг другу жаловаться. Есть маза срубить по-быстрому нормальное бабло. Дело непыльное, степень риска невысокая.

– Насколько невысокая? – с деланным безразличием поинтересовался я.

– Грохнуть, конечно, могут, – отхлебнув пивка, пояснил Евгений. – Но это если протупим или зарвёмся. А если подойдём продуманно, то всё будет хорошо.

– Рассказывай. И объясни, что в твоём понимании – срубить? На гоп кого-нибудь взять, что ли?

– Фу, Рома, – Алиев брезгливо поморщился. – Неужели ты думаешь, что мне некого подтянуть на гоп? У меня бывших сокамерников по Москве минимум полдесятка шарится, и я более чем уверен, что их дела сейчас тоже не блестящи, да и опыта у них в таких делах куда больше, чем у тебя. Ты вот лучше мне скажи – героином не вмазываешься?

– Что, похоже? – ехидно ухмыльнулся я. – А ты в задницу не долбишься?

– Спокойно, Рома, – предостерегающе поднял ладонь Евгений. – Я пидорский юмор не воспринимаю, тем более в свой адрес. На вопрос-то ответь.

– Вмазывался как-то пару раз, из любопытства. Уж года три как… Мне это так понравилось, что больше никогда не прикасался, и не планирую. Боюсь. Ощущения превосходные, но подсесть – как два пальца обоссать.

– Это хорошо, – задумчиво протянул Алиев. – Значит, слушай сюда. У меня есть ментовская ксива. Настоящая. Да не смотри ты на меня так, это всего лишь удостоверение члена какого-то сраного общественного совета при МВД. По сути она ни хера не значит, но выглядит вполне по-взрослому. Её мне задёшево один знакомый полкан подогнал, от уличных мусоров откусываться. А ещё у меня есть наручники, и ствол, вылитый ментовский «Макаров», только газовый. У приятеля одолжил. И ещё я немного владею азербайджанским языком. Итак, если коротко: завтра мы едем в Бирюлево, на Покровский рынок, там находим торчка, торчок сдает нам барыгу, барыгу мы под мусорскую тему выставляем, и бабло у нас на кармане. То, что у барыг бабло есть всегда, думаю, объяснять не нужно… Слы, ты чё ржёшь-то?

– Угу, – отхохотавшись, выдавил я. – Тебе романы бы писать, Алиев. Пуаро, ёптыть. Джеймс Бонд с Покровского рынка, аха-ха-ха!

– Ну, хватить ржать-то уже, – раздраженно бросил Евгений. – Мне не до шуток ни хера, мне бабло нужно позарез. Эта операция примитивна до гениальности, и я всё равно её реализую. С тобой, не с тобой – по херу. Я тебя подтягиваю только потому, что один никак не справлюсь, одному слишком рискованно. Решай давай.

– Да не нервничай ты так… Хорошо, давай подробней. Если даже допустить, что мы найдём торчка… Хотя, где мы там его найдём?

– На Покровском-то рынке?! Ром, включи мозги. Там чуть ли не каждый второй – торчок. Там рядом, забор в забор с Покровским, находится овощебаза, которую держат азербайджанцы. А так как занимаются на этой базе совсем не только овощами, то там постоянно пасутся барыги, и прочая эта шобла. На саму овощебазу соваться смысла нет, потому что там одни чёрные, и мы там будем слишком приметны. А на рынке – самое оно. Походим, посмотрим, послушаем – я ж не зря про азербайджанский язык упомянул. Нам нужен всего лишь один маленький, вонючий черножопый наркоман. Или даже русский, по херу, они все одинаковые. А остальное – просто дело техники. Не надо усложнять простые вещи. Просто поверь на слово. Боишься ты или нет – не спрашиваю. Сам вижу, что не боишься. От тебя требуется минимум – побольше молчать, и вовремя реагировать.

В течение следующих десяти минут Алиев тщательно, в мельчайших подробностях рассказал мне о деталях операции. Выглядело всё очень убедительно.

– Ну хорошо, давай попробуем, – уже серьезно ответил я. – Хуже не будет. А реально будет барыгу твоей пукалкой на шарапа взять? У неё ведь дуло в стволе другое совсем.

– Не сомневайся, – Алиев кивнул. – Тебе когда-нибудь ствол к голове приставляли? Нет? Вот тото же. Я тебя уверяю, что в такие моменты в дуло не заглядываешь, хе-хе. Короче, завтра в девять утра, у центрального рыночного входа. Форма одежды – «бирюлёвец на променаде». Найди самую дешёвую и безвкусную дрянь, что у тебя есть, чтоб выглядел, как местный. Обувь поудобней, лучше кроссовки, вдруг сваливать придётся.

– Лады, договорились. Слышь, Жень, – осторожно поинтересовался я. – А тебе нормально это… Ну, бомбить своих же соплеменников, пусть они и барыги? Они ведь тоже азербайджанцы.

– А мразь национальности не имеет, – отрезал Алиев. – Тех, кто барыжит наркотой, я вообще душил бы собственными руками, а не то чтоб на бабло их выставлял. Ну всё, Ром, до завтра, и лучше не опаздывай, – он махнул мне рукой, поднял воротник куртки, и нырнул в метро.

Районы, находящиеся рядом с Покровским вещевым рынком, уже не первый десяток лет являются московским филиалом республик Кавказа. Оба Бирюлёва – и Западное, и Восточное – давно и плотно заселены, в основном, представителями именно этой окраины бывшего Союза. Они скупили там чуть ли не половину жилфонда, а съёмных квартир заняли так и вовсе не менее девяноста процентов, потому что это один из самых дешёвых, неблагоустроенных и неблагополучных районов Москвы. Так что Бирюлёво, равно как и всякие бескудниковы с лианозовыми, уже давно само по себе превратилось в самое настоящее гетто, причём безо всякого участия властей. Разумеется, живут там не только кавказцы, там полно и представителей других национальностей. Но их объединяет один общий момент: подавляющее большинство из них – приезжие. Москвичей же в таких районах почти не осталось, в основном только те, кто существует на нищенскую зарплату, не имея ни денег на приличное жильё, ни каких-либо дальнейших перспектив. Впрочем, уже много лет по столице гуляет расхожая шутка про то, что москвичей в городе и так уже осталось всего процентов двадцать, толку от них нет, только жить мешают… Что же до Покровского вещевого рынка, равно как и до крупного овощного у метро «Пражская», то они, как и почти все московские рынки, полностью контролируются азербайджанцами. В принципе это нормально – так сложилось исторически, потому что дело своё азербайджанцы знают хорошо, и благодаря им в Москве круглый год полно свежих овощей и фруктов. Но самое неприятное в том, что наряду с прилежными тружениками весов и прилавка в Москву постоянно съезжается огромное количество самой что ни на есть омерзительной мрази. И не только из Азербайджана. Торговцы наркотиками, воры, грабители, да и просто наркоманы, за ежедневную дозу готовые практически на всё, что угодно. Общий процент совершенных ими преступлений, по сравнению с коренным населением, конечно же несопоставимо мал, но всё равно заметен и неприятен. И поэтому Алиев выбрал для реализации своего плана максимально верное место – столько гнили и грязи, как в вонючей клоаке тех районов, в Москве найти малореально.

К рынку я опоздал на полчаса – проспал. Увидев Алиева, чуть не прыснул в кулак: обычно вполне элегантный, давно привыкший к дорогим московским магазинам Алиев выглядел самым настоящим лошарой. Куртка из кожзаменителя, мешковатые джинсы невнятного колора, кроссовки неопознанного производителя. Короче, самые обычные дешёвые бесформенные тряпки, продающиеся на всех без исключения подобных рынках. Но смотрелся в этом Евгений вполне органично. Не из профессорской семьи, небось. Мы поздоровались, и тихо переговариваясь, прошли на территорию.

– Так, Ром, я на час раньше приехал, уже заприметил перца одного, – быстро говорил Алиев. – Вмазанный, сука, шарится тут, и похоже, ищет, чё бы скрысить. Неплохо бы взять его прямо на деле, с поличным, но мы не менты. И если рядом окажутся настоящие опера, которых по рынку тоже шарится немало, то можем огрести геморроя. А у нас немного другие цели.

– Ну, и чё делать-то? Давай, руководи операцией, гражданин начальничек.

– Цыц! Ерничать будешь потом. Пока просто следим. Мне этот хрен нравится больше остальных. Во-первых, он вмазанный, это хорошо: значит, наркоман, а следовательно – уже виноват, и знает об этом. Во-вторых, морда у него очень прошаренная и в то же время трусливая; смотри, вроде и на понтах весь, и челюсть вперед выставил, а у самого глаза бегают. Значит, он ссыкло, и барыгу сдаст в пять секунд, лишь бы жопу прикрыть. И самое главное: он азер, это сто процентов, но за целый час ни с кем из торгашей не поздоровался, а они тут практически все до единого тоже азербайджанцы. Значит, он тут чужой, и это для нас очень хорошо, потому что при «задержании» он вряд ли станет поднимать кипеж на всю округу.

Повезло нам практически сразу. Объект всегото минут сорок пошатался по рынку, после чего направился за контейнеры, в сторону сортира. В самый безлюдный сектор территории, практически её край, где почти все контейнеры закрыты. Мы затаились у одного из них, и стали ждать. Вскоре, пошатываясь и почесывая в паху, объект вышел из сортира, и двинулся прямо в нашу сторону.

Мы спокойно вышли из-за контейнера прямо перед торчком, Евгений показал ксиву, а свои имя и «должность» пробурчал невнятной скороговоркой, в которой, впрочем, отчетливо прозвучало «оперуполномоченный», и потребовал у него документы. Приезжие, стоит отметить, боятся московских ментов и ксива на них действует просто магически. А Женина ксива была самая что ни на есть правильная: любовно обернутая в специальный прозрачный чехол с кожаной окантовкой, и на тонкой длинной цепочке, прикреплённой к ремню. Как у настоящего мента. Торчок мгновенно вытянул из-за пазухи измятую книжицу и судорожно протянул Алиеву.

– Что такой случился, начальник?

– Пока ничего, гражданин… эммм… Везиров Ахмед Джавид-оглы, – и Алиев окинул его каким-то доселе незнакомым мне холодным рыбьим взглядом. – Просто мне показалось, что вы находитесь в состоянии наркотического опьянения. Пройдёмте-ка с нами. – С этими словами Алиев взял торчка под локоток, завёл за контейнеры, и принялся обыскивать.

– Да нэту ничиво, начялник, мамой килянус, – бормотал объект, пока Евгений прощупывал каждый шов в его одежде. – Просто шёл, никаво не трогал, да. Трэзвий савсэм.

– Заткнись, сами разберёмся… А вот это что такое?! – и Алиев вытащил у него из внутреннего кармана куртки перетянутый ниткой целлофановый свёрток шарообразной формы, окружностью с советскую пятикопеечную монету.

– Это не мой, начялник! – заверещал торчок, выворачиваясь из рук Алиева. – Што делаешь, начялник, зачем беспределничаешь?

– Слы, ты чё дёргаешься, падла? – Евгений сильно ударил его локтем в челюсть, тот осел на корточки, и уставился на нас выпученными, полными недоумения и испуга глазами. – Чё ты дёргаешься? Сиди, гнида, ты своё отгулял. Лейтенант, – обратился он ко мне, – в браслеты его закоцай, вдруг сбежит, сука, а у него особо крупный размер. Повезло нам сегодня. Барыгу взяли.

– Какой барыга, э?! – Ахмед снова взвился. Он просто не знал, что назад у нас дороги нет, да и лишнее палево тоже было ни к чему. Евгений снова его ударил, на этот раз поддых. Удар был такой силы, что тот просто молча скрючился, выпучил глаза ещё больше, и на минуту притих. Алиев вытащил сигарету, и совершенно спокойно закурил. Мне, в отличие от Алиева, спокойствие сохранять удавалось с трудом, руки всё равно немного тряслись, и я не вынимал их из карманов.

Из-за контейнеров то и дело раздавались каркающие голоса проходящих торговцев.

– Давай, лейтенант, наряд вызывай, – безразлично произнёс Алиев, брезгливо разглядывая клиента. – Ща на экспертизу повезём. И его, и порошок. Тут граммов двадцать, не меньше. Весь рынок небось снабжал, гнида.

– Начялник, мамой килянус, – забормотал наркоман. – Мамой килянус, нэ мой парашок, нэ вози экспэртыза, дэньги дам сколка хочиш, сэйчас брат пазваню, толька атпусти, зачэм чужой товар на мне вэшаешь, начялник…

– Да заткнись ты, гнида, – отвернулся от него Евгений, и потихоньку мне подмигнул. – Какие деньги, ёпт? Ты чего, не понял ещё, что у нас операция? Сдали тебя, с потрохами. Стопроцентно по этапу пойдёшь. Нам-то похер, кого сажать, у нас на такое говно, как ты, план. Вас, вонючих чурок, много. Ничего, посидишь лет восемь на баланде, организм почистишь, хе-хе.

Через полчаса, расталкивая локтями толпу, ополоумевший от пережитого страха оглы птицей нёсся в сторону центрального выхода, даже не оглядываясь. Аж пятки сверкали. Евгений удовлетворённо улыбнулся, пробежал глазами написанный на бумажке адрес, тщательно его запомнил, после чего изорвал бумажку в мелкие клочья и выкинул их за контейнер. Целлофановый шар с порошком отправился обратно во внутренний карман.

– Жень, а где ты столько порошка-то взял? – спросил я, засовывая за пояс наручники. – А прикид свой где откопал?

– Ну, где взял, – пожал плечами Алиев. – Сам натолок. Анальгин это, обыкновенный, из аптеки. Неужели ты думаешь, что я стал бы таскаться по городу с восьмилетним сроком на кармане? Я ж не Ахмед этот. А в одежде этой я когда-то приехал в Москву. Пошли, лейтенант, нас ждут великие дела.

Через час мы уже сидели в кустах в метрах двадцати от подъезда в отвратительно глухом, безлюдном районе у станции «Бирюлево-Пассажирская» – в самой глубине панельных трущоб Михневской улицы с заплёванными и заблёванными подъездами с кучей пустых бутылок и всякого хлама, – и ждали, пока ктонибудь приедет к барыге за героином. Ждать нам пришлось долго, часа два, если не больше – время тянулось медленно. В подъезд изредка заходили люди – какие-то пенсионерки, тетки, подростки, пожилые кавказцы явно не наркоманского вида. В общем, не наш контингент. Но вскоре у подъезда остановился потрепанный черный «БМВ», с наглухо тонированными стёклами и сверкающими дешёвым хромом и новизной колесными дисками. Из машины вышел хорошо одетый кавказец лет двадцати пяти, быстро, но внимательно огляделся, нервно щёлкнул сигнализацией, и скрылся в подъезде.

– Точняк, наш клиент, – прошептал Евгений, – машину закрыл, стало быть один, вообще отлично. Ждём две минуты, и вперёд, на третий этаж. Тихо и быстро. Лифт не трогаем, он стопудово скрипучий, так что пешком. И повторяю, ты, главное, молчи, я сам всё сделаю.

– Слушаюсь, товарищ начальник, – я хрустнул пальцами, и нащупал на поясе наручники.

– Не начальник, бля, а командир, – пробурчал Алиев. – Если назовёшь меня начальником при барыге, можем спалиться. Ты даже не представляешь, насколько они прошаренные.

– Хорошо, как скажешь. А скажи-ка, командир, палить-то барыга не начнет? Как они себя вообще ведут в таких ситуациях?

– Ты спятил, что ли? Где ты видел барыгу со стволом? Это в случае с крупными оптовиками всякое может быть, а эти-то, которые на квартирах торгуют – тьфу, и растереть. Самое главное – попасть в квартиру, тогда всё точно будет в шоколаде. Но попасть в квартиру – как раз и есть самая сложная задача. Ну всё, пора, пошли давай.

Мы бесшумно рванули к подъезду, в считанные секунды взбежали на пролет между вторым и третьим этажами, и затихли там, слившись со стенами. Роль мента меня постепенно увлекала, хотя я по-прежнему немного боялся. Алиев же был спокоен, как удав, и целеустремлён, как железнодорожный локомотив, словно подобную «милицейскую операцию» он проделывает далеко не впервые. Наверху чуть слышно скрипнула дверь, и тут же закрылась – это клиент вышел с товаром. Раздались мягкие шаги – тоже игнорируя лифт, он спускался прямиком в нашу сторону. Миновав пролёт, он увидел нас, и обмер: Алиев стоял прямо, правой рукой направив ствол ему в пах, а левой демонстрируя развернутую ксиву.

– Ну вот, бля, – только и смог обалдело обронить клиент, и поднял руки вверх. Из разжавшихся пальцев на лестницу упали три маленьких целлофановых комочка. Алиев убрал ксиву в карман, и приложил палец к губам.

– Тихо, бля, – чуть слышно прошипел он, указал на пакетики стволом, и помахал им вверх-вниз, мол, поднимай. Клиент, так же сохраняя гробовую тишину, отрицательно помотал головой. – Под-ни-май, говорю, сссука, козлина ты тупорогая. Ща ведь плохо будет.

Клиент растерянно нагнулся, аккуратно поднял пакетики, и механически засунул в боковой карман брюк. Алиев так же молча поманил его пальцем, тот спустился к нам, и я в полной тишине пристегнул его наручниками к тонкой трубе батареи отопления, пронизавшей весь подъезд сверху донизу. Алиев ткнул клиента стволом в область печени, вынул у него из внутреннего кармана куртки паспорт, пролистал, и протянул мне. Я убрал паспорт в свой карман. Клиент смотрел на нас расширенными глазами.

– Слушай сюда, гондон штопанный, – пристально глядя ему прямо в глаза, зашептал Алиев. – Внимательно. Сейчас ты снова поднимаешься в квартиру. Мы – сзади. – Клиент снова испуганно-отрицательно замотал головой. Глаза Алиева постепенно наливались кровью, он тщательно отчеканивал каждое слово. – Тихо ты, тля. Не пылить. Мы уже здесь. Мы туда попадём. Его сдали. Он уже попал. По-любому. Врубаешься? Если мы будем там сейчас, и через тебя, то ты берёшь свой сраный герыч, и уходишь домой. Ты нам на хер не нужен. Понял? А если не через тебя – то ты сидишь в тюрьме. Вместе с ним. Стопудово. Долго. Думай минуту. Потом – всё. Экспертиза, суд, этап. Уедёшь на восьмилетку за сраного барыгу. Я тебе отвечаю. – На этих словах Алиев двумя пальцами достал свой толченый анальгин, покачал перед носом у вконец затравленного клиента, и хладнокровно засунул ему во внутренний карман. Тот вздрогнул, попытался было открыть рот, но покосился на ствол, осёкся, ещё пару секунд что-то прикидывал, и утвердительно кивнул.

– Молодец, врубаешься. Сколько там человек?

– Он один, из мужиков больше никого, – проговорил клиент. – И бабские голоса я слышал ещё.

– Отлично. Лейтенант, раскоцай его. Я осторожно, чтоб не звенеть металлом, отстегнул клиента от трубы, и мы двинулись наверх. Алиев шёл вплотную за клиентом, я следовал в метре сзади. Клиент позвонил условным сигналом, Евгений присел на корточки за его спиной, не выпуская ствола из рук. В коридоре послышалось шарканье ног, раздался приглушённый голос с легким акцентом:

– Что случилось, Тенгиз?

– Ничего, Кямал-джан, – негромко, но неожиданно спокойно и уверенно ответил наш клиент. – Ещё хочу.

– Ты один?

– Нет, с мусорами, – для такого момента сыронизировал Тенгиз максимально убедительно.

– А, это хорошо, – оценили шутку за дверью. – Ну, тогда добро пожаловать.

Дверь открылась. Алиев с силой отшвырнул Тенгиза в мою сторону, ворвался в квартиру, сходу врезал барыге стволом по голове, и громко произнёс: «Милиция, всем на пол, руки за голову!» Барыга рухнул лицом вниз. Из квартиры не донеслось ни звука. Мы зашли следом, я запер входную дверь, за шиворот отволок вновь оцепеневшего Тенгиза в ванную, и приковал там наручниками, чтоб не мешался под ногами. Барыга молча лежал в коридоре лицом вниз, сцепив руки на затылке. Алиев передвигался по комнатам со стволом в руках, и осматривал жилище.

– Порядок, лейтенант, – удовлетворенно сказал он, выходя в коридор, и показывая большой пакет граммов в пятьдесят. – В одной комнате женщины, героин фасуют. Сидят тихо, не дёрнутся. Напуганы очень. Там килограмм, не меньше, прямо по полу рассыпан, чуть ли не на газете. Так что сроков на всех хватит. Вон телефон в углу, звони в отдел, вызывай.

Я сделал пару шагов в сторону аппарата. С пола послышалось ненавязчивое покашливание. Алиев подавил довольную улыбку, присел рядом с барыгой, на всякий случай тщательно обыскал его на предмет оружия, велел подняться, и развернул у него перед лицом ксиву. Барыга оказался азербайджанцем лет сорока пяти, вполне приличной внешности, чисто выбритым и в опрятной домашней одежде. И встреть я его на улице, никогда не заподозрил бы в торговле наркотиками.

– Ну, что, Кямал, приехали? – будничным тоном, безо всяких эмоций спросил у него Алиев.

– Давай спокойно поговорим, началник, – тоже спокойно, почти без акцента произнес Кямал. Видимо, матерый барыга чувствовал ситуацию очень хорошо, хоть и вряд ли мог заподозрить, что на самом деле никакие мы не менты. – Пойдём в тот комната, и там вдвоём поговорим, без всех людей.

– Ну, пойдём… поговорим. Только без шуток, – Алиев пошевелил пистолетом. Барыга приоткрыл дверь, за которой сидели женщины, и произнес какую-то длинную фразу на азербайджанском языке. Я внимательно посмотрел на остававшееся бесстрастным лицо Алиева, и успокоился окончательно. Они ушли беседовать. За дверью ванной раздался протяжный, тяжёлый вздох.

Примерно через полчаса они вышли. Барыга очень довольный увивался вокруг Алиева и приглашал ещё зайти. Алиев снисходительно, чуть брезгливо улыбался уголками рта. Мы забрали из ванной Тенгиза, сковали ему руки за спиной, и вывели за дверь. Барыга с фальшивым сочувствием с ним попрощался. За время, проведённое взаперти, Тенгиз сдулся ещё сильнее, на него было неприятно смотреть. Его трясло, на лбу выступила испарина, а в глазах стоял страх. Может его просто кумарило. Он же, в конце концов, к Кямалу не за книжками приезжал. На улице я вытащил у него из кармана ключи, сел за руль, Алиев с Тенгизом разместились на заднем сиденье, и мы двинулись в сторону метро.

– Начальник, куда вы меня везёте? Ты же обещал отпустить!

– Да не ссы, – Алиев отстегнул наручники, убрал их куда-то за пазуху. – Кому ты нужен, ёпт. Опер сказал, опер сделал, – усмехнулся он. – Ром, останови машину на минутку… На вот тебе, за хорошее поведение, – он швырнул наркоману пакет с героином, который прихватил у барыги. – Может, раньше сдохнешь. А теперь вышел на хуй из машины. Быстро, я сказал.

– Начальник, – упавшим голосом выдавил Тенгиз. – Это не моя машина, начальник. Меня за неё на ремни порежут.

– Не ссы, говорю. Нам на хачовских помойках ездить западло. Сейчас выходишь, и ждёшь ровно пять минут, не меньше. Потом ловишь такси, и едешь до Царицынской. Там на стоянке у рынка найдёшь машину. Ключи и документы будут под сиденьем. Всё, пшёл! – Алиев вытолкнул его на улицу, и хлопнул дверью. – Жми, Ром.

Мы сидели в каком-то кафе, пили коньяк и пересчитывали выручку. Вышло по полторы тысячи долларов на брата – огромная сумма. Передо мной сидел прежний Алиев. От образа наглого мента ничего не осталось.

– Ну что, лейтенант, – иронизировал он. – Представляешь, сколько ты теперь сможешь накупить поясов для похудения? Отдельную квартиру придётся снимать, в качестве склада. Какие планы-то?

– Наверное, куплю какой-нибудь вузовский диплом, и пристроюсь на работу. Надоело мотаться, как говно в проруби. А сам-то чего дальше делать думаешь? Не просто так же тебя на сегодняшнюю аферу сорвало.

– Разумеется, – Алиев сделал глоток, пожевал яблочную дольку. – Открою агентство недвижимости.

– Ни фига себе масштаб, – изумился я. – А ты чего, риэлтор? У тебя образование? Опыт? Клиентура?

– Рома, ну что ты, как маленький. Опыт у меня такой же, как у тебя. Бесценный. Клиентов разводить. А на что именно – давно пофигу.

– А почему тогда именно агентство недвижимости? Это ж геморроя сколько, а насколько я тебя знаю, ты особенной усидчивостью сроду не отличался.

– Да какой там геморрой-то, – поморщился Женя. – Вот ты, например, когда в последний раз новую хату снимал?

– Давненько уже. Я в своей четвертый год уже живу. А через агентов – вообще никогда не снимал. А что?

– В общем, недавно меня в одном таком агентстве кинули. Ну, не совсем кинули, а просто те условия, что были прописаны в договоре, немного отличались от тех, что мне озвучили. Мне сказали, что интересующая меня хата есть в наличии, я занёс агентам денег, а хозяйка… не пришла.

– В смысле? Как не пришла?

– В прямом. Я прождал час у подъезда, а потом мне в агентстве сказали, что она перестала типа снимать трубку. Но по договору они теперь обязаны ежедневно в течение трех недель присылать мне все подходящие варианты, которые у них появятся. Несколько раз в день.

– А в чём прикол-то?

– Прикол в том, что деньги я уже заплатил. Понимаешь? Немного, долларов тридцать, кажется, но сам факт. Теперь смотри: я снимаю офис, даю объявы в газету, ко мне приходят клиенты, плюс я ежедневно получаю от агентства информацию о сдающихся хатах. Каковая информация стоит мне всего тридцать долларов в месяц. А клиенты в свою очередь платят мне за неё уже совсем другие деньги. Плохо, что ли?

– Неплохо, спору нет. Но что-то мне это не кажется убедительным. То, что ты описал, выглядит както слишком уж просто.

– Ха! Можно подумать, мы с тобой сегодня теорему Ферма доказывали. Вчера вон ты меня вообще на смех поднял. А теперь сидишь с деньгами на кармане. Всё гениальное просто, Рома. Всё гениальное просто.

– Неплохо, – я задумался. – А давай вместе займёмся? Может, пригожусь.

– Нет, – категорически отрезал Алиев. – Больше никаких партнеров. С меня Саши Хохла более чем хватило. Ничего личного, Образцов, но я сам по себе.

Алиев допил коньяки подозвал официанта, мы вышли на улицу, пожали друг другу руки, и разъехались в разные стороны.

2006 год

I

С тех пор прошло уже семь лет. Изменилась наша жизнь, и мы вместе с ней.

В общем Алиев довольно интеллигентен, к тому же ещё и откровенный до наивности романтик. И назвать его профессиональным, идейным жуликом не поворачивается язык. Просто жизнь по нему прошлась довольно жёстко. Его азербайджанец-отец умер рано, и он рос шпаной на улицах городка, расположенного в Туркменистане, в каких-то глушайших дебрях Каракумов, на отшибе цивилизации. Образования получить не смог, и даже отсидел за какую-то ерунду по молодости пару лет в тюрьме. А пока он сидел, его русская мать сменила азиатскую глухомань на родную, Нижегородскую. После освобождения он приехал к матери, и даже устроился на работу, но скоро в силу принципиальности ему пришлось оттуда уезжать – он испортил отношения с одним из самых значимых людей в районе, с каким-то местечковым пупком, и стал в городишке чуть ли не изгоем. Алиев уехал в Москву, и абсолютно с нуля начал новую жизнь. Разумеется, это было очень непросто. Ему пришлось пройти все круги ада, которые в негостеприимной столице ожидают всех без исключения нищих искателей счастья. Начинал Алиев с самого низа, снимая у какой-то старухи матрац в углу однокомнатной хрущёвки, и методично, шаг за шагом, поднимался вверх. Путь этот был весьма нелёгок. Алиевские прожекты часто заканчивались полными провалами, раз за разом снова отбрасывая его в полную нищету. Его грабили менты, подставляли партнёры, давили конкуренты, сжигали офис бандиты. А однажды, сразу после дефолта самый близкий его товарищ Саша Хохол, которому он доверял как себе, сбежал на Украину, предварительно опустошив сейф с их общими деньгами. После чего Алиев зарёкся брать партнёров, даже из числа друзей.

Но он всё это перенёс относительно спокойно, и раз за разом придумывал всё новые и новые проекты. Агентство недвижимости, которое он тогда всё-таки открыл, приносило ему неплохие деньги. Но так как деятельность эта была всё же полулегальная, да и честной её тоже сложно было назвать, то никакого развития предприятие не получило: на него вышли районные опера, и осторожный Алиев мгновенно исчез из поля зрения, оставив контору в подарок помощнице. После этого он поочередно открывал то модельное агентство, то какую-то автобусную контору, потом где-то в Митино салон белой магии, затем разливал где-то в Подмосковье поддельную парфюмерию, и вообще занимался чёрт-те чем, но на месте никогда не сидел.

Теперь, спустя годы, он занимается строительством. Причём довольно успешно: начал совсем ещё недавно с отделки частных кухонь и сортиров, а теперь обслуживает несколько каких-то перспективных казённых заказов. Я в этом не особенно разбираюсь, просто знаю, что он часто мотается по командировкам, а имена заказчиков упоминать избегает. Скромно живёт один в съёмной квартире. И несмотря на пройдённые огонь, воду и медные трубы, в мрачного упырямизантропа не превратился, и веры в людей не потерял. Да и вообще за прошедшие годы он стал намного спокойнее. Но не стоит обольщаться: его спокойствие не слабость – принимать жесткие решения он умеет превосходно, и в случае необходимости способен совершенно спокойно и без лишних рефлексий выбить вам челюсть. После чего так же обезоруживающе улыбнётся, и вежливо вызовет «Скорую помощь».

Я, в отличие от Алиева, довольно ленив, и активной деятельности не жажду. Родом я из Ташкента, но много лет живу в Москве. Родителей у меня нет. Так сложилось. Приехав когда-то в Москву, я устроился в жульническую контору, которая специализировалась на продаже по улицам всякого левого дерьма. В середине девяностых через такие конторы прошли десятки тысяч человек, чрезвычайно распространённый тогда вид бизнеса. Лично мне это нравилось тем, что не нужно ни о чём думать, чем-то париться, принимать какие-то решения, и нести за что-либо ответственность. Утром взял со склада товар, вечером сдал остатки, и ты с деньгами. Вот и весь процесс. Работа максимально расслабленная, но в то же время это отличная, уникальная коммуникативная школа, и прошедшие её достаточно глубоко, как я или тот же Алиев, могли уже не беспокоиться о куске хлеба насущном.

Кризис девяносто восьмого года пустил ко дну три четверти подобных конторок, и тогда не у дел осталось немало превосходных профессионалов, способных впарить кому угодно хоть чёрта в ступе. Подавляющему большинству из них – без высшего образования – во многие легальные компании дорога была закрыта. Но примерно в то же время в Москве появился новый вид жульничества: диплом любого высшего учебного заведения запросто продавали в метро, как пачку сигарет, или свежую газету. Ясное дело, с поддельными вузовскими печатями, но это мало кого волновало – проверить подлинность документа могли только крупные компании, имевшие собственную службу безопасности, как правило состоявшую из бывших сотрудников государственных спецслужб. Но наряду с ними в Москве существовали ещё и легионы мелкокалиберных контор, где всякого рода специалисты всегда остро необходимы. На деньги, изъятые у барыги, я тогда купил себе диплом психолога, регистрацию в Москве, и без особого труда устроился менеджером по продажам в небольшую компанию, оптом и в розницу торговавшую полимерами. Быстро врубившись в процесс и специфику, я развил там такую бурную деятельность, что через три месяца уже сидел в собственном кабинете, коммерческим директором.

А ещё через три месяца я страшно запил.

II

Офисная жизнь нагнула меня очень быстро и здорово. Свободолюбивый, с независимым характером, я честно пытался начать жить, как все. В активе я имел: идиота-гендиректора, которого терпеть не мог, кучку подчинённых, которых я презирал и не видел в упор, ещё корпоративный автомобиль «Форд фокус» не самой первой свежести, компьютер, съёмную квартиру… Нет, с виду-то как раз всё было нормально – в кругу таких же конторских хорьков я считался крутым офисным мачо, рвущим конкурентов, как старые газеты; должность моя звучала достаточно громко, а ещё мне оплачивали мобилу и бензин, поэтому в кабацких разговорах при знакомствах со всякими офисными мышами различной степени смазливости, я мог тяжеловесно уронить термин «соцпакет». И неважно, что запселых конторок, подобных нашей, в городе миллион. И плевать, что, по сути, я такое же ничтожество, как и эти офисные дуры, сосредоточенно выслушивающие мои голимые бредни. Зато я – «топ-менеджер». Тьфу, идиотизм. Отчётливое осознавание собственной фальшивости и никчемности страшно меня угнетало, и я жил в состоянии перманентного стресса, который нужно было как-то снимать. И я запил так, как не пил никогда прежде.

Более того – за торговлю полимерами я себя глубоко презирал. Не уверен, что Бог создавал меня для того, чтобы я торговал полимерами. Ну не может любить себя человек, осознающий, что вынужден заниматься какой-то бессмысленной, беспросветной херней. А если человек не любит себя, то он вообще никого любить не в состоянии. В свою очередь, его тоже мало кто любит.

Нет, ну какое-то подобие девушки у меня почти постоянно тусовалось дома. Более того, на первый взгляд моя тогдашняя подруга являлась просто чудом – красивая, образованная, прекрасные манеры, безупречно ухоженная, и всё такое. Она делала карьеру в какойто крупной компании, ездила на корпоративы в караоке и боулинг, вела здоровый образ жизни, и вообще имела вид успешной, состоявшейся молодой леди. На самом же деле она была скучной, серой офисной мышью, радовавшейся пошлейшим приколам с глупейших развлекательных ресурсов, и целыми днями отлынивала от работы, зависая на сайтах знакомств, и каких-то сраных астрологических порталах, изучая ежедневные, ежемесячные, и ежегодные гороскопы. Единственная причина, почему долго не прогонял её ко всем чертям – она была в моём вкусе, чисто внешне, её не стыдно показывать людям, когда она молчит, ну и ещё она не бревно в постели. А, чуть не забыл самое главное её достоинство – она не зудела, и не морочила мне голову. Тихо сидела в углу, ковыряла бумажки со своими «вертикально интегрированными компаниями», и не мешала мне заниматься своими делами у компьютера. Я и занимался – находил на «Одноклассниках. ру» новых девочек, и вовсю развлекался. Да, я ей напропалую изменял. Потому что, по большому счёту, она была мне по хую. Я даже имени её вам не скажу, ибо какая разница-то?

Судьба наградила меня довольно удачной внешностью, к тому же я коммуникабелен, девушки всегда обращают на меня внимание, и через короткое время, как правило, оказываются в моей постели. Мне и пальцем особенно-то шевелить незачем – сами приезжают. Но в глубине души я осознаю, что нужен им ровно для того же, что и они мне – просто переспать. Мало-мальски умная девушка никогда не станет иметь со мной ничего серьёзного. Потому что я – никто, и звать меня никак. Потому что я не способен сделать женщину счастливой. У меня нет для этого ни средств, ни желания. При своём раздолбайстве и никчёмности я ещё и законченный эгоист. Всё, на что я способен – это пустить пыль в глаза, да и то ненадолго. Умные девушки это просекают сразу же, и держатся от меня на расстоянии. А с дурами, у которых в глазах безнадёга, – типа пусть плохонький, зато мой, – я и сам не желаю иметь ничего серьёзного. Замкнутый круг. Естественно, что всё это я держал глубоко внутри себя, и никогда никому в этом не признавался. Я же весь такой крутой и уверенный в себе, просто жуть. Но суть от этого не меняется. И когда я напивался один, то всегда чувствовал себя глубоко несчастным, набитым комплексами мешком с дерьмом, которым, в сущности, и являлся. И я упивался этим чувством. Других-то нет. Я патологически неспособен разделять мысли и чувства других людей. Мне на них плевать. На чувства девушек – тоже. Поэтому я вновь и вновь заходил на «Одноклассники точка ру»… Впрочем, чего врать-то. Я вообще оттуда не вылезаю. Затягивает. Но я вроде говорил о роде деятельности? А, ну да. В один прекрасный момент, сидя в кабинете, и тупо щелкая мышью по фотографиям всяких мартышек с сайта знакомств, я вдруг осознал, кожей почувствовал, что если я мгновенно, вот прямо сейчас что-нибудь не изменю, то очень скоро деградирую окончательно, и навсегда перестану себя уважать.

Я достал из тумбочки бутылку виски, наполнил стакан, и большими глотками нервно его осушил. Потом снова залез в компьютер, и снес оттуда все личные файлы. На написание заявления на увольнение по собственному желанию потребовалось три минуты. Ещё несколько минут втолковывал гендиректору, что «да, я ухожу совсем; нет, не к конкурентам; нет, зарплата меня устраивает; нет, я не стану тратить время на передачу дел, сами разберётесь; плевать я хотел на лишение премии; да увольняйте по любой статье на ваш выбор, а трудовую книжку потом можете отнести в сортир, она мне больше не пригодится». Выйдя на улицу, я позвонил своей девушке, и сообщил, что у неё есть немного времени на то, чтобы забрать из моей квартиры всё своё барахло. Иначе я это выкину. «Нет, ничего не случилось; нет, у меня нет другой девушки, просто я больше не могу, не желаю тебя видеть; ключи оставишь в почтовом ящике; да нет, нет, дорогая, ни-чего не случилось, ровным счётом ничего…

Просто я тебя не люблю».

III

Договорив, я вынул из аппарата сим-карту, сломал её пополам, выкинул в ближайшую урну, и тем самым навсегда избавился от самого кошмарного периода в своей жизни. Теперь я – свободный художник.

Дарю, так сказать, людям счастье. Это дорого, но зато удовлетворяет так, что хоть из дому беги. К тому же, теперь я целиком принадлежу самому себе. Это очень радует.

А занимаюсь я распространением часов уважаемых швейцарских производителей, известных всему миру. В дорогом костюме я захожу в офис какого-нибудь большого начальника, лучше из совковых «красных директоров», а ещё лучше – мента с большими звёздами на погонах, представляюсь сотрудником фирмы-реализатора таможенного конфиската, и кладу ему на стол толстый журнал «Часы», продающийся вполне открыто в любом газетном киоске. Журнал солидный, очень информативный, и щедро сдобренный красочными фотографиями шедевров мировой часовой промышленности. А рядом с этим журналом я кладу уже официальный каталог, в котором указаны рекомендованные цены на продукцию журнала «Часы». Цены эти больше похожи на номера телефонов, и начальственное лицо вполне объяснимо возводит очи горе, и вертит пальцем у виска. Дескать, откуда у меня, скромного столичного генерала милиции, такие деньги? Сразу же после этой небольшой пантомимы я достаю из своего – очень дорогого – портфеля несколько образцов, даю ему в руки, и называю свою цену. Цена, разумеется, в несколько раз ниже указанной в журнале. Как только начальник берет образец в руки, то он уже жертва. Соскочить ему теперь совершенно невозможно. Да и некуда: расслабиться и подумать я ему даже на секунду не позволю, а выпустить из рук действительно красивые, дорого выглядящие, и благородно тяжёлые игрушки – не самая простая задача. Особенно после того, как из портфельчика – разумеется, совершенно случайно – вынимается очередной глянцевый журнал, с обложки которого, подперев кулаком волевой подбородок, чистым взором чекиста на должностное лицо смотрит президент Путин, и с его запястья ненавязчиво отсвечивает гильошированным циферблатом скромный «Патек Филипп». Точно такой же, какой лежит сейчас у должностного лица на столе.

На всякий пожарный случай в моем портфеле есть ещё несколько журналов. На их обложках можно увидеть совершенно разных деятелей: директора ФСБ, хозяина одной из ведущих нефтяных компаний, знаменитого спортсмена, известного на весь мир пианиста или писателя, гениального актёра, да и вообще кого угодно. Объединяет этих людей только одно – на всех фотографиях можно отчетливо разглядеть их часы. Для таких журналов в моем портфеле отведено специальное отделение. И подход к каждому клиенту у меня индивидуальный. Они это любят. И, будьте уверены, в моём небольшом портфельчике всегда найдётся десятка два различных образцов элитной продукции, которые можно заказать, причём за весьма скромную цену – «таможенный конфискат» всё-таки. Ну, или купить прямо сейчас. Часы «как у Путина» в каталоге стоят около тридцати тысяч долларов. Я могу, сложив прямо в воздухе некую «систему скидок», осчастливить вас такими часами тысяч за пять. Если же вы воспользуетесь такой редкой удачей, и возьмёте ещё в подарок супруге, ну хотя бы вот эти «Картье», которые в каталоге стоят тысяч двадцать, то скидка будет ещё больше.

А теперь покажите мне ментовского генерала, в чьём сейфе не найдётся десятки зелени наличными. Более того, я могу сделать и ещё одну дополнительную скидку при условии, что вы возьмете ещё вот этот «Лонжин», скажем, в подарок другу на день рождения. Всё равно ведь придётся что-нибудь дарить, бегать по магазинам, выбирать, и далеко не факт, что у вас найдётся на это время. А тут, посмотрите, элегантные мужские часы совершенно классического дизайна, и даже не обязательно знать вкусы и предпочтения одариваемого, потому что швейцарская классика не стареет, и подходит кому угодно, да и стоят они всего чуть больше тысячи долларов.

Как правило, обработка одного клиента занимает максимум полчаса чистого времени. Ну, или час, если денег у него, как у дурака махорки, и ему понравились вот именно эти конкретные «Улисс Нардан Фрик» с турбийоном, из каталога, а с собой у меня такого образца нет. Понятное дело, что шестидесятитысячные часы я за пятерку не отдам ни при каких условиях, да и не нужно это моему клиенту, он ждёт от своей покупки совсем другого. Тогда я звоню своему водителю, он у меня парнишка весьма прошаренный, мы понимаем друг друга с полуслова, и я интересуюсь у него, есть ли у нас сейчас на складе нардановский «Фрик»: «посмотри, пожалуйста, тут очень важный и высокопоставленный клиент, человек очень уважаемый и занятой, ему некогда долго ждать». Пока водитель везёт со склада искомые часы, я ни на минуту не упускаю клиента из поля зрения, развлекая его всяческими забавными байками из часового мира. Например о том, что часы «Патек Филипп Скай Мун» нельзя просто так купить в магазине, их вообще нельзя купить без личного собеседования с хозяином мануфактуры «Патек Филипп», и будь ты хоть трижды миллиардером, если хозяину ты не понравился, то часов этих тебе не продадут. А уж если тебе сказочно подфартило, и ты прошёл собеседование, то учти, что часы эти стоят один миллион евро, ну и ещё тебе надо будет пять лет подождать, потому что на них огромная очередь, и их сложнейший механизм до мельчайшей детали изготавливается вручную.

Были случаи, когда клиент изъявлял желание приобрести «Скай Мун» прямо сейчас, хоть за наличные, если они есть у нас на складе. Но разумеется, я очень тонко чувствовал меру, и так глубоко не зарывался, поэтому давал такому клиенту понять, что, к моему глубокому сожалению, не всё в этом мире можно купить за деньги, и такие часы на складах не валяются, зато есть вот этот вот «Ролекс Ойстер», которые можно носить каждый день, ну или подарить товарищу. Эти часы одни из самых популярных в мире, и так как вы уже приобретаете «Фрик», то на «Ролекс» я сделаю вам ещё одну, самую распоследнюю, самую крайнюю скидку.

Через некоторое время водитель привозит мне нужные часы, происходит взаиморасчёт с клиентом, мы обмениваемся номерами телефонов, и я выхожу из кабинета уже с деньгами. Средний улов за один раз составляет от трех до семи тысяч долларов. Но бывает и намного больше. Бывает, что и совсем ничего не зарабатываю, но это настолько редкие случаи, что о них не стоит и упоминать.

На улице я сажусь на заднее сиденье «глазастого» «Мерседеса», и отчаливаю обедать в какое-нибудь приличное заведение. Совковые генералы в такие не заходят. В дороге я внимательно изучаю новые часовые каталоги, изредка поглядывая на свои собственные часы – скромные «Лонжин Гран классик». Отличные часы, и стоят всего чуть более тысячи долларов, да. От тех, что купил у меня клиент, они отличаются лишь одним – они не поддельные.

В Китае уже давно поставили на поток выпуск подделок дорогостоящих марок. Подделывают всё, от швейцарских часов до итальянской одежды и немецкой бытовой техники. Китайские технологии не стоят на месте, постоянно развиваются, и с каждым годом качество подделок всё улучшается. Вот и с моими часами такая же ситуация – распознать, что это высококлассная подделка, способен только часовой специалист весьма серьёзного уровня. Мои многочисленные клиенты такими специалистами точно не являются. Их друзья – тоже. Истина открывается, только когда часы ломаются, и клиент несет их в специализированный сервис. Но, слава современным китайским технологиям, такие инциденты довольно редки. И большинство моих клиентов с удовольствием и гордостью носят мои часы вот уже несколько лет.

«Мерседес» же этот я сначала долго арендовал у знакомого, а потом выкупил за какую-то небольшую сумму. Он старый уже, и пробег у него колоссальный, поэтому я особенно его не напрягаю. Зато не экономлю на его внешнем виде – автомобиль всегда чистый, отполированный до зеркального блеска, всегда сияет, как начищенный пятак, и выглядит лучше нового. По идее, с моим образом жизни автомобиль нафиг не нужен, но к моим клиентам, сами понимаете, на метро не поездишь. Водитель мне нужен ещё меньше, чем автомобиль, но я иногда пользуюсь его услугами тоже для вящей солидности.

Разумеется, я работаю не только с ментами и военными. В моем списке масса политиков, артистов, бизнесменов, и прочих совершенно разных деятелей. Но с ментами я люблю работать больше всего. Потому что средний ментовский генерал, да даже и полковник, настолько самоуверен, что ему и в голову не приходит, что вот этот молодой человек пришёл его надуть. К тому же, ментовские чиновники действительно тупее. Как ни крути. Даже тупее военных.

Покупаю я свои часы оптом, в небольшом подвальчике у Каланчёвской площади. В основном туда ездит мой водила, я просто предварительно звоню продавцам – мы с ними понимаем друг друга с полуслова. У них представлен практически весь ассортимент, включая новинки Базельской выставки. Каждый экземпляр обходится мне от тридцати до ста долларов. Я не рвач и не стяжатель, и оставляю себе возможность для заработка надолго вперёд, поэтому практикую такие вылазки не часто, пару-тройку раз в месяц, предварительно тщательно к ним подготовившись. Мне хватает. Да и примелькаться не успеваю. Самый значительный бонус в том, что мне не приходится пахать с утра до вечера в отвратительном офисе, к тому же я зарабатываю гораздо больше, чем раньше. Ну, и теперь я напиваюсь не по пятницам, а когда мне угодно. Угодно же мне всегда. Вечерами я открываю бутылку виски, сажусь за компьютер, и выхожу в интернет знакомиться с девушками.

Сейчас уже трудно представить, что ещё совсем недавно знакомство в интернете являлось чемто совсем из ряда вон выходящим. Что-то сродни очень смелой авантюре, как, например, прогулка ночью по Текстильщикам. Никогда не знаешь, чем закончится. Либо ограбят, либо изобьют, либо изнасилуют. В любом случае, знакомство через интернет считалось настоящим приключением, и даже в какой-то степени извращением. Фотографии свои тогда никто особо не вывешивал, интернет был полностью анонимным, все сидели там под вымышленными именами или прозвищами, а мобильные телефоны только входили в широкий обиход, – о встроенных фотокамерах вообще никто не знал, – цифровые же аппараты водились не у многих. Но людям уже просто по природе своей свойственно общаться друг с другом, и поэтому вскоре, как грибы после дождя, в огромных количествах расплодились сайты знакомств, на которых уже демонстрировались все параметры заинтересовавшего объекта: рост, возраст… И главное – широкое распространение получила цифровая фотосъёмка: уже не вертишься на месте встречи, как на иголках, и не гадаешь, что за анонимное пугало сейчас возникнет рядом с тобой. Познакомиться в интернете с объектом противоположного пола стало до невероятности просто. Сайты знакомств легко и очень быстро развратили интернет-аудиторию до предела, да и немудрено: больше не нужно долго и нудно ухаживать за девушкой, дарить ей цветы, гулять под ручку по загаженным собаками паркам, и вообще оказывать излишние знаки внимания.

А зачем? Ведь если что-то не получится, то стоит зайти в интернет, и ты в течение нескольких минут обязательно подберёшь себе что-нибудь новое. Ведь их там – миллионы. Самых разных. Красивых и не очень. Умных и «прелесть, каких дурочек». Высоколобых аспиранток и кассирш из овощного ларька. Профессорских дочек и пивных гопниц откуда-нибудь из Бибирева. Толстых и тонких. Скромных и развратных. Всяких. На любой вкус. Правда, и разнообразных мужчин там тоже навалом, но при некоторых навыках конкуренцией можно даже не заморачиваться. В любом случае всё равно хватит на всех. За глаза.

Самым популярным явлением в интернет-знакомствах стал сайт «Одноклассники. ру». Благодаря простоте использования, за очень короткое время этим сайтом начали пользоваться десятки миллионов людей, превратив его в мощнейшую социальную сеть.

Но социальная ценность этого проекта лично меня волнует мало. Самое главное, что там круглосуточно находятся тысячи девушек. Есть, где развернуться.

IV

Алиев в интернете не знакомится. Старомодно считает это бесперспективным бредом. Несколько лет назад предпринял, было, одну попытку, но обломался так, что до сих пор не любит об этом вспоминать. Познакомился в каком-то чате с девушкой из Питера, наповал сразившей его изысканным музыкальным вкусом и превосходным знанием Российской истории. Стоит отметить, что классическая музыка – слабое место Алиева. Удивительно, но этот бывший зек ещё и безнадёжный музыкальный сноб, и вполне способен заложить последние штаны ради поездки на какой-нибудь особенный концерт, проходящий где-нибудь на задворках Польши или в итальянской провинции, а то и дальше. Понятное дело, что на фоне этого девушка очень легко и быстро сумела конкретно присесть ему на уши. Они целыми ночами трепались в интернете, обменивались всякими умными фразами, а потом она прислала ему фото, и Евгений поплыл окончательно – метнулся на вокзал, купил билеты, и отправился в северную столицу. Наивный парень даже представления не имел, что в реале девушка может оказаться совсем не той, что он видел на фотографии. Точнее, не совсем той. В компьютерах Женя не разбирался, и конечно же не подозревал о существовании специальных программ для работы с фотографией, типа Photoshop, посредством которых легко можно сделать из слона муху, а из Квазимодо – Аполлона. И испытал настоящий шок, когда на перроне его встретила толстенная баба весом под центнер, с небрежно замазанными толстым слоем тонального крема синими прыщами, и оранжевой кондукторской помадой на толстых губах. Он тогда, конечно, от неё довольно быстро сбежал, но осадок, очевидно, остался.

– Ну, вот скажи, Ром, как ты так можешь? На хрена тебе это вообще? Это же идиотизм полный – искать девушку на сайте знакомств! – Алиев недоуменно поглядывал на меня, задумчиво покручивая в руке стакан с виски.

– Послушай, Евгений, – я вальяжно развалился в кресле у компьютера, и на лицо мне падал отблеск монитора. – Чего вот ты гонишь? Кого это я здесь «ищу»? Не ищу, а снимаю. Не подменяй понятия. Не всё ли равно, где их снимать?

– Мне – нет! Мне нужно, чтобы живая была. Глаза чтобы, чтобы вибрации! А у тебя что? Тьфу, – тут Женя брезгливо скосоротился. – Фотка на мониторе, и пустые буквы идиотских электронных сообщений, которыми она переписывается со всякими безликими онанистами, типа тебя.

– Э, нет. Я-то вот как раз не онанист… Ну да ладно, чего тут долго развозить. Вот скажи, ты ж на порносайтах бываешь?

– Ну, бываю, – слегка озадаченно ответил Женя. – И чего?

– Как это чего? Рассматриваешь девок-то? Встаёт у тебя на них? Нормальные вибрации-то?

– И что же? Так порносайты для этого и созданы!

– Угу, конечно. Иди сюда, покажу кое-чего, – я поманил друга пальцем. – Иди-иди, не ленись. Вот смотри, нравится тёлка? Встал бы на такую?

– Ну да, ничего так, – с монитора на Евгения смотрела очень даже приличная девушка: симпатичная, с большими тёмными глазами, отличной улыбкой, и отчётливо просматривающимися сквозь одежду формами. – Но это ж клон наверняка какой-нибудь.

– Знаешь, в чем между нами разница? – Я ехидно взглянул на товарища. – В том, что ты сегодня вечером снова полезешь на свои порносайты. А эта вот девушка через полчаса выезжает ко мне, и останется у меня ночевать. Тебе, кстати, по этому случаю уже почти пора валить домой. Давай выпьем на дорожку, – и я торжествующе приподнял в руке стакан. – А глаза и вибрации, старик, бывают только со своими девушками. С любимыми. С частью тебя самого. Для одноразовых же встреч все они для меня одинаковые. Впрочем, как и я для них.

– Блин, да как ты их так разводишь-то, Ром? – Недоумение на лице Евгения самое неподдельное. – Чего ты им такого вешаешь, что они ломятся к тебе среди ночи через весь город? Это ж бардак какой-то. Откуда в городе столько непорядочных женщин?

– Не непорядочных, а свободных. Или откровенно одиноких. Или просто жизнь личная не шибко складывается. Всё ведь просто, братан, – я безмятежно пустил к потолку клуб дыма. – Просто им, как и тебе, тоже хочется внимания. Всем хочется. Монахиням, шлюхам, фотомоделям, и даже женскому составу депутатов Государственной думы. Закон природы, понимаешь? А от тебя требуется самая малость: сказать девушке то, что она хочет от тебя услышать, внимательно выслушать её саму, погладить по голове… ну, и еще она должна быть уверена в том, что поутру ей не будет стыдно. Я ж не виноват, что огромная куча имбецилов относятся к своим женщинам, как к мебели. А этого ни одна нормальная женщина мужчине не простит. Поэтому у таких мужчин всегда будут рога. И я им в этом буду помогать по мере возможностей, ха-ха… Вот как ты думаешь, изменяла ли мне моя подружка? Да конечно же, изменяла! Потому что я её в упор не видел. Не могла же она этого не чувствовать! Более того, мне даже безразличен сам факт, что она мне изменяла.

– Ты чего несёшь? Она ведь тебя любила, это было очевидно! А ты обидел её, и прогнал. Зачем?

– И что с того, что любила? Я-то тут причём? – отрезал я. – Зато я её не любил. К тому же, я ей не верил. Не может нормальная девушка встречаться с мужчиной, который ни в грош её не ставит. И выдержал-то её так долго потому, что ей было абсолютно безразлично, в каком я состоянии – пьяный, трезвый, бритый, грязный, вонючий, в трениках, в костюме, при деньгах, в нищете, на полу, на матрасе, в метро, на машине, она драила мне унитаз и полы, и искренне пёрлась от каждого моего редкого подарка, она врубалась в мою музыку, ну, или делала вид, что врубается, не моргала и глазом, когда я почти открыто снимал на «Одноклассниках» других баб, ей вообще было безразлично – она просто всё время смотрела на меня обожающим взглядом, в любой момент готовая на всё. Ну, кому такое может понравиться? Да и вообще, что ты о ней постоянно напоминаешь? Если она тебе нравится, то я могу дать номер её телефона.

– Тьфу, ну ты и мудак! Нет, спасибо, я лучше как-нибудь на порносайтах, – и Евгений в сердцах хлопнул дверью.

V

Любовь… Мне ли не знать цену этой самой пресловутой «любви»? А особенно по интернету. Даже самые крепкие, на первый взгляд, знакомые мне пары всё равно имеют целые батальоны скелетов в шкафу. Все друг другу изменяют. Все друг друга обманывают. Цинично, хладнокровно и совершенно спокойно. Сайт «Одноклассники» можно свободно переименовывать в «Любовники», и это будет куда более точное название. Там довольно много парочек, наперебой выставляющих напоказ свои совместные фотографии. Типа вот, смотрите, мы вместе! Нам здорово! Мы – пара! Мы счастливы, смотрите, смотрите все!

И лишь немногим умным циникам понятно, что эти «счастливые пары» наставляют друг другу рога при первом же удобном случае, а в ленте друзей у каждого – половина любовников. И чем больше у такой вот пары совместных восторженных фотоизображений, тем скорее они расстанутся.

Мы лежим в постели с моей знакомой по имени Ольга, и пьём, я – виски, она – вино. Ольга Сергеева – очень успешная молодая девушка, красивая и ухоженная. В свои двадцать пять она сделала блестящую карьеру в одном из крупных рекламных агентств, и, судя по её задору, здоровой упёртости и трудолюбию – это только начало. Причём, в отличие от той, как там её… в скучную офисную мышь Ольга не превратилась; наоборот – очень живая и весёлая. У Ольги есть женатый любовник лет сорока, который её без памяти любит, носит на руках, заваливает устрашающе дорогими подарками, и чуть ли не каждый месяц вывозит в лучшие и моднейшие заграничные вояжи. Парень вполне может себе это позволить – по слухам, он является сыном какого-то высокопоставленного силовика, но особо это не афиширует, занимается своими делами, и имеет собственный полимерный завод где-то под Тверью. Вадим – деловой партнер организации, в которой я раньше работал, причём партнер серьёзный – общается только с генеральным директором, а остальные сотрудники знают его только в лицо, и по имени. Как-то раз он привел Ольгу на одно из совместных мероприятий. Там мы с ней и познакомились. Без особого труда – меня этот парень в упор не видел, лишь изредка снисходя до легкого презрительного приветственного кивка. Что, впрочем, вполне понятно – один только комплект колес для его «Порше» стоит дороже, чем весь мой тогдашний «Форд-Фокус» целиком, и его уж точно не возьмёшь на дешёвую туфту пафосными намеками на «топ-менеджера» и «соцпакет».

Впрочем, всё это совершенно не помешало мне преспокойно на следующий же день после знакомства найти Ольгу на «Одноклассниках», и легко раскрутить на свидание. Любовницей она оказалась довольно неплохой, да ещё меня забавлял уже сам факт того, что я сплю с женщиной этого напыщенного лощеного козла; вначале я трахал даже не Ольгу, а через неё – Вадима. И мне это нравилось. А почему, собственно, мне не должно было это нравиться? Самостоятельную же личность в Ольге я разглядел лишь спустя достаточно много времени.

Вот и сегодня ей приспичило, она набрала мой номер, а у меня оказалось подходящее настроение. Ольга – девушка довольно образованная, к тому же склонная к самокопанию, и даже к некоторому ханжеству: ей немного стыдно за то, что она изменяет Вадиму, и иногда она пытается вынести мне по этому поводу мозг, перекладывая свои внутренние проблемы с больной головы на здоровую. То есть – в данном случае на мою. Меня, что вполне закономерно, это иногда раздражает. Я же не духовный наставник. Даже наоборот. Нет, на самом-то деле Ольга мне очень нравится. Она красивая, не дура, из хорошей семьи, и вообще годится для серьезных долгосрочных отношений, и даже с перспективой. Я Ольге тоже совершенно очевидно нравлюсь. Вероятно, в другом случае я просто увел бы её от Вадима. Но мне просто лень с ним конкурировать. Да и вряд ли у меня это получилось бы – своего завода у меня не наблюдается. К тому же, к серьёзным отношениям я пока не готов. И это ещё мягко выражаясь.

– Ой, Вадим звонил, – говорит она, взяв в руки телефон, на котором некоторое время назад предварительно отключила звук. Трубка очень дорогая – многотысячедолларовая Vertu; естественно, подаренная тем же Вадимом. – Выключи на минутку музыку, Ром, я сейчас ему перезвоню… Что это у тебя играет, кстати? Пианино какое-то? Запиши мне на диск, пожалуйста. Миленькая мелодия, в машине буду слушать.

Музыку выключать совсем не хочется: «миленькая мелодия» – это «Гранд полонез» Шопена в каком-то необыкновенном исполнении. Запись мне принёс Алиев, и с вытаращенными глазами целый час рассказывал про исполняющего её пианиста. Но приходится-таки приглушить звук, ведь надо дать сохатому Вадиму возможность выслушать очередную порцию россказней про «деловую встречу», про «была на планерке», и про «пупсик, я тебя люблю». Договорив, Ольга бросает на меня взгляд, преисполненный вселенской скорби, и начинает свою обычную посткоитальную волынку.

– Иногда мне не хватает каких-то эмоций, впечатлений; чувствуешь, что внутри у тебя что-то крутится, хочет выйти, а выхода нет. Сидит эта дурь, а что с ней делать – непонятно. Или другое – ты как-то говорил, что нет ничего дурного в спышке эмоций и взаимном удовольствии общения, в том числе и сексуального, которое может вдруг возникнуть между двумя людьми. И это, мол, не мешает постоянному чувству к какому-то человеку. Всё оно так, это да. А как же человек, который рядом с тобой? Ты же ему больно делаешь. Вот Вадима, к примеру, мне очень жалко… Значит, всё равно будешь знать, что поступаешь дурно, хоть и будешь себя всячески оправдывать. Я когда с Вадимом начала встречаться, слово себе дала – ни шагу налево. И два с половиной года вообще никого не видела. Мне же понять надо, в чём здесь дело – я не так устроена и не могу без дополнительных энергий, все не так устроены, мужчина не тот, или это всё блажь и потакание фрейдисткому «оно»?

Я тихо улыбаюсь своим мыслям. Конечно, я говорил тебе про то, что в сексуальных контактах на стороне нет ничего предосудительного. Естественно. Мне ведь надо было как-то затащить тебя в постель. Я ещё и не такое могу сказать. Вам ведь, дурам, всё что угодно хочется услышать, лишь бы замазать глаза остаткам собственной совести. Потому что собственно-то совести как раз уже и нет. Да и ума, видимо, если выбиваешь себе мозг из-за женатого мужика. Отчего женщины, даже умные, подчас бывают столь глупы?

– Твои метания, Оль, не стоят выеденного яйца, – я потянулся к бутылке. – Я любил в жизни одну женщину. По-настоящему. Со взаимопониманием, взаимным доверием, до умопомрачения. Точнее, я был уверен, что именно люблю её. Это была моя лучшая подруга, моя лучшая любовница, мы дышали одним воздухом, говорили на одном языке. Но я изменял ей на каждом углу, абсолютно не мучаясь совестью. Потому что самое главное в жизни – эмоции, и только они; ими человек живёт, и ими подзаряжается для дальнейшего нормального функционирования, поэтому эмоции должны обновляться постоянно. А «давать себе слово», и изо всех сил сдерживать и душить собственные эмоции – это большая глупость. Последствия этого насилия для психики необратимы. Другие мужчины и женщины – это другие эмоции. Не надо путать гонорею с гонораром, и придавать понятию «секс не со своим мужчиной» негативную окраску. Ничего негативного в ней нет.

– А как же ответственность перед другим человеком? – Ольга делает брови домиком. – Твоя возлюбленная знала, что ты ей изменяешь? Или просто не интересовалась, предпочитая не знать? А как ты думаешь, это знание разрушило бы её чувства? Предполагал ли ты, что она также могла иметь какие-то отношения на стороне, не влияющие на её чувства к тебе? И чем, кстати, у вас всё кончилось? Почему вы не вместе?

А вот это она уже зря спросила. С Катей, единственной в моей жизни любимой девушкой, мы очень тяжело расстались года два назад, но до сих пор каждый раз, когда передо мной всплывают эти воспоминания, начинает шуметь в ушах и мутиться в голове от целой палитры противоречивых эмоций, мгновенно заполнявших всё моё сознание. Мы действительно любили друг друга. Но в какой-то момент даже такие сильные чувства, постоянно подрываемые моим перманентным пьянством и загулами, дали серьёзную трещину. Она долго прощала мне всё, и долго надеялась, что ради неё я смогу хоть как-то изменить свой бесперспективный образ жизни. Хотя бы меньше пить. Не получилось. Скорее всего потому, что она всё время давила мне на мозги, чтобы я сменил работу. А на что я тогда мог её сменить? В итоге наши с Катей отношения агонизировали всё тише, и вконец заглохли. Сейчас она замужем, и когда мы случайно встречаемся в общих компаниях, то отводим друг от друга глаза, и поникаем головами. Так что дурацкий Ольгин вопрос попал в болевую точку. Я поморщился. Настроение улетучилось вмиг.

– Да о чём ты вообще, Оль? У меня всего-то хватало ума не изменять ей открыто. И всё было хорошо. И конечно же, я мог предполагать, что моя любимая – тоже личность, имеющая право на собственные мысли, не всегда связанные обязательно со мной. И ответственность тут абсолютно ни при чем. Это совсем другие категории.

– Тогда что получается, я выбрала не того мужчину? Я спокойно отношусь к личной жизни партнера и тоже считаю, что у нас обоих может быть личная жизнь, а то, что происходит между нами – это наше закрытое пространство. Но он собирается разводиться, и очень хочет на мне жениться. Я вроде не против, но уже имела глупость на берегу договориться о другом. Договариваться о таком на берегу – тоже несколько цинично. Мне кажется, такие вещи нет смысла обсуждать. Вы или думаете в этом смысле одинаково, или нет.

– Оль, тебе хорошо с Вадимом? Он надёжный мужчина? Он тебя любит? А ты его? Если всё это так, то тебе повезло, и ты правильно выбрала своего мужчину. Но совершенно не вижу причин опять же подменять понятия. Ни один мужчина в мире не даст тебе достаточное количество ярких эмоций, которого хватит тебе на всю жизнь. Потому что мы не одноклеточные, и не приматы, а мыслящие создания. Давай прекратим этот разговор, меня от него тошнит. Какого черта ты вынуждаешь меня с умным видом нести какую-то примитивную, и без того всем понятную чушь?

– Ну… Ты понимаешь, Ром, просто он слишком эмоционально зависимый от меня человек. Я отдаю много сил работе. Но ведь секс без эмоций не имеет смысла? Значит, он сразу почувствует, что я отдала эти эмоции куда-то на сторону. Он будет сходить с ума. А если узнает что-нибудь конкретное – сойдёт окончательно и бесповоротно. И я себя буду грызть. Я вообще, честно говоря, замуж не хочу. Ответственно это очень. Замужество – это для таких мышек серых, а я – леди, причём успешная. Поэтому и боюсь, что не тот, что не та. А отвечая на твой вопрос: да, хорошо, надежный, любит, люблю. В том смысле, что все правильные, хорошие эмоции собраны и взаимны. Он очень, очень хороший.

– Как у тебя всё сложно-то… Оль, ну вот сама подумай, ты мне тут паришь про эмоции, хорошие и взаимные; распинаешься о том, как ты любишь и уважаешь своего Вадима, всё хорошо и здорово. При этом ты нагло забываешь, что действие происходит в моей койке! В той самой койке, где ты только что наставляла своему тюфяку рога! Очнись уже, наконец!

– Не смей так о нём говорить! Почему ты так неуважительно о нём отзываешься? Мне с ним хорошо, и…

– Так если тебе с ним хорошо, то какого чёрта ты делаешь в моей постели? Тебе разве не стыдно будет смотреть ему сегодня в глаза? А завтра? Послезавтра?

И какого хрена ты требуешь, чтобы я относился к нему с уважением, если сама его ни в грош не ставишь? Тебе с этим мудаком тупо скучно. Этот во всех смыслах положительный идиот, заваливающий тебя дорогими подарками, уже давно не вызывает у тебя ни хрена, кроме подсознательного глухого отторжения. Но признаться в этом ты боишься даже самой себе. Поэтому и загоняешься всякой херней. Ты собираешься замуж за человека, которого не уважаешь! И хочешь, чтобы при этом его уважал кто-то другой. Более того – ты наверняка рассчитываешь, чтобы я относился с уважением и к тебе самой! А так не бывает.

– Ты же только что сам распевал мне дифирамбы о том, что секс с другим мужчиной не имеет негативной окраски! – Ольга была вне себя от злости. – Так какого же хрена тогда…

– Да причем тут уже секс-то? Это не имело негативной окраски ровно до тех пор, пока ты сама не внесла в это чистейший негатив. Потому что моему уму непостижимо, как можно наставлять рога своему мужчине, будь он хоть трижды женат, и при этом беспардонно фарисействовать на эту тему, глядя мне прямо в глаза. – Мне уже надоел этот разговор. – Собирайся, Оль, и езжай домой, на хрен. Потом поговорим.

– Какая же ты все-таки скотина, Образцов! Просто образцовая!

После того, как в коридоре бухнула входная дверь, я выпил стакан виски, со спокойной душой расположился у компьютера, и быстро набрал в строке браузера www.odnoklassniki.ru. Уж этот-то адрес я в любом состоянии набираю вслепую. Рассмотрев последних пользователей, посетивших мою анкету, я не обнаружил ни одной симпатичной девушки, и вяло ткнул в кнопку «Сейчас на сайте», под которой открывались два десятка случайных посетителей из числа тех, кто тоже проводил вечер перед компьютером, спасась от скуки или одиночества. Несколько минут я раз за разом обновлял страницу. Передо мной мелькали какие-то совершенно безнадёжные, отрешённые серые лица. Вот, например, какая-то Таня Рогова, двадцати лет, проживает в Мытищах: глуповатое выражение блудливых глазёнок, некачественное фото, снятое на плохую мыльницу у какого-то бассейна в дешёвеньком турецком отеле, некрасивый купальник, прикрывающий расплывшуюся не по годам задницу, и вымогающая глумливый смешок подпись: «Я секси, правда?» Тоже хочет отхватить от жизни кусочек своего нехитрого счастья. Да всё у тебя получится, крошка. Только для начала хотя бы выведи прыщи, похудей, и купи другой купальник. Зачем девушки размещают у себя в анкетах такие убогие фотографии? Неужели не ясно, что клюнуть на такое можно только совсем уж от жуткой безнадеги, да и то на один раз? Тьфу.

И тут произошло что-то невероятное. Меланхолически тыкая мышкой по фотографиям, на маленькой аватарке в нижнем углу страницы я углядел девушку, показавшуюся мне симпатичной, и щёлкнул по ней. От того, что я увидел, на мгновение я просто остолбенел, а придя в себя, вошёл в раздел с её фотографиями, и судорожно защёлкал мышкой. Там было пятнадцать фотографий, и с каждой из них на меня смотрела девушка совершенно невиданной красоты. В какой-то момент мелькнула надежда, что это чей-то клон – бывает, что люди от скуки или хулиганства регистрируют пустые анкеты, и переписываются с кем-нибудь от чужого имени. Но анкета была живая, в ней присутствовали список друзей, номер школы, и название университета. Вверху анкеты значилось: Анна Бергельман, 24 года, Москва. Здравый смысл помахал мне ручкой, и хлопнув крылышками, выпорхнул в окно.

VI

Пятнадцать фотографий. Всего пятнадцать. И невероятно жаль, что не сто пятьдесят. Почва под моими ногами уже не настолько тверда, как обычно. Жгучая брюнетка на фото была абсолютно в моём вкусе. Глубокие карие глаза. Головокружительная улыбка. Королевская стать. Умный взгляд. И всего пятнадцать фотографий. Фотографии всех остальных посетительниц сайта сразу же померкли, и съежились до галереи каких-то лягушачьих карикатур. Весь двадцатимиллионный ресурс сузился до размеров одной-единственной регистрации. Какого чёрта здесь делает это уникальнейшей красоты создание? Ей ли быть в этой толпе? Раз за разом я всё щёлкаю и щёлкаю по всем пятнадцати фотографиям, пока не приходит в голову сохранить их в компьютере. Самую лучшую из них, улыбающийся портрет на фоне жёлтых опавших листьев, я буду видеть постоянно – теперь она у меня на рабочем столе.

Робким и застенчивым меня точно не назовешь. Подбирать слова, чтобы познакомиться с девушкой, мне ещё не приходилось – всё происходит всегда очень легко. Но в этом случае я почему-то чувствую себя абсолютно зажатым. Оцепеневшим каким-то. Я не могу написать ей даже слово. Фамилия кажется смутно знакомой, я набираю её в поисковике Яндекса, не нахожу ничего внятного, и бросаю это тупое занятие. Ошибочка вышла. Мне просто очень нравится эта фамилия. Бер-гель-ман. В сочетании с этими фотографиями она звучит, как пятьдесят третий опус Шопена, исполняемый на самом лучшем в мире рояле.

VII

Раздается звонок в дверь, я открываю, и иду в кухню за льдом и стаканами. В Москву вернулся Евгений Алиев, несколько дней отдыхавший у дальних родственников в Баку. Из столицы Азербайджана он привёз с собой бутылку какого-то местного вина. Вино неожиданно кажется мне очень хорошим, и приподняв бокал, я удивлённо рассматриваю на свет искрящуюся рубиновую жидкость. Алиев улыбается.

– Что, нравится? Это вино делает в Азербайджане наш великий драматург Рустам Ибрагимбеков. Талантливый человек талантлив во всём. Кино снимает, сценарии пишет, книги тоже, театр имеет, вино вот начал делать. И всё, что бы он ни делал – превосходно. В Москве, кстати, это вино купить нереально даже в азербайджанских ресторанах.

– Ну круто, – хмыкаю я. – В вине я не разбираюсь, поэтому верю на слово, а вот чего это вдруг Ибрагимбеков «ваш»-то? Когда это деятель мирового масштаба превратился в конкретно вашего, азербайджанского?

– Не придирайся. Теперь он гораздо больше времени проводит в Баку. Он там национальный герой. Вот, видишь название – «Ибрус»? Так и театр его называется. Кстати, театр этот – первый на Кавказе частный драматический.

– Ну, конечно же, – я ехидно заржал. – «У нас в Дилижане простой кран откроешь, вода идёт, второе место занимает в мире».

– Это ты сейчас армянина процитировал. Не азербайджанца.

– Ладно, ладно, не напрягайся. Как у вас всё тонко-то, – улыбаюсь я. – Ну и чего, хорошо в Баку-то?

– В Баку очень хорошо. Там красиво и спокойно. Я туда, правда, попал впервые за много лет, теперь всё успело сильно измениться. В детстве, когда мы приезжали из Туркменистана к родственникам, отец водил меня гулять по городу. Сейчас хожу – не могу узнать ничего почти. Аллея Шахидов появилась. Это когда советские войска в девяносто первом году в Баку вошли, то ездили по всему городу на танках, и расстреливали мирных горожан. А ещё кафе там было самое любимое, «Наргиз» называлось, на Парапете…

– На парапете?

– Угу. Ну, вообще площадь Фонтанов, но раньше называли «на Парапете». А теперь этого кафе нет. Грустно.

– Какой ты впечатлительный, смотри-ка. Подумаешь, кафе не сохранилось. Особенно на фоне расстрелянных горожан. Много народу погибло?

– Сто шестьдесят семь человек, – Алиев сделал большой глоток, закурил сигарету, и немного помолчал. – Это только за один день, не считая погибших в Карабахе. А про кафе, ты просто не понимаешь. Была такая женщина, звали её Наргиз. Наргиз Халилова – едва ли не самая красивая женщина в Азербайджане. В неё без памяти были влюблены все бакинские цеховики. А ты понимаешь, кто такие в советское время были бакинские цеховики? Это самые настоящие олигархи, которые могли позволить себе всё. Наргиз тогда была практически королевой. Вот, даже кафе в честь неё назвали. Да ещё и не одно – самые первые бакинские евреи, эмигрировавшие когда-то в Штаты, понаоткрывали там, как ты понимаешь, много всего. И вот одно кафе тоже назвали «Наргиз». Но, в отличие от бакинского, нью-йоркское на месте и поныне. И там, по слухам, до сих пор собираются оставшиеся в живых старые цеховики, пьют чай, и вспоминают Наргиз-ханум.

– Надо же, как романтично, – иронично среагировал я. – Красивая легенда.

– Это не легенда, Рома. Это история из жизни.

– Хорошо, хорошо. И что потом стало с этой обворожительной ханум? Вышла замуж за бакинского еврея, и нарожала ему выводок ребятишек?

– Нет, её посадили за незаконные валютные операции.

На этих словах я засмеялся уже в голос.

– Ну ты даешь, дружище! Бакинские реалии, ха-ха-ха.

– Советские, – поправил Алиев. – Ты, кстати, напрасно смеёшься. В неё без головы влюбился следователь, который вел её дело. И, когда она освободилась, он на ней женился.

– Что ж, не самая плохая развязка. Хотя, конечно, не лучшая партия для самой красивой женщины Азербайджана.

– Любовь творит чудеса, старик, – теперь уже улыбнулся Евгений. – Ладно, хорош об этом. Всё равно ты ни фига не поймёшь, бакинский дух разговорами не передать. Кстати, я тебе рассказывал, что недавно на меня удачно свалился отличный государственный субподряд?

– Ни фига себе, – я искренне удивился. – Как ты ухитрился? У тебя же из рабочих – три с половиной таджика, и документы на контору все липовые.

– Ну, не три с половиной, конечно. Уже пара сотен есть. Да и нанять их хоть миллион можно, было бы куда пристроить. А любые документы, Рома, у нас в Москве купить не сложнее, чем пакет вермишели. Я просто недавно ехал на поезде из Питера, мне в купе попался сосед, генерал из Минобороны, он там как раз по строительству. Ну, разговорились, я ему чем-то понравился. Он когда-то руководил стройками как раз в том районе, где я вырос, в Средней Азии. Приступ ностальгии, видимо. И вот он мне сплавляет два здания в Подмосковье, в посёлке одном, школу и дом культуры. Под капитальный ремонт. Так что скоро куплю квартиру, и буду ездить на «Лексусе».

– Там, в Минобороны, как минимум два человека мои часы носят, – улыбаюсь я. – Щедрый презент тебе сделали, да. Я думал, что в наше время пацаны с улицы в такие проекты не попадают.

– Мне повезло просто. Да и какой же это презент? Мне ему тридцать процентов отката заносить надо, – Евгений посмотрел на опустевшую бутылку драматического «Ибруса», и вздохнул. – Конечно же, это очень много. Я ведь не только ему заношу. Мне ещё всем ментам платить, всем чиновникам, всяким пожарникам, энергетикам, всех не перечислишь. Но всё равно неплохо остается. Это всё равно лучше, чем, как ты, по улицам всякую фигню впаривать, хе-хе.

– Не ехидствуй. Сам знаешь, в этой-то иерархии я нахожусь на самом высшем уровне. К тому же, я работаю несколько раз в месяц. Это для меня чрезвычайно важно, потому что работать я не люблю. А самое ценное то, что я ни от кого не завишу.

– Как знаешь, выбор твой. Впрочем, оставим эту тему. Всё равно к консенсусу не придём. – Женя достал из-под стола бутылку виски, разлил по стаканам. – Ты занимаешься настоящим мошенничеством, и мне это не нравится.

– Смотрите, каким чистоплюем стал, – захохотал я. – А сколько лет ты занимался тем же самым, да ещё открывал целые конторы, в которых на тебя пахали десятки пацанов? Сам-то понимаешь, чего несёшь? Или это на тебя так азербайджанское вино действует?

– Как раз очень хорошо понимаю. Не забывай, что тогда были совсем другие времена. Во-первых, я был голодным малолетним гастарбайтером без крыши над головой. Во-вторых, в девяносто восьмом после дефолта в моей ситуации было не до жиру, мне мать с братом приходилось кормить, да ещё я тогда с Иркой жил, если ты помнишь. И самое главное, в отличие от тебя я продавал людям всего лишь маленькие массажёры. Человек платил пять баксов, а хорошего настроения получал минимум на двадцатку. Билет в кино, и тот дороже стоил. А ты по потолочному прайсу лупишь китайское говно, да ещё при этом своего покупателя тяжело грузишь. Так что это совсем не одно и то же. Иерарх хренов, – передразнил он меня. – А тебе уже не двадцать лет. Мог бы и о чем-нибудь серьёзном подумать. Ты ж не олигофрен какой-нибудь. Открой бизнес! Сейчас времена другие, бандитов нет, офисы никто не сжигает, и к соснам в лесу предпринимателей не привязывает.

– Хватит, Жень, – я поморщился. – Минуту назад сам же мне и задвигал, что заносишь всем подряд, и ментам, и чиновникам, и генералу своему. А я эти суконные рыла терпеть не могу. И никогда не найду с ними общего языка. Теперешнее положение меня здорово устраивает.

– Да ты достал уже со своим «теперешним положением», Ром, – Алиев нервно воткнул в пепельницу окурок. – Какое у тебя «положение»? Где оно? Ты не пацан уже, пойми. Тебе почти тридцатник. Сколько можно жить одним днём, и быть таким раздолбаем? Мы с тобой ровесники, и в Москву приехали приблизительно в одно время. И оба через многое прошли. Но ты – мелкий жулик, а я – руководитель строительной организации. И плевать, что она маленькая. Зато она моя собственная. Она у меня есть! А всё, что есть у тебя, это укатанный «мерин» и портфель за пятерку зелени, набитый поддельными котлами. Разницу видишь? Ты вообще способен реально на вещи смотреть?

– Да пошел ты в жопу, директор, – криво ухмыльнувшись, процитировал я пошлейшего интернетперсонажа. – Я и покруче, чем ты, начальников раком нагибаю.

– Сам себя ты нагибаешь, а не начальников. Те деньги, что ты у них выцыганиваешь, для них так, карманная мелочь. Зато ты всё больше привыкаешь паразитировать. Ты ж не делаешь ни-хе-ра! Только бухаешь целыми днями, да цацкаешься с блудливыми курицами из интернета. Но это же не может продолжаться бесконечно. Хотел бы я посмотреть, что ты будешь делать, если вдруг влюбишься и захочешь жениться… Эге, друг, а что это у тебя с лицом-то? Ты чего, кол проглотил?

VIII

Спустя несколько минут мы сидели у монитора, на котором были открыты «Одноклассники», курили, и завороженно молчали. За время моего отсутствия девушка по имени Аня Бергельман успела поместить в анкету ещё несколько новых фотографий, а мой любимый портрет уже смотрел на нас в качестве заглавного фото. Рядом с её именем моргал маленький оранжевый прямоугольник: «На сайте». Вдруг засуетившись, я переместил свежие фото в папку, которая висела у меня на рабочем столе. Папка была озаглавлена просто – «Аня». Специальная папка для её фотографий. Евгений как бы краем глаза, но очень внимательно за мной наблюдал. Я отвёл глаза.

– Ром, это просто невероятная красота, – помолчав ещё с минуту, негромко произнес Алиев, задумчиво выпуская прямо перед собой струю сигаретного дыма. И протянул: – Порооода… Посмотри, фотки явно не постановочные, но какая элегантность в каждом жесте! Шедевр, ёпт… Произведение искусства. – И, откинувшись на спинку кресла, выдохнул: – Ничего у тебя не получится. Видит собака молоко, да рыло коротко.

– Ну, спасибо, друг. Ты всегда сумеешь найти нужные слова, – с горечью произнёс я, и сделал огромный глоток виски.

– А чего я сказал такого нереального? Тот идиотский нонсенс, что ты, судя по твоим глазам, ухитрился по самые брови влупиться в фотку из интернета, я даже комментировать не стану. Но, в отличие от тебя, я вижу на этих фотографиях не только девушку. Но ещё и окружающую её среду. – Женя сделал приглашающий жест рукой: – Вот, смотри сюда. Видишь? Вот это она загорает на яхте. А это, – он щёлкнул по соседнему изображению, – она откуда-то выруливает в кабриолете. Причём, не в каком-нибудь «Пежо двести пять», или как они там называются, а в каком-то большом и дорогом, я даже идентифицировать не могу. Ну, и в довершение показываю: вон та штука, что торчит из-за кабриолета, это частный самолёт. И на остальных фотках антураж ничуть не хуже. Я не знаю, кто у неё родители, ну или муж там, но все эти месседжи напрямую говорят, что при первом же рывке в её сторону тебе выдернут ноги, и засунут тебе же в задницу. А я бы не хотел увидеть тебя с ногами в заднице.

– Остряк ты, как я погляжу, – я уже в который раз подлил себе виски, и нервно выдернул из пачки чёрт знает которую за вечер сигарету. – Честно говоря, Жень, мне и самому кажется, что это какой-то сюр. Со мной никогда такого не было. Врубаешься? Чтобы вот так сразу, и чтоб горло перехватывало при одном воспоминании, и чтоб колени подкашивались. Ты вот говоришь, что это маразм, и что это просто фотка из интернета, но я ведь не зря столько лет профессионально развожу на бабло не самых глупых людей в этом городе. Соответственно – хоть зачаточные психологические и физиогномические навыки мне знакомы не по книжкам. Ну вот хоть убей, я не могу поверить, что девушка с таким одухотворенным лицом может быть глупой, или, скажем, какой-нибудь профурсеткой. Ты посмотри, это ж богиня!

– Это не богиня, Рома, – чуть пошатываясь, Алиев поднялся на ноги, прикурил ещё одну сигарету, налил полстакана виски, залпом выпил. – Это – девушка. Живая. Со всеми вытекающими отсюда нюансами. Она ходит в туалет, у неё бывают месячные и прыщи, она мечтает похудеть, ну, или поправиться, ей не нравится размер её груди или задницы, она ест соленые огурцы и докторскую колбасу, и занимается сексом. Иногда даже оральным. Хоть и не с тобой, хе-хе, – съязвил он напоследок. – А сейчас извини, мне пора. У меня завтра на объект стадо чернорабочих из Армении привезут, надо принимать. Кстати, а как давно ты наткнулся на эту свою фееричную королевну?

– Что-то около месяца назад.

– М – да, друг. Не завидую я тебе. Ну, до свиданья.

Я проводил Алиева до дверей. Прошел на кухню, проверил запасы виски и колы. Убедившись, что всего достаточно, и ночью не придется тащиться в магазин, я не спеша поджарил себе яичницу с помидорами, и немного перекусил. В процессе еды я обдумывал приведённые Евгением доводы. Конечно же, ехидный азер прав, и принцессы на яхтах и частных самолетах – это несколько не тот бастион, который я полез бы штурмовать. Хотя бы просто потому, что я столько не зарабатываю. Несмотря на вполне приемлемые по моим меркам доходы, яхты я видел только по телевизору, в кабриолете отродясь не сиживал, а что такое частный самолет, даже и представить себе затрудняюсь. Я натурально не мыслю такими категориями. Мне и говорить-то с этой девушкой будет не о чем, ибо родом это существо с совсем другой планеты. Да и вообще я себя не узнаю, если совсем уж честно. Мне далеко не свойственны такие порывы. Они неконструктивны. Более того – они откровенно деструктивны. Потому что когда я один, то не могу думать вообще ни о чем, кроме неё, и при таком раскладе словосочетание «Аня Бергельман» скоро будет мерещиться мне даже на зеркале, во время бритья. А один я – почти всегда. Поэтому и думаю я о ней тоже – почти всегда. Я передвигаюсь по квартире сомнамбулой, и боюсь садиться за компьютер, потому что сразу начинаю бесконечно разглядывать её фотографии, и раз за разом пересылать их себе из одной почты в другую. Зачем? Не знаю. Чтобы было везде. А вдруг ей надоест на «Одноклассниках», и она удалит оттуда свою регистрацию? А вдруг у меня сгорит компьютер? А вдруг злые хакеры взломают какой-нибудь из моих ящиков? Да и вообще, мне просто приятен процесс пересылки её фотографий самому себе. Идиотизм, конечно же. Никто мне ящика не взломает. Кому я нужен-то? Просто мне стыдно за свою необъяснимую блажь. В моей жизни бывало всякое, но чтоб крыша уехала из-за пары мегабайт фотографий… Я вернулся в комнату. Вечер возлияний даром не прошёл – пьян я был уже изрядно, но хотелось напоследок посидеть в интернете, и почитать обновления на моем любимом литературном сайте – www.litprom.ru. Сайт этот всего за пять лет со дня создания превратился из графоманско-хулиганской забегаловки в лучший литературный клуб русскоязычного интернета. Очень много ребят, прошедших литпромовскую школу, стали авторами самых настоящих, изданных на бумаге бестселлеров, и прославились на всю страну. Ну и ещё я посещал «Литпром» почти с того дня, когда он появился на просторах Сети, отслеживал нелёгкую историю его роста и становления, и был там своим в доску завсегдатаем. Алиев, кстати, тоже проводил там много времени, и даже вёл с местными ребятами какие-то дела. Но в этот вечер почитать новую современную литературу мне не пришлось.

Подойдя к компьютеру, где по-прежнему были открыты «Одноклассники», я вдруг вздрогнул, застыл у монитора столбом, и мгновенно протрезвел. В углу страницы висело сообщение внутренней почты сайта: «Ну, что, не надоело ещё меня разглядывать?»

Сообщение было от Ани Бергельман.

IX

Вам когда-нибудь доводилось общаться с богинями? Мне – нет. Этот день разделил всё моё существование на «до» и «после». Месяц, целый бесконечно долгий месяц мы переписывались по интернету, обмениваясь вначале лишь парой фраз, а потом – всё больше и подробней. Я почти перестал пить, потому что в любую секунду она могла написать «привет», а я страшно боялся ляпнуть по пьяни в разговоре какуюнибудь чушь. Я почти перестал выходить из дома, потому что на улице нет интернета. Я подбирал слова с такой тщательностью, будто от них реально зависела вся моя дальнейшая жизнь. Выверенные, продуманные фразы; ювелирные, тончайшие, глубокие комплименты; и самое главное – ни малейшего намёка на встречу.

Она оказалась весьма живым и интересным собеседником, эрудированной и довольно неглупой. К тому же она превосходно владеет письменным русским языком, каковой факт для меня весьма немаловажен: бывала масса случаев, когда интернет-знакомство даже с очень красивыми девушками заканчивалось у меня в ту же секунду, как я получал от них что-то типа «а ты семпотичьный». Аня же не писала никакой пошлой чуши, прекрасно умела формулировать мысли в слова, и выражать их эпистолярно. И тем больше удовольствия я получал от нашей переписки.

Само собой, мне до умопомрачения хотелось её увидеть. Но в то же время я страшно боялся: тонкий луч разума всё же иногда пробивался сквозь перманентно захлестывавший меня ураган эмоций, и я понимал – если мы встретимся, и вживую она окажется такой же, как на фотографиях, то мне конец. Моя жизнь больше никогда не станет прежней. В любом случае, эта женщина войдет в мою жизнь крепко и надолго.

В принципе, она в неё уже вошла. Мысль о ней уже давно и прочно утвердилась на самом верху пьедестала моих жизненных приоритетов. Но разумеется, интернет-переписка, какой бы эмоциональный накал она не несла, всё же не заменит полноценные человеческие отношениями, тем более – между мужчиной и женщиной. Интернет может помочь разобраться, хочется ли вам вообще общаться, является ли человек настолько интересным, чтоб возникла заинтересованность в личной встрече. И безусловно, заинтересованность эта должна быть обоюдной.

Особенно, если обоим уже ясно, что это не просто безэмоциональный сиюминутный флирт, способный привести лишь к оглушающему и опустошающему сексу на один раз. В нашем же случае это было совершенно не так. Я вёл себя предельно корректно, вежливо, ненавязчиво, подчеркивал её таланты, но в то же время ни на минуту не позволял ей забыть, что восхищен ею и как женщиной. Я чувствовал и пропускал через себя каждое её слово. Я просекал каждый её эмоциональный порыв, каждый её месседж. Я выкладывался полностью. Я вообще был безупречен. Спустя месяц общения по интернету я знал о ней настолько много, что порой казалось, будто мы знакомы друг с другом полжизни, учились в одной школе, завтракали в одних и тех же кафе, и даже пользовались услугами одной и той же автомойки. У нас оказались общими все её возможные интересы – к кошкам, автомобилям, литературе, кино, новостным сайтам, маркам мобильных телефонов и компьютеров, модным журналам, итальянским винам, а также к высокому мастерству фотографии. И неважно, что раньше мне было абсолютно наплевать и на кошек, и на кино, и на модные журналы, что в итальянском вине я разбирался так же, как и в любом другом – то есть никак, а с термином «фотография» у меня ассоциировались исключительно фотки из паспорта и с «Одноклассников. ру». Ради неё я готов был вдоль и поперёк изучить любую пургу: стать международным специалистом по фэн-шую, заделаться экспертом по раннему Хельмуту Ньютону, с отличием окончить курсы сомелье, а из квартиры устроить приют для бродячих животных. Я весь мир готов был перевернуть ради неё. Это между строк проскальзывало в каждом моём сообщении. Не знаю, может быть её зацепило именно то, что «между строк», но в один прекрасный день она вполне закономерно предложила мне встречу сама. А я отказался.

X

Мы с Алиевым договорились встретиться в шесть вечера в баре на Смоленке. Через пару часов в соседнем заведении начнется вечеринка, посвященная очередной годовщине «Литпрома». Объявление неделю провисело на главной странице сайта, в связи с этим на форуме шли бурные обсуждения, и не заметить мероприятие было просто невозможно, даже учитывая то, что Алиев в последнее время на «Литпром» не заглядывал из-за прибавившегося объема работы, а я не вылезал с «Одноклассников». В ожидании начала мы решили встретиться где-нибудь по-соседству, чтобы не стоять в пробках, а заодно и пообщаться без посторонних. Было о чём.

Алиев сидел за столиком, и с брезгливым выражением читал какую-то газету. Завидев меня, он поднялся, мы поздоровались, и он сразу же отвлекся на срочный звонок, кивнув мне на газету, почитай, мол. Газетёнка из разряда дешёвеньких листков, которые издают для оболванивания старушек и дебилоидов с рабочих окраин бритоголовые фашисты. На первой странице огромными буквами было набрано: «Они хотят выжить нас из России!» Текст статьи приводился якобы из интервью одного из российских мусульманских лидеров, и по прочтении его мне, весьма далекому от межэтнических разборок абсолютно русскому пацифисту, захотелось схватить бейсбольную биту, и пойти крушить прилавки на кавказских рынках.

«В нашей стране, – со смаком цитировался неведомый муфтий, – идёт незнакомая, и непонятная вам до сих пор война, имя которой – джихад. Я не стану объяснять вам, что это такое. Всё равно вы не поймёте. Не в этом суть данного изложения. Но то, что недавно произошло в Беслане – это не терроризм. Это – месть. Когда люди смертельно мстят – я их поддерживаю. Я поддерживаю такой джихад. Я мусульманин. А ещё я – мужчина. Поэтому я не могу не поддерживать их месть, против какого бы народа она не была направлена, пусть даже против российского народа, среди которого я сейчас живу. На их месте я поступал бы так же.

Один из вас, русских, недавно написал мне письмо следующего содержания: „Я хочу, что бы их всех расстреляли. Почему они устраивают теракты? Почему мы не можем ответить им тем же? Почему гибнут маленькие дети, которые и жизни-то не повидали? Мне очень интересно, есть ли у этих уродов семьи? Сможет кто-либо ответить на эти вопросы? Я знаю, что хочу, чтобы все эти чурки просто умерли, чтоб никто из них не скрылся“. Такие письма вы, русские, пишете мне, мусульманскому священнослужителю!

Но вы даже не думаете о том, что кавказские мужчины не просто так, от нечего делать, пошли и захватили школу с детьми. У этих мужчин никого не осталось. Но вы этого не замечаете. Вас можно пронять только так же: убив вашего ребенка. Тогда вы начинаете чувствовать то же, что и мы. А до этого у вас просто нет в головах этих мыслей. Так, ерунда, перебили жалкую сотню тысяч „черножопых“ крестьян. Они всё равно не люди, чего о них думать? Да?

Посмотрите на своего ребёнка. Вы можете представить его в луже собственной крови лежащего в развалинах вашего дома? Есть ли оправдание такому зрелищу? Как вы думаете? Как вы будете относиться к людям, содеявшим такое с вашим маленьким ребенком? Встречать его хлебом-солью?

За столько прошедших кровавых лет, в течение которых погибло огромное количество ваших детей и восемнадцатилетних „солдат“, вы до сих пор не поняли, что собственно чеченского вопроса уже давно не существует. Чеченцев немного. Поубивать пару-тройку их руководителей – много ума не надо. Но вы до сих пор так и не поняли, что этим проблемы не решить. Потому что вы уже давно воюете не просто с Чечнёй. Против вас воюет уже весь исламский мир. И воюет, как вы видите – победоносно. Или вы станете это оспаривать? Америка когда-то стерла многострадальный Афганистан с лица земли практически полностью, не оставив там камня на камне. Причём, совершенно без причины: посмотрите на карту мира – где Афганистан, и где Америка. Но это американцам всё равно не помогло. Из пустыни уничтоженного Афганистана мстители, патриоты и мусульмане, мулла Омар и Осама бен Ладен успешно направили самолеты с мстителями в самое сердце Америки. Или этих добровольно принявших смерть простых мусульманских парней вы тоже назовёте террористами?

Нас, мусульман в мире много, очень много. И все мы – братья. А не такие бараны, как русский народ. Мы в любой момент готовы пойти друг за друга на смерть. И вам, „просвещённые русские“ и иже, не воевать с нами нужно. Вам нужно срочно мириться с нами и признать уже, наконец, очевидный факт, что мусульмане тоже люди, и далеко не худшие люди, ничуть не хуже вас. И немедленно прекратить взрывать наши дома, и убивать наших детей, матерей, отцов и братьев с сестрами. Видите, как всё просто? Вы перестанете убивать наших детей – мы перестанем убивать ваших. Всего-то. И не надо ломать голову в геополитических спорах о той земле, которая принадлежит не вам.

А если вы на это не согласны, тогда терпите. Когда поумирает большинство мстящих вам чеченцев – в Россию придет Осама бен Ладен. Это совершенно предсказуемо. Он будет жить где-нибудь в Муроме, под носом у спецслужб, и мстить за миллионы невинноубиенных мусульманских детей. Ваши дети будут умирать и впредь. Мучительно, от пуль, жажды и побоев, как в той бесланской школе. А мулла Омар будет творить намаз с собора Василия Блаженного, предварительно заменив на куполах ваши кресты на наши полумесяцы».

– И что ты обо всём этом думаешь? – возмущённо спросил я у вернувшегося Алиева. – Как можно, проживая в России, так отзываться о русских?

– А чего об этом думать? – Алиев исподлобья смотрел на меня, и злобно пил виски. – Чего тут неясного? Понятное дело, что писал это никакой не муфтий. Ни один священник, даже трижды мусульманский, никогда не станет оперировать такой терминологией. Написал эту статью абсолютно русский провокатор. Фамилию точно не помню, то ли Сувахин, то ли Росомахин. Яйца бы ему вырвать, блядь.

– Русский? – поразился я. – Русскому-то это зачем? Это же бред какой-то, если он правда русский.

– Наивный ты, Рома, как девочка из деревни. Потому что ему за это платят деньги! Тебе даже невдомек, какие движения происходят сейчас в стране на межнациональной почве. Хотя, тебе особо и не надо, ты ж сам русский. Зато мимо меня, как азербайджанца, это не проходит. Потому что мне это небезразлично. И в интернете я, в отличие от тебя, не телок снимаю, а информацию изучаю. Есть несколько фашистских контор, которые прикрываясь лозунгами «националистов», устраивают на этом фоне беспорядки, а иногда даже настоящие погромы с убийствами ни в чем неповинных кавказцев, азиатов, и вообще всех, кто не славяне. Еврейские организации им за это платят деньги. Потому что под такую шумиху, типа «вот смотрите, нас притесняют русские фашисты», еврейским организациям с Запада тоже заносят деньги, только, разумеется, суммы там совсем другие. Там уже миллионы, а не те унизительные гроши, которые швыряются русским бритоголовым баранам. Они все этим живут. И в руководстве таких конторок тоже зачастую сидят маскирующиеся под русских евреи.

Впрочем, о всякой мрази я сейчас говорить не хочу, это отдельная тема.

– А тебе-то это зачем всё, Жень? Ты ж на азера похож весьма условно. Да и мать у тебя русская. Ты ж сам практически настоящий русский по нации.

– Да нет такой нации – русский! – взвился Алиев. – То есть, – поправился он, – я имею ввиду именно в контексте масштаба всей страны. Эти фашистские мрази за бабло разжигают конфликты, в которых гибнут люди, понимаешь? А если уж говорить о национальностях, то я не русский, а азербайджанец. Потому что отец у меня азербайджанец, фамилия у меня азербайджанская, и выбор национальности при получении советского паспорта для меня даже не стоял. При этом я гражданин России! Но знаешь, сколько раз мне говорили, чтоб я сваливал отсюда «в свой Азербайджан»? Мусора всякие, гопота, да даже и ряд вполне образованных русских москвичей. Это они говорили мне, гражданину страны, ты представляешь? А после тех взрывов в Печатниках и на Каширке, узнав о моей мусульманской принадлежности, некоторые из них даже угрожали, что выкинут меня из России.

– И чего, выкинули? – улыбнулся я. Горячность Евгения меня немного забавляла.

– Ага, видишь, весь такой выкинутый тут сижу. Тогда собрались все соседи, весь дом, и устроили типа собрание жильцов такое. С участковым во главе. Пытались протолкнуть тему каких-то идиотских поочередных ночных дежурств. Ну, типа все должны по ночам патрулировать вокруг дома с резиновой дубинкой, и караулить террористов.

– Отличная идея, – я налил себе стакан виски. – У тебя был шанс спасти Россию от страшной опасности.

– Именно, – ухмыльнулся Алиев. – Вдруг бы повезло, и я нарвался бы на самого Басаева, сидящего за рулем грузовика со взрывчаткой. Может, медаль бы дали потом.

– И чего, долго ты патрулировал окрестности дома?

– Да ни минуты, – поморщился Евгений. – Как ты себе представляешь, что я брожу по ночам с дубиной, и сдаю ментам каждого припозднившегося кавказца? Я тогда перед всем собранием повертел пальцем у виска, показал на участкового, и сказал, что не собираюсь выполнять за него его работу. Я плачу налоги, он и его семья живут на мои деньги, и поэтому он обязан сделать так, чтоб я даже не задавался вопросами своей безопасности.

– И тебя не забили сразу лопатами и вилами?

– Да кто там забьёт-то? Тьфу! Стадо, блядь. Конечно, они начали орать, что я не патриот, и вообще – есть ли у меня регистрация? Участковый спросил мою фамилию, я назвал, после чего они заорали ещё громче, а мент поклялся, что снимать в этом доме квартиру я буду только через его труп. Типа он ляжет костьми, но выселит меня отсюда. На что я совершенно спокойно сообщил, что в любое время он может проверить мою регистрацию, на законных основаниях выданную местным райотделом милиции, а также я в силу его полномочий позволю ознакомиться с юридическим договором, заключённым с хозяином квартиры, согласно которому в этой квартире я абсолютно законно буду проживать ещё минимум полтора года. Так что при желании трупом он может ложиться прямо сейчас, я уже готов через него перешагнуть. После чего развернулся, и ушёл домой.

– Нормальный такой ход, – уважительно подметил я. – Могли ведь реально затоптать. Все ведь наверняка на нервах были после этих терактов. А тут ещё какая-то нерусь не поддерживает их патриотический порыв.

– Меня не волнуют чужие слабые нервы, Рома. Я уже заплатил ментам за свою безопасность, и имею полное право требовать её обеспечения. Меня тогда ещё возмущало страшно, что в Москве аж сто пятьдесят тысяч ментов. В Нью-Йорке, к примеру, сорок тысяч. И вот прикинь, эти полторы сотни тысяч дармоедов бродят по Москве, и обирают приезжих. Знаешь, сколько бабла я этим козлам заплатил, пока не научился покупать себе всякие регистрации и поддельные ксивы? Да немеряно просто! А знаешь, за какую бешеную сумму я купил тогда регистрацию в том грёбаном райотделе? И поэтому меня бесила сама мысль о том, что я ещё и работу за них выполнять должен. А что до ночных прогулок с дубинками и поголовного контролирования кавказцев, то голосовало за такие санкции самое тупое и бесполезное быдло из всего этого стада. Им невдомёк, что террористам алкаш с дубиной не помеха. Им просто хотелось раз в жизни почувствовать над кем-то власть. Пусть и маленькую. Но над живым человеком. У него дубина, и московская прописка в паспорте. Два преимущества. Больше-то ни одного нет. Ему не растолкуешь, что кавказцы, между прочим, тоже живут в этих же домах. Вот скажи, от кого эти приматы с дубьём собираются защищать свои дворы? От торгующего арбузами нищего азербайджанца, который, часто буквально рискуя жизнью, несколько тысяч километров волок им эти арбузы из Баку на полумертвом грузовике, по дороге кормя ими каждого ничтожного постового мусоришку; чтобы потом, продав эти проклятые арбузы, увезти в Азербайджан несчастные пятьсот долларов и полгода кормить на них своих голодных детей? Эти «дружинники» просто тупые, как бараны, а иначе до фразы про выселять точно бы не дошло.

– Да кого они собирались выселять-то? Тебя, что ли? – заржал я.

– Да им дай волю, они и меня бы попытались. Но со мной-то посложнее будет. Я ведь не безобидный затюканный торговец арбузами. Попробуйте, выселите. Я их, блядь, забью до фарша, и сожгу дотла вместе с их товарищами-гопниками. Зубами их загрызу. Таких алкашей-дружинников даже и отстреливать-то не потребуется, лично я один пятерых таких просто заплюю до смерти. И таких как я, приезжих, в моей Москве – миллионы. Некоторые москвичи и представить себе не могут, что у меня тоже есть моя Москва. Им это дико. Я азербайджанец Алиев, гражданин России и житель Москвы, я когда-то приехал сюда жить, и не им мне указывать, что делать и куда ехать. В одной только моей пятке правой ноги чувства собственного достоинства и гордости во много раз больше, чем у ста тысяч таких вот ничтожных трусов, вместе взятых. Я – патриот России, блядь. И, если потребуется, буду вбивать эту информацию всякому неумному хулиганью в голову кулаком. И доказывать свой патриотизм шатанием по району по прихоти какого-то придурка-мента я точно не намерен. А вот если завтра в городе официально объявят военное положение, то я первым пойду на пункт регистрироваться, потом возьму автомат, и стану делать то, что скажут. Потому что я молод и здоров, к тому же прекрасно умею стрелять.

– Всё это, конечно, звучит красиво, – я тоже уже начал злиться. – Но вот кажется мне, Евгений, ты наглухо забыл, что коренное население России – это всё-таки совсем не азербайджанцы. Вот ты за полчаса уже раз десять гордо уточнил, что ты азер. А я, блядь, русский! И к обычным среднестатистическим чуркам, которых мы видим на рынках и стройках, тоже отношусь, мягко выражаясь… настороженно. Нежной любви к ним уж точно не испытываю.

– А тебя никто и не заставляет их любить, – ничуть не смутился Алиев. – Ты просто путаешь понятия. Национальность и нация – это две большие разницы. Ты – русский, гражданин России. Я – азер, гражданин России. А вот есть у меня товарищ Арам – армянин, гражданин России, и коренной москвич впридачу. И что нам делать теперь? Переубивать друг друга? Есть такая нация – россиянин. Вот мы все вместе взятые к ней и относимся.

– В принципе ты прав. Я никогда не слышал, чтоб гражданин тех же Штатов представлялся где-либо кем-то иным, кроме как американцем, даже если он индус или итальянский бандюган. Потому что у них американец – это общая нация. Но нам до них в этом смысле далековато.

– Да не далековато, братан. Просто по закону жить надо. Абсолютно всем, невзирая на национальную принадлежность. Вот когда таких вот писак, – он кивнул на газету, – начнут сажать в тюрьму, тогда станет намного проще. Потому что русский козёл, написавший этот текст в официальное средство массовой информации, совершил уголовное преступление, которое называется разжиганием межнациональной розни. А за него у нас в кодексе предусмотрены статья и срок. Надеюсь, что этих мразей когда-нибудь всё же начнут действительно сажать.

Межнациональный разговор закончился. Я рассказал Алиеву про Анечкино предложение. Выслушав меня, он хмуро покачал головой, и повертел пальцем у виска.

– Ну и какого чёрта ты отказался? Что за мазохизм? Ты что, боишься?

– Да, боюсь. Я ж не слепой. Ты был совершенно прав по поводу мезальянса. За всё это время мне очень осторожно удалось выудить из неё, что она из приличной еврейской семьи, отец у ней какой-то профессор, она рано вышла замуж, лет в девятнадцать, кажется, тоже за кого-то из своей еврейской мишпухи, он старше её, и неприлично богат. Впрямую она не жалуется, но между строк очевидно, что там какие-то проблемы. То ли она его не любит, то ли он её. Хотя, как можно такую не любить, не понимаю? Ну и типа изменяет он ей с какой-то бабой, да ещё так, что она в курсе дела, и там уже обсуждается развод. И вот она сутками сидит в интернете, и практически ничем не занимается, потому что он не разрешает. А она мечтает стать каким-то фотопродюсером. По-моему, она называла эту должность именно так; я не разбираюсь.

– Рома, – разводит руками Алиев, – ты меня иногда очень удивляешь. Неужели ты не видишь, что вся эта ситуация – полностью в твою пользу? Ты сейчас эту свою Аню голыми руками взять можешь.

– Да всё я прекрасно понимаю. Но сам прикинь – вот возьму я её голыми руками, и что я с ней буду делать? Хоть убей, ну не представляю я её в качестве одноразовой развлекухи. Ты хоть понимаешь, что если у нас что-то произойдет, то я влюблюсь в неё до конца жизни? Я же жить без неё дальше не смогу.

– Ну и чем это плохо-то, твою мать? – Алиев повысил голос. – Объясни, будь любезен!

– А чем хорошо-то? – На нас уже начали оглядываться другие посетители, пришлось сбавить децибелы. – Ты ж видишь разницу, блин. Ну вот сам прикинь. Просто поставь себя на мое место. Вот, например, ты – ты кто вообще есть? Да никто, как бы ты из штанов не выпрыгивал. Хрен ты с бугра. Приезжий азер без роду и племени, подрабатывающий мелкой стройкой. А я – ещё хуже. Я – мелкий мошенник. А она – жена бизнесмена, которому мы оба вместе не годимся даже в подметки. Она никогда не ложилась спать голодной, врубаешься? Она мыслит совсем другими категориями. Ну и куда мне соваться в те ворота? Что я буду с ней делать? А я тебе скажу, что я буду делать: каждую минуту я буду страдать, дёргаться, и чувствовать себя неполноценным.

– Да ты, братец, мудак! У тебя серьёзные проблемы с психикой. Да ты и так уже издергался, причем на ровном месте. И кстати, твой эгоизм вообще ни в какие ворота не лезет. Заметь, ты всегда говоришь «я, у меня, со мной»… А она? Ты знаешь, что у неё в голове?

– Да что бы ни было. Мне такая не по рылу.

– Ну вот не мудак, а?.. Тогда вообще забудь, и прекрати всякую переписку! И сиди в своей конуре у МКАДа, в самой жопе Ярославки. И впаривай китайское говно начальникам. Пока тебя не поймают и не искалечат. И продолжай трахаться чёрт-те с кем, мачо хренов, и презирать себя за то, что ты никчемное, никому не нужное унылое говно, живущее непонятно зачем.

– Ладно, хватит уже, – я устало сник, и отставил пустой стакан. – Хватит меня грузить. И вообще, я тебя уже не раз просил не говорить со мной о делах. Такие разговоры ничем хорошим не заканчиваются. Ты прекрасно знаешь, что у меня просто нет другого выбора. Ни на какой работе мне просто никогда не заплатят таких денег, что я зарабатываю сейчас. Про свободу я вообще молчу.

– Да что ты знаешь о свободе-то, – Евгений пренебрежительно сплюнул в пепельницу льдинку из стакана. – Молчал бы уж. Зачем тебе такая свобода? На что ты её тратишь? Торчишь в интернете, и снимаешь на потрахаться всякую дичь, вот и вся твоя свобода. Чё ты морщишься-то? Или снова будешь меня уверять, что нормальная девушка попрется в ночи через весь город, чтобы наскоряк перепихнуться с мудаком из интернета? Ты цветы-то девушке когда последний раз дарил? То-то! Я удивляюсь просто, честное слово. Здоровый лоб, а такой беспонтовый. Займись бизнесом каким-нибудь. Неужели это сложно? Я тебе помогу, чем смогу.

– Я подумаю над твоим предложением, старик, – улыбнулся я. Лишь бы отстал.

– Тебе некогда думать, Рома. Хоть ты и корчишь из себя джентльмена удачи, но на самом деле ты в натуральной жопе. Давно пора оттуда вылезать, – и Евгений махнул рукой официанту.

На вечеринку «Литпрома» мы шли молча. Не буду я работать, как вол, ни за какие деньги. И ни в какой я не жопе. Я слишком долго шёл к полной свободе, чтобы вот так её упустить. Живётся мне вполне комфортно. А при мысли, что придется дневать и ночевать в офисе, да ещё и в своем, у меня начиналась изжога. Нет уж, пусть Алиев сам работает, развивается, и зарабатывает себе на квартиры и «Лексусы». Евгений тоже шёл молча, вероятно сосредоточенно обдумывал всякие кирпичи, таджиков и рубероид.

Но попасть на вечеринку мне сегодня не пришлось. С обочины, прямо у входа вдруг моргнул фарами огромный, отсвечивающий белоснежным металликом «Кайенн», из него вышла девушка, подошла к нам почти вплотную, приветственно протянула мне руку, и улыбнулась так, что колени мои моментально подкосились.

– Аня, – потрясающим голосом представилась она. Хотя вполне могла бы и не представляться: черты этого лица были мне знакомы в мельчайших подробностях, их я ежедневно наблюдал на рабочем столе своего компьютера. – Аня Бергельман. Ты извини, Роман, за неожиданное появление, просто на улице очень хорошая погода, и мне очень захотелось вырваться из дома.

– Да ничего страшного, Ань, – вдруг среагировал Алиев. Он отошёл от столбняка раньше меня, и взял ситуацию в свои руки. – Мы буквально несколько минут назад о вас говорили. Как вы здесь оказались, кстати?

– Не надо меня на вы… Ничего сверхъестественного, Рома мне об этом мероприятии упоминал ещё месяц назад. Я зашла на сайт, и решила, что мне тоже интересно.

– Угу, – понимающе кивнул Алиев. – Я так и подумал. Но все же мне сдается, что данная вечеринка не самое спокойное место…

– Мне тоже так кажется, – включился я. Вот ещё только не хватало начинать личное знакомство с ней на развесёлой и бескомплексной тусовке жрущих водку и беспрестанно матерящихся литераторов. – Давай-ка выберем на сегодня другое место, Ань.

– Пока, Ром, давай, удачного вечера, я тебе позвоню.

В этот вечер мы просто сидели в кафе, не отрываясь смотрели друг на друга, и разговаривали. Я тонул в её глубоких глазах, и, не подавая вида, тихо сходил с ума. Да, она оказалась такой же, как я себе и представлял. И даже лучше. В миллион раз. Нет, в два миллиона раз. Она была красива просто невероятно. Все в кафе смотрели только на неё. Мы сидели до рассвета, но мне казалось, что прошло не более получаса. Потом она довезла меня до дома, мы распрощались, как приятели – махнули друг другу ладошкой, я поднялся в квартиру, включил компьютер, и зашёл проверить почту. В которой и обнаружил письмо:

«Знаешь, ведь я впервые приехала к тебе 1 апреля – День дураков. Символично – сегодня я чувствую себя полной дурой. Будь добр, забудь всё, что я говорила раньше, с тобой всё равно каждый раз, как в первый.

Знаешь, я по-разному уезжала от тебя за эти полгода: счастливая, в слезах, злая, обиженная, с твёрдым обещанием себе самой – „ноги моей больше здесь не будет“, но чаще – озадаченная и – уж извини – радостная.

Знаешь, зимой, когда мы познакомились, я считала, что я для тебя так, игрушка, развлекалочка. Позабавишься со мной и бросишь. Ты был такой крутыш, не оставлял меня на ночь. Боялась привязаться к тебе, делала вид, что всё это так, несерьёзно, шутила про твоих многочисленных дамочек. Не рассказывала о своих сложностях и проблемах, не интересовалась твоими делами, не знакомила с родителями. Прости меня за это.

Знаешь, я никого кроме тебя никогда не сравнивала с отчимом. Ты и он – два единственных мужчины в моей жизни, которым мне хочется показать, что я сделала, поделиться своими планами, посоветоваться, посмеяться над чем-то. Мне очень хочется, чтобы вы – ты и он – мной гордились, и я чертовски боюсь кого-то из вас подвести или разочаровать. Только с ним и с тобой я одновременно чувствую себя маленькой девочкой, смотрю „снизу вверх“ – и при этом думаю, „а обедал ли он сегодня?“. Другие не в счёт. Ты – родной, даже когда выставляешь меня за дверь, а остальные – чужие ещё на этапе „взял за руку“. Ты волнуешь, как ни один мужчина – рядом с тобой подтягиваешься, думаешь о маникюре, причёске – и при этом с тобой очень спокойно, хоть у тебя и не самый простой характер на свете.

Знаешь, меня трясло от страха, когда я ехала к тебе в апреле. Зуб на зуб не попадал. Я чувствовала тебя жутко виноватой, боялась твоей реакции, своей, ещё чего-то. Ну, и выпендривалась больше, чем нужно, и делала и говорила много всяких глупостей.

Знаешь, извини, но мне наплевать, что ты никогда не приезжал ко мне в гости. Ты не гость, это твой дом с той минуты, когда ты сам захочешь. Я не умею делить и умножать, для меня „я люблю тебя“ – это весь мой мир на моей ладошке. От друзей до ключей от квартиры, всё, что ты захочешь. Если захочешь.

Знаешь, мой отчим пришёл к нам с мамой десять лет назад с двумя чемоданами и почти без денег: всё было записано на первую жену. Подтолкнул отчима к решению его покойный друг. Тот умел радоваться каждому дню – потому, что ездил на мощном мотоцикле, редко жал на тормоза, два раза чудом остался жив, почти не видел, ходил с платиновой пластиной в голове. Так вот, тот друг говорил: „Жизнь слишком коротка для осторожности и нелюбимых женщин“.

Знаешь, ты прав – всё когда-нибудь заканчивается, и я, ребёнок неоднократно разведённой женщины, лучше других знаю, какие бывают „концы“. Но мне по-прежнему гораздо хуже без тебя, чем с тобой, и я не могу – и не хочу – представить рядом с собой другого человека. Я не выйду за него замуж. И мне плевать на его деньги. Я тебя люблю. Правда.

Решай. Всё будет так, как ты захочешь. Ольга Сергеева».

Я перечитал письмо несколько раз, и механически вытряхнул из пачки сигарету. Ничего себе, расклад. Вот тебе и Ольга. Вот тебе и тихий омут себе на уме. Нет, она, конечно, не раз давала понять, что я ей нравлюсь, но не до такой же степени! Стало быть, Вадим получил от ворот поворот. Но при чём здесь я? Мы и знакомы-то всего ничего. Да и какой я Вадиму конкурент?

Я задумчиво зашел на «Одноклассники». В углу страницы моргало очередное сообщение от уже добравшейся до дома Ани Бергельман. Я озадаченно почесал затылок, и осознав, что совершенно не готов сейчас анализировать происходящее, набрал номер Алиева, уже покинувшего тусовку литераторов, и отправился к нему напиваться.

XI

Алиев сидит в кресле у компа, отвечает кому-то на письмо. Сегодня с ним девушка Соня, с которой он всё-таки познакомился на «Одноклассниках». Точнее, она познакомилась с ним сама. Бывают такие навязчивые девушки, прицепятся, и все тут. На хер посылать вроде не за что, вот и терпишь их до упора. Особого блеска в глазах при взгляде на девушку у Евгения я не заметил, но ему такие эмоции со случайными девушками и несвойственны. Просто эпизод. Тоже ведь живой человек, в конце концов. Со своей работой он в последнее время зашит настолько, что странно, как он и на эту-то Сонечку время нашел. Она, впрочем, вполне себе милое создание. Алиев в этом смысле чрезвычайно щепетилен, и никогда не пустил бы домой какую-нибудь совсем уж безмозглую курицу. Но в любом случае, судя по темам, которые мы сегодня обсуждаем, Соня пробудет в жизни Евгения недолго. Такую тональность беседы можно позволить себе либо с людьми близкими, давно знающими друг друга, либо с теми, кто абсолютно по фигу. Соня взахлеб делится своим опытом интернет-знакомств, периодически подливая всем виски.

– Всяких мудаков полно, конечно. Как-то на «Одноклассниках» постучался ко мне товарищ. На фотке очень приятная мужская внешность. Начал общение с комплиментов, что очень умно, кстати. Ставлю ему про себя плюсик. Ну, перетерли общие вопросы, и надо бы встречаться – чего кота за одно место тянуть? И он как раз спрашивает: не против ли я? Ещё один плюсик. Нет, я не против, я очень даже за. Дальше начинается самое интересное. Встретимся на неделе. О'кей, но на неделе у него времени не нашлось. Может быть в выходные? Нет, в выходные он не бреется, говорит, что кожа отдыхает, а небритым появиться не может. Перечитываю это три раза. Думаю, что чел шутит, ан нет. Он серьёзно. Предлагает снова «на неделе». Ну ладно. Мало ли что. Думаю, что надо всё-таки лично познакомиться и потом уже мнение составлять. Решаем куда пойти. В баре, говорит, слишком громко, в кино, говорит, не пообщаешься. Предлагаю кофейню, хотя странно – почему я предлагаю сама? Оказывается, кофе мы не пьём. Пьём молоко и протеиновые коктейли. Ага. Не пойму как реагировать на это, поэтому пропускаю мимо ушей. Потом совершенно неожиданно оказалось, что на неделе мы слишком далеко друг от друга находимся. Москва, конечно, огромная, что и говорить, но я первый раз в своей жизни столкнулась с такой проблемой. Мне казалось, что при желании, находятся и возможности. Надо сказать, что мой запал давно иссяк и мне уже просто было интересно, чем это все закончится. Ещё надо заметить, что встретиться постоянно предлагает он. Я только соглашаюсь. Либо молчу. Это не принципиально, как оказалось. Следующую назначенную дату товарищ провёл занимаясь, представьте, шопингом. Вечером моя почта раскалилась от восторгов на эту тему, причём он подкреплял рассказ ссылками на купленные тряпки. Точнее, монологом. Отчетливо понимаю, что надо удалять контакт, но почему-то пожалела. На очередной вопрос, чем я занята в такой-то день, ответила, что просто занята. Далее пять дней молчания. Потом сообщение: «Вас удалили из списка друзей» на «Одноклассниках». Занавес. Но непонятно – это что стиль жизни у человека такой? На что можно надеяться, сидя на попе ровно? И зачем чтото планировать, заведомо зная, что этого не будет?

– Ну, это только он знает, – отвечаю я. – У меня такое бывало неоднократно, и всякий раз приблизительно по одной причине. Видимо, ты ему просто недостаточно понравилась, чтобы он сразу захотел найти для тебя время. У меня таких кандидатур штук по десять-двадцать постоянно в списке друзей висит. Ну, то есть попадается на сайте вроде бы приличная на первый взгляд девушка, и симпатичная, и поговорить есть о чём, но – не цепляет. Хотя от секса с ней я, скажем, не отказался бы. И уже понятно, что встретится она с тобой с удовольствием, в любое удобное тебе время, и приедет без лишних рефлексий в гости, и всё такое. То есть, галочка напротив её имени в голове уже проставлена. Поэтому прежний интерес к ней, само собой, пропадает. Но совсем бросать её, не попользовавшись – тоже немного жалко. Хоть и третий сорт, но на безрыбье и жопа соловей. И вот она висит в списке, дожидаясь своей очереди. И даже, может быть, дождётся. А может быть и нет. В любом случае сожалеть не приходится.

– Ха, – немного уязвленно бросает Соня. – Ты думаешь, только вы такие? Это даже ежу ясно, что на сайте знакомств надо брать количеством. Вас, между прочим, тоже систематизируют, да ещё как. Я однажды задалась конкретной целью найти приличного молодого человека для постоянных отношений. Запаслась терпением, и отобрала из почти сотни написавших порядка тридцати кандидатов. И начала методично ходить с ними на свидания. Иногда даже по два раза в день.

– Какая целеустремлённая, – улыбаюсь я. – И чего, нашла?

– Представь себе, да. Уложилась в полторы недели. В большинстсве случаев хватило одного раза, с несколькими встречались пару раз, на восемнадцатом или девятнадцатом мальчике я остановилась, потому что очень понравился. Всё это крутилось два месяца, потом как-то неожиданно закончилось, и я вернулась к методу списка.

– Ну, вот видишь, как хорошо, – я снова снисходительно улыбаюсь. Зря она так откровенничает. Женя терпеть не может девушек, способных вот так запросто рассказывать о своей личной жизни малознакомым мужчинам. – Вот и мы вас тоже того… систематизируем.

– Скотство какое-то, – Алиев брезгливо морщится, и отрывается от монитора. – Вот объясни, ну в чем кайф трахать всех подряд, как животное? Я сейчас не беру эмоциональную составляющую, потому что здесь она, ясен хрен, напрочь отсутствует. А вот просто психологически? Я не ханжа, не идиот и не импотент, и тоже в какой-то момент не особо разбирался в связях. Мог даже сменить две-три девушки за день. Но это было очень давно, лет в двадцать. Мало того, что это яркий признак неуверенности в себе, это же и опустошает и выматывает, как чёрт знает что.

– Да, бывает, – отвечаю я. – Но понимаешь ли, вот ты мне сейчас эмоциональную незрелость пришить пытаешься, а это далеко не всегда справедливо. Расскажу одну маленькую историю. В детстве, в пионерском лагере я влюбился в какую-то девчонку. Ну, с каждым случалось, ты в курсе. Было нам обоим лет где-то по двенадцать, так что о сексуальном подтексте говорить, скорее всего, преждевременно, но тогда это казалось очень серьезным переживанием. И вот я всячески за ней ухаживал: дергал за косички, подкладывал в чешки живых головастиков, всячески дразнил, и всё такое. Потом смена закончилась, мы разъехались, кто куда, и я очень быстро о ней забыл. И вот, спустя полжизни, как-то раз я проснулся с дикого бодуна, а рядом со мной лежала какая-то очередная телка с «Одноклассников». Вроде обычная телочка, ничего из ряда вон, но ведь как-то же она оказалась в моей постели, пусть и по пьяни! И вдруг мне, как поленом по голове – да она же вылитая та девчонка из лагеря, о существовании которой я забыл чуть ли не двадцать лет назад! Я вылез из постели, налил себе стакан, врезал, выдохнул, включил компьютер, и по фоткам начал сопоставлять. И что оказалось? Огромное количество моих случайных девок похожи на тех, кто мне нравился в детстве, когда я о сексе и не думал! Одноклассницы, соседки, молоденькие учительницы, молоденькие же медсестры с добрыми глазами, сестры друзей, и прочая и прочая и прочая! То есть, я подсознательно трахал не тех, кого трахал, а тех, кого когда-то подсознательно хотел. Вот что ты на это скажешь?

– Рома, у тебя сейчас выражение лица, как у нечаянно открывшего онанизм пятиклассника. Если ты думаешь, что это откровение, то обломайся. Нормальные люди приходят к осознанию таких глупостей намного раньше тебя. Я тебя понимаю, но согласиться с тобой все равно не могу. Потому что потребность в визуализации таких образов я переварил уже давнымдавно. Конечно же, у меня были какие-то белые пятна в этом смысле, фетишизм весь этот. Но их реализация произошла тихо-мирно, вовремя, и сама собой. К примеру, какая-нибудь Маша из Саратова в своё время закрыла для меня тему курносых девочек в очочках, Наташа из Текстильщиков – образ веснушчатой цыпочки в коротенькой юбочке, Таня из… да по фигу, откуда там она была, ну так вот – Таня на подлете снесла подростковые грёзы о молоденьких учительницах, а медсестра Лена из бибиревской поликлиники – ну, ты понял. Меня эта карусель давно перестала заводить. Кстати, Сонь, – вдруг резко сменил тему Алиев, – тебе пора домой, извини. Нам с Романом надо поговорить. Ром, такси вызовешь?

XII

– Вот на фига ты девушку выставил, бирюк? Ничего такая была, вполне себе секси. – Место у компьютера занимаю я, захожу проверить почту. Алиев идет на кухню, открывает ещё бутылку виски, достает из морозильника новую порцию льда. Разговор продолжается.

– Ну её в задницу. Надоело слушать про эти глупые похождения. Как представил, какое место занимаю в её «списке», так всё и упало. Нет, я уж лучше сам как-нибудь… Да и чего-то не люблю я последнее время чужих людей в доме, особенно телок. Суетные они какие-то, геморроя с ними не оберешься.

– Смотри-ка, да ты потихоньку превращаешься в отшельника, – искренне удивился я. – Что-то не припомню, чтобы раньше тебя девки в квартире напрягали. Или это у тебя очередной приступ ханжества?

– Вряд ли, – задумчиво произнес Алиев. – Возраст, видимо. Раньше меня это совершенно не парило. А сейчас я тупо превращаюсь в закоренелого, принципиального холостяка. Такого, знаешь, хрестоматийного, перманентно вооруженного бухлом и микроволновкой. Постоянной-то подруги у меня нету, после Ирки как-то не срослось до сих пор. Не, ну меня посещают периодически разные там, чего скрывать, сам видишь. Но особой радости мне это не приносит. Вообще мне чаще везёт, и основная масса из них оказывается вполне вменяемой и веселой публикой, не дурами и не ханжами, с которыми можно ещё и общаться, а не просто тупо и остервенело трахаться, натужно сопя и отворачиваясь от липких поцелуев. Претензий к таким у меня нет, ведут они себя, как правило, вполне прилично, и некоторых из них даже иногда хочется пригласить во второй раз. Но таких мало.

– А кому сейчас легко? Хороших людей вообще меньше, чем плохих. К девкам это тоже относится. Это же не повод становиться женоненавистником.

– Да забей, – Евгений снова перевёл беседу в другое русло. – Не до этого мне сейчас. Расскажи мне лучше, что у тебя-то происходит. Насчёт своей фееричной Ани успокоился уже? Решил что-нибудь?

– Ну, что-то вроде этого, – я с безразличным выражением лица стряхнул в пустой стакан столбик пепла. – Понимаешь, я не собираюсь тебе вешать лапшу, что прямо вот так всё взял и забыл. Нет, я о ней каждую секунду думаю. И фотография её, как ты видел, у меня на компе по-прежнему заставкой. И мы постоянно переписываемся. Более того, она периодически пишет, что не против увидеться.

– И какого хрена ты тянешь резину?

– Я не тяну, Жень. Я просто больше не собираюсь с ней видеться. Я её… боюсь.

– Мудак, что ли? Чего ты боишься-то?

– Мы слишком разные.

– Ну вот, опять завёл волынку свою, – разочарованно покачал головой Алиев. – Ну, вот чего ты мне вешаешь тут? Я ж вижу, как у тебя выражение лица меняется, когда ты о ней говоришь. Ты ж влюблен по уши, как щенок, какого хрена ты себя обманываешь? Она к тебе тоже хорошо относится, судя по тому, что регулярно намекает на встречу. Чё ты теряешься? Где ты ещё такую возьмешь? Это тебе не срань какая-нибудь никакенная, типа этой вот Сонечки. Такими, как Аня, не бросаются, и уж точно не упускают.

– Да хрен знает, что ей нужно вообще. Понять не могу. Иногда мне кажется, что ей просто тупо скучно. На одну доску я себя с ней не ставлю, потому что… сам знаешь, таких мезальянсов в реальной жизни не бывает.

– Слушай, ну хватит уже. Ничего невозможного в жизни нет. Уж мне-то не рассказывай про мезальянсы. Просто вспомни, как у меня с Иркой начиналось. Там вообще никакой перспективы не просматривалось. Но я в неё влюбился, и костьми лёг, чтоб её добиться. Я за неё сто раз умер и сто раз снова родился. Тебе же здесь даже идут навстречу, и вообще все обстоятельства складываются в твою пользу, а ты выпендриваешься.

– Женя, ты напрасно проводишь параллель между своей Ирой и Аней, – заметил я. – Это реально несопоставимые измерения. Твоя Ира – обычная девушка из Подмосковья, а муж у неё – какой-то затраханный трехкопеечный менеджер из рыльно-мыльной конторы. Поэтому тебе было проще. С Аней же ситуация совсем другая. Тут какой-то неприлично богатый еврейский папик. И деньги здесь совсем другие. Ты пойми…

– Да нет, это ты пойми! Любовь сильнее любых денег, запомни, а любовь женская – особенно. Чего ты зациклился на деньгах-то этих? Ты и неделю в месяц не работаешь, а тебе уже хватает. А если будешь работать чаще, то хватит и на неё тоже.

– Ути-пути, – ухмыльнулся я. – Много ты понимаешь, ёпт. Она, конечно, очень корректна, и в глаза ничем не тычет, но я и сам не слепой, и кое-что вижу. Жень, ты пойми, это не просто божественно красивая женщина, от которой можно сойти с ума, и плясать вокруг неё всякие твои романтическо-поэтические пляски. Не всё так просто! И если вернуться с небес на землю, то у неё, дружище, одни только часы стоят сто пятьдесят штук зелени.

– Сколько-сколько?! – Алиев аж подпрыгнул в кресле.

– Чего глаза вытаращил? Уж поверь, в этомто вопросе я разбираюсь. Для сравнения: знаешь, сколько стоит вот эта квартира, в которой мы сейчас находимся? Ага, правильно, приблизительно столько же. Теперь врубаешься потихоньку? Столько же стоит тот «Кайенн», что мы тогда видели. А это всегонавсего одна из её машин. Так, жопу по городу возить. А знаешь, сколько стоит разок пожрать в «Турандоте»? Пятьсот баксов. Это средний счет. На одного человека. А она туда ходит, как в «Макдоналдс». Для неё это в порядке вещей, и называется «зайти поесть»! Да я никогда в жизни не смогу обеспечить ей тот уровень жизни, к которому она привыкла. Ни-ког-да не смо-гу!

– Да уж, – Алиев задумчиво потер висок. – Не хрен собачий. Я тебя понял, братан. Впрочем… Ты, конечно, поступай, как знаешь. Но, если уж совсем честно, на твоем месте я всё равно хрен бы когда отступил. Я б трупом лёг, но сделал бы всё, что мог. И даже больше.

– Твоё право, – я безразлично пожал плечами, и сделал большой глоток виски. – Я просто слишком хорошо понимаю, что это не закончится ничем хорошим. Либо я уеду в дурдом, либо мне, как ты недавно совершенно справедливо заметил, выдернут ноги. Я вот думаю всерьез заняться Ольгой, потому что там всё предельно ясно: она в меня влюблена, ну и мне с ней тоже хорошо и комфортно. Причём, вполне земная и живая девушка. А с Аней… Нет, с Аней – всё. Это окончательное решение, и обжалованию не подлежит.

– Твоё право, старик, – с некоторым недоверием глядя на меня, медленно произнес Алиев. – Твоё право. Может, так оно и действительно будет лучше.

В это время зазвонил лежавший на поручне кресла мой телефон. Мы оба автоматически покосились на дисплей – звонила Аня Бергельман. Мгновенно позабыв обо всём, я судорожно схватил трубку, и под ироничную усмешку Алиева метнулся на кухню, плотно закрыв за собой дверь. А ещё через минуту, наскоро попрощавшись с Евгением, я пулей вылетел на улицу, и чуть не бросился под ближайшее такси. Аня попросила меня приехать, сообщив, что сняла квартиру, и ушла от мужа навсегда.

XIII

Большая трехкомнатная квартира номер тринадцать, на проспекте Мира, в длинном доме аккурат между Капельским и Банным переулками, была очень хороша. Огромные подоконники вполне позволяли не только сидеть на них, а хоть и танцевать. Окна пятого этажа выходили прямо на проспект, и ещё меня позабавило, что оттуда отчетливо просматривался Слесарный переулок, и ближайшее к проспекту здание, где находилось управление ГАИ всего Подмосковья, а в нем кабинет одного из моих самых любимых, могущественных и богатых клиентов – собственно руководителя ведомства, генерала Ягушкина. Помнится, как-то раз мне позвонил Берсеньев, тогдашний главный гаишник Одинцовского района, невероятно глупый и омерзительно совковый полкан с замшелым мозгом, и уведомил, что несмотря на упомянутую мной «пожизненную гарантию», совсем недавно купленный у меня за бешеные деньги «Вашероновский» хронограф накрылся медным тазом. И этот старый дурак не придумал ничего лучшего, как отнести их в фирменный авторизованный сервис. Ко всему привыкшие, безупречно выдержанные мастера открыто смеяться ему в глаза там, конечно же, не стали, но бесстрастно сформулировали на бумажке, что гарантийному ремонту хронограф не подлежит, ибо «изготовленным мануфактурой Vach eron Constantin не является». Обозлившийся полкан позвонил мне, угрожал всеми страшными карами, которые только могла одолеть его примитивная фантазия. Я, разумеется, самообладанием швейцарских мастеров похвастаться не могу, поэтому резко его оборвал, и сообщил, что вот прямо сейчас еду к генералу Ягушкину. И если полковник Берсеньев соизволит пообещать больше никогда не трахать мне мозги всякой мелочью, то я пообещаю полковнику Берсеньеву не упоминать его фамилии в беседах с генералом Ягушкиным, и не рассказывать ему, что когда-то полковник Берсеньев в запале обозвал генерала Ягушкина «первым вором во всем подмосковном ГАИ». Ну, и что оставалось делать несчастному Берсеньеву? Проглотил, конечно же. А я несколько последующих лет передвигался по автодорогам Одинцовского района предельно осторожно. Пока этого дурака не вышвырнули на пенсию.

– Надоело до смерти, – тем временем рассказывает Аня, включая чайник, и накрывая на стол всякую сопутствующую мелочь. На Ане зелёные штанымилитари с карманами на штанинах, и майка с капюшоном. Выглядит очень уютно. – Сижу дома месяцами, никуда не выйти толком, ничем не заняться. Мы с ним и раньше-то особо близки не были, а сейчас уже совсем друг другу чужие. Да и девчонка у него какаято… Хоть бы скрывал, скотина.

– А что, она уже домой к вам приходит? – я пытаюсь шутить: Аня выглядит очень грустной.

– Да ей не надо даже домой приходить, Ром. Их постоянно видят вместе десятки наших общих знакомых. А потом звонят мне, и рассказывают. Поэтому я всегда знаю, когда, что и где. Он, по-видимому, сильно ею увлекся. Ходит с ней в те же места, что и со мной когда-то.

– М-да. Как жы вы дошли до такой жизни? – мне искренне непонятно, как можно, обладая таким сокровищем, обращать внимание на каких-то других женщин. Зачем?

– Не знаю, – задумывается Аня. – Понимаешь, я совсем не из богатой семьи. Мой папа хоть и профессор, но капиталов не нажил. Просто в девятнадцать лет я выиграла некий очень специальный конкурс красоты, проходящий среди исключительно еврейских девушек. А мой будущий муж был одним из спонсоров. Мы даже тогда не были знакомы. Ну, вот он увидел меня, и влюбился.

– Неудивительно, – машинально роняю я.

– Он тогда очень красиво ухаживал. Устроил мне самое настоящее небо в алазах. Заваливал меня цветами и дорогими подарками, серьёзно помогал по каким-то делам моему папе. Разумеется, тогда мне казалось, что вон оно, счастье. Действовал правильно, технично. И в итоге, в общем, купил себе титулованную породистую еврейскую жену… Кстати, Ром, может, ты выпьешь что-нибудь? У меня и виски есть, и кола.

– С удовольствием, – улыбаюсь я. Пить больше, в принципе, не нужно бы, у Алиева выпил немало. Но мне до сих пор не верится в происходящее. Я, ташкентский беженец-недоучка, мелкий мошенник, сижу дома у практически настоящей королевы, и она наливает мне выпить. И даже смотрит на меня каким-то особенно тёплым взглядом. Хотя, может это мне просто кажется.

– Ну, а потом оказалось, что у нас не может быть детей, – неожиданно говорит Аня. – Он потратил огромные деньги, мы объездили все лучшие клиники мира, и выяснилось, что проблема в нём самом. Вот после этого и началось. Похоже, что он стал тихо меня ненавидеть. Так что, видимо, всё же придется разводиться. Не может же это продолжаться бесконечно.

– А тебе не сложно будет отвыкать от всей этой роскоши? – осторожно интересуюсь я. – Это ведь совсем не просто, вдруг так резко сменить привычный стиль жизни.

– Это как раз проще всего, Рома, – уверенно ответила она. – Я ведь не с рожденья так жила, к тому же мне и отвыкать-то особенно не от чего. Дом мужа, в котором мы жили, мне никогда не нравился, хоть и роскошь там, конечно, запредельная. И потом мне куда больше нравится жить в городе. У него тут есть какие-то квартиры, но он всегда считал, что я должна жить в доме, и в Москву меня не отпускал. Хотя сам мог пропадать неделями. У меня вообще-то тоже квартира своя есть, и даже четырехкомнатная. Только она в спальном районе, от центра очень далеко, и мои родители её сдают. К тому же, Ром, ты даже не представляешь, сколько у меня разнообразных связей. Причем, всё это просто благодаря моему старому титулу и кривой фамилии. Так что, если мне понадобится не особенно обременительная работа с большой зарплатой, то она будет у меня уже завтра. А всё остальное такая мелочь, – она пренебрежительно сморщила носик. – Машину я купила себе сама, а всякие дорогостоящие цацки, что он мне дарил, пусть хоть завтра забирает, мне они не нужны. Но такого жлобства я за ним не припоминаю. Он вообще-то вполне нормальный мужчина. Только – не мой. И я – не его. И так было с самого начала.

– А чья ты тогда? – кривовато улыбаюсь я. Анин голос звучит уже будто откуда-то из подземелья.

– А ничья, – блестит она глазами. – Если хочешь, твоя буду. Я же вижу, как ты на меня смотришь… по-детски так, расширенными глазами… Вот чего ты смотришь? Снова смотришь…

Я встряхиваю головой, и молчу. Я уже вдребезги пьян. Да и нечего мне на всё это ответить. Связей и титулов у меня отродясь не бывало, да и необременительной работы с большой зарплатой мне никто не предлагал. Да и фамилия у меня русская… О чём я вообще? А, наплевать. Можно, я просто буду смотреть? Мне достаточно, честно! Да и неспособен я уже воспринимать вокруг себя ничего, кроме этого голоса, и улыбки. Я начинаю терять над собой контроль. Меня это напрягает. Меня снова не отпускает острое ощущение какой-то неизбежности, и чувство это – тревожное. Будто в голове предупреждающе звякнул колокольчик. Она смотрит мне прямо в глаза. Я прячу взгляд в стакан с виски. Помявшись так ещё минут пять, я встаю и иду к двери, и она, рассерженная и обиженная, молча сжимает в кулачке телефон. Меня вдруг охватывает чувство безграничной нежности, я в приступе смелости хватаю её за талию, привлекаю к себе, целую в губы. Мобильник выпадает у неё из ладошки, и с грохотом падает на пол. Но мне ведь никогда ранее не приходилось целовать произведение искусства! Исходящий от неё тончайший, почти неуловимый аромат дурманит мне голову окончательно. Я снова испытываю чувство какого-то страха пополам с благоговением. Колокольчик звенит ещё раз. Утопив её лицо в своих ладонях, сдерживаю уже наворачивающиеся слезы безграничной нежности и бесконечного обожания, очень осторожно касаюсь губами её щеки, не оборачиваясь выхожу за дверь, и сбегаю вниз по ступенькам, забыв про лифт.

От мысли, что придется остаться одному, мне страшно. Я боюсь сойти с ума. Оказавшись на улице, набираю номер Ольги Сергеевой, останавливаю машину, и направляюсь к ней на Кутузовский проспект. К ней-то я теперь могу приезжать в любое время суток.

XIV

Утром гудит в голове. Ольга готовит мне какойто завтрак, подвозит к постели на сервировочной тележке. Я с отвращением смотрю на еду и зеленый чай, прохожу к огромному, встроенному в шкаф бару, смешиваю в большом бокале виски с колой, залпом пью. Немного отпускает. Нервы ни к черту. Ольга качает головой. Выглядит она просто превосходно – белые шорты безо всяких дурацких рюшечек, такая же майка на тонких лямках, безупречно ухоженная кожа, бархатная на ощупь. Хороша. Какая-то совсем своя, доступная и уютная. Жаль только, что не вызывает и десятой доли тех эмоций, которыми до помутнения захлестывает мозг при одном воспоминании об Ане. Я допиваю стакан, смешиваю коктейль снова. Здравый смысл понемногу возвращается.

– Ну как, ты прочитал моё письмо?

– Да, – улыбаюсь я в ответ. – Где ты научилась таким фразеологическим конструкциям?

– В университете, Рома. К тому же я веду регулярную страничку в «Живом Журнале». И она очень популярна.

– Кошмар какой, Оль, – я морщусь. – Теперь понятно, откуда такой слог. Я и не знал, что ты способна вести публичные дневники. Что за мания постоянно вываливать на всеобщее обозрение свою жизнь? Кому это интересно? Эксгибиционизм какой-то.

– Ничего плохого в эксгибиционизме не вижу, – резонно возражает она. – Тем более, в эпистолярном. Я ж не под своим именем пишу. Уж лучше я под псевдонимом вывалю свои переживания в интернет, чем они будут постоянно глодать меня изнутри. Тебе, впрочем, это почитать не светит.

– Это ещё почему? Разве ты мне не покажешь?

– Нет, не покажу. Это слишком личное. А сам ты не найдёшь.

– Конечно, не найду. Вас там слишком много. Да и неинтересно, если честно. Все эти ваши розовые записочки… Тьфу. Расскажи мне лучше, что ты решила с Вадимом. И с чего это тебя вдруг прохватило написать мне такое.

– Я не могу с ним, Ром, – вздыхает Ольга. – Я его все-таки не люблю. После того нашего разговора, ну ты помнишь, я задала сама себе вопрос, и получила честный ответ. Не люблю.

– А чего тогда валандалась с ним столько времени?

– Всё очень просто, Рома. Я – женщина. А Вадим – заботливый. В отличие от тебя, кстати. Он решал все мои проблемы ещё на подлете. Абсолютно все, Рома! Очень как-то спокойно, и ненавязчиво. А ты мне, например, даже цветов никогда не дарил.

– Ладно, ладно, – слабо защищаюсь я. – Когда-нибудь подарю же… Ну, а чего ты тогда посылаешь его на хрен, если он такой хороший и заботливый? И рассказываешь о любви мне, такому неотесанному и незаботливому?

– Потому что я дура, Ром, – спокойно произносит она, и целует меня в щеку. – Обыкновенная дура. Я была уверена, что мне хочется покоя и размеренности. Оказалось, что это совсем не так. Вадим же как раз предсказуем до тошноты. Он даже заботлив как-то слишком удушливо. Не навязчиво, заметь, а удушливо. Будь его воля, он бы даже охрану ко мне приставил. Я эту гребанную заботу чувствую на себе каждую секунду, и мне она давно и явно неприятна. Скорее всего, я просто его не люблю.

– А меня, стало быть, любишь? – смеюсь я. – Потому, что дура?

– Тебя люблю. Потому что ты скотина и мерзавец. И потому что ты настоящий. И пахнет от тебя жизнью, а не парфюмом за две штуки баксов. Ещё потому, что ты пьянь, грубиян и дебошир, но при этом какой-то невероятно нежный. Я это чувствую. И ещё при случае сможешь защитить меня сам. А не при помощи каких-то скотских телохранителей. Недавно ко мне в баре пристал какой-то мудак, так Вадим на него телохранителей натравил, представляешь?

– Представляю, конечно. У парня слишком дорогой маникюр.

– Вот-вот, – презрительно сморщилась Ольга. – А ещё с тобой можно разговаривать, не выбирая слов и выражений. Просто разговаривать. И мне это нравится больше, Ром. Да брось ты уже свой стакан, достал, блин, алкоголик! Иди сюда…

Через час она собирается на работу. Мне всегда нравилось наблюдать, как одевается красивая женщина. Это намного эротичнее, нежели раздевание. Ольга же сегодня невероятно элегантна с самого утра: бельё снова белое, и вполне скромное с виду чёрное платье, облегающее превосходную фигуру. Блестяще.

– Если можно, то не трогай мой компьютер, – раздает она указания из коридора, вертясь перед зеркалом. – Там чёрт знает сколько очень важных рабочих документов, а я подхватила в интернете какой-то вирус, и теперь комп дышит на ладан. Надо бы позвать специалиста. Всё остальное найдёшь сам. Вторая пара ключей лежит здесь, в коридоре, забери её себе, и не забывай закрывать дверь. Вообще, конечно, будет неплохо, если ты начнешь понемногу переселяться ко мне.

– Я много курю, Оль, – пытаюсь я отшутиться. – Прямо в квартире. И постоянно бухаю.

– Рома, в квартире три комнаты, и два кондиционера. А ещё, – она выглядывает из коридора, и хитро подмигивает, – а ещё прямо в моем доме имеется ЗАГС. Шучу, шучу, не напрягайся. Ну всё, я побежала. Целую. Надеюсь, вечером увидимся.

ЗАГС, действительно, имеет место быть. Я его замечаю, когда выхожу на обочину ловить машину. По дороге к себе на Ярославку я обдумываю сложившуюся ситуацию. Поперло, как утопленнику, что называется. Ну и что мне со всем этим делать? Ольгу я знаю давно, как ни крути, и она мне нравится, мне с ней спокойно и как-то правильно. Она не дура, не легкомысленная блудливая потаскушка, и, как показывают последние события, не какая-нибудь корыстная лохань. Надёжная очень девушка, в общем. А то, что наставляла со мной рога своему Вадиму – так это вполне объяснимо, ни одна нормальная женщина не станет наставлять рогов достойному мужчине. Если мужчине изменяют, то виноват сам мужчина, и только он. А про Аню… про Аню мне и вспоминать не хочется, мне до неё в любом случае как до далёкой звезды, или всё равно что до Китая раком ползти. Но крышу, конечно, сворачивает конкретно. Алиеву бы позвонить, изложить расклад, у него-то голова всегда холодная, особенно когда речь не о нём самом, может, что и посоветует. Но мобила вырубилась, батарейка села, придется ждать до дома.

Я захожу в квартиру, включаю компьютер, затем снимаю обувь, и прохожу в кухню. Наливаю стакан виски, смешиваю с колой, выпиваю. Состояние уже в норме – в голове приятно шумит, и не хочется ни о чём думать. Заглянув в шкаф, где обычно валяются смятые в кучу бумажки моей наличности, понимаю, что скоро придется сделать вылазку в город – денег осталось совсем немного. Открываю портфель, инспектирую содержимое. С ассортиментом, в принципе, всё в порядке, хоть президенту показывай, но всё – старое, уже по несколько раз отработанное. Механически пролистываю свежий номер журнала «Часы», разглядываю новинки, прикидываю, что бы заказать на Каланчевке, и кому бы потом это отвезти. В этом направлении голова наотрез отказывается работать, и я решаю наугад просмотреть записную книжку мобильника. Авось, что-нибудь и придет в голову. Ставлю севший аппарат на зарядку, включаю его, и вдруг одно за другим начинают сыпаться сообщения о пропущенных звонках. Давно у меня такого не было. Четыре от Ани Бергельман, один от квартирной хозяйки, один от Ольги, и… двенадцать от Алиева. Я сильно напрягаюсь, и мгновенно набираю его номер. Абонент недоступен. Я напрягаюсь ещё сильнее, и начаю трезветь. Алиев не стал бы звонить так настойчиво без серьёзной причины.

XV

Я весь день тупо просидел за компьютером, методично игнорируя звонки и с Ольгиного, и с Аниного номеров – не до них. Проявился Алиев только к вечеру. Оказалось, что пропал он со связи потому, что срочно уехал по делам в Молдавию, с целью договориться с какими-то местными бандитами насчёт оптовых поставок строительной рабочей силы, и перед отъездом очень хотел увидеться со мной по какому-то срочному делу. Сославшись на то, что это не телефонный разговор, от подробностей Женя воздержался, но уведомил, что вернется дня через три, тогда и увидимся. И желательно, добавил он напоследок, чтобы при этом я был трезв. После чего связь с ним снова прервалась.

Я задумался. Насколько я знаю, обычно с такой целью в Молдавию не ездят. Всякого рода строительных посредников предостаточно и в Москве. В Молдавию имеет смысл ехать только в том случае, если рабочей силы нужно очень много и регулярно. Тысячи единиц. Тогда уже можно выходить на молдавских посредников. Видимо, у Алиева проявились какие-то новые серьёзные перспективы. Впрочем, это неудивительно. Я выпил еще стакан виски с колой, и насильно заставил себя переключиться на дела. Вообще-то, обычно клиентам своим я не звоню. Те, кто уже покупал у меня что-либо, звонят сами, если им срочно нужен какой-нибудь образец в качестве презента жене, подчиненному, другу, в общем неважно кому именно, то звонят сами. Я же просто выбираю организацию, в которой ещё не бывал, к примеру, какое-нибудь ФАПСИ – федеральное агентство правительственной связи и информации, – выясняю режим работы начальства, и в какой-то момент наношу точечный удар. Но сегодня я совершенно не в состоянии анализировать какие бы то ни было новые конторы. И в течение часа обзваниваю полтора десятка своих старых, проверенных клиентов, прощупывая, кому что надо. Встретиться со мной изъявили желание двое из них, заместитель главы администрации подмосковного города Видное, и один из хозяйственных боссов Таманской мотострелковой дивизии. Далековато друг от друга, конечно, но что делать, кому сейчас легко?

Кстати, с Таманской дивизией я как-то раз очень здорово обломался. В профессиональном смысле. Никогда не забуду эту историю, когда, эффектно покинув заднее сиденье «Мерседеса» у старого КПП в глубоком Подмосковье, игнорируя стоявших на посту вооружённых пацанят, я бесцеремонно ввалился прямо в кабинет к тогдашнему командиру, генералмайору Глущенко. В это время одетый в камуфляжную форму огромный генерал громко разговаривал по телефону, и увидев незнакомого, но респектабельного посетителя, запросто махнул рукой в направлении кресла напротив – садись, мол, погоди, договорю. Ну, думаю, попал ты, товарищ генерал. Сейчас я раскручу тебя на все бюджетные деньги, какие только завалялись в твоём старом, обшарпанном сейфе.

У генерала, по-видимому, наличествовали серьезные проблемы. На днях в расположении дивизии какой-то свежеприбывший боец расстрелял лейтенанта. Ну, или наоборот, лейтенант расстрелял свежеприбывшего бойца, толком разбираться я не горел желанием. Но весь облик генерала демонстрировал, что вот прямо сейчас его кто-то сильно трахает на самом высоком уровне. Генерал потел, сжимал челюсти, шёл красными пятнами, и вообще весь его облик всячески выражал полную растерянность, вплоть до изумления. По окончанию беседы он гаркнул «Есть!», с грохотом швырнул на рычаг массивную эбонитовую трубку старого-престарого телефона, огромными ладонями схватился за небрежно, седыми клочками остриженную голову, и громко произнес многоэтажную матерную фразу весьма замысловатой конструкции. После чего воззрился на меня, и поинтересовался, что мне, собственно, надо. После произнесённого мной спича, и исполненного обычного спектакля с журналами генерал обалдело посмотрел на меня, повертел пальцем у виска, и заорал так, что мне понадобилось всё моё профессиональное самообладание, чтоб не вылететь из кабинета бронебойным снарядом.

– Ты что, твою мать?! – кричал комдив, выпучив глаза. – С ума сошел, что ли? Ты кому это принёс?! Нахер ты сюда пришел, часовщик, твою мать?! Ты, твою мать, хоть понимаешь, куда ты пришёл?! Ты понимаешь, что у меня личный состав жрёт в столовой говно, а комсостав ворует всё, что плохо лежит? А плохо лежит абсолютно всё! Какой-то гондон меня сюда назначил, и я тут трахаюсь с этими, сука, ворюгами и живоглотами! У меня тут люди друг друга средь бела дня от остервенения из табельного оружия убивают, а ты мне, блядь, часики… На хуя мне твои часики, сам подумай?! Я, блядь, боевой генерал! А мною эту показушную Таманскую жопу, как тампаксом, заткнули! Нет уж, друг, – внезапно остыл Глущенко. Видимо, дошло, что я к проблемам дивизии непричастен. – Не надо мне часиков твоих. В дивизии нет ни копья денег, солдат скоро и говном кормить будет не на что, так что ты не по адресу. Езжай-ка ты на Знаменку, в Минобороны. Там-то тебя в любом кабинете встретят с радостью. Особенно к сраному козлу этому, Кошелеву, не забудь заглянуть, он у тебя весь твой чемодан вместе с пряжками купит, не торгуясь. Заодно можешь передать от меня привет, и сказать, что если он не прекратит воровать у офицеров бабло, то скоро комсостав мне придется у Хаттаба с Басаевым переманивать.

– Благодарю за информацию, товарищ генерал-майор, – невозмутимо ответил я. – Привет при случае передам. Как вы сказали, его фамилия? Кошелев?

– Кошелев Иван Палыч… козззёл, ёпт.

Видимо, генералом Глущенко и впрямь заткнули эту дыру совершенно неожиданно для него. И в финансовое состояние дивизии посвятить забыли. Потому что по дороге к машине меня нагнал местный завхоз, жирный полкан с мерзкими сальными глазами, любезно пригласил в свой вонючий кабинет, и я оставил ему «со скидкой» пару симпатичных побрякушек, в общей сложности на пять тысяч долларов. Уезжал я из расположения дивизии в несколько подавленном состоянии. Генералов-то до этого я видывал множество. Самых разных; ментовских, военных, и прочих. Но вот честного генерала я увидел тогда впервые в жизни.

А Кошелева того я тогда на Знаменке отыскал. Тот действительно не торговался, и впоследствии сделал у меня немало дорогостоящих приобретений – часы ему нравились. В общем, клиент как клиент. Ничего особенного. Только богаче многих остальных. Привета от Глущенко я ему, впрочем, передавать не стал. Посчитал, что некорректно. Всё-таки я намного младше их по званию.

XVI

Позвонив водителю, и назначив на утро поездку, я связался с Ольгой. Она уже заканчивала работу, и настоятельно просила встретиться, хотя бы поужинать. Отказывать ей было неудобно. Всё же эта девушка доверила мне ключи от собственного дома, и даже практически приглашает в ЗАГС. Насчет ЗАГСа я, кстати, даже скорее всего готов серьёзно задуматься. Почему бы и нет, в конце концов? Мне уже под тридцатник, а никакого желания создать семью у меня так и не возникало. Может быть, с Ольгой что-нибудь получится. Тем более, она мне всё-таки небезразлична… Конечно, я не скажу, что её люблю, но, как говорится, стерпится – слюбится. Тем более, мне с ней действительно хорошо. А будет плохо – разведусь. Долго, что ли?

– Ты сегодня включишь меня в свои планы? – спрашивает Ольга, водя тщательно наманикюренным ногтем по строчкам меню. – Или опять будешь бухать у компьютера в своей дыре?

– Я тебя и так уже включил в планы, Оль, – чуть натянуто улыбаюсь я. – Видишь, я с тобой ужинаю. А ночевать к тебе не поеду, нет. Завтра у меня нелегкий день, и надо нормально выспаться.

– А у меня тебе что, плохо спится?

– Очень даже хорошо. К тому же мне нравится с тобой засыпать и просыпаться. Я с тобой чувствую себя как-то… по-особенному комфортно, что ли.

– Спасибо, – она разулыбалась. – Мне приятно. Я могу говорить с тобой откровенно?

– Да, уж лучше откровенно. Что случилось?

– Ничего нового, наверное, – она очевидно выбирает слова. – Я тебе сделаю сейчас предложение, а ты серьезно подумай. Поверь, что я, в свою очередь, тоже очень серьезно и долго думала, прежде чем всё это тебе озвучивать. В общем, в письме я не шутила.

И утром не шутила, про ключи и ЗАГС… Ты мне правда очень дорог, и я хочу, чтоб ты был со мной всегда. Я даже маме про тебя уже рассказала.

– Что, – я нежно коснулся её щеки. – Что, Оленька, ты рассказала маме? Что вручила ключи от квартиры приезжему мошеннику?

– Не только. Ещё о том, что я тебя люблю, и мне никто больше не нужен. И ещё я тебе интуитивно доверяю, а это важно. Ты честный.

– А ещё я нищий, Оль, – предупреждаю я. – Источники моих доходов чрезвычайно нерегулярны, и в любой момент могут закончиться. К тому же я ленивый и безответственный. И вообще могу месяцами на макаронах жить, с бухлом и интернетом. А женатые люди себе такого позволить не могут.

– А я знаю, – она отмахнулась. – У меня нет иллюзий по поводу твоих несметных богатств или крестьянского трудолюбия. Но я знаю ещё и то, что ты упорный, и совсем не дурак. Уверена, что с голоду мы не умрём. Тем более не стоит забывать, что я всё-таки москвичка, и из весьма приличной семьи. Неужели ты думаешь, что мои родители не смогут найти тебе какое-нибудь интересное занятие, не особенно обременительное и неплохо оплачиваемое? Мой отчим, между прочим, управляющий в не самой маленькой топливной компании. Посадит тебя на какую-нибудь бензоколонку начальником, и будешь там сидеть в своём интернете, как обычно. Только уже не за бесплатно. А так много пить… Ну, вообще я, если честно, сомневаюсь, что ты законченный алкоголик. Не похож как-то.

– Ладно, оставим пока эту тему, – я незаметно пододвигаю к себе мобильный, сбрасываю на «занято» бесшумный звонок Ани Бергельман, и смешиваю принесённые официантом виски и колу. – Я тебя понял, Оль. Я не против, если честно. Только не подгоняй меня, ладно? Лучше, если сам дозрею.

– Я тебя уже неплохо изучила, Ром. И понимаю, что сам ты с места не стронешься. Во всяком случае, в мою сторону. Поэтому я и говорю с тобой максимально откровенно: я хочу за тебя замуж. Не обязательно прямо сегодня.

– Хорошо, хорошо. Чего там твой Вадим, кстати? Не докучает?

– Да так, – Ольга безразлично пожимает плечами. – На его звонки я не отвечаю. Пишет иногда в почту всякую муть, что типа очень любит, не отступится, и что убьет любого, кто приблизится ко мне хотя бы на метр. Я смеюсь, конечно. Такой дурачок!

– То есть, – я иронично ухмыляюсь, – просто ужиная сейчас с тобой, я подвергаюсь смертельной опасности?

– А как ты думал? – улыбается она. – Не должна же я достаться тебе настолько легко.

Мы ужинали допоздна. За это время я успел выпить не меньше полбутылки виски, а так как аппетита не было совсем, то довольно сильно опьянел. Расплатившись по счёту, я посадил Ольгу в такси, и отправил домой. Сам же ещё около часа ходил пешком по сияющей всеми цветами радуги неоновой Тверской, и разглядывал праздных прохожих. Свежий воздух немного отрезвил, и ещё через полчаса я уже садился, назвав свой адрес, в раздолбанное корыто какого-то кавказского бомбилы. Проспект Мира пролетели по зеленой волне; я лишь успел заметить, что в Аниных окнах не горит свет. На Ярославке же, несмотря на позднее время, пришлось встать почти намертво – какой-то дурак на грузовике притёр к столбу девочку на малолитражке, и развернувшийся прицеп грузовика перекрыл почти всю трассу. Вокруг копошились гаишники, и пропускали накопившийся поток через встречную полосу. Стоять в пробке в свежую, звёздную ночь было муторно, я расплатился, вышел из машины на повороте к улице Ротерта, нырнул в подземный переход, и пошёл к себе на Холмогорскую пешком. По дороге ноги сами завели меня в магазин, где я купил бутылку виски. Дома ещё оставалось минимум литра полтора, но – на всякий случай. Про запас.

У моего подъезда, как обычно, сидела кучка местных гопников – хлестали дешёвое пиво из пластиковых пузырей, а из стоявшей рядом расхлябанной пятерки, хрипя колонками, по району разносилась какаято ужасающая на слух, и оскорбительно гнусная, тупая речёвка, исполняемая гугнивым кумиром всей этой лоботомированной подвальной мрази, по кличке Шнур. Я, конечно, не эстет Женя Алиев, и не способен отличить Горовица от Бехштейна, но все эти «Шнуры», и прочая безголосая и бесталанная богомерзкая мразь способны сделать законченного музыкального сноба даже из глухонемого эскимосского пенсионера. Тем более, я всё-таки рос в Советском Союзе, в те времена такое говнотворчество не пропускали в массы вообще ни под каким предлогом. Вырос я на Высоцком, Окуджаве, и на тихой и доброй советской эстраде, и поэтому мне совсем непонятно – ну как, как можно слушать такую скотскую блевотину? Сиплое бессмысленное верещанье беззубого алкаша называется теперь «русским роком» – песни, в которых нет стихов, и нет музыки! Зато в изобилии присутствует самый пошлейший площадный мат. Им невдомек, что для того, чтобы стать Томом Уэйтсом, носить костюмы за семь долларов явно недостаточно. Я бы смирился, если бы это говно слушала только вся эта районная пивная шелупонь. Но ведь это крутят по радио, и это слушают дети.

Более того, на мероприятия, устраиваемые некоторыми специализирующимися на этом «русском роке» радиостанциями, собираются со всей страны тысячи и тысячи человек! Целые стадионы! Разумеется, термин «стадион» в этом контексте имеет корень «стадо». А уж согнать куда-нибудь тупое стадо в нашей любимой России – это без проблем! Стоит только пообещать недорогое пиво и сосиски в тесте – и всё, кранты. Со всей страны сбегаются на вокзалы, скупают дуром самые дешёвые билеты и, сливаясь дерьмом по канализации, съезжаются в Москву полчища самых отстойных разнокалиберных упырей, а потом контролирующие процесс менты загоняют их резиновыми девайсами в огороженый хлев где-нибудь у Раменского, подальше от Москвы, и начинается их свинячий «отжиг». Вся эта загнанная в стойло человеческая накипь цистернами жрёт своё копеечное пиво, слушает своих пергидрольных петухов, и сальноволосых обсосов, поющих про «ой-ё, ой-ё». Эти аскариды разбивают целые палаточные городки, гадят прямо под себя, неделю не моются и не чистят зубы, а ночами, надсадно кряхтя, и смердя из полусгнивших пастей чесночными сухариками, трахают своих кошмарных, липких каракатиц, которых они называют женщинами. Наверное, прослушанные песни прокладывают в их немногочисленных извилинах чёткий ассоциативный ряд, что настоящий русский так и должен жить. Гадить под себя, трахать грязных жаб, и слушать олигофренический говнорок.

Неудивительно, что при виде обычной районной картины мною сразу овладело безграничное омерзение. Я брезгливо сплюнул, покосился на свой припаркованный у подъезда «Мерседес» – не запачкали бы, скоты, – и прошёл к лифту. В подъезде остро воняло мочой, под блоком почтовых ящиков валялось несколько опустошенных пивных пузырей. Я вошел в лифт, и ткнул в кнопку своего этажа. Точнее, в то, что от этой кнопки осталось – внимающие шнурам «русские мужики» уже давно сожгли к чертям все кнопки своими одноразовыми зажигалками, и из панели торчали лишь чёрные огрызки, похожие на гнилые зубы.

Дверцы лифта, мерзко скрипя, разъехались в стороны. Я вышел на площадку, вздрогнул, чуть не выронил от неожиданности бутылку виски, и бессильно уперся спиной в холодную подъездную стену. Сидя в элегантном вечернем платье прямо на заплеванном, закиданном окурками бетонном полу, рядом с опустошённой бутылкой коньяка, обхватив руками коленки и уткнувшись в них носом, всхлипывала Аня Бергельман.

XVII

Дальше я почти ничего не помню. Во всяком случае, отчетливо. Помню только, что бросился поднимать её с пола, а она разрыдалась в голос, крепко меня обняла, и долго не хотела расцеплять руки. Её трясло, и она лишь повторяла: «Почему ты весь день не снимал трубку, я же волновалась!», а меня трясло тоже. Потом я стоял у окна, а самая лучшая женщина в моей жизни, раздевшись, стоя на коленях, ослепляя меня совершенством, умоляла: «Да сделай же это наконец!» А я… Я не то чтобы не хотел. Я просто отчаянно боялся. Но в этот раз Аня меня сломала.

Несколько следующих дней пролетели в какомто тумане. Разумеется, ни к каким клиентам я не поехал. И вообще никуда не поехал. Выключив телефоны, мы вообще безвылазно провели дома почти трое суток. Двух с половиной литров виски нам оказалось предостаточно, а еду нам привозили прямо на дом из вкуснейшего «Корреаса». Мы просто пили, ели, спали, дрались за очередь у компьютера, она рассекала по квартире в моей любимой рубашке, мы готовили зачем-то друг другу несъедобные завтраки, и нам хватало одной зубной щетки на двоих. Любой взгляд, каждое прикосновение вызывали мгновенную электрическую реакцию, снова и снова бросавшую нас друг к другу. Каждую минуту, секунду, вообще всё это время я был ослеплен и оглушен ощущением невероятного, безграничного счастья от обладания тем, чем по любым раскладам обладать не должен, и даже права-то никакого на это не имел, потому что невозможно владеть таким шедевром, созданным самой природой.

Через три дня мы включили телефоны, на которых, разумеется, накопились непринятые вызовы и сообщения. Ольга, надо отдать ей должное, звонила за это время только один раз. Видимо, решила, что я взял тайм-аут с целью подумать над ЗАГСом. А я уже и не знал, что мне делать. Я запутался окончательно. И тем уместнее было сообщение Алиева с просьбой встретить его в аэропорту.

XVIII

По дороге из аэропорта Домодедово мы с Алиевым застряли в страшной пробке. Настроения это, впрочем, Алиеву не испортило. В Кишинёве у него всё сложилось прекрасно, и уже на днях в Москву прибудет первая крупная партия строителей. Я же, в свою очередь, вообще ни о чем не мог и не хотел думать.

– Неужели прямо вот так сама и приехала? – удивлялся Женя. – Вот ведь оторва какая! Умеет на своем настоять, уважаю.

– Ну да, – вяло отвечал я. – Давно мне так хорошо не было. Точнее, вообще никогда. Ни разу. Ни с одной женщиной. И кстати, подтвердилась твоя гипотеза о том, что она ко мне неравнодушна. Она созналась, что даже квартиру специально сняла не в центре, а на проспекте Мира для того, чтоб находиться поближе ко мне. Там ведь без пробок и ехать-то всего минут десять.

– Завидую. В тебя влюбилась настоящая королева. Ну, и что ты решил?

– Женюсь на Ольге, старик.

– Образцов, – едва сохраняя спокойствие, произнес Алиев. – Ты иногда бываешь просто редчайшим экспонатом в музее мудаков. Чего ты несешь-то?

– Но что ей до меня? Она была в Париже… – пропел я бессмертную песенку, и лучезарно улыбнулся Алиеву. – Женя, дру-у-уг, я сам разберусь со своей личной жизнью.

– Зачем же ты тогда вообще с ней спал, скот?

– Пьяный был, – с беспечным видом ответил я. – А что непонятного? Пьяные-то мы все генералы. Не бери в голову. Всё в порядке.

– Рома, не вешай мне на уши лапшу. Я ж вижу, что ты не в порядке. И морда у тебя опухшая, бухаешь слишком много, и глаза затраханные какие-то. Ответь мне внятно: почему ты собираешься жениться на Ольге, когда у тебя всё хорошо с любимой женщиной?

– Да кто же женится по любви, Женя? – я начал выходить из себя. – Тем более по такому нелепому мезальянсу. – Мы с тобой это уже обсуждали, и не раз. Ольга мне равная, а Аня – вообще из космоса. С Ольгой я спокойный и уверенный в себе мужчина, а с Аней превращаюсь в гондон, набитый манной кашей. Мне это не нравится. Мне хочется, чтобы этот бриллиант имел достойную оправу, а не валялся вместе с табачными крошками в грязном кармане пиджака. Мне очень хочется! Но я никогда не смогу стать для неё такой оправой! Я никто, и очень хорошо это понимаю! Я её тупо не-тя-ну, понимаешь ты, или нет?!

– Не кричи, Рома, – устало откинулся на спинку сиденья Алиев. – Не понимаю. И вообще никогда не пойму. У меня в голове не укладывается, как можно жениться на «равной», когда есть любимая. Давай-ка мы тогда закроем эту тему навсегда. Потому что у меня от таких разговоров портится настроение, и теряется вера в людей. А я, несмотря ни на что, в них всё же пока верю. И в любовь верю. А в «равных» – не верю. Не признаю такого понятия. И ещё не верю в «стерпится – слюбится». Такие компромиссы – для слабых духом лохов. И тем более удивляет в этой ситуации твоё поведение. Я знаю тебя много лет, и никогда не считал, что ты слаб духом. Но сейчас ты ведёшь себя очень странно. Будто ты не мужчина, а какой-нибудь, прости меня, менеджер среднего звена.

– Я не хочу это комментировать, Женя. Давай действительно сменим тему. Если мне не изменяет память, у тебя ко мне серьезный разговор. Я не для того поднялся чуть свет, и не опохмеляясь, рванул в аэропорт, чтобы выслушивать от тебя нотации, с кем мне трахаться, а с кем в лес за грибами ходить. Тебе меня не понять. У тебя вообще никого нет. Живёшь, как бирюк. Если у тебя нет женщины, которая в любое время суток снимет трубку на твой звонок, то ты несчастен, старик. А у меня таких сразу две, одна лучше другой, и потому тот факт, что я иногда загоняюсь, вполне закономерен.

– Да, и вправду, – метнул в меня ледяным взглядом Алиев. – О чем тут говорить. Трахайся, с кем хочешь. Давай по делу. Хочу тебе кое-что предложить. У меня полный завал наступает. Сезон в разгаре, несколько серьезных объектов, народа уже под тысячу нанять пришлось, и я тупо не успеваю контролировать все эти процессы. А на днях еще приятель предложил выгодный проект – за МКАДом открывается очередной большой торговый центр, и там в числе прочего будет магазин всякой бытовой тряхомудии: ванны там, унитазы, зеркала, и прочая сантехника. Практически две тысячи квадратов. Объект тугой просто невероятно, потому что там необходимо соблюдать сложнейшую технологию. Это не сортир плиткой облепить, в общем. А мне надо лечь хоть трупом, но этот объект упускать нельзя – магазин принадлежит большой сетевой компании, а мой приятель там начальник по продажам. Да ты его, кажется, знаешь, это парнишка с «Литпрома», рыжий такой, Булатов его фамилия, и звать тоже Женя. Короче, если я уложусь в срок и без серьёзных проблем, то заказами оттуда буду обеспечен на много лет вперёд. Это очень большие деньги, Ром. Ты в курсе, что у меня зарок никогда не брать партнеров, тем более из числа друзей. Но случай исключительный, в одиночку я не справлюсь. Шабашникам типа меня предложения такого уровня делают только один раз. Это мой шанс, а у меня вся жизнь впереди. Я не нанимаю тебя на работу, старик. Потому что ты не специалист. Я беру тебя в долю. Половина прибыли с объекта – твоя. Но это не альтруизм, и не за красивые глаза, просто иначе я не заработаю и этой половины. Более того, пока мы на берегу, предупреждаю сразу: там придется пахать так, как ты не пахал ещё никогда. И не просто пахать, а прямо на ходу учиться, потому что в процессе ты не шаришь, и на этом объекте тебе придется только что не жить. Я помогу, конечно, но не сильно – у меня просто нет времени.

– Я подумаю над твоим предложением, – улыбнулся я.

– Да нет, Ром, – Алиев опустил стекло, и закурил. – Некогда тебе думать. И мне уже тоже. У меня, на самом деле, всё очень непросто. Проблем навалилось, не продохнуть. Я, видимо, слишком много на себя взял. Объект в Питере, который мне подогнал наш общий знакомый Андрюха Кравчук, накрывается медным тазом. Я не успеваю его закончить, мне там надо присутствовать лично, а времени нет. Кравчук нервничает, объект гэбэшный, и Андрюху там натягивают во все щели; а мне его подставлять неохота. А на Подмосковном объекте, который мне сплавил тот генерал из Минобороны, вообще чёрт знает что творится. Откуда ни возьмись, нарисовались какие-то местные бандиты, которым закон не писан, и требуют долю. Платить им я не хочу принципиально. А они, сам понимаешь, просто так не отстанут. И теперь у меня кругом яма: если не сдам Питер, то подставлю крутых заказчиков Кравчука, а если упущу Подмосковье, то влечу в колоссальные долги. И в том, и в другом случае мне голову оторвут.

– И чего, – иронично улыбнулся я, – ты таким образом сейчас рекламируешь мне прелесть и выгоду собственного бизнеса?

– Нет, я обращаюсь к тебе за помощью. Потому что у меня проблемы, а у тебя нет работы.

– А я разве сказал, что мне нужна работа? И почему ты не позвонишь своему генералу? Пусть бы их окоротил. Он генерал, или говно собачье?

– Да надо бы… – Алиев замялся. – Немного неудобно, что ли… Только начали сотрудничество, а уже такой геморрой. Если совсем невмоготу будет, то позвоню.

– Я не готов заниматься твоим бизнесом, Жень. Пойми правильно. Если им сейчас заниматься, нужно быстро и внимательно схавать громадные объёмы совершенно незнакомой мне информации. Я ж таджика от рулона рубероида не отличу. Так что я не готов… Не хочу, в общем. Лениво мне, если честно.

– Образцов, ты сейчас отказываешься от светлого будущего, – Алиев усмехнулся. – Ты хоть представляешь себе, какое это бабло?

– А мне плевать, – запальчиво среагировал я. – Ты достал уже баблом своим, Женя! Только и говоришь в последнее время о бабле. Все уши прожужжал. У меня и своих проблем навалом. Справлялся же ты как-то до сих пор без меня? Вот и дальше справишься как-нибудь. Но без меня, пожалуйста. Я не хочу.

– Ладно, – снова усмехнулся Алиев. – Как знаешь. Не стану тебя переубеждать. Но несколько дней подумать у тебя есть. Потом я найму в кадровом агентстве дорогостоящего профессионала. Я, конечно, со всем этим справлюсь, у меня просто нет другого выхода. Ну, а ты снова останешься в жопе.

– Ну, и останусь. Тебе-то что за дело? Давайка я сам буду разбираться в своей жизни, и анализировать её!

– Да на здоровье, Ром, – Евгений отвернулся, погрузился в изучение каких-то бумаг, и до самой Москвы не произнес больше ни слова.

Высадив Алиева на Смоленке, я всё-таки проехался по так называемому «бетонному кольцу» Подмосковья к клиентам: от Таманской дивизии до Видновского района, и снял с них вполне приличную сумму денег. Потом заехал в подвальчик на Каланчёвке, и пополнил новинками стратегический запас своего портфеля. После чего встретил с работы Ольгу, мы поужинали у неё дома, я снова выпил полбутылки виски, бросил машину у её подъезда и отправился домой. Я уселся за компьютер. Мерцание монитора немного успокаивало. Хотелось побыть одному. Нервы ни к чёрту. Весь вечер звонит Аня. Её номер настроен на бесшумный вызов и большинство звонков я даже не замечаю, но всё равно напряжно. А многочисленные её текстовые сообщения я вообще не читаю. Признаться, мне это стоит больших усилий, но я хочу просто побыть один. Совсем, без никого. Я знал, как только отвечу хоть на один её звонок, или прочту хоть одно её сообщение, то снова окажусь на проспекте Мира, в чистой, светлой, огромной трехкомнатной квартире под номером тринадцать, на пятом этаже, чьи окна выходят на шумную проезжую часть; в той квартире, где хозяйка ходит в зелёных штанах с карманами, а в глазах её исчезает весь окружающий мир.

Но я уже не мозгом – нет, какой там мозг! – я уже просто инстинктом самосохранения осознавал, что мне туда не надо. Что это – навсегда. Причём не факт, что это самое навсегда – для неё тоже. Кто их разберёт, этих своенравных мажорных девушек… Но для меня – навсегда. Я страшно боюсь. Я не хочу. Мне не надо этого вот постоянного напряжения на уровне каких-то глубинных комплексов. Кто я? Что я вообще есть на фоне этой королевы? Как я могу чувствовать себя с ней равным? С какого, спрашивается, пятерика? Да она бросит меня ровно в ту минуту, как наиграется. Я для неё – так, забавный маргинал с привокзальной площади, случайно выживший в Москве. А то, что нищий, это, конечно же, ерунда. До того момента, когда ей, к примеру, захочется сменить машину. И всё в таком роде. А возможные дети? Мы ведь с ней уже в том самом возрасте, когда они появляются осознанно! Неужели она, профессорская дочь голубых кровей, будучи со всех сторон окружена самыми богатыми мужчинами города, предпочтет рожать и воспитывать детей со мной, бездомным босяком, за небольшие деньги прописанным в случайном среднерусском городишке по адресу магазина запчастей? Конечно же, нет! Это идиотский бред, обманываться которым может только законченный кретин. А у меня пока ещё сохранились остатки здравого смысла.

Пока сохранились… Я покосился на бутыль с виски, и поморщился. Надо бросать пить. В пьяном виде я перестаю контролировать свои эмоции. А сейчас это непозволительно. Мне нужно собраться с мыслями, и пойти с Ольгой в ЗАГС, подать заявление. А потом набить портфель часами, и за пару недель объехать всех старых клиентов, ну и несколько из тех, кто уже давно в разработке. Если повезет, я заработаю тысяч пятьдесят-шестьдесят долларов. Их хватит, чтобы начать нормальную семейную жизнь, и спокойно выбирать, чем заниматься дальше. В любом случае, у меня будет достаточно долгий спокойный период для восстановления. И, самое главное, никакого алкоголя!

Со стороны лестничной клетки вдруг раздался громкий щелчок, и в квартире погас свет. Я встал и прошаркал до коридора, освещая путь мобильным телефоном. Я посмотрел в глазок: в подъезде свет горит по-прежнему. Наверное выбило тумблер. Открываю дверь, и вдруг передо мной бесшумно вырастают три тени. Я почувствовал сильный толчок в грудь, и не успев даже среагировать, влетел обратно в квартиру. Тени так же молча ворвались за мной, и через мгновение я уже лежу на полу, а меня держат крепкие мужики.

– Пацаны, – негромко произнес я. – В квартире нет ни хера ценного.

Послышался смешок. Мне порекомендовали помолчать. Тумблер на лестничной клетке снова щёлкнул. Свет включился. И вижу, что меня удерживают три здоровенных амбала в костюмах. На гопников не похожи, подумал я, и успокоился. Если менты, то за мной совершенно ничего нет, а если бандиты, то они меня явно с кем-то перепутали. Может, кто из клиентов решил отомстить?

В коридоре послышались шаги. Меня быстро поставили на ноги, и скрутили руки за спиной. Вошёл ещё один мужчина, лет сорока, прекрасно одетый, крепкого телосложения. Весь его волевой облик излучал власть, спокойную силу, и большие деньги. Он остановился посреди комнаты, и уставился на меня в упор. Я просто обалдел. Уж этого-то человека я ожидал увидеть в своей квартире в последнюю очередь: впрочем, Вадим, любовник Ольги, и бывший партнер моей организации, узнав меня, тоже немало удивился.

– Так это ты, что ли?! Вот это номер… Я молча кивнул в знак приветствия.

– Ты, наверное, догадался, почему я пришел. – Я снова молча кивнул. А что мне говорить в такой ситуации? Он подал знак охранникам, чтоб меня отпустили. Я успокоился окончательно – бить, кажется, не станут. Вадим спокойно продолжал: – Если бы на твоем месте оказался кто-нибудь другой, то, думаю, вопрос разрешился бы совсем иначе. Но помню, что твой бывший начальник всегда о тебе очень хорошо отзывался, и поэтому думаю, что ты должен быть как минимум адекватным. На мой взгляд, тебе стоит пересмотреть сложившуюся ситуацию. Ты, Роман, нечаянно сел совершенно не в свои сани. И кафтан этот – не твоего размера. Он слишком широк тебе в плечах. Но на первый раз я не стану трогать ни тебя, ни её. Тебя потому, что я человек уже взрослый, и слишком хорошо понимаю, что ты мне не соперник; при этом точно знаю, что если завтра ты вдруг исчезнешь с лица земли, тебя даже не хватятся. А сделать так, чтоб ты исчез, очень просто. Её же я не трону потому, что всётаки люблю. Впрочем, не буду долго задерживаться у тебя в гостях. Просто помни, что второго такого разговора не будет. Ты меня даже не увидишь. Всё, будь здоров.

Они направились к дверям. Мне стало даже немного обидно. Ничего себе, этот рогоносец считает меня настолько ничтожным, что даже бить брезгует! Так, насекомое какое-то мимо пролетело. Хоть бы в морду для порядка двинул, что ли. Тьфу, интеллигенция сраная. Но заботило меня сейчас совсем не это. Хоть мне и было немного не по себе, я понимал, что следующего разговора действительно не будет. Меня поймают у Ольгиного подъезда, отвезут в какой-нибудь лес, и подвесят за ноги к дереву. Но отказываться от Ольги я совершенно точно не намерен. Хотя бы из принципа. И я решил расставить точки над йотами прямо сейчас. Будь, что будет. Всё-таки Вадим действительно произвел впечатление нормального, вменяемого мужика. Не станет же он сам меня убивать, в конце концов.

Я решительно тряхнул головой, окликнул Вадима, и попросил его остаться, поговорить с глазу на глаз. Он удивлённо приподнял бровь, но зашёл в комнату, и закрыл дверь. Охранники остались в коридоре. Мы стояли друг напротив друга, и уверенно смотрели друг другу в глаза. Взгляд его выражал уже даже какую-то заинтересованность, и он с любопытством меня разглядывал.

– Послушай, Вадим, – стараясь не сбиться, быстро заговорил я. – Я, конечно, всё понимаю, и уважаю твои чувства, но думаю, что так просто это всё равно не закончится. Дело в том, что Ольга меня любит, и я её, более того, мы с ней собираемся пожениться…

Больше я сказать ничего не успел. Несколько секунд Вадим совершенно отупело сверлил меня взглядом, потом его лицо вдруг побагровело, глаза выкатились из орбит и налились кровью, и с его облика мгновенно слетел весь барственный и интеллигентский лоск. Он заревел, как бык, и нечленораздельно матерясь, набросился на меня. Сразу же, вместе с облаком пыли из-под косяка, в комнату влетела выбитая дверь – на крик хозяина ворвались охранники. Я снова не успел даже взмахнуть рукой; да это и бесполезно – против четырёх весьма неслабых мужиков у меня не было ни единого шанса. Уже падая на пол, я только успел сообразить, что надо бы прикрыть лицо: если его разобьют, я ещё долго не смогу работать. Потом они долго пинали меня, а когда кто-то заехал ногой по голове, я потерял сознание.

XIX

Очнулся я в полной тишине. Через окно на потолок проецировались световые дорожки от фар проезжавших по улице автомобилей. В квартире царил полный разгром. Видимо, меня пинали по всему помещению. Посреди комнаты валялся залитый кровью, треснувший системный блок компьютера. Похоже, что осатаневший Вадим сломал его о мою голову. Но всё равно, убедившись, что я дома, что меня никуда не увезли, я немного воспрянул духом. Уже хорошо. Я методично шевелил всеми конечностями. Снова повезло – хоть тело и пронизала сильная ноющая боль, кости целы. С большим трудом я привстал, и доковылял до коридора, к зеркалу. Обе скулы представляли собой сплошные синяки, а на лбу красовалось сильное рассечение с уже успевшей остановиться, запекшейся кровью. Как минимум неделю мне придется провести дома. С такой физиономией – только на вокзал бутылки собирать. Но всё равно мне очень повезло. Меня всего-навсего сильно избили. Вспомнив, как в одно мгновение Вадим потерял человеческий облик, я поёжился. Голова моя хоть и соображала не очень хорошо, в ней гудело, как в пустой бочке, о причине такой резкой метаморфозы я догадался. Хотя, конечно, случай совершенно небывалый. Такие совпадения встречаются только в плохих книжках. Со мной, во всяком случае, таких диких экспириенсов ещё не случалось.

Я набрал Ольгин номер, и долго слушал гудки – она, по-видимому, уже спала. Через минуту в трубке раздался её сонный голос.

– Рома, что-нибудь случилось? Ты вообще знаешь, сколько сейчас времени?

– Оленька, – нежно проворковал я, морщась от сильной боли в боку. – Оленька, извини, что беспокою в столь поздний час, но будь добра, напомни мне фамилию твоего Вадима, пожалуйста.

– Ты сошёл с ума, что ли? – раздраженно прошипела она. – Другого времени не нашёл для идиотских вопросов?

– Оленька, солнышко, – сквозь зубы процедил я. – Я же извинился. Я больше не буду беспокоить тебя по ночам. Фамилию Вадима мне напомни, пожалуйста.

– Бергельман его фамилия, – буркнула Ольга. – Это всё? Тогда спокойной ночи. – И она нажала на отбой.

XX

Сидя у моей постели, обычно сдержанный Алиев хохотал так, что у меня звенело в ушах. Узнав о происшедшем, он бросил все свои дела, и примчался ко мне с набитыми всякой всячиной пакетами из ближайшего супермаркета. Он вовсю веселился, а я мрачно пил виски, и поглядывал на него исподлобья.

– Ха-ха-ха! То есть, ты спал и с его женой, и любовницей? Слушай, ну ты должен теперь до конца жизни молиться и благодарить Бога, что этот Вадим не какой-нибудь ступинский бандюган… ха-ха-ха! Всё-таки есть какая-то своя прелесть в этих интеллигентах, гы-гы. Например, им можно безнаказанно наставлять рога…

– Хватит ржать, Женя, – оборвал его я. – Мне вот отчего-то не смешно.

– Да ладно, чего ты паришься, – продолжал улыбаться Алиев. – Не убили, и ладно. А морда с ребрами до свадьбы заживут. Кстати, что думают по этому поводу твои девушки?

– Да ничего не думают. Я их пока не радовал. Вадим, видимо, тоже, если ни одна из них до сих пор не позвонила.

– Нет, ну вот с кем ещё могла произойти такая история? Реально поднял настроение на целый день вперёд, мачо хренов, аха-ха-ха! Хотя мне, по идеее, сейчас должно быть совсем не до смеха. За сегодняшний день у меня две новости. Хорошая – договор по торговому центру я таки подписал, и бабло уже перечислили. Но вот в Питере на объекте немалые проблемы, и самое неприятное в том, что из-за их задержек у меня может сорваться запланированная на послезавтра поездка на концерт одного гениального пианиста. А это, я тебе скажу, куда обиднее, чем получить по роже от какого-то сраного рогоносца.

– Вот видишь, в чём прелести собственного бизнеса, – съехидничал я. – Бабло есть, а потратить некогда. А где концерт-то? Ты ж как-то говорил, что у тебя срок действия загранпаспорта закончился?

– Концерт в Ханты-Мансийске, Рома. Загранпаспорт туда не нужен.

– Где-где? – теперь наступила моя очередь ржать. – Ты чего, совсем больной? Что это за пианист такой, за которым нужно тащиться чуть ли не за Полярный круг? А в Москву его что, не пускают?

– В Москве пианисту такого уровня простонапросто негде играть, Рома, – на полном серьезе сказал Алиев. – Негде, и не на чем. Залы у нас хреновые, инструменты в подавляющем большинстве – тоже. Поэтому пианисты с мировыми именами в М оскву заглядывают нечасто. Так, чисто бабла срубить.

– Послушай, Алиев, – я с недоверием на него покосился. – Ты знаешь, что в твоих рояльных пристрастиях я некомпетентен. Мне куда ближе и понятнее искусство визуальное. Кино, там, картины. Поэтому в этом вопросе я готов тебе безоговорочно доверять. Но будь любезен, попробуй убедить меня, что в каком-то сраном Ханты-Мансийске есть залы лучше, чем в Москве. Откуда они там могут появиться? Там же тундра, олени и болота, и больше там нету ни хрена.

– О-о-о, друг, – разочарованно протянул Алиев. – Да ты с луны свалился, видимо. Вот скажи мне, какой толк от того, что ты целыми днями торчишь в интернете? Ты не знаешь элементарных вещей, и вообще не интересуешься тем, что происходит в России.

– А с какого перепугу я должен интересоваться в интернете делами Ханты-Мансийска, скажи на милость? Я даже и не знаю толком, где это. А в интернете я, вообще-то, девок снимаю, – я с грустью посмотрел на треснувший системный блок.

– Оно и видно. Тогда давай я тебе расскажу быстренько, а ты послушай. Пригодится. Перед девками при случае выпендришься. Короче, я был совсем недавно в Ханты-Мансийске на концерте. Про музеи подробно рассказывать не буду, но их там – восемь штук. И всякие Поленовы с Саврасовыми висят там на каждом углу, как поздравительные открытки. Но меня куда больше интересовал концертно-театральный комплекс, а точнее – малый зал для камерной музыки. Ну, так вот, такого зала, как в Хантах, я не видел даже в Милане. Ты вообще видел миланскую «Ла Скала», хотя бы по телевизору? По сравнению с «Югрой-Классик» это просто сарай для хранения пожарного инвентаря.

– Да ладно? Про «Ла Скала» я хотя бы слышал. А про этот твой, как его… ни разу.

– Ну, так слушай, вот, я тебе рассказываю. Тыто туда вряд ли поедешь, а я – вернусь ещё не раз. И не только я.

– Ага, и заодно расскажи, почему это вдруг в Москве нет, как ты выразился, нормальных залов и инструментов. Это просто смешно.

– Да куда уж смешнее. Помнишь, я тебе рассказывал про музыканта, в девяностом году уехавшего жить из Союза в Англию?

– Смутно чего-то припоминаю, угу. Это у него было всего два фунта в кармане, на которые он сразу купил пачку сигарет? Это ты его, что ли, слушать в Ханты-Мансийск попрёшься?

– Точно, – улыбнулся Алиев. – Николай Демиденко его зовут. Он всё бросил, и уехал сразу после того, как какой-то сраный жилищно-коммунальный чиновник запретил ему поставить в квартире рояль. В те времена такое практиковалось. Ему просто тупо сказали, что «свою роялю держите на работе, а у нас квартиры для жильцов, а не для роялей». Ну, парню в то время было около тридцати, он он был одним из самых перспективных в мире пианистов, и уже тогда играл Шопена так, как в мире почти никто из живущих тогда музыкантов не играл. И его постоянно звали жить за границу. А он не уезжал. Всё-таки в Союзе понятие «патриотизм» пустым звуком не являлось, и Демиденко продолжал жить здесь, хотя у него не было вообще ничего – ни денег, ни приличного жилья даже. Но вот после того случая его и переклинило. Он послал всех чиновников на хуй, и улетел в Лондон. Без денег. Таким же гастарбайтером, как и мы с тобой.

– Ну, не преувеличивай. Мы-то с тобой вкалывать приехали, а не по клавишам стучать.

– Ты не понимаешь, Рома. Мы с тобой пацанами двадцатилетними приехали, нам терять было нечего, а он всё бросил уже в тридцатник. К тому же учти, что в мире довольно много людей, которые умеют «стучать по клавишам». И если бы он тогда пришёлся в Лондоне не ко двору, то мгновенно превратился бы в такого же простого работягу. Мыл бы где-нибудь в жральнях посуду, или слесарил по автосервисам. Ну, или лабал бы в каком-нибудь вонючем кабаке, за кашу и выпивку. Мало ли таких. Назад-то в Союз ему дорога заказана. Ну, и короче, тот человек, что затянул его в Лондон, собрал в большом зале самых крутых лордов, от которых и зависела дальнейшая судьба пианиста, и сказал, что сейчас они услышат нечто. А эти лорды, Рома, – не мы с тобой. Они столько всего переслушали, что ой. И вот ты прикинь, выходит к инструменту этакий советский молодой человек, в плохом костюме, и без копья в кармане. А вокруг сидят эти напыщенные рожи. И слажать ему никак нельзя. То есть – совсем никак. Второго шанса у него тупо не будет. А у него решается судьба, вот прямо сейчас. И вот он садится за рояль, и начинает им играть, но не Шопена, а «Черную мессу» Скрябина.

– Чё-чё он им играет?

– Да не бери в голову. Это, к примеру, как если бы тебя сейчас поставили перед президентом России, и предложили бы что-нибудь ему впарить. Все ведь знают, что ты лучше всех умеешь впаривать поддельные часы, соответственно – ждут от тебя именно этого. Ну, а ты вдруг начинаешь впаривать президенту не часы, а, скажем, дорогие кастрюли «Цептер».

– А чё, – заржал я. – Какая разница-то? Мне и кастрюли не слабо.

– Да это понятно. Но часы-то ты впаришь ему наверняка, потому что они у тебя от зубов отскакивают, заслушаться можно. А вот кастрюли – хер знает, как уж получится. Короче, во-первых, «Черная месса» Скрябина – произведение невероятно сложное. Во-вторых, Демиденко был представлен, как один из лучших в мире исполнителей именно Шопена. И, будь уверен, сыграл бы им тогда этого Шопена так, что у этих лордов шкура бы на хер позаворачивалась. А он решил пойти на принцип, и показать русскую музыкальную школу во всей красе. В такой серьёзный момент, прикинь?

– Понимаю.

– Не понимаешь. Это очень рисковано, Рома. Не каждый на такое способен. И вот Демиденко, молодой и никому не известный русский пацан, садится в Лондоне за совершенно незнакомый рояль, и играет, как в последний раз в жизни. И он сыграл это тяжелейшее произведение так, что у лордов аж пудра с париков за шиворот постекала. И скоро ему предоставили всё сразу – и гражданство, и бабло, и лучшие мировые залы. Потому что поняли: Демиденко реально крутой парень. А не просто очередной голодный перебежчик из массовки.

– Ну, хорошо. Не спорю, это круто. Допустим. А при чём тут залы и инструменты?

– Да при том, что с тех пор прошло уже много лет, и сейчас Демиденко один из самых лучших пианистов в мире. Врубаешься?

– Ну и?

– Ты не нукай, а слушай… И, что вполне логично, играет он на самых лучших в мире инструментах, итальянской фабрики Фациоли. А в московских залах стоят совсем не лучшие.

– Почему?

– Потому, что невыгодно.

– Кому?

– По именам не знаю, извини. Зато точно знаю, что рояли «Фациоли» намного лучше, чем «Бехштейны» и «Стейнвеи», и уж точно намного лучше, чем сраные «Ямахи». Но «Фациоли» в Москве всего четыре штуки, и находятся они совсем не в публичных местах. В принципе, тут всё объяснимо, и проблема только одна: представители «Фациоли», в отличие от той же никакущей «Ямахи», никогда не станут заносить бешеных откатов нашим охамевшим и зажравшимся музыкальным чиновникам. Потому что им западло: они производят шедевры, а не ширпотребные дрова.

– Не знаю, Женя. Мне кажется, ты преувеличиваешь. Меня тут одна знакомая как-то таскала в Московский дом музыки, ну на набережной который, красивый такой. Там стоял вполне себе нормальный с виду рояль. И мужик играл нормально. Все хлопали.

– Ну, понятно, что все хлопали, – ухмыльнулся Алиев. – А что вам ещё оставалось делать-то… Рома, а ты вообще слышал о понятии «акустика»?

– Ну да, естественно. Я что по-твоему, с пальмы слез?

– Ты не спеши, а то успеешь. В этом Доме музыки на этапе строительства украли немеряно бабла. Домик получился красивый, угу, но беспонтовый, как рыбная баланда. Когда строительство закончилось, руководство в нём собралось, послушало, чё как, и прибалдело: акустика в этом самом Доме музыки оказалась настолько позорной, что даже им, прожжённым и циничным ворюгам, стало стыдно. Они забили тревогу, но забили тихо, между собой, чтобы на публику не выносить. И пригласили выправлять акустику того самого французского суперспеца, который делал зал в том же Ханты-Мансийске. Француз полазил по зданию, чего-то там простучал, поприкладывал ухо к стенам, и вежливо ответил, что акустику исправить можно. Но для этого нужно полностью снести само здание, и выстроить заново.

– Вот это круть, – снова заржал я. – И чего в итоге решили?

– А ничего, – поморщился Евгений. – Понимаешь, в чём тут дело-то… Старые московские залы уже давно полуразрушенны, и на их капитальный ремонт нужно несусветное бабло, это ведь не ларёк отремонтировать. Только бабло чтоб по-настоящему: чтобы не скрысить его, а действительно вложить в ремонт. А наши чиновники хуже любых крыс, сам знаешь. Поэтому полноценный капитальный ремонт старым залам, увы, не грозит. А выделенное на новые залы бабло разворовывается ещё на подходе. Ещё даже и архитектурный проект-то не утвержден, а бабло уже распилено. На этом фоне о такой мелочи, как правильные рояли, даже и речи нет.

– Да какая разница-то, какой там рояль, Жень? Что до меня, то для меня они все одинаковые. Особенно при современных-то технологиях…

– Не скажи. Сейчас я тебе немного арифметики приведу, чтобы ты понял, что я имею ввиду. Итак, смотри: рояль – инструмент струнный.

– Да неужели?! – я сделал испуганное лицо. – Чёрт возьми, ты открыл мне страшную тайну!

– Не перебивай меня, это бесполезно. Я намерен вдолбить тебе это до конца, чтобы ты врубился, что я трачу столько денег на поездки не потому, что я лох, которому нечем заняться. Слушай дальше: рояльная струна – это такой толстый металлический прут, натянутый под очень сильным напряжением. Всё это держит деревянная дека, которая выгнута куполом, чтоб под таким напряжением она не треснула. А теперь – арифметика. У самых лучших «Стейнвеев» купол – пять миллиметров на метр деки. Это очень неплохой показатель, Рома.

– Ну, и чего дальше? Сам же говоришь, что это неплохо.

– Ну да, неплохо. Я и не сказал, что «Стейнвей» говно. Но цимес в том, что у «Фациоли» эти цифры составляют не пять, а семь миллиметров! – и Алиев торжествующе поднял вверх указательный палец.

– Алиев, и после этих двух сраных миллиметров разницы ты будешь мне лепить, что это не снобизм?!

– У тебя в школе было хреново с математикой, Образцов, – ничуть не смутившись, ответил Алиев. – Иначе ты обратил бы внимание не на сраные миллиметры, а на процентное соотношение. Между пятью и семью миллиметрами пролегает колоссальная пропасть в сорок процентов разницы. Врубись в эту цифру. Сорок процентов разницы в силе, глубине и продолжительности звука!

– Ничего себе, – только и сумел выдавить я. – Убедительно. То есть, выходит, звук намного лучше?

– Ты просто невероятно догадлив, Рома, – съязвил Алиев. – Разумеется! Ты просто прикинь, как это звучит вживую, да в хорошем-то зале! Причем, разница в звуке – это всего лишь маленькая деталь, которую я тебе привел в качестве самого простого объяснения. А таких моментов в «Фациоли» множество. И если, к примеру, поставить его в тот же Дом музыки вместо «Стейнвея», то за счёт этой разницы можно немного выправить говённую акустику. Но и здесь тоже всё не так просто. Дело в том, что самой важной особенностью «Фациоли» является тот факт, что на них нужно по-настоящему уметь играть. Это мощный инструмент с огромным потенциалом, который нужно уметь реализовать. С «Ямахой»-то справится и бездарная курсистка, лишь бы ноты умела читать. Но в России умеющих играть музыкантов можно пересчитать по пальцам одной руки, причем не только пианистов. Они здесь не концертируют. Потому что им, извини, западло играть на дровах и комодах, помноженных на унизительно плохую акустику. Большинство из них здесь, в России, даже не живут. Лучшие представители русской школы – Демиденко, Алексеев или великолепный виолончелист Горохов, к примеру, живут в Лондоне, а концертируют по всему миру. Потому что они – музыканты мирового уровня. А то, чем нас пичкают в Москве, годится лишь для того, чтоб вот так, как у тебя: «знакомая девка потащила, мужик играл, все хлопали». А потом сидят в своих задроченных офисах, и хвастают, что посетили концерт классической музыки. И не понимают, что им тупо насрали в уши.

– Ты чего это разошёлся-то? Не все же настолько серьезно разбираются в этих, блядь, роялях и музыкантах! Лично мне – вообще насрать, хоть и ни одного бы зала тут не было. У меня другие приоритеты. И таких, как я – большинство. Как ни крути.

– А мне плевать на большинство, Рома! Чё ты мне большинством в глаза тычешь? Большинство вон на метро ездит. А ты вот почему-то не ездишь.

– Я своё уже отъездил, Женя. Также, как и ты. Не кипятись.

– Вот о том-то и речь, что своё отъездил… А почему, например, я должен лететь чёрт знает куда, потратить несколько дней и тысячи евро, чтобы просто пару часов послушать музыку, которую люблю? Это учитывая то, что я не в деревне сраной живу, а в битком набитой баблом столице мировой державы! Ты вообще понимаешь, или нет? Четыре рояля на всю Москву! Мне стыдно и обидно, что столице России нет музыкантов и музыкальных инструментов, а есть только лабухи для лохов, играющие музыку на комодах. Почему я не могу просто выделить вечер, чтобы просто пойти в какой-нибудь хороший зал, и послушать того же Демиденко? Почему я должен для этого три часа лететь в Милан, или в тот же Ханты-Мансийск?! Почему, блядь? Мне кто-нибудь это объяснит?

– Ты, конечно, извини, Жень, – я сдержанно фыркнул. – Но меня и вправду смешит, когда ты ставишь на одну доску Милан и Ханты-Мансийск.

– Да чего смешного-то? Ханты-Мансийск тоже набит баблом, потому что это центр нефтяного региона. Но там, в отличие от Москвы, это бабло умеют не только пилить. Там построили один из самых лучших в Европе концертных комплексов. Московские ворюги, братан, такого не построят никогда. И «Фациоли» там давно уже есть. Выполненный по спецзаказу именно для этого зала. И мировые звезды выступают там постоянно.

– Для кого выступают-то, Жень? Для хантов и мансей? Чего толку от такого комплекса, если он находится в жопе мира?

– Он находится в России, Рома. И это главное. Руководила строительством женщина, между прочим. И при ней не украли ни копейки, как ни пытались. Там каждый винтик отчетливо показывает, что это сделано с душой и любовью. Это тебе не фантики московские. Ты отлично знаешь, что я за Москву костьми лягу, и если я говорю, что где-то что-то лучше, чем у нас, то это так и есть.

– Ты, Женя, уже совсем в какие-то дебри полез; извини, но про пианиста было куда интересней, а про акустику всякую уже нет, – я дотянулся до зазвонившего телефона. – Алло, да, Анечка, привет. Да, всё в порядке. Что, он тебе уже позвонил? Хватит плакать, успокойся, всё хорошо, я жив и здоров. В интернет выйти не могу, компьютер сломался. Да чёрт его знает, я в них не разбираюсь… Не включается. Ты извини, Анечка, мне сейчас не очень удобно говорить, у меня посетитель, – на этих словах Алиев сделал гнусную рожу, и глумливо ухмыльнулся. – Я тебе перезвоню. Целую. Пока.

– Ну что, Казанова лосиноостровский? Еврейская красавица уже выехала омыть своими слезами твои боевые раны?

– Иди в жопу, Алиев, – я смутился. – Давай сменим тему. Расскажи лучше, когда ты уже покатаешь меня на новом «Лексусе»? А то на твой сраный «Пежо четыреста шесть» уже жалко смотреть.

– А чем тебе «Пежо»-то не нравится? Ездит, да и ладно. Да и вообще, суета всё это. Хорошего человека узнают в лицо! Кстати, мне снова звонили эти гопники, о которых я тебе рассказывал. И снова угрожали всякой хернёй. Я вот уже всерьез думаю, как бы худа не вышло.

– Я тебе искренне удивляюсь, Евгений. У тебя кругом проблемы, тебя все грузят, все тебе угрожают, а ты сидишь тут у меня, и чешешь про какие-то рояли. Ты в своем уме?

– Увлекся, – улыбнулся Алиев. – Я об этом в любое время могу говорить, сколько угодно. Потому что плохая музыка, Ром, уродует душу. Деформирует. Убивает. А если по делу, то мне уже действительно пора ехать. Завтра с утра мне надо в Питер, а сегодня весь день забит плотно: сейчас в Окулово, на объект, а вечером на Знаменку, к Кошелеву.

– К кому?! – я поперхнулся виски, и чуть не уронил на постель дымящийся окурок.

– К Кошелеву. Генерал из Минобороны, я тебе о нём рассказывал. Денег ему надо завезти, откат.

– Отлично-отлично, – я был в некотором шоке. Многовато совпадений за одни-единственные сутки. – Ты там обрати при случае внимание, носит ли он до сих пор мой брегетовский хронограф…

– Носит, носит, – снова закатился Алиев. – Я видел. Сразу подумал, не твои ли проделки.

– Да хватит ржать-то уже! Слушай сюда, – и я кратко изложил Алиеву предысторию про Глущенко и Таманскую дивизию. – Так что человек этот – нечестный. Гнида обыкновенная. Думаю, что до добра ваше сотрудничество не доведет. Кинет он тебя.

– Да как он может меня кинуть-то? Это я его могу кинуть. Деньги-то не он мне заносит, а наоборот. И разумеется, ему при случае гораздо выгоднее мне помочь, нежели слить. Это я про бандитов тех.

– Ну, ладно, Жень. Тебе видней. Я в ваших делах ни в зуб ногой, поэтому сам разберешься. Просто будь в курсе, что это за тип.

– Спасибо, но уж поверь, что у меня по его поводу нет никаких иллюзий. У нас с ним просто бизнес.

Через полчаса после ухода Алиева раздался звонок в дверь. Я никого не ждал, и насторожился. Как можно тише я подкрался к двери, и, выключив в коридоре свет, осторожно выглянул в глазок. Там стоял какой-то молодой парень лет двадцати двух, с небольшим чемоданчиком в руке, и нетерпеливо притопывал ногой. Никакой угрозы в его виде не проявлялось.

– Вы кто, и чего надо? – спросил я через дверь.

– Роман? Открывайте. Я по поводу вашего компьютера.

– Со мной можно на ты вообще-то, – пробурчал я, щёлкая замками. Молодой человек снял обувь и, прошёл в комнату.

– Я брат Ани, – протянул он мне руку. – Кириллом меня зовут.

– Бергельман? – автоматически вырвалось у меня.

– Нет, не Бергельман, – с иронией ответил он. – Но тоже что-то в этом роде. Впрочем, неважно. В общем, Анька мне позвонила, велела срочно починить тебе компьютер. Сказала, что вы с ней деловые партнеры, – он скользнул взглядом по моей разбитой морде. – И что ей очень срочно надо что-то переслать тебе по почте. Так что показывай, что тут у тебя за проблема.

– А чего показывать-то, – я оправился от неожиданности, и показал на лежащий посреди комнаты системный блок. – Вот… сломалось чего-то.

– Понимаю, – Кирилл скептически оглядел засохшие кровавые разводы на корпусе аппарата. – Деловое партнерство штука, порой, непредсказуемая.

– Это да, – я состроил глубокомысленное выражение лица, и налил себе виски. – Выпьешь?

– Нет, спасибо, я за рулём, – Кирилл в мгновение ока снял с системника пластиковый кожух, и погрузился в изучение внутренностей. – Да и вообще я не того… не любитель.

– Везёт тебе, – заметил я, и прошел в кухню, чтобы не отвлекать человека от его священнодействий. Но не успел я допить стакан, как меня уже окликнули. Я вернулся в комнату. Блок уже был присоединен к монитору, включен в сеть, и с мерцающего экрана на нас смотрела улыбающаяся Аня, окруженная жёлтыми листьями.

– Повезло тебе, деловой партнер, – ухмыльнулся Кирилл. – Менять ничего не пришлось. Там просто от удара вылетела из пазов материнская плата. Я её вернул на место, и теперь всё работает.

– Спасибо, – только и оставалось ответить мне. – Мне вообще часто везет… Я что-нибудь должен?

– Не бери в голову, – компьютерный гуру проследовал в коридор. – У нас с Анькой свои счёты. Рекомендую тебе поменять весь аппарат целиком. Он почтенный очень. Реликт практически. В любой момент он может просто умереть от старости.

XXI

Разумеется, первое, что я увидел, войдя в интернет, это сообщение от Ани: «Кирилл сказал, что ты весь избитый! Будь человеком, позвони!» Мне стало стыдно. Вадим наверняка уже выкрутил ей весь мозг; при этом я почти не снимаю трубку, и даже не отвечаю на сообщения. А она в это время волнуется, и заботливо присылает мне брата, чтоб тот починил компьютер. Я дотянулся до телефона. Трубку она сняла сразу же.

– Ты жив?

– Нет, с того света с тобой разговариваю, – глупо пошутил я. – Спасибо за починенный компьютер, кстати.

– Рома, – всхлипывала Аня. – Почему ты так себя ведёшь? Почему не позвонил, и ничего не рассказал?

– А что я тебе должен был рассказать? Что получил по морде от человека, случайно оказавшегося твоим мужем?

– Зря он это сделал, – в её голосе послышались угрожающие нотки. – Я ему этого никогда не прощу.

– Анечка, а он что, цветы мне должен был дарить? Уверяю тебя, что если бы на его месте был я, то повёл бы себя гораздо хуже. Вообще бы его до полусмерти запинал.

– Вероятно. Но в твоем случае я бы даже внимания на это не обратила. Но дело не в этом. У Вадима проскочила фраза про то, что кроме меня, у вас с ним есть ещё кое-что общее. Скажи мне, я правильно его поняла?

– Да, – вдруг решился я. – Более того, я на этом «кое-чём общем» скоро женюсь.

На той стороне повисло гробовое молчание.

– Ром, – растерянно спросила она после паузы. – Ром, а как же я? Я разве тебе не нужна?

– А ты, Анечка, уже замужем, – отрубил я, и повесил трубку.

XXII

Я сидел у компьютера пьяный настолько, что букв на мониторе разобрать уже не мог. Час назад я позвонил Ольге, и официально заявил, что на следующей неделе мы с ней идем в ЗАГС. Ольга обрадовалась, и изъявила желание немедленно приехать.

Я снова отбоярился отговорками о срочной работе, и поспешил свернуть разговор. В таком состоянии я и сам-то себе не доверял. В таком состоянии… в таком состоянии я способен быть только один. Наедине с компьютером, битком набитым фотографиями. «Ром, я разве тебе не нужна?»

Эх, Аня, Аня… Ты даже и не представляешь, насколько ты мне нужна! Ты нужна мне, как никто другой. Ты мне очень, очень нужна, просто необходима! Потому что прикасаясь к тебе, я ухожу в совсем иное измерение. Я становлюсь лучше. Хотя бы ненадолго. Даже самый закостеневший в цинизме подонок при виде тебя не сможет не измениться хотя бы ненадолго, Ань. Я могу любоваться тобой бесконечно. Я, Ань, от этого эстетическое удовольствие получаю. А ещё ты мне необходима потому, что ты – богиня, а я – вечно одурманеный алкоголем, нищий и бездомный тридцатилетний эмигрант, с расписанным палитрой комплексов холстом на том месте, где у нормальных людей душа. Ты нужна мне уже хотя бы потому, что при твоем появлении мужчины замирают и роняют из рук предметы, а женщины преисполняются ощущением жесточайшей зависти с откровенной ненавистью… Ну вот, видишь, снова я несу чепуху, никакой ненавистью женщины не преисполняются. Потому что ты красива настолько, что с тобой и сексом-то страшно заниматься. Потому что при виде тебя отступают все человеческие чувства, и остается только одно – чистейшее восприятие эстетики твоего совершенства. Ну, как в Третьяковке, знаешь, перед полотнами моего любимого Куинджи. Непостижимая глубина… Потому-то ты мне и нужна. Посредством тебя я пытаюсь побороть свои комплексы, Анечка. Я просто самоутверждаюсь за твой счёт, врубаешься? Потому что, как ни крути, ты – лучшая. Самая.

И до страшного стресса любимая.

Да, именно любимая. Кого же я тогда и люблю, как не тебя? Я просто загнавшийся пьяный дурак, который завтра протрезвеет, и снова будет куда-то убегать от себя самого. В этом виде спорта я просто чемпион. Но почему-то убегать получается недалеко. А если и далеко, то ненадолго. В итоге я всё равно снова и снова себя настигаю, и сам себе бью по физиономии. Ты думаешь, это легко – осознавать, что ты просто перманентно бухой козёл, идиот, по пьяни и трусости просравший самую любимую, самую близкую, лучшую и чистейшую женщину в своей жизни? Да ещё при этом её и обидевший. Я просто неадекватная, закомплексованная пьянь, Ань, и спроса потому с меня нету. Я – больной насквозь. И меня нельзя понять, потому что когда я пьян, а это почти всегда, то выкидываю порой такое, чего и сам потом постичь не в состоянии, причём зачастую даже спустя годы. Можно выключить телефон, стереть письмо из ящика, да вообще выкинуть компьютер к чёртовой матери, но, Аня, свою собственную совесть выключить невозможно. Даже если круглосуточно безостановочно бухать.

Но твои глаза, когда ты сидела у меня на заплёванной лестничной площадке, я всё равно не смогу забыть никогда в жизни. Возможно, когда-нибудь ты сможешь меня понять, и простить.

XXIII

Я проснулся от того, что кто-то долго, настойчиво звонил мне на мобильный. Видимо, напился я ночью до страшного состояния, потому что обычно выключаю на ночь звук на трубке, а вчера, видимо, забыл. Просыпаться по будильнику у меня нет необходимости, трезвым спать я тоже ложусь довольно редко, а слышать спросонок с перепоя чьи-то ранние звонки – это удовольствие ниже среднего. Вот и сейчас – мелодия звонка ввинчивалась в пульсирующий болью мозг каким-то адским буром, достающим чуть ли не до нижней челюсти. Я перевернулся на другой бок, и накрыл голову подушкой. Не помогло. Звонок не прекращался.

Я с трудом поднял голову. Телефон лежит на столе у компьютера. Придётся встать… Матерясь на чём свет стоит, я подошёл к столу. Среди липких стаканов и пустых сигаретных пачек, на заляпанной пятнами столешнице телефон я едва отыскал. На дисплее высвечивался какой-то городской номер.

– Алло, Роман? Здравствуйте! Это Роман? – Мужской голос мне явно не знаком.

– Роман, Роман, – просипел я в трубку, дотягиваясь до пачки сигарет. – Что вам угодно?

– Доброе утро, Роман. Следователь Фомин, линейное ОВД Ленинградского вокзала, вас беспокоит.

– А что, у вас угнали электричку? Это не я. Честно-честно, – ответил я, начиная просыпаться.

– Скажите, вам известен человек по имени Евгений Алиев?

Я окончательно проснулся. Интересно, что такого мог натворить предельно осторожный бывший зек Алиев, чтобы мне по этому поводу звонили менты?

– Да, известен. Более того, он мой друг. А что он натворил?

– Именно это я и хотел бы выяснить. Вашего друга сегодня доставили в институт Склифосовского, в бессознательном состоянии, с тяжкими телесными повреждениями. Просто ваш номер у него в личном разделе записной книжки мобильного телефона, поэтому я вам позвонил. Может, вам есть что сказать по этому поводу?

– Погодите минутку, – я не поверил услышанному. – Алиев? В Склиф? Средь бела дня? Он что, под поезд свалился?

– Нет, – ответил следователь. – Похоже, что его сильно избили. Его нашли на автостоянке у вокзала, рядом с его машиной.

– Адрес мне давайте скорее, – я суетливо зашарил по столу в поисках ручки и бумаги. – Где он там лежит, в какой палате?

– Не нужен вам его адрес. Он в реанимации, вас туда не пустят.

– В реанимации?!

– В реанимации. В очень плохом состоянии. Так что адрес вам нужен не Склифа, а мой.

– Извините. Записываю. Сейчас приеду.

XXIV

В кабинете следователя, оказавшегося довольно молодым парнем, я провёл около часа. Отвечал на вопросы, а потом излагал на бумаге всё, что мог вспомнить. Подробностями я не владел, поэтому писал поверхностно. Про несколько упоминаний Алиева об угрозах, про какие-то бандитские наезды – всё довольно расплывчато, без конкретики. Больше всего следователя интересовали имена и контакты тех, с кем Алиев непосредственно решал финансовые вопросы, а как раз с этим я точно помочь ничем не мог. Упомянуть Кошелева я не мог, потому что не был уверен, что имею такие полномочия. Кто его знает, какие схемы они там проворачивали? Как бы хуже не вышло.

– Ну, в принципе, я уже успел навести кое-какие справки, – рассказывал следователь. – У вашего друга случилось неприятное происшествие на объекте. Один из неквалифицированных рабочих допустил грубое нарушение техники безопасности, со смертельным исходом.

– Он мне об этом не рассказывал.

– Не успел, наверное. Как я понял, он вообще не особенно-то посвящал вас в свои дела. Судя по поверхностности той информации, которой вы владеете.

– Это да. У нас несколько разный род занятий.

– Ну, так вот. Подмосковные коллеги сейчас этим занимаются, и там очень много нелицеприятного вскрывается. Осталось выяснить, какую роль во всем этом играл ваш друг.

– Да какую роль он мог там играть? – возмутился я. – Тут даже строителем не надо быть, чтобы понять, что Алиев – простой субподрядчик. От него совершенно ничего не зависело, он не принимал никаких серьёзных решений. Просто занимался своей работой. Винтик.

– Винтик-то, он возможно и винтик, – кивнул головой следователь. – Но механизм, в котором этот винтик вращался, очень уж непростой… Впрочем, пока всё. Если что, то звоните мне. Ну, и я вам тоже позвоню, если понадобитесь. Подписку о невыезде дадите?

– Да зачем подписка-то, товарищ следователь? Во-первых, мне из Москвы уезжать просто некуда. А во-вторых, я по-любому никуда не уеду, пока всё это не закончится. Алиев мне далеко не чужой… Скажите, к кому там в больнице обратиться?

XXV

В Склифе я нашёл нужного врача, и узнал, что Алиев в коме, и всё ещё не приходил в сознание. Личных вещей при нём не имелось, мобильный и документы остались у следователя. Когда придёт в сознание? А кто его знает. Будет ли жить? Всё возможно. Или всё-таки умрет? Тоже возможно. Могу ли я чем-нибудь помочь? Можете, молодой человек. Езжайте домой, и не отсвечивайте. Это и будет лучшей помощью. И номер телефона оставьте. Если умрет, сообщим обязательно.

Едва я успел доехать до дома, снова раздался звонок с незнакомого номера. Звонил партнер Евгения, Андрей Кравчук, с которым мы тоже когда-то шапочно познакомились на «Литпроме». Когда Кравчук потерял надежду дозвониться до Алиева, то перевернул вверх дном всех общих знакомых, и откопал у кого-то из них мой номер. Узнав, что произошло, он долго и громко ругался матом, после чего безапелляционно потребовал, чтоб я с ним встретился. И уже через полчаса я увидел в окно подъехавший «Гелендваген».

– Ты ему кто? – в лоб спросил Кравчук. Здоровенный детина с бесстрашными глазами с размаху приземлился в жалобно скрипнувшее кресло, и закурил сигарету. Всякие политесы, видимо, он не любил, равно как и не привык бросать слова на ветер.

– Друг. А ты, насколько я знаю, курируешь тот проблемный питерский объект.

– Угу, – пробубнил Кравчук. Он очень сдерживался, чтобы снова не выругаться. – Жопа там, блядь, а не объект. Эти гондоны питерские: ни рыбы, ни мяса. Пока расшевелишь… Проще взять кнут, и лупить там всю эту сволочь подряд, без разбора. Первый попавшийся дремучий таджик соображает в сто раз лучше и быстрее, чем любой питерский прораб. Да и Алиев твой тоже хорош. Нахватал объектов, а вытянуть не может. Что вот мне теперь делать, скажи? Если объект не сдать день в день, меня ведь порвут, как грелку.

– Я не знаю, – растерянно ответил я. – Я вообще не при делах.

– Это как раз видно, – обвёл он глазами разруху и пустые бутылки. – В общем, я чего от тебя хотел-то. Слушай внимательно, если ты ему друг. Мне он тоже непосторонний, да и знаю я о его делах побольше, чем ты. Короче, ему крайне невовремя вздумалось впадать в кому. У него сейчас помимо всякой мелочи три серьезных объекта. Питерский – это раз. Но с этим я теперь справлюсь сам. Хотя бы потому, что у меня нет другого выхода – я там генподрядчик. Есть ещё свежий контракт с вашим литпромовским Женей Булатовым, из той унитазной конторы. Там тоже сейчас всё подвисло. С Женей этим мы все пили пару раз, и всё такое, парень вроде хороший. Но кто его знает, как он поведет себя в такой ситуации? Пьянки-то, сам понимаешь, пьянками, а бизнес есть бизнес. У них с Алиевым всё только началось, а уже такой серьёзный геморрой. Понятное дело, что Булатову это нах не надо. Короче, именно от Булатова этого сейчас зависит многое. Потому что контракт очень крупный, бабло там замешано соответствующее, и первая проплата уже ушла. А полностью в курсе дел по всем бумажкам там был только Алиев. Потому что бабло разъехалось по разным счетам, ну, чтоб налоговая там, и всё такое. В общем, чего случись, то подключится служба безопасности булатовской конторы, а это – упаси Бог. Тогда геморроя хапнут абсолютно все.

– Да уж, невесело, – проговорил я.

– Не то слово. А ещё у Алиева дикий запор в Подмосковье, в Окулове этом сраном, у Ногинска которое. Там с крыши какой-то вонючий хохол свалился, чернорабочий. Понятное дело, что на хохла насрать, на скорость это не влияет, но это в том случае, если вовремя занести местным ментам. Насколько мне известно, они выкатили за списание трупа двадцать пять тысяч долларов, и Евгений им пообещал в ближайшее время занести. Но не занёс. Понимаешь?

– Кажется, начинаю понимать… Слушай, Андрюх, а откуда ты это всё знаешь-то?

– От верблюда. Если бы ты знал, кто у меня является заказчиком на том питерском объекте, то таких вопросов бы не задавал. Они за два часа про Алиева узнали всё, вплоть до размера обуви. Впрочем, проехали. Слушай ещё внимательнее. В Окулове этом ещё и бандиты какие-то проявились. Не гопники с базара, которых можно послать на хер, а вполне влиятельные люди: они тесно завязаны аж с самой администрацией Подмосковья, и плотно в курсе по губернаторскому проекту восстановления, в который Алиев попал через племянника одного ворюги из Минобороны.

– Кошелев, – уронил я. – Генерал.

– Точно, – поднял палец вверх Кравчук. – Кошелев. Этот пидор в погонах уже давно в поле зрения тех, кому надо. Он действительно фигура немаленькая – то ли первый, то ли второй заместитель начальника главного управления капитального строительства, есть такое при министерстве обороны. В общем, он ворует столько, что даже бывалые спецслужбисты за сердце хватаются. Он крутит там дела, люди за него садятся в тюрьму, а ему как с гуся вода. Но речь сейчас не о нём, его-то достать довольно сложно. Речь о том, что те бандиты с ним и его племянником плотно завязаны, как выяснилось. У тебя деньги есть?

– Сколько нужно?

– Двадцать пять и нужно, мусорам за труп занести.

– Я постараюсь чего-нибудь придумать. Когда нужно-то?

– Нужно уже вчера, – резко подался вперед Кравчук. – И придумывать тоже уже поздно. Если столько денег нету, то я могу дать, потом рассчитаетесь. Иначе возбудят дело, объект прикроют, или передадут другому подрядчику. В любом случае, людей Алиева оттуда выкинут, и прекратят проплаты, а ему это хуже ножа сейчас. Тогда он не просто выйдет из больницы нищим, как церковная мышь, а ещё и с такими долгами, что не расплатится до конца жизни. Да и не успеет расплатиться в любом случае, потому что там ещё и с Булатовым того… Тоже очень много денег, короче. Даже я не смогу помочь, у меня такого бабла просто нет, и никогда не было, хотя я далеко не беден. Его грохнут просто. Бандиты эти церемониться не будут. Более того, я уверен, что это именно они его и отхерачили. Кстати, и бабло у него выгребли, которое он в Питер собирался отвезти. Всё это всего за один вшивый объект. Вот и прикидывай теперь.

– Ну, что я могу на это сказать…

– Да, тут уже ничего не скажешь. Короче, резюмирую задачи. Во – первых, срочно занести бабло мусорам за списание хохла, и – обязательно! – продолжать вести объект. Алиев на днях по дурости поспешил с расформированием окуловских бригад, но они ещё все сидят там на чемоданах, потому что объемов нет, а обратно домой разъезжаться глупо – разгар сезона. Надо им срочно звонить, пока их не перехватил кто-нибудь другой. Далее, нужно срочно позвонить Булатову, встретиться с ним, всё объяснить и успокоить, чтоб пока ничего не предпринимал. А то не сегодня-завтра он Алиева хватится, а тот не подойдет к трубке. А деньги – большие! – уже отправлены. Понимаешь, да, что подумает Булатов? А Алиеву вовсе не нужно, чтоб Булатов так подумал. Потому что Алиев не можете себе этого позволить. Я ему друг, я пойму, прощу и помогу, а вот с Булатовым не факт, что такое пролезет. Короче, ты слышал, сколько раз я сейчас повторил слово «срочно»?

– Слышал. Задачи-то понятны, Андрюх, – задумчиво сказал я. – Неясно только одно – а кто всем этим будет заниматься?

– Рома, да ты чё, ёбнулся?! – подпрыгнул на кресле Кравчук, и постучал себе по макушке огромным кулаком. – А кто ещё будет этим заниматься, если не ты?

– Я?!

– А кто? Нет, вот ты просто посиди, блядь, подумай, выкури сигаретку, и скажи: кто? Если ты думаешь, что у меня на это есть время, то обломайся. Ты знаешь, сколько у меня объектов? И каких?

– Но я же в этом ничего не понимаю, – в отчаянии уронил я. – Там же полный цикл работ, в которых я дуб дубом! Мне это, как в космос слетать!

– Ничего, – не смутился Кравчук. – Не боги горшки обжигают. Я буду помогать по возможности. Приставлю к тебе парнишку правильного, он будет ходить за тобой, как приклеенный, контролировать каждый твой шаг, и давать советы. Ну и ясен хрен, что сам я тоже постоянно буду на связи. Ты хоть въезжаешь, что моё участие в этой ситуации равнозначно тому, как если бы у тебя угнали тачку, а искал бы её начальник ГУВД М осквы? Так что врубайся поскорее, ёптыть, и цени. Но ты будешь обязан не просто водить по объекту жалом, а реально во всё врубаться сам. Иначе, друг, Алиеву пиздец. Лучше ему умереть прямо в этой реанимации.

XXVI

До маленького подмосковного городишки, где булатовская контора подгребла под свой офис двенадцатиэтажное административное здание бывшего заводоуправления, я добрался на удивление быстро: пробок на дорогах не наблюдалось. В огромном, светлом кабинете самого Булатова было стерильно чисто, и оглушающе тихо. На стене висела карта России, сплошь истыканная разноцветными кнопками. Их очень много – в своей гротескно большой организации Булатов работал директором по развитию, и каждая кнопка на карте означала город, в котором открыты их магазины. Отвечал он за огромный и важный объем работы, оперировал немыслимыми суммами, и вообще был, очевидно, крутым парнем. Хоть и выглядел, в отличие от громилы Кравчука, довольно ровно: рыжий, небольшого роста, с бледной кожей лица, украшенного небольшой бородкой, и абсолютно спокойным голосом. И только часы, по стоимости сопоставимые с немецким седаном премиум-класса, несли отчетливый месседж тем, кто способен его прочитать. Булатов невозмутимо сидел в своем кресле, и с любопытством разглядывал мой превосходный костюм, не очень контрастировавший с только начавшими заживать синяками на моей физиономии, которые Кравчук, к слову, даже и не заметил; видимо, для него такое в порядке вещей.

Выслушав мою историю, он поднял на меня глаза, и спокойно вымолвил, почти промурлыкал:

– То есть, Алиев сейчас в реанимации?

– Да, именно там. В Склифе.

– И долго он там пробудет?

– Ровно до того момента, пока не очнется. Или не умрёт.

– То есть, послезавтра он никак не сможет приступить к началу работ на нашем объекте? Я правильно понимаю?

– Совершенно верно.

– А с какой целью вы нанесли мне визит? Сообщить об этом?

– Не совсем. Я хочу сказать, что послезавтра начать за Алиева работу на объекте мог бы я.

– О как, – пристально вгляделся в меня Булатов. – Лихо, молодой человек. А вы что, строитель? И уверены, что справитесь?

– Нет, – не стал лукавить я. – Не строитель. Но я постараюсь.

– А вы до конца понимаете, как каким последствиям это может привести, если у вас не получится справиться?

– Догадываюсь. Я справлюсь. У меня есть для этого все необходимые контакты. Если вы ещё и дадите мне копии всех необходимых чертежей, то здорово мне поможете. Потому что портфель Евгения, вместе со всеми бумагами, больше недоступен.

Булатов с минуту пристально разглядывал меня абсолютно безэмоциональным, сухим и холодным взглядом. Потом, пожевав губами, вздохнул, будто на что-то решился, и потянулся к трубке селекторного телефона.

– Танечка, будьте любезны, сделайте мне копию по документации объекта за МКАДом. Да, того самого. И соедините с Михаилом Сергеевичем. Подождите несколько минут, – бросил он мне. – Сергеич, записывай. Фамилия Алиев. Евгений зовут… ага, тезка. Склиф, реанимация. Не знаю. Голову вроде проломили. Не знаю. Найдёшь. В общем, глаз чтоб не спускать с него вообще. Он мне нужен в нормальном состоянии, вменяемый. Если понадобится, сменишь ему врача. Ну, или к нашим перевезешь, по ситуации, короче. Чтоб чем быстрее встал, тем лучше. Всё, салют.

Он налил себе из графина воды, выпил, ещё раз изучающе на меня посмотрел, и впервые за всю беседу улыбнулся. Но от такой улыбки захотелось втянуть голову в плечи.

– Понимаете ли, Роман, – ледяным тоном заговорил Булатов. – Здесь вот какое дело. Евгения я знаю давно, и неплохо. Я прекрасно к нему отношусь, и искренне хочу, чтобы у него всё было хорошо. Поэтому немного ему помогаю, и намеревался делать это впредь. Вас же я совсем не знаю. Если вы справитесь с объектом, то будет неплохо. Для вас же в первую очередь. Если же нет, то тоже не смертельно. Деньги там не невесть какие, но я просто не привык оправдываться перед руководством. Я вообще, честно говоря, оправдываться не привык в принципе. Поэтому мне хочется, чтобы послезавтра на объекте началась работа. И она там начнется. За каждым вашим шагом будут следить наши контролеры. Так что я буду в курсе каждой мелочи. И если вы не оправдаете своих притязаний и моих надежд, то вас выкинут с объекта настолько быстро, что вы даже удивитесь. Я понятно выражаюсь?

– Более чем, – проглотив ком в горле, ответил я.

– Ну, вот и хорошо. Послезавтра там и увидимся. Документы возьмете у секретаря. До встречи.

И Булатов вежливо кивнул мне головой, дав понять, что аудиенция окончена. Я вышел на улицу, сел в машину, и закурил. Очень хотелось выпить. Я всё больше осознавал, что жизнь сделала резкий поворот. Причём такой, который прямо на глазах материализовывался в точку невозврата. Я очень хорошо прочувствовал, что назад дороги нет, что от меня зависит уже ни много ни мало, а человеческая жизнь. Жизнь моего друга.

Вдруг вспомнилось, как он убеждал меня заняться бизнесом. «Сейчас времена другие, бандитов нет, офисы никто не сжигает, и к соснам в лесу предпринимателей не привязывает». Лучше бы привязывали, честное слово. От сосны всегда можно отвязать. А вот от чужих миллионных долгов… М-да. Нелегкое это дело – в течение всего одного дня из пьющего, как верблюд, раздолбая перевоплотиться в руководителя доверху нашпигованной проблемами строительной организации.

Перед глазами вдруг всплыла чуть смущенная улыбка Анечки Бергельман.

«А как же я? Я разве тебе не нужна?»

Под ложечкой на секунду перехватило так, что я до боли закусил губу, и с большим трудом сдержал едва не выступившие слезы.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, стиснул зубы, и злобно повернул ключ зажигания. На заднем сиденье лежал портфель с образцами и каталогами. Я грустно улыбнулся, и взглянул на часы. Времени до конца дня оставалось еще достаточно. Я вынул мобильный, набрал номер, и с минуту поговорил. После чего нажал на газ, развернулся, и быстро двинулся в район Старого Арбата. На Знаменку.

XXVII

Генерал Кошелев стоял у окна, и при дневном свете разглядывал гильошированный циферблат новейшего шедевра фабрики «Патек Филипп». В нижней части циферблата завораживающе двигались детали турбийона – сложнейшего девайса, как правило ручной работы, намного удорожающего и без того недешёвый механизм. Я сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и молча курил. На массивном генеральском столе были выстроены в ряд другие образцы, один другого лучше. Кошелев ещё немного постоял у окна, подумал, потом сел в свое кресло, решительно отодвинул понравившиеся игрушки в сторону, и вздохнул.

– Жаль, конечно, но принять такого подарка я не имею возможности. Понимаешь, Роман, я вряд ли чем-нибудь смогу помочь твоему товарищу. Поверь, я испытывал к нему самые тёплые чувства. Иначе никогда не предложил бы ему сотрудничество. Но проблема даже не в том, что он подставил меня, не выполнив важные условия нашего соглашения. А в том, что он не сумел договориться там с местными ребятами, и в результате вокруг объекта образовалась какая-то нездоровая шумиха с трупами. А объект напрямую курирует мой племянник. И если он ещё как-то смог бы списать те суммы, которые ушли на счета твоего товарища, то объяснить руководству, как на губернаторском объекте оказалась контора с филькиными грамотами вместо учредительных документов, он не сможет никогда. Если вдруг это попадёт в какую-нибудь газетенку, даже самую запаршивую, то ты даже не представляешь, какие будут последствия для всех. Включая и меня. Как ты думаешь, мне это нужно?

– Но ведь там полно и других таких же контор, Иван Палыч! И тоже без документов.

– Это мне и без тебя известно, – отмахнулся Кошелев. – Но почему-то вокруг них нет такого ажиотажа с бандитами, ментами и покойниками.

– Но ведь бандиты эти откуда-то знают все подробности договоров, и прочих ваших с ним дел, Иван Палыч, – я испытующе взглянул на генерала. – Более того, они знают это в мельчайших подробностях! Вплоть до точных сумм, которые Алиев должен был передавать лично вам. Как вы думаете, кто мог им об этом рассказать?

– Я не хочу об этом даже и говорить, Роман. У меня нет никаких предположений. Твой товарищ, прости за резкость – материал отработанный. Это уже не обсуждается. Он ухитрился задолжать в том районе абсолютно всем, вплоть до участкового. Где он возьмет такие деньги? Эти долги ведь никто ему не спишет, его всё равно достанут, те или другие, неважно, но рано или поздно достанут всё равно. И я просто не намерен ставить всё на карту ради мальчишки, который не смог элементарно навести порядок на своем объекте. Для меня это, если угодно, не те деньги, ради которых стоило бы так рисковать. Поэтому, если хочешь, – свернул с разговора Кошелев, – твои часы я могу у тебя купить. Они мне понравились. Но в подарок не возьму. Извини.

Пока он разглагольствовал, я с трудом сдерживался, чтоб не вскочить, не схватить генерала за волосы, и не ударить его головой прямо о массивную дубовую столешницу. Я давно уже понял: старый козёл связан с этими бандитами напрямую. Именно он сливал им всю информацию. Выгода отчетливо просматривалась: отмыть с этих сраных объектов как можно больше бабла. Что ему эти тридцать процентов отката, когда можно забрать почти всё? Вполне нормальный ход: и объект возвести, и денег за это заплатить самую малость. Что ему Алиев-то? Но, подослав к нему бандитов, он немного прокололся – до смерти они его не добили. Поэтому Кошелев вполне объяснимо нервничал.

Но чудовищным усилием воли самообладание, тем не менее, я сохранил. С сочувствием на лице, я пробубнил: «Ну, да ладно, Иван Палыч, в принципе, это не моё дело, сам разберётся», и широко улыбнувшись, под понимающий взгляд генерала достал свой каталог. Чтобы выступить так, как я не выступал ещё никогда в жизни.

XXVIII

Через полчаса я вышел на улицу, помахивая пустым портфелем. Десять великолепных образчиков китайской промышленности обошлись генералу в сорок тысяч долларов наличными. Со всеми скидками, разумеется. Остававшиеся четыре, над которыми он слишком долго раздумывал, я просто оставил ему в подарок. Не выкидывать же: жалко, такие красивые и качественные; но мне они были уже без надобности: возвращаться к этому роду деятельности я больше не собирался. Журналы же и каталоги я кучей свалил в урну прямо у генеральского кабинета. Отныне в моем портфеле должно быть достаточно места совсем для других бумаг.

Звонок Кравчуку не принёс хороших новостей. На генеральском объекте в Подмосковье уже работали другие люди. И выдворить их оттуда не представлялось реальным. Так что с одной стороны двадцать пять тысяч за труп ментам можно не заносить, а с другой… С другой, на Алиева действительно ложились чудовищные долги. Я заехал в Склиф, и снова переговорил с врачом. Состояние Евгения немного улучшилось, но каких-то серьезных подвижек ждать ещё очень долго, и дергать его сейчас, разумеется, невозможно. Зато у палаты дежурил какой-то крепкий юноша, видимо, из конторы Булатова, и это немного успокаивало.

Понимая, что сейчас ничего не выяснишь, и тем более не сделаешь, я решил не распыляться, и целиком переключиться на булатовский объект. Кравчук обещал, что завтра с раннего утра пришлёт помощника прямо на объект, и я отправился домой, чтоб хорошенько выспаться – день выдался не самый легкий. Но на полдороги, нащупывая в подлокотнике зажигалку, я обнаружил ключи от Ольгиной квартиры. А почему бы не порадовать девушку визитом? Я заставил себя развернуться в сторону Кутузовского.

Ольга долго охала над моей физиономией, и порывалась позвонить Вадиму, чтобы сообщить, какой он козёл. Рассказала, что сам он не появляется, и даже не звонит. Но зато его охранники ежедневно доставляют в офис огромный букет цветов. Коллеги завидуют.

На ситуацию с Алиевым она отреагировала весьма прохладно. Из всего этого она сделала только один вывод: теперь у меня будет мало времени, а она и без того редко меня видит. На то, что в реанимации лежит мой друг, она даже не обратила внимание.

– Какую ты хочешь свадьбу, Ром? – щебетала Ольга за ужином. – Родственники, лимузины, куклы на капоте? Свадебное плааааатье!

– Нет, Оль, не хочу. Мне непонятен этот традиционализм. Почему я должен терпеть на собственной свадьбе какого-то бухого дядю из Саратова… Кстати, у тебя есть дядя в Саратове?

– Нет, – улыбалась Ольга. – В Рузаевке есть. Дядя Вова, мамин троюродный брат. Она его очень любит.

– Ну, вот и представь себе, сидит твой дядя Вова из Рузаевки за свадебным столом, нажрался самогона…

– У нас на свадьбе будет самогон?!

– Не будет. Но все эти дяди Вовы как-то находят его сами. Может, с собой привозят? Итак, сидит дядя Вова, бухой в дрова, морда в винегрете, и перекошенным ртом хрипит: «Горррька!»… А на воротник слюни стекают. Тьфу, блядь, мерзость!

– Бррр, – Ольга передернула плечами. – Чего вот ты выдумываешь? Дядя Вова вполне приличный человек. Агроном, между прочим. А жена его, тетя Марина…

– Оленька, а может не надо свадьбы? – взмолился я. – Меня вот ей-Богу, воротит от всего этого натурально. Сходим в ЗАГС да распишемся спокойно. А потом я закончу с делами, и уедем куда-нибудь на месяц-другой.

– Да нет, Ром, – серьезно ответила она. – Свадьба обязательно должна быть. Это очень важное событие в жизни. Во всяком случае, в моей. Да и мама моя, если мы не устроим торжество, обидится на тебя до конца жизни.

– Я чего-то не понимаю, Оль, при чем здесь твоя мама? Я ж не на ней женюсь.

– Как это при чем?! Ты что говоришь-то вообще? Это же моя мама!

– Ну и что? У твоей мамы есть своя семья. С какой стати?..

– Как это с какой стати? – не на шутку распалилась Ольга. – Моя мама – это тоже моя семья, между прочим.

– Ну хорошо, – я миролюбиво улыбнулся. – Давай мы это всё обсудим потом. А если честно, то лучше бы тебе заняться этим процессом самой. Вместе с мамой. И мне комфортно, и вам удовольствие. Всё равно я ни фига не понимаю в этих платьях, кольцах, букетах невесты, рисовых зернах, и прочих плясках под гармонь. А теперь, извини, мне пора спать. Завтра на стройплощадку. Пойду покурю, ты пока ложись.

С этими словами я вышёл в кухню, и прикрыл за собой дверь.

Почти любая женщина, какой бы здравомыслящей и адекватной она не была, при слове «свадьба» теряет волю, и превращается в обычную бабу. Платья, кольца, и прочие побрякушки мгновенно обретают для них мощнейший, на уровне глубокого подсознания, сакральный смысл. Передо мной снова замаячил образ дяди Вовы из Рузаевки. Страшно захотелось выпить.

В шкафу я нашёл бутылку виски, открутил крышку, и… резким движением перевернул бутылку над раковиной. Внимательно проследив, как содержимое кануло в канализацию, я выкинул окурок в окно, и отправился в спальню.

XXIX

Следующие несколько недель я практически жил на объекте. Я приезжал туда ещё до того, как на вечно загруженных московских трассах начинали скапливаться ежедневные сумасшедшие пробки, а уезжал тогда, когда этих пробок уже не было. Присланный Кравчуком парнишка-прораб, молодой молдаванин с очень хитрыми глазами, помогал мне изо всех сил. Без него я по началу не смог бы сделать совершенно ничего. С самого раннего утра, и до позднего вечера я, как губка, впитывал невероятные объемы новой информации. Это была колоссальная, чудовищная нагрузка, которую не пожелаешь и врагу. Потому что начинать мне, в отличие от того же Алиева, пришлось не с пятиметрового частного сортира, а сразу с высокотехнологичного сетевого супермагазина, каждый из двух тысяч квадратных метров которого обязан соответствовать всем возможным стандартам.

Я учился разбираться в сортах и марках цемента, отличать слаботочку от запотолочки, пенофол от гипса, раскладку палубой от наливного пола, дюбель от циркуля, а таджика от молдаванина. Ночами я, скрипя зубами, с линейкой в руках плакал над совершенно непонятными мне чертежами, а потом мне снились лобзики и шуруповерты, сухая вагонка и коробочные бруски, гипсоволокнистые листы и пазогребневые плиты. Ежедневно на объекте, лихо заломив на затылок оранжевую строительную каску, не обращая внимания на свой покрывшийся скверными серыми пятнами итальянский пиджак индивидуального пошива, я вместе с рабочими обедал какой-то немыслимой дрянью, попутно дотошно выясняя разницу между штукатурной и монтажной пескоцементными смесями, как латексные добавки к затиркам могут влиять на аквапанели и гидроизоляцию, и почему победитовые сверла не годятся для высверливания мягкого материала.

Но оказалось, что не всё так страшно. Глаза боятся, руки делают. Уже через неделю я поймал себя на том, что подписал одному из прорабов платежную ведомость на закупку инструмента, едва пробежав по ней взглядом – и легко поняв всё, что в ней написано. Следует отметить, что все расходы по объекту я внёс из своего кармана – изъятые у генерала сорок тысяч оказались весьма кстати, потому что другие деньги отсутствовали начисто. Сорок тысяч, конечно, для этого объекта суммой были более чем смешной, но местонахождение первоначальной проплаты знал только Алиев, а вторую Булатов вполне объяснимо переводить пока не решался. Так что я экономил изо всех сил, и выучил фразу «завтра вроде обещали проплатить».

Ещё через неделю я уже ядреным матом орал на нерадивых закупщиков, выговаривая им за то, что они приобрели шлифовальные и обдирочные круги не той фирмы, и грозился вычесть из зарплаты штраф.

Вечную проблему дисциплины среди ленивых и склонных к пьянству саботажников я тоже решил очень быстро и радикально. В одно прекрасное утро мне настучали на штукатура-армянина, который ночью напился водки, и устроил дебош, мешая вусмерть уставшим сотоварищам спокойно выспаться. Я за волосы вытащил провинившегося парня на середину помещения, и у всех на глазах, буквально кулаками по лицу, жестоко его избил. После чего, не заплатив ни копейки, вышвырнул за территорию объекта, и настрого запретил охране подпускать его на пушечный выстрел.

Поступить иначе было просто нельзя. Употребление на объекте алкоголя – строжайшее табу абсолютно для всех: практически все рабочие находились в Москве нелегально, без каких-либо регистраций и разрешений на работу, и в случае любого чрезвычайного происшествия проблемы с ментами и проверяющими органами мне были ни к чему – я слишком хорошо помнил, сколько проблем может доставить подрядчику труп рабочего. Даже если это бессмысленный, безымянный скот. А на огромное, тупое стадо чернорабочих никакие иные методы, кроме жестких физических, просто не подействуют. Так что после этого случая меня на объекте окончательно зауважали, и безусловно, признали начальником.

Работа шла по плану, все сроки выдерживались, и доклады приставленных Булатовым контролеров день ото дня становились всё будничнее и равномернее. Процесс пошёл. Я немного расслабился. А ещё через несколько дней пришёл в себя Алиев, и его разрешили навещать.

XXX

– Ром, может мы прямо сегодня пойдём и подадим заявление, а? – предложила Ольга, готовя завтрак. – Обычно это делается за месяц до даты. Платье и кольца мы с мамой уже купили, теперь осталось заказать машины и ресторан. Как ты думаешь, какой ресторан больше подойдет? В центре, или где-нибудь в нашем районе?

– Мне безразлично, Оль. Делай, как знаешь.

– Как это безразлично? – возмутилась она. – Мы в этом процессе, между прочим, вдвоем участвуем! Это наша свадьба!

– Оленька, – поморщился я. – Знаешь, мне уже кажется, что в этом процессе, действительно, участвуют только двое: ты и твоя мама. Это не претензия, – я предупредительно поднял вверх руки. – Это я просто лишний раз подчеркиваю, что не надо меня дергать попусту. Вы сами со всем прекрасно справляетесь. А заявление мы вот прямо сейчас спустимся, и подадим, это недолго.

– Хорошо, – она чмокнула меня в щёку. – А ты уже подумал, во что будешь одет?

– Конечно, милая, – я игриво обвил рукой её талию. – С утра до вечера только и думаю, а в чём же я буду одет на свадьбе? Даже кушать не могу, и сплю тоже плохо. Настолько сильно терзает меня этот вопрос.

– Дурак, – она шлепнула меня ладонью по макушке. – Иди надень что-нибудь приличное. В ЗАГС же всё-таки идём, не в пивную.

Я надел чистые костюм и рубашку; большинство моих вещей уже как-то сами собой, без моего участия успели переехать в Ольгины шкафы. Положил в карман оба паспорта – её и свой, – и отполировал ботинки. Потом подошел к компьютеру, чтобы выключить его. И в этот момент позвонил Кравчук.

– Рома, – сдавленно зашептал он. – Ты сейчас не в интернете? Ты извини, я не могу долго говорить, я на совещании. Ты на «Компромат» зайди, прямо сейчас же, я тебе потом перезвоню. Всё, отбой.

Я быстро набрал в браузере координаты сайта «Компромат. ру». Среди обычных, ежедневных заголовков, типа «Кто из депутатов украл акции завода», или «С кем вчера ушла с вечеринки Ксения Собчак», в глаза сразу бросился заголовок: «Генерал навсегда покончил с квартирным вопросом». Я автоматически ткнул мышью в ссылку. В углу открывшегося текста, взятого с сайта серьезной газеты «КоммерсантЪ», висела фотография Кошелева. Не веря своим глазам, я медленно опустился на стул, и прочитал.

«Вчера было совершено самое громкое в современной истории вооруженных сил России самоубийство. В своем служебном кабинете выстрелом в сердце покончил с собой заместитель начальника Главного управления капитального строительства Минобороны России генерал-полковник Иван Павлович Кошелев. Следствие квалифицировало происшедшее как доведение до самоубийства. Впрочем, это не более чем формальность. Дело в том, что накануне вечером генерал Кошелев имел весьма нелицеприятную беседу с высшим руководством министерства. Как рассказали источники в Минобороны, генерал-полковник Иван Кошелев вчера прибыл на работу (улица Знаменка, 19), как обычно, ранним утром. Его служба располагается не в основном корпусе военного ведомства, а в двухэтажном здании, расположенном в его дворе. Ещё не было восьми часов – в Главном управлении капитального строительства находился только дежурный офицер. Поздоровавшись с ним, генерал поднялся в своей кабинет и плотно закрыл за собой дверь. В 8.30 адъютант генерала пришёл к нему с докладом и обнаружил уже труп Кошелева. Заместитель начальника Управления полулежал на большом кожаном диване. На его кителе растекалось пятно крови, а рядом лежал пистолет. Сотрудники военно-следственного управления по Москве следственного комитета при прокуратуре РФ, осмотрев место происшествия, пришли к выводу, что генерал покончил жизнь самоубийством. Для этого, сев на диван в своём кабинете, он выстрелил себе точно в сердце из табельного малокалиберного пистолета ПСМ. В пистолете не хватало одного патрона, рядом с телом лежала стреляная гильза, тем не менее по делу уже назначены баллистическая и судебно-медицинская экспертизы, которые должны подтвердить, что роковой выстрел был произведен самим генералом».

– Ну что, Ром, ты уже готов? – в комнату быстро вошла Ольга, и положила руку мне на плечо. Я от неожиданности вздрогнул, выругался матом, и сбросил её руку. – Ты что, Ром? Что с тобой?

– Оль, отстань от меня, пожалуйста, – резко сказал я. – Езжай-ка лучше на работу, не до тебя сейчас.

– Чокнутый идиот, – чертыхнулась она, и через несколько секунд в коридоре громко хлопнула входная дверь.

XXXI

– Такие вот дела, дружище, – откинулся Кравчук на спинку стула. – Теперь ни следов, ни концов.

Мы сидели в светлой одноместной палате, куда недавно перевели из реанимации уверенно выздоравливающего Алиева, и играли у кровати в нарды. Евгений сидел, операясь спиной на подушки, а на коленях у него лежал ноутбук с выходом в интернет. Выглядел он пока неважно, бледный, похудевший, весь перебинтованный, но – живой.

Кравчук рассказал нам то, о чём я давно догадался уже сам. Кошелев действительно был связан с теми бандитами. Точнее, напрямую с ними был связан его племянник, работавший в администрации Подмосковья. Деньги там отмывались действительно немаленькие, связавшиеся с ними предприниматели разорялись один за другим, а чувствовавший полную безнаказанность мелкий чиновник отрывался, как мог. Что же до самого Кошелева, то этот эпизод оказался самым незначительным в его, так сказать, послужном списке. Тех денег, которые он отмывал на паях с племянником, могло хватать ему разве что на карманные расходы.

Заместитель начальника одного из самых золотоносных управлений Минобороны зарабатывал совсем другим способом, и совсем другие деньги. Благо возможностей у него для этого было предостаточно. Благодаря его махинациям без жилья остались десятки тысяч офицерских семей по всей России. Совершенно беспредельное, бесстыдное воровство процветало в насквозь коррумпированном управлении много лет. Воровали сотнями миллионов.

Но в последние годы ситуация стала меняться, и меняться кардинально. Борьба с коррупцией была объявлена одним из основных постулатов развития современной России. Одна за другой полетели головы крупнейших должностных лиц, ранее казавшихся неприкасаемыми. Одно за другим вскрывались многомиллиардные хищения, всплывали на поверхность федерального масштаба аферы. Первых лиц российского бизнеса, генералов армии и милиции, и даже заместителей министров сажали, как привокзальных урок – пачками. Что же до Кошелева, то спецслужбы сидели у него на хвосте уже давно, о чем немного знал Кравчук: Андрей за совсем маленькие деньги обслуживал одно из самых бедных, но ключевых чекистских подразделений, и там его только что не носили на руках.

– Его вызвали, куда положено, – возбужденно швыряя кости на поле, поведал Кравчук, – и положили на стол всю толстенную папку. Со всеми именами, паролями и явками. Бедолага, как рассказывали очевидцы, чуть прямо там концы не отдал. Выходил потом из кабинета пошатываясь, будто его избили.

– Представляю, что там за папка, что застрелилась даже такая сволочь, как Кошелев, – проговорил я, с грохотом загоняя в выемку фишку.

– Да он понял просто, что уже всё, – пояснил Кравчук. – Что сейчас распутается такой клубок, с такими именами, что ему всё равно не жить. Владеющие такой информацией своей смертью не умирают. Особенно, если они прокололись. Так что ваш Кошелев ещё легко отделался. Погоди, что сейчас начнется. Этого говнюка из подмосковной администрации уже и след простыл, он тупо сбежал из России, и даже на дядины похороны не пришёл. И правильно сделал, кстати, а то увезли бы прямо с кладбища. О бандитах тех тоже уже можно забыть: все, с кем они были повязаны из руководства области, уже сидят. А кто не сидит, те в разработке. И тоже скоро сядут. А без административной крыши с этой швалью разберутся в пять секунд. Сейчас не девяностые. Так что бандитов тех скоро, как вшей, между ногтей перещёлкают. Алиев, ты вообще-то понял, что я сейчас сказал? – добродушно улыбнулся он.

– Чего уж тут непонятного, – слабым голосом, но с ехидными интонациями ответил Алиев. – Выходит, за пробитую башку мне заплатили несколько сотен тысяч баксов, почти миллион. Именно столько я был должен всей этой пиздобратии… Почаще бы так.

– Ну, что ж, теперь вы с Образцовым олигархи, – захохотал Кравчук. – Глядишь, так скоро и здороваться со мной перестанете.

– Угу, ёпть, – пробурчал я. – Олигархи. Этот хренов филантроп, – я кивнул в сторону Алиева, – раздал всё живое бабло рабочим, за долги. А второй, самый большой платёж он просрал. Потому что вовремя не завёз вшивому окуловскому менту несчастные двадцать пять штук за труп хохла. И тот кусок говна, кошелевский племянничек, испугался шухера, и приостановил проплату. А то сейчас бы реально по квартире купили.

– Да тебе-то и вообще грех жаловаться, – назидательно поднял палец Кравчук. – У тебя вообще всё сложилось, как надо. И с объектом сложным ты нормально разрулил, поэтому буквально на днях вам зашлют нормально бабла. И на москвичке, вон, женишься, аж с Кутузовского. Прописка, все дела.

– А что, Ром, – изумился Алиев, – Аня разве уже получила развод?

Меня как будто ударили под дых. Перехватило дыхание, помутилось в глазах, а в горле прочно встал ватный ком. Едва переведя дух, я закурил, хотя курить в палате строго запрещалось.

– Женя, – отчетливо выделяя каждое слово, обратился к нему я. – Я тебя очень прошу. Никогда, никаким боком, и ни в какой ситуации не упоминай при мне про Аню. Договорились?

– Да договорились, договорились, нет проблем, – Алиев, видимо, прочёл в моих глазах что-то очень убедительное, что не решился даже спорить. В это время у меня зазвонил телефон. Я вздрогнул, но это был всего лишь один из прорабов.

– Алло, – нервно бросил я в трубку. – Ты же уже один раз уточнял, какого хера звонить ещё раз? Двухмиллиметровой агломерированной шестьсот, профиля стыкоперекрывающего на торговый зал, и плитку инжекционную с экструзионной в пополаме. Сам знаешь, сколько. Смотри у меня там, чтоб не так, как в прошлый раз. Если не досчитаюсь хоть копейки, всех выебу! – и я резко нажал на отбой. Алиев слушал меня с открытым ртом.

– И этот вот человек, – изумленно вытаращив глаза, произнес он, – и этот вот торговец палеными часами ещё совсем недавно уверял меня, что не отличает таджика от рубероида! Слы, Андрюх, ты что с ним сделал? Электрошоком, что ли, лечил? Или гипнозом?

– Да это ещё что, – снова заржал Кравчук. – Ты бы его на объекте увидел, гы-гы-гы. Сам носится, с ног до головы в цементных ошметках, и прорабов гоняет, как кур. На самом деле, – он посерьёзнел, – Образцов справился практически безупречно. И даже не пьёт сейчас, вроде. Не пьёшь ведь, Ром?

Но было уже поздно. Даже признание моих успехов друзьями не могло уже поднять мне настроения. Я стиснул зубы, осторожно положил кости на полотно нардов, и поднялся.

– Всё, господа. Я отчаливаю. Мне на объект надо. Сегодня Булатов с инспекцией нарисуется. Если всё будет хорошо, то обещал перечислить следующий платёж. Давай, Жень, выздоравливай, – отводя взгляд в сторону, я пожал им руки, и вышел из палаты.

XXXII

Прошло ещё немного времени. Оценивший ситуацию Булатов приехал к Алиеву в больницу, и там мы втроём всерьёз обсудили, брать ли нам ещё несколько объектов, вытянем ли. Тщательно всё рассчитав, решили – вытянем. Булатов внимательно ознакомился с нашими раскладками, и благосклонно кивнул головой. На следующий же день нам поступили платежи, в один день сделавшие нас с Алиевым далеко не бедными людьми. Пахать, конечно, приходилось так же много, но было уже полегче: теперь мы могли позволить себе пригласить компетентных управленцев самого высочайшего уровня. В приличном районе мы сняли современный, полностью оборудованный всеми коммуникациями офис, полностью легализовались, и перестали оглядываться назад.

Я медленно ехал по проспекту Мира, прижатый потоком транспорта к крайней правой полосе. Как всегда по утрам, все московские магистрали оказались плотно загружены рабочим движением. Но сегодня мне это безразлично. Сегодня я никуда не тороплюсь. В кармане у меня лежит паспорт, а еду я на Кутузовский, к Ольге, чтобы все-таки сходить в ЗАГС, и подать заявление. А то я уже испытывал даже чувство легкого стыда. Сколько можно тянуть-то. Да и нехорошо это, когда работа съедает всё время, включая личное.

На углу Капельского переулка я вдруг подпрыгнул на сиденье, и непроизвольно дал по тормозам – к бордюру парковался белоснежный «Кайенн». Пропустив вперед несколько машин, я, словно оцепенев, судорожно вцепился пальцами в рулевое колесо, медленно подъехал к знакомой машине вплотную, и остановился. Аня вышла из салона, и тут же вверх поднялась крышка багажника – там лежали какие-то пакеты. Она достала их оттуда, щёлкнула кнопкой, и багажник снова закрылся. Я стоял в метре от неё. Не знаю, какие вибрации в тот момент исходили от меня в её сторону, но она почему-то вдруг очень уверенно обернулась, и взглянула на меня в упор. Глаза её расширились, и она выронила из рук пакеты. Но тут же, словно устыдившись своей такой импульсивной реакции, суетливо бросилась поднимать их, бросая на меня быстрые, растерянные взгляды.

Я наконец смог отлипнуть от руля, вышел из машины, и подошёл к ней. Несколько секунд мы молча стояли и смотрели друг на друга. Слова в голову не лезли. Я пришёл в себя первым.

– Привет, Анечка. К-как дела?

– Здравствуй, Рома. Хорошо вроде. А ты ещё не… – её взгляд устремился вниз, в сторону моего правого запястья. Кольца не было.

– Нет, – быстро ответил я. – Ещё не женился. А ты не…

– Подали заявление на развод, – также быстро ответила она, и опустила глаза. – Две недели назад.

– Это хорошо, – я криво улыбнулся.

– Правда? – просияла она.

– Ну… – я замялся. – Новая жизнь, всё такое…

– А… а почему тебя давно не видно в интернете?

– Занят я, Ань, – ответил я, радуясь, что можно увести разговор в сторону. – Работы много. Я строительством теперь занимаюсь. Даже поесть иногда некогда.

– М олодец. Хорошо выглядишь, кстати. Не пьёшь, наверное, – она кивнула в сторону моей машины.

– Ну да. Пить тоже некогда. Ладно, Ань, – я отвел глаза. – Мне пора, на самом деле.

– Хорошо. Удачного дня. – Она вдруг протянула руку, погладила меня по щеке, но, словно обжегшись, отдернула. Я стоял, как окаменевший. Она повернулась, и пошла к подъезду. Пройдя несколько метров, обернулась, и с мольбой во взгляде попросила: – Ты… не пропадай так надолго, Ром. Ладно?

Я молча кивнул. Дверь подъезда закрылась за ней, и вокруг меня вновь возник шумный проспект Мира. Я медленно, как в полусне, повернулся, и пошёл к машине. Внутри что-то страшно щемило. Тряхнув головой, словно сбрасывая наваждение, я сел за руль, встроился в общий поток, и как на автопилоте двинулся в сторону Садового.

У дверей ЗАГСа, я позвонил Ольге. Она быстро спустилась, и мы вошли вовнутрь. Там было пусто – в разгар рабочего дня никто жениться желания не изъявлял. Охранник молча мотнул головой в сторону нужной двери.

– Так, молодые люди, – порылась в компьютере казённая тётенька. – Есть свободные часы на четырнадцатое и шестнадцатое числа, следующего месяца. В десять утра, в два часа дня, и на шестнадцатое тоже в десять утра. Выбираем.

– На шестнадцатое, – быстро сказала Ольга. – Нам так удобнее. Да, Ром?

Я безразлично пожал плечами. Мне действительно было всё равно. Мы сели друг напротив друга, и быстро заполнили заявления. В графе «фамилия супруги» Ольга уверенно вписала – Образцова. Во мне что-то щёлкнуло. Так странно видеть… Очень странно. Ольга подняла на меня глаза, и улыбнулась. Она сейчас выглядела очень здорово – красивая женщина с искрящимися глазами. Я улыбнулся ей в ответ. Перед глазами вдруг возникло то её письмо, и навсегда запомнившаяся фраза: «Жизнь слишком коротка для нелюбимых женщин».

Нам вручили огромную, пухлую папку с рекламными проспектами различных свадебных салонов, адреса прокатных контор лимузинов, ювелирных лавок, и прочей свадебной тряхомудии. Мы вышли на улицу, я бросил папку на заднее сиденье, и проводил Ольгу до её машины, стоявшей неподалеку. По пути я в пол-уха слушал её обычные указания на текущий день: «еда в холодильнике, не забудь разогреть, может прийти компьютерный мастер, если позвонит мама, не хами, всё, дорогой, до вечера, я тебя люблю, позванивай хоть иногда, я буду скучать». Чмокнув меня в щёку, она села в машину и повернула ключ зажигания, а затем буднично растаяла где-то в стороне Дорогомиловской.

Я же вернулся к машине, сел за руль, и нырнул в тоннель, ведущий в сторону Нового Арбата. Около часа в пробке я в полной тишине, забыв включить даже радио, просто молча улыбался своим мыслям. У Воздвиженки я свернул налево, на Бульварное кольцо, и встал в очередную пробку. Время незаметно таяло. Ещё через час я уже сворачивал с Рождественского бульвара на Сретенку. На Сретенке я остановился у ближайшего кафе, вышел из машины, и аккуратно выбросил в стоявшую рядом урну свадебную папку. У Сухаревки я пересек Садовое кольцо, проехал по проспекту Мира до Банного переулка, где грубо нарушил правила дорожного движения, развернувшись в сторону центра. Проехав ещё метров двести, я припарковался. Мне просто повезло: какой-то дядя на джипе освободил мне парковочное место за несколько секунд до моего появления. У подъезда мне снова повезло – раскладывающая по почтовым ящикам рекламу тетка как раз выходила на улицу, широко распахнув дверь подъезда, поэтому мне не пришлось трезвонить в домофон. Лифта я ждать не стал – уже не хватало терпения, и ноги сами легко внесли меня на пятый этаж. Я позвонил в тринадцатую квартиру, и с удовольствием прислушался к послышавшимся из-за двери шагам. Аня открыла дверь, охнула от неожиданности, на мгновение замерла, а потом бросилась мне на шею. Я, едва устояв на привычно ослабевших ногах, улыбнулся, и обнял её вздрагивающие плечи, чтобы больше никогда не отпускать.

2008

Отзывы о книге

Ярко, громко, броско. Безусловно, это язык улиц, на котором блистательно умеет разговаривать сам Эдик и на котором может разговаривать полстраны. Поэтому эта литература найдет своего читателя, который в этом романе обязательно найдет себя. Главный герой Образцов – на него как две капли воды похож Эдик Багиров – вырос на улице, но очень четко и ясно прошел долгий внутренний путь от себя выжившего к себе живущему; старается научиться быть счастливым в современном мире. Он один из нас – одинокий, мерцающий с фотографии на сайте «Одноклассники» у вас в друзьях.

Тина Канделаки, телеведущая

Герой Багирова – вполне себе джеклондоновский персонаж, независимый, свободолюбивый, привыкший самостоятельно выстраивать свои отношения с миром и людьми, легко вступающий в противоборство как с дикой стихией, так и с теми, кто пытается отнять принадлежащее ему по праву. Роль дикой стихии в данном случае играют урбанистические джунгли Москвы – современный Клондайк, привлекающий авантюристов, романтиков и жуликов всех мастей…

Азамат Цебоев, MENU MAGAZINE

Герой нашего времени от Багирова куда реалистичнее, чем набившие оскомину «гламурные» персонажи. Но именно этот мужчина с его матом, пьянством и сомнительными заработками оказывается тем единственным и настоящим, ради которого хочется быть женщиной.

Мария Лобанова, Sex and the City

Самым неожиданным для меня стало то, что на эту тему книгу написал именно такой человек, как Эдуард. Жестко. Точно. Актуально. Мне понравилось.

Илиас Меркури, бизнесмен, писатель

Content

Эдуард Багиров
Любовники

1999 год

2006 год

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Отзывы о книге