Антон Первушин

Небо Атлантиды (Операция «Форс-мажор»)

Пролог

Проект «Атлантида»

(Вашингтон, США, октябрь 1962 года)

Западные историки практически во всех своих работах, посвящённых Карибскому кризису, утверждают, что в том давнем противостоянии двух сверхдержав, которое вполне могло закончиться всемирной ядерной войной, победили Соединённые Штаты Америки, и в этом личная заслуга президента Джона Фицджеральда Кеннеди, сумевшего уговорить вспыльчивого Никиту Хрущёва пойти на уступки.

На самом деле это не совсем так, а точнее – совсем не так. В результате переговоров Кеннеди не только пообещал Хрущёву свернуть ракетные базы в Турции, угрожающие южным районам СССР, но и отказался от каких-либо дальнейших планов по изменению политического режима на Кубе путём интервенции. И кого после этого следует называть победителем?

Те из историков, кто скромнее и объективнее, ставят в заслугу Кеннеди другое – они называют его человеком, спасшим мир от катастрофы, ведь не секрет (особенно, после работ советских учёных на тему «ядерной зимы»), что применение только части накопленных к 1962 году запасов оружия массового поражения хватило бы, чтобы уничтожить и человечество, и всякую жизнь на Земле. Однако и это не соответствует действительности. Вопреки сложившемуся и во многом мифологическому образу президента-пацифиста и президента-либерала, Джон Кеннеди не был на практике ни первым, ни вторым. Ещё в будущность Кеннеди сенатором его обвиняли в «маккартизме», и это были справедливые обвинения. Именно Кеннеди стал инициатором так называемой «политики новых рубежей», предусматривающей расширение зоны «жизненных интересов» США за счёт стран «третьего мира» и приведшей в конце концов к бесславной войне во Вьетнаме. Нельзя назвать Кеннеди и активным противником применения ядерного оружия – ему, например, приписывают авторство термина «локальный ядерный конфликт», и он верил, что развитие такого конфликта можно удержать под контролем.

Так что, не в характере Джона Кеннеди было идти на уступки в столь принципиальном вопросе как контроль над Кубой и Черноморским регионом. Но он всё-таки пошёл, и на то были основания. Однако об этих основаниях знали всего лишь четверо: сам Джон Кеннеди, его брат Роберт Кеннеди, некто Михаил Андреевич Суслов и переводчик администрации президента по имени Питер Бак. И только последний из перечисленных дожил до конца века и мог бы рассказать, что произошло на самом деле.

Для Питера Бака эта история началась в 1950 году, в самом начале Корейской войны. Баку тогда только что исполнилось двадцать два года и его призвали на срочную службу. До того он учился в колледже, но особой тяги к иностранным языкам не испытывал. Пройдя отборочные экзамены в армии, Питер Бак, неожиданно для самого себя, проявил лингвистические способности и очутился в Монтерее, в военном институте иностранных языков. Дальнейшее привело Бака и его преподавателей в изумление: к концу первой же недели Питер оторвался от своей группы месяца на два. Бак не только быстро овладел русским алфавитом, синтаксисом и грамматикой, но и мгновенно воспроизводил любой диалект, на котором говорил его собеседник. Ещё через неделю Бака отчислили из группы, объяснив, что его присутствие деморализует остальных курсантов. Теперь с Баком не только занимались по индивидуальной программе, но и сам он стал объектом изучения для психологов, пытавшихся понять секрет его феноменальных успехов в овладении русским языком. Однако секрет так и остался секретом. Во всех тестах Питер выдавал средние результаты, а «зацепок» в его прошлом (и в прошлом его родителей), которые могли бы объяснить феномен, выявить не удалось.

К концу года Бак свободно говорил почти на всех диалектах русского языка, которые были известны его преподавателям. Пришла пора отдавать долг родине. Сначала Питер отправился в отдел Пентагона, где переводилась советская военная документация, полученная по разведывательным каналам. Бак работал очень быстро и производительно. Даже опытные специалисты поражались скорости, с какой он переводил сложнейшие фразы. При этом, правда, коллеги Бака отмечали, что он совершенно не интересуется предметом наблюдения и изучения – собственно Советским Союзом. Все в отделе в той или иной степени занимались не только русским языком, но и советской политикой, экономикой, системой управления, руководителями, даже анекдотами. И только Питер Бак не скрывал, что ему всё это глубоко безразлично, – куда больше его интересовали автомобиль «MG TC» 47-го года выпуска, доведенный им до высшей степени технического совершенства, девушка по имени Сара и медленный джаз. Случались дни, когда весь отдел военных переводчиков ходил ходуном, и его сотрудники спорили до хрипоты, пытаясь уяснить смысл происходящего на Евразийском континенте. Когда спрашивали мнение Бака, тот лишь пожимал плечами: «Ничего не могу сказать».

Прослужив в Пентагоне год, Питер Бак был направлен на офицерские курсы, по окончании которых получил звание лейтенанта и назначение в пехотную дивизию, расквартированную в Западной Германии. Ещё два года прошло в безделье, прерываемом лишь редкими учениями, да пьяными набегами на близлежащий Ганновер. Большую часть свободного времени Бак тратил на уход за двухместным «Porsche 356» 48-го года выпуска.

В 1955 году Питер Бак демобилизовался. Две недели спустя после прибытия в Нью-Йорк он женился на Саре и устроился переводчиком в ООН. По прошествии ещё двух лет Бак обзавёлся сыном и увлёкся юриспруденцией. Жена поощряла его стремление изучать право, поэтому проблема была только в одном – как одновременно и учиться, и содержать семью. Благодаря контактам в среде переводчиков, Питер узнал о вакансии в аппарате Белого дома. Работа обещалась «непыльная», поскольку в обязанности личного переводчика президента входило быть «под рукой» на тот маловероятный случай, если президенту придётся беседовать с каким-нибудь русским, не владеющим английским языком, а переводчик Госдепартамента по той или иной причине не будет приглашён на эту встречу. Последний переводчик, занимавший это место пять лет, ни разу президента в глаза не видел и уволился исключительно от скуки. Бак подал заявление и получил эту должность, с лёгкостью пройдя конкурсное испытание.

Выбор оказался более чем удачен. Работа в Белом доме практически не отнимала времени, позволяя всецело отдаваться любимому делу – изучению всех тонкостей американского законодательства. С годами Питер Бак стал воспринимать Белый дом как своего рода убежище, где можно укрыться от шума и суеты, получая при этом ещё и неплохие деньги.

Так проходили день за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем, и Бак привык к мерному течению времени, к спокойной жизни и лёгкой работе, а потому испытал состояние, близкое к шоковому, когда на шестом году службы и впервые красный телефонный аппарат, стоящий у него на рабочем столе, вдруг пронзительно зазвонил.

Давным-давно Баку объяснили, что красный телефон будет звонить в исключительных случаях и не предназначен для обычной связи – на то есть чёрный аппарат. Бака также предупредили, что если красный телефон зазвонит, он будет издавать не стандартный прерывистый звук, а станет пронзительно звенеть, пока переводчик не снимет трубку. Но перед тем следовало сделать запись в специальном журнале…

Бак в растерянности огляделся. Он не видел этого журнала уже больше года: тот затерялся где-то среди книг по юриспруденции, газет «Правда» и «Труд», толстых литературных журналов «Новый мир» и «Октябрь», старых блокнотов с записями. Бак обеими руками разворошил эту груду, выдернул из стола верхний ящик, быстро выдвинул и обшарил три ящика левой тумбы. Журнала нигде не было, а красный телефон продолжал звонить. Тогда Питер взял чистый лист бумаги и, закусив губу, вывел на нём: «4:32 pm». После чего снял наконец трубку.

«Мистер Бак, говорит президент, – в трубке раздался голос, который невозможно перепутать ни с каким другим. – Не могли бы вы как можно быстрее пройти в Овальный кабинет?»

«Да, сэр, я…» – начал было Бак, но тут же запнулся.

Как только он сказал «да», президент повесил трубку.

Овальный кабинет находился всего лишь в минуте ходьбы по главному коридору первого этажа, тянущемуся через Восточное крыло, мимо статуй и портретов предыдущих президентов. Питер Бак добрался до Овального кабинета за полторы минуты. Перед тем, как попасть в кабинет, ему пришлось пройти процедуру «осмотра», представлявшую собой лёгкую форму обыска и проводимую агентами секретной службы, охранявшими первое лицо государства.

Джон Фицджеральд Кеннеди ждал своего переводчика, стоя у окна с видом на памятник Вашингтону. В одном из кресел для посетителей сидел его брат – Роберт Фрэнсис Кеннеди, занимавший в настоящее время пост министра юстиции. Оба – и президент, и министр – выглядели усталыми и словно чем-то огорчёнными. Ещё Питер Бак заметил, что рабочий стол президента буквально завален бумагами: громоздились папки, отдельной кучей лежали письма в аккуратно вскрытых конвертах, без видимой системы были разложены фотоснимки.

«Мистер Бак?» – спросил Роберт Кеннеди, будто бы на персональный вызов президента мог прийти кто-нибудь другой.

«Да, это я», – переводчик слегка поклонился.

Бак помнил ещё президента Эйзенхауэра, а потому двое сравнительно молодых политиков, благополучие которых основывалось не столько на личных заслугах, сколько на происхождении, не производили на него впечатления. Другое дело, что сегодня они олицетворяли собой высшую власть в Америке, а значит, и во всём мире – Питер Бак был из тех людей, кто верил во всемогущество Нового Света в целом и звёздно-полосатого флага в частности.

«Очень рад знакомству с вами», – сказал министр, одаривая переводчика фирменной улыбкой.

«Я очень польщён, сэр», – отвечал Бак.

Президент Джон Кеннеди наконец-то повернулся к вошедшему и жестом пригласил его садиться. Питер Бак послушно занял свободное кресло и приготовился слушать. Президент тут же уселся на своё место и, сцепив пальцы, обратился прямо к переводчику:

«Мистер Бак, вы, должно быть, слышали моё выступление и знаете, в каком сложном положении мы все оказались. Однако то, что я говорил в обращении к народу Америки, ещё не вся правда – это только часть её. Полная правда куда прозаичнее и драматичнее».

Он сделал паузу, давая возможность Баку осмыслить услышанное, но тот только кашлянул в кулак и смущённо признался:

«Извините меня, мистер президент, но я не слышал вашего выступления».

Видимо, на какое-то время братья Кеннеди утратили дар речи. Они оба уставились на переводчика администрации президента, словно он был жукоглазым пришельцем с Марса, вроде тех, которых рисуют в обожаемых Баком-младшим комиксах. Потом переглянулись и Джон Кеннеди сказал:

«О чем-то подобном меня и предупреждали. Это есть в досье…»

«Тем лучше», – загадочно отозвался Роберт Кеннеди.

Президент снова посмотрел на Питера Бака, который смиренно сидел в кресле, положив руки на колени.

«Нам нужно, чтобы вы перевели с русского одно письмо, – сообщил Джон Кеннеди. – Это очень необычное письмо, и оно поступило к нам по необычным каналам. Для нас важно, чтобы при переводе не было упущено ни одной, даже самой мелкой, детали. От этого зависит не только национальная безопасность, но и будущее всей нашей страны».

Питер Бак осторожно кивнул.

«Я буду внимателен, господин президент, – пообещал он. – Я осознаю всю меру ответственности…»

Братья Кеннеди снова переглянулись, и министр разочарованно покачал головой.

«Объясни ему, Джон, – потребовал он. – Пусть ему тоже станет страшно».

И президент Кеннеди «объяснил». Он рассказал Баку о событиях последних дней, которые совершенно ускользнули от внимания переводчика. Оказывается, всего лишь в сотне ярдов от его кабинета последнюю неделю принимались решения, которые могли в корне изменить ход истории. Настолько изменить, что вместо Белого дома и самого Вашингтона сейчас могла бы расстилаться выжженная пустыня от горизонта до горизонта, а тонкости любимой американской юриспруденции, в которые Питер вникал с таким тщанием, что не замечал ничего вокруг, навсегда утратили бы смысл. Впрочем, могло быть и наоборот, и тогда утратило бы смысл не образование юриста, а как раз знание русского языка.

Джон Кеннеди рассказал, как утром 19 октября ему в этот кабинет принесли десяток фотоснимков, которые и теперь лежали на президентском столе. Мистер Бак может взглянуть на них и убедиться своими глазами в реальности угрозы национальной безопасности США. 19 октября президент Америки узнал, что к виску его страны приставлен револьвер. Разговаривая с переводчиком, он так и выразился: «Револьвер приставлен к виску Америки». Место пуль в этом «револьвере» занимали советские баллистические ракеты SS-4, которые были тайно доставлены на мятежную Кубу. Точное их количество пока установить не удалось (предполагалось, что около тридцати), однако и одной такой ракеты было достаточно, чтобы уничтожить любой из крупных городов США, находящихся на Восточном побережье, включая Вашингтон. При этом Советы явно провоцировали конфликт: они не только осуществили тайную доставку ракет на Кубу, они не пожелали признать факт их размещения на острове после того, как правда всплыла наружу.

С того момента, когда президенту Кеннеди были представлены данные фоторазведки, кризис только разрастался. Проходили встречи и консультации. В ходе многочисленных дискуссий Совет национальной безопасности выработал единственно правильное решение: блокировать Кубу с целью недопущения дальнейших поставок вооружений. Президент Кеннеди объявил об этом решении открыто в обращении к нации 22 октября, о котором Питер Бак, к стыду своему, ничего не слышал: сказалось отсутствие какого-либо интереса к политике. А между тем это было очень важное обращение, поскольку в нём Кеннеди не только раскрыл тайные замыслы Москвы и объявил о блокаде Кубы, но и сделал недвусмысленное предупреждение: любая советская ракета, запущенная в Западном полушарии, приведёт к полномасштабному ядерному удару по СССР. И для того, что его предупреждение не показалось кому-то голословным, издал приказ о переводе Стратегического воздушного командования из состояния Defcon-5, обычного для мирного времени, в состояние «повышенной боевой готовности» Defcon-3.

«Мир и свобода, – объявил президент Кеннеди лозунг нового времени, – а не мир ценой свободы».

Москва ответила вызывающе. Для начала она не пожелала замечать кризис. Когда поздним вечером 23 октября министр юстиции Роберт Кеннеди, являющийся членом Совета национальной безопасности, посетил частным порядком советское посольство, чтобы выяснить позицию руководства СССР по животрепещущему вопросу, посол Анатолий Добрынин сделал вид, что не в курсе проблемы, и всячески отрицал наличие каких-либо ракет на мятежном острове. Более того, вечером 24 октября Никита Хрущёв прислал письмо, в содержание которого президент своего переводчика посвящать не стал, но охарактеризовал как «задиристое».

Ответ Джона Кеннеди (оформленный также в виде письма) был резок, но соответствовал ситуации. Существующее соотношение сил было явно не в пользу Советского Союза: только по ядерным боеголовкам Соединённые Штаты превосходили Советы почти в семнадцать раз (пять тысяч зарядов против трёхсот!). И вновь американский президент подтвердил свои слова делами: в войсках была объявлена полная боевая готовность Defcon-2, включающая по регламенту готовность к ядерной войне.

Видимо, это произвело впечатление. Русские совещались больше суток, и 26 октября от Хрущёва пришло примирительное письмо, в котором советский «премьер» высказал согласие убрать ракеты с Кубы при условии, если США раз и навсегда откажутся от планов насильственного свержения режима Кастро и оккупации этого островного государства.

На подобных условиях уже можно было бы вести переговоры, но вслед за этим появилось новое письмо, в котором Хрущёв изменил требования, – теперь он настаивал на том, чтобы правительство Соединённых Штатов не только обязалось никогда не нападать на Кубу, но и отдало приказ о ликвидации баллистических ракет средней дальности, размещённых в Турции!

Во всей этой истории с перепиской Джона Кеннеди более всего возмутила вызывающая непоследовательность Хрущёва. Советский лидер словно бы играл в какую-то одному ему понятную игру, не подозревая, видимо, что долго так продолжаться не может и раньше или позже ему и его стране придётся отвечать за свои слова и поступки. «Ястребы» в Совете безопасности требовали крови, и братья Кеннеди уже склонялись к тому, чтобы поддержать их план нанесения превентивного удара по Советскому Союзу, когда президент получил четвёртое письмо из России.

Это письмо пришло не обычным порядком, а потому обращало на себя внимание. Оно было написано по-русски, от руки, на кремлёвском бланке с гербом Советского Союза. В другое время и при других обстоятельствах президент отправил бы это письмо в канцелярию Госдепартамента, чтобы там проделали все соответствующие процедуры по его регистрации и подготовили перевод. Однако ему пришлось отказаться от обычной практики, потому что это письмо появилось на столе президента совершенно необъяснимым образом. Утром его ещё не было, а в два часа дня Джон Кеннеди обнаружил его среди других бумаг. Письмо лежало на самом виду – лишь один его угол был прикрыт фотоснимком, полученном во время очередного полёта разведчика «U-2» над территорией мятежного острова.

Ни секретарь, ни охрана ничего не могли сказать по поводу обстоятельств, при которых это письмо в конверте без обратного адреса очутилось на столе президента. Тогда Джон Кеннеди показал письмо своему брату. Тот отнёсся к посланию из Советского Союза более чем серьёзно. Он узнал подпись под письмом, и это заставило его задуматься. Поразмыслив, министр юстиции посоветовал как можно быстрее перевести письмо на английский, однако следовало сделать это тайно и минуя обычную процедуру. Тогда президент вспомнил о своём переводчике.

«И ещё одно, – сказал Джон Кеннеди, подводя итог длинному рассказу. – От того, что содержится в этом письме, зависит будущее нашей страны, а возможно, и всего мира. И это не просто красивые слова, мистер Бак, это реальность… Нам только что сообщили: русские нарушили моё условие, они выпустили ракету и сбили американский самолёт-разведчик. Ошибки быть не может. Пилот погиб. Война объявлена, и мы начнём её уже сегодня!»

«Если только содержание этого письма не заставит нас переменить позицию», – добавил Роберт Кеннеди.

Братья-политики добились своего: Питер Бак чувствовал смятение и страх, но при этом и гнев на русских, и решимость довести дело до конца. Требовалось немалое волевое усилие, чтобы усмирить столь бурные чувства, но Бак справился, и рука его, когда он принимал письмо из Москвы, не дрогнула.

Почерк автора письма был аккуратным, и все слова свободно читались. Бак по своей привычке сначала просмотрел всё письмо целиком, пока оно не сложилось у него в голове в целостную и внутренне непротиворечивую конструкцию, после чего начал перевод:

«Мистер президент Соединённых Штатов Америки!

Пользуясь любезностью моих друзей в Вашингтоне, уверявших меня, что не далее как завтра Вы получите это послание, я обращаюсь к Вам частным порядком.

Мне известно, что в настоящий момент Вы поставлены перед необходимостью принять самое серьёзное решение в Вашей жизни. Мне известно, какие силы подталкивают Вас к принятию этого решения. Наверняка, кто-то из этих людей находится сейчас рядом с Вами. Уверяю Вас, они ошибаются.

Я приведу всего лишь два аргумента в пользу того, что они ошибаются.

Первое. Они считают, что Копьё Лонгина принадлежит Соединённым Штатам Америки. На самом деле предмет, обнаруженный 30 апреля 1945 года в тайнике на улице Оберен-Шмидгассе, является ЧЕТВЁРТОЙ КОПИЕЙ. Искомая ПЕРВАЯ КОПИЯ находится в оазисе Ширмахера и пока недоступна ни для вас, ни для нас.

Второе. Они считают, что численное превосходство в ядерных боеголовках и носителях к ним обеспечит быструю победу. Возможно, это и так. Но оно обеспечит и быструю гибель Америки. Проект «Атлантида» находится в стадии завершения. Общее количество зарядов на сегодняшний день составляет двенадцать единиц, и этого более чем достаточно, чтобы Америка перестала существовать.

Я допускаю, что Вас не поставили в известность о некоторых тайных сторонах деятельности Вашего правительства. Если Вы хотите узнать подробности или проверить мои слова, обратитесь по вопросу о Копье Лонгина к мистеру Раску, а по вопросу о проекте «Атлантида» – к мистеру Маккоуму. Поинтересуйтесь также, что такое «Красная Звезда» и какими возможностями она располагает. Эти двое дадут исчерпывающие ответы на все вопросы.

Впрочем, я подозреваю, что до акта деконспирации дело не дойдёт, и Вы получите необходимую информацию более простым путём.

Итак, я призываю Вас ещё раз подумать над возможными путями выхода из кризиса на тех условиях, которые выдвигает со своей стороны Советское правительство. В этих условиях нет ничего такого, чего не могла бы позволить себе Америка, если она и в дальнейшем хочет оставаться сильным и процветающим государством. Речь идёт не о мире или свободе – речь идёт о жизни или смерти.

С почтением,

Михаил Суслов».

Питер Бак закончил перевод и поднял глаза на президента, ожидая его реакции. Джон Кеннеди не смотрел на него, его взгляд был направлен на брата, а на лице застыло страдальческое выражение.

«Что ещё от меня скрывают?» – спросил президент.

Однако смутить Роберта Кеннеди было трудно. На слова президента он спокойно кивнул и ответил так:

«Никто и ничего от тебя не скрывает. Но информации слишком много, и мы стараемся…»

«Мне плевать на то, как вы стараетесь, – резко бросил президент. – Я хочу знать все обстоятельства, прежде чем вводить Defcon-1. Почему какой-то Суслов в Москве их знает, а я нет? Что такое Копьё Лонгина? Что такое проект „Атлантида“? Что такое „Красная Звезда“?..»

Роберт Кеннеди поднял ладонь в примирительном жесте.

«Сначала нужно соблюсти кое-какие формальности», – сказал он.

После чего поднялся из кресла и забрал у Питера Бака письмо.

«Вы всё перевели? – уточнил он у переводчика. – До последнего слова?»

«Да, сэр!» – истово подтвердил Бак.

«О’кей».

Министр скомкал письмо в кулаке, положил бумажный комок в пепельницу, извлёк из кармана зажигалку и, чиркнув кремнием, подпалил загадочное послание из Москвы.

«Вы свободны, мистер Бак, – сообщил он переводчику, дождавшись, когда от письма останется только пепел. – Надеюсь, вы понимаете, что всё услышанное в этом кабинете, является государственной тайной?»

«Да, сэр!»

«В таком случае позвольте пожелать вам удачи, мистер Бак. До свидания».

Однако Питер Бак не спешил раскланяться и покинуть Овальный кабинет. Когда-то он служил в армии и был научен ценить субординацию, а потому остановился посреди кабинета, глядя на своего президента и ожидая приказа непосредственно от него.

Джон Кеннеди устало махнул рукой.

«Идите, мистер Бак, – разрешил он. – И… спасибо за вашу помощь…»

На следующий день из сводки новостей Питер Бак узнал, что «ракетный кризис» успешно разрешился. Советский «премьер» Никита Хрущёв отдал приказ демонтировать ракетные установки на Кубе, и исчезла почва для дальнейшего развития конфликта.

Бак и позже продолжал следить за новостями, пытаясь отыскать в них отголоски памятного разговора в Овальном кабинете. И он их дождался. 30 октября 1962 года Белый дом официально отказался от планов агрессии против Кубы. В апреле 1963 года американские ракеты средней дальности «Thor» и «Jupiter» были выведены с территории Италии и Турции.

Ещё позже Питер Бак выяснил, что вечером того «критического дня» (или «чёрной субботы», как её теперь называли) Роберт Кеннеди пригласил к себе советского посла Добрынина и сообщил ему, что Белый дом согласен принять все требования Москвы, если они останутся на уровне «устных договорённостей» – так правительство США рассчитывало сохранить лицо и получить определённые политические дивиденды от разрешения кризиса на предстоящих выборах.

Итак, братья Кеннеди отступились. Но почему они сделали это? Неужели для разрешения кризиса оказалось достаточно невнятного письма из России с упоминанием какого-то проекта «Атлантида». И что собой представляет этот проект «Атлантида»? Чем он страшнее баллистических ракет, установленных на Кубе?..

Эта тайна мучила Питера Бака двенадцать лет. Он всё-таки проник в неё, сидя в отдельной каюте судна специального назначения «Hughes Glomar Explorer» над секретными папками, извлечёнными со дна океана, с глубины в пять километров. Он получил ответы на все свои вопросы. Однако до конца жизни бывший переводчик президента жалел об этом, проклиная и своё любопытство, и день 27 октября 1962 года, когда из письма Михаила Суслова он впервые узнал о существовании проекта «Атлантида»…

Глава первая

Борт номер один-семь-девять

(Латвия, август 2000 года)

Автоколонна, состоящая из пяти магистральных грузовиков «КамАЗ-5460», тянущих за собой широкоосные пломбированные трейлеры и направляющихся транзитом в Калининград, вызвала пристальный интерес у латвийской таможенной службы по нескольким причинам.

Во-первых, это были нестандартные трейлеры. Их ширина на метр превышала общепринятый габарит, что указывало на «особый» характер груза. Соответственно, и маршрут для колонны был выбран особый и пролегал по тем дорогам, которыми раньше пользовалось командование советских стратегических сил для транспортировки ракет средней дальности с ядерными боеголовками.

Во-вторых, в сопроводительных документах однозначно указывалось, что груз предназначен для дипломатического представительства России в Калининграде, а следовательно, не может быть досмотрен ни при каких обстоятельствах.

В-третьих, на тех же документах стояло такое количество подписей рижских чиновников, требующих пропустить эти грузовики как можно скорее, что впору было задуматься: а не созрел ли в столице Латвии антиправительственный заговор с откровенно прорусской ориентацией. (Дело в том, что до сей поры любой крупный груз, идущий в Калининград, задерживался на таможне под произвольным предлогом на максимальный срок – вялотекущая «таможенная война» между Россией и Латвией продолжалась лет пять с негласного одобрения чиновного люда обеих сторон).

В любом случае несколько часов на досмотр у таможенной службы имелось, и лейтенант Артурс Яунушанс, через участок которого проходила подозрительная автоколонна, приказал своим подчинённым проверить её на предмет уровня радиоактивного излучения, а сам позвонил в ближайшее отделение Службы безопасности в Резекне, откуда вскоре приехала целая делегация.

Однако как приехали, так и уехали. К пломбированным трейлерам никто из этих деятелей не пошёл. Вся компания устроилась на таможенном посту, и Яунушансу пришлось в конце концов проявить гостеприимство, выставив «заначку» – три бутылки хорошего контрабандного коньяка. Сотрудники СБ ознакомились с бумагами, распили коньяк и дали лейтенанту «добрый совет» не лезть в это дело, тем более что уровень радиации был в пределах нормы, а следовательно, ничего опасного в трейлерах не содержалось. Очень довольные собой, деятели отправились восвояси, а Яунушансу пришлось выписать таможенное разрешение на транзитный провоз груза через Латвию.

Только перед самой отправкой он сделал несколько снимков на свой «Поляроид», а полученные кадры запечатал в конверт и отправил обычной почтой приятелю-журналисту в Ригу. С припиской, что тот может делать с этими снимками всё, что ему угодно, но в трейлерах явно находится какой-то незаконный груз. Приятель-журналист специализировался на очерках о культурной жизни Латвии, но интересовался всем, что происходит на границах с сопредельными государствами. Яунушанс подозревал, что этот интерес небескорыстен, однако приятель никогда не оставался в долгу, оказывая разного рода услуги. А потому лейтенант таможенной службы с лёгкой душой отправил снимки грузовиков и трейлеров ему, будучи уверенным, что за тем «не заржавеет».

Помимо культурной жизни Латвии рижский журналист Ян Бирзе (между прочим, родной племянник великого латышского писателя-антифашиста Миервалдиса Бирзе) занимался сбором информации для человека, которого знал под псевдонимом Аусеклис.

Этот самый Аусеклис (между прочим, так доисторические латыши называли Бога утренней зари) был кадровым офицером германской разведывательной службы БНД. Информацию о пяти трейлерах «стратегического назначения» он получил через сутки после того, как автоколонна пересекла границу. К тому моменту трейлеры были уже далеко: колонна прошла через Латвию, затем – через Литву и находилась на территории Калининградской области. Не теряя времени даром, Аусеклис по обычному факсу отправил фотоснимки в офис строительной фирмы в Берлине, которая являлась одной из «крыш» БНД.

Анализ данных не занял много времени, и сотрудники БНД по каналам НАТО обратились к коллегам из Разведывательного управления Министерства обороны США. Те в свою очередь оформили запрос в Управление национальной разведки, координирующее сбор информации со спутников-шпионов.

Через тридцать часов после того, как лейтенант таможенной службы Яунушанс сделал несколько снимков фотоаппаратом «Поляроид», разведывательный сателлит класса «КН-11», проходя на высоте двухсот километров над Калининградской областью, попытался отыскать подозрительную автоколонну. Над восточноевропейским анклавом России вставало солнце, воздух был чист, и все объекты отбрасывали чёткую тень, что облегчало их идентификацию.

– Вот они, – сказал оператор разведывательных систем космического базирования, тыча указательным пальцем в экран высококонтрастного жидкокристаллического монитора.

Стоявший рядом сотрудник Отдела общих операций УНР вгляделся в картинку.

– Увеличь изображение, – приказал он. – Ещё, ещё…

Он наклонился и отставил в сторону пластиковый стаканчик с кофе.

– Ничего не понимаю… – пробормотал сотрудник Отдела общих операций после естественной паузы, потом снял трубку защищённого от прослушивания телефонного аппарата и набрал номер заместителя директора УНР по военной поддержке.

Впоследствии снимки Яунушанса и спутника-шпиона «КН-11» неоднократно обсуждались на закрытых заседаниях в стенах кабинетов разведывательных служб США в контексте развития так называемого «Литовского кризиса».

Ещё позднее, в декабре 2000 года, произойдёт запланированная «утечка информации» и фотографии автоколонны из пяти «КамАЗов» будут опубликованы в американских газетах как доказательство злонамеренных действий российских военных, надумавших (о, ужас!) разместить в Калининграде тактические ракеты с ядерными боеголовками. Впрочем, попытка раздуть вокруг этого скандал не увенчается успехом, и вскоре о «страшных ракетах» забудут. Ещё и потому, что никаких ракет в действительности не существовало. И это очень хорошо было видно сотруднику Отдела общих операций УНР. В ту минуту, когда «КН-11» пролетал над Калининградской областью, три трейлера из пяти были разобраны до платформ, а на платформах стояли самолёты «Форджер-А», в стране-изготовителе этих машин более известные как лёгкие штурмовики вертикального взлёта и посадки «Як-38».

(Санкт-Петербург, июнь 2000 года)

На улице Некрасова имеется небольшой ресторан под названием «Пивной клуб». Там можно отведать жаркое из ляжки кенгуру или стейк из хвоста крокодила. К обширному меню из сотни деликатесных блюд прилагается список на два десятка сортов пива. Кроме того, прислуживает в этом ресторане довольно забавный, но вполне натуральный негр – наверное, для того, чтобы любой россиянин, придя сюда, мог почувствовать себя «белым человеком». По соседству с «Пивным клубом» располагается магазин «Солдат удачи», торгующий военной амуницией. Настоящий солдат удачи, занеси его в этот магазин нелёгкая, будет наверняка разочарован: вместо реального оружия здесь продаются макеты и модели, которые ни один уважающий себя коллекционер не то что на стенку не повесит, но даже в руки не возьмёт. Однако, купившись на название магазина, офицеры разных мастей и воинских званий частенько появлялись на улице Некрасова, а чтобы не уходить просто так, заглядывали в «Пивной клуб», в конце концов облюбовав его для постоянных посиделок.

Как-то раз в один из погожих дней в ресторан заглянул капитан ВВС в отставке и Герой России Алексей Лукашевич. За одним из столиков он к своему удовольствию обнаружил старых приятелей: капитана ВВС в отставке Алексея Стуколина, литератора Антона Кадмана и военного лётчика Сергея Золотарёва. Вся эта троица восседала над пивом и креветками, что-то увлечённо обсуждая. Даже приближение Лукашевича не было ими сразу замечено и оценено.

– …Вот я и говорю, – разорялся Стуколин, тыча пальцем в мятую газету, – я его, понимаете ли, топил. А они тут пишут, что он сам загорелся и задымился. Кто они после этого?

– Журналисты, блин, – подтвердил Золотарёв, прикладываясь к кружке.

Оба пилота подозрительно воззрились на Кадмана. Тот поправил сползающие очки и ворчливо отозвался:

– А я чего? Я – ничего. Не я эту заметку писал. Да и вообще о нашей экспедиции материал никто не возьмёт. А вы бы поверили, что недостроенная посудина, которая по всем официальным документам списана в лом и продана китайцам на иголки, выходит в Мировой океан и топит настоящий американский авианосец? Чушь! Бред! Ненаучная фантастика![1]

– Чего-то вы расшумелись, – урезонил приятелей Лукашевич.

– Ага, вот и Алексей подошёл, – оживился Золотарёв. – Привет, старина, проходи, присаживайся.

Лукашевич расстегнул ветровку и придвинул к столику табурет. К нему немедленно устремился темнокожий официант:

– Чиво заказавать будим? – проворковал он с характерным акцентом.

– А что-нибудь новенькое есть? – поинтересовался любознательный Алексей.

– Пива «Пит» есть, – сообщил официант. – Рикоминдую. Новае. Нам на пробу привизли.

– Давай свой «Пит», – согласился Лукашевич. – И два десятка раков к нему.

– И нам тогда тоже «Пит», – оживился Золотарёв и демонстративно поднял пустую кружку. – Мы тоже нового хотим!

Официант удалился выполнять заказ, а Лукашевич тем временем решил узнать, чем же занята компания. Его терпение никто не стал испытывать: друг Стуколин тут же сунул ему под нос мятый экземпляр газеты «Завтра», датированный позавчерашним днём.

– Читай! – приказал он.

– «Зловещие планы Пентагона»! – прочитал Лукашевич огромный заголовок над передовицей. – «Они уже поделили Россию»!..

– Да не там, – Стуколин отобрал газету, сложил её как надо и вернул Алексею.

– Ага, – сказал Лукашевич, разглядывая небольшую заметку «Пожар на авианосце», снабжённую совершенно «слепой» фотографией, изображающей, если верить подрисуночной надписи, американский авианосец «Джон Ф.Кеннеди» перед выходом в океан.

– Читай, читай, – подбодрил его Стуколин. – Вслух читай.

– «Пожар на авианосце», – прочитал Лукашевич, откашлявшись. – «Как стало известно от заслуживающего доверия источника в Пентагоне, в ходе плановых учений, состоявшихся в апреле этого года, серьёзно пострадал американский авианосец „Джон Ф.Кеннеди“ (CVA-67 USS). Пилот заходившего на посадку истребителя F-14 не справился с управлением, и истребитель врезался в шеренгу других самолётов, находившихся на палубе. В результате взрыва и последовавшего пожара пострадали палубные команды и пилоты авиакрыла, приписанного к авианосцу. Речь идёт о сотнях жертв! Тем не менее Пентагону удалось скрыть от общественности не только трагедию сотен моряков и лётчиков, но и сам факт катастрофы. Это обстоятельство лишний раз доказывает, что никакой свободы слова в США давным-давно нет. К счастью, авианосец „Джон Ф.Кеннеди“ снабжён обычными котлами – если бы на нём стояла ядерная силовая установка, последствия могли быть куда серьёзнее, чем гибель палубных команд и лётчиков».

– Видишь?! – торжествующе вопросил Стуколин. – Я его топил, мы его топили, а они пишут всякую ерунду.

– Нашёл чем гордиться, – укорил Лукашевич. – Ну подпалили мы «Кеннеди», а толку? Из-за чего вся эта заваруха началась, ещё помнишь?

– Да, действительно, – поддержал его Кадман. – Главная цель экспедиции была добыть Копьё Судьбы раньше американцев. Где теперь это Копьё?

– У эстонцев, – ответил за всех Золотарёв.

– Вот именно! Любите анекдоты о медлительных эстонцах рассказывать, а они взяли и обскакали и нас, и американцев. Зачем было огород городить? А людей сколько погибло!..

– Ага, – сказал Стуколин, – ты их ещё пожалей!

– И пожалею. Потому что это были люди. Живые. А теперь они мёртвые.

– Они первыми начали!

– А мы сделали всё, чтобы они начали первыми. Я, между прочим, сидел в боевом центре и видел своими глазами. Не надо было вертолёт посылать.

– Им, значит, можно? А нам, значит, нельзя? И кто ты после этого?

Подошёл официант с пивом, и им пришлось замолчать. Сначала официант поставил поднос, потом положил перед каждым круглую картонку с рисунком и, только завершив сей торжественный ритуал, водрузил кружки с новым пивом.

– Интересная какая картинка, – сказал Лукашевич, тут же выудив картонку из-под своей кружки. – Самолёт. Пилот с белым шарфом. Пиво «ПИТ»… Здесь ещё по ободу поясняющая надпись есть: «Пивоварни Ивана Таранова».

– Тогда всё правильно, – вмешался Золотарёв. – Был такой Иван Таранов. Пивовар, ставший лётчиком. И в Первую мировую летал. Потом – в Гражданскую. До Второй мировой не дожил. Чего это вдруг про него вспомнили?

– Оригинальная торговая марка, – пояснил Кадман. – Ещё бы по ти-ви запустить серию рекламных фильмов про этого Таранова и его подвиги – пиво пойдёт на ура. Он подвиги совершал? Рекорды устанавливал?

– Были рекорды, – кивнул Золотарёв. – Я как-нибудь тебе расскажу, при случае.

– А вы сейчас расскажите, – потребовал Кадман.

– Не та история, чтобы её в кабаке слушать, – отмахнулся Сергей. – Давай лучше пиво попробуем.

Приятели сдвинули кружки и отпили по большому глотку.

– Ничего, – поделился первыми впечатлениями Антон Кадман. – Освежает.

– А мне солоноватым показалось, – признался Стуколин.

– Не говори ерунды, – обиделся Золотарёв за пивоварни имени Таранова. – Пиво солоноватым не бывает. Ещё попробуй.

– А что это за самолёт, Сергей? – спросил Лукашевич, всё еще разглядывающий картинку. – Похоже на «Ньюпор»,[2] но какой модели?

Золотарёв наклонился и прищурился, пытаясь рассмотреть подробности.

– Слишком упрощённый рисунок, – признал он через минуту. – Но вот здесь две белые линии на фюзеляже. Что они изображают? Может, это «гранёный» «Ньюпор-24бис»?

– Ладно вам, – сказал Стуколин. – Я в издательстве консультантом работал и знаю, что никто из наших современных иллюстраторов никогда в технические детали не вникает. Может, это и «Ньюпор», а может, и нет.

– Неужели всё так запущено? – удивился Лукашевич и посмотрел на Кадмана.

– Ещё хуже, чем вы думаете, – подтвердил Антон. – За те деньги, которые им платят, ни один художник не станет вникать.

– Понятно…

Приятели помолчали.

– Так вот, – встрепенулся Стуколин, – на чём мы остановились?.. Ага! Так ты, Антон, продолжаешь утверждать, что мы были не правы в том конфликте из-за Копья? И «Варяг» ходил в Антарктику зря?

– Никогда я такого не утверждал, – заверил Кадман, поправляя очки. – Поход в Антарктику был нужен, чтобы показать американцам: мы знаем о ваших намерениях, мы готовы действовать. Но этот поход обошёлся слишком дорого. Я уж не говорю об американцах – понятно, что вам их совсем не жаль, – но и наши погибли. Барнавели забыли? А Прохорова?

Пилоты завздыхали.

– Помянуть бы надо ребят, – сказал Лукашевич. – Столько дней уже прошло, а мы и не собрались.

Золотарёв, выпрямившись, поискал глазами официанта, нашёл и поманил пальцем.

– Пивом поминать – грех, – сообщил он друзьям. – Водку закажу.

– Самое ужасное во всём этом, – говорил Кадман, словно и не расслышав реплик пилотов, – что история эта не закончилась. Ещё будут и бои, и жертвы…

– За нас беспокоишься? – поинтересовался Стуколин. – Ты за нас не беспокойся. Мы живучие…

– И везучие, – добавил Лукашевич. – А главное, Антон, мы сами этого хотели…

(Санкт-Петербург, июль 2000 года)

– Проходите – гостеприимно предложил капитан Фокин. – Проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома.

– Спасибо, капитан – сухо поблагодарил за всех Громов.

Трое друзей-пилотов: Константин Громов, Алексей Лукашевич и Алексей Стуколин – снова были в спецквартире на Васильевском острове. На этот раз она не выглядела пустой и заброшенной: висела люстра, стояла отделанная под старину мебель, а в дальнем конце прихожей обнаружился монументальный охранник в камуфляже и с автоматом Калашникова на коленях.

Фокин провёл офицеров в кабинет, который отличался от других помещений штаб-квартиры наличием офисной мебели, длинного стола для совещаний и карты Петербурга на стене.

– А что? – спросил Стуколин, оглядываясь и принюхиваясь. – Пива сегодня не будет?

Громов снял фуражку, бросил её на стол.

– Сопьёшься, – предупредил он Алексея. – Пивной алкоголизм, как известно, не лечится.

Офицеры расселись. Перед тем, как начать разговор, Фокин опустил шторы и включил свет.

– Подслушки боитесь? – осведомился Стуколин. – Мне кто-то рассказывал, будто бы есть такие устройства, которые по дрожанию стёкол могут расшифровать всё, что говорится в комнате.

Фокин проигнорировал его замечание. Он сел во главе стола и начал без предисловий:

– Новое дело, друзья мои. И оно непосредственно связано с нашей миссией на «Варяге». Все вы знаете, что она некоторым образом провалилась. Копьё Лонгина не досталось ни нам, ни американцам – оно досталось эстонцам. И те, разумеется, хотят извлечь максимальную выгоду из своего приобретения. Они согласились обменять раритет.

– Ха, – сказал Стуколин. – Не дураки.

Фокин одарил Алексея сердитым взглядом: ему не нравилось, что его перебивают, но и поделать что-либо с этим он не мог.

– Через две недели Госсекретарь США Мадлен Олбрайт направляется в Таллинн, – продолжал активист «Белого орла». – Визит этот секретный и не будет освещаться средствами массовой информации. Официально весь период визита Госсекретарь будет находиться в Варшаве. На самом же деле один день она проведёт в Эстонии и подпишет секретный протокол, по которому Эстонская республика получит право на внеочередное вступление в НАТО и ЕС, а также сможет рассчитывать на различные целевые инвестиции. В обмен на это обязательство Госдепартаменту США будет передано Копьё Судьбы.

– Вот чёрт! – ругнулся Стуколин. – Значит, все наши усилия понапрасну?

– Путь Мадлен Олбрайт в Таллинн и обратно лежит, в основном, через две страны – Латвию и Литву. Однако на несколько минут её самолёт попадёт в зону ответственности диспетчерской службы Калининграда. Соответствующий запрос уже «залегендирован» и оформлен, эшелон Калининград выделил.

– Ага! – Стуколин потёр руки в предвкушении. – Надеюсь, нам поручается её сбить?

Фокин откинулся на спинку своего стула.

– Вот тут вы ошибаетесь, – сказал он. – Её попытаются сбить, а вам поручается не допустить этого…

(Санкт-Петербург, июль 2000 года)

Освоить «Як-38» непросто.

По этой причине трое друзей-пилотов сочли затею Фокина совершенно безумной. Изучить за две недели новый самолёт – это всё равно, что заявить своё участие в скачках на верблюдах, всю жизнь разъезжая на лошади. В багаже у друзей было несколько «освоенных машин», но все они требовали для взлёта стандартную полосу, в крайнем случае – полётную палубу авианосца типа «Адмирал Кузнецов». «Як-38» взлетал вертикально.

(В советских, а позже и в российских ВВС этот истребитель считался экзотикой. Опасной для жизни экзотикой.

История его создания такова. В 1962 году ОКБ имени Яковлева получило государственный заказ на создание боевого самолёта с вертикальным взлётом и посадкой. Через два года проектно-конструкторские работы были завершены, и машину, получившую название «Як-36», впервые показали на воздушном параде в Домодедово. Уже на этапе испытаний проявилась во всей красе главная проблема, характерная для всех самолётов вертикального взлёта: два подъёмно-маршевых турбореактивных двигателя с поворотными соплами оказались чрезвычайно неустойчивы в работе. Если прибавить к этому исключительную сложность пилотирования самолёта на переходных режимах, то становится понятным, почему от этой модификации «Яка» вскоре отказались.

В 1968 году началась разработка нового самолёта – «Як-36М». Эта машина совершенно не походила на предыдущую. Прежде всего поменяли силовую установку: теперь она состояла из одного подъёмно-маршевого двигателя Р-27В-300 конструкции Туманского и двух подъёмных реактивных двигателя РД-36-35ФВР. Однако кардинальная перестройка не спасла самолёт – его характеристики оказались много хуже британского палубного истребителя «Харриер». В отличие от своего заграничного собрата «Як-36М» не мог совершать кратковременные посадки, любой сбой двигателя вёл к потере самолёта, малая вооружённость и ограниченный радиус действия делали его неэффективным; даже «случайную выгоду», выраженную на «Харриере» в способности использовать изменяемый вектор тяги в маневренном воздушном бою, на «Яке» не удалось реализовать.

Тем не менее в 1972 году «Як-36М» совершил свой первый взлёт с палубы противолодочного крейсера «Москва». Позже ему придумали и назначение – лёгкий штурмовик, гроза береговых сооружений и малотоннажных кораблей противника. В этом качестве и под названием «Як-38» уникальный самолёт наконец-то поступил на вооружение морской авиации ВМФ СССР.

Как указывают современные комментаторы, новый боевой самолёт практически не использовался по прямому назначению, служа в качестве своеобразного «испытательного стенда», на котором отрабатывались новые технологии: системы вертикального взлёта и посадки, системы управления и автоматические системы спасения пилота во время аварии. Последнее было особенно актуальным, поскольку «Як-38» продолжал демонстрировать необыкновенный норов, и не всякий пилот решался «оседлать» этого коня. Количество катастроф превысило все допустимые пределы, за пятнадцать лет «эксплуатации» было потеряно 36 машин. Попытки довести самолёт до ума путём модернизации отдельных узлов и агрегатов ни к чему не привели. В конечном итоге «Як-38» выдавал худшие результаты даже в сравнении с палубным вертолётом «К-29».

Последнюю точку в истории незадачливой машины поставил Афганистан. В 1980 году несколько самолётов «Як-38» были направлены в эту страну для апробации в качестве фронтового штурмовика, способного взлетать как с небольшой аэродромной площадки, так и с разработанной в КБ Яковлева специальной автомобильной платформы. Оказалось, что в условиях высокогорья самолёт «чувствует» себя ещё хуже, – как заядлый курильщик при восхождении на Эльбрус. Подъёмные двигатели буквально задыхались и не могли выйти на штатную тягу, штурмовики приходилось разгружать, тем самым разоружая.

В конце 80-х главком ВМФ принял решение снять с кораблей самолёты «Як-38» как не удовлетворяющие современным требованиям. Им на смену должны были придти сверхзвуковые истребители с вертикальным взлётом «Як-41», создаваемые с учётом печального опыта эксплуатации «Як-36» и «Як-38», а потому намного превосходящие все машины подобного типа. Уже к 1991 году прототип нового истребителя, проходивший под индексом «Як-141», побил почти все рекорды для машин вертикального взлёта, установленные самолётами «Харриер». Однако время было уже другое, и до серийного производства дело не дошло…)

Когда Фокин сообщил друзьям-пилотам, на какой именно машине им придётся выполнять очередное задание «Белого орла», Константин Громов сразу же спросил:

– Вы представляете себе, капитан, что это такое – «Як-38»?

– Хм-м… В общих чертах…

– А я представляю. Мне даже как-то пришлось посидеть в пилотском кресле…

– Вот видите!

– Но при этом я не решился взлететь. Для того, чтобы освоить хотя бы полёт по полному профилю,[3] нам потребуется не меньше месяца.

– Это невозможно, – отрезал Фокин. – Как я уже говорил, у нас всего две недели.

– В таком случае ищите других пилотов.

– А почему именно «Як-38»? – поинтересовался Алексей Лукашевич. – Давайте нам «Су-33». И любые ваши проблемы будут решены.

Фокин вздохнул.

– Если бы это было так просто… – сказал он. – К сожалению, у нас нет других пилотов, а «Як-38» – это единственный самолёт в нашем парке, который может взлететь с автомобильной платформы.

Друзья-пилоты переглянулись. Лукашевич при этом молча пожал плечами, а Алексей Стуколин сделал круглые глаза и покрутил пальцем у виска.

– С автомобильной платформы? – переспросил Громов. – Кто вас надоумил? Это сумасшедшая идея.

– Ничего подробного, – парировал Фокин. – Такой вариант взлёта рассматривался ещё в конструкторском бюро. Собственно говоря, три платформы и три самолёта уже готовы, дело за малым – за вашим согласием…

– Я поддерживаю Костю, – сказал Лукашевич. – Что бы вы ни говорили, взлёт с автомобильной платформы – это чистое сумасшествие. У вас нет другого варианта? Насколько я понимаю, Калининградская область остаётся российской территорией? А значит, мы можем использовать калининградские военные базы и аэродромы…

– Не можем! – Фокин продолжал упорствовать. – В рамках этой операции Калининградская область – вражеская территория. Единственное, что мы можем, – это на короткое время развернуть платформы в конкретном месте, дать пилотам целеуказание, а после взлёта убраться оттуда на предельной скорости.

– Нет, вы явно не понимаете, о чём идёт речь, – снова взял инициативу в свои руки Громов. – Даже опытные пилоты, много лет осваивавшие «Як-38», жаловались на бесконечные проблемы с взлётом и посадкой. Этот самолёт в том виде, в каком он существует, не предназначен для ведения боевых действий. Даже если мы сумеем взлететь, как мы будем защищать борт с вашей Олбрайт?

– Она не моя Олбрайт, – огрызнулся Фокин, и на некоторое время наступило молчание.

Пилоты ждали. Они полагали, что решение этой проблемы раньше или позже найдётся. Отдавать просто так Копьё Лонгина американскому тайному обществу «Бнай-Брит» никто из них не собирался.

– Хорошо, – сказал Фокин, – попробую убедить вас по-другому. Помните, я как-то рассказывал вам о плане «Форс-мажор», разработанном стратегами НАТО? Это довольно интересный документ. В нём определены действия стран, входящих в Североатлантический блок, на случай резкого ухудшения политической ситуации в России. В числе других мер предусматривается и расчленение нашей страны на несколько независимых государств. С последующим переходом некоторых их них под административный контроль Запада. Сами понимаете, спокойно взирать на то, как кто-то делит нашу Родину на части, мы не можем. Мы должны – нет, просто обязаны! – не допустить реализации этого плана. Наш поход на «Варяге» был нацелен именно на это – остановить агрессию. Однако далеко не все в руководстве считают так же. Есть горячие головы, которые убеждены, что Соединённые Штаты – это «колосс на глиняных ногах». Они полагают, что Россия вполне способна справиться с Америкой и с другими странами блока НАТО. Мол, старой мощи вполне достаточно, чтобы стереть полмира в порошок, зато другая половина будет принадлежать русским безраздельно…

– Патриотично, – оценил Громов.

– Издеваетесь? – осведомился Фокин с недовольством. – Зря. Несмотря на всю сумасбродность идеи, её поддерживают достаточно серьёзные круги в правительстве и в армии. Но я ещё не закончил. Эти люди – будем называть их… э-э-э… нашими оппонентами – уверены, что только глобальная война поможет решить все проблемы текущего момента. При этом, однако, они понимают, что российское правительство в том виде, в каком оно существует, не способно вести большую войну достаточно продолжительное время – слишком многие внутри этого правительства и рядом с ним связаны с Западом, в той или иной форме «работают» на враждебные государства. Поэтому первым этапом в генеральном проекте «оппонентов» числится изоляция нашей страны на мировой арене. Они рассчитывают, что такая изоляция поспособствует падению нынешнего правительства и отстранению ориентированных на запад политиков от власти. Изоляция же станет свершившимся фактом после того, как независимое расследование обстоятельств падения самолёта Мадлен Олбрайт над Прибалтикой покажет, что её сбили русские пилоты.

– Ага! – не удержал восклицания Стуколин. – Мужики, а ведь нам предлагают сбивать наших!

– Погоди, – осадил его Громов. – Мы ещё никого не сбили. Тут другой вопрос имеет принципиальное значение. Если я вас правильно понял, капитан, сбитие самолёта Олбрайт над Прибалтикой приведёт к тому, что Россию объявят террористическим государством, изолируют, а потом применят план «Форс-мажор»?

– Совершенно верно, – подтвердил Фокин.

– Но ведь подобный сценарий приведёт к колоссальным жертвам среди россиян. А нас осталось не так много, чтобы позволить себе подобные потери.

– Возможные жертвы наших «оппонентов» заботят мало. К тому же, они исходят из того, что новая «холодная» война быстро перерастёт в «горячую», и тогда Западный мир сам упадёт к их ногам.

– Провокация, – пробормотал Громов. – Гадость…

– Надеюсь, теперь вы понимаете, какая ответственность лежит и на нас, и на вас. Я бы с удовольствием предложил вам «Су-33» и полгода на тренировки. Однако у меня нет «Су-33» и подходящей площадки в Калининградской области. А у вас нет полугода на тренировки. Мы в цейтноте, и «оппоненты» опережают нас на целый ход. Нам остаётся только защищаться…

– Скажите, – помолчав, спросил Громов, – а «Белый орёл» всецело поддерживает вас и ваши предложения? Или внутри вашего тайного общества тоже есть сторонники варианта активного противодействия Западу?

– Костя, ты чего, уже согласился? – изумлённо спросил Стуколин.

Громов недовольно дёрнул плечом, не отводя внимательного взгляда от Фокина. Капитан ФСБ и активист «Белого орла» выдержал этот взгляд, не сморгнул и не отвернулся.

– Разумеется, и среди функционеров «Белого орла» хватает таких, кто выступает за «кузькину мать» для Америки, – ответил он. – Однако в одном вы можете нам доверять: мы никогда не станем «партией войны». Слишком непредсказуемы последствия, да и людей жалко. В конце концов ради них мы и работаем.

– Удивительно это слышать от человека, который посылает нас на верную смерть, – съязвил Лукашевич.

– Спокойнее, Алексей, – предупредил Громов. – Мы сами на это идём, никто нас не заставляет. Ты что, плохо зарабатывал на «иномарках»?

– Хорошо зарабатывал.

– А почему ушёл на «Варяг»?

– Э-э-э…

– Тогда и не морочь капитану голову!

– Спасибо, – поблагодарил Фокин за поддержку. – Итак, вы согласны?

– А вы оставляете нам выбор? – Громов нерадостно усмехнулся. – Когда на одной чаше весов будущее России и наших детей, а на другой… Выбора нет… Мы согласны.

(Ленинградская область, июль 2000 года)

Обучение искусству управления лёгким штурмовиком «Як-38», включая подготовку к единственному, но очень ответственному вылету, проходило на базе одного из многочисленных авиаполков Шестой армии ВВС и ПВО Ленинградского военного округа. К удивлению Стуколина с Лукашевичем, после прибытия выяснилось, что в этой части их друга и командира Константина Громова хорошо знают, а его подвиги в составе «Русских витязей» помнят и ценят. Впрочем, сам Константин старался держаться в стороне от поклонников, сознавая всю степень ответственности за возможную утечку информации.

Инструктором троицы был лётчик с двадцатилетним стажем подполковник Михаил Андреевич Вересов. Нынче он летал на истребителе «МиГ-29», защищая прибалтийское направление от воздушных нарушителей, однако начинал свою офицерскую карьеру на авианосном крейсере «Новороссийск». Шесть лет он дрессировал сноровистого коня по имени «Як-38», пока руководство морской авиации ВМФ не поставило на этих самолётах большой и жирный крест. Пришлось Вересову поменять место службы. Впрочем, он был из тех людей, которые философски относятся к жизненным пертурбациям, воспринимая их даже не как «неизбежное зло», а как часть нормального течения жизни: сегодня – одно, завтра – другое, всё путём. Казалось, что вывести подполковника из состояния устойчивого равновесия невозможно, однако была тема, которая всегда задевала его за живое, вызывала адреналиновый отклик, пробуждала дремлющий азарт. Этой темой стала эпопея с полётом Матиаса Руста, который 27 мая 1987 года безбоязненно пролетел над частями ПВО Прибалтийского, Ленинградского и Московского округов и посадил свою «Цессну-172» на Большой Москворецкий мост, в двух шагах от Красной площади. Когда это случилось, Вересов заканчивал переподготовку в Армавирском высшем военном училище и, понятное дело, никак не мог повлиять на развитие событий. Более того, именно этот исторический перелёт способствовал тому, что Михаил Андреевич отправился служить в Ленинградский военный округ: такими как он заменяли уволенных в запас офицеров Шестой армии, которые вдруг оказались «крайними» в деле Руста. Тем не менее, Вересов по непонятной причине был убеждён, что будь он 27 мая в лётном составе Ленинградского округа, то наглый воздушный хулиган вряд ли сумел бы прорваться к Москве. Когда уцелевшие после «чистки рядов» офицеры авиаполка пытались возражать Михаилу Андреевичу, резонно указывая ему на то, что он не один такой умный, а перелёт Руста был явно спланирован с учётом всех особенностей взаимодействия и работы частей ПВО округа, он тут же утрачивал всю свою рассудительность и с горящими глазами начинал расписывать, как он завалил бы «Цессну» к чёртовой матери, невзирая на приказы и общий бардак.

«Уж я бы его не упустил! – говорил с пылом Вересов. – Уж он бы у меня попрыгал! Как змея на сковородке!»

Сослуживцам оставалось только разводить руками, оставляя Михаила Андреевича в его невинном заблуждении.

Майор Вересов никогда ранее не выступал в роли «шкраба»,[4] но за свою жизнь прошёл столько переподготовок, что теперь ему не составило особенного труда передать накопленный опыт пилотам «Белого орла». Разумеется, он учитывал, что за столь короткий срок не сможет сделать из этой троицы специалистов по «Яку-38», но уповал на их знания и боевой опыт.

– О полном курсе придётся забыть, – на первом же занятии объявил Вересов. – Матчасть учить не станем. Главное – получить навыки управления: взлёт, посадка, выход на цель…

– Как насчёт манёвров уклонения? – деловито поинтересовался Стуколин.

– Если останется время, – отрезал Вересов.

– Что значит «если останется время»? Мы же этот долбанный борт защищать должны будем.

– В крайнем случае защитишь грудью.

– Это как? – удивились пилоты, впервые услышавшие о манёвре «грудь».

– Возьмёшь ракету на себя, – охотно объяснил Вересов.

– А если ракета не зацепится?

– Значит, не зацепится…

«Яки» стояли в отдельном ангаре, и какой-то умник из командования авиаполка в целях обеспечения секретности додумался отделить ангар и «рулёжку»[5] при нём строительными работами. Целыми днями в тридцати шагах от ангара взрёвывал бульдозер и слонялись рядовые срочной службы в замызганных спецовках. Разумеется, неведомый умник добился прямо противоположного эффекта, и в любое время на той стороне рва можно было увидеть свободных от дежурств офицеров, которые с немалым интересом наблюдали за тем, как Вересов обучает посторонних пилотов премудростям вертикального взлёта и посадки. Оставалось только надеяться на благоразумие наблюдателей, что они не будут трепать языком, рассуждая на темы, с чего бы это вдруг командованию понадобилось возвращать в строй списанные «Яки», да ещё и учить чужих пилотов взлёту со специализированной автомобильной платформы.

Сами уроки занимали почти всё светлое время суток, что по летнему времени составляло без малого двадцать часов. В распоряжении друзей-пилотов находились четыре машины: три «Як-38М», на которых им собственно и предстояло совершить исторический вылет, и один «Як-38У». Учебная модификация штурмовика «Як-38У» отличалась от базовой модели прежде всего тем, что у неё была заметно увеличена носовая часть за счёт установки дополнительной кабины. Обращало на себя внимание и расположение этой кабины: обычно в учебную модификацию «врезают» кабину инструктора, а в «Як-38У» было наоборот – «врезалась» кабина обучаемого, а инструктор располагался там, где сидит пилот на базовом самолёте. Впрочем, наши герои ожидали чего-то необычного от самолёта вертикального взлёта и посадки, а потому почти не удивились нестандартному расположению кабины обучаемого.

В первый же день, едва только состоялось знакомство пилотов с инструктором, Вересов повёл их к ангару и предложил «покататься». Первым в кабину обучаемого он посадил Громова, сам занял место в кресле инструктора и, не теряя времени даром, запустил двигатели. Прямо на глазах Лукашевича и Стуколина восьмитонная машина небесной окраски под громкий рёв трёх двигателей начала подниматься, покачиваясь по крену, над «рулёжкой», на высоте ста метров словно замерла, а затем надфюзеляжная створка воздухозаборников подъёмных двигателей опустилась, шасси сложились, сопла подъёмно-маршевого двигателя повернулись, и «Як» перешёл в полёт по восходящей глиссаде.[6]

Через три минуты учебный штурмовик вернулся к ВПП и не без лихости сел «по-вертолётному».

– Следующий, – объявил Вересов, откинув фонарь.

Вторым в кабину обучаемого забрался Лукашевич. Процедура повторилась. А через некоторое время Вересову пришлось полетать ещё раз – для Стуколина.

Затем «Як-38У» был отведён в ангар для техосмотра и дозаправки, а Вересов пригласил пилотов в пристройку выпить чаю и поделиться впечатлениями.

– Что скажете? – спросил он, пока закипала вода.

– Что тут скажешь… – Громов развел руками. – Ощущения странные. Непривычные. Наверное, из-за обзора. Носа не видно. Словно на табуретке едешь. Или на козле…

– На стрекозле! – недипломатично уточнил Стуколин.

Если эти двое и хотели как-то задеть чувства своего новоиспечённого «шкраба», это им не удалось. Вересов кивнул с пониманием и очень серьёзно сказал:

– Действительно «козёл». И норовистый. Он меня однажды сбросил. Сбой в системе автоматического катапультирования. Срабатывает обычно при отказе балансировочной автоматики, а тут – в прямом и горизонтальном полёте, на высоте в две тысячи.

– И что машина? – спросил Стуколин.

– А что машина? – Вересов пожал плечами. – Пролетела ещё тридцать километров и ткнулась носом в пашню. Капремонта, правда, избежать не удалось.

Лукашевич вдруг нахмурился:

– А эти ваши «стрекозлы» не сбросят нас в самый ответственный момент? Мало ли кто чего сделает по неопытности, а ведь автоматическая система катапультирования ошибок не прощает.

Электрочайник закипел и отключился. Михаил Андреевич бросил в стаканы по пакетику «Принцессы Канди» и наполнил их крутым кипятком.

– Именно на этот случай, – буднично сообщил он, – было принято решение автоматическую систему блокировать. Решение на катапультирование придётся принимать самостоятельно.

– О-па-па! – сказал Стуколин, но Громов с Лукашевичем посмотрели на него осуждающе.

После того, как чаепитие закончилось, Вересов вновь пригласил пилотов на «рулёжку», и каждый из них совершил ещё по одному вылету с инструктором, на этот раз сосредоточив внимание не на особенностях самого полёта, а на последовательности управления взлётом и посадкой.

– По-хорошему так надо бы вас сначала на вертолёт посадить, – посетовал «шкраб». – На «Ми-8». Это входит в полный курс. Но времени нет…

– Я на «Ми-8»[7] летал, – вдруг признался Громов.

– Серьёзно? Сколько часов?

– Не часов, – Константин потупился, – минут. Пятнадцать-двадцать. Ребята дали подержаться.

Вересов хмыкнул.

– Понятно, – сказал он. – Что ж, очень хорошо, товарищ подполковник, что вы управляли «Ми-8». Я это учту…

Помолчав, Вересов поинтересовался:

– А правду рассказывают, что вы ещё и «витязь»?

– Правду, – подтвердил Громов. – Я из «Русских витязей», но давно в отставке.

– Тогда вам будет проще. Я слышал, «витязи» любят эксперименты. Попробуете взлететь по-самолётному?

– А что, «тридцать восьмой» это умеет? – встрял Лукашевич.

– Угу, – важно кивнул Стуколин, нахватавшийся ненужных сведений во время работы на издательство. – Довели машинку…

– Попробую, – сказал Громов, глядя Вересову в глаза.

– Но без фокусов, – предупредил «шкраб». – Взлетаете и сразу на разворот. Пойдёмте, я покажу.

Прежде чем допустить Громова к взлёту «по-самолётному» Вересов дважды продемонстрировал пилотам, как это делается. Потом предложил Константину выбрать машину: три «Як-38М» в ряд стояли на «рулёжке». Громов походил вокруг, похлопал каждый самолёт по фюзеляжу, по воздухозаборнику подъёмно-маршевого двигателя. Остановился он на крайней справа машине с бортовым номером 88. И через пять минут уже сидел в кабине.

Закрыв фонарь, Громов запустил подъёмно-маршевый двигатель, вышел на связь с КДП[8] и запросил у руководителя полётов разрешение на взлёт. Такое разрешение было им получено и, чётко следуя инструкции Вересова, он начал разбег по полосе. Неизвестно, удалось бы подполковнику взлететь с палубы тяжёлого крейсера типа «Минск»,[9] но полосы ему вполне хватило, чтобы набрать скорость отрыва. Построив «коробочку»,[10] Громов вернулся назад. Посадка тоже прошла без сучка и задоринки, и друзья встретили Константина аплодисментами.

– Теперь какие впечатления? – снова поинтересовался Вересов.

– Машина послушная, – признал Громов. – Кое-чего я пока не понимаю. Например, зачем поменяли авиагоризонт? Переучиваться придётся…

Так, без каких-либо происшествий, закончился первый учебный день.

* * *

Пилоты пообедали в офицерской столовой и на микроавтобусе «ГАЗ-3221», приписанном к части, отправились в дачный посёлок, раскинувшийся на берегу речки Кузьминка, в шести километрах севернее Пушкина. Здесь находился частный дом, принадлежавший, видимо, кому-то из активистов «Белого орла». Сложенный из красного кирпича двухэтажный особняк был обнесён высоким забором; внутри и снаружи он походил на типовую дачу «нового русского», но для пилотов стал ещё одним центром обучения. Вересов и здесь не давал им покоя, привезя огромный комплект документации по «Яку-38».

Сидя на свежем воздухе, в беседке рядом с домом, пилоты перелистывали увесистые тома инструкций и руководств, разглядывали схемы и выучивали наизусть бесконечные последовательности действий по управлению «Яком» в различных ситуациях на разных режимах полёта. Вересов покуривал тут же, готовый ответить на любой вопрос своих новых подопечных.

Волей-неволей друзьям-пилотам вспоминались курсантские времена, когда вот так же – хотя и не в беседке, а в учебном классе – они, желторотые, корпели над документацией по «L-39»,[11] готовясь к своему первому самостоятельному полёту. Впрочем, правильный лётчик учится всю жизнь, и для него этот процесс столь же естественен, как дыхание.

Трое друзей изучали конструкцию лёгкого штурмовика «Як-38М», его силовую установку и приборную компоновку кабины, особенности эксплуатации целевого оборудования и схему размещения вооружения. Некоторые из приборов были знакомы по другим машинам, другие приходилось осваивать с нуля.

– Какое у нас будет вооружение? – кровожадно поинтересовался Стуколин у Вересова, захлопывая очередной том руководства.

– Две ракеты Р-60, – откликнулся «шкраб». – У каждого. Инфракрасное наведение. Неконтактный взрыватель. Радиус действия на высоте – до 10 километров.

– Издеваетесь? – не поверил Стуколин.

– Это типовое вооружение «тридцать восьмого». Он вообще-то не предназначен для воздушного боя – это, напоминаю, штурмовик.

– А пушка? Хотя бы пушка у него есть?

– Две ГШ-23 в подвесных контейнерах УПК-23-250.

– Ну хоть что-то… – пробормотал Алексей. – Но вообще это не настоящее оружие. Я, кстати, слышал, что на ваш пепелац можно и более серьёзное вооружение повесить. Это так?

– Тогда он не сможет взлететь, – лаконично ответил Вересов.

– Ты неправильно сформулировал вопрос, Алексей, – вмешался Громов. – Чтобы понять, в сколь скверную ситуацию мы попали, нужно спрашивать не о том, какое вооружение стоит на «тридцать восьмом», а кто будет противником. У вас, товарищ подполковник, есть какие-то соображения на этот счёт?

Вересов кивнул.

– По последним данным разведки, – сказал он с непонятной усмешкой, – противник планирует использовать «Игл», серийная модель «Си».[12]

Стуколин присвистнул, и на минуту под крышей беседки воцарилось молчание.

– Он нас всех собьёт на хрен, – сообщил Стуколин результат своих размышлений. – Это же истребитель завоевания превосходства в воздухе!

– Я другого не понимаю, – сказал Лукашевич. – Почему наши противники выбрали американский серийный самолёт? По идее, они должны были бы выбрать «МиГ-29» или «Су-27» – такую машину, которая ассоциируется с Россией…

– А почему они должны были выбрать русскую машину? – тут же поинтересовался Вересов.

Друзья переглянулись.

– Вот ведь свиньи! – выругался Стуколин и почесал кулак. – Опять нас морочат! Опять разводят, как лохов! Сколько можно?!

Громов покачал головой и повернулся к Вересову:

– Нам сказали, Михаил Андреевич, что охраняемый борт попытаются сбить русские пилоты. Вы знаете об этом?

– А-а, это… – Вересов отмахнулся. – Я знаю, – сказал он, и его подопечные с заметным облегчением перевели дух. – Но дела это не меняет. И даже наоборот – упрощает вам задачу. Американец выпустил бы ракеты на средней дистанции и ушел бы к базе – это у них стандартная тактика. Наши, как вы знаете, предпочитают ближний бой. Значит, вы и будете иметь «Игл» в ближнем бою.

– Какая у «Игла» стандартная комплектация вооружений? – спросил Громов.

– Зависит от поставленной задачи, – ответил Вересов. – В данном случае «Игл» должен будет сбить один небольшой гражданский борт. Соответственно, он возьмёт стандартный комплект для воздушного боя: четыре или шесть ракет средней дальности «воздух-воздух» AIM-120 «AMRAAM» на пилонах под крыльями и шестиствольная 20-миллиметровая пушка М-61А1 «Vulcan» с боекомплектом на 940 снарядов в правом крыльевом наплыве.

– Плюс высокая скорость и манёвренность, – подытожил Стуколин. – Полный абзац!

– Какие у нас шансы остановить его? – задал новый вопрос Громов. – Расклад, очевидно, не в нашу пользу.

– Шансы невелики, – согласился «шкраб». – Но вас будет трое…

– Трое недоучек, – вставил Лукашевич.

Вересов посмотрел на него. А потом сказал очень проникновенно:

– Вот для того, чтобы наш противник встретил не «салаг», а серьёзных пилотов, мы здесь и собрались…

* * *

Занятия продолжались, и уже через пять дней все трое пилотов уверенно поднимали свои машины с полосы по схеме короткого разбега и совершали полёт по полному профилю. После сдачи соответствующих зачётов начался новый этап – освоение вертикального взлёта и посадки. Процесс пошёл медленнее, поскольку пилотам, привыкшим к нормальной схеме, тяжело было переключиться и почувствовать себя вертолётчиками. Но они очень старались, и на десятый день даже Стуколин, имевший значок пилота второго класса, смог без инструктора осуществить вертикальный взлёт с последующей посадкой.

Вересов был очень доволен успехами героической троицы и в тот день разрешил им немного расслабиться, выпить водки и не думать о предстоящем рейде. Однако не думать не получалось. Друзья сидели в проклятущей беседке и говорили в основном на одну и ту же тему: как им обмануть пилота «F-15» с его «Амраамами» и «Вулканом». Получалось, что обмануть не удастся, а вот напугать – вполне. Вместо одного беззащитного гражданского борта пилот «Игла» увидит на радаре группу самолётов, идущих в плотном строю. Рискнёт ли он напасть в таком случае?

– Будем предполагать худшее развитие ситуации, – говорил Громов. – Он нападёт и выпустит ракету. Или даже две ракеты. Обе пойдут на борт. Что мы можем предпринять в этом случае?

– Активная радиолокационная головка, – говорил Стуколин, почёсывая кулак. – Установка помех нам не поможет. Придётся идти на ракету – вместо дипольного отражателя.[13]

– Тогда уж проще прямо пойти на «Игла», лоб в лоб, – говорил Лукашевич. – У нас нет реального оружия, зато есть реальные самолёты.

– Ерунда, – говорил Вересов. – Наверняка пилот будет опытным лётчиком – он просто уйдёт от столкновения. Или, что хуже, расстреляет из пушки. Есть и ещё одна проблема. Борту ведь никто не скажет, что вы спасать его прилетели, – потому если вы нарисуетесь в пределах визуальной видимости, «гражданин» может запаниковать и начнёт делать глупости. И как ему объяснишь, кому следует доверять, а от кого бежать.

– Может, крыльями покачать – мол, я свой?

– Вы, товарищ капитан, всерьёз считаете, что таким способом сможете завоевать доверие личного пилота госсекретаря США?

– А другого способа я не знаю, – сказал Лукашевич.

– Я это учту… – пообещал Вересов.

* * *

Однажды во время обсуждения предстоящего рейда кто-то из троицы друзей-пилотов помянул Матиаса Руста и его знаменитый перелёт по маршруту Хельсинки – Москва. Никакой связи между этими двумя событиями – прошлым и будущим – не было, но свободные ассоциации – непредсказуемая вещь, никогда не знаешь, куда они тебя заведут…

Кажется, имя Руста первым произнёс Алексей Лукашевич. Он высказался в том смысле, что если бы удалось организовать наведение с земли, было бы проще решить «проблему Игла»: мол, «F-15» – это не «Цессна» Руста, его можно засечь в момент взлёта и отследить все пертурбации движения к цели. Внезапно плавное течение разговора было прервано, и друзья-пилоты впервые увидели, как их «шкраб», растеряв свойственную ему рассудительность, с пеной у рта доказывает, что с Рустом всё было совсем не так, как пишет жёлтая пресса и думает товарищ капитан Лукашевич.

– Вы что же думаете, Руста не вели? – грозно вопрошал он ошалевшего Алексея. – Вели с самого начала! Он ещё границу не пересёк, а его уже «увидел» локатор Таллиннской дивизии ПВО. Когда Руст к Кохтла-Ярве вышел, ему навстречу вылетел «МиГ-23» старшего лейтенанта Пучнина. Потом его засекли между Гдовом и Малой Вишерой и выслали ещё два перехватчика.

– Что же помешало его сбить?

– Раздолбайство всеобщее. Пучнин не дождался приказа на сбитие. Двое других раздолбаев потеряли цель. АСУ РЛС Московского округа стояла на профилактическом ремонте… Короче, набор случайностей, помноженных на бардак!.. Вот если бы я здесь был, то от меня этот мальчишка не ушёл бы.

Разговор окончательно сменил направление, и Громов, который уже слышал от других офицеров авиаполка о тайной страсти Вересова, поинтересовался:

– Вы сбили бы его без приказа, товарищ подполковник?

– А зачем мне приказ? – горячился Вересов. – Я вижу чужой самолёт, более того, я твёрдо знаю, что это нарушитель государственной границы – зачем мне приказ? Сначала, конечно, я попытался бы заставить его пойти на принудительную – с лёгкомоторным это довольно просто сделать, достаточно пару раз пролететь над кокпитом, чтобы тебя поняли, закричали «Мэйдей»[14] и запросили «прибой».[15] Если этот деятель после демонстрации решил бы сыграть со мной шутку, то получил бы залп из пушки – уж не сомневайтесь.

– А потом под трибунал? – спросил Лукашевич. – Осипович вон по приказу стрелял, да и то не прав в результате оказался.[16]

Резонное замечание Алексея, казалось, не произвело на Вересова какого-либо заметного впечатления.

– Понимаете, парни, – сказал он, – мы все четверо – пилоты ПВО. Нас, словно борзых, натаскивали на то, чтобы гнаться и хватать. Взлетать, наводиться, сбивать. В этом наша профессия и смысл нашей жизни. Однако пилотов, вроде нас, много, а нарушителей серьёзных мало, на всех не хватит. Ну а если смысл жизни не удалось реализовать, то и зачем, спрашивается, жил?

– Настоящий мужик, – сказал Стуколин с важным видом, – должен сделать только три вещи: посадить дерево, построить дом и вырастить сына.

– То-то ты ещё не сделал ни того, ни другого, ни третьего, – отмахнулся от друга Лукашевич. – И всё-таки, товарищ подполковник, не кажется ли вам, что это звучит обидно и для вас, и для других пилотов-перехватчиков: догнать и сбить – смысл жизни. Может быть, наш смысл жизни в служении Родине, в охране её границ? А нарушитель – это как раз тот экстремальный и ненормальный случай, который не должен произойти, но иногда, ко всеобщему сожалению, происходит?

– Эк вы, капитан, задираете планку, – усмехнулся Вересов. – Почти как замполит. Но всё это лозунги, а я говорю о сути. По сути, мы не «стражи границ», а натасканные на нарушителя псы. Мы и нарушитель – это две стороны одного явления. Если нет нарушителей границы, то не нужно готовить пограничников. Если нет пограничников, значит, нет границ, нет и нарушителей.

– Железная логика! – оценил Громов с улыбкой.

– Зря смеётесь, – «шкраб» ничуть не обиделся на поддевку, ведь спорить на эти темы ему было не впервой. – Жизнь коротка, жизнь в воздухе ещё короче – кой толк тратить её на бессмысленные полёты вдоль границы? Сегодня или завтра на медкомиссии тебе скажут: «Всё, мужик, отлетался», и ты пойдёшь собирать вещи. И кто вспомнит о тебе через неделю, через месяц, через год? Подполковник Вересов, один из великого множества подполковников, которые так и не стали генералами, – кому это интересно? На войне хотя бы можно и вволю налетаться, и вволю настреляться, и даже рекорд какой-нибудь установить по сбитиям, как Покрышкин или Кожедуб. Но война – это смерть для молодых, а я двух сыновей вырастил и не могу позволить, чтобы их зарыли в землю только потому, что какому-то подполковнику приспичило орденов и воинской славы. А нарушитель – это нарушитель. Он знает, на что идёт, когда садится в кабину. Он знает, что произойдёт, когда его самолёт пересечёт границу. Он знает, какая свора бросится ему наперехват. Он сам идёт на риск быть сбитым. Он принимает условия этой игры, а значит, подполковник Вересов имеет моральное право довести эту игру до логического конца и самореализоваться.

– Ну а если это «сбитие» приведёт к мировой войне? – предположил Лукашевич. – Ведь вы же не знаете, сидя в кабине перехватчика, всех обстоятельств дела… А если допущена ошибка? А если из-за ошибки одно государство нападёт на другое?

– Ерунда, – отрезал Вересов. – Из-за нарушителей границ войны не начинаются. Потому что все, кто может начать войну, принимают правила игры. Даже если они не отдадут приказ, потому что побояться взять на себя ответственность, они согласятся с исходом, каким бы он ни был. Осипович сделал своё дело и заслужил почести, а не унижения, но даже унижение и отставка – малая плата за тот уникальный шанс, который ему выпал.

– А как насчёт пассажиров южнокорейского «Боинга»? – спросил циничный Стуколин. – Им какой шанс выпал?

Вересов вздохнул.

– Вы так ничего и не поняли, – констатировал он. – Наверное, и не поймёте… Пассажиров, если они в «Боинге» были, использовали как заложников. Кто-то оказался нечист на руку в игре. Но от того, что за карточным столом оказался шулер, смысл покера не меняется.

– Изящное сравнение, – сказал Громов; он вдруг посерьёзнел. – Но вы не правы, подполковник. Когда за столом шулер, смысл игры меняется. Она превращается в способ выдаивания денег из доверчивых «лохов». Вы желаете быть подобным лохом?

Вересов помолчал, глядя в сторону.

– Передёргиваете, подполковник, – сказал он после паузы и с заметным облегчением, – подменяете понятия. А всё ведь очень просто: шулер нарушает некоторые правила игры, но и бывает бит. И это тоже часть известных правил.

– И вы всерьёз рассчитываете выполнить своё «предназначение»? – спросил Лукашевич. – Вы собираетесь сбить нарушителя, даже если будете точно знать, что на борту находятся гражданские лица, женщины и дети?

– Не нужно считать меня чудовищем, – отозвался Вересов. – Я уже говорил: прежде чем принять решение на сбитие, я сделаю всё возможное, чтобы посадить нарушителя. В историю нужно входить с чистыми руками и совестью. Курсанты XXI века должны изучать боевой опыт подполковника Вересова, а не его ошибки.

– И всё равно вы очень опасный человек, Михаил Андреевич. Не знаю, как других, но меня ваш настрой просто пугает.

– Да уж, если захотите нелегально пересечь границу, то не советую делать это в зоне ответственности Шестой армии – собью к чёртовой матери.

– Я покачаю крыльями, – сказал Алексей.

* * *

Всё когда-нибудь заканчивается. Закончилась и подготовка друзей-пилотов.

По истечении двух недель все трое без каких-либо проблем поднимали свои машины в воздух, совершали полёт с маневрированием и садились на неподготовленную площадку – например, на шоссе. На тренажёрах освоили они и специфические моменты полёта: стрельба из пушки, запуск ракет, противоракетные манёвры, катапультирование. За спорами выработали в конечном итоге и схему возможного противодействия «Иглу» и даже устроили так называемый «розыгрыш полёта», когда трое пилотов с деревянными моделями в руках ходили друг за дружкой, а Вересов контролировал процесс, снабжая его комментариями, многие из которых вряд ли можно было бы назвать дружелюбными или поощрительными.

По окончании процесса обучения «Яки» были погружены в трейлеры и увезены в неизвестном направлении, а командир полка устроил прощальный банкет. Он, разумеется, не знал, куда и с каким заданием уезжают трое друзей, но для него это и не имело особого значения, потому что они были русскими пилотами, героями, и он старался проявить гостеприимство, чтобы они запомнили вверенное ему подразделение с самой лучшей стороны.

Банкет удался на славу. Было произнесено много тостов: традиционных и местных. Сказал своё слово и подполковник Вересов. Его напутственная речь друзьям-пилотам прозвучала так:

– Давным-давно мой «шкраб» рассказывал такую историю. Один из его подопечных выполнял плановый полёт и потерял ориентировку. По идее он тут же должен был прекратить выполнение задания и запросить «полюс».[17] Однако он не сделал этого. Почему? Все вы знаете ответ на этот вопрос. Никто и никогда не хочет признаться в элементарной ошибке, потому что можно прослыть трусом или «фитилём»,[18] да ещё и попасть в Свод предпосылок к лётному происшествию, чтобы даже на краю света знали, что ты трус и «фитиль». И он смолчал. И стал действовать по инструкции. А точнее так, как он считал нужным действовать, не сообщив о своём положении руководителю полётов. Он занял эшелон. Снизил скорость. Встал в вираж с малым креном. И попытался определить своё местоположение по визуальным ориентирам. На запросы КДП он выдавал стандартные «квитанции»[19] и никто ничего не заподозрил бы, если бы пост радиолокационного наблюдения не доложил о беспорядочном движении одного из самолётов вне зоны пилотажа. Стали выяснять, кто это мог быть. Однако наш «герой» продолжал скрывать свои проблемы до тех пор, пока не зажёгся «окурок».[20] Вот тогда он заметался и попытался совершить вынужденную посадку на вспаханное поле. Но не справился – машина при посадке перевернулась и вспыхнула. В полку по-разному оценивали его поступок. На официальном уровне – с осуждением. Подвёл, мол, РП[21] и комполка под монастырь, статистику напрочь испортил, машину загубил. Однако на уровне курилки мнения разделились на диаметрально противоположные. Кто-то считал, что молодой пилот поступил глупо, нарушив букву инструкции. Кто-то сочувствовал и говорил, что поступил бы так же, окажись на месте погибшего: бывают ситуации, когда лучше смерть, чем позор. Мой «шкраб» сказал по этому поводу следующее. В сущности неважно, как оценивает нас суд в курилке, главное, что скажет Высший Суд – тот Суд, который нас ждёт у конца времён. А там многие из тех, кто не захотел прослыть «фитилём», будут выглядеть предателями. Боязнь признать ошибку – что же это ещё, как не предательство своих учителей? Я хотел бы поднять эту стопку за то, чтобы когда придёт время, никто из нас не испугался признать свою ошибку и не предавал своих учителей. Лучше прослыть «фитилём»!..

После того, как тосты были произнесены, большинство бутылок опорожнено, а шашлык употреблён по назначению, офицеры расселись в круг и пустили по нему гитару. Под перебор струн они пели песни о военной авиации, которые уже стали классическими. Прозвучали «Смерть истребителя» и «Песня о воздушном бое» Владимира Высоцкого, «Чёрный тюльпан» и «Камикадзе» Александра Розенбаума, «Серёга Санин» и «Капитан ВВС Донцов» Юрия Визбора. Потом, следуя заведённой традиции, перешли к песням из списка «народное творчество». У командира авиаполка оказался очень неплохой баритон и он задушевно выводил:

От Курил до Ейска не отыщешь места,

Где бы не летали мы с тобой.

В «Л-двадцать-девятом» и «Л-тридцать-девятом»,

Hа «МиГ-двадцать-один» и «Су-седьмом».

Жизнь летит стрелою, не суля покоя.

Но мы скажем тем, кто не поймёт:

С наше полетайте, с наше постреляйте,

С наше повозите хоть бы год.

Скоро нас заменят бывшие курсанты.

Только будем долго помнить мы

Взлёты и посадки, зоны, перехваты,

Взрывы среди мирной тишины.

Так выпьем за пилотов, выпьем за полёты

И за тех, кто должен улетать.

За бетон, за травку, за мягкую посадку,

За весёлых молодых ребят![22]

Следующая песня хотя и была посвящена той же теме, но, благодаря задаваемому гитаристом ритму, прозвучала куда оптимистичнее, и те, кто знал её, с воодушевлением подхватили:

Кто просчитает мне мои года?

Да и считать, наверное, не надо.

И я стремлюсь туда, где облака,

А не туда, где – рай безоблачного сада

Я тороплюсь опять понять, кто прав,

Хотя неправым быть кому охота.

Но снова мне себя понять пора,

И я взбираюсь по стремянке самолета.

Ревёт турбина. На приборы беглый взгляд.

Я лётчик-ас, я прирожденный лидер.

Я долечу, я верю в свой талант.

Тот, что внутри и не всегда снаружи виден.

И яростно играют желваки.

Комбинезон мой вымокнет от пота.

От благ земных, веселья и тоски

Меня уносят крылья самолета.

Когда упала стрелка до нуля,

Та стрелка, что зависит от турбины,

Как женщина, затихла вдруг она —

Любимая и сильная машина.

– Освободите быстро полосу.

Освободите, я прошу посадку.

На голове седеющей несу

Мне заданную в воздухе загадку.

Потом придёт заслуженно почёт,

Потом дадут заслуженно награду,

Но лётчик орденам не любит счёт:

Аэродром – не место для парада.

– Освободите быстро полосу.

Освободите, я желаю взлёта.

Меня встречает на стоянке «Су»,

И я взбираюсь по стремянке самолёта.

Когда командир закончил, Стуколин тут же потребовал, чтобы ему тоже аккомпанировали. Зная, какой у друга слух, Громов попытался отговорить Алексея от этой безумной затеи, но тот упёрся рогом. Тогда Константин сам взял гитару в руки, подобрал простенький мотив на два аккорда, а Стуколин с восторженным азартом заорал во всё горло, распугивая местных собак, сбежавшихся на запах шашлыка:

Мчусь поперёк нейтральных вод.

А там авианосец прёт

Из галса в галс, пытаясь этим с толку сбить.

А справа «Ф-15» жмёт, и ниже пара их ползёт.

Как гнусом, небо ими здесь кишит.

Седьмой американский флот

Пространство милями крадёт.

Но я не тот, что много лет тому назад.

Теперь я – с опытом моряк. Мой «Су» – не то, что робкий «Як».

И я могу устроить здесь им маскарад.

Друг друга знаем голоса,

Но заливает пот глаза.

Кто скажет, что тебя сегодня ждёт.

Бескрайний океан – не сон. А вот уж рядом «Орион»

Моторами, как дряхлый дёд, трясёт.

Конечно, это не война. Но чувств такая же волна.

Красавец-крейсер наш заснят в ходу, как пить.

Пиши, доллары – на счетах, и форма будет в орденах.

Работу смогут там такую оценить.

Эх, шваркнул бы я по винтам,

Послав инструкции к чертям.

Улыбки наглые смахнул бы с этих сук.

А то летят, куда хотят, снимают всех и вся подряд.

И часто это сходит с грязных рук.

В прицеле лампа «Пуск» горит

И в сердце боя страсть кипит.

Характер дали б мне славянский проявить…

По горловины я залит и, как струна, форсаж звенит.

Не одного из них сумел бы завалить.

Когда-то снимут все табу.

Напомним всякому врагу,

Что память вражья коротка.

За бой и труд цена одна, одна страда нам всем дана.

В дозоре дальнем Родина близка.

Но время кончилось моё.

Промчалось быстро, как кино.

Я ухожу отсюда в заданный квадрат.

Придёт на смену мне мой друг.

И те, кто вяжут этот спрут,

Всё осторожней из кабин своих глядят…

Подполковник Вересов, поддавшись хмельной ностальгии, выступил поскромнее Стуколина, исполнив медленно и печально песню «Застывший МиГ»:

В далёкой дали заграничной

У лёгких трубчатых ворот

На постаменте необычном

Застыл красавец-самолёт.

Давно в турбине стихли громы,

Компрессор песню не поёт,

А он как прежде, невесомый,

Всё устремляется в полёт,

И как подраненная птица,

Взметнувшись скошенным крылом,

Он много лет уже стремится

Дорогой на аэродром,

И словно просит, чтобы дали

Ещё хоть раз ему взлететь,

Уйти в заоблачные дали,

Покинуть враз земную твердь…

А мимо чудо-самолёта,

Стрелой пронзившего года,

Спешат пилоты на полёты,

Не замечая иногда,

Как он стремится с постамента,

Как с ними просится в полёт!..

И громыхая инструментом

Заправщик мимо проползёт…

Но каждый раз, когда устанет

От шумных буден и забот,

К нему придёт, надолго станет

В ночной тиши седой пилот.

И как с живым, как с давним другом

О чём-то будет он молчать…

И станет самолёт по кругу

В седом молчании летать,

И взрыв форсажный из забвенья

Рванёт его на перехват!..

Да! Ради этого мгновенья

Ему положено стоять!

Да, ради этого мгновенья!

Для МИГА!..

Ну и для того,

Чтоб со скачками уплотненья

Собратья младшие его

Летали лучше, дальше, выше,

Наверняка разили цель!..

Застывший «МиГ» под старой крышей —

Седых пилотов колыбель…[23]

Потом и сам Громов взял инициативу в свои руки, спел несколько песен «не в тему» от Бориса Гребенщикова, Юрия Щевчука и Михаила Щербакова. И, как обычно, поддавшись на уговоры друзей, начал хулиганить и «сбацал» широко известную в узких кругах балладу неизвестного автора «Про Ивана – летчика-аса, который побывал на Марсе, а когда с Марса воротился, с лётной работой распростился».[24] Начиналась баллада вполне эпически:

Жил да был отважный лётчик.

Гордо в небе он летал,

И любовь к своей профессии

Беззаветную питал.

Как-то раз в ночном полёте

Лётчик петлю выполнял

От вчерашней ли нагрузки…

От большой ли перегрузки

Он сознание потерял.

Был наш Ваня летчик-ас

Год летал на первый класс,

Ум теряя молодец,

Вмиг смекнул – ему конец.

Времени прошло немало,

И Ивану лучше стало.

Пять минут ещё проходит.

Он совсем в себя приходит.

Головой трясёт Иван

Как ударенный баран.

Все фюзеляжные пусты,

А я в наборе высоты.

Был наш Ваня атеист

И Иисуса, и беса,

И другие чудеса

Отрицал как коммунист.

Тут однако даже он

Был немало удивлён.

Вот летит Иван, смекает

Неужели я в раю?

Видно даже Бог не знает

Про другу любовь мою.

После каждого свиданья

В божий храм ходила Маня.

Видно в этом что-то есть.

Коли мне такая честь.

Тут мелькнуло что-то вдруг

Видит Ваня – синий круг.

Потом свет совсем погас.

Ваня слышит чей-то глас:

«Ты хвалу воздай не Мане,

а окстись и не крестись

То простые марсиане

Помогли тебе спастись.

И не ангелы, не черти —

Мы спасли тебя от смерти.

Через несколько минут

Сможешь сам на Марс взглянуть»…

Оказавшись на Марсе, пилот-ас Иван вступил в контакт с инопланетным разумом, который по уровню намного превосходил земной, а потому сумел построить роботизированный коммунизм. Наставники с красной планеты водили Ивана по музеям, в которых были представлены выдающиеся достижения великой марсианской цивилизации, в результате чего тот пришёл к закономерному выводу:

Ходит Ваня день и два —

Идёт кругом голова.

Ваня выразил восторг

Кто всё так устроить смог.

А на нашей, брат, планете

Управленцев умных нету.

Им бы только водку жрать

Да с трибуны поорать.

Однако предложение остаться на Марсе и стать испытателем звездолётов, высказанное наставниками, Иван непреклонно отверг, мотивировав это тем, что на Земле у него остались жена, любовница, друзья, да и вообще «Не могу никак сейчас – Скоро выборы у нас». Марсиане с почестями проводили героического лётчика, однако на Земле его ожидал совсем не дружеский приём:

Рассказал им всем Иван:

Дескать, был у марсиан.

Тут друзья переглянулись

Покрутили у виска

Разом все заторопились:

Выздоравливай, пока.

Санитары Ваню взяли

И к носилкам привязали.

И в такой вот упаковке

На носилках и в веревках,

Воротился наш герой

Жить из космоса домой.

Никто не поверил Ивану: ни друзья-пилоты, ни замполит, ни комэск, ни комполка – даже жена с любовницей не поверили. В результате пилот-ас был списан на землю, где и мыкался, не ожидая больше от жизни ничего хорошего. Заканчивалась баллада обращением ко всему разумному-доброму-вечному, что ещё сохранилось в людях:

Я вам сказку рассказал

Не для славы, не для чести,

Чтоб подумали мы вместе,

На Земле как дальше жить,

Чтобы жизнь не погубить.

Если ты летаешь в высь,

Высоты во всём держись.

Ваня, друг надёжный твой,

Завтра в бой пойдёт с тобой.

Он подставит грудь свою

Защитит тебя в бою.

Надо другу слепо верить,

даже в то, что не проверить.

Если врач ты – так иди

Всех и всюду убеди,

Что пилот Иван Петров

Телом и душой здоров.

Ты ж в угоду аппарату

Предал клятву Гиппократа.

Если есть ты замполит

Чувствуй, чья душа болит,

Смотри шире на аспект,

А не спрашивай конспект…

Самодеятельная баллада понравилась, особенно тем из присутствующих, кто её до сих пор не слышал. Офицеры долго и бурно аплодировали, а гостеприимный командир даже попросил записать слова.

Импровизированный банкет подходил к завершению, когда во дворе дачи неожиданно появился Владимир Фокин. Поприветствовав участников застолья и вежливо пожелав им приятного аппетита, Фокин подошёл прямо к Громову:

– Пора, Константин Кириллович.

Кивнув, тот встал и отложил гитару.

– Костя, на посошок? – с надеждой вопросил Стуколин.

Громов оглянулся на выжидательно молчавших лётчиков.

– Почему бы и нет? Выпьете с нами, товарищ капитан? – спросил он у Фокина.

– Почему бы и нет? – в тон ему отвечал Фокин; сегодня он был серьёзен как никогда и хмурился озабоченно, наблюдая за тем, как Стуколин разливает водку по стопкам. – Давайте выпьем за удачу, – предложил он, когда получил свою порцию горячительного напитка. – Она всем нам скоро понадобится.

Они выпили.

– Сыграйте что-нибудь напоследок, товарищ подполковник, – обратился командир полка к Громову. – Необязательно про авиацию – что-нибудь для души.

– Дурак ты, Олег, – буркнул Вересов. – Нельзя говорить: «Напоследок» – надо говорить: «До следующего раза».

Выпив, Громов присел за стол и перебрал струны.

– До следующего раза? – раздумчиво переспросил он. – Да, до следующего раза…

Подыгрывая себе, Константин запел:

Когда надежды поют, как трубы,

Их зов дурманит, как сладкий дым.

Они предельны, они сугубы,

И так несложно поверить им.

И вот дорога, и вот стоянка.

Вокзал и площадь – в цветах, в цветах.

Восток дымится. Прощай, славянка!

Трубач смеётся, шинель в крестах.

Воспитан славой, к смертям причастен,

Попробуй вспомни, ловя цветы,

Какому зову ты был подвластен,

Какому слову поверил ты.

Броня надёжна, тверда осанка.

Припев беспечен, всё «ай» да «эй»…

А трубы просят: не плачь, славянка,

Но как, скажите, не плакать ей!

Пройдет полвека, другие губы

Обнимут страстно мундштук другой.

И вновь надежды поют, как трубы.

Поди попробуй, поспорь с трубой.

А век не кончен. Поход не начат.

Вокзал и площадь – в цветах, в цветах.

Трубач смеётся, славянка плачет.

Восток дымится. Земля в крестах.[25]

(Калининградская область, август 2000 года)

Итак, автоколонна, состоящая из пяти тягачей с трейлерами, остановился на территории Калининградской области, неподалёку от железнодорожной станции Залесье, где и был обнаружен американским разведывательным спутником серии «КН-11».

Незадолго до обнаружения к автоколонне подъехали два автобуса «Икарус» и три грузовика «Урал-Ивеко», прибывшие рейсовым паромом с «Большой земли» в обход прибалтийских границ. Грузовики привезли оборудование для обслуживания «Яков», а автобусы – команду для подготовки штурмовиков к взлёту. Среди техников затесались и трое друзей-пилотов, а деловитый молодой парень с простой русской фамилией Петров, отрекомендованный Фокиным как «моё доверенное лицо», принял на себя персональное руководство группой в целом. Сам Фокин отсутствовал, заявив, что для операции важнее, если он будет встречать госпожу Олбрайт в Таллинне. К удивлению Громова, «доверенное лицо» Петров неплохо разбирался в специфике работы техбригады и стартового наряда. Получасом позже Петров удивил Константина ещё больше, с той же непринуждённостью войдя в роль руководителя полётов и штурмана наведения в одном лице. Казалось, он прошёл специальную подготовку, а затем успел попрактиковаться в типовой авиационной части или даже в гарнизоне – столь точным и результативным было его руководство.

В течение нескольких минут прибывшая на место бригада развернула палатку командного пункта и приступила к разгрузке грузовиков. В качестве радарной установки обнаружения цели и начального наведения использовался малогабаритный радиолокационно-приборный комплекс «Ваза» от зенитных пушек С-60, перемонтированный с «Урала-375». Для прослушивания переговоров гражданских диспетчеров, которые будут работать с самолётом Госсекретаря США, применялся радиосканер «GARMIN GPSCOM 190» с широким охватом УКВ-частот стоимостью в полторы тысячи долларов, купленный, как уверял Фокин, в обыкновенном магазине туристического снаряжения. Скорее всего, он не врал. Это было вполне возможно, ибо радиообмен в гражданской авиации осуществляется в диапазоне от 118 до 136 мегагерц, а конкретные частоты аэродромов и аэродромных служб не составляют государственной тайны и их можно найти в соответствующих справочниках или в Интернете. Например, частота диспетчера аэропорта Калининграда составляет 128,5 мегагерц. Для простого перехвата его переговоров было бы достаточно и рации стоимостью в две сотни «зелёных», однако ситуация требовала чего-то большего: «GARMIN 190» умел не только сканировать частоты в поисках рабочих каналов ближайшего аэродрома, но и осуществлять связь с самолётами в пределах прямой радиолокационной видимости.

Основное оборудование разместили в командной палатке, протянув туда же кабели от «Вазы». Техники тем временем опустили панели трейлеров, и постороннему наблюдателю, окажись он здесь, теперь стало бы видно, что в трёх из этих трейлеров стоят на платформах лёгкие штурмовики вертикального взлёта «Як-38» со сложенными крыльями, а в оставшихся двух – скрыты цистерны с авиационным керосином. Сразу были размотаны шланги, и керосин под давлением потёк в баки штурмовиков, расположенные внутри фюзеляжей и способные вместить без малого три тонны топлива для каждой машины.

Установив опоры амортизирующих устройств, техники открыли фонари самолётов и начали предполётный осмотр и проверку оборудования. Пилоты тем временем переодевались из цивильного в высотные компенсирующие костюмы. Торопиться было некуда – до намеченного срока оставалось больше часа.

Громов первым взлез в кабину своего штурмовика. Надел парашют. Пристегнулся. Включил питание электросети. Техник тут же перевесился в кабину, чтобы проверить регулировку сиденья по высоте. Удовлетворённо кивнув сам себе, он слез со стремянки. Громов перекинул несколько тумблеров, глядя, как оживают шкалы на приборной доске, включил радиостанцию Р-860-1, нашёл канал сканера, установленного в палатке командного пункта. Согласно существующей договорённости, пилоты «Яков» не должны были выходить на двустороннюю связь с Петровым, соблюдая режим радиомолчания. По окончании этапа первоначального наведения на цель они собирались взять инициативу в свои руки и «наводиться» самостоятельно, используя радиосистему ближней навигации РСБН-36 и визуальное наблюдение.

Услышав громкие щелчки настройки, передаваемые сканером по каналу, Громов с удовлетворением выключил станцию, отстегнул ремни и вылез из самолёта. Лукашевич и Стуколин сидели в своих машинах, и Громов помахал им рукой. Оба приятеля выставили вверх большие пальцы, демонстрируя, что у них всё в порядке. Константин снова махнул рукой, просигналив, что ответ понял и принял, после чего направился к командному пункту.

Там всё было «на мази». Стояли переносные компьютеры, на которые выводилась текущая информация о том, что творится в воздушном пространстве Калининградской области. За компьютерами работали два оператора: один – на связи, другой – на радиолокации. Петров стоял посередине палатки и с кем-то говорил по сотовому телефону:

– …Мне плевать, – говорил он, – что ты думаешь по этому поводу. Главное, чтобы ты это сделал. Отвечать будешь перед самим!

Респондент на другом конце канала связи что-то невнятно отвечал Петрову, но тот уже не слушал. Он нажал кнопку отбоя, сложил телефон и сунул его в нагрудный карман. Громов кашлянул. Петров обернулся на звук, и на лице его расцвела дежурная улыбка:

– Отлично, Кирилл Константинович. Вы уже осматривали машины? Как они перенесли путешествие?

– Всё в порядке, – отозвался Громов. – Что у вас?

– Небо под контролем – муха не пролетит.

– Как вы собираетесь отличить цель от остальных гражданских самолётов?

– Очень просто, – сказал Петров, откровенно красуясь. – По переговорам диспетчера аэропорта с самолётами. Через минуту или две мне перезвонят и скажут, на каком рейсе летит наша примадонна.

– А если не перезвонят? – уточнил Громов, которому показалось легкомысленным такое отношение к делу.

– Перезвонят, – убеждённо заверил Петров. – Хотят ещё пожить на белом свете, значит, перезвонят…

– У вас с этим настолько сурово?

– По-другому нельзя. Народ стал безответственный…

В ту же секунду у Петрова запиликал «мобильник», и «доверенное лицо», поглядывая на Константина с нескрываемым торжеством, вытащил телефон из кармана:

– Слушаю!

На том конце залопотали.

– Принял, – сказал Петров, потом повернулся к оператору, колдующему над радиосканером. – Компания «Люфтганза», борт 1-7-9, лёгкий пассажирский самолёт типа «HFB-320».

– Редкая машинка, – высказал своё мнение оператор.

– И чем же она редкая? – поинтересовался Петров.

– Называют её «Ганза», и всего было выпущено пятьдесят машин этой серии, – проявил оператор недюжинную эрудицию. – Главная особенность – крыло обратной стреловидности. Два турбореактивных двигателя. Грузоподъёмность – без малого две тонны или двенадцать пассажиров плюс экипаж. Практическая дальность – две с половиной тысячи километров.

– А нафига ему крыло обратной стреловидности?

– Немцы в своё время от этих штук просто балдели. Считается, будто обратная стреловидность даёт преимущество на низких скоростях, что для гражданина бывает важно.

– И как?

– Брехня.

Петров посмотрел на Громова:

– Зато для нас это несомненная удача. Трудно будет перепутать этот самолёт с каким-нибудь другим…

– Нашему противнику – тоже, – отметил Громов без энтузиазма.

– Тише, – попросил оператор, прислушиваясь к переговорам диспетчера Калининградского аэропорта с очередным самолётом. – Кажется, наш.

– Рановато, – Петров с удивлением взглянул на часы.

Он и Громов подошли к рабочему месту оператора.

– Kaliningrad Approach Lufthansa wun-seven-niner, – услышали они голос пилота.

– Lufthansa wun-seven-niner go ahead, – сказал диспетчер в Калининграде.

– Kaliningrad Approach Lufthansa wun-seven-niner flight level tree-zero-zero heading too-fife, – сказал пилот.

– Lufthansa wun-seven-niner maintain flight level tree-zero-zero heading too-fife, – сказал диспетчер в Калининграде.

– Kaliningrad Approach roger, – сказал пилот, завершая радиообмен с диспетчером.

– Это цель, – подтвердил Петров с некоторой растерянностью в голосе. – Высота – 30 тысяч футов, 9 километров, направление – северо-восток, 25 градусов по компасу. РЛС?

– Я вижу цель, – отозвался оператор РЛС, склонившись к жидкокристаллическому дисплею. – Веду. Удаление – двадцать километров. Самое время для перехвата.

Петров протянул руку Громову:

– Ни пуха, Кирилл Константинович. Поспешайте!

– К чёрту! – отозвался подполковник, быстро покидая палатку.

Через минуту он был уже в кабине истребителя. Техники забегали, как растревоженные муравьи, а к платформам с «Яками» подкатил пускач двигателя, смонтированный на одном из «Уралов».

В самую первую очередь Громов запустил подъёмно-маршевый двигатель Р-27В-300, на который помимо всего прочего была «завязана» основная гидравлическая система самолёта. Техник на пускаче жестом показал, что готов работать. Громов дал отмашку и нажал кнопку запуска. Лампочки на приборной доске мигнули, а пускач зверски взвыл. Сразу же пошло топливо, и под свист компрессора двигатель стал набирать обороты. Техник отсоединил кабель электропитания и закрыл фонарь, а пускач поехал дальше – к самолёту Лукашевича. Когда насос гидросистемы НП-72М вышел на рабочий режим, Громов инициировал блок гидроцилиндров, управляющих процессом складывания и раскладывания консолей крыла. Повинуясь его команде, короткие крылья «Яка» развернулись на шарнирах и с характерным звуком упруго встали на места. Плавно поднялась створка воздухозаборника подъёмных двигателей. Параллельно с этим включилась герметизация – сжатый воздух под давлением в две атмосферы устремился в резиновый шланг, проложенный под фонарём, прижав его к металлу; при этом фонарь приподнялся в замках, и у Громова чуть заложило уши, звуки доносились, словно сквозь вату, а свист главного двигателя исчез совсем. Техник убрал стремянку и пропал из поля зрения. В наушниках шлемофона возник голос Петрова:

– Первый, даю взлёт!

Значит, пришла пора запускать подъёмные двигатели. Перебросив тумблеры, Константин поднял заслонки подачи воздуха к подъёмным двигателям и переднему газовому рулю, обеспечивающему устойчивость в горизонтальной плоскости при взлёте. Двигатели быстро вышли на рабочие обороты, что подтвердил двухстрелочный указатель на приборной доске. Оставалось только «поддать газу», одновременно увеличивая тягу трёх двигателей и струйных рулей.

«Як-38» с бортовым номером «88» медленно, словно бы с неохотой, под оглушительный рёв вырывающихся из сопел раскалённых газов, поднялся над платформой. На высоте в 70 метров Громов убрал шасси, повернул сопла и пошёл на первый круг. Он был ведущим в звене из трёх самолётов и должен был дождаться, когда в воздух поднимутся ведомые.

Лукашевич и Стуколин взлетели с интервалом в минуту.

– Первый, – сказал Петров, – мы ведём борт. Азимут – 25, удаление – 60.

«Ничего себе учапал, – подумал Громов. – Придётся догонять».

Он сделал глубокий вираж вправо, ориентируясь по гироскопическому компасу, и увеличил скорость. На ведомых он даже не посмотрел – они должны были действовать по правилу «делай как я» и стараться не отстать от ведущего. Громов был уверен, что друзья справятся с поставленной задачей, ведь всего четыре дня назад они трое уже совершали полёт группой с соблюдением радиомолчания, демонстрируя Вересову, на что он потратил две недели своей жизни.

«Ганза» шла с нормальной «крейсерской» скоростью – 800 километров в час. «Як-38» мог развить не больше 1000, да и то на большой высоте. Относительная скорость – всего 200. Таким образом, на то, чтобы догнать «борт 1-7-9», требовалось потратить немного немало, а целых 18 минут. За 18 минут самолёт с Мадлен Олбрайт не только пересечёт границу с Литвой, но и будет приближаться к границе Латвии. Будем надеяться, что никто не помешает нагнать «Ганзу» где-нибудь над Ригой и сопроводить до Таллинна. Потом, если противник всё же не решится осуществить нападение, «Яки» должны будут войти в воздушное пространство России над Чудским озером, где их встретит Вересов на своём «МиГе». То же самое должны будут сделать уцелевшие в бою, если противник нападёт на «Ганзу». Запаса топлива хватало тютелька в тютельку, то есть весь полёт проходил на пределах возможностей лёгкого штурмовика «Як-38М», и вариантов не предусматривалось.

– Азимут – 25, удаление – 56, – сообщил Петров через минуту, справно исполняя обязанности штурмана наведения. – Так держать.

Громов наконец нашёл время оглянуться и посмотреть на ведомых. Ведомые курс держали чётко, самолёты шли параллельно друг другу, при этом Лукашевич держался сзади и справа в 140 градусах по азимуту относительно ведущего, а Стуколин делал то же самое относительно Лукашевича.

– Азимут – 25, удаление – 50… Азимут – 25, удаление – 45… Азимут – 25, удаление – 40…

Громов следил за индикатором бортовой РЛС, но пока мало что мог понять в целом рое светящихся точек. Главным недостатком этого конкретного радиолокатора было то, что он умел определять и показывать пилоту только дальность цели, а воздушное движение над Прибалтикой было весьма оживлённым, и на звание «борта 1-7-9» претендовало сразу несколько самолётов.

– Азимут – 40, удаление – 35, – сообщил Петров. – Нас засекли, первый. Мы собираемся и уходим. Последнее целеуказание: азимут – 40, удаление – 33.

Итак, «доверенное лицо» Фокина выбыло из игры. Теперь трём пилотам в «Яках» приходилось рассчитывать только на свои силы. Подобный сценарий обсуждался, однако никто не предполагал, что местонахождение «пиратского» КДП противник выявит настолько быстро.

«Всё как-то не сходится, – подумал Громов. – Борт пролетел на сорок минут раньше положенного, нашу дислокацию засекли быстрее, чем думали. Не нравится мне всё это – предательством попахивает».

Впрочем, размышлять на столь отвлечённые темы у Громова не было ни времени, ни сил. Потеряв штурмана наведения, он полностью сосредоточился на показаниях бортовой РЛС. По его расчётам получалось, что цель должна появиться в пределах визуальной видимости в течение ближайших шести-восьми минут. Но на таких скоростях любая минута имеет определяющее значение: если «Ганза» внезапно изменит курс, отыскать её, не имея резерва топлива, будет практически невозможно.

Друзьям-пилотам повезло. «Ганза» продолжала придерживаться назначенного эшелона, и очень скоро Громов увидел «борт 1-7-9» с фирменной раскраской немецкой авиакомпании «Люфтганза» и с довольно необычными крыльями, направленными не назад, как у подавляющего большинства самолётов, а вперёд – пресловутая «обратная стреловидность». Теперь можно было выйти на ближнюю связь с ведомыми. Даже если средства радиоперехвата Балтийского флота и НАТО запишут разговор – сделать они ничего не успеют.

– Здесь первый, – объявил Громов по каналу ближней связи. – Манёвр расхождения.

– Второй понял, – откликнулся Лукашевич.

– Третий понял, – выдал «квитанцию» Стуколин.

Громов надел кислородную маску, которая привычно болталась у левой щеки, и поднялся до высоты в 10 километров – практический потолок для «Яка-38». После чего пошёл на обгон «Ганзы», быстро оставив её позади. Лукашевич и Стуколин, наоборот, снизились до 8 километров и перегруппировались, образуя с немецким самолётом равносторонний треугольник. Таким образом они реализовали план Вересова по созданию своеобразной сферы радиолокационного наблюдения, благодаря которой можно было бы загодя засечь курсовой угол[26] противника и отследить момент запуска ракет.

Заняв позиции в эшелоне, ведомые доложились Громову и он, вполне удовлетворённый докладами, поискал в эфире пилота «Ганзы». Найти его не составило большого труда: пилот «висел» на рабочей частоте диспетчера рижского аэропорта и пытался выяснить, что происходит и почему на параллельных курсах идут военные самолёты. Диспетчер в Риге тоже ничего не понимал и переспрашивал через каждые полслова. Громов с улыбкой некоторое время следил за тем, как эти двое препираются, и чуть было не стал жертвой собственного праздного любопытства. Пронзительно заверещала станция предупреждения о радиолокационном излучении «Сирена-3М».

– Первый, вижу цель на одиннадцать часов! – крикнул Стуколин.

Громов чертыхнулся. Противник был у него перед носом, надвигаясь с севера, и уже задействовал систему наведения своих ракет для нанесения удара, а Константин проморгал его и теперь оказался в положении обороняющегося, что в воздушном бою не самый лучший вариант.

Самолёты стремительно сближались. Максимальная скорость, которую мог развить «F-15» на этой высоте, составляла 2650 километров в час, однако пилот истребителя явно берёг топливо и шёл на дозвуковой. Тем не менее относительная скорость всё равно была запредельна – почти 1800 километров в час, и всего через минуту Громов увидел врага визуально.

Американский самолёт проскочил в километре левее и выше. Бортовая РЛС его трудилась вовсю, но пилот, судя по всему, хотел сначала разобраться с тем, что происходит – присутствие трёх «Яков», охраняющих «Ганзу», было для него полнейшей неожиданностью.

– Второй и третий, я взял цель, – сообщил Громов друзьям. – Следуйте прежним курсом.

Сразу после того, как «F-15» ушёл в заднюю полусферу, Громов, не снижая скорости, заложил глубокий вираж влево, пристраиваясь противнику в хвост. Всё складывалось как нельзя лучше. Ещё на разборе у Вересова обсуждался маловероятный вариант, при котором «F-15» не захочет атаковать со средней дистанции, как принято в американских ВВС, а попробует войти в визуальный контакт на догоне или на встречном курсе – в таком случае Громов, как наиболее опытный пилот, должен напасть на «американца» первым, выпустив в него с ближней дистанции обе ракеты Р-60 с инфракрасным самонаведением. Подобная тактика могла бы иметь успех с учётом того, что за штурвалом «Игла» сидел всё-таки не офицер ВВС США, а наш российский парень, для которого «F-15» – не меньшая, а может и большая экзотика, чем «Як-38».

Замысел удался. Громов накренил машину на вираже так, что она едва не свалилась на крыло. Борт «надавил» на плечо. Казалось, что от невероятной нагрузки заскрипели болты, стягивающие части фюзеляжа в единое целое, но это была лишь иллюзия, порождённая глубоко спрятанными воспоминаниями. Однако и в этот раз подполковник Константин Громов, бывший член пилотажной группы «Русские витязи», оказался на высоте, сумев удержать «капризный» штурмовик от сваливания, а проскочивший «F-15» – в перекрестии, образно выражаясь, коллиматорного прицела.

Теперь «Як» Громова был в наивыгоднейшем положении относительно «Игла». Быстро уровняв высоту, Константин начал сокращать расстояние, чтобы запустить Р-60 по выхлопу сопел двух турбореактивных двигателей канадской фирмы «Pratt & Whitney». Он, разумеется, знал, что пилот «F-15» догадывается о его намерениях – на американском серийном истребителе устанавливалась серийная же система предупреждения о радиолокационном облучении Лорал AN/ALR-56, которая в связке с многорежимной цифровой импульсно-доплеровской РЛС Хьюз AN/APG-70, давала исчерпывающую информацию о подготовке противника к атаке и о его возможностях эту атаку осуществить. Но что бы там ни думал о себе пилот «Игла», он уже совершил первую за сегодня ошибку и просто так уйти от Громова не мог: в ближнем маневренном бою главное – «сесть на хвост» или, как говорят военные, «занять выгодную позицию в задней полусфере противника».

Расстояние между «Иглом» и «Яком» уменьшалось на глазах. Девять километров… восемь километров… семь километров… шесть километров… Система Лорал в кабине «Игла» должна заходиться от визга, требуя от пилота немедленных действий. Выдержке врага можно было позавидовать – он продолжал лететь в горизонтальном полёте со скоростью 800 километров в час, не делая попыток уклониться с маршрута.

Громов положил палец на клавишу запуска ракет. Пять километров… Пора!

– Первый! – раздался вдруг в наушниках голос Стуколина. – Борт меняет курс. Новый курс – 180.

Громов сделал усилие, пытаясь понять слова Алексея. Пальцы его над клавишей пуска замерли на какую-то секунду или две, и именно в этот момент, словно угадав намерение противника, впереди летящий «Игл» совершил манёвр.

Впоследствии вспоминая бой, Громов придёт к выводу, что это был манёвр, известный как «бочка с большим радиусом вращения и максимальной перегрузкой». Американцы считают его оптимальным оборонительным манёвром для современного истребителя и специально отрабатывают на тренажёрах и учениях. Тем, кто не видел этого манёвра в реальности, довольно трудно объяснить, как он выглядит со стороны. Суть же его в том, чтобы обмануть «висящего на хвосте» противника, поменяться с ним местами. В определённый момент пилот переводит свой самолёт в управляемую бочку[27] с большим радиусом; при этом скорость машины резко падает. Противник не успевает отреагировать и проскакивает вперёд, сам оказываясь в положении атакуемого. В роли глупого противника сегодня оказался Громов.

Ещё со времён лекций в Центре боевого применения авиации Громов знал, что единственным ответом на бочку с большим радиусом является горка.[28] Видимо, преподавателям Центра удалось вбить эту истину Константину в печёнку с селезёнкой, потому что ещё в процессе осмысления услышанного от Стуколина, ещё не понимая, куда столь внезапно делся противник, Громов уже наклонил машину по тангажу,[29] пытаясь сотворить простейшую горку. Однако сделать это на «Яке-38» оказалось не столь просто, как на «МиГе», рули высоты слушались неважно, и сам самолёт затрясся, словно в лихорадке. На то, чтобы вернуть себе управление машиной, у Константина ушла почти целая минута. За это время опытный истребитель, каким был пилот «Игла» (а в том, что он опытный истребитель, не приходилось больше сомневаться), выйдя из перегрузки, мог поймать «Як» в радиолокационный прицел и запустить вдогон одну из своих ракет. Но он этого не сделал, и когда Громов развернул самолёт в вираже, то понял почему. «Американца» не интересовал лёгкий штурмовик – его целью была «Ганза», и он наконец-то решил покончить с ней.

– Второй, третий! – крикнул Громов. – Цель идёт на вас! Перехват!

Сам он видел только чёрную точку на фоне яркого голубого неба да слегка смазанный сигнал на индикаторе бортовой РЛС. Вообще же по показаниям радиолокационной станции, установленной на «Як-38», понять что-нибудь было сложновато. И «Игл», и «Яки» друзей, и «Ганза» практически уже сливались в одну отметку, и отследить течение боя в таких условиях было проблематично.

– Здесь третий! – проявился в эфире Стуколин. – Беру его на себя!

– Давай, Алексей! – поддержал Громов, нарушив тем самым правила конспирации.

– А-а, блин! – отозвался Стуколин. – Он пустил ракету!

– Борт меняет курс! – сообщил Лукашевич. – Новый курс – 150.

– Мужики, ракета на мне! – крикнул Стуколин. – Зараза!

– Жми на катапульту! – в унисон закричали Громов и Лукашевич.

– Мать твою! – это были последние слова Стуколина, после которых он пропал из эфира.

– Второй, ты видишь третьего? – быстро спросил Громов.

– Нет, первый, – с отчётливым напряжением в голосе ответил Лукашевич. – Здесь болтается цель. Борт идёт курсом полтораста. Снижается.

«Горевать будем потом», – подумал Громов.

– Горевать будем потом, – сказал он вслух. – Держись, Алексей. Я иду.

Громов действительно держал скорость на пределе, пытаясь догнать группу. При этом он совершенно забыл о показателе уровня топлива в баках, а тот стремительно падал к нулю, отрезая Константину всякие пути к отступлению. Впрочем, эта бездумная тактика быстро принесла результат: он наконец-то увидел «Ганзу» и летящий с ней рядом штурмовик Лукашевича. Алексей продемонстрировал хорошую выдержку, не дав втянуть себя в ближний маневренный бой.

«F-15» делал вираж в семи километрах от немецкого самолёта, готовясь к новой атаке. Все три машины снизились.

– Второй, я здесь! – объявил Громов. – Беру цель на себя.

И всё-таки Громову не удалось переломить ситуацию: слишком неравны были силы и потенциальные возможности. Американский истребитель завершил манёвр и снова шёл на перехват «Ганзы». Наверное, его пилот собирался бить наверняка, поэтому вместо ракеты применил пушку «Вулкан». Для этого он аккуратно подвёл «Игл» на дистанцию в километр и выпустил короткую очередь. Подкалиберные снаряды со скоростью 1100 метров в секунду, выпущенные из шести стволов, прошили воздух и должны были, как нож масло, разрезать дюраль фюзеляжа «Ганзы», подорвать крыльевые топливные баки, обратив изящную машину в бесформенную мешанину из раскалённого металла. Однако снаряды не достигли своей цели – на пути их движения вдруг возникло препятствие, и был это «Як-38» под управлением Громова.

Штурмовик подполковника принял на себя основной удар. Разумеется, для него это не прошло незамеченным. На приборной доске зажглись красные сигналы. «Як» затрясло и повело влево, из-за чего Константину понадобилось приложить усилие, чтобы не позволить машине свалиться в неуправляемый штопор.

– Второй, меня подбили! – сообщил он в эфир. – Долго я не протяну. На тебе вся задача.

– Первый, борт падает! – откликнулся Лукашевич и тут же добавил: – Нет, он пытается сесть на какое-то поле. Противник где-то поблизости. Я его не вижу, первый!

– Ёб! – выругался Громов.

Его «Як» горел и почти совсем уже не слушался рулевого управления. Тогда Константин накренил его по тангажу, чтобы засечь, куда именно «падает» немецкий самолёт, и, увидев его белый стремительный силуэт, положил пальцы на держки катапульты.

* * *

Воздушный бой в небе Прибалтики закончился ровно через три минуты после своего начала. Итоги его для пилотов тайной неправительственной организации «Белый орёл» оказались неутешительны. Штурмовик Стуколина был сбит, штурмовик Громова получил серьёзные повреждения. Но главное – была вынуждена совершить посадку немецкая «Ганза», на которой из Польши в Эстонию летела с секретной миссией Госсекретарь США Мадлен Олбрайт.

Глава вторая

Старые друзья, новые враги

(Тихий океан, июль 1974 года)

Операция «Дженнифер» была уникальна по целому ряду параметров. Более того, по отдельным из них она могла бы претендовать на абсолютный рекорд, достойный упоминания в «Книге Гиннеса», если бы в этой энциклопедии человеческого тщеславия нашлись соответствующие номинации.

Во-первых, никто до участников операции «Дженнифер» не проводил столь серьёзных работ на глубинах порядка пяти-шести километров. Во-вторых, никто до участников операции «Дженнифер» не пытался поднять с такой глубины объект водоизмещением свыше трёх с половиной тысяч тонн. В-третьих, никогда прежде правительство США не выделяло полмиллиарда долларов («старых», докризисных) на проект, суть и смысл которого понимали только трое человек во всей Америке: президент Ричард Никсон, директор ЦРУ Уильям Колби и миллиардер Говард Хьюз, который, собственно, и сделал операцию реальностью. Был ещё и четвёртый, кто не понимал, но догадывался, однако об этом четвёртом официальная история умалчивает, оставляя для нас целое поле из слухов и домыслов. И мы пока повременим рассказывать об этом загадочном человеке, который хотя и не принадлежал к списку «сильных мира сего», но был посвящён во многие секреты. Поговорим о самой операции «Дженнифер» и о её предыстории.

Началось всё хмурым промозглым утром 24 февраля 1968 года, когда из пункта базирования на Камчатке под названием Могила вышла на боевое патрулирование дизельная подводная лодка «К-129» (проект 629А) с бортовым номером 574. На её борту, согласно рассекреченной позднее информации, находилось «три баллистические ракеты подводного старта Р-13 с ядерными головными частями большой мощности», а также «две ядерные торпеды». Командовал ракетоносцем капитан первого ранга Владимир Иванович Кобзарь – опытный и волевой подводник. В походе экипаж выполнял поставленные задачи «по скрытному патрулированию», а возвращение лодки в пункт базирования намечалось на 5 мая 1968 года, однако уже 8 марта ракетоносец не ответил на контрольную радиограмму, переданную штабом Тихоокеанского флота для проверки связи. Подводный ракетоносец с 98 членами экипажа на борту бесследно растворился в океане.

Если кто не помнит, в то самое время во всю разгоралась Вьетнамская война, и ВМС США с особым тщанием отслеживали курс любого советского военного корабля в стратегически важной части Тихого океана. Бывало, командиры американских субмарин действовали очень рискованно – им предписывалось заходить нашим лодкам в корму, в зону так называемой «акустической тени», и записывать шумы винтов и механизмов. Так американская разведка набирала банк данных шумов советских подлодок с тем, чтобы при обнаружении определить тип и даже номер «вражеских» кораблей. В результате произошла целая серия столкновений в подводном положении. Скорее всего, именно такой манёвр и привёл к гибели «К-129».

У этого предположения предостаточно оснований, и главное из них состоит в том, что в ночь с 11 на 12 марта на японскую военно-морскую базу Йокосука прибыла американская атомная субмарина SSN 579 «Swordfish» со смятым ограждением боевой рубки. В течение нескольких часов на лодке был произведён косметический ремонт, после чего она убыла в неизвестном направлении и полтора года не показывалась в открытом океане. Военные историки, анализируя факты, которые стали доступными в наши дни, пришли к выводу, что американская субмарина следовала за советской лодкой на дальности скрытного слежения, опасно маневрируя вплоть до подныривания под корпус «К-129». Вечером 7 марта при очередном манёвре субмарина ударила лобовой частью боевой рубки в корпус «К-129» в районе третьего отсека, где находится центральный пост. В результате советская подлодка получила пробоину и стала тонуть.

«К-129» легла на дно океана на глубине 5180 метров, в 1230 морских милях от Камчатки и в 750 милях северо-западнее Гавайских островов. То ли в процессе погружения, то ли при ударе о дно лодка по пробоине раскололась на две части, что практически сразу обнаружили американцы, направив к месту гибели другую свою субмарину – «Halibut», переоборудованную из ракетоносца в разведывательную. Экипаж разведывательной субмарины тщательнейшим образом изучил место залегания фрагментов «К-129»; на глубину по кабель-тросу была опущена фотокамера, которая сделала тысячи снимков.

Изучение места катастрофы пришлось на некоторое время прекратить – в районе становилось оживлённо, русские корабли тоже пытались отыскать свою лодку. Только через два месяца, когда советские поисковики отчаялись обнаружить хоть какие-то следы «К-129» и покинули район, туда двинулось специальное судно «Mizar», оборудованное новейшей гидроакустической аппаратурой, системами подводного телевидения, магнитного траления и исследования дна. Экипаж судна имел опыт поисковых работ на больших глубинах, полученный в ходе операций по обнаружению погибших субмарин «Thresher» и «Scorpion», а система спутниковой навигации NAVSAT позволила зафиксировать местоположение «К-129» с точностью до метра. Видимо, именно тогда родилась идея поднять лодку с океанского дна, из которой выросла операция «Дженнифер».

Ныне всякий американец очень гордится операцией «Дженнифер»; некоторые комментаторы даже сравнивают её с высадкой Нейла Армстронга на Луну. А в конце 1960-х мало кто из граждан США мог похвастаться, что знает, о чём идёт речь. Для операции «Дженнифер» был установлен режим высшей секретности. И даже те, кто трудился над разработкой её деталей, не мог конкретно и с уверенностью сказать, на что он тратит своё время и силы. Для соблюдения тайны имелись причины. В первую очередь, огласка могла привести к международному скандалу – подъём любых фрагментов лодки без соответствующего разрешения предполагал нарушение основополагающих норм морского права, согласно которому военный корабль, затонувший с членами экипажа в нейтральных водах, считается братским воинским захоронением и не подлежит «эксгумации». Да и сами аргументы, благодаря которым Никсону со товарищи удалось уговорить Конгресс финансировать всю эту авантюру, оставляли желать лучшего. Намерение американской разведки заполучить шифровальные машины, спецтехнику и баллистические ракеты SS-N-5[30] понятно, но вызывает вопросы у заинтересованных сторон: подобные действия давно и оправданно относятся к разряду «моветон» и на уровне правительств осуждаются. Посему даже непосредственным исполнителям, строившим судно для подъёма «К-129», была сказана только полуправда, немного больше знали конструкторы, ещё чуть-чуть больше знала команда спецсудна, а уж всю правду знали отдельные деятели типа Говарда Хьюза, приставленные надзирать и распоряжаться.

Вся операция «Дженнифер», конечной целью которой являлся подъём на поверхность океана носовой части советской подводной лодки «К-129», заняла семь лет. Стержнем и главным достижением её стало строительство уникального специализированного судна «Hughes Glomar Explorer».

«Hughes Glomar Explorer» представляло собой однопалубное двухвинтовое судно водоизмещением свыше 36 000 тонн с «центральной прорезью», над которой размещались вышка и две подвижные колоны. Почти треть судна занимала «центральная прорезь», снизу закрывавшаяся днищевыми щитами с резиновыми уплотнителями. Это помещение, прозванное «лунным бассейном», служило в качестве дока для размещения захвата, а затем и частей поднятой подводной лодки. Будучи заполнено водой, оно действительно выглядело, как гигантский плавательный бассейн. Захват тоже был довольно внушительным сооружением – его несла на себе притопляемая баржа «НМВ-1» («Hughes Marine Barge»). Судно «Hughes Glomar Explorer» и баржа были спущены на воду поздней осенью 1972 года.

Процесс подъема носовой части «К-129» – той, где находились баллистические ракеты, каюта капитана и шифр-рубка – происходил следующим образом. 4 июля 1974 года судно «Hughes Glomar Explorer» пришло в определённую заранее точку. За две недели до этого оно зашло на остров Санта-Каталина, где в закрытой бухте его поджидала баржа «НМВ-1». Здесь провели процесс перегрузки: баржу медленно погрузили и зафиксировали на глубине 30 метров. Затем над ней встало судно «Hughes Glomar Explorer»; створки его центрального разъема раздвинули и две форменные колонны опустили в воду; в это время по сигналу компьютера крыша баржи откатилась, и колонны переместили захватное устройство внутрь судна – в «лунный бассейн». Как только захват попал на борт, створки были закрыты, а вода откачана. После этого на судне провели огромную и невидимую для постороннего глаза работу по монтажу захватного устройства, присоединения всех кабелей, шлангов и датчиков.

По прибытии на место катастрофы несколько суток ушло на точную координацию судна и стабилизацию его положения над «К-129». Это обеспечивалось с помощью новейшей автоматической системы удержания на месте ASK. Потом в океанские воды стали уходить девятиметровые трубы, которые автоматически свинчивались друг с другом, образуя колонну чудовищных размеров с захватом на нижнем конце. Контролировали сборку подводными телекамерами. Всего было 600 труб – каждая весом с двухэтажный автобус.

Через 48 часов захват оказался прямо над носовой частью «К-129», и за рычаги управления сел главный конструктор подводной платформы – слишком велико было искушение стать не только теоретиком, но и исполнителем кульминационной части операции. Управляемый неопытной рукой захват ударился о грунт – конструктор неверно рассчитал расстояние до лодки, поскольку не учёл эффекта преломления света в воде. От удара одна из клешней треснула. Тем не менее оператору удалось захватить фрагмент «К-129». Спустя ещё несколько часов носовая часть оказалась в «лунном бассейне».

Когда сошла вода, к носовой части советской подложки подошли эксперты ЦРУ и Пентагона. Им предстояла огромная работа по изучению останков чужого военного корабля, и они не скрывали своего энтузиазма. Только один человек из всех командированных в эту экспедицию специалистов не проявил совершенно никакого интереса к искорёженной груде стали – его пригласили сюда не за этим, а «излишней» любознательностью он никогда не страдал. Этим человеком был переводчик Госдепартамента Питер Бак – один из лучших американских специалистов по русскому языку.

* * *

Бак начинал свою карьеру в качестве технического переводчика Пентагона. Затем – служба в Западной Германии, после демобилизации – должность в аппарате ООН. При президенте Джоне Кеннеди он устроился его личным переводчиком, однако всегда мечтал о мантии юриста, а потому демонстрировал абсолютное равнодушие ко всему русскому-советскому, кроме языка. В его обязанности на последней должности, правда, входило изучение московской прессы и «толстых» литературных журналов, однако делал он это на чистом «автопилоте», без огонька, а потому отчёты получались у него сухими и малосодержательными. Однако в октябре 1962 года всё изменилось. После того, как на пике Карибского ракетного кризиса он познакомился с содержанием загадочного письма президенту от одного из кремлёвских вождей, отношение Питера Бака к далёкой России переменилось. Он стал интересоваться её тысячелетней историей, её классической литературой и современными политическими деятелями.

Внезапно оказалось, что это очень увлекательно. В России не было ничего, что хотя бы отчасти напоминало ту упорядоченную ясность правовых и процессуальных норм, которым Питер Бак собирался посвятить свою жизнь, однако в ней чувствовалась какая-то тайна, какая-то сокрытая от постороннего, даже и пристального, взгляда сущность, вокруг которой, словно вокруг оси, вращается пёстрая многонациональная карусель народов, волею исторических судеб собранных на одной огромной территории.

Много читая, роясь в архивах, заказывая самые редкие издания в Библиотеке Конгресса США, Питер Бак всё же не сумел сформулировать для себя, что это за тайна и что это за ось. До тех пор, пока в трудах одного британского философа, изучавшего Россию, не встретил предельно конкретное высказывание: «Никто лучше русских не понимает, что мы здесь ненадолго».

«Как же так? – размышлял Бак. – Танатос? Подсознательное стремление к смерти? Разве может быть смерть смыслом жизни целых народов?»

Однако потом он понял, что речь идёт не о смысле жизни. Смыслом жизни всегда и везде остаётся жизнь, а вот понимание неизбежности смерти разнится для разных народов. Так же нельзя сказать, хорошо это или плохо – то, что русские столь полно осознают сиюминутность бытия – но зато подобный подход позволяет структурировать общество, а значит, полдела они уже сделали.

Впрочем, проникновение в суть «загадочной русской души» было для Питера Бака лишь необходимым условием при решении куда более прагматической задачи – просто он всё привык делать обстоятельно, двигаясь от общего к частному. Задачей же стала попытка расшифровать смысл невнятной угрозы, которая прозвучала в письме Михаила Суслова и которая так подействовала на братьев Кеннеди, что те немедленно отбросили идею начать Третью мировую войну. Бак подозревал: в этой угрозе содержался намёк на опасность не только для братьев Кеннеди, но и для него лично, для его семьи и дома.

Что такое Копьё Лонгина, переводчик президента выяснил довольно быстро. Оказалось, что это такой христианский раритет, связанный с историей распятия Господа Иисуса Христа. Будто бы центурион Гай Кассий по прозвищу Лонгин, выполнявший обязанности начальника стражи, которая охраняла Голгофу с распятыми преступниками, нанёс этим ритуальным иудейским копьём «удар милосердия», прервавший муки Сына Божьего. В течение веков легендарное Копьё переходило из рук в руки – от одного европейского правителя к другому, и считалось, что оно приносит воинскую удачу тому полководцу или народу, который им владеет. Последним из известных всему миру политиков, который претендовал на то, чтобы называться владельцем Копья, был Адольф Гитлер. Он самолично забрал его из Сокровищницы Габсбургов Музея Хофбург, что в Вене, сразу после аншлюса Австрии. Когда Третий рейх пал, а Гитлер покончил жизнь самоубийством, американские оккупационные войска вернули Копьё в Сокровищницу. Некоторые комментаторы, правда, утверждали, что американцам досталась лишь копия Копья, а подлинная реликвия была отправлена нацистами на секретную базу в Антарктиде…

Если сопоставить эти данные с тем, что Питер Бак почерпнул из письма Суслова, то вырисовывалась довольно интересная картина: оккупационные власти подсунули венскому Музею ещё одну копию, забрав себе то, что считали подлинным раритетом, но просчитались – кремлёвский корреспондент дал это понять со всей ясностью. Какое отношение Копьё Лонгина имело к разрешению Карибского кризиса, Питер Бак пока не уловил, но предполагал, что само по себе оно мало что значит – важен сам факт обладания реликвией.

Смущало переводчика только одно: все сведения по истории Копья он почерпнул из дешёвых изданий в мягкой обложке, которые в книжных магазинах обычно ставят на одну полку с романами о жукоглазых пришельцах, человекоподобных роботах и прочих франкенштейнах доктора Моро. Получалось, что столь серьёзные люди, которыми безусловно являлись братья Кеннеди и Михаил Суслов, верят в то же самое, во что верят любители фантастических историй в духе Айзека Азимова или Роберта Хайнлайна. Более того, вышеупомянутые серьёзные и уважаемые люди придают в своих расчётах особое значение всем этим совершенно фантастическим (и невозможным в нашей реальности) вещам, становясь на один уровень (на одну полку, если угодно) с безумными поклонниками бульварной литературы, не способными уже отличить правду от вымысла, а собственный бред – от происходящего наяву. Будучи разумным и достаточно опытным человеком, Питер Бак не мог согласиться с подобным выводом. И тогда ему пришлось признать, что некоторые из сюжетов, которые так любят писатели-фантасты, основаны на реальных событиях и явлениях, сокрытых до времени от публики, но не утрачивающих от того влияния на происходящие в мире процессы.

Посложнее обстояло дело с проектом «Атлантида». В письме к президенту США кремлёвский функционер Суслов писал дословно следующее:

«…Они считают, что численное превосходство в ядерных боеголовках и носителях к ним обеспечит быструю победу. Возможно, это и так. Но оно обеспечит и быструю гибель Америки. Проект „Атлантида“ находится в стадии завершения. Общее количество зарядов на сегодняшний день составляет двенадцать единиц и этого вполне достаточно, чтобы Америка перестала существовать».

Даже из такой невнятицы, сознательно составленной из намёков, можно извлечь малоутешительное для любого американца резюме: существует некий русский проект, способный в одночасье уничтожить США, каким бы количеством ядерных боезарядов они не располагали – нечто, вроде, Машины Судного Дня, придуманной опять же фантастами. Однако что такое этот самый проект «Атлантида», понять было решительно невозможно. Какая-нибудь супербомба? Или космический бомбардировщик, о возможностях создания которого столь много пишут в последнее время? А может быть, речь идёт о том, что Советам каким-то образом удалось заминировать крупнейшие американские города? Двенадцать зарядов? Что ж, любая из этих версий имеет право на существование… И каждая из них с той же лёгкостью может оказаться ненаучной фантастикой, бредом параноика, уверовавшего в «красную угрозу».

Кстати, в письме Суслова, помимо Копья Лонгина и проекта «Атлантида» упоминалось ещё и какая-то «Красная Звезда» (именно так – в кавычках и с заглавных букв). Если исходить из логики параноика или поклонника бульварной литературы, то речь идёт о какой-то политической организации внутри Советского Союза – такой организации, о которой не прочитаешь в газете «Правда» или в журнале «Новый мир». Сама по себе подобная информация не содержит ничего фантастического – мировая история демонстрирует нам множество примеров возвышения тайных обществ, которые закулисно управляли президентами и даже целыми странами, добиваясь своих целей либо мягкими, либо предельно жестокими способами. Одним из первых таких обществ был Орден тамплиеров, затем – «вольные каменщики» масоны, ещё позже – сицилийские мафиози. Советский Союз, надо думать, не является исключением. Тем более, что в этой огромной стране декларируется однопартийность и «единство Партии с народом», а значит, наличествуют и «подводные течения», и группировки по интересам, и местечковый национализм. Всё это Питер Бак прекрасно понимал, однако его беспокоило следующее обстоятельство: имея допуск к самым важным секретам, читая все свежие доклады, отчёты и меморандумы Пентагона вкупе с ЦРУ, он знал очень многое о Советском Союзе – даже такое, чего не знают большинство партийных и военных функционеров в самой Москве, – однако нигде и никогда он не встречал упоминаний о тайной организации под названием «Красная Звезда».

Попытка взять загадку в лоб, штурмом, ни к чему не привела. Питер Бак довольно быстро запутался в собственных выкладках. Если начать, как то принято, с определения, то выяснится, что пятиконечная красная звезда – это символ большевистской революции и советской армии. Кроме того, существует газета «Красная Звезда», выпускаемая Министерством обороны СССР, – более пустой, глупой и напыщенной газеты, по мнению Бака, в целом мире просто не существовало. Происхождение самого символа покрыто мраком. Собственно пентаграмма (или пентакль) – это один из символов Троицы, Бога в трёх ипостасях. Оккультисты называют её печатью Соломона, а знатоки древностей вспоминают об амулете, защищающем его носителя от сглаза и тёмного воздействия сверхъестественных сил. Ныне о подлинном смысле пятиконечной звезды забыли, но он продолжает оставаться очень популярным и используется в государственной и военной символике самых разных стран. Соединённых Штатов Америки, например. Что касается Советского Союза, то по распространённой там версии (которая преподаётся в школах будущим октябрятам-пионерам-комсомольцам-коммунистам), пятиконечная красная звезда – это эмблема Рабоче-крестьянской Красной Армии. Появилась она уже в 1917 году по предложению некоего Еремеева – первого советского командующего войсками Петроградского военного округа, который, видимо, был образованным человеком и вспомнил, что именно красная пятиконечная звезда являлась одним из символов Великой французской революции. Позднее звезда перекочевала на герб СССР уже с другим содержанием – в качестве эмблемы международной солидарности трудящихся… Однако, как быстро выяснил Бак, красная звезда имеет в русской традиции ещё один смысл. Так называют четвёртую планету Солнечной системы – Марс. Это само по себе важно, поскольку подчёркивает ярко выраженную воинственность советского символа, ведь Марс – бог войны. С другой стороны, красная планета занимала немаловажное место в субкультуре старых большевиков – тех, которые делали коммунистическую революцию. Например, был среди них большевик Александр Богданов. И написал он фантастический роман, который прямо так и назывался: «Красная звезда». И в этом романе описывалось общество жителей Марса, построивших коммунизм. И был ещё знаменитый русский писатель Алексей Толстой, которого соотечественники Питера Бака обычно путают с другим русским писателем – Львом Толстым. Этот написал роман «Аэлита» (по мнению Бака, своеобразный ремейк «марсианской» эпопеи Эдгара Бэрроуза), в котором революция экспортировалась с Земли на Марс. Разница в видении будущего между Богдановым и Толстым объяснялась легко: первый творил до большевистской революции в России, второй – после; для первого – победа коммунизма представлялась несбыточной мечтой, далёкой перспективой, для второго – коммунизм уже победил в отдельно взятой стране и скоро победит во всём мире. Но в обоих случаях Марс был символом революционного восстания, нацеленного на победу коммунизма.

Из всего вышеперечисленного с неизбежностью логического вывода следует, что «Красная Звезда» представляет собой военизированную тайную организацию, основанную старыми большевиками и подчинившую себе советскую армию и флот. Целью этого общества является построение коммунизма, однако, в отличие от Коммунистической партии и советского правительства, «Красная Звезда» действует куда более решительно, без оглядок на идеологию и без излишней щепетильности в выборе методов.

Получался бред. Получалась ненаучная фантастика. В Советском Союзе, как прекрасно знал Питер Бак, хватало закрытых военизированных организаций – например, КГБ и ГРУ, которые везде и всегда действовали без оглядок на идеологию. Политические же сообщества внутри коммунистической партии тоже существовали всегда, но были основаны прежде всего на «землячествах», когда лидер того или иного региона, заняв высокое кресло в Москве, начинал «вытягивать» во власть своих приятелей-собутыльников из местных «ячеек». Политические баталии между блоками внутри партии отгремели ещё во времена Сталина, устроившего несколько кошмарных «чисток», – теперь преобладали и другие интересы, и другие мотивы. Конечно же, на некоторых руководящих постах всё ещё сидели большевики старой закалки, но их оставались единицы и вряд ли они могли создать организацию, которая была бы способна бросить вызов такой державе как Америка. В любом случае – чёрт вас всех побери! – об этой организации должно быть хоть что-нибудь известно! Но никаких указаний на её существование Питеру Баку с ходу обнаружить не удалось. Пришлось заняться кропотливым трудом в надежде, что когда-нибудь среди груд навоза блеснёт жемчужина Истины. Начиная этот труд, переводчик президента и не подозревал, что искать нужно куда ближе и что за фасадом Белого дома сокрыто не меньше жгучих тайн, нежели за кремлёвской стеной.

Внезапная перемена в отношении к СССР, которую проявил Питер Бак, не осталась не замеченной ни в семье переводчика, ни в аппарате Белого Дома. И там, и там к новому увлечению отнеслись с пониманием. В конце концов, изучение России было частью работы Питера Бака, а в любом обществе, вне зависимости от политического строя, поощряется, когда хобби и специальность совпадают – это позволяет использовать работника на полные двести процентов.

После трагической смерти президента Джона Кеннеди, его брат, памятуя о том, как ловко и быстро Питер Бак справился с небольшим (но очень ответственным) поручением, дал ему рекомендацию в Госдепартамент, и вскоре переводчик президента стал главным специалистом Госдепа по русскому языку. Тут-то ему и открылись некоторые тайные подробности.

Разумеется, ещё до вступления в новую должность, Бак знал, что внутри Госдепа создано и процветает так называемое Управление разведки и исследований – своеобразная спецслужба, задачей которой считается снабжать руководство страны информацией о происходящем за «кулисами» мира, полученной через посольства, консульства и дипмиссии. Сначала Бак получил кресло переводчика русского отдела этого Управления, а уже через полгода пересел из него в кабинет заместителя подразделения оценок и исследований. Быстрой карьере способствовало не только очевидное рвение бывшего переводчика президента в познании тайн советской России, но и малый штат Управления, в лучшие годы не превышавший пятисот человек. Очень скоро Бак был посвящён в малоизвестные подробности работы Управления, которое, как оказалось, занималось не столько информированием высших должностных лиц, сколько сокрытием информации. Всё это безобразие происходило под лозунгом: «Президенты приходят и уходят, а государство остаётся, и мы – вместе с ним». Лозунг, конечно, славный, но из совершенно другой оперы, нежели американская государственность, что лишний раз подчёркивало особый характер деятельности всего Управления разведки и исследований.

Однако и это было ещё не всё. Внутри Управления обнаружились «полуформальные» структуры, которые не числились на бумаге, но о существовании которых знал всякий сотрудник, достаточно долго проработавший в Госдепе. Например, довольно влиятельной была некая Ритуальная служба, руководитель которой отчитывался только перед Госсекретарём. Но самое интересное заключалось в том, что все будущие Госсекретари без исключения раньше или позже оказывались в кресле главы Ритуальной службы хотя бы и на несколько дней. Когда Питер Бак перевёлся в Управление, Ритуальную службу возглавлял бывший министр юстиции Уильям Роджерс, ставший Госсекретарём уже при Никсоне.

Кстати, именно Роджерс провёл для Бака процедуру, которую переводчик, ознакомившись с литературой, определил как своеобразную «инициацию» – посвящение в таинства «взрослых людей», переход на новую ступень мировосприятия или даже самого бытия.

А дело было так. Роджерс устраивал вечеринку по поводу Дня Независимости и пригласил в свою загородную резиденцию под Бетесдой[31] всех руководителей отделов и их заместителей. Питер Бак с удовольствием откликнулся на это приглашение, поскольку чувствовал себя ещё чужим человеком в аппарате Управления и надеялся, что, может быть, найдёт среди сослуживцев настоящих друзей. В результате он не только обрёл друзей и покровителей, но и стал частью чего-то большего – организации, которая не только контролировала мир, но и сохраняла, передавая из поколения в поколение, древнейшую традицию.

Вечеринка же начиналась вполне заурядно. На обширной территории резиденции был разбит настоящий увеселительный парк с игровыми и спортивными площадками. Здесь можно было пройти партию в гольф или принять вызов на сет в большой теннис, покататься на лодке или посидеть в беседке, любуясь искусно сконструированным пейзажем с «античными» развалинами. Для детей сотрудников и по поводу великого американского праздника Роджерс пригласил целую актёрскую труппу, которая кривлялась перед публикой, изображая из себя Диснейленд в миниатюре, а также специалистов по фейерверками, подготавливавших свою взрывоопасную технику к наступлению сумерек. Пока же гости – а их, включая жён и детей, собралось больше двух сотен – разбрелись по парку, выбирая себе развлечения по вкусу.

Питер Бак, которому довольно быстро наскучило представление, устраиваемое актёрами, незаметно отделился от своего семейства и, подхватив бокал виноградного сока, отправился к стоявшей на возвышении беседке с видом на реку и парк. В беседке уже сидел благообразный высокий джентльмен, лицо которого показалось Питеру знакомым.

«Добрый день, – поприветствовал его Бак, присаживаясь а скамью. – Мы, кажется, встречались в Управлении? Вы из какого отдела?»

Джентльмен белозубо улыбнулся.

«Вряд ли мы встречались, – отозвался он. – Я не имею никакого касательства к Госдепартаменту. Меня зовут Рональд Рейган, я – бывший актёр».

«Понимаю, – кивнул Бак дружелюбно; он сразу же вспомнил, что действительно видел этого человека в качестве исполнителя главной роли в каком-то из вестернов. – Меня зовут Питер Бак, я переводчик с русского языка».

«Очень рад, – кивнул Рейган. – Наверное, это очень трудно – изучать русский язык?»

«Главное – иметь к этому способности. Попробуйте произнести следующую фразу. Цы-плят по осе-ни счи-та-ют».

«Звучит чудовищно. А что это означает?»

«Это русская пословица. Она означает, что результат становится известным только по истечении времени».

Рейган попытался воспроизвести сложную русскую фразу, но получалось у него плохо.

«Странные эти русские, – он вздохнул. – Никогда их не понимал. Ну скажите, пожалуйста, почему они считают, что результат становится известным со временем? Зная все исходные, результат вполне можно предсказать. Я, например, точно знаю, кто станет следующим губернатором Калифорнии».

«Хотите пари?» – оживился Бак, который даже не знал имён кандидатов.

«Проиграете», – Рейган усмехнулся.

«Почему вы так уверены?»

«Потому что следующим губернатором буду я».

Наступила пауза. Лёд в бокале с соком уже растаял, и Бак сделал большой глоток. Поморщился.

«Что ж, – сказал он, – тогда и я попробую выступить в роли оракула. Пост губернатора Калифорнии достанется республиканцу».

«Это нетрудно, – согласился Рейган. – Я действительно республиканец. В гостях у доктора Роджерса не может быть демократов».

«А я беспартийный», – признался Бак.

«Вот как? – в глазах Рейгана появился профессиональный интерес. – Вы не вступаете в партию из принципиальных соображений?»

«Нет, мне просто не кажется это необходимым».

«Но вы ведь приглашены сюда», – заметил Рейган с намёком.

Бак намёка не понял и ответил искренне:

«Я здесь впервые…»

«Я тоже, – сказал Рейган. – Однако ваш ответ меня не удовлетворил. Почему вы не вступаете в партию? Я не спрашиваю, чьи убеждения вы разделяете: республиканцев или демократов – меня интересует сам принцип».

«Я не вижу в том необходимости. По большому счёту, меня не интересует политика».

«А что вас интересует?»

«Когда-то я мечтал стать юристом, но теперь нашёл более интересное занятие – я изучаю Советскую Россию. Мне кажется, моё будущее, как и будущее моей семьи, зависит не от того, кто будет избран президентом Америки через три года, и не от того, сколько я сумею заработать на судебных процессах, – а от этой далёкой загадочной страны. Там решают, каким будет моё будущее».

«Кажется, я начинаю вас понимать, – сказал Рейган. – Но при этом вижу и вашу главную ошибку. Именно потому, что вы не интересуетесь американской политикой и не делаете различия между партиями, заставляет вас видеть угрозу там, где её нет. Россия – колосс на глиняных ногах. Я уверен, если следующий президент предпримет ряд энергичных мер в нашей внешней политике и объявит России тотальную войну во всех сферах, этот колосс падёт. Нам следует забыть о границах и договорённостях – мы должны основывать свою политику на безусловном превосходстве США не только в Западном, но и в Восточном полушарии. Более того, мы должны обратить внимание на космос…»

«Вы имеете в виду программу „Аполлон“?» – уточнил Бак.

«Нет! – отрезал Рейган. – Программа „Аполлон“ – это очередная гонка, в которой мы отстаём от русских на шаг или даже на два шага. Не удивлюсь, если завтра русские высадятся на Луну и президенту Джонсону придётся придумывать новую цель для нации. Подобная гонка бесперспективна. Мы должны искать новые решения, перескакивать через этапы, заставлять русских следовать за нами – так победим!»

«Честно говоря, я не представляю, как такое можно сделать. На Луну нельзя полететь, если не построишь космические корабли и не подготовишь астронавтов…»

«Далась вам эта Луна! Скажу вам так, мистер Бак, нам раз и навсегда следует забыть о том, что любая информация, исходящие от органов власти, должна быть правдива. Против врага хороши любые методы, особенно если этот враг заведомо лжив и вероломен. Во время войны я служил в пресс-центре ВВС и меня научили тонкостям информационной игры. Методы, которые мы применяли против немцев, хороши и против русских. Более того, с тех пор эти методы сильно усовершенствовались. В современном мире талантливый журналист способен заменить армию. Как это действует? Возьмём хотя бы ту же Луну. Президент выступает с заявлением, что Луна нас больше не интересует, и объявляет приоритетной задачей создание космического щита над Америкой. Русские тут же начинают перебрасывать финансы и специалистов на новое направление. Для соблюдения паритета им придётся с одной стороны создавать свой собственный „космический щит“, а с другой – разрабатывать средства преодоления нашего. Высадка на Луну перестаёт быть чем-то значительным в их глазах, они теряют темп и уступают нам пальму первенства. Мы же получаем возможность спокойно закончить начатое, поскольку, как вы понимаете, дальше создания инициативной группы дело с „космическим щитом“ у нас не пойдёт».

«Но не грозит ли нам самим запутаться в собственных информационных играх? – осторожно спросил Бак. – Сумеем ли мы потом отличить правду от лжи?»

«Вот для того, чтобы не запутаться, – ответил Рейган с улыбкой, – я и призываю вас вступить в партию. Например, в Республиканскую…»

Питера Бака беспокоил ещё один вопрос, но он не был уверен, что его нужно задавать этому Рейгану – в конце концов, они встретились впервые в жизни, а по первому впечатлению трудно сказать, насколько человек посвящён в государственные секреты и можно ли ему доверять. Всё же, поразмыслив, Бак решил прощупать почву в нужном ему направлении и обратился к собеседнику так:

«Всё, что вы говорите, мистер Рейган, звучит чертовски убедительно. Но вы сами упоминали, что русские – коварные и лживые парни. Может быть, они уже применяют информационную игру против нас? И мы растрачиваем силы и средства на бессмысленные проекты? А они тем временем создают супероружие, которое покорит весь мир?»

«Ерунда, – отмахнулся Рейган. – Русские действуют слишком топорно. Они предпочитают засекречивать информацию от и до. Это великая глупость, потому что если хочешь что-нибудь спрятать, его нужно положить на самое видное место, а русские так не умеют. Чтобы понять, где у них ведутся наиболее интенсивные разработки, достаточно выяснить, какие книги и каких авторов в общественных библиотеках переходят из открытого доступа в закрытый. Вы ведь изучаете Россию и наверняка знаете об этом».

«Знаю, – кивнул Бак, – но, может быть, это лишь первый уровень. Может быть, существуют и другие? Вы что-нибудь знаете о русских тайных обществах?..»

Рональд Рейган не успел ответить на этот новый вопрос, потому что их разговор прервал хозяин резиденции Уильям Роджерс, который поднимался к беседке в сопровождении лакея в ливрее. Лакей нёс на руках поднос, на котором стояли три бокала и пузатая бутылка какого-то элитного вина. Приветствуя Роджерса, гости поднялись со скамьи.

«Мистер Рейган, мистер Бак, – сказал Роджерс с полупоклоном, – я очень рад, что вы встретились и, надеюсь, уже подружились. Вы оба впервые здесь и по этому поводу я хотел бы распить с вами по бокалу вина».

«С удовольствием», – откликнулся Бак.

«Буду рад», – отозвался Рейган.

Поставив поднос на столик в беседке, лакей умело откупорил бутылку и наполнил бокалы тёмно-багровым вином. После чего неспешно удалился, оставив хозяина с гостями. Роджерс взял свой бокал и поднял его высоко над головой.

«Я очень рассчитываю, джентльмены, – торжественно начал он, – что вы запомните сегодняшний день на всю жизнь. Ведь сегодня мы собрались не только для того, чтобы отдохнуть от городской суеты. И не только для того, чтобы отметить День Независимости. Но и затем, чтобы чествовать вас. Сегодня вы родитесь заново, сегодня – ваш день рождения, – сказав так, глава Ритуальной службы Госдепартамента вдруг запел, словно мальчишка на детском празднике: – С днём рожденья, друзья! С днём рожденья, друзья! С днём рожденья, с днём рожденья, с днём рожденья, друзья!»

Питер Бак подумал, что это за нелепый тост и при чём тут «день рожденья», но поскольку Рейган без вопросов поддержал Роджерса, поднеся бокал с вином ко рту, переводчик пригубил из своего. Терпкий напиток наполнил рот и ударил в голову. В глазах у Бака потемнело, а сердце отчаянно забилось.

«Мне что-то… нехорошо», – пробормотал он, приседая и пытаясь нащупать пальцами свободной руки скамью у себя за спиной.

Потом мир качнуло влево, и Бак понял, что заваливается на бок. Бокал упал на мраморный пол беседки, но не разбился, а покатился по нему, оставляя за собой багровые лужицы. Последнее, что увидел переводчик русского отдела перед тем, как провалиться в темноту, было лицо Роджерса, наклонившего над ним. Черты этого лица расплывались, искажались, и казалось, будто Роджерс кривляется, словно один из тех паяцев, которые выступали перед публикой внизу…

…Очнулся Питер Бак в совершенно ясном сознании. Было очень холодно, и переводчик открыл глаза. Увиденное напугало его так, что ему снова захотелось зажмуриться, но он переборол первый ужас, заставив себя смотреть и смотреть. Бак находился в просторном помещении, стены которого поднимались под наклоном вверх, сходясь в одну точку – в вершину пирамиды. В этой, высшей, точке было помещено изображение – золотой стилизованный глаз в белом треугольнике. На стенах были закреплены экзотического вида лампы, и они давали достаточно света, чтобы разглядеть происходящее вблизи, но на высоте сгустилась тень и разглядеть загадочный глаз удавалось только потому, что он сам излучал сияние. Однако напугал Бака вовсе не этот глаз, а то, что он увидел под своими ногами.

Сам переводчик находился на возвышении, а точнее – обнажённым был распят на огромном кресте. У основания креста толпились голые мужчины, лица которых были закрыты масками, изображающими различных животных и птиц: здесь был человек с головой пса и человек с головой барана, человек с головой крокодила и человек с головой осла, человек с головой сокола и человек с головой цапли. На этом маскараде нудистов выделялся один – высокий и подтянутый человек в маске льва и в кожаном нагруднике, украшенном драгоценными камнями. Это человек что-то громко напевал на незнакомом Питеру Баку языке с большим количеством шипящих и делал нечто страшное. Напротив стоял ещё один крест, на котором был распят новый знакомец переводчика – Рональд Рейган – и человек в маске льва, встав на деревянный помост-возвышение, наносил неглубокие раны на груди бывшего актёра, а стекающую кровь собирал в позолоченную чашу.

«Сатанисты! – мелькнула в голове Бака паническая мысль. – Это же сатанисты! А мы – жертвы на заклание. Они убьют нас!»

Переводчик попробовал закричать, но не смог раскрыть рта – сильная боль заставила гортань сжаться. Наверное, продолжалось действие того самого напитка, которым Роджерс опоил их с Рейганом.

Человек-лев продолжал напевать и делать надрезы, а затем вдруг остановился и произнёс очень раздельно и по-английски:

«Ты посвящён Монту!»

Рейган качнул головой, и Бак увидел, что он улыбается. Переводчик не мог поверить в это: его убивают, а он улыбается!

В толпе масок возникло шевеление. Пятеро отделились от общей массы обнажённых тел, взобрались на помост и подняли крест с висящим на нём Рейганом, после чего понесли его к одной из наклонных стен – там стоял саркофаг, похожий на те, в которых древние египтяне хоронили своих фараонов. Действовали люди-маски слаженно, будто занимались подобной процедурой всю сознательную жизнь. С саркофага была сдвинута массивная крышка, и оказалось, что он сделан по размеру: туда в самый раз помещается крест с распятым на нём человеком. Окровавленного, но всё ещё улыбающегося Рейгана уложили в саркофаг, а крышку водрузили на место. После чего внимание «сатанистов» переключилось на Питера Бака. Он уже догадался, что его ждёт мучительная смерть от удушья внутри каменного саркофага, и забился в путах, но верёвочные узлы держали крепко.

Люди-маски передвинули помост к кресту Бака, и человек-лев подобрался к переводчику вплотную. Сверкнуло острое лезвие ножа, и экзекутор сделал первый надрез. Бак почувствовал, как из раны потекла кровь, но боли от этого не было совсем – человек-лев резал с хирургической точностью, фактически лишь царапая кожу. И он вновь запел свою песню на незнакомом языке, воспроизводя ритуал, через который уже прошёл несчастный Рейган.

Сколь долго всё это продолжалось, Питер Бак сказать не мог. От неудобной позы мышцы на его теле затекли, и теперь он не чувствовал конечностей. Кровь из многочисленных порезов текла рекой, и в голове мутилось. Переводчик Госдепа уже не пытался дёргаться или кричать, он обессилено свисал на верёвках и ждал только одного, когда всё закончится и можно будет умереть спокойно. Наконец человек-лев отстранился и произнёс:

«Ты посвящён Ху!»

Люди-маски подняли крест с Питером Баком и понесли его к другой стене, где стоял ещё один саркофаг. Бак успел разглядеть, что на крышке изображены закутанный в саван человек и мощный бык. Потом крышку сняли, а переводчика вместе с крестом положили внутрь. Ещё несколько ударов сердца, и крышка легла на место, отрезав свет. Питер Бак сдавленно замычал, и милосердная тьма беспамятства поглотила его…

…Римская свеча пошла вверх, раскрылась и, вспыхнув, превратилась в живую, ветвистую молнию, стекла по тёмному небу к земле. Тут же ей навстречу взметнулись струи голубого и розового пламени, затрещали огненные колёса, поплыли золотые и серебряные шары. Публика азартно аплодировала каждому новому сполоху, демонстрируя свою благодарность мастерам фейерверка и хозяину резиденции. Тот и сам с удовольствием наблюдал за небесным представлением, покачивая головой в такт гремящей музыке.

Питер Бак проморгался и огляделся вокруг. С бокалом красного вина в руке он стоял посреди толпы гостей; рядом, хлопая в ладоши, пританцовывали жена и сын. Ничто на этом празднике жизни не напоминало о том кошмаре, который Баку пришлось пережить несколько минут (или часов?) назад. А может, и не было ничего? Может быть, зловещий маскарад в пирамиде – лишь бред помутнённого сознания?..

Нет, не бред. Бак чувствовал стеснение в груди. Украдкой расстегнув пуговицы на пиджаке и рубашке, он нащупал плотную марлевую повязку. Значит, его действительно резали ножом, а потом запечатали в саркофаге для фараонов.

«О, Господи!» – пробормотал Бак.

Раздвигая гостей, он двинулся к Роджерсу. Подойдя, решительно взял его под руку и спросил прямо:

«Что всё это значит? Кто были эти люди в масках? И чем вы меня опоили?»

Роджерс с понимающей улыбкой посмотрел на переводчика, потом молча пошёл к своему дому, поманив Бака за собой. Через несколько минут они входили в просторный холл, а тяжёлая дверь, закрывшись за ними, приглушила какофонию звуков: музыку, треск фейерверков и аплодисменты толпы.

«Прежде всего я хотел бы сразу извиниться перед вами, Питер, – сказал Роджерс. – Посвящение проходят подготовленными к нему. Согласно существующему регламенту, с вами два года должны были работать учителя, потом вы получили бы семь загадок, к которым самостоятельно подобрали бы ключи. И только после этого вас допустили бы к ритуалу „второго рождения“. Однако нам пришлось сократить процедуру в надежде, что вы позднее наверстаете упущенное. Сегодня юбилейная дата, такое случается раз в десять лет, а нам очень нужен переводчик с русского языка…»

«Это безумие!» – заявил Бак.

«Это не безумие. Это новый этап в вашей карьере. Я говорю от имени общества, которое непосвящённые называют масонской ложей „Бнай-Брит“, на самом же деле мы – Орден Атлантической Традиции. И вы теперь полноправный член нашего Ордена».

«Ваша Традиция допускает возможность издеваться над любым человеком, даже не испросив его согласия?»

«Не над любым. Ваша судьба, Питер, была предрешена в тот самый день, когда вы прочитали письмо Суслова. А позднее вы согласились перейти в наше Управление и закрепили выбор. Нельзя узнать тайну и остановиться на полпути».

«А если бы я отказался вступить в Орден Традиции?»

«Есть предложения, о которых нельзя отказаться. Мы даём многое, Питер. Вам ещё предстоит узнать, на что мы способны. Неужели вы предпочли бы остаться во тьме, когда вам предлагают свет?»

«Если бы я знал, – гордо ответил Питер Бак, – что интересы вашего Ордена расходятся с интересами моей страны, то отказался бы».

«Поверьте мне, эти интересы совпадают, – Роджерс перешёл на доверительный тон. – Более того, Соединённые Штаты Америки – единственная страна, где соблюдается Традиция в полном объёме. Мы сделали Америку такой страной. Позвольте рассказать вам одну историю. Её в первую очередь излагают наши учителя всем неофитам, которые готовятся к посвящению».

«Я слушаю».

«4 июля 1776 года, ровно сто девяносто лет назад, в Государственном Доме в Филадельфии собралась группа представителей общин для решения вопроса о независимости Североамериканских колоний. Это был очень щепетильный момент, и многие из собравшихся опасались, что поплатятся за свою дерзость жизнью. В самый разгар споров раздался резкий голос. Разговоры смолкли, и все обратили взоры на незнакомца. Присутствующие никогда не видели его прежде, никто из них не знал, когда и откуда он появился, но его необычайно высокий рост и бледное одухотворённое лицо внушали благоговение. Его голос звенел священным рвением и проникал в самую глубину душ. Его заключительные слова прогремели на весь дом. „Бог создал Америку свободной страной!“ – сказал этот удивительный человек и в изнеможении рухнул на скамью. Результат его речи превзошёл все ожидания энтузиастов. Декларация о Независимости была подписана подавляющим большинством присутствующих. Америка стала свободной страной…»

«Кто же это был?» – спросил зачарованный старой сказкой Бак, когда Роджерс сделал паузу.

«Он был одним из нас и первым на этом континенте, – отвечал глава Ритуальной службы. – Следовать за ним – большая честь…»

Питер Бак отстранёно кивнул. У него ещё будет время поразмыслить обо всём, что ему сегодня сказали и показали. А сейчас следовало позаботиться о другом – придумать для жены убедительную историю, которая объяснила бы происхождение длинных царапин у него на груди…

* * *

С того дня минуло много лет. Рональд Рейган стал губернатором Калифорнии. Ричард Никсон стал президентом США. Уильям Роджерс возглавил Госдепартамент. А американские астронавты прогулялись по Луне.

Питер Бак вступил в Республиканскую партию и освоил ещё два иностранных языка: немецкий и французский – и хотя успехи в изучении этих языков были гораздо скромнее, чем в русском, это не помешало ему стать ведущим переводчиком ложи «Бнай-Брит». После посвящения и ознакомления с тайнами и таинствами Ордена Атлантической Традиции официальная должность для Бака потеряла какое-либо значение, и он свободно курсировал между Госдепом, администрацией президента и ЦРУ, берясь за отдельные поручения и не задерживаясь в том или ином персональном кабинете больше чем на полгода. Среди братьев по Ордену он был известен под эзотерическим псевдонимом Набу и пользовался заслуженным уважением.

Такое положение вещей вполне устраивало Бака. Вопросы материального обеспечения были решены раз и навсегда, круг знакомых ныне включал политическую и интеллектуальную элиту страны, а лучшим другом семьи Баков вдруг сделался тот самый Рональд Рейган, вместе с которым Питер пережил самое яркое приключение в своей жизни. Главное же – Бак получил возможность искать разгадку поразительной тайны проекта «Атлантида».

Действовать в этом направлении следовало осторожно, поскольку многие из братьев по Ордену ничего не знали о русском проекте, представляющем угрозу безопасности Америки, а скачки через ступени посвящения не поощрялись. Чтобы узнать все подробности, известные Ордену, нужно было подняться к самой вершине «пирамиды», получить звание Мастера или Просветлённого, допущенного к участию в обряде «второго рождения» в качестве одной из масок. У Питера Бака, который практически не интересовался эзотерикой, на это могли уйти не годы даже, а десятилетия. Потому он решил подбираться к тайне через другой ход, зная, что раньше или позже представится случай, который позволит расставить все точки над i.

Такая возможность появилась у него 1 июня 1974 года. В тот день директор ЦРУ Уильям Колби, известный среди братьев по Ордену под невинным псевдонимом Тагет, пригласил Бака к себе в кабинет и раскрыл ему некоторые подробности операции «Дженнифер», которая уже входила в заключительный этап. Подытоживая сказанное, Колби заявил:

«Я говорю с вами от имени и по поручению Мастера Скрытого Дома. У Ордена есть основания предполагать, что субмарина русских выполняла специальное задание. Но нам не хватает информации. Более того, если мы окажемся правы, то любая информация об этом специальном задании не должна выйти во Внешний Круг. Для соблюдения тайны мы направляем вас на остров Санта-Каталина, где вы дождётесь спецсудна. В процессе подъёма фрагментов субмарины с океанского дна на поверхность вы будете просматривать всю русскую документацию, обнаруженную внутри лодки. Вашей главной задачей является сортировка материалов: любые документы, в которых содержатся сведения, расходящиеся с версией о плановом походе с целью боевого патрулирования, должны быть вами изъяты, подробно изучены и уничтожены…»

Питер Бак не поверил своим ушам.

«Уничтожены?» – переспросил он.

«Да, вы уничтожите эти документы, – подтвердил Колби. – Но перед тем, повторяю, внимательно изучите их. В этом деле мы никому не можем доверять, кроме братьев по Ордену, а если документы сохранить, они пройдут через многие руки прежде, чем попасть к нам. Мы не будем рисковать, мы доверимся вашей уникальной памяти».

«Что конкретно я должен уничтожить?»

«Мы не знаем. Всё, что расходится с официальной версией. Наверняка, это будут документы с грифом „Совершенно секретно“. Возможно, в них вы встретите упоминания о проекте или плане под названием „Атлантида“. Вам о чём-нибудь говорит это название?»

Питер Бак замялся, но ответил отрицательно. Так переводчик Госдепартамента оказался на борту судна «Hughes Glomar Explorer», специально построенного для подъёма носовой части затонувшей подлодки «К-129». За всю экспедицию он ни разу не спустился в «лунный бассейн», чтобы посмотреть на эту носовую часть – практически безвылазно Бак сидел в своей персональной каюте, выделенной ему рядом с рубкой связи. Сидел и ждал.

Документы начали поступать к нему на второй день после поднятия лодки. Сначала это были «шпаргалки» для личного состава, многие из которых были изодраны в клочья, в герметичную упаковку проникла вода, и прочитать что-либо было невозможно. Потом пошли таблички с поясняющими надписями, снятые с оборудования, – они сохранились куда лучше. Каждая была запечатана в отдельный контейнер, к каждой прилагался план-разрез подлодки с указанием места, откуда была извлечена табличка – Баку оставалось только вписать в специальный формуляр перевод надписи со своими комментариями и вложить этот формуляр в контейнер. Иногда при переводе требовалась помощь русского моряка-перебежчика, работавшего теперь на ЦРУ, – он, в основном, трудился внутри «лунного бассейна», и Бак вызывал его по внутреннему телефону.

Однако когда очередь дошла до сейфа капитана «К-129» и до документов из шифр-рубки, Бак услугами перебежчика пользоваться перестал – это был тот самый случай, на счёт которого предупреждал Колби.

Вначале извлечённые из сейфа документы не произвели на Бака впечатления. Пакеты содержали обычные папки с картами и координатами, шифровальные блокноты и ключи к спецоборудованию. Гораздо больший интерес у Бака вызвал корабельный журнал. Переводчик развернул на столе карту Тихого океана, чтобы проверить свои подозрения. Оказалось, что русская лодка шла прямым курсом к какой-то точке на Тихоокеанском побережье США, без обычных для патрулирования манёвров, – словно ракета, выпущенная в цель. Бак внимательнее просмотрел журнал и наконец-то обнаружил ниточку – упоминание о директиве «А». Теперь он знал, что ему искать среди килограммов дорогостоящей макулатуры, извлечённой с глубины в 16000 футов. Директива «А». Директива по проекту «Атлантида»?

Потратив целый рабочий день на поиски нужного документа, Бак наткнулся на плотный герметичный конверт, в котором обнаружилось всего лишь пять машинописных страничек даже без положенных для столь секретного документа печатей. В то же время каждая из этих пяти страниц имела рукописный колонтитул: «По исполнению задания сжечь» и подпись: «Главком ВМФ СССР Горшков». Значит, это задание (или директива, если угодно) было спущено с самого верха, в обход принятых процедур и инстанций. Делалось это, видимо, по тем же самым соображениям, по которым Колби запретил Баку кому-либо доверять.

«Не удивлюсь, если выяснится, что Горшков и покойный капитан субмарины состояли в одном тайном Ордене – например, в „Красной Звезде“», – подумал Питер Бак и приступил к чтению.

Он прочитал документ один раз. Потом ещё один. И ещё один. Озноб пробрал его после этого чтения.

«Хорошо, что я выучил немецкий, – мелькнула мысль невпопад. – Интересно, сколько сейчас стоит дом в Ганновере?»

Теперь он знал, что называют проектом «Атлантида», но от этого на душу Питера Бака лёг такой груз, что он сразу же пожалел о содеянном. Зачем были потрачены месяцы и годы терпеливых поисков, если разгадка тайны ничего не дала, кроме страха? И что он, Питер Бак, может сделать, чтобы предотвратить крушение мира, который он знает и любит?.. Ровным счётом ни-че-го!..

Разумеется, в директиве на пяти страницах не было рассказано о самом проекте «Атлантида», но, как учат нас знатоки индуктивного метода, из частного всегда можно вывести общее, а помня письмо Суслова, Бак домыслил и всё остальное, оставшееся за рамками.

На основании двух этих документов: директивы «А» и письма кремлёвского вождя, присланного в разгар Карибского кризиса, – вырисовывалась следующая картина. Субмарина «К-129» шла не к побережью США, а в некую точку «Девять», расположенную в двух сотнях миль от побережья. Точка эта, как выяснил Бак, поползав пальцем по карте, находилась на одной параллели со штатом Орегон, то есть гораздо севернее, чем первоначально предполагал Бак. В точке «Девять» капитан должен был воспользоваться гидроакустическим спецоборудованием, установленным в днище лодки. Это спецоборудование было чем-то вроде «ключа», позволяющего отомкнуть «замок» – отключить самоликвидатор устройства, находящегося на дне. Затем следовало взять пробу забортной воды и убедиться, что уровень радиации в районе находится в пределах нормы. И только после этого можно было выпускать команду обученных моряков в жёстких скафандрах, которым надлежало произвести целый ряд действий по осмотру и профилактическому ремонту устройства, скрупулёзно перечисленных в директиве. Из этого списка вытекало, что в точке «Девять» на глубине в шестьсот футов находится термоядерное устройство (мощность его не указывалась), управляемое дистанционно – или с борта подводной лодки, или с некоей «базы». («Нет, не просто „базы“ – здесь сказано про базу в Вилейке и что после завершения работ оттуда пройдёт тестовый сигнал; надо будет разузнать об этой базе побольше…»). Осмотр и ремонт потребовались, поскольку прошло уже десять лет с момента закладки точки «Девять», и командование стратегических сил «в связи с осложнением международной обстановки» (эту формулировку Питер Бак встречал чуть ли не в каждом советском военном документе) решило удостовериться в готовности всех средств исполнить своё предназначение. Устройство, установленное в точке «Девять», было довольно нестандартным, однако и для «К-129» это был не первый поход с подобным заданием, а следовательно, где-то в глубинах Тихого океана можно было бы отыскать и «Точку Один», и «Точку Два», и «Точку Три»… «Точку Двенадцать»?.. И все эти устройства, как легко догадаться, были созданы и помещены туда для вполне очевидной цели: их одновременный подрыв вызовет колоссальную волну – цунами, которое в буквальном смысле сметёт с лица Земли североамериканскую цивилизацию.

Проект «Атлантида». Русские всё-таки придумали супероружие, способное покорить если и не весь мир, то хотя бы уничтожить одну нацию – ту нацию, которую они считают своим конкурентом в борьбе за мировое господство. Никакие игры в «космическое оружие», о котором так любит порассуждать друг Рональд здесь не помогут: револьвер заряжен и уже приставлен к виску Америки, Советам осталось только спустить курок.

Если бы Питер Бак имел вредную привычку курить, он закурил бы. А так он просто смял машинописные странички в комок, положил комок в пустую пепельницу и поджёг от загодя припасённой спички. Пальцы у него при этом заметно тряслись…

(Литва, август 2000 года)

Дорогб была каждая минута, и в первую очередь, сразу после того, как отстегнулись стропы парашюта, Громов принялся ворошить НАЗ.[32] Аварийный радиомаяк «Комар-2М» с навесной антенной Константин сразу же отбросил в траву. Туда же отправились: сигнальные патроны и мортирка, сигнальное зеркало и сигнальный краситель, пакет с продуктами и консервированная вода, сухое горючее и памятка для забывчивых пилотов. Себе подполковник оставил ветростойкие спички, запасные обоймы к своему ПМ[33] и два ножа: пилу и мачете. Только после этого Громов расстегнул ремни, сбросил шлем и начал стаскивать высотный компенсирующий костюм. Через пару минут он остался в одном лётном комбинезоне и огляделся вокруг, сжимая в руке заряженный и снятый с предохранителя пистолет. Он находился в Прибалтике, на вражеской территории, не мог рассчитывать на снисхождение властей в случае пленения, а потому собирался защищать свою свободу до последнего патрона.

Впрочем, на свободу Громова никто не покушался. Подполковник находился на заросшем лугу, рядом тянулась узкая грунтовая дорога, а дальше начинался лиственный лес, состоящий преимущественно из осин и берёз, – и ни души вокруг.

Пока Константин, покинув дымящий «Як», спускался на парашюте, он успел изучить географию близлежащей местности, а потому примерно представлял себе, куда надо идти. «Ганза» садилась куда-то туда – за этот вот лес, на какие-то поля, а «Игл» увивался за ней. Сумеет ли Лукашевич сыграть свою партию? Вряд ли. Значит, придётся снова впрягаться – выручать старушку Олбрайт от неминуемой смерти.

Громов поставил пистолет на предохранитель, сунул его в кобуру и побежал к лесу.

«Если по прямой, километра три-четыре, – прикинул он. – И тут уж на всё воля Божья. Если „Игл“ будет их добивать, тогда и на земле расстреляет, пока не загорятся. А если решит, что с них хватит, старушка будет моя».

Лес оказался неожиданно густой и почти дикий. Бежать по нему было трудно, и невольно Громов сбавил ход, пригибаясь под низко опустившимися ветвями и обходя завалы валежника.

«И это они называют Европой! – подумал Константин раздражённо. – Деревня деревней!»

Издалека донёсся приглушённый расстоянием перекат взрыва: наверняка, упал один из «Яков». Тут же мысли Громова переключились на результаты воздушного боя.

«Какой же я идиот! – проклинал себя подполковник. – Это же надо – опять согласился на откровенную авантюру и ребят за собой потянул. Идея была глупее, чем с норвежскими транспортами, – сам это видел и понимал. Но почему-то пошёл. Не налетался ещё? Не навоевался? А ведь знаешь прекрасно, что за глупости всегда приходится платить – и не пошлой цветной бумагой, а жизнью. Только вот у тебя всегда интересно получается: в глупые авантюры лезешь ты, а с жизнью своей расплачиваются другие. И Женя Яровенко, и Беленков – забыл их уже? Теперь вот Лёха Стуколин. Как ты его отцу в глаза посмотришь? Что скажешь? Как оправдаешься? Ведь ясно же было, с самого начала было ясно: Маканин с Фокиным – подлецы и лгуны, каких ещё поискать. И всё же ты снова поверил этому выскочке… этому прощелыге поверил…»

На самом деле Громов отлично понимал, что дело не в «выскочке-прощелыге» Фокине и не в том, что когда-то давным-давно (аж целых два года назад!) трое пилотов из авиационной части 461-13"бис" согласились участвовать в операции «Испаньола», которая, скорее, напоминала грабёж среди бела дня,[34] а потом ещё и подрядились в Антарктиду топить американский авианосец – дело было в том, что шла война, а на войне, случается, убивают. И смерть не различает, кто командир, кто рядовой, кто за кого в ответе, и кто идёт в свой последний бой, а кто рассчитывает вернуться. Но, наверное, Константин Громов действительно был плохим командиром и офицером, потому что считал себя ответственным за ошибки, сделанные совершенно посторонними людьми. Рефлексия в острых ситуациях неуместна, но Громов не мог ничего с собой поделать. Наверное, поэтому он и пошёл в пилотажники, что с юности привык отвечать только за себя. Однако жизнь распорядилась иначе, и теперь уже нельзя сказать, лучше или хуже было бы и самому Громову, и его друзьям, сложись всё по-другому.

Константин провалился ногой в земляную нору и громко, от души, выматерился. Низко над кронами прошёл самолёт, и по знакомому вою двигателей Громов узнал «Як» Лукашевича. Алексей всё ещё держался в воздухе, и это было хорошо.

– Ничего, – пробормотал ободренный небесным явлением Громов. – Мы ещё повоюем.

Слегка прихрамывая, он продолжил свой бег между деревьями. Прошло ещё около двадцати минут, и лес наконец-то стал редеть, уступая место зарослям малины. Перезрелые крупные ягоды на ветвях источали восхитительный аромат, но сейчас было совсем не до них, и Громов прокладывал себе дорогу через малинник, словно бульдозер сквозь песчаный карьер. Потом малинник внезапно кончился, и Константин оказался на открытом пространстве – у самой кромке крестьянского поля, на котором произростала молодая капуста. И на этом поле происходило такое, чего не увидишь и в самом разнузданном американском «фильме катастроф» типа «Аэропорта» или «Воздушной тюрьмы».

Метрах в пятистах, в глубокой борозде, пропаханной собственным брюхом, с креном на правое обломанное при посадке крыло, лежала «Ганза». Входной люк её был открыт; аварийный трап надут и спущен. Под трапом лежал и слабо ворочался в грязи мужик в цивильном – наверное, телохранитель. Ещё дальше – там, где поле пересекала шоссейная дорога, – стоял хоть и тоже с креном, но зато на всех шасси, красавец «Игл»; за ним на стропах болтался тормозной парашют. Неведомый пилот американского истребителя вновь продемонстрировал своё мастерство, посадив эту непростую в управлении машину на неприспособленную для сего действа «полосу». Заметим, что вряд ли ему теперь удастся взлететь, но, наверное, это обстоятельство пилота нисколько не тревожило. Даже с расстояния в километр Громов разглядел, что фонарь кабины «Игла» открыт и внутри никого нет, – следовательно, пилот покинул истребитель, отправившись… Куда отправившись?

Ответ на этот вопрос был получен сразу же. Со стороны «Ганзы» послышались хлёсткие щелчки пистолетных выстрелов, а мужик в цивильном попытался встать, но снова упал у надувного трапа.

В тот же момент все звуки заглушил рёв мощных двигателей. Над полем промелькнула крылатая тень, и Громов увидел, как на вертикальную посадку заходит, развернув сопла, «Як-38» Алексея Лукашевича.

– Давай, Алёша! Давай! – крикнул Громов.

Медлить было нельзя, и, оскальзываясь на капустных кочешках, Константин побежал через поле к «Ганзе».

Когда он добрался до аварийного трапа, Лукашевич посадил штурмовик в сотне метров от самолёта Госсекретаря, остановил двигатели и откинул фонарь. Громов помахал ему рукой. Алексей ответил тем же, демонстрируя, что видит и сейчас присоединится. Тогда Константин вытащил из кобуры пистолет и шагнул к ворочающемуся на земле мужику. Был это высокий плечистый амбал с короткой стрижкой и в представительском костюме – типичный секьюрити. Однако сегодня от него и от его умений зависело очень мало – обе ноги у амбала были прострелены меткими выстрелами, и он истекал кровью.

– You to help?[35] – спросил Громов первое, что ему пришло на ум спросить.

– Go to hell![36] – отозвался телохранитель и закатил глаза.

– Кто это там? – вопросил голос сверху и вполне по-русски.

Громов поднял глаза, и рука его потянулась к пистолету. В проёме открытого люка стоял американский пилот в лётном костюме и в красном защитном шлеме.

– И не думай даже! – крикнул противник, заметив движение Константина.

Пуля ударила в землю в метре от Громова – говорящий по-русски американец демонстрировал, что не шутит.

Константин отступил, подняв пустые руки. А потом вдруг присел и отпрыгнул под прикрытие сломанного крыла. Тут же, впрочем, понял, что это не самое лучшее укрытие – глубоко засевший в чернозёме крыльевой топливный бак дал течь, и теперь земля вокруг пропитывалась авиационным керосином, который, как известно, горит от малейшей искры.

Американский пилот громко хохотнул.

– Ну вы вообще, ребята! – сказал он со смехом, потом голос вновь зазвенел угрозой. – Убирайтесь по добру – я же вижу, вы наши! Чего мне вас калечить?

– Где Госсекретарь США Мадлен Олбрайт? – спросил Громов.

– У меня, – отозвался фальшивый американец. – Только я вам её не отдам. Мне она самому нужна.

Громов оглянулся через плечо, чтобы посмотреть, где там Лукашевич. Алексей уже бежал к нему на помощь, и Константин взмахами показал ему, чтобы друг пригнулся и заходил с другой стороны. Кажется, Лукашевич понял.

– Что вы собираетесь с ней сделать? – продолжил переговоры Громов; при этом он вытащил ПМ и снял его с предохранителя.

– Задам несколько вопросов, а потом обменяю на что-нибудь полезное.

– С кем вы будете совершать обмен?

– Уж не с тобой. С кем-нибудь поофициальнее и без пистолета. С президентом этой долбанной Литвы, например.

«Ага, – сообразил Громов, – значит, мы в Литве. Вираж получился ещё тот…»

Тяжело дыша, к подполковнику подполз Лукашевич.

– Что там такое, Костя? – шёпотом спросил он.

– Наш американец взял в заложники Олбрайт, – тоже шёпотом отвечал Громов. – Только он никакой не американец – наш, русский.

– Ничего себе, – отозвался Лукашевич. – Но ведь Фокин нас о чём-то таком предупреждал?

– Одно дело предупреждать…

– Пополнение прибыло, значит? – вопросил радостно пилот «Игла». – Это тот орёл, который всё круги выписывал? Большой лётчик! Нет, правда, мужики, валите вы отсюда. Хватайте попутку и – к границе. Здесь скоро такая заваруха начнётся, что от вас перья полетят.

– Мы, может, и воспользуемся вашим любезным предложением, – сказал Громов. – Но сначала хотелось бы знать, кто всё это устроил, кто меня сбил и так далее.

– Любопытный, значит? – пилот «Игла» подумал, а потом заявил с непередаваемым апломбом: – Мы – национал-большевики. Это наша первая крупная акция. Мы берёмся за оружие, чтобы восстановить попранные права русских в Прибалтике! Довольны?

Громов с Лукашевичем озадаченно переглянулись. При чём здесь национал-большевики?

Вдруг в глазах Алексея зажглась искорка понимания.

– Постой-ка, Костя! Уж голос больно знаком. И интонации.

– Не улавливаю, – признался Громов.

– Это у тебя после катапультирования, – сказал Лукашевич, а потом привстал с корточек и громко воззвал в пространство: – Сергей! Золотарёв! Это ты?!

Наступило молчание. Потом пилот «Игла» спросил:

– А вы кто?

– Здесь Громов и Лукашевич.

– Вот блин! – донеслось с аварийного трапа. – Других пилотов, что ли, в России не осталось?..

(Литва, август 2000 года)

– Welcome! – приглашающе сказал Золотарёв. – Залезайте сюда, друзья, я вам интересное покажу.

Хватаясь за мягкие поручни, Громов и Лукашевич с трудом взобрались по надувному трапу.

– Шлем сними, – посоветовал Громов, пролезая в отверстие люка – Тебя в нём не узнать. А если бы я тебя подстрелил?

– Ты? Меня? – Золотарёв искренне расхохотался. – Чего-чего, подполковник, а просто так подстрелить себя я не дам.

Тем не менее свой красный, с белыми крестами и звездами, шлем он снял и бросил на одно из пассажирских кресел.

– Господа! – с дурашливой торжественностью обратился он к друзьям-пилотам. – Имею честь представить вам Государственного секретаря США Мадлен Олбрайт. Или, если обойтись без ненужного политеса, перед вами – Мари Яна Олбрайт-Корбелова, доктор наук и американская миллионерша чешского происхождения.

В глубине салона действительно кто-то был. Лукашевич, озираясь с любопытством, пошёл между рядами кресел и остановился перед единственным пассажиром. Мадлен Олбрайт совсем не походила на тот образ «толстой отвратительной жабы», который создавали российские СМИ, всполошённые войной в Югославии. На ней был форменный комбинезон авиакомпании «Lufthansa», на лице – большие солнцезащитные очки, на голове – пилотка. Немецкая униформа определённо шла ей, делая фигуру подтянутой. Очки же скрывали часть морщин, и она уже не напоминала шестидесятитрёхлетнюю старуху, которой на самом деле являлась.

– Good morning![37] – сказал Лукашевич вежливо.

– Иди в зад! – отозвалась Олбрайт по-русски.

Алексей немало удивился, оглянулся на Золотарёва.

– А ты разве не знал? – с усмешкой спросил Сергей. – Мадам Олбрайт прекрасно знает и русский язык, и русскую культуру, и русскую историю.

Как бы там ни было, но Госсекретарша США не казалась ни напуганной, ни озадаченной. Если от чего и дрожали её тонкие губы, то от гнева, а не от страха – перед Лукашевичем был самый настоящий «американский ястреб»: суперволевой, беспощадный к себе и к окружающим (но прежде всего к себе), сумевший протолкаться на Олимпийскую вершину политической власти, а потому знающий себе цену. Перед Олбрайт русские лётчики были словно дети неразумные. И она, что самое противное, прекрасно это понимала. А потому удостоила подошедшего Лукашевича только ругательством.

– А где пилот «Ганзы»? – поинтересовался Громов.

– Сразу после моего внезапного появления, – ответил Золотарёв, – этот деятель забаррикадировался в кабине, а потом от ужаса принялся палить через дверь. Не герой, короче.

– Понятно, – сказал Громов; он взглянул на часы. – Вообще-то нам пора собираться, парни. Через полчаса, максимум – через час, здесь будет не протолкнуться от спецслужб. Кто-нибудь знает точно, где мы находимся?

– Республика Литва, – отрапортовал Золотарёв, принимая старшинство подполковника. – Мы находимся в двадцати километрах северо-западнее Каунаса.

– Никогда не был в Каунасе, – сказал Громов раздумчиво. – Однако крупных городов нам следует избегать. Кто-нибудь знает литовский?

– Ты хорошо знаешь английский, – сказал Лукашевич, – а этого, я думаю, для Литвы вполне достаточно.

– Недостаточно, – отозвался Громов. – Чтобы слиться с населением, нужно большее.

– А зачем нам сливаться с населением? – встрял Золотарёв. – Ты, подполковник, чего-то не туда гнёшь. У нас есть отличная козырная карта – зачем её отправлять в снос? К тому же, у меня имеется несколько вопросов к мадам, а с вашим появлением их добавилось.

– То есть ты предлагаешь обменять её? На что-нибудь «полезное»?

– Как обычно. На самолёт. На право полёта в любую страну по выбору заказчика. Можно ещё пару зелёных лимонов прибавить. Пусть нацики литовские раскошелятся.

Тут в разговор вступила Мадлен Олбрайт:

– Если вы отпускает меня тотчас же, – сказала она с акцентом, – я гарантировать вам безопасность и милосердие…

– Помолчите, миссис! – перебил её Золотарёв резко и снова повернулся к друзьям. – Вообще же, мужики, я имею в виду совсем другое. Мне очень не нравится, что нас столкнули лбами, как каких-то лохов. Очень хотелось бы знать, кто всё это задумал и в чём суть игры…

– Это мы можем обсудить позже, – сказал Громов. – Сейчас надо придумать, как выбраться из переделки.

– Согласен, – Золотарёв кивнул. – Какие будут предложения?

– У нас был только один реальный план отхода, – не стал скрывать Громов. – Уцелевшие после воздушного боя должны были пересечь границу над Чудским озером. Там нас ожидает истребитель Шестой армии. Что касается тех, кто будет вынужден катапультироваться, то предполагалось, что он сдастся властям, а потом его вытащат спецслужбы.

– Вот оно! – сказал Золотарёв. – «Вытащат спецслужбы». Боюсь, что не вытащат. Зачем им вас вытаскивать, если давно было решено, что наша мадам должна умереть?

– Ничего об этом не слышал. Наоборот, Фокин заверял, что наша задача защитить Мадлен Олбрайт.

– Фокин? При чём тут Фокин? Операцию планировал Зартайский.

Офицеры уставились друг на друга.

– Да-а-а, – протянул Громов. – Паны дерутся – у холопов чубы трясутся. Вынужден с тобой согласиться, Сергей. Тема требует разъяснений.

– Вы трое – идьёт, – заявила Мадлен Олбрайт из своего кресла. – Вы даже не подумать, а уже стрелять.

Золотарёв и бровью не повёл, а Громов выглянул в проём выходного люка.

– Кстати, о стрельбе, – сказал он. – Если нашему другу во фраке не оказать первую помощь, он и помереть может.

– Небось, не помрёт, – отозвался Сергей. – Сам виноват. Я ему как человеку сказал, чтобы он свою пушку выбросил и лёг на землю, а он, значит, ковбоя решил изображать. А со мной такие шутки не проходят.

– Давайте я его перевяжу, – предложил Лукашевич. – Здесь и аптечка есть.

Он уже вполне освоился в салоне. И к своему удивлению обнаружил, что Госсекретарь США путешествовала из Варшавы в Таллинн практически в гордом одиночестве (один телохранитель и один пилот – не в счёт). Видимо, миссия была настолько секретной, что госпожа Олбрайт не могла взять с собой весь штат персонала, обслуживающего высокопоставленных лиц. Как развивались бы события, столкнись бесстрашный Серёга Золотарёв с целой толпой секретарш, стюардесс и секьюрити, Лукашевич боялся даже представить.

– Давай, – согласился Громов, явно обеспокоенный судьбой несчастного американца с простреленными ногами.

Лукашевич подхватил сумку с красным крестом и полез по трапу вниз.

– Фигнёй занимаетесь, – не оценил Золотарёв жеста доброй воли, проявленной коллегами; он похлопал себя по карманам комбинезона и вытащил пачку «Мальборо», присел на кресло у люка, закурил. – А надо когти рвать. Рвать надо когти.

– Другого варианта не вижу, – согласился Громов. – Зартайский против Фокина – это для меня слишком. Я всегда считал, что они в одной команде, а теперь… – Константин махнул рукой. – Если нас водят за нос, обращаться к Фокину или к Зартайскому за помощью просто опасно.

– Тем более, что наш друг генерал-майор не отвечает на телефонные звонки.

– Ты ему звонил?

– А как же!

Золотарёв покопался в другом кармане и извлёк миниатюрный «мобильник» в защитном футляре. Открыл его и ткнул клавишу.

– Телефон вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети, – радостно сообщила «трубка».

– Видишь? – спросил Сергей. – И так целый день. Похоже, про меня забыли.

Он бросил «мобильник» на кресло, и это его спасло.

В ту же секунду мобильный телефонный аппарат фирмы «Siemens» взорвался, разметав по салону кусочки пластика. Один из таких кусочков впился Громову в скулу, и тот с проклятиями упал на пол, решив, что ранен.

Через минуту, чихая и кашляя от зловонного дыма, двое пилотов поднялись на ноги.

– Идьёт! – кричала со своего места Олбрайт. – Полный и совершенный идьёт!

В проём люка просунулся Лукашевич:

– Мужики, вы живы?

Слегка оглушённый взрывом Золотарёв очумело поглядел на него, потом спросил:

– А что это было?

В отличие от него Громов уже всё понял и даже нашёл объяснение:

– Пластид в трубке. Граммов пять. Кто-то хочет твоей смерти, Сергей. Генерал-майор Зартайский?

– Эта сука, блядь мне трубу собственноручно вручала, – признал Золотарёв; вид он имел слегка подкопчённый. – Для связи, типа! Значит, он моей смерти и хочет… Сколько сейчас времени?

Громов посмотрел на часы:

– Половина одиннадцатого.

– Ага, – Золотарёв наморщил лоб. – По плану я как раз должен был на посадку заходить. На авиабазе Балтийского флота. Вот блин горелый! От меня бы костей не собрали.

– Это тебя Бог бережёт, – очень серьёзно сказал Лукашевич.

– Доберусь до Зартайского – яйца уроду оторву и в задницу засуну! – страстно пообещал Золотарёв. – Но какова ско-отина!

– Посмотри лучше, что там у меня такое, – попросил Громов, он прикрыл ладонью скулу, а сквозь пальцы струилась кровь.

Золотарёв, всё ещё бледный после пережитого потрясения, подошёл к Константину, осмотрел рану и важно сообщил:

– Царапина. Заживёт.

– Идьёт! – продолжала ругаться Олбрайт. – Вы все – идьёт. Нас всех убивать из-за вас.

– Не злите меня, леди, – перебил её Золотарёв. – Вас пока убивать никто не собирается. Цените момент.

Лукашевич забрался наконец в салон и, с опаской обойдя дымящееся после взрыва кресло, подступил к Громову со своим медицинским пакетом:

– Сейчас обработаем ранку, наложим повязочку.

– Извини, не до этого! – отмахнулся подполковник, стряхивая с пальцев кровь. – Оставаться здесь больше нельзя. Ты прав, Сергей, нужно уходить. Иначе будет ещё какой-нибудь сюрприз, вроде твоего телефона.

– Олбрайт берём с собой? – деловито осведомился Лукашевич.

– Угу, – подтвердил Золотарёв. – Она – наш козырь.

Широко шагая, он подошёл к Госсекретарю США и приказал:

– Вставайте, мадам! Мы уходим.

– Вы уходить, куда хотеть, – отозвалась Олбрайт без малейших признаков страха на лице и в голосе. – Я оставляюсь здесь.

– Никто здесь не оставляется, – сообщил ей Золотарёв.

Вдруг в его руке появился огромный никелированный револьвер. Где он прятал это внушительное и в наших палестинах довольно экзотическое оружие, осталось загадкой. Однако пользоваться им Золотарёв, очевидно, умел, потому как взвёл курок и приставил револьвер ко лбу Олбрайт. Изменился ли при этом взгляд госпожи Госсекретаря США, из-за «зеркалок» солнцезащитных очков видно не было. Однако определённое смятение выдали складки, вдруг появившиеся в уголках её губ. По всей видимости, ещё никто в жизни Олбрайт не приставлял огнестрельное оружие к её лбу. Она оценила угрозу, но пока не сдалась.

– Вы даже не знать, куда ехать, – сообщила она офицерам. – Вы делаваете глупость.

– Не учите меня жить, – посоветовал ей Золотарёв проникновенно. – Я, может, и не самый меткий стрелок к западу от Миссисипи, но с такого расстояния не промахнусь. Вы учтите, мадам, мне вас убить приказали, а не беседовать.

В молчании оттикало полминуты. Громов уж было забеспокоился, что Мадлен Олбрайт упрётся и выкинет фортель, а тогда не миновать беды. Как поведёт себя друг Сергей, подполковник предсказать не мог. Но этих тридцати секунд госпоже Олбрайт вполне хватило, чтобы взвесить все за и против, и придти к выводу, что не стоит обострять и без того чрезвычайную ситуацию.

– Уберите, – потребовала она, поднимая пухлую руку с одним единственным перстнем на среднем пальце и отводя дуло револьвера в сторону. – Я пошли куда вы.

– О’кей, – сказал Золотарёв. – И извольте слушаться. Иначе я выполню приказ и отправлю вас к отцам-основателям Америки. Надеюсь, вы к ним не торопитесь?

Госпожа Олбрайт действительно поднялась из кресла и прошествовала мимо Громова к трапу. Через минуту она и трое пилотов стояли на земле, рядом с перевязанным телохранителем.

– Теперь куда? – спросил Лукашевич, и тут у него под курткой запиликал сотовый телефон.

Все вздрогнули: слишком свежа была память о недавнем взрыве, от которого Золотарёв вполне мог лишиться головы. Алексей со странной смесью изумления и недовольства на лице расстегнул куртку и вытащил «мобильник». Нажал кнопку, послушал. Лицо его просветлело.

– Это Лёшка! – почти крикнул Лукашевич. – Стуколин. Жив чертяка! Спрашивает, где мы и куда ему ехать. Говорит, что обзавёлся натуральным «рено» и готов доставить нас хоть до самого Питера!..

Глава третья

«Литовский» Кризис

(Таллинн, Эстония, август 2000 года)

Яан Мяэ, тысяча девятьсот семьдесят пятого года рождения, был сравнительно молодым, но уже преуспевающим журналистом. Хотя он и не имел специального образования, зато бегло владел пером, а поскольку вырос и сформировался уже после отделения Эстонии от советской империи, то был лишён большинства комплексов, которые всё ещё довлели над журналистами старой социалистической закалки.

Своё творчество Яан Мяэ посвятил любимой родине, взявшись доказать, что именно она является колыбелью арийской цивилизации. («Индия? При чём тут Индия? Иран? При чём тут Иран?») Выкладки Яана основывались на нескольких «укороченных» цитатах из трудов классиков эзотеризма и национал-социализма. Добавляя к этому мелко накрошенный винегрет из малодостоверных, но внешне эффектных исторических фактов, а также спекуляций на темы аномальных зон и доисторических артефактов, молодой журналист-самоучка утверждал, будто бы эсты, заселившие Прибалтику в незапамятные времена (что-то около десяти тысяч лет назад), являются прямыми потомками жителей Атлантиды или «пятой корневой расой», согласно системе мадам Блаватской. Разумеется, народ этот не мог не оставить заметного следа в истории Европы, что и подтверждается «документами» – далее обычно следовали невнятные ссылки на некие архивы и новейшие работы эстонских специалистов по переписыванию истории.

Несмотря на вольность трактовок (а может быть и благодаря им), опусы Мяэ пользовались довольно большой популярностью у таллиннского читателя, и периодические издания, даже русскоязычные, с удовольствием покупали их.

Кроме журналистских талантов, Яан Мяэ был наделён ещё и рядом полезных качеств. Он имел высокий рост, спортивное телосложение, золотистые кудри, и вообще, по мнению таллиннских дам, был «исключительной душкой». Чем совершенно беспринципно пользовался. Его любили приглашать на всевозможные презентации, выставки и инсталляции. Там он заводил полезные знакомства, очаровывал женщин и ковал железо пока горячо. Подытоживая вышесказанное, можно заключить, что блестящая карьера Яана Мяэ была предопределена и расписана на много лет вперёд.

Не предвещала беды и очередная презентация с фуршетом, о проведении которой Яан был извещён загодя. На этот раз политическую и культурную элиту Таллинна собирала общественная организация под названием «Пеко».[38] Те, кто следил за светской жизнью Эстонии, не мог не заметить, что эта организация набирает силу в республике, претендуя даже на статус некоего идеологического центра, который сумеет сформулировать «новую эстонскую национальную идею» взамен той, которую сорок лет пытались навязать русские большевики. Многие таллиннские журналисты сочли бы за честь соприсутствовать на одном из мероприятий, устраиваемых членами «Пеко», однако Мяэ привык к вниманию со стороны бомонда и воспринял приглашение как должное.

На презентацию Мяэ явился с пятнадцатиминутным опозданием. Опаздывать на встречи и мероприятия он начал с недавних пор, когда понял, что подобного рода выходки только способствуют укреплению его положения в высшем обществе – нужно лишь знать, куда и насколько можно опаздывать. Предъявив пригласительный билет бдительной охране, Мяэ гордо прошествовал в зал, где вовсю шла презентация нового иллюстрированного альбома, выпущенного собственным издательством «Пеко», и тут же был замечен и увлечён в сторонку главным редактором газеты «Ээсти Пяэвалехт».

«Где ты пропадаешь?» – спросил главред таким тоном, будто бы вся презентация была организована специально для того, чтобы он мог встретиться и переговорить с одним из своих внештатных корреспондентов.

«Я не пропадаю, – с достоинством отозвался Мяэ, который как начал опаздывать, так и перестал извиняться за свои опоздания. – Я задерживаюсь».

«Ладно, – сказал главред. – С тобой хочет познакомиться один очень интересный господин. Ты его внимательно выслушай и не отказывай, если чего попросит».

«Как это?» – удивился Мяэ; он знал себе цену и полагал, что никто не имеет права указывать ему, что нужно делать и какие решения принимать.

«Ты меня слушай, – сказал главред „Ээсти Пяэвалехт“ проникновенно. – Это очень важный господин, большой человек. Если ты ему понравишься, он может обеспечить тебе взлёт на самый верх…»

«Всё равно не понимаю. Что значит „на самый верх“?»

Мяэ уже приходилось сталкиваться с разными шулерами от большой политики, пытавшихся втянуть его в свою предвыборную кампанию, и в словах главреда молодому журналисту послышался подвох.

«Очень большой человек, – повторился главред. – Хочешь свой журнал иметь? А свою кафедру в университете? А хочешь, твои очерки в школьные хрестоматии по истории вставлять будут?..»

Мяэ скептически покачал головой. Однажды ему уже раздавали подобные авансы, а потом «кинули» на деньги.

«Вот и он», – сообщил вдруг главред, сразу перейдя на шёпот.

Мяэ обернулся. Раздвигая выставленным плечом толпу приглашённых, к ним продвигался солидного вида господин, одетый довольно необычно – в чёрный френч полувоенного покроя с серебряными позументами в виде меандра из переплетённых свастик.

Среди приглашённых на презентацию альбома «Пеко» хватало странных и даже не вполне здоровых психически личностей, но такой типаж Яану Мяэ ещё не попадался. В нём причудливым образом сочетались мудрость государственного мужа и сумасбродство магистра паранормальных наук, широчайшая эрудиция высокообразованного человека и ограниченность убеждённого сторонника патриархальных традиций. Если вдуматься, этот всемогущий господин был своеобразным символом новой эпохи, в которую входила Эстония после отделения от советской империи. Все эти сочетания, составлявшие суть его натуры, были совершенно невозможны для ЭССР, но вполне вписывались в государственность независимой Эстонской Республики. Впрочем, такие мысли придут к Яану позднее, а пока он стоял и наблюдал за тем, как незнакомец в чёрном френче пробирается сквозь толпу.

«Эйно Парве, заместитель министра культуры», – представил колоритного господина главред и тихо, не попрощавшись, удалился.

«Добрый вечер, – поприветствовал замминистра Яана Мяэ и практически сразу перешёл к делу: – Я читал ваши статьи, господин Мяэ. Они произвели на меня большое впечатление. У вас настоящий талант, и очень хорошо, что вы не растрачиваете его попусту, а употребляете во благо своей страны и своего народа. Однако вам явно не хватает информации, и если бы она у вас была, то наверняка ваш талант расцвёл бы ещё больше и прославил Эстонию на весь цивилизованный мир».

«Что вы имеете в виду?» – наморщил лоб Мяэ, несколько сбитый с толку этой высокопарной речью: до сей поры он привык не столько использовать информацию, сколько складывать из её разрозненных фрагментов выгодную ему мозаику, досочиняя там, где информации не хватало.

Эйно Парве доверительно взял его под локоть.

«Вы верите в существование тайных обществ?» – спросил он.

«Нет».

«Почему?»

«Так называемые тайные общества создаются честолюбивыми людьми. А такие люди прежде всего жаждут славы, открытой власти. Долго и терпеливо сидеть в тени – не их удел. Потому со временем тайные общества становятся известны публике и перестают быть тайными».

«Тонкое рассуждение, – кивнул замминистра. – Но вы допускаете одну ошибку, господин Мяэ. Есть люди, которые уже имеют и власть, и славу, но которым не хватает инструмента, пресловутого рычага, с помощью которого возможно перевернуть Землю. Таким рычагом вполне может стать секретный Орден – эзотерический клуб для избранных, куда принимают не по идеологическим или политическим соображениям, а ради лишь приобщения достойных к тайнам мироздания».

Яан Мяэ недоверчиво хмыкнул. Он полагал, что в природе существует один-единственный рычаг, с помощью которого можно перевернуть Землю, – деньги. А всё остальное – пустословие и суета сует.

«Если вам интересно, мы могли бы продолжить этот разговор в более подходящем месте, – предложил замминистра. – Например, в ресторане „Парк-Консула“? Я угощаю».

«Парк-Консул» был лучшим отелем современного Таллинна, и хотя Мяэ пару раз бывал там по журналистским делам, в ресторане обедать не приходилось: цены там кусались и даже чашка кофе по-турецки стоила двадцать «вечнозелёных». Соблазн был велик, и Яан согласился. В конце концов он ничего не обещал этому «замминистра» и, если что-то не понравится, всегда сможет уйти.

Новые знакомцы без сожаления покинули презентацию. На охраняемой стоянке их ждал большой представительский «лимузин». За рулём автомобиля сидел какой-то худой до нескладности, плохо выбритый и вертлявый тип, не понравившийся Мяэ с первого же взгляда, однако Эйно Парве, по всей видимости, такой шофёр устраивал, поскольку замминистра без слов кивнул ему, а худой субъект понял его, сразу завёл двигатель и вывел машину на улицу.

Вечерний Таллинн светился неоном рекламных вывесок. На улицах ещё было многолюдно, и шофёр вёл «лимузин» на низкой скорости. Справа осталась двухнефная церковь Пюхавайму, и замминистра повернулся к Яану.

«Продолжим, – сказал он. – Я обращаюсь к вам, господин Мяэ, неслучайно. Мы несколько лет наблюдаем за вами, и нам кажется, что вы именно тот человек, который нам нужен. Вы единолично, без чье-либо помощи, сумели докопаться до истины. Вы обладаете редким талантом делать правильные выводы на основе ничтожного количества данных. Вы в совершенстве владеете пером, и ваша проза сделала бы честь любому эстонскому классику. А нам всегда не хватало умного и тонкого наблюдателя, прозаика, который сумел бы донести наши идеи и планы до нации, пусть даже и в аллегорической форме…»

Яан аж порозовел от удовольствия. Такого количеств комплиментов ему выслушивать не приходилось даже от «бальзаковских» дамочек, которые мечтали заманить белокурую «душку Мяэ» в свою постель. Но, наверное, он никогда не стал бы преуспевающим журналистом, если бы верил в искренность комплиментов первого встречного.

«Кому это „нам“? – поинтересовался он, а увидев, что Парве не понимает его, уточнил вопрос: – Вы всё время говорите „мы“, „для нас“…»

«Мы – это Братство, – пояснил замминистра. – Братство Сааремаа».

«Острова?» – переспросил Мяэ.

«Сааремаа – это больше, чем просто остров, – назидательно сообщил Эйно Парве. – Сааремаа – колыбель цивилизации, возникшей после гибели континента, называемого ныне Атлантидой».

Некоторое время Мяэ размышлял, не попросить ли водителя остановиться и высадить его прямо сейчас. Но вспомнил: характеристика, которую дал новому знакомцу главред «Ээсти Пяэвалехт», вряд ли была необдуманной, а значит, Эйно Парве, невзирая на своё сумасшествие, действительно способен посодействовать карьере Мяэ. Сам Яан пока не понимал, на что он может рассчитывать, а потому воспользовался любимым приёмом журналиста: запер рот на замок и приготовился слушать, стараясь не пропустить ни одного слова. А Эйно Парве продолжал говорить:

«Когда двенадцать тысяч лет назад континент Атлантида по неизвестной нам причине погрузился в пучину океана, от великой цивилизации атлантов осталось несколько колоний, разбросанных по всему свету. Руины прекрасных городов сохранились в Египте и в Мексике, в Центральной Америке и в Британии. Однако все эти колонии погибли, будучи поглощены местным населением. Дольше всех продержались египетская колония, сумевшая передать часть своих знаний цивилизации фараонов, и небольшое поселение на острове Сааремаа. Тем, кто жил на этом острове, пришлось принять очень жёсткие меры по соблюдению расовой чистоты. Для того, чтобы сохранить древнюю культуру и не допустить ассимиляцию своего народа с варварскими племенами, жрецы атлантов запретили посещение острова выходцами с континента, а воины истребляли всех, кто пытался тайком проникнуть на Сааремаа. При этом сами атланты периодически отправляли эмиссаров в местные племена, надеясь найти союзников – тех, кто сможет передать атлантическую традицию грядущим поколениям. Как вы знаете, в то время здесь обитали северные арийцы, а конкретно – культура кунда. Именно лучшие из них стали верными учениками атлантов, тайными адептами древней цивилизации. Мы, потомки кунда, – их наследники, господин Мяэ, и с этим должен считаться весь остальной мир…»

Эйно Парве продолжал говорить, а Яан, утратив интерес, отвлёкся и стал думать о своём. Всё, что рассказывал ему замминистра, было Мяэ известно, но при этом он хорошо знал, как рождаются подобного рода «сенсационные теории», – он и сам умел их генерировать в огромных количествах получше кого другого. Похоже, побасенки, взятые со страниц жёлтой прессы, переходят в разряд официальных и признаваемых государством доктрин. Тенденция Яана вполне устраивала, поскольку он был дока в этих делах. Оставалось только оценить расклад и выяснить, насколько серьёзны намерения потенциального заказчика. Работать забесплатно, даже с учётом захватывающих перспектив, молодой журналист не собирался.

Надо будет сразу предупредить Парве, озабоченно подумал он, никаких авансов – только твёрдая ставка в твёрдой валюте.

«…Если вы не доверяете мне, – говорил тем временем замминистра, – а я подозревааю, что пока ещё не доверяете, вы можете изучить вещественные доказательства – находки, собранные сотрудниками Музея древней истории на острове Сааремаа…»

…И сделанные из подручных материалов сотрудниками музея прикладных искусств аж в прошлом году, – мысленно продолжил Мяэ. Он-то получал образование ещё по советским учебникам и точно знал, что двенадцать тысяч лет назад никакой жизни на острове Сааремаа и вообще на территории Эстонии не было – тогда здесь царствовал ледник, а первые поселения появились через две тысячи лет после его схода. Если на Сааремаа жили атланты, то приходится признать, что они действительно обладали высокими технологиями, позволяющими без особых проблем вести хозяйство на открытом леднике. Но тогда не понятно, почему столь высокотехнологичная цивилизация так быстро загнулась, не оставив после себя заметных следов…

Тут «лимузин» резко замедлил ход, и Яан увидел, что они въезжают в подземный гараж гостиницы «Парк-Консул».

Водитель покинул машину первым и предупредительно открыл дверцу со стороны Эйно Парве.

«Да, кстати, – сказал замминистра, выбираясь наружу, – хочу представить вам, господин Мяэ, моего друга и соратника Юхана Мялька. Не думайте, он не простой водитель – он возглавляет Музей древней истории, который, надеюсь, мы с вами вскоре посетим».

«Очень приятно», – рассеянно сказал журналист и вздрогнул от зловещего оскала, которым вместо улыбки наградил его Мяльк.

К счастью, этот водитель на должности директора Музея остался при машине, а в ресторан Мяэ и Парве отправились вдвоём. Как оказалось, там их уже ждали, был накрыт стол в отдельном кабинете, и метрдотель самолично принёс меню. Замминистра ещё больше вырос в глазах Яана – для него, молодого и амбициозного, подобные знаки внимания имели особенное значение.

«Здесь преобладает финская кухня, – сообщил замминистра, благожелательно наблюдая, как журналист в растерянности листает пространное меню. – Могу дать совет. Попробуйте фирменное блюдо – отварную медвежатину в соусе из хрена, а в качестве гарнира – курпитсасалаатти, это такая маринованная по особому рецепту тыква».

Мяэ отыскал предложенный пункт меню, увидел цену и, наверное, некоторое сомнение отразилось у него на лице, потому что Эйно Парве добавил:

«Не беспокойтесь, всё будет оплачено».

К медвежатине, опять же по совету замминистра, заказали хорошую финскую настойку на ежевике. Когда метрдотель с поклоном удалился, Эйно Парве продолжил свой рассказ о древней истории атлантов-эстов.

«Проходили годы, десятилетия, – высокопарно вещал он, – и колония на острове постепенно зачахла. Даже имея высокий интеллект и умелые руки, уцелевшие атланты не могли долго противостоять хаосу без поддержки метрополии. Народилось поколение, которое считало воспоминания об Атлантиде сказкой, вымыслом стариков. В этих условиях жречество приняло решение о создании тайного Ордена хранителей Атлантической Традиции. Если раньше всякий атлант по достижении совершеннолетия получал возможность ознакомиться с тайными знаниями предков, то теперь это стало уделом небольшой группы избранных. И с какого-то момента уже не имело значения, ведут ли эти избранные свой род из Атлантиды или они дети ариев, заселивших Европу. В конце концов колония на острове Сааремаа погибла. Произошло это пять тысяч лет назад, но Традиция, благодаря предусмотрительности жрецов, сохранилась. Ныне она имеет широкое распространение. И хотя признаки её видны немногим, можно уже говорить о возрождении Атлантиды, о воссоздании храма красоты и чистоты, который единственно противостоит варварству и беззаконию, наступающим на нас с Востока».

Ключевое слово было произнесено, и циничный Мяэ едва сдержал смех. Он с самого начала догадывался, к какому итогу приведут все эти разговоры об Атлантиде и тайном Ордене, но не ожидал, что так быстро. Русофобия, взращённая и взлелеянная после «поющей революции»,[39] расцвела махровым цветом и заплодоносила. И плоды её можно было теперь увидеть где угодно. Например, в новом учебнике истории для пятого класса под редакцией Марта Лаара. Или в публичном пересмотре итогов Второй мировой войны. Или в «политике интеграции» русскоязычного населения. Или, наоборот, в «программе репатриации неработающих иностранцев», вокруг которой на днях разгорелся нешуточный скандал.

Сам Яан Мяэ относился к русофобии спокойно. Он был чистокровным эстонцем, таллиннцем в четвёртом поколении, и его процессы, которые кому-то казались «угрожающими», не задевали совсем. Ещё он хорошо помнил, как в юношеские годы приходилось ходить стенка на стенку с русскими пацанами, а потому был рад, что этим подросшим «пацанам» воздалось по заслугам.

И тем не менее, когда в очередной раз очередная идея сводилась к примитивному, почти что на животном уровне, реваншизму вкупе с национализмом Яану делалось смешно. В конце концов, неужели в мире не осталось идей, более интересных, чем мечта о выселении русских до самого Владивостока? Евреев вон тоже выселяли, выселяли, а они в результате гонений не только сохранили свою культуру, но и построили одно из самых сильных государств в мире.

Официанты принесли блюдо с медвежатиной и на некоторое время пришлось прерваться, чтобы вкусить этот дорогостоящий деликатес. Когда собеседники утолили первый голод, замминистра выпил финской настойки, закурил и продолжил свою речь так:

«Наверняка, господин Мяэ, у вас возникли вопросы. Попробую упредить некоторые из них. Вы, должно быть, думаете, какое отношение этот Парве имеет к Атлантической Традиции? Отвечу: самое прямое. Я – один из членов Ордена, хранитель Традиции, переданной нам жрецами Сааремаа. Совсем недавно я и такие как я находились в подполье, однако теперь к нашему мнению прислушиваются, мы становимся той силой, которой уготовано управлять обновлённой Эстонией. Вы, наверное, хотите знать, насколько мы сильны, чтобы претендовать на подобный статус? Отвечаю: мы очень сильны. Наше Братство Сааремаа – лишь часть Ордена Традиции, члены которого живут и работают по всему миру. Мы пользуемся безусловной поддержкой братьев в развитых странах Европы и в самой Америке. Скажу больше: наши братья на Западе не только помогают нам словом и делом, они всё чаще прислушиваются к нашим советам и идеям. Ведь мало кто из них может похвастаться обладанием наследия Атлантиды и некоторыми из Предметов Силы».

«Что это за Предметы Силы?» – спросил Мяэ, чтобы как-то продемонстрировать замминистра свой интерес, который на самом деле угасал всё больше.

Журналист, специализирующийся на криптоисторических изысканиях, разумеется, был наслышан о Предметах Силы, однако следовало поддерживать беседу – хотя бы в знак благодарности за вкусный ужин в дорогом ресторане.

«Существует легенда, – ответил Парве с удовольствием, – что некоторые предметы несут на себе отпечаток прикосновения высших сил – тех сил, которые сотворили Вселенную и человека. Этих предметов немного, но они действительно способны влиять на процессы, происходящие в обществе, в природе и даже в неодушевлённом мире. В это трудно поверить, но это правда. Я сам когда-то сомневался в действенности Предметов Силы, пока не увидел, как они „работают“ собственными глазами. Потрясающее зрелище…»

Я вам и не такое могу показать, подумал Яан, которому и эти фокусы были не в новинку.

«К сожалению, – говорил замминистра, – самые мощные Предметы Силы не принадлежат нам. Великая Пирамида, Всевидящее Око, Чаша Грааля и Ковчег Завета, о котором вы так много писали, господин Мяэ, были утеряны или находятся в распоряжении других национальных отделений Ордена. Однако и у нас имеется кое-что…»

«Что же это?»

Эйно Парве хитро улыбнулся и до конца ужина не проронил ни слова. Мяэ легко перетерпел этот «интригующий» период, поскольку так ему было проще наслаждаться экзотическим деликатесом.

Через полчаса замминистра вытер губы и руки салфеткой и предложил Яану продолжить беседу на загородной вилле:

«Сегодня все дела в Таллинне я уже закончил, и мы можем пару часов посидеть у меня. Потом, если пожелаете, Юхан отвезёт вас домой».

Яан чувствовал себя расслабленным после плотного ужина, в голове приятно шумело от выпитой настойки, и хотя ему уже изрядно надоел этот замминистра с завиральными теориями, он легко согласился. К тому же, ещё не было сказано самого главного: зачем Братству Сааремаа потребовалось открывать свои «великие тайны» молодому журналисту. И сколько они готовы заплатить ему за то, чтобы он донёс «идеи и планы» Братства до нации.

Ещё полчаса ушло на то, чтобы добраться до резиденции Эйно Парве. Всю дорогу замминистра болтал на отвлечённые темы, расспрашивал Мяэ о жизни литературной богемы и особенностях работы внештатного сотрудника периодических изданий. И только после того, как они оказались внутри виллы (Яан отметил, что она находится в престижном районе, неподалёку от загородного дома президента Эстонии) и устроились в холле первого этажа с бутылкой «Вана Таллинна» и фруктовым десертом, беседа вернулась в прежнюю колею.

«Сейчас я вам кое-что покажу, – пообещал Эйно Парве с заговорщическим видом. – Вас это должно поразить».

Он зачем-то оглянулся на плотно занавешенные окна, за которыми сгущалась ночь, а потом снял свой френч и расстегнул сорочку. Мяэ успел было испугаться, что попал в лапы к старому извращенцу, который специализируется на белокурых мальчиках, однако быстро сообразил, что замминистра вовсе не собирается устраивать стриптиз и демонстрировать ему различные части своего волосатого тела. Под сорочкой обнаружился амулет – довольно большой и плоский предмет в кожаном чехле. Парве снял амулет с шеи и положил его на столик. Потом раздёрнул змейку чехла, и Яан увидел, что внутри находится затупленный наконечник копья.

«Это Копьё Судьбы, – благоговейно объявил Эйно Парве, и глаза его просияли. – Копьё Лонгина. Один из великих Предметов Силы. На нём кровь Сына Божьего, и он приносит победу в войне. Им владели многие европейские правители, и последним из них был Адольф Гитлер. Теперь Копьё принадлежит Братству Сааремаа».

Яан Мяэ, пока ещё не веря, протянул руку, чтобы притронуться к копью, но замминистра сразу же спрятал наконечник в чехол, а сам чехол повесил на шею.

«Вы пока ещё не один из нас, – объяснил он журналисту мотивы своего поступка. – Вам нельзя к нему прикасаться. Все Предметы Силы необычайно чутки к человеческим мыслям и пожеланиям. Пока вы не научитесь контролировать своё внутреннее я, прикосновение к Копью может быть опасно для вас».

«А я где-то читал, что Копьё Лонгина находится в Вене», – Мяэ откинулся на спинку кресла, даже не пытаясь скрыть своего разочарования.

«Это ошибка, – заверил Парве, застёгивая сорочку и вновь надевая френч. – В Вене подделка. Офицеры СС вывезли подлинное Копьё на секретную немецкую базу в Антарктиде, откуда мы забрали его».

«Победа в войне… – повторил Яан, словно пробуя эти слова на вкус. – Зачем Эстонии победа в войне? Мы ведь не собираемся ни с кем воевать. Или я ошибаюсь?»

«Мы не собираемся, – согласился замминистра, – но у нас, как я уже говорил, есть могущественные братья, которые собираются. И мы должны сделать всё, чтобы они победили. Иначе Эстония погибнет, а храм Атлантической Традиции будет разрушен…»

«Вы говорите о НАТО?»

«Тс-с-с, – Эйно Парве поднёс указательный палец к губам и покачал головой. – Не всё сразу, господин Мяэ. Прежде чем продолжать, я должен быть уверен, что вы готовы примкнуть к Братству Сааремаа и пройти соответствующие процедуры».

«Но зачем вы говорите мне всё это? Что я должен буду делать в Братстве?»

Главный вопрос был наконец-то задан, и Яан даже придержал дыхание.

«Вы напишете книгу. Книгу с большой буквы. В ней вы расскажете подлинную историю эстов и острова Сааремаа. Мы – маленький, но гордый народ. И мы претендуем на то, чтобы нас знали и уважали во всём мире. Наше Братство должно стать не одним из множества отделений Ордена, а руководящим магистратом. Вы напишете такую книгу?»

«Но где я буду брать материал?»

«О, это просто. Я познакомлю вас с документами и археологическими находками. Организую частные встречи с интересными людьми, которые много знают. Если у вас получится книга, Братство озолотит вас. Вы будете очень богаты и знамениты. А с учётом вашего юного возраста, у вас ещё останется время на то, чтобы принять участие в политической борьбе и стать… быть может, президентом Эстонской республики».

Яан сомневался, что у него достанет прыткости занять президентский пост, но даже если сбудется половина из того, что сулил замминистра, перед журналистом открывалось захватывающее будущее. И то ли от этих блистательных картин, то ли от употреблённого алкоголя у Мяэ закружилась голова.

«Я напишу книгу, – сказал Яан. – И я буду готов вступить в Братство Сааремаа после того, как вы расскажите мне условия членства в нём. Права и обязанности, пожалуйста».

«Ваша хватка мне нравится, господин Мяэ, – вновь похвалил Эйно Парве молодого журналиста. – Вы правильно ставите вопрос. Что же, если вы готовы слушать, то я…»

Он не закончил. Входная дверь внезапно распахнулась, и в холл не вошёл, а буквально влетел директор Музея древней истории Юхан Мяльк. По инерции он сделал ещё несколько шажков, а потом колени его подогнулись и Мяльк рухнул ничком на ворсистый ковёр. Несколько раз дрыгнул ногами и затих.

«Что за чёрт?!» – успел воскликнуть замминистра, и тут погас свет.

Дверь снова приоткрылась, и в холле появился кто-то ещё.

Этот кто-то двигался быстро и почти бесшумно. Яан, усиленно моргая в темноте, услышал лёгкий скрип половицы, потом резкий и хлёсткий звук, напоминающий звук пощёчины, и слабый вскрик. А затем темнота взорвалась сильным ударом в солнечное сплетение, и Мяэ несколько секунд корчился в кресле, пытаясь вдохнуть ставший жидким воздух.

Ещё через какое-то время появился свет. Пришелец зажёг и поставил на столик, рядом с блюдом для десерта, большой переносной фонарь. Конус света выхватил из непроницаемой тьмы искажённое страхом и болью лицо замминистра.

Пришелец стоял вполоборота к Мяэ, и когда глаза привыкли к новой интенсивности освещения, журналист сумел разглядеть подробности. Незваный гость (кстати, совершенно незнакомый Яану) был одет в облегающий спортивный костюм, а на его суровое лицо с большим хрящеватым носом была нанесена маскировочная раскраска – тёмные полосы, придававшие лицу оттенок тигриной свирепости.

Увидев всё это, Мяэ обомлел от страха. Потому что понял: пришелец не относится к племени обыкновенных ночных грабителей – это профессионал из спецслужб, и он пришёл сюда забрать их жизни. Но почему? За что?!

«По-русски все понимают?» – спросил пришелец.

Неожиданно для самого себя Мяэ быстро ответил:

«Да».

«Отлично. Тогда вы будете избавлены от необходимости слушать мой корявый эстонский».

Замминистра что-то пробулькал.

«Тебе пока слова не давали, – сказал ему пришелец из спецслужб, потом как бы невпопад заметил: – Интересного ты себе водителя подобрал. Не в моих правилах убивать без причины, но он уж дрался больно отчаянно. Какие-то приёмчики мне показывал, которых я не знаю. Вроде, кунг-фу, а вроде, и не кунг-фу. И словно боли не чувствует. Пришлось успокоить».

Пришелец помолчал.

«Деньги? Вам нужны деньги? – забормотал Эйно Парве по-русски. – Возьмите, они в сейфе. Шифр – один-девять-четыре-один».

«А больше там ничего нет? – спросил пришелец. – Копьё там?»

«Я не понимаю. Какое копьё?»

«Да понимаешь ты всё. Копьё Лонгина. Которое ты с приятелями вывез из Земли Королевы Мод».

Ага, подумал Мяэ, так вот зачем явился пришелец. От сердца немного отлегло. Сейчас Парве отдаст наконечник, и пришелец уйдёт. Как он там говорил? «Не в моих правилах убивать без причины?»

Однако Эйно Парве заупрямился.

«У меня нет копья, – заявил он. – Оно в хранилище Музея. Там охрана. Гвардейцы „Балтбата“.[40] Посторонним вход воспрещён. Нам туда не пройти».

«А у меня другие сведения, – сказал на это пришелец. – Все говорят, оно у тебя. Мол, ты с ним от самой Антарктиды не расстаёшься. Понравилась игрушка, да?»

«Это неправда», – отрезал Парве.

Пришелец с минуту размышлял. Потом положил руки на плечи замминистра, особенным образом сложил пальцы и нажал. Эйно Парве забился и громко взвыл.

«Больно? Я знаю, это очень больно, – приговаривал пришелец. – Где копьё?»

«У меня!.. Его!.. Нет!..» – прокричал замминистра.

Пришелец отпустил его плечи и снова задумался. В этот момент Яана разобрала икота. Он пытался сдержат дыхание, но организм оказался сильнее.

«И-ик», – сказал Мяэ.

Пришелец резко повернулся на звук:

«А ты знаешь, где копьё, юноша?»

Яан помотал головой, но, наверное, нечто такое промелькнуло в его взгляде, потому что пришелец обошёл столик и склонился теперь над журналистом.

«Некрасиво врать старшим, – сказал он укоризненно. – Где копьё?»

«Я думаю, господин Парве сказал правду, – пролепетал Мяэ, глядя в чёрные страшные глаза пришельца. – Копьё в хранилище Музея…»

Пришелец сделал неуловимое движение рукой, и в пальцах у него появилась вилка, с помощью которой ещё совсем недавно Яан потреблял вкусный десерт.

«Я не буду тебя пытать, – сообщил пришелец обомлевшему журналисту, поднося вилку к самому его лицу. – Сначала я выколю тебе правый глаз. Выколю аккуратно – так, чтобы не повредить мозг. Если после этого ты не скажешь, где находится копьё, я выколю тебе левый глаз. А потом кастрирую. Ты выживешь. Но подумай, кому ты будешь нужен – слепой и без яиц? А впереди у тебя ещё лет шестьдесят…»

Пришелец блефовал. Наверняка, он блефовал, чтобы запугать Мяэ до полусмерти, но журналист не мог вынести зрелища острой вилки, направленной ему в глаз. Он лихорадочно облизал губы и сказал:

«Я знаю, где копьё…»

Тут Эйно Парве попытался вскочить, но пришелец, чуть повернувшись, выкинул назад левую ногу и сильным ударом отправил замминистра обратно в кресло. Парве вновь забулькал.

«Ну, говори», – приказал пришелец Яану.

«Он носит копьё на груди, – ответил Мяэ. – Как амулет».

Пришелец тут же оставил журналиста и вернулся к Парве. Резкий рывок, и френч, и сорочка на груди замминистра были разорваны. Увидев амулет, пришелец сдёрнул его, посмотрел, что находится внутри чехла, и, удовлетворившись, спрятал наконечник себе в карман. Видя это, Эйно Парве заплакал, жалобно, по-детски, всхлипывая. Теперь он совсем не был похож на того импозантного господина, с которым молодой журналист познакомился в начале этого дикого вечера.

«Отлично, – сказал пришелец, но уходить не спешил. – Остался один вопрос. Что вы сделали с Тигром?»

«С каким тигром?» – по толстому лицу замминистра катились слёзы, но он даже не мог утереть их рукой.

«К вам на судно проник наш человек, – начал терпеливо объяснять пришелец. – У него на груди татуировка – скалящийся тигр. Он должен был следить за вами до Антарктиды и на обратном пути. Но он не вернулся. Что вы с ним сделали?»

«Да-да, – сказал Парве. – Я вспомнил. Мы ему ничего не сделали. Его поймали, когда он пытался сойти с лайнера на берег, следом за экспедицией. Посадили в карцер. Он не отвечал на вопросы и дважды пытался сбежать. Тогда капитан, перед отправкой, велел оставить его на берегу. Этот ваш Тигр был слишком опасен, чтобы везти его назад…»

«Одного? На берегу? – переспросил пришелец. – Без провизии? Без огня? Без тёплой одежды? Это же убийство… Ты снова лжёшь! Я знаю капитана „Таллинна“ – он не мог отдать подобное распоряжение… Наверное, ты его отдал, так? Как начальник экспедиции, так?»

Новый тычок, и Эйно Парве зашёлся в кашле. Когда он отдышался, то ответил просто:

«Да, я это сделал. И сделал бы ещё раз. Потому что я вас ненавижу! Всех ненавижу!»

Пришелец некоторое время буравил замминистра взглядом.

«Что ж, – произнёс он, – ты свой выбор сделал. Не в моих правилах убивать без причины, но Тигра я тебе не прощу».

Пришелец взял вилку и с силой вогнал её Эйно Парве под раздвоенный подбородок. Брызнула кровь. Замминистра вытаращил глаза и забился в кресле. Правая нога его судорожно выпрямилась и опрокинула столик. Фонарик, блюдо для десерта, бутылка с остатками ликёра и хрустальные рюмки полетели на ковёр, а вторая вилка упала прямо на колени Мяэ. Ничего уже не соображая, журналист схватил вилку и наугад ткнул ею туда, где находился пришелец. Попал в мягкое и бросился в сторону.

Охваченный тёмным ужасом, крича и плача, Мяэ выскочил за дверь, потом – за ворота и побежал по залитому лунным светом шоссе. Никто его не преследовал.

* * *

Утро Яан Мяэ встретил в полицейском участке. Сонный дежурный заполнил бланк, а потом закрыл незадачливого журналиста в камере. Яан не протестовал. Он был в шоке и не совсем понимал, что с ним происходит.

Спохватился и серьёзно забеспокоился он на третий день, когда следователь прокуратуры зачитал ему обвинение в убийстве двух человек: заместителя министра культуры Эйно Парве и директора Музея древней истории Юхана Мялька. Мяэ пытался оправдаться, но его никто не слушал. Всё сходилось один к одному: два высокопоставленных господина пригласили молодого журналиста провести вечер за рюмкой «Вана Таллинна», тот напился и повёл себя неадекватно, а затем, пребывая в помрачённом состоянии сознания, прикончил обоих, воспользовавшись для этого вилкой из столового прибора, найденной на месте преступления. На вилке (улика номер один!) обнаружены отпечатки Яана Мяэ и засохшая человеческая кровь первой группы – такой же, как и у невинно убиенного Парве. По мнению следователей, дело не стоило выеденного яйца, а причастность журналиста к кровавому преступлению была доказана.

Через месяц состоялся суд. Адвокат Яана Мяэ, нанятый газетой «Ээсти Пяэвалехт», напирал в основном на то, что нет прямых доказательств виновности журналиста, да и мотивы двойного убийства выглядят надуманными.

«Взгляните на моего подзащитного, – говорил он присяжным заседателям. – Неужели вы верите в то, что он, выпив всего лишь несколько рюмок настойки и ликёра, способен впасть в дикое буйство и убить двух человек? Взгляните и на само орудие убийства. Вилка! Какой подготовкой надо обладать, какими изощрёнными методами нападения и самообороны нужно владеть, чтобы умертвить двух взрослых сильных мужчин с помощью такого орудия? Вы, конечно, знаете, что такие люди встречаются, их готовят спецслужбы для выполнения тайных операций. Но где журналист Мяэ мог пройти подобную подготовку? И когда он мог пройти подобную подготовку? Совсем недавно он ещё учился в обыкновенной средней школе, затем работал внештатным корреспондентом нескольких периодических изданий, чему есть официальное подтверждение. Где и когда Мяэ успел стать профессиональным киллером, суперагентом в стиле Джеймса Бонда? Может быть, мы чего-то упустили? Может быть, господа сыщики ошиблись в реконструкции преступления? Может быть, в доме заместителя министра Эйно Парве был ещё кто-то, способный не только убить взрослого человека вилкой, но и уничтожить все следы своего пребывания на месте преступления? Может быть, кто-то пытается обвинить Яана Мяэ в совершении преступления, чтобы скрыть от общественности очередные происки спецслужб?..»

Красноречие адвоката, впрочем, не произвело заметного впечатления на жюри. Куда убедительнее звучала версия прокурора, который рассказывал, что люди в состоянии аффекта способны творить чудеса ловкости и проявлять недюжинную силу. Для подтверждения своих слов прокурор пригласил в суд целый сонм экспертов-психологов, которые с умным видом перечисляли прецеденты и убедили-таки присяжных, что Яан Мяэ лишь кажется невинным ягнёнком, а на самом деле в нём сокрыта натуральная «белокурая бестия», которую алкоголь выпускает наружу, «превращая благовоспитанного мистера Джекиля в свирепого мистера Хайда».

На проведение следственного эксперимента с употреблением горячительных напитков, затребованный было адвокатом, судья разрешения не дал, и Яана признали виновным. Согласно статье существующего уголовного кодекса, он получил пятнадцать лет, которые и отправился отбывать в исправительно-трудовую колонию строгого режима под Раквере. Там он находится до сих пор и, говорят, числится на хорошем счету у администрации. Каждый год он обращается с апелляциями по своему делу в различные инстанции, но каждый раз получает отрицательный ответ. Ещё он работает в тюремной библиотеке и выписывает для неё малотиражные издания, посвящённые истории и мифологии эстов. Наверное, это нужно ему для книги, которую он пишет ночами и в свободное от обязательных работ время…

(Шоссе Е-272, Литва, август 2000 года)

Ангеле Бачинскайте была по происхождению из жемайтийцев.[41] Считается, что именно эта народность выделяется среди всех остальных литовцев сдержанностью, настойчивостью и волевым характером. Ангеле соответствовала этому стереотипу на все сто. Что, по-видимому, и помогло ей стать чуть ли не единственной литовкой, получившей звание лётчика-испытателя Советского Союза.

Её биография была проста и в то же время необычайна для тех, кто знает, как тяжело (почти невозможно) девушке из крестьянской семьи стать кадровым лётчиком. С двенадцати лет она посещала занятия Литовского аэроклуба в Каунасе, для чего ей приходилось совершать три раза в неделю двухчасовые вояжи на междугородних автобусах. В четырнадцать лет она впервые поднялась в воздух на месте наблюдателя в кабине пилотажного самолёта «Як-52», в семнадцать ей доверили самостоятельный полёт по полному профилю на «Як-50», в восемнадцать она поступила в Центральную летно-техническую школу при ЦК ДОСААФ СССР, где попалась на глаза самой Савицкой. В двадцать три, по рекомендации Светланы Евгеньевны, её зачислили в школу лётчиков-испытателей, а в двадцать пять – в отряд испытателей Лётно-исследовательского института. И тут всё закончилось. Блестящая, изумительная карьера была оборвана на взлёте, жизнь дала трещину, как это случилось со многими жизнями после распада огромной страны. В Прибалтийских республиках началась «чистка» административного аппарата и силовых структур от «иностранцев», коими в один момент стали русские. В Российской Федерации, хоть и с заметным запаздыванием, но начался аналогичный процесс, только здесь в «иностранцы» записали выходцев из Прибалтийских республик. Натурализоваться у Ангеле не получилась, да и не сильно она стремилась к этому, увлечённая идеями независимости и нового строительства литовской государственности с ориентацией на западноевропейские демократии.

Однако на родине её ждало разочарование. Там занимались «накоплением капитала», бывшие коммунисты пересели в кресла банкиров, шла активная торговля всем и вся, и никто думать не желал о будущем страны, не говоря уже о будущем авиации этой страны. Пришлось и Ангеле впрячься в возок капитализма, чтобы хоть как-то выжить самой и помочь выжить стареющим родителям. Это едва не стоило ей здоровья, а, скорее всего, и самой жизни. Начав работу в фирме, занимающейся транзитом алюминиевых чушек в Европу, на должности младшего экспедитора, Ангеле Бачинскайте быстро поднялась по служебной лестнице, став заместителем главы отдела воздушных перевозок. С какого-то момента она начала подозревать, что её фирма занимается не только транзитом алюминия, но и пакетов с белым порошком, произведённым в Средней Азии. Будучи человеком щепетильным в вопросах нарушения законности, Ангеле обратилась в Департамент госбезопасности. Её подвела некоторая наивность в «мирских» делах, и она записалась на приём прямо к начальнику отдела по борьбе с наркотиками.

Дальше начался форменный детектив в стиле Чейза. Её похитили прямо из приёмной, отвезли на удалённый хутор, принадлежащий главе охраны фирмы, и там устроили допрос с пристрастием. Хотели пустить «по кругу», но честь Ангеле спасло то, что у неё в те дни были месячные, и охранники побрезговали связываться.

Заперев девушку в подполе и пообещав наутро вернуться, мучители уехали в Вильнюс. И пропали. Три дня и три ночи Ангеле провела в холодном подвале, питаясь исключительно коллекционными винами, которые глава охраны хранил здесь для уик-эндов. На четвёртый день ей показалось, что наверху кто-то ходит. Взобравшись на пирамиду, построенную из пузатых бочонков, девушка принялась стучать в дощатый люк и громко материться по-русски и по-литовски. Её услышали и вытащили.

Когда спустя ещё сутки Ангеле немного оправилась от пережитого потрясения и победила жесточайшее похмелье, молодой и красивый сотрудник госбезопасности рассказал ей, что фирма прекратила своё существование. Пауки сожрали друг друга. Не добившись какого-то внятного признания от девушки, глава охраны, видимо, решил, что она действовала не по собственной инициативе, а по указке кого-то из руководства фирмы. Импровизированное расследование закончилось перестрелкой в центральном офисе: глава охраны был тяжело ранен и умер в реанимации, а директор сбежал и находится в розыске. Первоначально этим делом занималась полиция, потом, когда выяснилось, что в деле пахнет героином, подключилась госбезопасность. О похищении Ангеле никто даже не догадывался, пока она сама не дала о себе знать криками из подвала в тот самый момент, когда в доме главы охраны шёл обстоятельный обыск.

«Мы вас всё равно бы нашли, – утешал всхлипывающую девушку молодой и красивый сотрудник. – Раньше или позже. Но лучше, конечно, раньше, чем позже».

Этот жестокий урок многому научил Ангеле. Она наконец поняла, что в нашем изменчивом мире нужно рассчитывать только на себя и свои собственные силы. Нужно самой начинать дело, и тогда тебя никто не обманет и не подставит. А ещё лучше, если дело это будет связано с тем, чему хотелось бы посвятить всю свою жизнь, – с мечтой о небе.

Слухи в деловом мире Вильнюса распространяются быстро, но ещё быстрее искажаются, превращая любую информацию в нечто совершенно ей противоположное. Через пару недель рассказ о необыкновенных приключениях Ангеле Бачинскайте оброс такими подробностями, что когда она пришла в банк просить кредит под открытие частного аэроклуба «Пилотас», её принял сам директор, долго поил кофе, рассказывал несмешные анекдоты и искательно заглядывал в глаза. Позже Ангеле узнала, что в Вильнюсе её считают агентом 007 в юбке и никто уже не сомневается, что госбезопасность специально внедрила её в банду наркоторговцев. Так или иначе, но кредит она получила.

Первая половина денег ушла на покупку и восстановление лётного поля старой, времён Второй мировой войны, авиационной части к северу от Вильнюса. Наём бывших военных лётчиков в качестве штатных пилотов и инструкторов обошёлся куда дешевле: все они томились на земле, без работы, в ожидании лучших дней, а тем из них, кто был русским, даже «лучшие дни» не обещали ничего хорошего. Поэтому когда Ангеле приходила к кому-нибудь из них с предложением поучаствовать в создании нового аэроклуба, они с радостью соглашались, часто забывая спросить про аванс.

Вторая половина денег ушла на покупку самолётов. Тут Ангеле повезло. На рынок по бросовой цене вдруг выставили дюжину легкомоторных «О-2 Skymaster», разработанных известной американской фирмой «Цессна». Вообще-то это были военные машины, созданные специально для Вьетнама, – их использовали как самолёты целеуказания: в задачу «О-2» входило обнаружить наземную цель и обозначить её огнём из пулемётов GAU-2B/A или залпом неуправляемых ракет. Но с тех пор минуло много лет, и боевая «Цессна» была списана в гражданскую авиацию. Её пытались использовать на сельхозработах и при картографировании, но без особых успехов. А вот для аэроклуба эта лёгкая и устойчивая в полёте машина, с кабиной на двух пилотов и салоном на четырёх пассажиров, была в самый раз.

Шатко ли валко ли, но капитализм в Литве переходил из дикой стадии в цивилизованную. У народа появились деньги, и народ возжаждал развлечений по высшему европейскому разряду. Новые частные аэроклубы стали появляться тут и там, но Ангеле Бачинскайте была первой и успела снять сливки, введя клубную карту. Среди её клиентов значились и крупные бизнесмены, и вильнюсские политики, и даже премьер-министр Паксас заезжал, а потом вытворял чёрте что в воздухе, оттачивая свой пилотаж.

Но главное – Ангеле снова могла летать, подниматься всё выше и выше в ослепительно синюю бездну, растворяться в ней, оставляя далеко внизу заботы и горести земного несовершенного мира.

Не ладилось только на «личном фронте». Ангеле вошла в возраст цветения, когда девушка-худышка превращается в прекрасную статную даму с точёной фигурой и изящной грудью. Ко всему, она активно занималась спортом и поддерживала свою физическую форму на очень хорошем уровне, как и полагается пилоту, который хочет летать каждый день. Разумеется, многие мужчины обращали на неё внимание, некоторые из них пытались свести знакомство и даже закрепить его. У Ангеле были любовники, но ни одна из этих связей не переросла в серьёзное чувство, требующее чего-то большего, нежели примитивные игры под одеялом. Возможно, поклонников отпугивали целеустремлённость и очевидная деловитость молодой дамы, которая сумела добиться в своей жизни всего, о чём только мечтает большинство мужчин. Она совсем не подходила на роль домохозяйки или хотя бы подруги жизни, претендуя всегда на безусловное лидерство в паре. А поскольку круги, в которых она вращалась, сплошь состояли из мужчин-лидеров, встретить такого, кто признал бы её превосходство и сохранил бы после этого любовь, не получалось.

Вот и теперь, возвращаясь с родового хутора под Шяуляем, оставленного ей в наследство бабушкой по материнской линии, Ангеле была одна. И всю дорогу домой, в Вильнюс, думала, почему же она одна. Грех столь эффектной женщине в летнем костюме от Bernd Berger и туфлях от Sergio Rossi, сидящей за рулём «Renault Espace» выпуска девяносто шестого года, быть одной. Что бы она о себе ни думала, что бы ни воображала – грех. Потому что небом можно наслаждаться, а жить приходится на земле. Она всплакнула, но заметила это только, когда вид шоссе за стеклом переднего обзора начал расплываться.

«Этого ещё не хватало!» – выругала она себя, сняв одну руку с рулевого колеса и смахивая пальцами слезинки с ресниц.

Ей пришлось притормозить, а затем и сбросить скорость, потому что машины впереди сигналили и объезжали какое-то препятствие. Подъехав ближе, она увидела, что прямо на дорожном покрытии, вытянув ноги, сидит светловолосый мужчина.

Ангеле была девочка умная и при других обстоятельствах никогда не остановилась бы рядом с этим подозрительным человеком. Но тут ей бросилась в глаза одна деталь, заставившая её нарушить свои строгие правила и вдавить педаль тормоза до упора. Светловолосый мужчина, сидящий на шоссе, был одет в высотный компенсирующий костюм – такой знакомый и родной, что прямо захватывало дух. Перед Ангеле был брат-лётчик, а не помочь брату – самое последнее дело.

Оставив ключ в замке зажигания, Бачинскайте выскочила наружу и, цокая каблуками, подбежала к лётчику.

– Kas atsitiko? – с тревогой спросила она. – Kuo galiu jums padйti?[42]

Светловолосый поднял голову и широко улыбнулся.

– Здравствуй, подруга, – сказал он по-русски. – Теперь ты заложница.

До Ангеле не сразу дошёл смысл сказанного, а потом было уже поздно. Прямо ей в лицо уставилось дуло пистолета Макарова.

Так Ангеле Бачискайте вляпалась в пренеприятную историю, которые, как известно, кончаются или похоронами, или свадьбой…

(Шоссе Е-272, Литва, август 2000 года)

Сначала Ангеле скосила глаза, чтобы убедиться: предохранитель пистолета стоит в положении, разрешающем стрельбу. Потом разом, без предупреждения, зарыдала в голос.

– Не убивайте! Не убивайте! Не убивайте меня! – причитала она на чистейшем русском языке в надежде, что коварный лётчик растеряется, опустит пистолет, и тогда можно будет от души врезать ему острым каблуком между ног.

Но светловолосый не купился. Он осторожно встал, шагнул боком к Ангеле и с силой ухватил её под локоть.

– Идём, подруга, – сказал он. – Покатаемся.

– Оставьте, оставьте меня! – заголосила Ангеле. – Заберите машину, заберите деньги, но оставьте меня!

– Вот ещё, – буркнул лётчик. – Я и водить-то не умею. А такую дурынду – тем более.

Он открыл дверцу со стороны, противоположной креслу водителя, и без церемоний втолкнул «заложницу» внутрь и сразу же полез следом, не давая ей развернуться.

– Не толкайся ты, чёрт, – ругнулась Ангеле, чем несколько вышла из образа потерявшей себя от страха женщины.

Кое-как они разместились в креслах: Ангеле – за рулём, лётчик – рядом, с нацеленным на неё пистолетом.

– Роскошная тачка, – сказал светловолосый. – Не машина, а целый автобус. Здесь, наверное, десять человек разместить можно. Зачем такой молодой девушке такая большая машина? Тебе бы пошла спортивная модель. С открытым верхом. Чтобы волосы развевались на ветру. Красиво… А здесь у нас что?..

Может быть, светловолосый лётчик и не умел водить автомобили класса «рено», но где находится «бардачок» определил быстро. Не спуская с Ангеле глаз, он открыл его и пошарил внутри свободной рукой. Вытащил флакон дезодоранта, техпаспорт, копию страхового полиса, пачку автомобильных наклеек на все случаи жизни и карту Литвы. Больше в «бардачке» ничего не было: все свои главные документы, включая водительские права и лётную книжку, Ангеле носила в сумке. Основное внимание светловолосого переключилось на извлечённые предметы, и это был очень удобный момент, чтобы попытаться выбить пистолет или газануть с места так, чтобы русского вдавило в кресло и он на пару секунд утратил ориентацию. Однако Ангеле не сделала ни того, ни другого. Во-первых, любое из этих действий приведёт к выстрелу, а пуля-дура может попасть куда угодно. А во-вторых… он совсем не выглядел страшным, этот лётчик, и хотя вёл себя, словно хам на рынке, но, приглядевшись, можно было понять, что делает он это не по привычке, а потому что за показной грубостью пытается скрыть неуверенность в собственных действиях и даже боязнь перед тем, что ситуация может выйти из-под его контроля.

Сзади посигналили, и светловолосый спохватился.

– Езжай, – велел он.

– Куда? – со вздохом спросила Ангеле, кладя руку на рычаг переключения скоростей.

– Вперёд. Какая здесь разрешённая скорость?

– Восемьдесят.

– Вот и езжай под восемьдесят.

Машина тронулась с места, и Ангеле невольно пришлось сосредоточиться на дороге. Она совсем уже успокоилась – бывший лётчик-испытатель как-никак – и её разбирало любопытство. Кто он – этот русский пилот? Что здесь делает? Как очутился в Литве и почему решился на захват машины с заложницей? Спросить? Вряд ли ответит… Впрочем, кое-что Ангеле знала точно: жгучее любопытство не помешает ей при первой же возможности сдать светловолосого в руки полиции. Знакомые из Департамента госбезопасности потом всё расскажут.

– Интересная карта, – сообщил русский лётчик после небольшой паузы. – Подробная. Хоть и латиница везде, а ясно, что не из простых. Похожа на лётную. Да, точно, лётная и есть. Откуда у тебя?

– У бой-френда одолжила, – сказала Ангеле первое, что пришло ей на ум.

– У тебя муж – пилот? Летает?

– Я сказала, не муж – бой-френд. Да и не летает он. На аэродроме подрабатывает.

Ложь на ложь порождает ложь в квадрате. Самое важное тут – не запутаться. Хотя один бой-френд из пилотов у Ангеле всё-таки был – давным-давно, совсем в другой жизни. Непрошеное воспоминание накатило тёплой волной. Губы у Ангеле дрогнули, складываясь в мечтательную улыбку.

– Слышь, подруга, – сказал русский лётчик, – а где твои документы?

Ангеле разочарованно покосилась на него. Светловолосый сидел, откинувшись в кресле, а пистолет держал коленях, прикрыв картой. Предусмотрительный. Боится, что кто-нибудь из идущих на обгон машин заметит оружие и сообщит куда надо.

«Всё равно это тебе не поможет, – подумала Ангеле. – На въезде в Вильнюс я тебя сдам».

Она ещё не знала, как это у неё получится, но была уверена, что сделает всё правильно. К вечеру русский будет полировать нары в вильнюсской тюрьме.

– В сумке, – ответила она на заданный вопрос.

– А где сумка?

– Там, сзади.

Светловолосый привстал и бросил короткий взгляд на задние сиденья.

– Вижу, – сообщил он. – Я сейчас её возьму, а ты, пожалуйста, не дёргайся. Ведёшь себе и веди. На восьмидесяти любые виражи опасны – костей не соберём.

– Не буду дёргаться. Обещаю.

– Вот и хорошо, хорошо.

Русский изогнулся и подхватил сумку. Заняв прежнюю позу, расстегнул молнию и достал из сумки документы.

«Если умный, сейчас он меня раскусит, – подумала Ангеле. – Если дурак, туда ему и дорога».

– Понятно, понятно, – бормотал светловолосый, перебирая книжечки с тиснением и закатанные в пластик карточки. – Это паспорт. Ан-же-ле, – прочитал он. – Тебя Анжеле зовут?

– Ангеле меня зовут, – отозвалась Бачинскайте. – «Же» у нас по-другому пишется.

– А меня – Алексей. Вот и познакомились.

– Не скажу, что это знакомство мне приятно.

– Да ладно тебе, Ангеле. Я бы тоже предпочёл познакомиться с тобой в другом месте. Но так, видишь, сложилось… Ага, это права… А это что?

Ангеле искоса посмотрела на русского пилота. Тот обнаружил толстую лётную книжицу и теперь с интересом её разглядывал. На обложке были вытеснены «крылышки», что само по себе наводило на определённые мысли.

– Пилотас, – прочитал он и после нескольких секунд напряжённого раздумья спросил недоверчиво: – Ты – лётчик?

– Догадался, – без охоты признала Ангеле, глядя только на шоссе.

– Так вот почему ты остановилась! – воскликнул Алексей. – Эти жлобы всё ехали и ехали, я думал, так и буду торчать, пока ментов кто-нибудь не вызовет. А ты остановилась… И по-русски хорошо шпаришь. Значит, ты лётчик? Вот здорово! Где училась?

– В Центральной школе при ЦК ДОСААФ СССР.

– Знаю. А я в Ейском училище.[43] Ты молодец!

– Почему это?

– Ну а как же? Ещё молодая, а уже пилот со стажем.

Слушать это было приятно. Хорошо было и то, что русский простил ей маленький обман. Однако Ангеле не забывала: он взял её в заложницы, пистолет всё ещё направлен ей в бок, а значит, этот человек – злодей и враг.

– Ты и сейчас летаешь? – поинтересовался «злодей».

– Летаю. В аэроклубе.

– Какая машина?

– «О-2 Скаймастер».

– Даже не знаю такого зверя, – Алексей тихо засмеялся чему-то своему. – Я уберу пистолет, ты не возражаешь?

– Окажи любезность.

Русский пилот действительно спрятал пистолет. После чего вернул документы в сумку, а сумку закинул назад. Расстелил на коленях карту.

– Зря ты мне сразу не сказала, что пилот, – заявил он. – Я тогда не стал бы давить и требовать. А теперь неудобно получилось… Послушай, ты должна мне помочь.

– Почему?

– Ты ведь лётчик, у нас когда-то училась – значит, должна помочь.

– Ничего я не должна…

– Погоди, я тебе расскажу, а ты сама решишь. Мы, то есть я и ещё двое пилотов из России, должны были выполнить особое задание. Сопроводить до Таллинна самолёт, на котором летела Мадлен Олбрайт.

– Кто?!

Машина вильнула.

– Госсекретарь США, – как ни в чём ни бывало пояснил Алексей. – Ты её наверняка знаешь. Ну или слышала хотя бы…

– Знаю я, знаю.

– Хорошо, что знаешь. Так вот, должны были сопроводить. Но где-то над Латвией на нас напал американец.

– «Американец»?

– Угу, самый натуральный. «Эф-пятнадцатый». Классика. И меня этот гад завалил.

– Тебя сбили?

– Догадливая. Пришлось катапультироваться.

– Но если на вас напали над Латвией, как ты оказался рядом с Панявежис?

– Город такой? – уточнил Алексей, взглянул на карту. – Вижу. Есть Панявежис. Надо же как меня отбросило. Всё просто, Ангела, мы во время боя маневрировали, а на таких скоростях можно всю Прибалтику отмахать и не заметить. Вопрос, где теперь ребята?.. И где теперь Олбрайт?..

Он хлопнул себя по лбу:

– Ну конечно же! Конечно! У тебя сотовый телефон есть? Наверняка ведь есть?

Впереди показался указатель поворота на Укмярге. Значит, справа и параллельно идёт дорога на Тауенай. Её не видно за лесополосой. Так же, как не видно поста дорожной полиции.

«Он сам подставился, – подумала Ангеле. – Видит Бог, он сам подставился».

– Может быть, остановимся? – предложила она. – И спокойно всё обсудим.

– Хорошая идея, – кивнул Алексей.

Он уже окончательно уверовал, что Ангеле записалась к нему в помощники. Он ошибался.

Бачинскайте свернула к обочине и достала плоский мобильный телефон фирмы «Motorola», который прятала в нагрудном кармане своего летнего костюма. Телефон был столь мал и невесом, что практически не ощущался, когда носишь его в кармане.

– Как им пользоваться?

– Вот так открывается крышка. Вот так набирается номер.

– Спасибо, Ангеле, я понял.

Алексей, щурясь на мелкие кнопки, начал набирать номер, потом поднёс трубку к уху, дождался ответа и, как делает всякий в подобной ситуации, отвернулся от сидящего рядом.

– Лёха? Это я, Стуколин. Я жив. У меня тут «рено». Настоящий автобус. Довезём с ветерком хоть до Петербурга. Вы-то как? Все живы? Где вы сейчас? Как до вас добраться?..

«Раз… два… три…» – сосчитала про себя Ангеле, после чего рванула ручку дверцы на себя и буквально вывалилась на шоссе. Но сразу вскочила и бросилась в сторону леса…

(Прибалтика, август 2000 года)

Вопреки весьма распространённому среди русских представлению о прибалтах, как о туповатых медлительных увальнях, литовцы – весьма экспрессивный народ. В этом они больше походят на жителей Адриатики, нежели на своих северных соседей – латвийцев или эстонцев. Информация в среде литовцев также распространяется с головокружительной быстротой, потому известие об инциденте в небе над Прибалтикой стала достоянием командного состава армии и спецлужб Литвы в течение часа после того, как немецкий самолёт «Ганза» пропахал брюхом борозду на капустном поле в двух десятках километрах к северо-западу от Каунаса.

Первым информацию о происшествии получил подполковник (пулкининкас лейтенантас) Дариас Баранаускас – представитель литовского министерства национальной обороны в Эстонии. Сидя в своём кабинете в литовском посольстве в Таллинне, он перебирал бумаги, связанные с подготовкой к масштабным учениям НАТО в Балтийском регионе, когда пронзительно заверещал телефон прямой связи с посольством Финляндии. Военный атташе Марко Экстрём, который вполне официально курировал своего коллегу из Литвы, вежливо поинтересовался, знает ли тот о «пиратском нападении» истребителей ВВС Российской Федерации на самолёт немецкой авиакомпании «Люфтганза», совершавший перелёт из Варшавы в Таллинн. Баранаускас поинтересовался источником этих необычных (если не сказать, сенсационных) сведений. Подполковник Экстрём ответил уклончиво, сославшись на данные местного радиоперехвата. Баранаускас поблагодарил, попрощался, а, положив трубку, тут же схватился за аппарат связи со штаб-квартирой Министерства обороны в Вильнюсе.

Примерно в то же самое время сообщение о группе из четырёх самолётов, на большой скорости вошедших в воздушное пространство Литвы в районе приграничного латвийского города Скайсткалне поступило в Центр управления полётами и наблюдения за воздушным пространством литовских ВВС, расположенном в приземистом красном здании на улице Пярлоёс, что в городе Каунасе. Эту информацию начальник Центра, подполковник Эдмундас Адоминас, получил по кодированной линии от оператора радиолокационного поста, сидящего в бункере в Рокае. Поскольку командующий военно-воздушными силами Вягялявичус был в отлучке, то, взвесив все «за» и «против», Адоминас попытался дозвониться до самого министра обороны или хотя бы до его заместителя, но у тех было занято, и тогда Адоминас, не чинясь, связался с начальником Штаба обороны, являющегося литовским аналогом американского Комитета начальников штабов.

Темперамент высокого накала, присущий большинству литовцев, накладывает свой отпечаток на манеру вести диалог. Литовцы могут битый час обсуждать на повышенных тонах простейшую проблему и, только доведя друг друга до полного изнеможения, принимаются за дело. Посему разговор двух старших офицеров – подполковника Адоминаса и полковника (пулкининкаса) Виталиюса Вайкшнораса, занимавшего должность начальника Штаба обороны, – вылился в пятнадцатиминутное препирательство по вопросу, кому следует взять на себя ответственность за принятие решений в этой нестандартной ситуации. Спор ещё только набирал обороты, когда с поста радиолокационного наблюдения сообщили, что все четыре цели почти одновременно пропали с экранов радаров.

Тут же на столе полковника Вайкшнораса затрезвонил телефон президентской связи, и сам президент Валдус Адамкус приказал собрать начальников штабов на экстренное совещание в кризисном центре Министерства обороны. Тут уж было не до выяснения отношений и согласования позиций – пришлось пожелать Адоминасу всех благ и переключиться на селектор. Ещё двадцать драгоценных минут ушли на сбор начальников штабов, которые, слава Богу, находились на своих местах – период отпусков закончился. В итоге полковник Вайкшнорас явился в кризисный центр одним из последних, но испытал удовлетворение, увидев, что все его подчинённые уже в креслах, за терминалами.

Помимо начальников штабов на закрытом экстренном заседании присутствовали: президент Адамкус, министр обороны Станкявичус и командующий вооружёнными силами бригадный генерал (бригадос гяняролас) Йонас Кронкайтис – человек легендарной судьбы, который единственный из всех присутствующих понюхал настоящего пороха в джунглях Вьетнама, заработав немало боевых орденов и дослужившись до чина полковника американской армии. Последним в кризисный центр вошёл глава Департамента госбезопасности Мячис Лауинкус. Секретарь закрыл за ним дверь, и совещание началось.

– Господа, – обратился президент к присутствующим, – как мне только что сообщили, произошёл весьма неприятный инцидент, который может иметь самые серьёзные последствия для национальной безопасности Литовской республики. Нам пока ещё не известно, почему это произошло и кто понесёт ответственность за кризис, однако уже сейчас мы с вами должны выработать план действий на случай непредвиденного развития ситуации…

Президент Адамкус был в своё репертуаре: заявить, что необходимо выработать план действий на случай «непредвиденного развития ситуации», мог только человек, ничего не понимающий в оперативном планировании, однако как раз Адамкуса в этом упрекнуть было нельзя, а значит, он сознательно «мутил воду», подстраховываясь на будущее.

– …Информация, которой мы располагаем на данный момент, такова. Три российских истребителя, взлетев с территории Калининградской области, атаковали самолёт немецкой авиакомпании «Люфтганза», совершавший рейс в Таллинн. Произошло это над территорией Латвии, однако в результате боя все четыре самолёта пересекли границу и вошли в наше воздушное пространство. Где они сейчас находятся, я вам сказать не могу. Возможно, кто-то из вас сумеет пополнить эту информацию. Прошу вас…

В кризисном центре собрались самые выдержанные и немногословные из литовцев, но и они загалдели все разом, пытаясь раньше остальных сообщить президенту «жизненно важные» сведения. Только командующий вооружёнными силами скупо улыбался и помалкивал, здраво полагая, что когда он понадобится, президент лично предоставит ему возможность высказаться.

Пришлось самому Адамкусу устанавливать порядок:

– Говорите вы, господин полковник, – выбрал он из галдящей публики начальника Штаба обороны.

– Спасибо, господин президент, – поблагодарил Вайкшнорас. – Согласно докладу Центра наблюдения за воздушным пространством, а точнее его начальника, подполковника Эдмундаса Адоминаса, самолёты противника – если позволите, я буду называть их так – исчезли с радаров в районе Каунаса. Возможно, они сбили друг друга. Возможно, они благополучно приземлились. В любом случае в район Каунаса необходимо выслать поисковую партию на вертолётах. Также необходимо организовать поисковую работу на земле. Для этого я предлагаю задействовать курсантов Военной Академии для младшего командного состава в Каунасе.

– Это совершенно невозможно! – тут же заявил министр обороны. – Сейчас середина августа. Большинство курсантов находятся по домам. Для того, чтобы вызвать их в Академию, придётся объявить чрезвычайное положение. Разве мы готовы объявить чрезвычайное положение? – спросил Станкявичус и обвёл начальников штабов подозрительным взглядом. – Нет, мы не готовы объявить чрезвычайное положение! Если же вы считаете, что пора объявлять чрезвычайное положение, то я вам скажу на это так: народ Литвы не поймёт введения чрезвычайного положения. Народ Литвы спросит нас: как вы могли допустить, чтобы в нашей демократической стране ввели чрезвычайное положение? А что мы скажем ему в ответ? Мы скажем: мы объявили чрезвычайное положение, потому что нам показалось, будто бы в Литве возникла угроза национальной безопасности. Но оправдает ли это нас в глазах народа? Нет! Я считаю, что…

Президент поднял ладонь, призывая министра обороны замолчать. Тот немедленно остановил словоизвержение, однако всем своим видом дал понять, что не закончил и только ждёт возможности, чтобы добавить «пару слов» к сказанному.

– А что думает по этому поводу господин бригадный генерал? – спросил Адамкус у командующего вооружёнными силами.

Йонас Кронкайтис кашлянул в кулак и ответил с заметным акцентом, но тщательно подбирая слова:

– Привлекать курсантов – значит, потерять время. Мы должны действовать быстро и решительно. Пусть полковник Вайкшнорас прямо сейчас свяжется с командиром Второй авиабазы майором Масколиунасом и прикажет ему выслать два вертолёта «Ми-8» в район Каунаса – насколько я помню, поисково-спасательная группа Второй авиабазы находится на круглосуточном дежурстве и вылетит по первому требованию. Далее. По обнаружении самолётов противника или их останков, они должны будут определить их координаты, дать целеуказание и без посадки вернуться на базу. Пока идёт поиск, мы поднимем по сигналу «тревога» моторизованный пехотный батальон «Grand Duke Algirdas», расквартированный в Рукла, и направим его в район посадки или падения самолётов противника. Район следует оцепить и эвакуировать оттуда всех гражданских лиц. Затем, в зависимости от ситуации, мы примем окончательное решение.

– Какое же это может быть решение? – настороженно поинтересовался президент.

Бригадный генерал снова кашлянул и посмотрел исподлобья.

– Мы можем овладеть самолётами противника, – сказал он, – а можем уничтожить их. Это коллегиальное решение, и я пока не знаю, какой из вариантов мы примем за основу дальнейших действий.

Опять заговорили все разом, перебивая друг друга.

– Это должно быть не военное решение, – тут же оживился министр обороны, – это должно быть политическое решение. Потому что народ Литвы нас спросит: почему вы приняли военное решение, когда нужно было принять политическое решение. А что скажем мы ему в ответ? Мы скажем…

– При всём моём уважении к господину командующему, – быстро говорил глава Департамента госбезопасности Мячис Лауинкус, – я должен заметить, что подобная акция будет замечена и вызовет широкий общественный резонанс. Скрыть эвакуацию гражданского населения не удастся, и тогда нам придётся объясняться с журналистами и с нашими партнёрами за рубежом. Не проще ли отправить в район несколько проверенных сотрудников военной разведки, которые уже на месте оценят ситуацию и примут решение?..

– Привлечение военной разведки возможно только в крайнем случае, – ещё быстрее говорил начальник штаба военной разведки подполковник Гинтарас Азубалис. – Наше положение сегодня таково, что мы обязаны согласовывать любые разведывательные операции с коллегами из США. Давайте говорить без обиняков: они предоставляют нам оперативную информацию только в обмен на полную лояльность, и если хоть раз мы нарушим доверие, возникшее между нашими ведомствами, последствия будут непредсказуемыми. В то же время Департамент госбезопасности волен организовывать любые секретные операции. Если хорошо подготовленная группа агентов госбеза займётся поиском самолётов противника, это не только не повредит репутации Литвы в глазах партнёров на Западе, но, наоборот, укрепит их желание сотрудничать с государством, которое умеет справляться с кризисами быстро и без лишнего шума…

Президент вновь поднял руку.

– Мне всё понятно, – сказал он, когда гвалт стих. – Есть только один достойный внимания план. Это план господина бригадного генерала, – лёгкий полупоклон в сторону командующего вооружёнными силами. – Мы принимаем его за основу. Нельзя терять времени. Время уходит. Времени остаётся всё меньше и меньше. Наше время ограничено… – тут президент замолчал, почувствовав, что и его заносит вслед за остальными.

Сделав над собой усилие, Валдас Адамкус произнёс короткий и чёткий приказ:

– Господин полковник, вы всё слышали. Выполняйте.

– Слушаюсь, господин президент.

Виталиюс Вайкшнорас встал из-за стола и пересел к своему персональному терминалу. Нацепил микрофон с наушником и набрал на клавиатуре первый номер. На то, чтобы по защищённой линии передать приказ президента майору (майорасу) Масколиунасу ушло две минуты. На то, чтобы поднять по тревоге батальон моторизованной пехоты, ушла ещё одна минута. Отсчёт пошёл, и теперь собравшимся в кризисном центре оставалось только ждать.

(Литва, август 2000 года)

– Лёшка куда-то пропал… – сообщил Лукашевич с тревогой, он посмотрел на экранчик своего «мобильника», чтобы проверить, хватает ли заряда батарей – заряда, вроде бы, хватало.

– Наверное, не может сейчас разговаривать, – утешил его Громов. – Ещё перезвонит.

Константин почувствовал такое невыразимое облегчение после получения весточки от Стуколина, что был абсолютно уверен: всё теперь будет хорошо, они вчетвером вернутся домой и ничего не придётся рассказывать безутешным родственникам.

– «Рено» у него, говоришь? – переспросил Золотарёв. – Это, конечно, здорово. Но влезем ли мы всей компанией?

– Влезем, – пообещал Лукашевич, хотя и с некоторым сомнением в голосе. – Он сказал, что у него не просто «рено», а автобус. Должны влезть.

– В крайнем случае, – добавил Громов, широко улыбаясь. – Посадишь на колени госпожу Олбрайт.

– Гы-гы-гы, – изобразил Золотарёв, не приняв шутку. – Чего это тебя, подполковник, разобрало? Чего весёлый такой?

– Да радуюсь я, что Лёшка Стуколин жив и здоров. Я-то думал, ты его завалил с концами. Не хотел пока говорить, чтобы отношения не портить.

– Ну и дурак! – отозвался Сергей сердито. – Не сказать надо было, а спросить. Я, например, знал, что пилот первого «Яка» катапультировался. И что парашют у него нормально раскрылся, тоже видел.

– Действительно я полный дуралей, – легко согласился с нелестной характеристикой Громов. – Да я кем угодно готов называться, лишь бы все оставались живы и здоровы.

– Стареешь, значит, подполковник, – проворчал Золотарёв. – Гуманистом, блин, стал. А нам, между прочим, не до гуманизма. Это вражеская территория, и скоро винтокрылые архангелы прилетят по наши души…

И словно кто-то услышал его последнюю фразу. С севера донёсся характерный стрекот – над лесом шли вертолёты.

Офицеры оглянулись, ища машины взглядом, но «врага» пока видно не было.

– Назад? На борт? – спросил Лукашевич; он всё ещё вертел сотовый телефон в руках, дожидаясь, когда перезвонит друг Стуколин.

– А смысл? – Золотарёв махнул рукой. – С тем же успехом можно под моим «Иглом» спрятаться. Кстати, там и порешаем, как дальше быть. Вы идёте, мадам? – повернулся он к Мадлен Олбрайт.

Ей пришлось ускорить шаг, хотя среди капустных кочанов это было не так просто сделать, как кажется со стороны. С грехом пополам, понукаемая Золотарёвым, вся компания всё ж таки выбралась на шоссе и приблизилась к американскому истребителю.

– Где ты только научился эту машинку водить? – поинтересовался Громов, не скрывая своего восхищения. – Я на многих, ты знаешь, лётывал, но на «Эф-пятнадцать» – никогда. А главное, ведь ещё и тактику стандартную освоил! Я решил, что на нас самый натуральный американец набросился.

– Были учителя, – уклончиво ответствовал Сергей.

– Это низко! – заявила вдруг госпожа Олбрайт, негодующе посверкивая своими зеркальными очками. – Это подло выдать себя заместо американский пилот. Так нельзя поступать.

– Это ещё почему? – удивился Золотарёв. – Чего-то я не припомню такого закона…

– Есть такой закон, – заверил его Громов. – Гаагская конвенция называется. В ней чётко прописано: если хочешь воевать за какую-то страну, изволь носить форму её армии. Всё остальное – партизанщина.[44]

– Ясненько. Тогда считайте, что я воевал за Америку.

– Это как? – не понял Лукашевич.

– Потом объясню. Прячемся! Летят архангелы, летят!..

Компания обошла истребитель и спряталась за стойками шасси. Даже Мадлен Олбрайт не воспротивилась очередному насилию на её свободой, послушно присев на асфальт. Она то ли смирилась со своей судьбой, то ли посчитала, что ещё не время демонстрировать неукротимый нрав.

Звук, издаваемый лопастями и турбореактивными двигателями, сначала приближался, а потом в какой-то момент начал удаляться, стихать.

– Значит, круги нарезает, – поделился своими соображениями Золотарёв. – Но найдёт раньше или позже: Литва – страна маленькая.

Поскольку опасность миновала, Громов выпрямился и стал изучать раскраску и маркировку «Игла». И то, и другое внушали уважение. На борту самолёта имелась роскошная эмблема – многоцветный герб с крестами и полосами.

– First Tactical Fighter Wing, – прочитал Константин.

– Первое тактическое истребительное авиакрыло, – перевёл Золотарёв, хотя Громова и так все поняли. – Ты ещё на киль посмотри. Там много интересного намалёвано.

Громов пошёл вдоль самолёта, а Лукашевич спросил:

– Где это твоё авиакрыло находится?

– Авиабаза Ланглей, штат Вирджиния, – важно ответил Золотарёв. – Но это не принципиально. Ты мне вот что скажи, свою «вертикалку» поднять в воздух сможешь?

Алексей покачал головой:

– Вряд ли. Да и топлива осталось совсем чуть – до границы уже не дотянуть.

– Идиотизм! – подытожил Сергей. – На что же вы рассчитывали, орлы?

– У нас не было выбора. Фокин уверял, что в Калининграде нас ждёт полная засада.

– А Белоруссия?

– Этот вариант с самого начала исключался. Там мощная ПВО, а с «батькой» Лукашенко у Фокина договорённостей нет.

– Ясно. Значит, будем выбираться все вместе, скопом, – он встал и похлопал истребитель снизу по окрашенному в серо-стальной цвет фюзеляжу. – Жаль бросать машину. Похуже, конечно, «журавля»,[45] но я к ней привык.

Взгляд Золотарёва переместился к носу, потом – от носа к крыльям.

– Если они дороги перекроют, – задумчиво произнёс он, – то придётся прорываться. Два ПМ и один револьвер – это тьфу и растереть… – Золотарёв потёр подбородок. – Автобус, значит?..

Подошёл Громов.

– Хотел бы я знать, – сказал он, – как вы умудрились «Игл» заполучить? Очень интересно.

– Ничего интересного. Один жадный саудовский принц перепродал с наценкой. Потом перекрасили, нанесли маркировку по американскому образцу и готово! Ты, подполковник, лучше слушай сюда. У меня идея возникла. Если с «Игла» пушку «Вулкан» снять, хорошее будет подспорье нашим пистолетам, как ты считаешь? Будем, как Шварценеггер в «Терминаторе» рассекать!

– Там же, вроде, привод от электромотора. Да и вес её под двести кило – не утащишь, мы не «шварценеггеры».

– Докладываю тактико-технические характеристики, – сказал Золотарёв с серьёзным видом. – Пушка М61А1 «Вулкан». Разработка фирмы «Дженерал Электрик». Шесть стволов. Калибр – 20 миллиметров. Питающий и стреляющий механизм приводился в действие от внешнего привода мощностью 14,7 киловатта. Может работать от постоянного тока напряжением 28 вольт, потребляемый ток при этом равен 3 амперам. Длина ствола – 1524 миллиметров. Общая длина пушки – 1875 миллиметров. Вес самой пушки – 120 килограммов, вес пушки с системой подачи, но без патронов – 190 килограммов. Боекомплект – 1200 патронов. Вес боекомплекта – 290 килограммов. Темп стрельбы – 6000 выстрелов в минуту. Эффективная дальность стрельбы – до 1000 метров.

– Убедительно звучит, – кивнул Громов. – Только что это нам даёт? На автомобиль «Вулкан» поставить можно, но чтобы его снять, как минимум понадобятся кран и инструменты.

– Трудно, – согласился Золотарёв. – А кому сейчас легко? Жалко бросать хорошую вещь, а с ней мы прорвёмся через любые кордоны… Кран, инструменты… Я пока тут место для посадки выбирал, видел ферму – километрах в пяти южнее. Будет машина – смотаемся, посмотрим. Где этот Стуколин?..

В ответ на его риторический вопрос ожил «мобильник» Лукашевича. Под нетерпеливыми взглядами офицеров Алексей нажал кнопку «Ответ».

(Шоссе Е-272, Литва, август 2000 года)

…И надо же было такому случиться, чтобы в самый ответственный момент фортуна изменила Ангеле Бачинскайте. До леса было рукой подать, когда у правой туфли сломался каблук. В падении Ангеле успела подумать, что когда пытаешься от кого-то убежать, надо сразу скидывать туфли, а потом сильно ударилась коленями об асфальт и от острой боли на несколько важных мгновений потеряла способность соображать.

Но всё бы ещё ничего, но тут по встречной полосе попёр выехавший из-за поворота «дальнобойщик», увидел распростёртую женщину на дороге, нажал на тормоза, но инерция огромной машины была такова, что он неминуемо наехал бы на Ангеле, если бы не подоспевший русский пилот по имени Алексей.

Алексей не стал долго рассусоливать, подскочил, наклонился, ухватил Бачинскайте за лодыжки и, матерясь, потащил с полосы. Ещё секунда, и огромная горячая смерть, скрипя тормозами и ухая выхлопной трубой, прокатилась мимо.

– Вот дура! – орал светловолосый пилот. – Вот ведь дура! Куда тебя, дуру, понесло?!

– Дура я, дура… – всхлипывала Ангеле, сидя на асфальте и не замечая, что её сарафан задрался по пояс, бесстыдно демонстрируя всему миру тончайшие белые трусики.

Грузовик-«дальнобойщик» наконец остановился, дверца открылась, и на дорогу спрыгнул водитель – мускулистый, дочерна загорелый парень в майке и спортивных штанах. От пережитого ужаса он был мокр, но настроен решительно. Наблюдаемая мизансцена водителю явно не нравилась, и он подступил к русскому пилоту, поигрывая увесистой монтировкой.

– Padйkite man, prašom![46] – воскликнула Бачинскайте и, всё ещё всхлипывая, попыталась ползти от Алексея.

Водитель нахмурился, остановился. Бросив взгляд на прицеп грузовика, Ангеле сразу поняла свою ошибку: у «дальнобойщика» был российский номерной знак.

– Чего-то я не пойму, – сказал водитель. – Это по-каковски?

– По-литовски, – ответил Алексей и вдруг располагающе улыбнулся. – Всё нормально, шеф! Мы с женой повздорили, она, дура, и выскочила. Хорошо хоть я успел её из-под колёс твоих вытащить. Извини уж…

Водитель недоверчиво покачал головой. И заметил рассудительно:

– Странный у тебя костюм, мужик. Словно у пришельца из космоса. Не похожи вы на семейную пару.

– Помогите! – набрав в лёгкие побольше воздуха, выкрикнула Ангеле. – Он меня похитил!

Водитель «дальнобойщика» ошарашено уставился на неё, и в это момент Алексей вытащил пистолет.

– Стой смирно, братан! – приказал он. – Я офицер Российской армии и выполняю на территории Литвы секретное задание. Ты ведь русский? Значит, должен мне помогать. Езжай своей дорогой и забудь всё, что ты здесь видел. Если надумаешь «настучать» в местную ментовку, то имей в виду: я твой номер запомнил, ФСБ тебя на родине найдёт.

– Что вы его слушаете?! – на этом вопле Бачинскайте едва не сорвала голос. – Он всё врёт!

– А она кто? – туповато спросил водитель, как завороженный глядя на ПМ.

– Она – местная, – спокойно ответил русский пилот. – Агент литовской разведки. Совершила несколько преступлений на нашей территории и пыталась скрыться… Вообще-то я не должен тебе этого рассказывать, но раз уж так получилось. Эту женщину искали по всей стране, а нашёл её я… Это был приказ Президента…

– Какого президента?..

– Владимира Владимировича, конечно же. Другого у нас нет.

– Я всё понял, – быстро сказал водитель и, повернувшись, зашагал к грузовику; монтировку он унёс с собой.

Как назло, других машин видно не было – словно вымерло всё вокруг, и только перекличка лесных птиц нарушала гнетущую тишину, которая повисла над дорогой.

Алексей дождался, пока водитель заведёт двигатель и тронет грузовик с места, и только после этого спрятал пистолет и присел на корточки рядом с Бачинскайте.

– Зачем же так, Ангеле? – без малейшей угрозы в голосе спросил он. – Мы, вроде, обо всём договорились? Ты, вроде, обещала мне помочь?

– Ничего я тебе не обещала! – огрызнулась Бачинскайте. – Врёшь всё время… Почему я тебе должна верить?

– Потому что мы пилоты Советского Союза. Мы должны верить друг другу.

Это прозвучало настолько архаично и нелепо, что Ангеле открыла рот от изумления.

– Какой Советский Союз?! – тут же спохватилась она. – Ты из дурдома, что ли, сбежал? Нет никакого Советского Союза, забудь! Ты – русский, я – литовка, и мы враги.

– В первый раз слышу, чтобы русские и литовцы были врагами, – сообщил Алексей, хотя лицо его помрачнело. – Ты юбку-то одёрни, подруга…

Он протянул руки, чтобы помочь ей справиться с сарафаном, опустил глаза, и тогда Ангеле из последних сил вцепилась ему пальцами в волосы и рванула голову лётчика вниз.

У неё почти получилось: Алексей приложился лицом к асфальту, но почти сразу высвободился, откатился.

– Ну ты и стерва! – заявил он, поднимаясь сначала на колени, а потом и выпрямившись во весь рост.

Из разбитой брови потекла кровь, но русский лётчик словно не заметил этого. Бачинскайте сжалась на своём месте, полагая, что сейчас Алексей извлечёт ПМ и без лишних разговоров пристрелит её.

Но тот постоял, подумал, шагнул к Ангеле и протянул руку:

– Вставай. Ты всё-таки поедешь со мной. Неужели тебе совсем неинтересно, какова Мадлен Олбрайт в быту?

– Глупость какая… – пробормотала Бачинскайте, но сарафан поправила и поднялась на ноги.

Сильно прихрамывая, пошла к автомобилю. У неё возникла новая идея, каким образом избавиться от настырного русского лётчика, но для того, чтобы её реализовать, нужно было прежде всего добраться до собственной сумочки, а затем на пять минут уединиться. И если этот лётчик такой же, как все остальные мужчины, у неё легко получится и то, и другое…

(Вильнюс, Литва, август 2000 года)

Первые данные начали поступать только через час после того, как со Второй авиабазы ВВС Литвы, находящейся в Панявежисе, вылетели вертолёты с поисковой партией. Нельзя сказать, что всё это время собравшиеся в кризисном центре Министерства обороны сидели без дела. Начальники штабов работали с терминалами, делая запросы и получая ответы; министр обороны согласовывал позиции с директором Департамента госбезопасности; президенту позвонил его польский коллега, который тоже кое-что уже прослышал о чрезвычайном происшествии в небе над Прибалтикой и интересовался подробностями – скучать не приходилось. Тем не менее начальнику Штаба обороны Виталиюсу Вайкшнорасу этот час показался самым тягостным и беспросветным из всех часов «литовского кризиса». Он взял на себя переговоры с многочисленными Департаментами, через местные органы которых могла пройти та или иная информация о «самолётах противника»: с Департаментом полиции, с Департаментом пограничной охраны при МВД, с Департаментом лесов и многими другими, подобными. При этом следовало сохранять конфиденциальность и не выдать руководству департаментов лишние подробности об инциденте. После третьей беседы начальник Штаба обороны взмок от пота – не спасали даже кондиционеры, трудившиеся вовсю. Правда, кое-что начало проясняться. С ферм и хуторов, расположенных к юго-востоку от Панявежиса поступило несколько звонков о крупном лесом пожаре. Кроме того, кто-то из фермеров вроде бы видел падающий самолёт, о чём поспешил сообщить в Департамент земельного управления, а оттуда сбивчивые косноязычные показания перекочевали в сводку происшествий Государственной службы спасения. В последнем ведомстве никаких действий пока не предприняли, дожидаясь подтверждения. Зато оперативно отреагировало представительство американского телеканала «Си-Эн-Эн», выслав в Панявежис свою съёмочную бригаду. Услышав об этом, полковник Вайкшнорас с минуту поразмышлял, потом обратился прямо к президенту. Тот после разговора с польским коллегой был явно не в духе и отдал чёткий приказ: бригаду телерепортёров перехватить и задержать под благовидным предлогом до выяснения всех обстоятельств. Министр обороны сразу же завёл свою шарманку, что делать так ни в коем случае нельзя, что народ Литвы не поймёт и спросит, а мы ему ответим, и так далее, и тому подобное. Однако полковник к своему прямому начальнику мало прислушивался, прекрасно зная, что раньше или позже министр обороны согласится с любым решением, которое принял президент. Связавшись со службой дорожной полиции, Вайкшнорас потребовал отыскать и остановить микроавтобус, числящийся в базах данных за выездной бригадой «Си-Эн-Эн»; всех, кто будет в микроавтобусе, отправить в Вильнюс, а саму машину с оборудованием перегнать на штрафную стоянку, сославшись на то, что она якобы находится в розыске; об исполнении – доложить по инстанциям. Признаться, сделал он это не без удовольствия, потому как имел немалый зуб на «Си-Эн-Эн» в целом, и на вильнюсское представительство этой телекомпании в частности. Полгода назад эти, с позволения сказать, репортёры делали часовую программу, посвящённую «становлению новой армии независимой Литвы». Представить сценарий фильма и отснятый технический материал Министерству обороны американцы сочли ниже своего достоинства. В результате кассета с программой попала в руки офицеров Штаба обороны только на прошлой неделе, и они были сильно удивлены, когда увидели себя в роли этаких «лесных братьев», которые ещё вчера партизанили в тылах отступающей на восток Красной Армии, а сегодня «спустились с деревьев» и пытаются создать свою армию по образу и подобию самой передовой и сильной армии в мире – американской.

«Литовские офицеры – ещё не настоящие профессионалы, – говорила в микрофон ведущая – крашеная блондинка с большими глазами без тени мысли. – Их выучка оставляет желать лучшего. Но когда-нибудь они станут настоящей армией».

Именно эта, заключительная, фраза более всего остального оскорбила начальника Штаба обороны. Когда он был простым майором Советской армии, ни одна крашеная шлюха в целом мире не могла сказать, что его выучка «оставляет желать лучшего». И хотя бардака в той армии было, пожалуй, побольше, чем в нынешней литовской, её боялись и, как следствие, уважали. А теперь всякая сволочь хотя и не говорит вслух, но думает, что армия Литовскому государству нужна только для того, чтобы его, это государство, приняли поскорее в НАТО и одарили инвестициями. Полковник Вайкшнорас верил, что это не так, а потому злорадно представил себе, как вот именно сейчас автобус «Си-Эн-Эн» останавливает патруль дорожной полиции, как сползают с лиц холёных американцев их бессмысленные «дежурные» улыбки, а сами лица меняют выражение с высокомерно-самодовольного на озабоченного.

К сожалению, полковник не учёл, что Служба дорожной полиции состоит из советских же «гаишников», которые умеют проигнорировать любой приказ вышестоящего начальства, если на авансцене вдруг появляется увесистый бумажник, набитый зелёными бумажками с портретами американских президентов. Потому не было ничего удивительного в том, что через два часа бригада «Си-Эн-Эн», успешно преодолев все кордоны, вынырнула в самой гуще событий.

Пока же полковник Вайкшнорас связался с вертолётами и велел им изменить направление поиска с юго-запада от Панявежиса на юго-восток. Ошибку в определении первоначальных координат места приземления «самолётов противника» начальник Штаба обороны объяснил для себя тем, что система радиолокационного наблюдения за воздушным пространством Литвы ещё очень несовершенна и нуждается в доводке.

Через двадцать минут после приказа об изменении района поиска пилот одного из «Ми-8» по прямой связи доложил, что видит внизу лесной пожар и останки самолёта.

– Самолёта или самолётов? – уточнил Вайкшнорас.

– Дымит сильно, – отозвался пилот. – Вижу только один, но может, их несколько…

– Возвращайтесь на базу! – распорядился начальник Штаба обороны, потом встал и доложил, глядя на президента: – Господа, мы нашли место падения самолётов. По всей видимости, они потерпели катастрофу. Пилоты поисковой группы говорят о сильном пожаре, которым охвачен район падения.

– Отличная работа, сынок, – бригадный генерал Йонас Кронкайтис одобрительно кивнул. – С вашего позволения, господин президент, мы приступаем ко второй фазе операции.

– Да, да, – быстро согласился президент Адамкус. – Да поможет нам Бог!

– Действуйте, господин полковник, – распорядился бригадный генерал.

Полковник Вайкшнорас снова включился в работу. Батальон моторизованной пехоты погрузился на бронетранспортёры и походной колонной двинулся по шоссе Е-262 в северо-восточном направлении. В ту же самую минуту массивный автомобиль «Renault Espase», больше похожий на микроавтобус, съехал с этого шоссе на дорогу, ведущую в сторону Букониса. Так, по мнению русского пилота Алексея Стуколина, было проще и быстрее добраться до друзей, застрявших где-то на западе, севернее Каунаса…

(Литва, август 2000 года)

Это было трудно, но они справились. Когда Алексей Стуколин и Ангеле Бачинскайте прибыли на капустное поле, где потерпел аварию самолёт «Люфтганзы», Сергей Золотарёв, даже не удосужившись обнять друга, высадил обоих из машины, и они с Лукашевичем отправились к замеченной ферме.

Там их встретили неприветливо и с опаской, но когда выяснилось, что это русские пилоты, работники на ферме вдруг все разом оживились и выказали желание помочь. Пока Золотарёв выбирал инструменты и приглядывался к немецкой машине, объединявшей в себе элементы трактора и небольшого крана, Лукашевич выяснил причину такой перемены настроения. Оказалось, на ферме работали самые натуральные батраки из числа русскоязычного населения. Среди них были и офицеры, и кандидаты наук и даже один секретарь горкома – бывшие, разумеется. Ещё семь лет назад никто из них не помышлял, что станет когда-нибудь сельскохозяйственным работником на земле самого натурального «кулака», но жизнь изменилась необратимым образом, из-за бугра вернулись «старые хозяева», получившие земли на освоение, и завертелась совсем другая карусель. Несмотря на то, что прибывший из Австрии фермер вывел убыточный колхоз в доходное предприятие и платил своим работникам вполне приличные деньги, они как один люто ненавидели и его, и новые порядки. Да и с чего бы, скажите пожалуйста, батракам любить хозяина, если вчера они сами были хозяевами?

Лукашевич со своей стороны на расспросы работников отвечал уклончиво. Полагал, что чем меньше они знают, тем для них же лучше. Выдумал сказочку про российский самолёт, потерпевший здесь катастрофу (а работники фермы видели пронёсшуюся низко «Ганзу» и летавший кругами «Игл», но позвонить в органы никто не догадался), и про российско-американскую бригаду специального назначения, которая пытается оказать помощь терпящим бедствие. Несколько работников тут же высказали желание поучаствовать в спасении людей самолично, но Лукашевич с твёрдостью отверг эти предложения, сказав, что народу-то хватает, а вот с техникой вышла заминка.

Через полчаса они вернулись на капустное поле: Лукашевич – за рулём «рено», а Золотарёв – в комфортной кабине немецкого чуда техники. Ещё минут сорок пилотам понадобилось на то, чтобы снять контейнер с «Вулканом» и начать монтаж пулемёта в багажном отсеке; при этом пришлось разбить стекло на задней багажной дверце автомобиля-автобуса и выкинуть одно кресло.

Ангеле смотрела, как уродуют её машину, но претензий не высказывала. Она уже переговорила с мадам Олбрайт и удостоверилась, что всё, о чем говорил ей русский пилот по имени Алексей, – правда. Избыточным подтверждением служили три самолёта, застывшие в различных позициях на поле. Всё это было всерьёз, всё это было на самом деле, и самое ужасное – Бачинскайте начинало нравиться это приключение.

Говорят, женщина живёт в ожидании чуда – пусть это будет даже страшное чудо. А такая волевая и сильная женщина, как Ангеле, ждёт чуда вдвойне, но далеко не всякий мужчина способен это чудо создать. Алексей втянул её в скверную историю, но она была уже почти благодарна ему и смотрела на него совсем другими глазами – словно он был пришельцем с Марса, из мира кровавого бога, где идёт вечная война Добра со Злом и где нет места компромиссам.

Впрочем, наметившаяся душевная близость не помешала Бачинскайте выполнить задуманное. Она потребовала у пилотов вернуть ей сумку, выразив при этом желание уединиться в кустиках. Когда Алексей вызвался сопроводить и проследить, чтобы не сбежала, Ангеле заявила, что он не получит никакого удовольствия от сего процесса, поскольку ей надо ни «пипи-кака», а сменить тампон. Памятуя о том, с какой брезгливостью отнеслись к её телу жлобы-охранники алюминиевой фирмы, Бачинскайте полагала, что похожую реакцию известие о месячных должно вызывать у любого здорового мужчины. Здесь она оказалась права. Убедившись, что его не обманывают (для этого Ангеле пришлось порыться в сумке и продемонстрировать пачку «Тампакс»), Алексей не только не пошёл за ней, но и подчёркнуто отвернулся. Можно было сбежать, но, во-первых, сильно болели распухшие от удара колени, а во-вторых, кто же сбежит от чуда, если ждал его всю сознательную жизнь?

Тот факт, что Бачинскайте отсутствовала целых пятнадцать минут, также не вызвал вопросов. Что было ей на руку, поскольку всё это время она занималась тем, что набирала стилом сообщение на смартфоне «Palm i705» – микрокомпьютере с выходом по радиоканалу в Интернет. Он лежал в той же сумке, но, благодаря футляру, выглядел, как заурядная «косметичка». К сожалению, в адресной книге микрокомпьютера не оказалось электронных адресов литовских силовых ведомств, а искать их по просторам глобальной сети было долго и хлопотно, потому Ангеле предпочла отправить сообщение службе охраны собственного аэроклуба, здраво полагая, что те уж изыщут возможность и связаться с правоохранительными органами, и организовать операцию по поиску и спасению.

Она написала так: «MAYDAY, ребята, MAYDAY. Меня взяли в заложники вместе с машиной. Здесь четыре русских офицера и Госсекретарь Мадлен Олбрайт. Мы находимся к северо-западу от Каунаса. Выручайте, но будьте осторожны: эти офицеры вооружены и настроены решительно. Постарайтесь не допустить стрельбы. С надеждой на скорую встречу, ваша Ангеле».

Подумав, Бачинскайте стёрла упоминание о Мадлен Олбрайт, заменив его на «ещё одна заложница»: если сказать всю правду целиком, в неё никто не поверит, сочтут послание дурацкой шуткой. А так можно не сомневаться: сообщение прочтут и помогут.

Наверное, Ангеле переоценила своих сотрудников…

(Вильнюс, Литва, август 2000 года)

На третьем часу «кризиса» президент и министр обороны покинули центр, полагая, что ситуация находится под контролем. Из высокопоставленных лиц остались только командующий вооружёнными силами и директор Департамента госбезопасности. Оба они с нетерпением ждали вестей от моторизованного батальона.

Более или менее подробная информация начала поступать в центр на четвёртом часу «кризиса». Пехотинцы отыскали место падения одного из российских истребителей и даже катапультируемое кресло К-36ВМ. Однако никаких следов пилота, а хуже всего – никаких фрагментов немецкого самолёта обнаружить не удалось.

Полковник Вайкшнорас понял, что Штаб обороны допустил промашку в определении места падения самолёта, а пост радиолокационного наблюдения и подполковник Адоминас оказались правы. Требовалось вновь поднимать в воздух вертолёты, но начальник Штаба обороны чувствовал, что время упущено.

А тут ещё начальник военной разведки Гинтарас Азубалис сообщил, что к ним уже не в первый раз пытается дозвониться какой-то Джек Риан из Таллинна. Утверждает, что он сотрудник ЦРУ и у него для Штаба обороны есть ценная информация. Сначала этого Риана отправили по инстанциям, но, как оказалось, никто на низовом уровне не смог принять решения по его вопросу, и пришлось самому Азубалису переговорить с настырным американцем.

– Yeso Christo![47] – воскликнул начальник разведки, выслушав Риана, он повернулся к Вайкшнорасу и сказал дрогнувшим голосом: – Кажется, мы в дерьме по самые уши. Американец говорит, что на сбитом немецком самолёте летела Мадлен Олбрайт!

– Какая Олбрайт? – глупо переспросил полковник.

– Госсекретарь США!

Ситуация вновь вышла из-под контроля, только теперь «литовский кризис» приобрёл мировое значение…

Глава четвёртая

Кольцо и ножик

(Таллинн, Эстония, август 2000 года)

После бесславного похода авианосной армады к берегам Антарктиды Роберт Фоули впервые задумался, на той ли он стороне. Раньше такой вопрос не мог прийти ему в голову по определению. Да и может ли сомневаться в правильности выбора человек, возглавляющий один из отделов Управления внешней разведки Оперативного Директората ЦРУ? Однако сама операция, в которой Фоули не по своей воле принял участие и которая закончилась большими человеческими жертвами, вызывала слишком много вопросов. Как аналитик, переквалифицировавшийся в оперативники, Роберт понимал, что никакой особой необходимости в проведении этой операции не было. Вся она казалась безумием, бредовой фантазией тех, кто её спланировал. Выбор авианосца и команды был обусловлен не их готовностью отстоять интересы США в регионе, а сумасбродной идеей сотрудников Госдепа, будто бы поход за легендарным Копьём Судьбы должен выглядеть как ритуал, наполненный символами. На этом «ритуальном поле» не было места разумному планированию, Госдеп мало опирался на логику и здравый смысл, отдавая предпочтение мифологии и наркотическим видениям, – неудивительно, что такой подход привёл к разгрому.

А ещё Фоули видел то, чем были украшены стены комнаты, в котором хранилось священное Копьё. Такое не вычеркнешь из памяти, а ко всему это был ещё и знак, указывающий на то, к чему приходят люди, отвергающие простую жизненную мораль в обмен на жестокие теоремы иного, чуждого человеку мира.

* * *

…Они спустились в котлован к бункеру сразу после того, как представители Госдепа закончили ритуальную процедуру, должную, по их собственному заверению, обезвредить незримые ловушки, установленные немецкими оккультистами ещё во время Второй мировой войны. Затем по приказу госдеповца Джонсона морские пехотинцы споро разобрали завал из камней. Как и ожидал Фоули, который видел следы чужого присутствия на пустынном берегу Земли Королевы Мод, тяжёлая дверь, ведущая в бункер, была открыта.

«Вполне может статься, – сказал независимый эксперт Джек Риан, отвечавший за планирование и общую координацию экспедиции, – что там нет уже никакого Копья».

Он оказался прав. Первыми в бункер вошли представители Госдепартамента. За ними – Риан, замыкал шествие Фоули. Как и многие другие подземные сооружения Третьего рейха, бункер был отстроен на совесть, но под воздействием времени обветшал и протёк. Под ногами был лёд, и Фоули пару раз оскользнулся, едва не выронив фонарь. К счастью, отважной четвёрке не пришлось петлять по затхлому лабиринту: хранилище раритетов находилось в конце прямого коридора. Бетонные стены были украшены поблекшими красными знамёнами с символом свастики в белом круге; однажды под ногами попался скелет в остатках чёрной формы с размозжённым черепом – лучше всего за эти годы сохранился большой кожаный ремень. Однако самое страшное поджидало Фоули впереди. Через несколько минут, отворотив тяжёлую дверь, представители Госдепа по очереди шагнули в хранилище. Фоули услышал бессвязное бормотание и ускорил шаг, практически сравнявшись с Рианом.

«Ничего нет, – сказал Джонсон, когда эти двое переступили порог. – Совсем ничего. Кто-то опередил нас. Раритеты похищены».

На самом деле даже без раритетов здесь было на что посмотреть. И лучше бы Фоули не делал этого. Луч его фонаря скользнул по бронзовым «курительницам», по обтянутому бархатом ложу и остановился на одной из стен. Сначала Роберту показалось, что на стены нарисован причудливый узор, состоящий из множества искажённых человеческих лиц, больше похожих на античные маски. Однако подойдя ближе, он понял, что всё гораздо ужаснее. Это и были лица – точнее, снятая и выдубленная кожа человеческих лиц. Поведя фонариком, Фоули похолодел. Кого здесь только не было: мужчины, женщины, старики, дети. Они смотрели на американского разведчиками стекляшками искусственных глаз, и тот не смог сдержать восклицания:

«Господи! Господи Боже! Это же люди!»

Джонсон равнодушно пожал плечами.

«Ничего особенного, – произнёс он спокойно. – Это довольно известная практика. Посмертная энергия этих людей усиливают мощь Предметов Силы. Проще говоря, Копьё питается астральными двойниками и остаётся дееспособным».

«Скажите, вы ведь разбираетесь в этих вопросах? – спросил Фоули свистящим шёпотом, Джонсон кивнул. – Скажите, эти люди, чьи лица здесь… они умерли естественной смертью?»

«Нет, – отрезал, как приговор вынес, сотрудник Ритуальной службы Госдепарамента. – Считается, что при естественной смерти астральный двойник получает свободу. Все эти люди были сначала замучены, а потом убиты».

«Господи!» – ещё раз выдохнул Фоули и почти побежал к выходу, прочь от этих лиц со стеклянными глазами…

* * *

С тех пор минуло пять месяцев, но Роберт Фоули, вернувшийся к работе в ЦРУ, уже не чувствовал прежней уверенности в правоте своего дела. Даже его измена (когда он скрыл от руководства Управления, что был завербован русской разведкой во время командировки в Мурманск[48]) поблекла на фоне того, что он узнал или о чём догадался по ходу экспедиции в Антарктиду.

Раньше Роберт сам себе казался беспощадным – то есть взрослым серьёзным мужчиной, руководителем, который без малейших колебаний пошлёт отряд спецназа или группу полевых агентов на верную смерть, если это нужно для выполнения задания. Однако несколько душевных потрясений подряд превратили молодого амбициозного «цэрэушника» в растерянного человека, потерявшего опору в жизни, а значит, не способного принимать решения. Наверное, именно так и становятся «идейными» предателями, вроде Кима Филби, но Роберт не хотел идти по этому гибельному пути. Он уже подумывал об отставке и годичном отдыхе вдали о суеты больших городов (компенсации, которую выплатило ЦРУ после экспедиции в Антарктиду, хватило бы года на три безбедной жизни где-нибудь на пляжах Флориды), когда вдруг получил моральную поддержку, причём с самой неожиданной стороны.

Независимый эксперт Джек Риан, подлинный статус которого в военно-политической иерархии был Роберту и по сей день непонятен, не забыл своего молодого спутника. Однажды он пригласил Фоули отобедать в «Адмирале Грире» и прочитал целую лекцию о том, что любой человек на протяжении отмеренного ему века проходит как минимум через четыре кризиса: подростковый, кризис «составления планов», кризис «переоценки планов» и кризис «осознания смерти». Переход через кризис на новый этап сопровождается обычно неким действием. Например, действие, после которого подросток становится мужчиной, называется «инициацией», и оно вовсе не связано с первым сексуальным опытом, как считают многие. Бывает и так, что подростковый кризис затягивается: вроде, глядишь, перед тобой тридцатилетний яппи: самостоятельный, богатый, современный – а на самом деле внутри сидит озабоченный подросток, для которого важнее всего на свете, что скажут о нём сверстники. В какой момент и какое испытание станет инициацией, трудно предсказать; для каждого конкретного человека это уникальное таинство, и смешно для осведомлённого наблюдать со стороны за ритуалами, которые устраивают различные братства и закрытые общества для своих неофитов и которые тоже по ошибке называются «инициациями».

Впрочем, речь в данном случае шла не о Роберте Фоули. Джек Риан был уверен, что Роберт уже миновал и подростковый кризис, и даже кризис «составления планов», который обычно наступает по завершении образования и не затягивается надолго. Однако теперь, по мнению Риана, его младший товарищ входит в тот возраст, когда пора задуматься о «переоценке планов».

«Это очень серьёзно, – говорил независимый эксперт. – Подобный кризис переживал Иисус Христос перед тем, как взойти на крест. Потому психологи называют это состояние души „мессианским периодом“. Я изучил твоё досье, Боб, а прибавив к нему то, о чём мы говорили с тобой на обратном пути, пришёл к выводу, что в ближайшие дни ты, скорее всего, подашь в отставку».

Да, поговорили они тогда изрядно. Спасательная экспедиция затянулась аж на месяц, и ещё месяц побитая армада ковыляла в Норфолк, волоча за собой обгорелый остов авианосца «Джон Ф.Кеннеди». Независимый эксперт и представитель ЦРУ оказались как бы не у дел, а потому, быстро составив отчёты, коротали дни в беседах, делились воспоминаниями. Выяснилось, в частности, что карьеру разведчика Риан начал со знаменитой в узких кругах операции «Зимняя орбита» – это была сложная многоходовая комбинация, проводившаяся ЦРУ в рамках информационной игры по программе СОИ. Для Риана она закончилась полным крахом карьеры, и никто не верил тогда, что у него получится стать незаменимым специалистом.

Из этого наглядного примера (о котором Риан напомнил Фоули во время обеда в «Адмирале Грире») вытекало со всей однозначностью: любой нормальный человек проходит раньше или позже через «переоценку планов», а значит, ничего страшного с Робертом не случится, в ближайшее время он оправится и вернётся в русло.

«Для кризиса „переоценки планов“ важно вот ещё что, – разглагольствовал Риан. – Человек не просто меняется, он формулирует для себя задачи и цели, намного превосходящие элементарное желание жить хорошо или жить лучше других, более далеко идущие, чем простое намерение делать свою работу и слушаться начальства. Перед человеком открываются горизонты, о которых он раньше и не подозревал. И при этом он сам волен выбирать, в каком направлении идти… К сожалению или к счастью, большинство выбирает семью: нарожать детей побольше и таким образом передать следующему поколению право выбора. Но ты ведь к большинству не относишься?»

Фоули при этих словах опустил голову, чтобы собеседник не заметил его смущения. У него действительно ничего не получалось с обретением семьи, все его знакомые девушки были слишком самоуверенны, чтобы разменивать карьеру на семейные ценности, – бедствие крупных городов, где все живут текущим моментом, практически не задумываясь о прошлом и будущем.

В итоге самозабвенная речь Риана свелась к тому, что он без обиняков предложил Фоули покинуть кресло руководителя отдела и перейти в подчинение к нему.

«Мне нужен толковый помощник и, может быть, ученик, – признался независимый эксперт. – Ты останешься в штате Управления, но будешь подчиняться только мне. Все вопросы о переводе на новую должность я утрясу сам».

«А чем я буду заниматься?» – спросил Фоули, ещё не веря своему счастью.

«Тем же, чем и я. Ты прекрасно знаешь, Боб, что в период внешнеполитических кризисов сразу появляется целая орава желающих решить все проблемы и за счёт этого выслужиться перед президентом. Мы создали огромное количество структур и ведомств, которые отвечают за то и за это, и все они претендуют на главенствующую роль, а потому конфликтуют друг с другом. Когда же начинаются по-настоящему серьёзные проблемы, времени на согласование позиций не остаётся – тут нужна небольшая группа аналитиков с опытом оперативной работы и без пиетета по отношению к тому или иному ведомству. По-моему, ты вполне созрел для такой работы».

Разговор за столиком в «Адмирале Грире» оказал на Фоули прямо-таки волшебное действие. Ему явно не хватало беседы в духе той, на которую записываются в очереди к психоаналитику, однако походы на сторону к такого рода специалистам были запрещены должностной инструкцией, а о штатных «душеведах» ЦРУ ходила плохая молва. А тут всё лучшим образом устроилось. Джек Риан не только помог Фоули избавиться от тягостных раздумий, но и предложил новую работу – куда более интересную, чем та, которой Роберт занимался до сих пор.

Первым заданием Фоули на новом поприще стала подготовка тайной встречи Госсекретаря США Мадлен Олбрат с неким Эйно Парве, занимавшим пост заместителя министра культуры Эстонской республики. Ритуальная служба Госдепартамента договорилась с этим эстонским чиновником, что Копьё Судьбы, ради которого разыгралась битва в Антарктиде, будет передано в целости и сохранности Госсекретарю в обмен на… В обмен на что именно собирается господин Парве вернуть похищенное им Копьё, Фоули так и не понял.

«Всё это из области иллюзий, – поморщившись, ответил Риан на прямо заданный вопрос. – Пустословие. Господа в Эстонии полагают, что мы признаем их „выдающийся вклад“. Мы его, конечно, признаем. Но более они ничего не получат».

О том, зачем вообще тратится столько сил и средств на поиски Копья, Фоули уже и не спрашивал. Догадывался, что внятного объяснения ему всё равно никто не даст, а потому пусть всё идёт как идёт. Если этим занимается сам Джек Риан, значит, этим нужно заниматься и ему.

И вот теперь они двое – «независимые эксперты» при Оперативном Директорате ЦРУ – сидели в VIP-зале Таллиннского аэропорта, ожидая, когда появится господин Эйно Парве. Заместитель министра культуры опаздывал, хотя обещался прибыть за час до самолёта, на котором летела Мадлен Олбрайт. Время шло, и Риан всё чаще поглядывал на часы. Когда до назначенного времени прилёта Госсекретаря осталось пятнадцать минут, Риан встал и направился в комнату дежурного. Вернулся он через три минуты и очень чем-то озадаченный.

– Опаздывает не только господин Парве, – сообщил он Фоули. – Наша леди тоже задерживается. Границу Эстонии её самолёт пока не пересекал.

– Что-то случилось? – предположил Роберт. – Изменились планы, а нас забыли поставить в известность?

– Что-то действительно случилось, – согласился с предположением Риан. – Но вот что?

Он открыл свой мобильный телефон и отсел в уголок, под декоративную пальму, чтобы спокойно поговорить. Риан сделал два звонка, послушал ответы операторов, известивших его, что абоненты недоступны, потом откинулся на спинку кресла, глубоко задумавшись.

Тут у Роберта запел его собственный телефон, и он поднёс трубку к уху, намереваясь сразу же отшить собеседника, если речь пойдёт о посторонних делах.

– Господин Фоули? – спросили на том конце линии связи. – Здесь Таксист…

Фоули помертвел и бросил короткий взгляд на своего нового шефа, но тот ничего не видел и не слышал, решая какую-то головоломку.

– Я понял, – сказал Фоули. – Но у меня сейчас нет времени, чтобы говорить с вами. Позвоните позже, вечером…

За всеми переживаниями последнего времени Роберт как-то совсем забыл о Таксисте – под таким псевдонимом выступал офицер российской разведки, завербовавший Фоули во время давешней поездки в Мурманск. А тот, верно, никогда не забывал о жирной рыбёшке из ЦРУ, которая однажды попалась на крючок и теперь никогда с него не слезет. Ах, как не вовремя Таксист напомнил о себе!..

– Успокойтесь, Роберт, – сказал Таксист, и в голосе его Роберту послышалась усмешка. – Я звоню по тому же вопросу, по которому вы сидите в Таллиннском аэропорту. Вы ведь ждёте Эйно Парве, так? Не ждите. Он не придёт.

– Почему?

– Видите ли, он умер. Представляете? В расцвете лет, безвременная утрата…

– А как же?.. – Фоули прикусил язык.

– Вы хотите спросить, где находится Копьё? Оно у меня. И я готов при первой возможности вручить его лично госпоже Олбрайт.

«Господи! – подумал Роберт. – Он всё знает! Но откуда?»

Он, разумеется, не догадывался, что один из лучших «кротов» КГБ сидит в самом сердце Административного Директората ЦРУ, и хотя скромная должность не позволяет ему работать с секретными папками, зато через его руки проходят все документы, которые готовятся для агентов, выезжающих за пределы США. Одних только виз вполне достаточно, чтобы сделать выводы о предстоящем маршруте и предположительной цели командировки.

– Я буду очень рад… если вы… – осторожно заговорил Фоули, боясь спугнуть птицу удачи, которая сама просилась в руки.

– Я отдам Копьё, – перебил Таксист, – но при одном условии.

– Что это за условие?

– Вы познакомите меня с господином Рианом. Он ведь рядом с вами, так?

– Я постараюсь.

– Значит, договорились. Ждите меня через пять минут.

Таксист дал отбой, а Фоули повернулся к Риану. Времени терять было нельзя, и он вкратце изложил шефу тут же придуманную легенду о русском офицере, который помог ему при решении проблем в Мурманске, а теперь каким-то чудесным образом завладел Копьём Судьбы.

– Я читал твой отчёт о поездке в Россию, – Риан с непонятным выражением на лице разглядывал Фоули, – но там ничего не было сказано о русском офицере, который помог тебе выйти на Чёрного Пса.

– Это не имело прямого отношения к делу, – сказал Фоули, боясь опустить глаза и этим выдать себя. – Иногда лучше умолчать…

Риан вдруг широко улыбнулся.

– А ты, Боб, гораздо более ушлый парень, чем я ожидал, – похвалил он. – Из тебя выйдет толк.

Бесшумно скользнула в сторону прозрачная дверь, и в зал вошёл высокий, хорошо сложенный человек, одетый в лёгкий летний костюм, с сумкой через плечо – по виду, типичный спортсмен, отставший от своей команды. Оглядевшись, он сразу же направился к «независимым экспертам» и присел рядом с Фоули.

Да, это был Таксист. Роберту оставалось только надеяться, что русский не сболтнёт лишнего и не выдаст Риану факт вербовки.

– Добрый день, господин Риан, – сказал Таксист приветливо. – Меня зовут Владимир Фокин, и я давно хочу познакомиться с вами.

Джек Риан с огромный интересом смотрел на русского агента, потом привстал и наклонился, протягивая руку. Фокин ответил на рукопожатие.

– Давайте сделаем так, – сказал Риан после этого. – Будем обмениваться информацией по очереди. Сначала, к примеру, вы задаёте вопрос, а я отвечаю. Потом я задаю вопрос, а вы отвечаете.

– Замечательное предложение, – не стал спорить Фокин. – У нас достаточно времени для разговора?

– Самолёт госпожи Олбрайт задерживается. Но даже если бы она прилетела вовремя, вы заслужили право на то, чтобы она подождала.

– Благодарю, – Таксист был сама учтивость. – Постараюсь не разочаровать вас.

– Задавайте первый вопрос.

– Почему вы участвуете в операции «Копьё»? Вы ведь, насколько мне известно, атеист?

Фоули посмотрел на нового шефа с некоторым удивлением. Он и подумать не мог, что Риан – атеист. Однако независимый эксперт вновь улыбнулся и ответил на первый вопрос Фокина так:

– Тут нет противоречия. Я рассчитываю, что когда Ритуальная служба получит Копьё, они убедятся, что это простое железо, и откажутся от планов, которые связывают с этим предметом. Как говорите вы, русские, клин клином вышибают.

– Ваш вопрос.

– Вы из «Белого орла»?

Фоули вскинул брови: он не знал, что такое «Белый орёл».

– Да, – отозвался Таксист. – Начинал в региональном совете Заполярья, потом перебрался в Москву. Сейчас отвечаю за подбор личного состава для выполнения специальных операций.

Риан с понимающим видом покивал:

– Ваш вопрос.

– Вы знаете, что когда Копьё попадёт в руки Госсекретаря, в действие будет приведён план «Форс-мажор»?

Фоули вздрогнул. Неужели это правда? Он слышал о плане «Форс-мажор» и не раз одобрительно высказывался в его пользу. Но теперь его позиция переменилась. Ведь он видел горящий авианосец и трясущихся, посеревших от усталости американских пилотов, которых спасательные команды собирали по всему берегу. Победить русских оказалось не так-то просто, и этот факт, добавившись ко всему остальному, сильнейшим образом повлиял на мировоззрение Роберта.

– Я считаю, что этого не произойдёт, – твёрдо сказал Риан. – Такого рода планированием в Пентагоне и ЦРУ занимались всегда, но для начала отсчёта нужно что-то посущественнее, нежели древняя реликвия.

– Я с вами не соглашусь.

– Тогда почему вы отдаёте Копьё?

– Это ваш новый вопрос?

– Да.

– Проект «Атлантида».

– Это же миф!

– Когда-то я тоже так думал. Но несколько документов убедили меня в обратном.

– Что это за документы? Я могу их увидеть?

– Не спешите, господин Риан. Вы уже задали три вопроса. Теперь моя очередь.

– Пожалуйста, – независимый эксперт снова хмурился; очевидно, придуманная им самим игра ему уже не нравилась.

– Вы сможете организовать срочный запрос в Соединённые Штаты?

– По какому вопросу и на каком уровне?

– На самом высшем. Я хочу, чтобы ваш директор навестил господина Рональда Рейгана и спросил его, не помнит ли он место жительства Питера Бака, переводчика с русского языка.

– Это возможно. Но вряд ли мы получим внятный ответ. У президента Рейгана[49] болезнь Альцгеймера – он давно никого не узнаёт, кроме своей жены.

– Хорошо, пусть его спросит жена. Вы сможете организовать такой запрос?

– Попробую. Но не ручаюсь за результат. Моя очередь задавать вопросы. Этот Питер Бак имеет какое-то отношение к проекту «Атлантида»?

– Именно. Он последний из живущих на этом свете, кто знает главное – где находится «кнопка». В этом и смысл нашего обмена: вы мне сообщите адрес господина Бака, а я отдам вам Копьё.

– А если и мы узнаем, где находится «кнопка»?

– А я не собираюсь быть единоличным держателем этой тайны. Очень хорошо, если ваши «ястребы» будут знать о «кнопке». Это заставит их по-другому взглянуть и на Россию, и на план «Форс-мажор».

Фоули окончательно потерял нить беседы. Он догадывался, что речь идёт о чём-то очень важном, но реплики, которыми обменивались эти двое, практически не содержали полезной для него информации, и кадровому разведчику оставалось только глупо вертеть головой от одного собеседника к другому.

– Документы, – потребовал Риан. – Покажите мне документы.

Фокин открыл сумку и вытащил пачку ксерокопий. Независимый эксперт только взглянул на них и сразу присвистнул:

– Это же письма из личного архива президента Рейгана. Откуда они у вас?

– Во всём виновата моя природная любознательность. Один видный американский историк – не буду называть его фамилии – пишет книгу о роли Рональда Рейгана в завершении Холодной войны. Он получил доступ к личному архиву президента и обнаружил там эти письма. Встретив упоминания о проекте «Атлантида» и о подводной лодке «К-129», он попросил прокомментировать их своего московского коллегу, который как раз специализируется на истории советского подводного флота. А я с этим московским историком очень хорошо знаком.

– Вы превосходный разведчик, – сделал комплимент Риан, после чего углубился в чтение.

– Я могу узнать, что такое проект «Атлантида»? – подал голос Фоули. – И что такое «Белый орёл»?

– Расскажите ему, господин Фокин, – разрешил независимый эксперт. – Он в моей команде – ему можно.

Таксист посмотрел на Роберта и с искоркой подмигнул ему. Мол, ты и в моей команде тоже – не забыл?

– Давным-давно, – начал Фокин свой рассказ, – когда нас с вами, Роберт, ещё и на свете не было, существовала военно-политическая организация «Красная Звезда», созданная товарищем Троцким и товарищем Дзержинским в противодействие Ордену Атлантической Традиции, имевшему немалое влияние на старых большевиков. Позднее эту организацию частично разгромил товарищ Сталин, который разумно полагал, что её члены могут претендовать на его место в советской структуре власти. Однако кое-кто уцелел и после многочисленных «чисток», со смертью Сталина организацию удалось возродить на новом уровне. Если честно, «Красная Звезда» имела совсем мало рычагов давления на власть, но кое-какие проекты ей всё же удалось реализовать. Сейчас уже невозможно установить, был ли товарищ Хрущёв членом этой организации, однако Михаилу Суслову – самому влиятельному из её руководителей – удалось «пробить» серьёзный проект, получивший название «Атлантида». Это вроде вашей «Машины Судного Дня», но с учётом особенностей рельефа Северной Америки. С начала шестидесятых вблизи вашего побережья были заложены около десятка, а может быть и больше атомных зарядов. В проекте участвовали только те капитаны подводных лодок, которые были полноправными членами «Красной Звезды», а следовательно, всякая утечка информации исключалась. Схема выглядела примерно так. Допустим, США наносят превентивный удар, мы в руинах и ответить не можем. Соответственно, уничтожается и некий объект на территории СССР – для простоты я называю этот объект «кнопкой». Но в том-то и дело, что «кнопку» не нужно нажимать – тут срабатывает принцип «мёртвой руки»: если объект не подаёт сигнал через определённое время, взрывается вся цепь зарядов. Взрывы вызовут цунами, цунами сметает крупнейшие города Штатов в тартарары, война выиграна. При этом, что характерно, стратеги «Красной Звезды» подумали о том, как будет выглядеть будущее Америки. Направление и энергия цунами рассчитывались таким образом, чтобы волны иссякли на подходах к крупнейшим индейским резервациям. После этого можно было бы утверждать, что индейцы являются исконными владельцами североамериканских земель и лепить из них любую форму общественной организации…

У Фоули захватило дух. Если Фокин говорит правду, то Америка обречена. Благодаря оперативным сводкам, Роберт знал, в каком состоянии находятся российские стратегические объекты. Перед его внутренним взором возникла красочная и ужасная картинка: очередной нувориш от энергетики отключает номерной объект в наказание Министерству обороны за нежелание платить по счетам, обесточенный объект стоит день, ночь, а потом заряды на океанском дне взрываются, и на США надвигается колоссальная волна, сметающая всё на своём пути.

Роберт стёр холодную испарину, выступившую на лбу, и спросил враз охрипшим голосом:

– Но каким образом передаётся сигнал? Вы сказали, что заряды находятся на дне, под водой, а это не так просто…

– Технические подробности мне не известны. Но возьмусь предположить. Вы что-нибудь слышали о радиостанциях сверхдлинноволнового диапазона? Именно с помощью этих передатчиков осуществляется связь с подводными лодками, находящимися в автономном плавании. Скорее всего, контрольный сигнал на заряды посылается по тому же каналу, но вот откуда – это вопрос. Видите ли, господин Фоули, со временем «Красная Звезда» пришла в упадок, а после смерти Суслова совершенно утратила контроль над принятием решений. Те, кто хоть что-то знал о проекте «Атлантида», повымирали от старости, а архивов эта организация не держала. Как правильно заметил господин Риан, теперь эта история считается мифом. И я сам так думал до тех пор, пока не ознакомился с письмами Питера Бака президенту Рейгану.

– И что в этих письмах?

– Я датирую их началом восьмидесятых. Господин Бак предупреждает вашего президента, что его идея с «крестовым походом против Советов» может иметь печальные последствия для США. Он просит Рейгана отказаться и от этих планов, и от программы СОИ. При этом он несколько раз упоминает проект «Атлантида» и просит президента сделать запрос об итогах операции «Дженнифер», но не по официальным каналам, а через «известную ему организацию».

– Операция «Дженнифер»? Это когда мы подняли советскую субмарину?

– Совершенно верно. Субмарина называлась «К-129» и, как я предполагаю, принимала участие в проекте «Атлантида». Думается, Питер Бак что-то раскопал по этому поводу, потому и пытался предупредить президента Рейгана об угрозе тотального уничтожения. Из контекста писем следует, что они старые друзья, но мне ничего не удалось узнать об этом Питере Баке. Кто он? Откуда он? Где проживает теперь?

– А что такое «Белый орёл»?

– Это одно из условных названий российской патриотической организации, которую я представляю. Своего рода наследники «Красной Звезды». Только возможностей у нас поменьше, полёт пониже и силы пожиже. Но кое-что и мы умеем.

– Значит, это вы снарядили «Варяг» для похода в Антарктиду?

– Мы, – скромно признался Фокин. – И вы знаете почему.

– Знаю, – Фоули печально покачал головой. – Но вы так легко отдаёте Копьё, ради которого было убито столько человек…

– Проект «Атлантида» важнее, – сурово заявил Фокин. – Я должен точно знать, где находится «кнопка». Всё остальное – мелочи.

– Но зачем вам? – ужаснулся Фоули, которого вдруг осенила невероятная догадка. – Вы хотите взорвать этот объект?! Вы хотите уничтожить Америку?!

Он даже напрягся, подобрал ноги, потому что в случае положительного ответа ему оставалось только прыгнуть на Таксиста, рвать его зубами, душить, но остановить всё это безумие.

– Вы подробно изучили Россию, господин Фоули, – с укоризной сказал Фокин, – но так ничего и не поняли. Америка давно стала частью русской культуры, а разве можно мечтать об уничтожении собственной культуры?

Роберт взял себя в руки.

– Не понимаю, – пробормотал он. – Ведь вы знаете подробности плана «Форс-мажор»… Тогда зачем вам Питер Бак и «кнопка»?

– Я должен быть уверен, что объект функционирует. Не хочу завтра проснуться и узнать, что надо ехать в Штаты и устанавливать контакт с уцелевшими индейцами…

– А ваша тайная организация? Что вы сообщите руководству «Белого орла»?

– Доверьтесь мне, господин Фоули. Войны не будет.

Джек Риан дочитал письма Питера Бака до конца, сложил их в аккуратную пачку и объявил:

– Господа, я принял решение.

После чего независимый эксперт снова взял в руку свой мобильный телефон. Он набрал номер, и на этот раз ему ответили.

– Здесь Риан, – сказал он в трубку. – Ситуация категории «Альфа». Выяснить биографию и послужной список переводчика с русского языка Питера Бака. Повторяю: Питер Бак. Работал в Госдепе и ЦРУ, участвовал в операции «Дженнифер». Необходимо выяснить, жив ли он и где находится. Возможный информатор – президент Рональд Рейган… Я знаю… Я знаю… Чёрт возьми, я знаю!.. Попробуйте через жену… Да… Да… Подождите до утра, не нужно их сейчас беспокоить… Ещё раз повторяю: ситуация категории «Альфа».

Не скрывая своего раздражения, Риан сложил трубку. Потом посмотрел на часы.

– Странно, – произнёс он. – Где же Госсекретарь?

– Кажется… – сказал Фокин озабоченно и внезапно ударил себя кулаком по колену. – Не получилось у ребят! Чёрт! Не получилось!

– Что должно было получиться у ваших «ребят»? – поинтересовался Риан.

– Это неважно. Прежде всего нужно отыскать, куда упал самолёт Олбрайт.

– Он упал?! – вскричал Фоули, для которого такое количество потрясений за одно утро было уже слишком. – Как упал?

– Если мои предположения верны, – зловеще отозвался Фокин, – то он не просто упал – его сбили…

(Литва, август 2000 года)

После того, как закончили монтаж «Вулкана» и сделали пробный выстрел, стали думать, куда ехать и какой дорогой. В результате большинством голосов было принято предложение Золотарёва «прорываться в Калининградскую область».

– Затаимся где-нибудь на территории, – говорил Сергей, энергично жестикулируя по своей привычке. – Потом я звякну в Питер друзьям-абхазцам. Они по контрабанде большие мастера. Пригонят «фуру», мы в неё всей компанией погрузимся и поплывём обратно на паромчике. На всё про всё уйдёт не больше недели.

Пилоты согласно кивали. Ничего лучшего никто из них предложить не смог.

– С твоей дурой нужно что-то делать, – сказал Громов, задумчиво разглядывая пушку, торчащую из окна заднего обзора «рено». – Нас любой патруль заметит и доложит куда следует. А до границы нам «светиться» ни к чему.

Пушка действительно внушала ужас. При общей длине «Renault Espase» в четыре с половиной метра, полутораметровый блок стволов, казалось, занимал полсалона и хищно торчал наружу.

– Это как раз не проблема, – Золотарёв оглянулся и показал на стелящийся по асфальту тормозной парашют «Игла». – Отличный чехол. И цвет подходящий: жёлтый, зелёный, красный.

– Почему «подходящий»? – удивился Стуколин.

– Вообще-то это цвета моей… хм-м-м… американской эскадрильи в составе Первого тактического авиакрыла. Но главное – это цвета литовского государственного флага. Случайное совпадение, но как в тему!

С парашютом справились быстро, чехол получился – загляденье. Теперь любой случайный свидетель должен был бы предположить, что в багажном отделении находится какое-то вспомогательное устройство: лебёдка или кран.

– Интересная у вас машина, – сказал Громов стоящей рядом Ангеле.

– Была… – отозвалась Бачинскайте.

Громов тяжко вздохнул.

– Извините нас, Ангеле, но у нас нет другого выхода – сдаться вашим властям мы не можем. Есть серьёзное подозрение, что нас сразу же убьют.

– А зачем заложников брать?

– Мы вас и не держим. Идите, куда хотите. Но госпожа Олбрайт останется – она нужна нам для выяснения всех обстоятельств дела.

– Вот ещё! – встрял Стуколин. – Я ей больше не доверяю. Она тут же в милицию настучит.

– Здесь не милиция, а полиция, – машинально поправил Громов. – Вы настучите на нас, Ангеле?

Ангеле упрямо тряхнула головой:

– Лучше не спрашивайте.

– Поня-ятно, – протянул Громов и снова повернулся к «рено». – И всё-таки интересная у вас машина. Зачем девушке такой автобус? Или это связано с вашей работой? Кто вы по специальности?

– Она пилот, – снова вмешался Стуколин. – У нас в ДОСААФ училась. И теперь летает – в аэроклубе.

– Очень приятно, – сказал Громов. – Так где вы работаете?

– В частной фирме, – ответила Бачинскайте и, вновь вспомнив начало своей деловой карьеры, добавила поясняюще: – Транзит цветных металлов в Западную Европу.

– Ага, – сказал Стуколин, и на лице его появилась кривоватая ухмылка, – теперь мне ясно, кто памятники нашим солдатам спиливает и за бугор продаёт.

– Не говори глупостей! – одёрнул его Громов. – Памятники нашим солдатам спиливают наши собственные сограждане. Они, – он чуть качнул головой в сторону Бачинскайте, – исходят из собственной выгоды и, скорее всего, законов не нарушают. А вот мы приняли такие законы, которые дозволяют памятники на цветмет гнать…

– Ну, допустим, не мы…

– Мы, именно мы. На выборы ходишь? Депутатов, президентов выбираешь?..

За своим спором офицеры совсем забыли про Ангеле, чему она была только рада. Ну не объяснять же им в самом деле, что в частном аэроклубе каждая машина на счету и работает? Что в этом «рено» она не только ездит на лётное поле и на родовой хутор, но частенько возит сотрудников целыми бригадами, да и инструменты для аэродромного обслуживания приходится порой втискивать, снимая кресла и портя обивку? Не хотелось Бачинскайте выдавать своей тайны, хотя она уже и сама не понимала, что ей даст её сохранение. Наоборот, стоило бы завлечь компанию разговором о самолётах, на которых так легко и быстро можно долететь до Санкт-Петербурга, пообещать содействие, а потом сдать их всех охране – те наверняка уже получили электронное послание и роют землю копытом. Но что-то останавливало Бачинскайте – может быть, желание узнать всю историю до конца? Ведь когда Мадлен Олбрайт освободят, она вернётся в Штаты, и никто, даже друзья из госбезопасности, не смогут рассказать Ангеле, из-за чего разгорелся весь сыр-бор.

С севера послышался шум приближающихся вертолётов.

– Летят, – сказал Громов. – Долго мы здесь топчемся. Часа три уже.

– Три с четвертью, – отозвался Золотарёв. – Пока нам везёт.

Однако запас везения был, похоже, на исходе. Мощный гул турбовальных двигателей неумолимо надвигался, и вскоре из-за верхушек деревьев выплыл «Ми-8» в непривычной для русских лётчиков раскраске: белый с красными полосами в носовой части. Вдруг на аварийном трапе «Ганзы» появился пилот, о существовании которого все успели накрепко позабыть. Он принялся энергично подпрыгивать в люке и палить в воздух из пистолета. Даже телохранитель, подстреленный Золотарёвым и подлеченный Лукашевичем, зашевелился на звук, приподнялся и замахал рукой. Однако вертолёт, против ожидания, на посадку не пошёл, а сразу развернулся и скрылся за лесом.

– Намёк понятен, – подытожил Золотарёв. – Пора уходить. Скоро здесь будет не протолкнуться от спецназа.

За минуту все погрузились в машину. Не противились и Бачинскайте с Олбрайт – их посадили в один ряд со Стуколиным, который должен был следить за заложницами. Лукашевич, имевший наибольший опыт вождения различных иномарок, сел за руль. Громов с картой – рядом. А Золотарёв втиснулся в багажное отделение, рядом с разлюбезным «Вулканом». Автомобиль наконец тронулся и вскоре место падения самолёта осталось позади.

* * *

Сначала грунтовыми дорогами добрались до Арёгавы, обогнули городок стороной, потом выехали на трассу Е-271, ведущую, судя по указателям, до самой Клайпеды.

– Через восемьдесят километров поворот на Е-77, – сообщил Громов, шурша картой. – Может доехать до Таураге, потом свернём к Смалининкай. Чёрт! Здесь везде граница идёт по реке Нямунас. Это значит, пересечь её можно только по мостам.

– Прорвёмся, – пообещал Золотарёв из глубины салона. – А зачем, ты думаешь, я пушку взял? Вот шухер будет! – он засмеялся.

– Нет, погоди, здесь есть участок границы между рекой Неман и Шешупе. Как раз под Смалининкай. Но через мост всё равно придётся ехать.

– Выбери какой-нибудь подальше, – попросил Лукашевич, – чтобы с гарантией не было таможенного поста.

– Тогда едем мимо Смалининкай до Юрбаркаса, – тут же отозвался Громов. – Там пересекаем реку и тропинками-тропинками.

– Наши, небось, с той стороны укрепрайон организовали, – подал голос Стуколин.

– Это вряд ли, – сказал Золотарёв. – Не при советской власти живём. Вряд ли у Калининграда есть деньги укрепрайон возводить, да по большом счёту и незачем. Пограничный секрет наверняка какой-нибудь есть, но что нам секрет?

– Если всё пойдёт хорошо, часа через два или три будет на российской территории, – пообещал Громов.

Однако всё пошло совсем не так хорошо, как он надеялся.

Они без каких-либо проблем миновали два поста дорожной полиции. А перед поворотом на магистраль Е-77 заправились на частной бензоколонке. Ангеле, очень мило улыбаясь, предложила воспользоваться её магнитной карточкой для покупки бензина. Золотарёв, которого отправили в кассу, гордо отказался, смерив Бачинскайте подозрительным взглядом. Ангеле спрятала глаза. Наверное, русский пилот догадался, что таким образом она собирается передать весточку своим друзьям: если служба охраны аэроклуба уже взялась за дело, значит, они должны сделать запрос в банк с требованием отслеживать все её покупки.

Золотарёв расплатился на бензоколонке американскими долларами, прикупив ещё и несколько литров минеральной воды, соки, горячие хот-доги с салатиками и холодные бутерброды с рыбой и колбасой. Все с удовольствием закусили, одна только Мадлен Олбрайт отказалась от угощения.

– Вы худеете, сударыня? – с глумливым сочувствием поинтересовался Золотарёв.

– Я не худеть, – ответила Олбрайт. – Я люблю съесть. Но это не еда, это отбросы.

– Элита, значит, – процедил Золотарёв, очевидно недовольный тем, что его щедрость отвергли. – А мы, значит, низший класс. Ну-ну…

– Дело не низший класс, – забормотала Олбрайт, сравнение задело её за живое. – Еда должна быть правильной, а не быстрой. Вы меня понимаете?

– Хорошая идея, – согласился Громов. – В приличном ресторане посидеть бы не помешало, только у нас нет на это времени. Так что зря отказываетесь, госпожа Олбрайт, нам предстоит долгий и трудный путь, и я не могу вам сказать, когда удастся перекусить в следующий раз.

– Тогда я худеть, – заключила Олбрайт, выпятив нижнюю челюсть. – Дайте мне сок.

Что характерно, она сдержала слово, и больше ни разу не потребовала еды, питаясь исключительно соками.

Закончив с обедом, все снова разместились на своих местах, и Лукашевич вывел машину с бензоколонки, свернул на Е-77.

– А хорошо у вас стало, – заявил вдруг Громов, полуобернувшись к Ангеле.

– Где? – не поняла та.

– Вообще, в Литве. Смотрю по сторонам, приглядываюсь – последний раз я здесь в Прибалтике в девяностом был. И теперь вижу: многое изменилось к лучшему. Дороги ухоженные, люди хорошо одеты и улыбаются. И какая-то уверенность, надёжность во всём этом чувствуется… А раньше было не так. Запустение. Вялость. И тягостное затишье, как перед бурей.

– Это в тебе твоё западничество говорит, Костя, – сказал Стуколин. – Дороги, одежда, автомобили – это ведь всё фасад. Что у них внутри, вот в чём вопрос!

– Выяснить это проще простого, – отозвался Громов. – Взгляни, к примеру, на Ангеле. Неужели она тебе совсем не нравится? Неужели во мне только западничество говорит?

Последний вопрос прозвучал столь двусмысленно, что Бачинскайте вспыхнула, но на это никто не обратил внимания.

– Нравится, – подумав, ответил Стуколин. – Даже очень нравится. Но, Костя, мне ли тебе объяснять, что люди – это одно, а общество – это другое? Я знаю и ты знаешь людей, которые прекрасно ведут себя в семье и с друзьями, а как приедут на службу, как сядут в кресло – уроды уродами. Эх, да что там!.. – он огорчённо махнул рукой. – Не думаю, что литовцы – какое-то исключение. Все мы одним мазаны, все в одной стране жили – откуда взяться лучшему? Твой любимый Запад, может, Литве и побольше помогает, потому здесь и выглядит всё почище, но на самом-то деле что происходит? Прибалтийские националисты голову подняли, русских за людей не держат, Гитлера вспомнили, бывших эсэсовцев в ветераны произвели. Что, Ангеле, разве не так? – он наконец взглянул на Бачинскайте.

– Мне это тоже не нравится, – кротко сказала она.

– Вот и весь ответ, Костя, – продолжал Стуколин. – Мы их, видишь, от нацизма спасли, от тотального истребления, а они теперь морду корчат…

– Я не корчу морду… – попыталась оправдаться Ангеле.

– Да нет, я не тебя конкретно обвиняю. Ты хорошая, хотя и дерёшься зря, – он коснулся разбитой давеча брови, на которую заботливый Лукашевич успел налепить пластырь. – Но ты хорошая как отдельный человек! А как член общества ты идёшь вместе со всеми и делаешь то, что делают все. Если ты противница нацизма, должна тогда в колокола бить и в бубны стучать.

– Не в бубны, а в барабаны, – поправил друга Громов.

– Без разницы! – отрезал Стуколин, которого, судя по всему, эта тема не на шутку задела. – На словах-то мы все борцы несгибаемые, а как дело делать – по кустам разбегаетесь. Вот потому уроды из уродов в креслах сидят и какую хотят политику, такую и надиктовывают.

– А вы считаете ваше дело настоящим делом? – спросила Ангеле скептически. – Сбили гражданский самолёт, захватили заложниц, теперь бежите неизвестно куда…

– Да если бы не мы, – взъярился Стуколин, – давно война бы шла по всему миру. А от вашей Литвы осталась бы выжженная пустыня!

Он замолчал, сообразив, что сболтнул лишнего.

– Я вас не понимаю, – призналась Ангеле.

Стуколин посмотрел на Громова. Тот покачал головой, а потом сказал:

– Наверное, хватит нам изображать из себя дурачков, Алексей. Дело-то действительно дрянь. Сначала нас столкнули лбами с Рашидовым и его командой, затем – с американским авианосцем, теперь вот с Серёгой. Тенденция не в нашу пользу. «Белый орёл» играет по каким-то своим правилам, а нас просто водят за нос. Сергея вон даже пытались убить. А главное оружие Фокина и Зартайского – секретность, тайна. Если мы хотим уцелеть, то нам раз и навсегда следует отказаться от участия в этой игре. Хватит секретов, хватит тайн, карты – на стол!

Громов помолчал, и в салоне стало очень тихо.

– Я давно думаю об этом, – продолжал Константин после паузы. – Мне с самого начала казалось, что нас сознательно запугивают, грозят войной, смертью для наших близких. Какие-то тайные патриотические общества, оккультизм, замшелые лозунги и напоминания о долге. Делается это для того, чтобы мы не задавали лишних вопросов. Мы и не задавали, хотя лично меня давно тошнит от всей этой чепухи, которую пытаются выдать за правду. И теперь мне кажется, что время пришло. Мы мало что знаем о реальном положении вещей, но должны постараться сделать так, чтобы даже эти крупицы знания стали достоянием общественности. К простым пилотам мало кто прислушается, но госпожа Олбрайт – наш козырь, джокер в рукаве. Если мы выступим вместе с ней, никто не сможет проигнорировать наши слова. А может, и сама госпожа Олбрайт захочет что-нибудь добавить к тому, что нам известно. Тогда было бы совсем хорошо.

– Пресс-конференция? – спросил Золотарёв со своего места у пушки. – Роскошно! Значит, так и сделаем! Прибудем в Питер и устроим пресс-конференцию. То-то будет шороху! «Си-Эн-Эн» надо пригласить…

– Можно и так, – согласился Громов. – Можно ждать Петербурга. Однако ещё не известно, доберёмся ли мы туда живыми. А потому начинай, Алексей, прямо сейчас. Ангеле будет первой, кто услышит всю правду целиком, без купюр и недоговорённостей.

– С удовольствием, – сказал Стуколин и начал рассказ.

Говорил он не так гладко, как имевший соответствующую подготовку Громов, но и у него вполне получилось кратко и точно изложить всю историю с того момента, как в часть 461-13"бис" прибыла проверочная комиссия во главе с представителем «Белого орла» Львом Максимовичем Маканиным,[50] до последнего вылета на «Яках», предпринятого ради защиты самолёта Госсекретаря США. Пришлось поведать и о Копье Судьбы, и о плане «Форс-мажор».

Ангеле на его рассказ только охала, чувствуя себя полной дурой. Мадлен Олбрайт, наоборот, хранила многозначительное молчание, и что она там про себя думает, как относится к словам Алексея, было совершенно непонятно – глаза её были скрыты зеркальными очками. Только в самом конце импровизированного выступления она подняла голову и спросила:

– Вы говорили, план «Форс-мажор»? Откуда вам известно?

– Из тех же источников, что и всё остальное, – охотно откликнулся Стуколин. – Нам рассказывал об этом капитан Фокин.

– А что конкретно говорить ваш капитан Фокин?

– Что это серия акций, направленная на дестабилизацию обстановки. Что результатом должна стать оккупация европейской части России и последующий раздел Сибири.

– Чушь! Дерьмо свиньи! – выругалась Мадлен Олбрайт, и впервые за всё время сквозь стену презрительного высокомерия и злости прорвались нормальные человеческие чувства: возмущение от несправедливого обвинения и желание оправдаться. – Вы совсем ничего не знаешь о плане «Форс-мажор». То, что сейчас говорить, – легенда. Или ещё называют, прикрытие. Для младший персонала. План «Форс-мажор» другой! Россия останется единой страной. И получит Украину, Белоруссию…

– Чёрт! – ругнулся Громов. – И здесь нас тоже надули! Рассказывайте, госпожа Олбрайт, теперь ваша очередь делиться информацией…

– Постойте-ка, – вмешался Лукашевич.

Он вёл потяжелевший автомобиль аккуратно, не поднимая скорость выше семидесяти километров в час (за что удостаивался всю дорогу издевательских жестов со стороны водителей, машины которых то и дело обгоняли «рено»), а теперь и совсем затормозил и почти остановился.

– Что случилось? – спросил Громов.

– Встречные мигают фарами, – сказал Лукашевич. – Два коротких «дальним светом». Это сигнал такой, приличные шофера предупреждают друг друга, если впереди засада.

Константин всмотрелся. И в самом деле мигают.

– Может, там бедолаги с радаром?

– Непохоже. Когда радар, мигают по-другому.

– Остановись. Пойду за поворот, проведу рекогносцировку.

– М-да… Совсем ничего до Таураге осталось. Не повезло. Наверное, патруль или что-то в этом роде. А может, спецслужбы зашевелились?

– Чего попусту гадать…

Громов вылез из остановившегося «рено» и быстро зашагал к повороту. Оставшиеся ждали его молча, только Золотарёв легкомысленно насвистывал какой-то популярный мотивчик.

Константин вернулся через пятнадцать минут, сел в кресло рядом с Лукашевичем, пошуршал картой.

– Ну хватит томить! – воскликнул нетерпеливый Стуколин.

– Проезд закрыт. Справа и слева на обочинах два «БМВ» дорожной полиции. Останавливают практически все машины, проверяют документы, досматривают. А ещё рядом БТР-60ПА[51] с намалёванной волчьей мордой. Что это такое, Ангеле?

– Это военнослужащие литовской моторизованной бригады «Geležinas Vilkas» – «Железный волк».

– Пижоны, – пробормотал Золотарёв.

– Ищут они явно нас, – подвёл итог своим наблюдениям Громов. – Что будем делать? Другой дороги тут нет. Ближайшая просёлочная в сторону Смалининкай начинается за Таураге, за мостом.

– Может, рассеемся? – предложил Стуколин. – Захватим ещё три машины?

– Тебе, видать, понравилось заложников брать? – Громов мрачно усмехнулся. – И всех их с собой в Калининград потащим? Или здесь оставим, чтобы они растрезвонили, на каких машинах нас ловить?

– Делать нечего, – сказал Золотарёв. – Придётся стрелять!

– В кого это ты собрался стрелять? – встрепенулся Стуколин. – В заложников?

– Не считай меня нацистом! – съязвил Золотарёв. – Я, значит, предлагаю такой план. Алексей у нас – водила опытный, потому сделает всё как надо. Выезжаем на поворот, разворачиваемся и прём задом. Если они досматривают транспорт, встречная полоса должна быть свободной. Летим по полосе, я палю для острастки, чтобы никто с жезлом под колёса не сунулся. Потом снова разворачиваемся, шпарим через Таураге и через мост. Там съезжаем на просёлочную дорогу – хрен они нас поймают.

– Что ж, – сказал Лукашевич, – если других предложений нет… – он положил руку на рычаг переключения скоростей. – Советую всем пристегнуться и открыть рты.

– А рот открывать зачем? – удивилась Ангеле, нащупывая ремень безопасности.

– Когда этот чумной примется из своей пушки палить, оглохнешь запросто.

Как порешили, так и сделали. Лукашевич въехал на поворот, лихо развернулся и попёр задним ходом на предельной для этой передачи скорости – сто километров в час. На шоссе всё было именно так, как описывал Громов: два «БМВ» на обочинах, целый отряд полиции, досматривающих автомобили, и скучающие мотопехотинцы из бригады «Железный волк», рассевшиеся на броне своей боевой машины. Форма у этих последних была явно слизана с полевой американской, а потому «железные волки» выглядели, словно заокеанские захватчики, прибывшие на советскую землю устанавливать Новый мировой порядок.

– Не гони! – крикнул Золотарёв. – Прицеливаться не успеваю!

Лукашевич сбросил скорость, и Сергей тут же открыл огонь.

«Оглохнешь» – это было мягко сказано. Каждый выстрел отдавался гулким ударом – словно кувалдой по крыше. Машину затрясло, как на дорожных рытвинах, а салон в один момент наполнился пороховыми газами и стало нестерпимо жарко.

Стуколин высунул голову в открытое окно и всё видел. Сергей стрелял над головами, веером. Тяжёлые подкалиберные снаряды с визгом прошили воздух. Полицейские попадали на асфальт и по-пластунски поползли под днища автомобилей. «Железные волки» посыпались с бронетранспортёра на землю и залегли. Никто даже не пытался ответить выстрелом – все спасали свои шкуры. Стуколин заорал от избытка чувств, но тут Золотарёв остановил пушку.

«БМВ» и бронетранспортёр проскочили мимо, справа потянулись автомобили, водители которых ожидали своей очереди на досмотр, а теперь вытаращенными глазами наблюдали, как несётся мимо страшный микроавтобус, прорвавший блокаду на дороге.

Звон в головах и ушах стал стихать, и все, кто сидел в салоне «рено», услышали, как Золотарёв громко и задорно, никого не стесняясь, поёт популярную в восьмидесятых годах песню группы «Машина времени»:

– Новый поворот!

Что он нам несёт?

Пропасть или взлёт?

Омут или брод?

И не разберёшь,

Пока не повернешь

За-а-а по-во-рот!..

Лукашевич дождался когда череда машин справа кончится, развернул «рено» на свободном пятачке и с места взял максимальный газ. За десять секунд стрелка спидометра пересекла указатель «100», потом – «110» и двинулась к «120».

Золотарёв прекратил пение.

– Ты смотри, – сказал он, вглядываясь в «амбразуру». – Забегали. Неужто найдётся отважный?

Отважных, впрочем, на месте прорыва не нашлось. Зато у них имелась мобильная связь, и через минуту с бокового шоссе вылетели и пристроились в хвост ещё два автомобиля дорожной полиции, хищно завывающие сиренами.

На этот раз Золотарёв дал очень короткую очередь. Подкалиберные снаряды снесли мигалку на крыше одного из «БМВ», и новые преследователи сочли за лучшее отстать и обсудить техническое состояние своих машин.

– Я прям Терминатор какой-то, – похвастался Сергей.

На скорости в сто двадцать километров в час они проскочили пригород и сам город Таураге по центральной улице. К счастью, она была достаточно широка, и пешеходы загодя видели «безумца на колёсах» и благоразумно жались к стенам домов.

Таким же манером проскочили и мост над неширокой речушкой, дальше пошли поля с колосящейся пшеницей, потом снова – лес.

– Ты смотри, прорвались, – сказал Стуколин, как бы и не веря самому себе.

– Патроны есть, – сообщил Золотарёв. – Если надо будет, ещё постреляем. Я говорил, что «Вулкан» пригодится? А вы не верили. Хороши мы были бы с нашими пистолетами!

– Молодец, – похвалил Громов. – Так держать, капитан!

– Я уже майор, – поправил Сергей.

– Поздравляю с новым званием. С тебя «поляна».

– Если живыми вернёмся, то хоть две.

Так, за ничего не значащим, но хорошо снимающим пережитый стресс разговором, компания доехала до нужного поворота. Лукашевич съехал с шоссе и тут же вдавил педаль тормоза.

– Ты чего? – вскинулся мусоливший карту Громов.

– Посмотри вперёд.

Впереди, в просветах между за деревьями, угадывался ещё один БТР-60, поставленный поперёк дороги. «Железные волки» даже не посчитали нужным замаскировать его веточками.

– Обложили сволочи, – тихо сказал Стуколин.

– Давай назад, – распорядился Громов. – Попробуем в другом месте…

* * *

Они «пробовали» до шести вечера. Но каждый раз натыкались на засады. Все просёлочные дороги, ведущие в сторону границы с Калининградской областью, оказались перекрыты взводами моторизованной бригады. Над шоссе кружили поисковые вертолёты, от которых приходилось прятать машину в кустах, и стало очевидно, что переполох они вызвали нешуточный и прорваться через границу им не дадут.

– Куда теперь? – устало спросил Лукашевич, когда очередной вертолёт отстрекотал в небе, направляясь на юг.

– Надо где-то искать укрытие, – ответил Громов, задумчиво глядя на зелёную листву. – Придётся ночевать.

– Где? В лесу?

– Хотя бы и в лесу. Может быть, завтра они угомонятся?

– Вряд ли, – подала голос Ангеле, которая после всех приключений и откровений почувствовала себя вправе давать советы. – Они нашли самолёты, узнали, кто был внутри «Ганзы», и теперь не отступятся, пока не поймают всех. Сами подумайте, похищение Госсекретаря США – это международный скандал. Литве он грозит серьёзными проблемами: санкциями, угрозами в ООН, да и вступления в ЕС нам теперь не видать, как своих ушей.

– Может, ещё и оккупируют, – подмигнул ей Стуколин. – Чтобы помочь вашим доблестным войскам выловить нас, мерзавцев.

– Они ждут нас у границы, – произнёс Громов медленно, словно пробуя эти простые слова на вкус. – Значит, нам надо ехать в противоположном направлении.

– И что? – подбодрил его Стуколин.

– Найдём какую-нибудь брошенную ферму – осядем, подумаем. Я вижу, все устали. Да и я устал. Слишком много впечатлений за один день.

– Есть предложение, – сказала Ангеле. – Под Шяуляем у меня родовой хутор. Он пустует – только раз в неделю заходит соседка: стереть пыль и посмотреть, не завелись ли мыши. Если хотите, мы отправимся туда и пробудем на хуторе, сколько надо.

– Ага, – сказал зловредный Стуколин, – а там, небось, ждёт засада?

– Нет. С чего бы?

Тут Ангеле не соврала. Если служба охраны аэроклуба ищет её по Литве, вряд ли она будет устраивать засаду на её хуторе. В послании ведь было чётко сказано: «Меня взяли в заложники вместе с машиной» – значит, и будут искать машину.

– Хорошо, – кивнул Громов, – показывайте, где ваш хутор.

Бачинскайте показала, и он присвистнул:

– Здесь почти полтораста километров, а на шоссе нам выезжать противопоказано.

– «Рено» – машина ходкая, – заметил Лукашевич. – Если совсем устану, ты меня сменишь за рулём. Потому спи сейчас, а мною Ангеле покомандует.

– Ага, – сказал Стуколин, потирая пластырь, – и прикомандует прямо в полицейский участок.

– Дурак ты, Алексей, – беззлобно заявил Громов, откидываясь в кресле и закрывая глаза. – Вроде, взрослый человек, а ничего вокруг не видишь, не замечаешь. Ангеле уже с нами. Я это понял, когда она уйти отказалась. Надеюсь, когда-нибудь и госпожа Олбрайт проникнется к нам сочувствием и захочет помочь. Но это из разряда фантазий…

Бачинскайте совсем не ожидала подобных слов в свой адрес от русского подполковника, но, подумав, поняла, что они – истинная правда. Потому что она и вправду уже хотела, чтобы эти четверо пилотов вернулись домой и наказали своих «заказчиков» из «Белого орла». А ещё ей очень хотелось услышать подробности плана «Форс-мажор»…

(Литва, август 2000 года)

Троица агентов ЦРУ прибыла в Вильнюс только через четыре часа после звонка агента Риана в Кризисный центр Министерства обороны Литвы. Сначала они никак не могли выбить самолёт, потом возникли проблемы с визами, но настойчивые американцы добились своего.

Разумеется, в само помещение Кризисного центра их никто не пустил. Это было бы сопряжено с ещё большими трудностями, чем получение виз. Потому полковник Вайкшнорас приказал разместить их в зале для пресс-конференций и спустился туда сам.

Идя по лестнице, он чувствовал, что вымотан этим кризисом до предела. От форменного костюма несло потом, во рту было горько от кофе, а в глазах всё рябило после длительного сидения за монитором.

Агенты из Лэнгли ждали его с нетерпением и сразу засыпали вопросами. Вайкшнорас заявил, что не очень хорошо владеет английским и попросил говорить медленно и раздельно, но сначала представиться.

– Джек Риан, Оперативный Директорат ЦРУ, – представился самый старший из них, с благородной проседью в волосах, чем-то неуловимо похожий на американского актёра Харрисона Форда.

– Роберт Фоули, Оперативный Директорат ЦРУ, – в свою очередь сказал молодой агент с тонкими чертами лица.

– Джим Грин, неприкасаемый, – не моргнув глазом, сказал третий агент, больше похожий на спортсмена, но его намёк никто из присутствующих не понял и не оценил.

– Итак, господа, – начал Вайкшнорас, – я попробую вкратце изложить вам ситуацию. У меня мало времени, но теперь, когда вы здесь, мне будет намного проще держать вас в курсе происходящего. Мы отыскали самолёты и смогли идентифицировать их. Всего на нашей территории находятся три российских штурмовика «Як-38», по вашей классификации – «Форджер-А», один американский истребитель «Ф-15» и один немецкий гражданский самолёт «Ганза». С самого начала у нас сложилось впечатление, что российские самолёты атаковали «Ганзу» и заставили её совершить вынужденную посадку. Американский истребитель пытался помешать этому, но неудачно. И тогда его пилот принял решение сесть рядом с терпящей катастрофу «Ганзой». На месте посадки мы обнаружили получивший серьёзные повреждения немецкий самолёт, благополучно приземлившийся американский и один «Як-38». В то же самое время наши поисковые группы нашли обломки ещё двух «Яков», разбившихся в безлюдной местности. К сожалению, местонахождение русских лётчиков, пилота «Ф-15» и госпожи Мадлен Олбрайт нам пока установить не удалось. Мы допросили пилота «Ганзы» и раненого телохранителя госпожи Олбрайт. Сейчас они находятся по дороге в Вильнюс. Однако даже из материалов предварительного допроса следует, что русским пилотам помогали на земле. Приехала какая-то машина – судя по описанию, мини-вэн[52] – и увезла русских, и американца, и госпожу Олбрайт. Мы полагаем, что это было частью плана русских…

– Надеюсь, вы перекрыли границы? – быстро спросил Риан.

– Разумеется, – кивнул Вайкшнорас. – Это первое, что мы сделали, когда узнали о бегстве пилотов с места катастрофы.

– Результат?

– Результаты есть, – полковник Вайкшнорас позволил себе улыбнуться, поскольку к шести часам вечера Штабу обороны наконец-то удалось узнать, что произошло на шоссе Е-77. – Мы перекрыли не только границу, но и некоторые из дорог, по которым проще всего проехать в направлении Калининграда и Белоруссии. В течение последних часов дорожной полицией было зафиксировано несколько попыток преодолеть мобильные блок-посты без досмотра. Во всех случаях нарушителей удалось задержать. Кроме одного. Мини-вэн марки «рено» проскочил мимо поста, установленного на трассе, ведущей в Таураге. При этом устроил целое побоище. Преступники использовали крупнокалиберный пулемёт, что было зафиксировано в полицейском протоколе. И этого же пулемёта они обстреляли две патрульные машины, которые пытались осуществить преследование. Непосредственные свидетели происшедшего утверждают, что в мини-вэне находилось от пяти до семи человек, и, возможно, – Вайкшнорас поднял указательный палец, – одним из пассажиров была женщина!

– Где теперь находится этот мини-вэн? – Риан наклонился вперёд, его глаза сузились.

– К сожалению, отыскать его пока не удалось, – признался Вайкшнорас. – Но это вопрос времени. Очевидно, русским пилотам, похитившим госпожу Олбрайт и американского лётчика, помогают. Здесь возможны два варианта. Первый вариант – наземную поддержку операции захвата осуществляют российские спецслужбы, используя сеть агентов-«нелегалов». Второй вариант – в Литве действует пророссийское подполье из числа русскоязычного населения.

– У вас есть доказательства? – подал голос агент Грин.

– Чего именно?

– Что русским пилотам помогают.

– Прямых доказательств нет. Но настораживает быстрота, с какой пилоты сумели собраться и покинуть место падения «Ганзы». Кроме того, их снабдили оружием. И они явно используют мобильную связь!

– Боже мой! – агент Грин вдруг порывисто хлопнул себя по высокому лбу, а потом сказал по-русски: – И на старуху бывает проруха!

Игнорируя удивлённый взгляд Вайкшнораса, человек, представившийся агентом Грином, выхватил из кармана мобильный телефон и принялся жать на кнопки.

– Что всё это значит? – спросил полковник у Риана, но тот только покачал головой.

* * *

Громова разбудил звонок мобильного телефона.

– А? Что? – спросонья забеспокоился он.

– Это у тебя, Костя, – отозвался Лукашевич, который всё ещё рулил, ведя «рено» по просёлочным дорогам.

Громов полез в нагрудный карман. За всей стрельбой, беготнёй и нервотрёпкой он совершенно забыл про маленький плоский «мобильник» с оплаченной на год вперёд SIM-картой, который вручил ему сам Фокин перед отправкой. Как и Лукашевичу, как и Стуколину.

«На всякий пожарный случай», – сказал капитан ФСБ тогда.

Значит, наступил такой случай.

Громов взъерошил волосы и поднёс трубку к уху:

– Алё.

– Фокин на связи, – услышал он знакомый и трижды проклятый голос. – Где вы, парни?

– Мы тебе не парни, – ответил Громов. – Подставил нас, урод?

– С чего вы решили, что я вас подставил? – Фокин искусно разыграл изумление. – Всё ведь прошло как надо. Как и планировали. Надеюсь, Олбрайт жива? Она с вами?

– С нами, с нами. Что можешь предложить? У тебя есть окно на границе?

– Слушайте внимательно, товарищ подполковник, – в голосе Фокина зазвучали твёрдые нотки. – Я нахожусь в Штабе обороны Литвы. Это в Вильнюсе. Мы ждём вас всех здесь. Полиции и военным отданы соответствующие распоряжения. Немедленно сдавайтесь властям. Слышите? Немедленно. Вас доставят по назначению.

Громов ещё не совсем проснулся, но ему вполне хватило рассудительности, чтобы сказать просто и прямо:

– Иди ты в задницу, Фокин!

Ангеле, прислушивавшаяся к разговору, прыснула в кулак.

* * *

– Иди ты в задницу, Фокин! – сказал Громов, после чего из трубки послышался женский смех и связь оборвалась.

Фокин невидяще огляделся вокруг. Риан, Фоули и полковник Вайкшнорас ждали резюме, но не дождались.

– Сволочи! – ругнулся Фокин. – Я тут мир спасаю, а они с девками развлекаются!

– С девками? – переспросил Риан. – А госпожа Олбрайт с ними?

– Госпожа Олбрайт с ними.

– Развлекается?

– С девками.

– Госпожа Олбрайт развлекается с девками?

– Да.

– Что значит да?

– Прекратите этот бред, – потребовал Фокин и нажал кнопку повторного набора последнего номера.

Ответом ему были длинные гудки.

* * *

– Прошу прощения у дам, – сказал воспитанный Громов, а потом спросил у Лукашевича: – Скажи, Алексей, ты лучше меня разбираешься в этих вопросах: по «мобильнику» можно отследить человека?

– Теоретически можно.

– Значит, нам следует избавиться от «мобильников».

Громов взял свой телефон и без всякого сожаления выбросил его в окно. Когда и Лукашевич сделал то же самое, Константин выжидающе посмотрел на Стуколина.

– А у меня нет, – Стуколин виновато улыбнулся. – Фокин мне велел его на груди держать, а я в штаны переложил, ну и раскокал при катапультировании.

– Ясно, – подытожил Громов. – Теперь вся наша мобильная связь ограничена телефоном Ангеле. Вы ведь не возражаете?

– Нет, – откликнулась Ангеле. – Пользуйтесь на здоровье.

В траве у лесной дороги остались лежать два телефонных аппарата сотовой связи. Через полминуты один из них ожил и начал подавать сигнал вызова. Ещё через минуту он замолчал, и запел другой аппарат. На радость малоимущему литовскому грибнику…

(Литва, август 2000 года)

К родовому хутору Бачинскайте добрались уже затемно. Ангеле сама открыла гараж, и Лукашевич ввёл «рено» внутрь.

Долгий извилистый путь по лесным и просёлочным дорогам вымотал всех, а Лукашевича – особенно. Потому попив наскоро заваренного чаю, он завалился на диванчик и сразу уснул. Громов же, который успел перехватить пару часов сна ещё по дороге, объявил себя «дневальным» и установил очерёдность дежурств: три часа он собирался отсидеть сам, затем – Стуколин, затем – Золотарёв, и только потом, если понадобится, – Лукашевич.

Золотарёв против такого порядка не возражал, бросил плед прямо на пол и свернулся на нём калачом, подложив под щёку кулак. А Стуколин заявил, что ему вполне по силам посидеть ещё час вместе с Громовым, обсудить текущий момент.

– Потом не жалуйся, – предупредил его Константин.

– Не буду, – пообещал Алексей.

Женщинам выделили одну из комнат с окнами во двор. Было уже ясно, что они не убегут, но подозрительный Стуколин, поглаживая пластырь на брови, обошёл дом и забил ставни найденными в кладовке гвоздями.

Ангеле отнеслась к его недоверию спокойно. У неё вообще наступил период умиротворения и душевной радости, который бывает у многих лётчиков-испытателей через несколько часов после опасного полёта на новой сноровистой машине. Потому когда она закрылась в ванной комнате, чтобы «привести себя в порядок перед сном», то воспользовалась смартфоном не для вызова бригады спасателей из числа охранников аэроклуба, а для отправки письма следующего содержания: «Ребята, тревога отменяется. Я виновата – не разобралась в ситуации. Ещё раз повторяю: тревога отменяется. Считайте предыдущее письмо дурацкой шуткой. Завтра или послезавтра приеду и всё расскажу. Целую всех. Ваша Ангеле».

Исправив таким образом свою «ошибку» и очень довольная этим, Бачинскайте отправилась в комнату с забитыми ставнями. Через минуту после того, как её голова коснулась подушки, она уже спала и ей снились облака, серебристые истребители с красными звёздами на крыльях и почему-то – русский пилот Алексей Стуколин в высотном компенсирующем костюме. Всё это напоминало растиражированную открытку к юбилею советских ВВС, но, как ни странно, не вызывало ни малейшего отторжения…

* * *

Поговорить спокойно и без свидетелей у Громова со Стуколиным не получилось. Только они устроились за столом и включили электрочайник, как из «женской» комнаты вышла Мадлен Олбрайт. Ни слова не говоря, она взяла свободный табурет и тоже уселась за стол, положив руки на клеёнку и поджав губы.

– Вы когда-нибудь спите? – спросил Громов, которому её презрительное молчание было в тягость.

– Я мало спать, – отозвалась Олбрайт. – Мне надо работать.

– Понятно, – с нехорошей усмешкой сказал Стуколин. – Тяжело, наверное, управлять целым миром?

– Почему вы думает, что я управляю миром? – воззрилась Олбрайт на Алексея.

– Потому я и думает, – передразнил Стуколин, – что и думать нечего. Это раньше было: Америка и Советский Союз. Зона влияния тут, зона влияния там. А теперь одна Америка осталась. Конкурентов на власть нет. Китай вон собирался да быстро отказался. Им важнее, чтоб их дерьмовое шматьё покупали. А вы теперь лезете, куда не просят. Кто вас в Югославию звал, а?

– Прекрати, Алексей, – попытался Громов одёрнуть друга.

– Нет уж! – не послушался Стуколин. – Такой возможности у меня, может, и не представится больше. В Белый дом или на сессию ООН нас с тобой не пригласят.

– Вы можете приходить в Белый дом, – сказала Олбрайт. – Там устраивают экскурсии.

– Показуха дешёвая! – дал свою оценку Стуколин. – Никто мне на вашей экскурсии не скажет, зачем Америке покорять весь мир и устанавливать везде свои порядки…

– Но ведь этот порядок самый правильный, – возразила Олбрайт.

– Откуда вы знаете? Советский Союз все ругают, а он, между прочим, давал всеобщее бесплатное образование и медицину. И эпидемии везде победили. И в малоразвитых государствах электростанций строили забесплатно. И щедро делились своим богатством. А ваша Америка разве может этим похвастаться? Возьмём ту же Югославию. Когда там советская власть была, разве резали друг друга сербы с хорватами? А стоило советской власти кончиться, так сразу и началось. А потом ещё и ваши ястребы прилетели на своих «Фантомах». «Вбомбить в каменный век!» Это что, наш Брежнев сказал? Или я? Вы это сказали, госпожа Олбрайт![53]

– Война в Югославии была итогом многолетнего подавления гражданских свобод, – отчеканила Олбрайт, словно по учебнику.

– По-вашему, гражданская свобода – это свобода пустить кровь соседу?

– Нет, никогда. Однако именно наше невмешательство, вера в Европу, которая должна была помочь странам Югославии преодолевать национальные кризисы, привели к той войне. Мы вмешались, но когда стали понимать, что война может привести к взрыву во всей Европе. А стабильность Европы – залог стабильности Америки. Это основа нашей геополитики.

– Знаем мы вашу геополитику! – Стуколин злился всё больше и больше. – Тоже не пальцем деланы! Разделяй и властвуй, так ведь? Кнут и пряник, да? Войн не будет – будут миротворческие акции. Раз война не объявлена, значит, законы военного времени можно не соблюдать. Кто не спрятался – мы не виноваты. Отказался от «бескорыстной» помощи – получи санкции. Этот диктатор – сукин сын, но он наш сукин сын. Вы мне скажите, почему вы всенародно избранного Милошевича уродом считаете, а всяких албанских самозванцев – законным правительством?

– Милошевич показать себя диктатор, – отрезала Олбрайт и снова поджала губы, демонстрируя, что дальнейший спор бесперспективен.

– А сербы вашу семью когда-то от смерти спасли, – укорил её Стуколин. – Я в газетах читал.

По лицу Олбрайт скользнула тень.

– А вы уничтожить мою родину – Чехию!

– Это когда же мы её уничтожили? Мы её, наоборот, от гитлеровцев освободили.

– Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год.

– А, это… – Стуколин запнулся, но от своей позиции не отошёл. – Если так вспоминать, мы далеко уедем. Я вашей Америке могу и Кубу припомнить, и Гренаду… А теперь вы вообще распоясаетесь. Кто после Югославии у вас на очереди? Ирак? Иран? Северная Корея? А потом Россия, да? И нас тоже вбомбите в каменный век? Что вы там говорили о плане «Форс-мажор»?

– Мы с глубоким уважением относимся к России, – сказала на это Олбрайт. – Но курс России до сих пор не определен. Будущее покажет, каким он будет. И если он нас устраивает, мы будем дружить с Россией.

– А если не устроит? Объявите нашего президента диктатором и давай валить «томагавки»?

– Это крайняя невозможная мера. Но наша армия существует для действия. И если понадобится, мы применяем армию. Тоже.

– Вот теперь мне всё ясно. Теперь вы проговорились. Да Америка просто ненавидит всех, кто живёт по другим законам. А потому пока вы последний клочок земли не завоюете и солдата там своего не посадите, вы не остановитесь. Разве не так? А может нам, русским, нравятся диктаторы? Может, только и мечтаем о диктаторе? Может, мы без него болеем и страдаем? Может, мы так устроены? Так что же, нас за это убить надо? И детей наших убить?

– Ты говори да не заговаривайся, Алексей, – сказал Громов, внимательно слушавший беседу. – Далеко не все русские мечтают о диктаторе. Да и не только русские живут в России.

– Знаю. Но сути это не меняет. Я как бы упрощённый пример привожу.

– Так тебе и будет упрощённый ответ. А в этих делах упрощать нельзя. Упрощения – прямой путь к войне.

– Спасибо, – поблагодарила Олбрайт за неожиданную поддержку и продолжила свою речь: – Мы считаем, что демократия – это важнейшая ценность. Но не только демократия. Ещё свобода. Наш опыт показывает, свободу нужно защищать, иначе вернётся рабство. Вот вы жили в стране, где вожди не давали народу езжать за «железный занавес». А это значит, они подавляли свободу. Теперь вы можете ездить, куда хотите, и тогда вы тоже свободны.

– Зачем мне свобода ездить куда захочу, если я везде одни ваши «Макдональдсы» увижу и «Кока-колу»? – возразил Стуколин. – Ваша свобода на подавлении чужого строится. Вы говорите, у России курс не определён? Хорошо, зафиксировали. А какой курс России вас устроил бы? Чтобы демократия и свобода, да? Так у нас уже есть и демократия, и свобода. Демократия политиканов и свобода воров! Вы же её и породили. А теперь морду корчите. И ничего удивительного в том, что так получилось, нет. Потому что демократия и свобода – это слова, а люди живут и жить хотят нормально без всяких слов. На кой мне свобода, если даже на ваш гамбургер с чизбургером денег нет?

– Это психология раба, – нравоучительно сказала Олбрайт. – Вас так учат, чтобы вы диктатора хотели.

– Психология раба? – возмутился Стуколин. – Тоже слова! У нас в СССР была и демократия, и свобода. Я как раз куда хотел, туда и ездил. В Прибалтику? Пожалуйста. В Казахстан? Пожалуйста. В Среднюю Азию? Пожалуйста. Но и умереть с голоду не давали. Всегда и подлечили бы, и накормили, и работой обеспечили. А при вашей американской свободе? Будешь подыхать на улице – никто не подойдёт. Нет денег, не способен заработать? Значит, умри, исчезни! А границ-то провели. Куда не сунься – таможенник на таможеннике. Визы, загранпаспорта. Такова ваша свобода?

– Ты перегибаешь палку, Алексей, – урезонил Громов Стуколина мягким голосом. – Проблема совсем не там, где ты её ищешь.

– А где? Что, я не прав?

– Не прав. Такую свободу и демократию мы сами себе построили, а потому к американской она имеет весьма отдалённое отношение. Жаль, у тебя возможности по Европе поездить совсем не было – увидел бы, как нормальные люди живут, и на многие свои вопросы получил бы ответ. Там есть свобода и уважение. А у нас свободу ввели, а про уважение как-то забыли. Да и нельзя, наверное, ввести уважение. Оно само появляется, если люди хотят, чтобы их уважали, а не бросали подачки с барского стола. Но речь сейчас не об этом…

Подполковник помолчал, собираясь с мыслями. Стуколин хотел что-то сказать, но Константин остановил его решительным взмахом ладони.

– Самое ужасное заключается в том, – продолжил Громов, – что третья, «холодная», мировая война не закончилась. Точнее, нет, она закончилась, но не существует документов, в которых было бы чётко расписано послевоенное статус-кво. То есть непонятно, кто победитель, кто побеждённый. Из-за этого возникает путаница не только в исторических трудах, но и в головах. Американцы, я даже не сомневаюсь в этом, убеждены, что они, США и НАТО, победили. В России, наоборот, многие полагают, что поражение это временное, тактическое отступление, а завтра всё вернётся на круги своя. Тем не менее признаки военного поражения России налицо. Утрачены территории, сокращается и ещё будет сокращаться армия, экономика и производство лежат в руинах, богатства извлекаются только из недр и тут же утекают на Запад. Всё это известно, но мало кто хочет признать, что это именно последствия поражения в Холодной войне. Статус «сверхдержавы» сохранился за Россией, а потому многие её граждане искренне возмущены тем, что бывшие противники распоряжаются в послевоенном мире без учёта их мнения. Должно смениться поколение, а лучше целых два поколения, чтобы мы наконец признали своё поражение и, уже танцуя от этой печки, стали бы строить новое государство, основанное на новых для России принципах. Что это будут за принципы – Бог весть, но, надеюсь, они не приведут к гибели страны, а, наоборот, вернут её гражданам гордость за себя и за землю, на которой они живут. Говорят, есть такой закон: дети победителей теряют, дети побеждённых приобретают. Поражение учит, поражение стимулирует, поражение позволяет произвести переоценку ценностей…

Но мы пока не признали своего поражения. А потому очень опасны планы, подобные вашему «Форс-мажор». Когда-то, в начале девяностых, мы верили, что если перекроим свою государственную систему по западному образцу, если сделаем то, о чём нас просят, если уйдём из подчинённых нам стран – нас оценят, примут в клуб, станут уважать, как равных. Мы допустили серьёзную ошибку. В большой политике действуют другие законы. Наше желание жить со всеми в мире было воспринято как капитуляция. Наше желание перестроить государство – как неумение жить своим умом. Наше желание дать малым народам свободу – как приглашение чужаков к большому столу, за которым делят сферы влияния и новые рынки. Мы не учли инерцию мышления тех, кто всю жизнь готовился к войне с Советским Союзом. Мы не учли, что нельзя просто так остановить военную машину, созданную вроде бы для защиты свободы и демократии, но на самом деле не имеющую никакого отношения к свободе и демократии. В итоге мы получили не просто поражение в Холодной войне – мы получили новый предвоенный период.

Вы обещали, госпожа Олбрайт, рассказать нам подлинные подробности плана «Форс-мажор» и, надеюсь, расскажете. Но уже одно то, что у этого плана есть «легенда», которую вбивают в головы будущих его исполнителей и которая предусматривает военное вторжение в Россию, заставляет задуматься о многом. Вполне может статься, что завтра вы заполучите своё Копьё Судьбы и план будет приведён в действие. Машина, запущенная в годы Холодной войны, выполнит свою задачу и сделает наше поражение фактом, от которого уже нельзя будет отмахнуться, потому что на наших улицах будут стоять чужие танки, а в нашем небе будут барражировать чужие самолёты. И вот это вполне может привести к «концу света». Потому что мы – не поколение побеждённых. Мы никогда не признаем вашей победы. И мы способны сжечь весь мир, лишь бы не признать вашей победы. Вот это вы должны понять и хотя бы на пятьдесят лет оставить нас в покое…

Стуколин молча зааплодировал, а Олбрайт покачала головой:

– Нет, этого я не понимаю. Вы хорошо говорить, не как большинство офицер, но я не понимаю… Вы согласитесь драться, даже если у вас не останется ничего? Даже если против вас будут все страны мира?

– Тем хуже для этих стран, – сказал Громов. – Тут уж ничего не поделаешь, госпожа Олбрайт. Такими нас вырастили, такими мы и в могилу уйдём.

– Нет, не понимаю…

Тут на полу зашевелился Золотарёв.

– «Отступать некуда, – процитировал он хриплым со сна голосом, – позади Берингов пролив!»

Затем рывком поднялся и тоже сел к столу:

– Чайком балуетесь? Мне тоже налейте.

Когда ему налили, Сергей, жизнерадостно улыбаясь, сообщил:

– Сплю себе, значит, сплю, и вдруг сквозь сон слышу: поколение, мол, непобеждённых, не признаем, значит, вашей победы, сожжём весь мир. Интересно мне стало, о ком это, вот и проснулся.

– У тебя ещё куча времени в запасе, – сказал Громов, взглянув на часы. – Досыпай.

– Нет уж! Должен же кто-то госпоже Олбрайт объяснить, почему мы такие непреклонные. Хотя, скажу я прямо, подполковник, никакого отношения это не имеет ни к России, ни к Советскому Союзу. Тут другое – глубже и куда серьёзнее.

– Вот как? – Громов сложил руки на груди. – Если госпожа Олбрайт не возражает, то мы все внимательно слушаем.

Мадлен Олбрайт не возражала, и тогда Золотарёв, прихлёбывая из чашки, повёл свой рассказ.

Железное кольцо и ножик с чёрной рукояткой

История, рассказанная майором Сергеем Золотарёвым на родовом хуторе Бачинскайте близ Шяуляя (Реконструкция и литературная обработка – Антона Кадмана)

…Начать бы следовало с неандертальцев. В худшем случае – с кроманьонцев. Но я начну с конца, то бишь с человека современного, к числу которых, вроде бы, принадлежу по праву происхождения. А про неандертальцев, если вы мне напомните, как-нибудь в другой раз.

Итак, человек современный в моём лице закончил лётное училище и записался по выпуску в один из сибирских гарнизонов чуть ли не на самом краю России. Глупость, конечно, но другие по молодости и не такие глупости совершают. А мне хотелось послужить в настоящей боевой части, полетать на настоящем боевом истребителе, а если повезёт, то и с китайцами чуть-чуть повоевать – фантазии юности.

Гарнизон назывался Медвежий, а потому в народе его именовали «Медвежьим углом» или просто «Углом». Прибыл я туда в начале сентября, и сразу понял, что совершил большую ошибку. Глушь эта была непредставимая. До ближайшего населённого пункта – триста километров, вокруг тайга, дичь и жуть. Быт в гарнизоне был совершенно неустроен и это, казалось, никого не волновало. Поселили меня в «квартире», которая представляла собой комнату в бараке площадью в восемь квадратных метров, – вошёл я туда со своим чемоданом и сразу затосковал.

Но делать нечего: назвался груздем – полезай. Впрягся я в службу быстро. Познакомился с личным составом, «проставился» офицерам, прошёл программу подготовки и летай себе на здоровье.

Тут надо сделать отступление и сказать, что гарнизон был укомплектован истребителями «МиГ-25» – машинами уникальных возможностей, но созданных специально для глобальной войны, на тот редкий случай, если на нас попрут волны высотных бомбардировщиков. Как перехватчик в современных условиях он не слишком эффективен, и нас использовали в качестве резерва, а потому мы не столько следили за небом – на это существовали гарнизоны ПВО – сколько устраивали «демонстрации мощи», то есть взлетали всей армадой и реяли с гордым видом, пока топливо не кончится. Ну и разумеется, плановые полёты на получение следующего класса и тэдэ, и тэпэ.

Так вот, кроме «МиГов» и пары вертолётов, в гарнизоне имелся старенький, латанный-перелатанный «Ан-2» для разведки погоды и полётов за почтой. И пилотам у него был Станислав Андреевич Богданов – старый дед, лет за пятьдесят уже, хромой и почти что кривой: от возраста у него левый глаз стал плохо видеть. По правилам-то его списать давно должны были, но дед держался за небо будь здоров, до маршала Савицкого со своими претензиями дошёл и оказалось, что они когда-то служили вместе, – в общем, разрешили деду летать, но в дальнем гарнизоне, где проверки лётной пригодности проводятся крайне редко.

Имелось у Богданова и прозвище своеобразное. Если кто не знает, у пилотов реактивной и поршневой авиации разные нормы питания. В частности, на завтрак «реактивщикам» дают два яйца, а «поршневикам» – одно. Вот девчата из лётной столовой его и прозвали: лётчик с одним яйцом. Не думаю, что у Богданова были какие-то проблемы с его «хозяйством», кроме старческой импотенции, но прозвище прикрепилось намертво, как и логичное сокращение от него – Однояйцовый.

Что ещё о нём сказать? Этот дед был знатным охотником, типа Дерсу Узала местного разлива, а потому с ним водили дружбу все старшие офицеры гарнизона. Он и места звериные знал, и охоту дня на три мог организовать, и меню наше скудное свежатинкой разбавить. Короче, очень полезный человек.

Однако впервые я обратил внимание на «однояйцового» деда не потому, что он возил почту или уходил в тайгу с карабином, а при довольно странных обстоятельствах.

Поручил мне однажды наш замполит как самому молодому подготовить доклад о международном положении. У меня вылетов и дежурств в тот день не было, а потому отвертеться не удалось. Пошёл в гарнизонную библиотеку, сел над подшивками «Правды» и «Красной Звезды», закручинился. Смотрю, дед Богданов впереди сидит, мне улыбается и подмигивает своим левым слабым глазом, а сам книжицу какую-то в руках вертит. Потом поднялся и вышел, а книжицу на столе оставил. Любопытство меня разобрало. Пересел я на его место и книгу стал рассматривать: карманный формат, твёрдый переплёт, называется «Устав внутренней службы». Обычное дело, ничего нового и интересного, я в училище, бывало, и спал с такой же. Решил полистать – может, думаю, дед записку какую внутрь вложил. И сразу обнаружил, что от Устава там одна обложка. А под обложкой – аккуратно обрезанные и подшитые страницы с машинописным текстом и даже нарисованными от руки картинками.

Что, думаю, за ерунда? Антисоветчина какая-нибудь? А может, порнография? То-то мне дед многозначительно подмигивал. Оглянулся я украдкой на библиотекаршу, которая была по совместительству женой нашего начальника штаба, – вроде, не смотрит – и стал читать, заранее пуская слюну.

К большому моему сожалению, это оказалась не порнушка, а подробное жизнеописание лётчика Ивана Михайловича Таранова. Хоть и разочарован я был, но вскоре увлёкся и прочитал книгу от корки до корки.

Выяснил я следующее. Иван Таранов родился в 1877 году в семье нижегородского помещика. В начале XX века он был известным пивоваром и весьма состоятельным человеком. А в 1908 году Таранов вдруг занялся авиацией. Не откладывая дело в долгий ящик, отправился в Париж, прямиком в школу известного пилота-конструктора Анри Фармана. На пятой неделе обучения Таранову разрешили отделиться от земли, а на седьмой – устроили экзамен. Иван Михайлович успешно сдал его и получил свидетельство авиатора.

Летал он потом много и часто, участвовал в «показухах». Всех уж его полётов я не упомню, но вот 13 мая 1909 года Таранов на своём аэроплане побил рекорд продолжительности полёта с пассажиром, покрыв расстояние от Киева до Гатчины за 10 часов. Осенью 1909 года, когда его аэроплан потерпел аварию, Иван Михайлович оставил публичные выступления в воздухе и поселился в своем имении Тарановка. Однако в Первую мировую вернулся в строй и воевал в 8-й армии Юго-Западного фронта авиатором-разведчиком.

Потом на какое-то время выпал из поля зрения – вроде бы, оказался в немецком плену и был освобождён только после заключения Брестского мира. В 18-ом году Таранов появился в Петрограде и предложил свои услуги формирующейся Красной армии и персонально – товарищу Троцкому. Уже в августе красвоенлёт Таранов отправился в Поволжье в составе группы анархиста Акашева для организации фронтового штаба авиации Пятой армии. Там Таранов в первый и в последний раз в жизни совершил страшный поступок: он сознательно разбил доверенный ему самолёт «Фарман-30», за что едва не стал жертвой «революционного правосудия». Дело в том, что анархист Акашев распорядился бомбить городские кварталы Казани, захваченной противником. Таранов предпочёл устроить аварию при посадке, перевернулся, едва не погиб, потом отсидел три дня в «холодной» и выслушал много интересного от Акашева и его «штабных» дружков – а всё ради того, чтобы не участвовать в этой акции устрашения против собственных сограждан. В тот раз ему удалось оправдаться, и хотя Акашев так и остался при мнении, что Таранов – предатель, хитростью проникший в авиаотряд, Ивану Михайловичу даже выделили новый самолёт – старый и утлый «Вуазен», захваченный у поволжской Народной армии. На этой капризной машине он и пролетал всю войну, выполняя более привычные ему обязанности разведчика. За успехи на этом поприще товарищ Троцкий наградил Таранова золотым портсигаром с монограммой…

Одна примечательная деталь – в те времена атрибутика ВВС ещё не была утверждена и общепринята, а потому всякий разрисовывал фюзеляж, крылья и хвостовой киль в меру собственной испорченности. Таранов получил «Вуазен», на фюзеляже которого красовалось изображение медведя, а на крыльях – трёхцветные круги царской авиации. Круги закрасили сразу, намалевав поверх красные звёзды, а медведя Таранов сохранил: понравился ему чем-то этот символ, а никто в авиаотряде против него не возражал. Медведь – ещё ничего себе, другие рисовали на фюзеляжах и чертей, и мертвяков с косами, и голых баб.

В книге об Иване Таранове, которую мне подсунул «однояйцовый» дед, имелась иллюстрация, на которой «Вуазен» был изображён во всех подробностях. Медведь, скажу я вам, выглядел внушительно, и можно понять Таранова, который не решился стереть или закрасить хищника.

По окончании Гражданской войны Таранов демобилизовался из рядов Красной армии и вновь вернулся в своё имение. Однако в его доме уже поселилось правление колхоза, и он смог претендовать только на место механика при единственном колхозном тракторе, закупленном в Америке. Инициативная натура Ивана Михайловича тем не менее не давала ему уйти в тень, отказавшись от активной жизни. Он выписывал много популярных журналов и специальных изданий, увлёкся проблемами модернизации авиационной техники. При этом он понимал эту модернизацию в самом широком смысле, следя как за новейшими открытиями в области теоретической физики, так и за работами в области ракетостроения. Предложил ли он что-нибудь сам, история умалчивает, однако в архиве Таранова были позже обнаружены письма от Константина Циолковского и даже от Альберта Эйнштейна!

В 1937 году Таранов был арестован и приговорён «за вредительство» к десяти годам заключения с поражением в правах на пять лет, что в его возрасте было равносильно расстрелу. Он не стал ждать смерти от истощения или болезни – в начале зимы, работая с зэками на сибирском лесоповале, воспользовался замешательством охраны и ушёл в лес.

Самого Ивана Михайловича так и не нашли – от него остался ватник, окровавленный и изодранный страшными когтями. Решили, что беглеца задрал медведь-шатун, и на том успокоились…

Прочитав книгу о жизни Ивана Таранова, я озадачился: с какой целью наш «однояйцовый» дед подсунул мне этот самиздат? С одной стороны, ничего особенно крамольного в книге не содержалось, с другой – зачем вообще она мне нужна? Так ничего и не придумав, я решил спросить об этом самого Богданова, сунул книгу под мышку и, раскланявшись с библиотекаршей, отправился на поиски деда.

Выяснилось, однако, что Богданов час назад собрался и вместе с начальником штаба отправился на охоту. Увидел я его вновь только через два дня, когда в гарнизон приехал грузовик, в кузове которого лежала огромная туша матёрого медведя, убитого прямым попаданием жаканом в сердце. По официальной версии, мишку завалил сам начштаба, однако большинство офицеров были уверены: на этот раз постарался «однояйцовый» дед – очень уж точным был выстрел. В гарнизоне тут же началась суматоха: многие претендовали на то, чтобы вкусить медвежатинки. Честно говоря, я не рассчитывал на то, что меня пригласят на этот «праздник живота», поскольку ещё не успел стать «своим человеком». Каково же было моё удивление, когда выяснилось, что мероприятие затеяно ради меня. Но обо всём по порядку.

Улучив минутку, я подошёл к Богданову, вручил ему книгу о Таранове и поинтересовался, что он имел в виду, предложив её мне на изучение. «Однояйцовый» дед изобразил непонимание и нагло заявил, что оставил книгу в библиотеке случайно, по забывчивости, но очень благодарен мне за предупредительность. Пришлось принять его объяснение без лишних вопросов.

В тот же день я заступил в наряд начальником караула. После выполнения всех необходимых процедур осел в «караульном городке» при штабе гарнизона и приготовился всю ночь пить чай в компании с прапорщиком. Однако около часа ночи в «караулку» явились начальник гарнизона, начальник штаба и дед Богданов. Я решил, что это внеплановая проверка и приготовился к утомительному разбору. Против ожидания начальник гарнизона приказал мне оставить пост на помощника и следовать за ним. Немало удивившись, но не смея возражать, я отправился вместе с этой троицей к бараку, где находилась офицерская столовая.

Там я удивился ещё больше. В столовой, невзирая на позднее время, собрались практически все старшие офицеры гарнизона, а на составленных в ряд столах я увидел большие тарелки, на которых дымились, распространяя чертовски аппетитный запах, куски варёной медвежатины.

– Садись, – сказал дед Богданов, придвигая мне свободный стул.

Я сел и обнаружил, что прямо напротив меня кто-то, словно в насмешку, положил голову и лапы убитого медведя. Рядом с головой находилось несколько предметов, которые живо напомнили мне традиции народных поминок, когда усопшему оставляют место за столом и снабжают всем необходимым для незримого участия: рюмка водки, хлеб на закуску. Здесь тоже стояла водка, лежали шоколадные конфеты, пачка папирос и коробка спичек. Мои подозрения в том, что против меня затеяна какая-то каверза, усилились после того, как я увидел, что на отрубленные лапы медведя надеты железные кольца. Я огляделся, пытаясь понять по лицам присутствующих, когда ждать подначки, но офицеры казались невозмутимыми. Никто из них не пожирал меня глазами, боясь пропустить мельчайшие подробности действия, которое будут потом мусолить полгода до прибытия новой партии молодёжи.

«Однояйцовый» дед Богданов придвинул ко мне стакан с налитой до краёв водкой, тарелку с медвежатиной и жареными грибами:

– Угощайся, – предложил он.

– Спасибо большое, – поблагодарил я, но не спешил приступать к еде и выпивке, дожидаясь, когда «старожилы» гарнизона начнут первыми.

Богданов не настаивал, занял своё место за столом. Начальник гарнизона поднял стакан и произнёс короткий, но не совсем понятный тост:

– За сына неба, – сказал он. – За то, чтобы его возвращение было лёгким и приятным.

– За сына неба! – поддержали его офицеры.

Мне не оставалось ничего другого, как выпить вместе со всеми и навалиться на еду. Водка оказалась обыкновенной водой марки «Сибирская». Мясо оказалось хотя и жестковатым, но обыкновенным мясом. Грибы оказались обыкновенными грибами.

«Неужели обойдётся без подвоха?» – размышлял я, вспоминая, как любили в училище подшучивать над первогодками.

«Сын неба»? Кого эти деятели называют «сыном неба» и куда он должен вернуться? Я попытался прояснить этот вопрос, прямо спросив у сидевшего рядом замполита. Замполит посмотрел на меня странным взглядом, а потом ответил так:

– Сын неба – это медведь. Вернуться он должен на небо.

– Ничего не понял, – признался я. – Мне всегда казалось, что медведь – приземлённое существо.

– Посмотри на него, – посоветовал замполит, – и ты сам всё поймёшь…

Я посмотрел. Медведь как медведь. И более чем трудно получать удовольствие от созерцания его отрезанной башки и лап на обеденном столе. Меня вдруг затошнило от этого вида. Позыв к рвоте заставил прикрыть рот ладонью и вскочить на ноги.

– Что случилось? – поинтересовался замполит.

Я помотал головой, не рискуя произнести ни слова и с ужасом чувствуя, как проглоченная пища подкатывает к горлу. Офицеры зашевелились, но ко мне уже бежал дед Богданов.

– Провожу, провожу, – бормотал он, хотя я и без него знал, где находится ближайший сортир.

Выскочив из столовой, я бросился к аккуратно подстриженным гарнизонным кустам, споткнулся о бордюр, упал на колени и тут меня вывернуло в первый раз. Желудочный сок, водка, плохо пережеванные куски медвежатины и грибы хлынули из меня неостановимым потоком, и некоторое время я думал только о том, когда же кончатся желудочные спазмы. Дед Богданов что-то говорил, стоя надо мной, но я его не слушал, разбирая лишь отдельные слова: «Грибы… цепь… небо…»

К счастью, всё когда-нибудь заканчивается. Закончилась и рвота. Я сплюнул и попытался встать с четверенек. У меня это получилось не сразу, а когда получилось, то увидел, что деда Богданова рядом нет. И барак-столовая куда-то запропастился. Да и сам гарнизон исчез, словно его никогда не было. Я голышом стоял в борозде на бескрайнем поле, усеянном какими-то чахлыми злаками. Ярко светила огромная луна с красноватым отливом. В её свете я увидел, что по полю кто-то расставил десятки пугал. Потоптавшись, я двинулся к ближайшему пугалу. Самое интересное, что меня совершенно не удивляло, как и почему я перенёсся из своего гарнизона на это поле – словно во время приступа рвоты из меня вышла способность размышлять логически и задавать вопросы.

При ближайшем рассмотрении пугало оказалось распятым на деревянном кресте рыжим маленьким стариком со смутно знакомым лицом. Я напряг память, пытаясь сообразить, где видел этого старика раньше, но тут послышались громкий свист и резкий прерывистый звук, как от быстро вращающейся трещотки. В сумраке мелькнула тонкая стальная полоска, и голова рыжего старика в буквальном смысле взорвалась. По соседней борозде пронеслось нечто большое и стремительное. А я понял: в первый раз мне повезло, нечто промахнулось, но оно может настигнуть меня со второй или с третьей попытки. После этого я побежал.

Вторым пугалом был крепыш с гладким безволосым черепом. Он смотрел на моё приближение, и в глазах его застыла тоска. Снова свист, снова треск, снова стремительное движение, чёрные штыри диаметром с указательный палец пробили второе пугало насквозь, ошмётки тела полетели в разные стороны. Я отпрыгнул в другую борозду и побежал дальше по полю.

Ещё издалека я увидел, что и третье пугало – это живой человек: толстый, неповоротливый, с изрытым лицом и густыми бровями. Я приготовился увидеть, как и его пронзит быстрая сталь, но тут из-за пугала вышел огромный медведь.

Этот зверь совсем не походил на тех бурых медведей, которых можно увидеть в наших лесах или зоопарках. Это была зверюга размером с небольшого слона, с узкой хищной мордой и длинными передними лапами – но это несомненно был медведь, а может быть – дальний предок всех медведей, наводивший ужас ещё на неандертальцев.

При виде этого чудовища я сразу остановился и отступил назад. Однако медведь даже не обратил на меня внимания. Он поводил мордой из стороны в сторону, ноздри его раздувались. Он ждал нападения и, разумеется, дождался. Угловатая тень – то ли гигантский скорпион-мутант, то ли механический паук из фильма ужасов – напрыгнула на медведя с оглушительным стрёкотом. В воздухе засвистела сталь, и от медведя полетели куски шерсти и живого мяса. Страшный рёв заглушил все звуки, и зверь нанёс ответный удар. Из брюха нападавшего «паука» посыпались болты, гайки, шестерни, переломилось одно из стальных лезвий, и сразу стало очевидно: это всего лишь механизм – необычный и, по нашим меркам, фантастический, но механизм.

А потом мир снова перевернулся, и я сам стал тем доисторическим медведем, который вёл схватку с механическим монстром. Это я рычал от боли и ярости. Это мои глаза заливала кровь. Это моё тело пронзали штыри. Но это я продолжал наносить удар за ударом, пока «паук» не превратился в груду пахнущего маслом железа…

Исчезло поле, исчезли пугала, исчезли кошмарные чудовища – я лежал на койке в гарнизонном госпитале и слышал, как кто-то – по голосу, вроде, замполит – читает торжественно, словно слова присяги:

– …Возьмем, к примеру, берсеркеров. В более позднее время термин «берсеркер» не вызывал удивления, так как это был синоним слова «воин», иногда «разбойник», в общем, опасной личности, подверженной приступам бешенства – Bеrserkrsgang, не более того. Мирный скандинавский крестьянин средневековья, быть может, кое-что помнил об исконном смысле этого слова, знал отчасти содержание таинственного термина, но уже не испытывал особого страха. Прежде было совсем не так, и об этом свидетельствует этимология слова. Berserkr – это «медвежья шкура», «некто в медвежьей шкуре, воплотившийся в медведя». Обратите внимание – в медведя, а не просто в его шкуру. Разница принципиальная. За обыденным фактом – воин в медвежьей шкуре – скрыта более глубокая истина. Она переворачивает кажущееся значение слова. Воин, облаченный в медвежью шкуру, «воплощенный в медведе», то есть «шкура», личина медведя, из-под которой доносится его рык. Иными словами, одержимый медведем, если угодно, медведь с человеческим лицом. Воин – пленник медведя. Звериная шкура – это особого рода «магическая клетка»…

Группы воинов-зверей были организованы как некий священный союз, цель которого заключалась в обеспечении своего постоянного восстановления…

Тацит выделил среди воинственных хаттов (где юноша считался воином, то есть приобретал полноту гражданских прав, только после убийства противника) отдельную группу, члены которой демонстративно несли бремя добровольного бесчестья: «Храбрейшие носят железное кольцо (знак бесчестья у этого народа), как бы оковы, пока не освободят себя от него убиением врага. Очень многие из хаттов любят это украшение, а некоторые даже доживают до седин с этим отличием, обращая на себя внимание как врагов, так и своих соплеменников. Эти люди начинают все битвы, они всегда составляют передовой строй, вид которого поразителен. Но и в мирное время их лицо не приобретает более мягкого вида. Ни у кого из них нет ни дома, ни поля, ни другого какого-либо занятия; куда они пришли, там и кормятся, расточители чужого, равнодушные к своему достоянию, пока малокровная старость не сделает их слабыми для столь суровой добродетели».

Вне всякого сомнения, это группа привилегированных воинов, выделяющихся среди прочих. Народ очень высоко ценил их военное искусство. Обычай носить на себе знак бесчестья – это определённая воинская повинность.

Но это ещё не всё. Здесь нечто гораздо более значительное – сакральное сообщество, имеющее собственный отличительный знак. Из свидетельства бесчестья он становится отличием славы. Членам сообщества было позволено во имя общего блага нарушать обычные социальные обязанности. Они не работали, не заботились о семье, были безбрачны. Община кормила их в обмен на выполнение ими воинского долга. То, что было постыдным для человека обычного, для них становится источником славы…[54]

Голос замполита завораживал, усыплял, но я сделал усилие, вдохнул полной грудью и тут же раскашлялся. Тут же в поле моего зрения возникло лицо «однояйцового» деда Богданова.

– Ты можешь говорить? Что ты видел? – быстро спросил дед.

– Там был медведь… – ответил я, с трудом подавив приступ тошноты. – И я… был медведем…

– Господи… – пробормотал дед и оглянулся на стоящего рядом замполита. – Медведь впустил его. Везунчик…

Объяснение произошедшему ждало меня позже. Когда я окончательно оправился от отравления, меня вызвал замполит, и в его кабинете дед Богданов не чинясь рассказал, что в среде летающих офицеров существует нечто вроде клуба, организованного в начале 20-х годов Иваном Тарановым. Символом (или тотемом) этого клуба является медведь, которого древние народы считали «небесным зверем». Оказывается, медведь сам выбирает себе слуг. Если бы я съел той ночью мясо с грибами и со мной ничего не случилось бы, то я продолжал бы служить в гарнизоне, но никогда не сумел бы подняться выше рядового лётчика.

– А теперь ты стал одним из нас, – сообщил дед. – Тебе придётся воевать, но и воинская удача никогда не оставит тебя.

Я был слишком молод, чтобы понять весь смысл сказанного Богдановым. Мне, конечно, польстило, что теперь я полноправный член команды, но особого значения произошедшему не придал. А зря. Время показало, что это не пустые слова.

После разговора Богданов вручил мне два знака принадлежности к клубу – ножик с чёрной рукояткой и железное кольцо на палец. Ножик символизировал моё право выбрать врага и убить его. Железное кольцо означало, что я воин, навсегда отказавшийся от дома и семьи ради схватки.

Мне действительно пришлось много повоевать и в воздухе, и на земле. Куда только не заносила меня судьба, но, как и сказал «однояйцовый» дед, удача была на моей стороне, и я почти всегда выходил сухим из воды. Лишь однажды, в 92-ом году, попал в плен к грузинским войскам, оккупировавшим Абхазию. С «русскими наёмниками», вроде меня, они особенно не церемонились, но при обыске нашли ножик, после чего со мной захотел встретиться сам полковник Каркарашвили, командовавший грузинским контингентом. Допросил, выслушал мои уклончивые ответы и отпустил на все четыре стороны. Ножик, правда, оставил у себя – подозреваю, что когда-то он пытался заполучить такой же, но медведь отбирает далеко не всех.

Стальное кольцо я отдал своему другу – Станиславу Тихонову, когда тот надумал жениться на связистке прямо в окопах, во время войны в Таджикистане. Кольцо распилили на два, и молодожёны были очень благодарны за этот своевременный подарок.

Жалею ли я, что лишился кольца и ножика? Нет, не жалею. В конце концов, это всего лишь символы, а главное остаётся при мне.

Что я считаю главным? То, что теперь я знаю, для чего родился на свет, и знаю имя своего бога. Немногие могут похвастаться, что знают это наверняка.

При чём тут Россия и Америка? При том, что когда-то неандертальцы воевали с кроманьонцами, и где теперь те неандертальцы? И в нашей войне победит тот, чей бог окажется сильнее. И только…

* * *

– Нет, не понимаю, – повторила Мадлен Олбрайт, выслушав историю Золотарёва.

Зато всё очень хорошо поняла Ангеле Бачинскайте, которую разбудил громкий сильный голос Сергея, доносившийся сквозь неплотно прикрытую дверь. История очаровывала, она содержала в себе куда больше, чем просто рассказ о встрече в сумеречном мире.

«Странно, – подумала она. – Неужели я тоже часть полотна, которое ткут боги? Тогда почему я противлюсь этому? Вот неуёмная натура! С этим нужно что-то делать…»

С этой мыслью Ангеле закрыла глаза и вновь погрузилась в сладостный сон.

Глава пятая

«О-2» идёт на прорыв

(Поместье Бель-Эйр, штат Калифорния, США, август 2000 года)

…Дни походили один на другой и совсем не приносили радости. Но и к этому, как оказалось, можно привыкнуть. Горестные раздумья о том, что вселенная устроена несправедливо, что Бог подвергает своих детей ненужным, бессмысленным испытаниям, мучает и унижает их на глазах окружающих, остались в прошлом. Нэнси Рейган смирилась с судьбой и с тем, что жизнь превратилась в существование, но, наверное, таков удел всех стариков.

В лос-анжелесский офис всё ещё приходили охапки писем от простых наивных американцев, которые выражали своё восхищение президентом Рейганом и желали ему скорейшего выздоровления, однако Нэнси перестала читать их Ронни, когда около года назад, тихим летним вечером, он, картавя, спросил: «А кто такой этот президент Рейган?». Болезнь Альцгеймера зашла слишком далеко и все пожелания всех американцев мира ничего не могли изменить в её течении.

Накануне 6 февраля (день рождения) и 4 марта (день свадьбы) журналисты и телерепортёры вспоминали о своём сороковом президенте и начинали осаждать «крепость Бель-Эйр». Их молодой напористости можно было только позавидовать, и когда-то Нэнси старалась поддерживать дружеские отношения со средствами массовой информации, давала пространные интервью, рассказывала о прежних днях, о любви и политике, но и это «внимание по поводу» вскоре надоело ей. Круг тех, кто допускался на семейное торжество, сужался год от года, ведь Ронни пугала суматоха и большое скопление лиц, которых он когда-то знал, но уже забыл. А кроме того, Нэнси очень не нравились взгляды, направленные на мужа. В них читалось сочувствие, но в то же время – лёгкая брезгливость и даже облегчение, что вот я не стал и никогда не стану президентом, но зато наверняка не впаду в старческое слабоумие. А как-то раз она случайно подслушала разговор двух гостей из масс-медийной корпорации, и один из них заявил, что «болезнь Альцгеймера практически никогда не приходит к тому, чья умственная жизнь была интенсивной». Нэнси не стала устраивать скандал и изгонять зарвавшихся юнцов, но с тех пор «семейные торжества» стали воистину семейными: за стол с традиционным шоколадным тортом имели право садиться только сама Нэнси, дочь Патти и сын Майкл. Все остальные гости, званые и незваные, собирались в соседнем городке Сими-Веллей и там могли вдоволь посочувствовать и позлословить.

Причины резкого ограничения круга допущенных к шоколадному торту Нэнси объяснила просто и недвусмысленно председателю совета директоров информационной компании «Би-Би-Си», который имел наглость напрашиваться на приглашение.

«Бог сделал моего мужа идиотом, – сказала она, – но вряд ли Бог хотел, чтобы вы видели в нём шута».

Соответственно, были до предела ограничены и посещения официальных лиц. Впрочем, в Вашингтоне сидели совсем другие люди, из Демократической партии, и им не было никакого дела до старого президента-республиканца с разрушенной психикой. Потому, когда Нэнси отказала нескольким из новоиспечённых политиков, намеревавшимся нанести визит вежливости, ей перестали звонить из столицы, вычеркнув, к большому её облегчению, из списка тех пенсионеров, за счёт которых ещё можно набрать «политический вес» или составить «политический капитал».

Потому Нэнси Рейган была очень удивлена, когда летним утром, сразу после завтрака, в доме вдруг зазвонил телефон и директор ЦРУ Джордж Тенет без предисловий сообщил ей, что несколько минут назад прилетел в Лос-Анджелес и теперь направляется в Бель-Эйр. Продолжить разговор и объяснить цель своего внезапного визита директор ЦРУ не счёл нужным, что показалось Нэнси верхом бестактности. Она решила отчитать его по прибытии и уж точно не допустить к Ронни, который с утра пребывал в умиротворённом настроении, ничего не просил и не плакал.

Однако Тенет явно не собирался соблюдать правила этикета. Он прибыл в сопровождении целой команды агентов и с порога заявил, что дело очень срочное и ему немедленно нужно переговорить с президентом Рейганом.

– Мне кажется, вы не совсем понимаете, куда приехали, – сказала Нэнси таким тоном, чтобы этот выскочка сразу понял: Ронни ему сегодня не увидеть. – Мой муж находится под наблюдением врачей, он не может принимать посетителей без предварительной записи, да и в этом случае никто не гарантирует, что вы получите нужный вам ответ.

Директор ЦРУ кивнул своей охране, и молодые люди, одетые в одинаковые чёрные костюмы, покинули дом. Сам визитёр остался, но понизил голос и, глядя Нэнси прямо в глаза, сообщил:

– Я не буду обращаться к вашему патриотическому долгу – вы и так уже сделали для Америки больше, чем может сделать один человек. Я не буду просить вас оказать услугу правительству – я знаю, что вы не любите нынешнее правительство. Я обращаюсь к вашему чувству любви, к вашему состраданию, к вашему желанию разделить судьбу мужа и остаться с ним до конца. Потому я скажу вам то, что не должен был говорить ни при каких обстоятельствах…

– Тогда и не говорите, – перебила Нэнси, на которую вступление Тенета не произвело не малейшего впечатления. – Я не желаю выслушивать всякий вздор о «национальной безопасности»…

– Речь идёт не о национальной безопасности, – сказал директор. – Мы стоим на пороге войны. Если кризис не будет разрешён в ближайшие часы, Соединённые Штаты Америки прекратят своё существование, – заметив, как поморщилась Нэнси, он добавил: – Это не просто слова, госпожа Рейган. Я не пытаюсь вас напугать и таким образом склонить на свою сторону – я сам напуган. А у меня дети и жена… И больше всего я боюсь, что президент Рейган не сможет ответить на мой вопрос.

Он попал в точку. Нэнси почувствовала укол беспокойства. Более всего её озаботило то, как произнёс Джордж Тенет последнюю фразу. Он произнёс её шёпотом, а потом достал из кармана платок и вытер выступившую на лбу испарину. Если он и играл роль, то играл превосходно.

– О каком кризисе вы говорите? – спросила Нэнси, но уже не так холодно, как в первые минуты встречи. – Я слежу за новостями, но мне показалось, что ничего угрожающего Америке в последние дни не произошло. Хотя… Эта русская субмарина… Неужели это мы её утопили?..

– Нет, – ответил директор ЦРУ. – Русская субмарина утонула по вине русских.[55] И они сами это раньше или позже признают. Кризис, из-за которого я приехал сюда, связан с прошлым. Эта история началась в шестидесятые. Если вы пожелаете, я когда-нибудь расскажу её вам, но не сейчас. У нас очень мало времени, госпожа Рейган, и я прошу вас поверить мне на слово. Меня подгоняет страх. И это не только страх за себя или за страну – это страх за мою семью… Никто не успеет спастись… Никто… Даже во времена Карибского кризиса было легче…

– Что вы можете помнить о Карибском кризисе? – с горькой усмешкой обронила Нэнси. – Я помогу вам, – решилась она, – но сначала вы должны пересказать мне вопросы, которые вы собираетесь задать президенту.

– Нас интересует один человек. Он может помочь в разрешении кризиса. Его имя Питер Бак и когда-то он работал переводчиком в Госдепартаменте и ЦРУ. Он исчез в середине семидесятых, и мы не смогли отыскать его следов. Но нам известно, что президент Рейган переписывался с ним. По всей видимости, они были очень дружны… Я хотел бы расспросить президента об этом человеке.

Нэнси задумалась и покачала головой:

– Я не помню такого человека. Вряд ли и Ронни вспомнит его.

– Нужно попытаться, – сказал Тенет. – Если бы у меня был выбор, я не рискнул бы побеспокоить вас.

– Пойдёмте.

Вместе они прошли через дом и оказались на лужайке, где в инвалидном кресле сидел сороковой президент США Рональд Рейган, ещё не оправившийся после недавнего перелома бедра и хирургической операции.

Рядом с ним находился помощник семейного врача, совмещавший обязанности медбрата, сиделки и телохранителя. Ещё этот талантливый человек умел развлекать Ронни. Вот и сейчас он с доброй улыбкой повторял какую-то детскую считалку, подёргивая в такт связку воздушных шариков, болтавшихся у него над головой. Ронни улыбался в ответ, и вид у него был такой счастливый, что Нэнси заколебалась в последний момент, а стоит ли всё благополучие мира этих нескольких минут безоблачного счастья, когда не надо думать о будущем и о болезни, которая день за днём пожирает мозг любимого человека, – разве есть что-то более ценное, чем эти несколько минут?

Но Тенет уже шёл к креслу, протягивая руку и говоря на ходу:

– Добрый день, господин президент. Как поживаете?

Ронни не понял его жеста, и рука директора ЦРУ повисла в воздухе.

– Кто такой? – спросил Ронни, и в глазах его мелькнул испуг. – Нэнси, кто это?

– Не беспокойся, дорогой, – она попыталась говорить как можно мягче. – Это друг.

– Друг? Друг?.. Ага, друг. Добрый день, добрый друг!

Джордж Тенет выпрямился, и на лице его застыла вымученная улыбка. Потом он опустил руку, засунул её в карман брюк и вытащил пригоршню конфет в золотистых обёртках.

– Конфетки! – Ронни оживился. – Я люблю конфетки. Дай!

– Что вы делаете? – прошипела Нэнси, с ненавистью взглянув на Тенета. – О подарках нужно предупреждать.

– Это очень хорошие конфеты, – попытался оправдаться визитёр. – Очень дорогие. Сорок долларов фунт.

– Дело не в цене – как вы не понимаете?

– Конфетки. Дай!

Нэнси шагнула к директору ЦРУ и отобрала у него конфеты. Ронни при этом захныкал, и Нэнси пришлось уступить и развернуть ему одну.

– Остальные – вечером, – пообещала она. – После ужина.

Ронни быстро схватил угощение и засунул его в рот. Лицо его осветилось.

– Шоколад, – сказал он. – Я люблю шоколад.

– Боже мой!.. – прошептал Тенет и вновь вытер взмокший лоб.

– А вы на что рассчитывали? – Нэнси всё ещё переживала вспышку ярости. – Спрашивайте, что вам нужно, и уходите.

Директор ЦРУ собрался с духом и сказал:

– Прошу прощения, господин президент, мне нужно задать вам два вопроса. Кто такой Питер Бак? Где находится Питер Бак?

Ронни наклонил голову, словно бы прислушиваясь к тому, что говорит Тенет, помолчал, жуя конфету. Потом лицо его озарилось.

– Питер Бак, Питер Бак, Питер Бак, – повторил он нараспев. – Он такой… Да… Его посвятили Ху… А он не понял. Глупый человек, – Ронни хихикнул. – Ничего не понял… Атлантида… Да… Глупый…

От слов мужа Нэнси вдруг сделалось невыносимо страшно, а по коже прошла горячая волна и сердце пропустило удар.

– Вы помните Питера Бака? – осторожно уточнил директор ЦРУ.

– Питер Бак. Почему Питер Бак? Нет. Его зовут Петер Бахман. Он немец.

– Где он живёт? – Тенет подался вперёд.

– Он немец… – Ронни вдруг выпучил глаза и показал директору язык, а когда тот отпрянул, залился довольным смехом. – Если немец, то живёт в Германии, – сообщил он, отсмеявшись.

– Где именно в Германии?

– Это маленькая страна. Она где-то на юге… Рядом с Африкой. Маленькая страна… Там есть город Ганновер.

– Петер Бахман живёт в Ганновере?

– Конфетку. Дай ещё конфетку! Нэнси, пусть он даст мне конфетку.

– Всё! – отрезала Нэнси. – Интервью закончено. Уходите немедленно.

– Он не знает, где Ганновер, – заявил Ронни плаксиво. – Я скажу ему, если он даст конфетку.

– Милый мой, он знает, где Ганновер. А конфеты ты получишь вечером, после ужина.

– Хочу сейчас!

Тенет неуверенно поклонился и пошёл к выходу.

– Петер Бахман, Ганновер, – бормотал он. – Петер Бахман, Ганновер. Боже, помоги мне, пусть это будет правдой!..

(Литва, август 2000 года)

Утром, едва умывшись, Ангеле подошла прямо к Громову и сказала так:

– Вчера я вам солгала. Я не работаю в фирме по транзиту цветных металлов. Я владелица частного аэроклуба «Пилотас». В моём распоряжении находятся несколько самолётов «О-2». Один из них я могу предоставить вам.

– Ух ты! – выдохнул стоявший рядом Стуколин и с восхищением посмотрел на Бачинскайте. – Ты молодец!

Офицеры переглянулись.

– Сергей, Алексей, идите-ка сюда, – позвал Громов.

Золотарёв и Лукашевич подошли и, узнав открывшиеся подробности, обрадовались.

– Я так понимаю, что под Вильнюсом нас искать не будут, – сказал Лукашевич и с довольным видом потёр руки. – В аэроклуб проедем без проблем, погрузимся и пойдём на предельно малой через Латвию в Ленинградскую область.

– Погодите… – Золотарёв задумался, прикидывая. – Если не ошибаюсь, «О-2» – это корректировщик огня? Значит, у него должны быть подвески. Ангеле, вы узлы подвески демонтировали?

– Нет, – отозвалась Бачинскайте. – Не посчитали нужным.

– Значит, мы можем подвесить «Вулкан» и стать нормальным истребителем.

– Оставь ты «Вулкан» в покое, – посоветовал Громов. – Ну, допустим, подвесишь ты его, а дальше? Прицельное оборудование перед продажей наверняка сняли. При весе в полтонны на подкрыльевом пилоне будем иметь постоянный крен на борт, утратим манёвренность – нас можно будет рогаткой сбить.

– Уговорил, – согласился Золотарёв. – А как было бы хорошо… – он мечтательно закатил глаза.

– Я никуда не лечу! – заявила Мадлен Олбрайт, которая сидела за столом и прислушивалась к разговору.

Золотарёв покосился на неё.

– Опять начинается? – спросил он с наигранной свирепостью. – А мой револьвер быстр!

– Вы не посмеет убить меня! – выпалила Госсекретарь США. – Вам нужнее «Форс-мажор». Вы не знать о «Форс-мажор» без меня. Ваш начальник сказал, чтобы вы сдавались властям. Выполняйте приказ начальника.

Золотарёв резко повернулся на каблуках, прошествовал к столу и наклонился к Олбрайт так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

– Тот, кто для них начальник, для меня – хер собачачий, – сказал он, выцеживая слова и явно копируя Клинта Иствуда из незабвенных вестернов. – Да, впрочем, и для них теперь тоже. А что касается плана «Форс-мажор», то мы знаем о нём только плохое и нашу версию изложим журналистам по прибытии в Петербург. И при этом ссылаться будем на вашу отрезанную голову на столе. Так что в ваших интересах, леди, благополучно долететь до Питера и высказать свой вариант. А потом гуляйте на все четыре стороны.

– Вы меня отпускать потом? – не поверила Олбрайт.

– Конечно, – заверил Золотарёв, осклабившись. – Я вас содержать не намерен. Вы не девушка моей мечты.

– Я подумаю.

– И не надо думать. Выбор-то у вас не богатый: или в виде тушки, или в виде чучелка.

Ангеле, не выдержав, засмеялась. Её смех подхватил Стуколин. А через некоторое время хохотала вся компания. Только Золотарёв остался серьёзен, и это убедило Олбрайт лучше любых слов.

– Я полечу, – объявила она и вновь поджала губы.

– Тогда завтракаем, собираемся и вперёд, – сказал Громов. – Ангеле, вы не пожалеете, что доверились нам.

– Очень на это надеюсь, – тихо ответила Бачинскайте.

(Вильнюс, Литва, август 2000 года)

Ночь прошла в тревожном ожидании и переговорах по сотовой связи.

Лишь под утро, когда стало ясно, что пропавший мини-вэн в ближайшее часы вряд ли отыщут, трое «агентов ЦРУ» уснули, разместившись прямо в креслах пресс-центра.

В десять часов, когда в Министерстве обороны Литвы уже вовсю кипела жизнь, Риана разбудил новый телефонный звонок. Он внимательно выслушал всё, что ему сказал звонивший из Вашингтона сотрудник и толкнул Грина-Фокина.

– Для вас хорошие новости, – сказал независимый эксперт.

Фокин открыл глаза и с хрустом в суставах потянулся:

– Слушаю.

– Питера Бака теперь зовут Петер Бахман. Он живёт в Ганновере и работает переводчиком с русского языка.

– Спасибо, – вполне искренне сказал Фокин. – Теперь судьба Америки в наших руках.

– Что вы собираетесь делать с этим Бахманом? – спросил Риан. – Вряд ли он вам просто так скажет, где находится «кнопка»…

– Не беспокойтесь, пытать не буду, – заверил Фокин. – Если придётся, мы используем метод направленных ассоциаций. Он и сам не заметит, как всё выложит.

– Всё-таки вы очень опасный человек…

– Не опаснее вас, господин Риан. Кстати, не пытайтесь добраться до Бахмана раньше меня. Иначе я изменю условия нашей сделки. Со свой стороны обещаю поделиться полученной информацией лично с вами. Мне выгодно, чтобы высшее руководство США знало, где находится «кнопка».

– Но надеюсь, вы понимаете, что обретаете практически неограниченную власть над миром?

– Неограниченная власть над миром бывает только в комиксах. А я всего лишь скромный офицер на скромном жаловании – мне ли распоряжаться судьбами мира? Сами подумайте, если даже какой-то русский патриот сумеет запустить «Атлантиду» и сотрёт Америку с лица Земли, тут-то для России и начнётся самое интересное. В неё вцепятся и Китай, и Япония, да и Германия с Британией не останутся в стороне. Лучше даже не думать, к чему приведёт гибель США. Возможно, что и к гибели всего мира. Нет уж, я рассчитываю дожить до старости и умереть естественной смертью, в постели, в окружении всхлипывающих правнуков.

– Достойное намерение, – признал Риан. – Но со своей стороны могу обещать, что теперь я никогда не выпущу вас из виду. Это намного дороже, чем просто убить вас, но я не ищу лёгких путей. К тому же мне почему-то кажется, что нам ещё не раз придётся встретиться и работать вместе.

– Мне почему-то так не кажется. Ну да ладно. Пора выполнять взятые на себя обязательства. Где наш друг пулкиникас?..

Однако пришедший по вызову полковник Вайкшнорас ничем порадовать агентов ЦРУ не смог. Русские пилоты и взятая ими в плен Мадлен Олбрайт как сквозь землю провалились.

(Литва, август 2000 года)

Уговорить Золотарёва бросить полюбившийся ему «Вулкан» стоило изрядных трудов.

– Мы вчера им «наследили», – убеждал Громов. – Теперь вся литовская полиция ищет «рено» с пушкой. Нас по этой дуре сразу опознают.

– А по номерам не опознают?

– И по номерам опознают.

– А мы тропинками, тропинками…

– Какие тропинки? Ты на карту взгляни… А так всё просто. Выезжаем к Радвилишкис, «рено» оставляем в лесу и садимся на рейсовый автобус до Вильнюса. Через два часа выходим у Ширвинтоса. Там три километра пешком, и мы на месте. Ты что, на плечах потащишь свою дуру?

– А может, всё-таки на «рено»? Один раз прорвались – значит, и в другой раз прорвёмся.

– Не нужно нам прорываться. У нас другой план. Выезжаем к Радвилишкис, «рено» оставляем в лесу и садимся на рейсовый автобус до Вильнюса. Через два часа выходим у Ширвинтоса. Там три километра пешком и можно занимать места в самолёте…

– А если нас в автобусе перехватят?

Громов вздыхал и начинал всё сначала. В конце концов Сергей всё-таки согласился с выработанным планом. Одежду решили не менять – хлопотно, нужно добираться до Шяуляя, а там могут обратить внимание. Лётные комбинезоны напоминали спецодежду литовских авиационных механиков, и Ангеле заявила, что все переговоры, буде возникнут ненужные вопросы, берёт на себя. «Легенду» для неё придумали самую простую. Из-за поломки двигателя машины, работники аэроклуба застряли в Шяуляе, где были по делам. Машину эвакуировали, а им пришлось добираться своим ходом. К сожалению, документы, удостоверяющие личность, догадалась захватить только хозяйка аэроклуба, но она за своих сотрудников ручается. И вообще нам надо спешить, представительница «Люфтганзы», которая с нами, беспокоится, что мы не успеем сегодня осмотреть лётное поле клуба, и тогда сгорит синим пламенем контракт на сотню тысяч марок – вы упущенную выгоду оплатите?..

Впрочем, как и предсказывал Лукашевич, «легенда» не понадобилась. Никто из литовских спецслужб не ждал, что русские пилоты вместо того, чтобы искать «окно» на границе, двинут к Вильнюсу. Автобус подкатил по расписанию, свободных мест в нём хватило на всех шестерых, и через два часа компания вылезла у поворота на Ширвинтос.

– Вот мы и дома, – сказала Ангеле, сходя с шоссе и вдыхая аромат свежего сена.

Высоко в небе кружил маленький белый самолётик, что указывало на очевидную близость аэродрома.

Бачинскайте, прищурившись, посмотрела на него.

– Кто-то из постоянных клиентов, – сообщила она своим спутникам. – Ранняя пташка.

– Не такая уж ранняя, – Стуколин посмотрел на часы. – Половина третьего.

– Будний день, – объяснила Ангеле. – По будним дням постоянная клиентура ближе к вечеру собирается.

По узкой, но зато заасфальтированной дороге компания двинулась к аэроклубу. Через пятнадцать минут впереди показался дорожный транспарант с рекламой «Пилотоса». На реклама красовалась Ангеле собственной персоной в лётной пилотке и с белозубой улыбкой до ушей.

– А ты фотогенична, – заметил идущий рядом Стуколин.

– Спасибо, – рассеянно отозвалась Ангеле, думая о своём.

– Знаешь, – сказал Стуколин, покашляв, – ты с самого начала мне понравилась. Я точно знал, что ты нам поможешь… Ну и вообще… ты девушка очень симпатичная…

Бачинскайте приостановилась и с интересом взглянула на Алексея.

– Это что, попытка завязать отношения? – спросила она.

Стуколин смутился, но ответил прямо:

– Да. Можешь и так называть. Когда всё кончится, я хотел бы снова увидеть тебя. А ты?

– Не уверена. К тому же, ничего ещё не кончилось.

– Это в тебе злость говорит. Извини, конечно, что взял тебя в заложницы. И не верил так долго. Но ты сама виновата… Да и знаешь ты теперь, что по-другому было нельзя…

– Не оправдывайся. У тебя при этом такой глупый вид. Тогда, на шоссе, ты мне нравился куда больше.

Стуколин снова покашлял и потёр засохшую ранку на брови, с которой уже снял пластырь.

– Тогда был не совсем я, – сказал он. – Точнее, я, но другой. Когда я солдат, то другой. Тебе и вправду больше нравится солдат?

– Не знаю, – Ангеле покачала головой. – Но у меня не было возможности увидеть тебя в другом качестве.

– А давай попробуем. Приезжай к нам в Питер. Или давай, лучше я к вам приеду. Покажу вам настоящий пилотаж.

– Да ты самонадеян, солдат. Думаешь, у нас пилотажников мало?

– Ставлю ящик шампанского!

– На что?

– На то, что заткну за пояс любого твоего пилотажника.

– О! Это уже интересно. А если действительно заткнёшь, что должна буду сделать я?

– Романтическая прогулка по вечернему Вильнюсу! – выпалил Стуколин на одном дыхании, словно заранее заготовил эту фразу.

– Согласна, – подытожила Ангеле. – Ведь я почти ничем не рискую. Пусть господин подполковник будет свидетелем нашего пари.

Они остановились, подождав, пока их догонит Громов. Тот выслушал сбивчивые объяснения Стуколина и важно кивнул, подтверждая тем самым, что пари принято.

– А какое шампанское будете пить? – поинтересовался он.

– Шампанское я выберу сама, – пообещала Бачинскайте. – И боюсь, после этого господин капитан пойдёт по миру с протянутой рукой.

– Ничего, – утешил друга Громов. – Если что, обращайся ко мне. Я поставлю два ящика на свой пилотаж, и мы сразу отыграемся.

– Ещё один самоуверенный нахал, – отметила Ангеле. – У вас, в российских ВВС, все такие?

– И не только в ВВС, – сказал повеселевший Стуколин. – А что касается Кости, то он слов на ветер не бросает. Он из «Русских витязей».

– Неужели? – Ангеле приподняла бровь. – Сколько вы получаете в месяц на своей родине? Я готова предложить в два раза больше!

– У меня уже есть работа, – сказал Громов. – К тому же, в Литве мне не понравилось. Наверное, потому что стреляют часто – того и гляди, попадут.

Они замолчали, продолжая идти по дороге, и вскоре за деревьями стала различима длинная стена из красного камня. Ещё один поворот, и пилоты увидели «проходную» – стальные ворота и будку охранника.

Бачинскайте направилась прямо к «проходной». От волнения у нее выступили капельки пота на верхней губе, и она слизнула их языком.

Сегодня в будке дежурил Михалыч – семидесятилетний ветеран, помнивший ещё воздушные бои над Литвой июня 1941 года. Это был совершенно железный старик, и Бачинскайте взяла его на работу не из жалости, а по вполне прагматическим соображениям. Теперь она пожалела об этом: большего параноика, склонного относиться ко всем и вся с выходящей за рамки приличий подозрительностью, в аэроклубе было не сыскать.

Литовский язык Михалыч знал в пределах ясельной группы детского сада, а потому Ангеле обратилась к нему по-русски:

– Добрый день, Михалыч! Как идёт дежурство?

– Добрый день, хозяйка, – отозвался Михалыч из окошка. – Во время моего дежурства происшествий не случилось, – по-уставному отрапортовал он и тут же спросил, подозрительно разглядывая компанию сквозь толстые линзы очков: – Кто это с тобой?

– Новые клиенты, – ответила Ангеле. – Хотят совершить пробный вылет – может быть, купят клубную карту.

Стуколин, стоявший за Бачинскайте, изобразил улыбку и сделал Михалычу ручкой. Но тот не спешил пропускать компанию.

– Мы от тебя, хозяйка, какое-то письмо получили. Будто заложница ты. Будто тебя какие-то офицеры захватили.

– Какое такое письмо? – спросил Стуколин.

– Это была неудачная шутка, – нервно сказала Ангеле. – Моя подруга отправила, дура!

– Какое письмо?! – ещё громче спросил Стуколин.

Бачинскайте физически почувствовала, как напряглись русские пилоты. Михалыч сделал движение рукой, пытаясь сунуть её под стол, где у него была спрятана «тревожная» кнопка. Но Ангеле, ожидавшая этого, опередила его, просунув свою руку в приоткрытое окошко и ухватив Михалыча прямо за армейскую рубашку. Физической силы выпускнице лётно-технической школы ДОСААФ было не занимать – Бачинскайте дёрнула на себя, и несчастный Михалыч ударился лицом о раму.

– Быстрее! – крикнула Ангеле пилотам. – Бегите! Справа на дежурной площадки всегда стоит готовая машина. Быстрее, мать вашу!

Ругательство подействовало. Стуколин резко ударил ботинком по стопору «вертушки», и тот вылетел из косяка вместе с шурупами. Пилоты побежали через проходную. Замыкал шествие Золотарёв, придерживающий под локоть Олбрайт, у него в руке снова появился никелированный револьвер.

– Зачем, хозяйка?! – прохрипел ошеломлённо Михалыч.

– Так надо! – отозвалась Ангеле, и из глаз её брызнули слёзы. – Так надо, Михалыч!

Пилоты бежали по асфальтовой дорожке, вдоль стены, ограждающей территорию, к ясно видимой цели – площадке, на которой стоял «О-2», выкрашенный в белый цвет с гербом Литвы на фюзеляже. У самолёта сидел на раскладном стульчике механик, читал газету. Услышав топот, увидев бегущих людей и револьвер в руке одного из них механик, не долго думая, бросил свою газету и с резвостью зайца понёсся в противоположном направлении, громко голося на ходу.

Стуколин добрался до «О-2» первым. Распахнул дверцу, заглянул внутрь и показал бегущему Громову указательный палец.

– Командиром буду я, – решил Громов, также останавливаясь у двери. – Лукашевич будет вторым пилотом. Ты и Сергей – на подхвате. Следите за Олбрайт, чтобы ничего не трогала.

Отдав распоряжение, он полез в самолёт. Фора, которую дала им Бачинскайте, истаяла на глазах, от корпуса аэроклуба к площадке бежала охрана.

– Стойте! – закричала Ангеле, выскочив из проходной. – Не стреляйте!

Но её или не услышали, или не захотели услышать. Охранники начали стрелять прямо на бегу, и первая пуля вжикнула над головой Стуколина.

– Вот чёрт! – он даже присел от неожиданности.

Золотарёв втолкнул в салон Мадлен Олбрайт и запрыгнул следом.

Носовой винт уже раскручивался, выходя на рабочие обороты.

– Дверь закрой, – сказал Лукашевич Стуколину, забираясь в самолёт вслед за Сергеем.

– Сам знаю, – отозвался Алексей сердито, и тут одна из шальных пуль ударила его в правое плечо.

Стуколина отшвырнуло назад – на подкрыльевую расчалку.

– Блин, – сказал он и мешком осел на асфальт.

– Лёха! – заорал Лукашевич.

Он тут же спрыгнул на бетон и подхватил товарища под мышки. Золотарёв высунулся и крикнул:

– Тащи сюда! Ко мне! Да не копайся же ты…

Вдвоём, вымазавшись в крови, они втащили потяжелевшее тело Стуколина в салон. Золотарёв тут же захлопнул дверь.

– Все на борту, Костя! – сообщил Лукашевич.

– Взлетаю, – отозвался Громов.

Двухтонный «О-2» легко разогнался по «рулёжке» и почти сразу взлетел.

Охранники аэроклуба «Пилотас» стояли, опустив пистолеты, и молча смотрели, как маленький белый самолёт поднимается всё выше и выше, оставляя землю Литвы внизу и позади…

(Литва, август 2000 года)

На этот раз информация о ЧП в частном аэроклубе дошла до Штаба обороны почти мгновенно. Департамент полиции, уже второй день разыскивающий по всей Литве «группу из четырёх мужчин, сопровождающих пожилую женщину» по запросу Министерства обороны, немедленно передал сообщение о захвате самолёта марки «Цессна» полковнику Вайкшнорасу.

От чёткого предчувствия, что это оно, «то самое», у Вайкшнораса взмокли ладони. Он оглянулся на сослуживцев, расстегнул верхнюю пуговку на форменной рубашке и соединился с Центром управления полётами и наблюдения за воздушным пространством, где сидел подполковник Эдмундас Адоминас.

– Немедленно поднимай перехватчики, подполковник! – потребовал Вайкшнорас. – Из аэроклуба «Пилотас» только что взлетел самолёт с террористами. Его нужно вернуть и посадить.

– Это невозможно! – тут же откликнулся Адоминас. – Мы не готовы! Мы…

– Чёрт вас всех побери! – перебил Вайкшнорас. – На борту захваченной «Цессны» находится американская гражданка. Если вы немедленно не поднимете перехватчики, вы все лишитесь погон!

– Слушаюсь, господин полковник. Я поднимаю перехватчики.

– Об исполнении доложить.

– Слушаюсь, господин полковник.

* * *

Майор Александр Навицкий (а по новой системе – майорас Александрас Навицкас) был назначен командиром Первой авиабазы ВВС Литвы, что под Шяуляем, совсем недавно – в июле-месяце. Он ещё не успел освоиться в должности и наладить службу в том виде, как он это себе представлял, будучи одним из летающих офицеров базы, а тут на него, словно град с неба, свалилось первое боевое задание.

Структура управления на авиабазе перестраивалась на американский манер, однако отдельные инструкции, разработанные в советские времена, продолжали действовать. Потому на авиабазе в готовности «номер два» постоянно находилось дежурное звено. Майор Навицкий не был уверен, что его удастся поднять в воздух в течение пяти минут, как того требовали нормативы, но когда услышал, что начальник Центра управления Адоминас, бросив все дела на заместителя, вылетел вертолётом из Каунаса, то и сам выскочил из своего кабинета и рысью побежал по коридору в командно-диспетчерский пункт, расположенный на третьем этаже, в надстройке штабного здания. В командно-диспетчерском пункте находились трое офицеров: помощник руководителя полётов, ответственный по КП и ответственный за выпуск дежурной пары.

– Готовность номер один! – объявил Навицкий с порога.

Ответственный по КП наклонился к микрофону и продублировал команду. Где-то внизу завыла сирена, но пилоты дежурной пары появились на площадке не сразу, а с некоторой задержкой.

– Высеку, – зловеще пообещал Навицкий. – Обоих выведу на плац и высеку.

Помощник руководителя полётов хихикнул, но командир Первой воздушной базы смерил его таким взглядом, что у молодого офицера пропало всякое желание воспринимать ситуацию как юмористическую.

Пилоты дежурной пары наконец-то заняли свои места в кабинах лёгких штурмовиков «L-39ZA» чешского производства, которые вдвоём составляли всю ударную мощь ВВС Литвы. Ещё четыре «Альбатроса», закупленные давным-давно в Киргизстане, стояли в ангаре в полуразобранном виде – механики уже не первый месяц пытались завершить капитальный ремонт и продлить ресурс этих устаревших машин.

Когда пилоты пристегнулись и включили связь, Навицкий присел к пульту.

– Первый и второй, здесь База, – сказал он в микрофон. – Слушайте внимательно. С частного аэродрома под Ширвинтос взлетел самолёт с террористами. Ваша задача – вернуть его. Во что бы то ни стало вы должны вернуть его.

– Первый к взлёту готов, – откликнулся ведущий пары.

– Второй к взлёту готов, – поддержал его ведомый.

Навицкий кивнул, и помощник руководителя полётов громко объявил:

– Первый, взлёт разрешаю. Второй, взлёт разрешаю.

«Альбатросы» один за другим оторвались от полосы и со скоростью 700 километров в час устремились на восток.

* * *

Майора Девиса Мартусявичуса, летающего офицера Первой авиабазы, переполнял восторг. Летать ему приходилось редко, поскольку пилотов в военно-воздушных силах Литвы было много, а машин, годных к эксплуатации, мало. Да и на плановых полётах особенно не разгуляешься: приходится выполнять заранее утверждённую программу и не дай Бог что-то пойдёт не так – спишут без выяснения причин. Но сегодня пробил его час. И это вам не плановый полёт – это боевое задание! И реальный шанс подняться по служебной лестнице, получить ещё пару золотых шестиконечных звёздочек на погоны.

После того, как перехватчики покинули зону ответственности КДП Первой авиабазы, управление принял штурман наведения, сидящий в бункере Центра управления полётами и наблюдения за воздушным пространством. Едва Мартусявичус доложил на КП о взлёте, как посыпались команды: курс, скорость, высота, курс, скорость, высота, курс, скорость, высота…

На седьмой минуте полёта, когда миновали уже Панявежис, ведомый сообщил, что у него «греется двигатель и садятся обороты». Штурман наведения посовещался с руководителем полётов, в качестве которого сегодня выступал майор Антанас Гядминтис, и тот довольно нервно распорядился: «Второму» следовать на базу в Панявежисе, а «Первому» – продолжать перехват.

Самое интересное, что Мартусявичус был очень доволен этим решением. Он верил, что легко отыщет террористов и заставит их сесть, – зачем делиться славой с ведомым? Если же террористы откажутся сесть… Что ж, тогда придётся их сбить. Для этого на лёгком штурмовике имелись двуствольная 23-миллиметровая пушка ГШ-23Л советского производства и боекомплект к ней.

* * *

– Как там Алексей? – спросил Громов у Лукашевича, когда тот перебрался из салона в кабину и занял место второго пилота.

– Ничего, – отозвался тот. – До свадьбы заживёт. Пуля сидит в плече, но кровь я остановил и анестетик ввёл. Если в течение ближайших часов доберёмся до госпиталя, серьёзных последствий не будет.

– Это хорошо, – сказал Громов. – Главное теперь, чтобы литовские соколы не проснулись раньше времени…

– А Латвия?

– А что Латвия? У Латвии и толковых ВВС нет. Я по справочнику смотрел, когда мы к вылету готовились. Пара «Ан-2» и вертолёты – вот и вся материальная база. От этих тихоходов я легко оторвусь. Так что, наша проблема в литовских «Альбатросах» и в питерских «МиГах».

Громов вёл «О-2» на высоте в два километра и на «крейсерской» скорости – 230 километров в час. По его прикидкам, от лётного поля аэроклуба «Пилотас» до границы Российской Федерации было около 250 километров. Если никто не будет мешать, Громов рассчитывал преодолеть это расстояние за час с небольшим. Но мрачные предчувствия его не обманули. На двадцать первой минуте полёта наперерез «О-2» вышел литовский перехватчик.

* * *

Мартусявичус вступил в «визуальный контакт» с целью, миновав городок Даугайляй. Белый самолётик летел впереди и внизу, хорошо видимый на зелёном одеяле леса. Если бы сегодня были облака, то пилот «Цессны» мог бы поиграться в прятки. Однако видимость, назло террористам, была преотличная, и у них не было не малейшего шанса избежать встречи.

У «Цессны» было только одно преимущество перед «L-39», а именно – низкая «скорость сваливания»,[56] но для того, чтобы воспользоваться этим преимуществом, когда на тебя прёт перехватчик с пушкой, нужно быть очень опытным и волевым пилотом с железными нервами.

– Посмотрим, посмотрим, какой ты пилот, – бормотал Мартусявичус, уравнивая высоту и заходя террористу в заднюю полусферу. – Посмотрим, посмотрим…

* * *

– Вижу «Альбатрос» на четыре часа, – сообщил Лукашевич, вертя головой. – В хвост пристраивается.

– Какая «скорость сваливания» у «Элки»[57] помнишь? – спросил Громов, искоса взглянув на друга.

– Ты меня совсем за склеротика держишь? – обиделся Лукашевич. – Конечно, помню. Двести камэ.

– Попробуем сыграть на разнице в «сваливании»?

– Как знаешь. Меня ты этим не провёл бы. Ему без разницы откуда заходить: с передней сферы или с задней – мы перед ним всё равно что котята беспомощные.

– Это как сказать… – Громов вновь посмотрел на Лукашевича, и в глазах блеснула весёлая искорка, которая тем не менее очень Алексею не понравилась.

– Чего это ты задумал? – спросил Лукашевич настороженно.

– Попроси Золотарёва пристегнуть Стуколина и Олбрайт. Потом пристегнись сам.

– Опять будут кульбиты? Ты уверен, что мы можем себе это позволить?

– Не будет кульбитов, – отозвался Громов. – Будет тактика Второй мировой войны.

– Не понимаю, – признался Лукашевич.

– Тактике противника, – назидательно сказал Громов, – мы противопоставляем в качестве одного из важнейших правил боя – свою сплоченность, взаимную поддержку, полное подчинение интересов отдельного лётчика интересам всей группы.

Это была явная цитата из какой-то лекции советских времён, но Лукашевич, хоть убей, не мог вспомнить, из какой именно. В голове путалось, и он, пожав плечами, встал и повернулся лицом к маленькому салону, который даже не был отделён от кабины специальной перегородкой. Взглянул с тревогой на Стуколина, но тот, казалось, совсем очухался, и хотя выглядел бледным и каким-то осунувшимся, но уже улыбался и что-то втолковывал Золотарёву. Лукашевич знал, что таково действие болеутоляющего средства и через несколько часов оно закончится, но вид оживающего на глазах друга внушал надежду на успех.

– Леди и джентльмены! – громко воззвал он и тоже постарался улыбнуться. – Мы входим в зону турбулентности. Экипаж просит вас пристегнуться и приготовиться к небольшой тряске. Экипаж приносит вам извинения за доставленные неудобства.

– Что значит турбулентности? – вскинулся Золотарёв. – Издеваешься?

– Он не издевается, – растягивая слова, сказал Стуколин. – Он шутит.

– Глупые шуточки, – заявил Золотарёв и посмотрел в боковой иллюминатор. – А чёрт! Перехватчик! – он тут же начал пристёгиваться.

Мадлен Олбрайт воздержалась от комментариев. Всё-таки она была разумная женщина и понимала, что лучше не давать советов лётчикам, от действий которых в прямом смысле зависела её жизнь. К тому же, не далее как вчера за её самолётом уже гнался перехватчик и если однажды она пережила такое, значит, сможет пережить и ещё раз.

– Спасибо за внимание и понимание, – Лукашевич слегка поклонился.

– Паяц, – сказал Громов. – А проще никак нельзя было?

– Как умею, так и делаю, – Лукашевич сел и перекинул страховочный ремень. – Что дальше, Костя?

– Сейчас начнём, – Громов включил бортовую радиостанцию и покрутил верньер, настраиваясь на «аварийную» частоту 121,5 мегагерца.

Почти сразу пилоты услышали мужской голос, без конца повторяющий по-английски:

– Follow! Follow! Follow![58]

– Глупость какая, – сказал Громов. – Он же у меня на хвосте – как я могу следовать за ним?

* * *

– Follow! Follow! Follow! – говорил майор Мартусявичус, уже не надеясь, что его услышат.

Но его услышали. В эфире вдруг появился сильный уверенный в себе голос.

– Приветствую вас, коллега, – сказал невидимый террорист. – Надеюсь, вы говорите по-русски? Я знаю английский, но не уверен, что вы поймёте всё, что мне хочется вам сказать.

– Немедленно измените курс и следуйте за мной! – сказал Мартусявичус по-русски, испытывая лёгкое разочарование от того, что террористы пошли на контакт.

– О’кей, коллега! Теперь мы найдём общий язык. Вы ведь изучали историю воздушных боёв Второй мировой войны? Так вот, наши машины по своим лётным характеристикам вполне соответствуют истребительной авиации того времени. «Альбатрос» соответствует лучшим, передовым образцам – таким, как немецкая «Комета».[59] А скромный «О-2» соответствует серийным самолётам – таким, как советский «Ил-2».[60] Напрашивается вывод: для наших машин вполне применима тактика воздушного боя Второй мировой войны. Проверим на практике?

– Немедленно измените курс и следуйте за мной, – повторил своё требование Мартусявичус, а про себя подумал, что пилот «Цессны» – явный безумец, именно такие, как известно, и становятся террористами.

– Начнём по порядку, – продолжил своё выступление безумный террорист. – По результатам многочисленных воздушных боёв было выработано несколько важных правил, которые позволяли не только уцелеть в бою, но и сбить противника. Правило первое: быть выше противника.

Внезапно для Мартусявичуса «Цессна» задрала нос и стала набирать высоту.

«Окончательно свихнулся, – подумал майор. – У меня же потолок на шесть километров выше… Поиграть хочешь? Что ж, поиграем…»

Он переключился на канал связи с Центром управления полётами и сообщил:

– Цель маневрирует. Пытается оторваться. Прошу инструкций.

– Продолжайте преследование, Первый, – разрешил руководитель полётов.

Мартусявичус вернулся на «аварийную» частоту, чтобы слышать террориста, и сам начал потихоньку увеличивать высоту, соблюдая при этом определённую дистанцию с белым самолётом, который прямо-таки просился в центр прицельной рамки.

– Правило второе, – разглагольствовал тем временем пилот «Цессны». – Становящийся в вираж теряет инициативу в бою, отдавая её тому, кто ведёт бой на вертикальном манёвре. Если по каким-то причинам бой на виражах всё же завязался, то его целесообразно проводить на правых виражах.

«Цессна» пошла вправо. Мартусявичусу становилось всё интереснее и интереснее. Он пока не знал, на что рассчитывает террорист, какой план созрел в больной головушке, но сам перехват становился чем-то большим, нежели выполнение стандартного боевого задания.

«Об этом можно будет рассказывать в Академии», – подумал майор, уже представляя себе восхищённые взгляды курсантов.

«Цессна» быстро сделала вираж и теперь летела навстречу.

– Правило третье, – говорил террорист. – «Учитывая, что на изменение направления в горизонтальной плоскости противнику потребуется больше времени, чем на изменение направления в вертикальной плоскости, гораздо лучше вести переднюю атаку сбоку под ракурсом в одну четверть с некрутого пикирования».

Мартусявичус заслушался, отвлёкся, и то, что случилось потом, стало для него полной неожиданностью. «Цессна» опустила нос и, резко увеличив скорость, спикировала прямо на «L-39». Маленький самолёт так быстро приблизился, что на какую-то секунду майору показалось, что террорист решил идти на таран. Инстинктивно Мартусявичус нажал педаль, и «Альбатрос» лёг на левое крыло, уходя от опасности. «Цессна» проскочила так близко, что майор увидел головы пилотов, сидящих в её кабине. И только когда вышел из глубокого виража, смог перевести дыхание. Сердце майора отчаянно билось, а в душе закипала злость.

– Играть со мной вздумал? – прорычал Мартусявичус. – Смотри, доиграешься.

«Цессна» изменила курс и летела теперь на запад. Майор во второй раз пристроил перехватчик ей в хвост и положил палец на гашетку пушки. Но перед тем связался с Центром:

– Цель активно маневрирует и навязывает воздушный бой. Прошу разрешения открыть предупредительный огонь.

– Воздушный бой? – переспросил руководитель полётов. – Какой воздушный бой?..

* * *

– К сожалению, – сказал Громов Лукашевичу после того, как они вышли из манёвра, – есть ещё одно, и, наверное, самое главное, правило воздушного боя.

– Какое же?

– Истребитель, если он никого не может сбить, – не истребитель, а мишень.

– Так что же? У нас нет шансов?

– С другой стороны, во всяком бою предварительная моральная победа составляет половину успеха. Лётчик, который в момент сближения самолётов самым решительным образом проявляет намерение принять бой, уже находится на пути к победе, хотя при этом ещё не сделал ни одного выстрела… Скажи мне, Алексей, ты когда в сундуке рылся, кроме лекарств, ничего не находил?

– Ну… там… аварийный запас стандартный…

– Ракетница есть?

– Есть.

– Бери ракетницу, заряди, открывай дверь и жди моей команды. Только смотри там, не вывались.

– Понял, командир!

* * *

– Воздушный бой? Вы уверены, Первый?

– Абсолютно уверен. Прошу разрешения открыть предупредительный огонь.

– Э-э-э… Если это необходимо… По вашему усмотрению, Первый.

Руководитель полётов нашёл формулировку, которая позволила ему переложить ответственность на плечи пилота перехватчика. А обозлённому Мартусявичусу этого было вполне достаточно.

– Немедленно измените курс и следуйте за мной, – в третий раз повторил он на «аварийной» частоте, скорее, для очистки совести, чем из желания спасти террористов. – В противном случае я буду стрелять.

Террорист отозвался почти сразу.

– Помимо правил ведения боя, – сказал он, – существуют рекомендации по выбору вида атаки. Лучшим вариантом советские теоретики воздушного боя считали атаку сзади после пикирования, объединявшую в себе достоинства атаки сзади и атаки сверху. Её основной и, пожалуй, единственный минус – трудность техники выполнения. Но разве нас могут остановить какие-то трудности?

Летящая впереди и выше «Цессна» сбросила скорость ниже двухсот километров в час, и Мартусявичусу волей-неволей пришлось продолжать прямолинейный полёт, выходя в переднюю полусферу. Он повернул голову, чтобы не выпустить цель из виду, и тут террорист выкинул новый финт. Как и обещал, он спикировал, заходя в хвост «Альбатросу», и Мартусявичус прибавил обороты, чтобы избежать столкновения. Майор ожидал, что «Цессна» оторвётся и уйдёт в вираж, но вместо этого злокозненный «коллега» стал догонять «L-39» и в какие-то секунды, рывком, оказался над хвостовым килем. А потом ослепительная вспышка на миг затмила небо и солнечный день…

* * *

Полковник Вайкшнорас распорядился установить один из терминалов, напрямую соединённых с системой оперативного управления Штаба обороны, в пресс-центре, а потом и сам спустился туда, с торжествующей улыбкой на губах.

Агенты ЦРУ выглядели неважно. Были они какие-то мятые, потасканные, с опухшими веками и суточной щетиной на подбородках.

– Есть новости? – спросил Риан.

– Отличные новости! – ответил Вайкшнорас, усаживаясь к терминалу и набирая личный пароль для входа в систему. – Сейчас я вам покажу нашу новейшую разработку, созданную, кстати, не без помощи американских специалистов. Вот список структур, подчинённых Штабу обороны. В настоящий момент нас интересует Центр управления полётами и наблюдения за воздушным пространством, который находится в Каунасе. Вот так мы можем понаблюдать за работой операторов… вот так – за работой руководителя полётов… Когда система будет интегрирована в «Балтнет»,[61] мы сможем делать то же самое применительно к Центрам управления полётами всех трёх прибалтийских республик…

– Всё это очень интересно, – в довольно резком тоне сказал Риан, – но я не отношусь к числу вуайеристов. Вы можете мне сказать или показать, где находится госпожа Олбрайт?

Вайкшнорас не обиделся: он давно уже привык, что американцы (особенно те из них, кто облечён полномочиями) бывают грубы в своей прямолинейности.

– То, что я вам рассказываю, имеет непосредственное отношение к нашей проблеме, – пояснил Вайкшнорас снисходительно. – У нас есть веские основания полагать, что русские пилоты захватили частный самолёт и теперь направляются на нём к северной границе Литвы. Сейчас я выведу на экран дисплей воздушной обстановки. И мы сможем послушать переговоры руководителя полётов с пилотом перехватчика.

– Вы послали перехватчики? – удивился агент Фоули.

– А что в этом странного? Мы действуем так, как поступили бы в любой армии мира. Перехватчику дано задание вернуть захваченный самолёт на один из наших аэродромов. В ближайшие минуты он выполнит задание.

Вайкшнорас пощёлкал левой клавишей «мыши» и на экране монитора появилась разноцветная карта Литвы с движущимися по ней яркими точками.

– А сейчас послушаем, что говорит руководитель полётов…

Ещё один щелчок «мышкой», и из скрытых динамиков донеслось:

– Воздушный бой? Вы уверены, Первый?

– Абсолютно уверен. Прошу разрешения открыть предупредительный огонь.

– Э-э-э… Если это необходимо… По вашему усмотрению, Первый…

Агенты Риан и Фоули вскочили на ноги.

– Вы сошли с ума! – воскликнул Риан. – Там же госпожа Олбрайт! Немедленно прекратите перехват.

Вайкшнорас растерянно открывал и закрывал рот, будучи не в силах вымолвить хоть слово в своё оправдание. Такого поворота событий он не ожидал.

– Я повторяю! – ещё громче загрохотал Риан. – Немедленно отзовите ваш истребитель! Немедленно!

– Очень верное решение, – поддержал его агент Грин. – Если уж птичка вылетела из клетки, лучше ловить её в другом месте…

Вайкшнорас непонимающе уставился на него.

* * *

Лукашевич целил ракетницей над фонарём «Альбатроса» и выпалил сразу, как только Громов скомандовал: «Давай!». Выстрел получился так себе, но штурмовик – окрашенный в жёлтый и зелёный цвета, с «литовским»[62] крестом на хвостовом киле – тут же свалился вниз, словно в него запустили не сигнальной, а самой что ни на есть боевой ракетой класса «воздух-воздух». Лукашевич захлопнул дверь и упал на пол, потому что Громов положил «О-2» в глубокий вираж.

– Теперь уходим! – крикнул Константин, становясь в горизонтальный полёт и набирая максимально возможную скорость – 320 километров в час.

* * *

Только с очень большим трудом майору Мартусявичусу удалось вывести «L-39» из неуправляемого штопора, в который штурмовик свалился по его собственной вине. Эффект от внезапной вспышки был таков, что даже минуту спустя глаза слезились, и проморгаться никак не удавалось.

После «финта», который выкинули террористы, решительность и злость, которые владели литовским майором, развеялись, уступив место растерянности. Он совсем не был готов к сопротивлению со стороны легкомоторного самолёта. А вдруг на «Цессне» есть оружие – вроде тех лазерных пушек с ручным управлением, о которых так любят писать западные военные журналы? То-то террористы ведут себя так нагло…

В любом случае Мартусявичус собирался довести дело до конца, а естественный страх – этому не помеха.

– На связи Первый, – вышел майор на частоту Центра управления полётами. – Цель атаковала меня неизвестным оружием. Прошу разрешения открыть огонь на поражение.

– Первый, прекратите преследование и возвращайтесь на базу, – отозвался руководитель полётов. – Задание на перехват отменяется. Повторяю: прекратите преследование и возвращайтесь на базу.

– И слава Богу, – пробормотал Мартусявичус с невыразимым облегчением, но так, чтобы его никто не услышал.

* * *

Только очень внимательный наблюдатель мог заметить, что 24 августа 2000 года в литовских ВВС произошли серьёзные кадровые перестановки. Кто-то из офицеров пошёл на повышение, кто-то, наоборот, спустился на менее престижную должность. Связано ли это с серией инцидентов в воздухе над Литвой, произошедших за неделю до этого, Бог весть. Однако на карьеру майора Девиса Мартусявичуса та кризисная ситуация оказала прямо-таки волшебное воздействие. Уже в конце августа он пересел из тесной кабины «Альбатроса» в кресло заместителя командира и начальника штаба Первой авиабазы. А 5 августа 2002 года сослуживцы поздравили его с новый назначением – теперь он сам стал командиром, сменив на этом посту незадачливого Навицкаса. Наверное, сыграло свою роль то, что майор Мартусявичус всё-таки не сбил «О-2» с «террористами». За что и был удостоен личной благодарности Министра обороны США. В армии независимой Литовской республики с подчёркнутым вниманием относились к малейшим проявлениям благосклонности со стороны американских военных, а потому судьба Девиса была предрешена. Возможно, когда-нибудь он станет командующим ВВС Литвы, а то и министром обороны – для этого у него есть и способности, и желание…

(Ленинградская область, август 2000 года)

– Где мы сейчас? – спросил Громов, не отрывая глаз от панорамы впереди; любым самолётом он управлял очень сосредоточенно – сказывалась выучка «Русских витязей».

Лукашевич посмотрел на планшетку.

– Похоже, уже Россия.

– Значит, сейчас начнётся…

* * *

Подполковник Михаил Андреевич Вересов заступил на дежурство утром. Вообще-то была очередь другого офицера, но подполковник упросил начальника штаба изменить расписание. Для этого пришлось заручиться поддержкой командира полка, но тот был в курсе «обстоятельств» Вересова и легко дал своё согласие.

Дежурить день за днём Вересова побуждало неясное предчувствие. Когда встреча над Чудским озером, назначенная капитаном Фокиным, не состоялось, подполковник понял, что разработанный ранее план потерпел полное фиаско, и его ученики или уже мертвы, или бродят где-нибудь по Прибалтике. Но хотелось верить в лучшее. Хотелось верить, что эти три офицера, с которыми он провёл много интересных часов, обучая их премудростям пилотирования штурмовика «Як-38», всё же уцелели и нашли способ вырваться с враждебной территории. А если это так, то в самое ближайшее время на границе должно что-то произойти, и Вересов, будучи на боевом дежурстве, узнает об этом одним из первых.

Свои предчувствия и волнения Вересов умело скрывал от сослуживцев – так, как может скрывать свои истинные чувства только лётчик с большим стажем службы в отдалённых гарнизонах. Он спокойно занял место в «дежурном» домике, предложение перекинуться в картишки, исходившее от ответственного за выпуск и второго дежурного пилота, с твёрдостью отклонил и стал читать свежий выпуск журнала «Спутник», купленный по случаю в газетном киоске, в Пушкине.

Время шло, наступил полдень, а ничего необычного, а уж тем паче чрезвычайного, в небе, подконтрольном Шестой армии ПВО, не происходило. Вересов дочитал журнал и стал вместе с ответственным за выпуск смотреть телевизор, по которому как раз шёл очередной сериал об удивительной жизни «новых русских» бандитов. Второй дежурный пилот заскучал и прилёг вздремнуть. В домике по летнему времени было жарко, и он ворочался и проклинал судьбу.

В половине первого внезапно, без предупреждения, забили колокола громкого боя, а над дверью замигала надпись «ВОЗДУХ!»

Вересов внутренне был готов к этому, потому первым выскочил за дверь, устремившись к своему «МиГу», стоявшему на площадке всего лишь в пятидесяти метров от «дежурного» домика. Через три минуты, надев парашют и пристегнувшись, Вересов включил радио и запросил команду на запуск двигателя. Получив её, он нажатием соответствующей кнопки запустил двигатель, выждал сорок секунд, слушая, как свистит воздух в компрессорах двух турбореактивных двигателей РД-33К конструкции Саркисова, и убедившись, что всё в порядке, запросил у ответственного за выпуск разрешение на «выруливание». Получив и его, вывел истребитель на полосу. Теперь инициативу управления перехватчиком взял на себя руководитель полётов, сидящий на командном пункте полка.

– Онега, сто девяносто третий к взлёту готов! – доложил Вересов.

Руководитель полётов, разумеется, хорошо знал, кто «скрывается» под позывным «двести девяносто третий», а потому сказал:

– Счастлив твой Бог, сто девяносто третий! Цель, о которой ты мечтал. Взлёт разрешаю.

Зажаты тормоза, двигатели выходят на взлётный режим, самолёт словно приседает. Вересов отпускает гашетку тормозов, и «МиГ-29М» разбегается по полосе. Отрыв! Шасси убраны, в кабине хорошо слышны хлопки встающих в замки стоек, зеленые лампочки сигнализации выпущенных шасси на приборной доске гаснут, на смену им загораются красные.

– Сто девяносто третий?

– Сто девяносто третий на приёме.

– Цель – нарушитель государственной границы, самолёт класса «Цессна». Задача – перехватить цель и принудить её к посадке.

– Задачу понял, Онега. Перехватить цель и принудить её к посадке.

Штурман наведения принялся надиктовывать цифры, а Вересов, положив истребитель на курс перехвата, задумался. «Цессна»? Почему «Цессна»? При чём тут «Цессна»?..

* * *

Идущий на перехват «МиГ» первым увидел зоркий Громов.

– Вот и наш друг, – сказал он.

– Какой друг?

Лукашевич оторвался от карты, которую изучал уже минут десять, пытаясь определить, где находится «О-2». Впереди, на фоне неба, он увидел искорку, которая быстро увеличивалась в размерах, превратившись в стремительный силуэт.

– «МиГ». Значит, мы дома.

– Постой-ка, – сказал Громов. – Если глаза меня не обманывают, то это машина Михаила Андреевича.

Истребитель проскочил слева, потом сделал разворот и пристроился справа, уровняв высоту. Хорошо было видно лётчика, сидящего в кабине, но главное – номер. Бортовой номер «МиГа» был «89» – номер машины подполковника Вересова.

* * *

Как и полагается в таких случаях, Вересов запросил нарушителя на «аварийной» частоте. И в ответ услышал:

– Здравствуйте, Михаил Андреевич. Это свои.

«Неужели они?» – мелькнула радостная мысль, но подполковник не позволил себе расслабиться. Хотя российского обывателя уже больше десяти лет убеждали, что России никто не угрожает и она сама как государство старается жить в мире с соседями, игра в «холодную войну» в северо-западном регионе не прекращалась ни на один день. Разумеется, сохранились практически без изменений и тактические уловки, разработанные в штабах НАТО. Так, ещё в советские времена экипажи разведсамолётов любили по ближней связи шокировать пилотов-перехватчиков своим знанием мельчайших подробностей жизни последних. Разведка и радиоперехват за последнее время только расширили поле своей деятельности, а потому недооценивать их было бы большой глупостью.

– Свои по спине ползают, – отозвался Вересов сварливо. – Назовите свой позывной, свою государственную принадлежность и количество человек на борту. Затем ложитесь на курс 25.

– Михаил Андреевич, это мы. Подполковник Громов, капитан Лукашевич и капитан Стуколин. Мы возвращаемся.

Вересов подумал, потом спросил:

– Чем докажете?

На «Цессне» посовещались.

– Помните наш разговор о Матиасе Русте? – сказал тот, кто выдавал себя за Громова.

– Помню.

– Вы сказали тогда, что собьёте любого нарушителя границы, потому что он знает, на что идёт, когда садится в самолёт.

– Было.

– Мы знали, на что шли, но у нас не было выбора.

– Хорошо, – сказал Вересов.

Он отчётливо вспомнил и тот вечер, и тот спор…

– Лукашевич, – позвал он в эфир. – Что нужно сделать?

* * *

– Что нужно сделать, Алексей? – спросил Громов, посмотрев на Лукашевича.

– Не знаю, – тот пожал плечами. – А что нужно сделать?

– Что нужно сделать, Лукашевич? – повторил свой вопрос Вересов.

– Думай скорее, – попросил Громов друга. – Иначе подполковник реализует свою давнюю мечту.

Лукашевич наморщил лоб.

– Что-то такое было… Я не помню…

– Вспоминай, чёрт тебя побери!

– А! – Алексей поднял указательный палец. – Нужно покачать крыльями.

* * *

Летящий над Ленинградской областью «О-2» покачал крыльями.

Глава шестая

Падение «Белого орла»

(Ганновер, Германия, август 2000 года)

Петер Бахман с семьёй жил в собственном доме на самой окраине Ганновера. Он переселился сюда двадцать лет назад и практически никуда не выезжал, предпочитая утомительным путешествиям отдых в яблоневом саду, который поднял своими руками.

Зарабатывал Бахман чтением современной русской литературы. Он читал всё подряд из того, что ему привозили или присылали из крупнейших немецких издательств, а потом составлял краткие аннотации о прочитанном, давая и свою субъективную оценку качеству текста, его конкурентоспособности на европейском книжном рынке. Бахман ни разу не ошибся, и в издательствах его за это ценили. Раньше приходилось в основном работать со справочниками и мемуарами, теперь большим потоком пошла художественная литература. Так, на днях Бахману прислали подборку книг некоего Акунина, и он не без удовольствия читал романы о похождениях сыщика-любителя из XIX века по имени Эраст Фандорин и склонялся к тому, чтобы дать новому русскому автору и его книгам самую положительную рекомендацию.

Обычно Бахман работал без выходных, поскольку был человеком вольной профессии и распоряжался своим временем как заблагорассудится. То есть он мог ждать своей очереди на приёме к зубному врачу и при этом работать, одолевая очередной опус русского писателя, а мог бросить написание аннотации к прочитанному, чтобы съездить с женой в Дрезден на выставку импрессионистов, совершенно не задумываясь о том, когда именно он сдаст работу в издательство. Выходной и рабочий дни сливались для него в единое целое и он прагматично не старался разделять их. Однако в ближайшую субботу Петер Бахман твёрдо решил устроить себе выходной. А всё потому, что в маленьком ресторанчике с говорящим названием «Даллас» в этот уик-энд выступала малоизвестная американская джаз-банд «Big&Little», специализирующаяся на медленном танцевальном джазе, который Бахман полюбил ещё в юности. Жена и сыновья, которые не разделяли ностальгических увлечений отца семейства, были в отлучке, а потому ничто не могло помешать переводчику с русского потратить целый день только на себя.

Понежившись в постели почти до одиннадцати, чего обычно Бахман себе не позволял, он встал, принял душ, побрился, позавтракал яичницей с беконом, после чего начал собираться. Надел старый костюм, купленный ещё в Вашингтоне, но хорошо с тех пор сохранившийся, взял зонтик на случай перемены погоды (телевизионная метеослужба обещала переменную облачность и кратковременные дожди), посмотрел с некоторым сомнением на раскрытый томик Акунина и решил не отвлекаться: в конце концов этот день принадлежал ему, Петеру Бахману, а с Эрастом Фандориным и так всё ясно – будет он выходить и на немецком, и на английском, и на других языках мира, потому что хорошая приключенческая литература всегда в цене, а главное – она совсем не имеет отношения к той серой, скучной действительности, которая окружает нас ежедневно и еженощно.

С этой мыслью Петер Бахман покинул свой дом, закрыл дверь на ключ и вышел на остановку городского автобуса: поскольку он собирался сегодня выпить, то машину («Porsche 911 Carrera» 98-го года выпуска) оставил в гараже. Через сорок минут уже сидел в прохладном, искусственно затемнённом зале, потягивал светлое пиво и слушал импровизации, которые наигрывал на фортепьяно местный пианист. Первый концерт американской команды был назначен на три часа пополудни, и у Бахмана хватало времени настроиться на нужный лад. Но он почему-то продолжал размышлять о приключенческой литературе и о том, что она даёт читателю.

Это своего рода эскапизм, думал Бахман, попытка убежать от мира будней в более интересный и захватывающий мир. Даже самые необычные приключения, происходящие с нами в этом мире, кажутся скучной рутиной. А почему? Потому что эта реальность даётся нам в ощущениях. Допустим, в приключенческом романе описано, как герой ползёт вверх по отвесной стене, цепляясь пальцами за выступающие кирпичи. Замечательно. Очень увлекательный момент. Читатель переживает за героя, хотя и уверен, что тот не сорвётся, доползёт до самого верха, поскольку книга большая, а главные злодеи ещё живы и лелеют зловещие планы. Но представим, что читатель сам оказывается на этой отвесной стене и ему нужно долезть до самого верха. Приключение? Приключение. Но трудно получать от него удовольствие, когда нужно думать только о том, как удержаться на холодном и скользком камне, когда руки и ноги немеют от физического напряжения, когда пот заливает глаза, когда проклинаешь всё на свете и прежде всего самого себя за то, что попал в такую ситуацию, из которой нет иного выхода, кроме как вверх по стене. Да что далеко ходить! Ты сам испытал фантастическое приключение, согласившись принять участие в подъёме русской субмарины. Любой роман украсило бы описание операции «Дженнифер», а что помнишь лично ты? Качку, тошноту, гул от ударов волн, усиливаемый объёмом «лунного бассейна», вечную сырость, намокшие документы… А страх помнишь? Страх, который заставил тебя бежать из Америки и стать Петером Бахманом? Какой романист способен передать эту гамму ощущений совсем неромантического свойства и так, чтобы это было интересно читателю?..

Выходит, правдоподобие вредит приключенческому роману? Выходит, мир приключенческих романов только внешне похож на мир реальный, но сильно отличается от него в деталях? Тогда стоит ли соблюдать правдоподобие? Стоит ли автору заботиться об этом, вникать в детали, зарываться в пыль библиотек, расспрашивать очевидцев экстраординарных событий? Ведь эта информация только перегрузит текст и, соответственно, испортит роман. Читателям же нужно иное, читатели хотят, чтобы им рассказали красивую сказку, столь же далёкую от реальности, сколь далеки от неё истории о галактических империях и звёздных войнах…

Предупредительный официант заменил опустевший бокал пива на полный, и мысли Бахмана чуть изменили направленность.

Или вот взять, например, тайные общества. Благодатная тема для романистов. Если в мире правят секретные организации, созданные умными и хитрыми людьми, значит, всё происходящее с нами подчинено достижению некоей цели, жизнь обретает смысл. Этот смысл может нам не нравиться, но он есть, и уже одно это оправдывает наше существование на белом свете. Пример – недавно прочитанный роман Акунина «Азазель». Его герой, Эраст Фандорин, вскрывает тайное общество молодых интеллектуалов, целью которого является захват власти и установление нового порядка на Земле. Интересно, забавно, оторваться от чтения невозможно. И должно производить на читателя неизгладимое впечатление. Но вот ты – человек, который когда-то состоял в одном из самых могущественных тайных обществ – что лично ты вынес оттуда? Разочарование. И только разочарование. Потому что тайные общества состоят из обычных людей, а человек склонен подчиняться давлению хаоса, и самые благородные цели искажаются до полной неузнаваемости, и любое действие ведёт к накоплению ошибок до тех пор, пока эти ошибки не сметут всю структуру, обратив её в тот же хаос… Но парадокс в том, что подобные истины нельзя рассказывать читателю, он откажется верить в случайность и непоследовательность событий, описываемых в романе, хотя именно со случайностями ему и приходится иметь дело каждый день. Где же в таком случае находится «золотая середина»? Где тот компромисс, который позволит сделать приключенческий роман реалистическим, и существует ли такой компромисс?.. Может быть, он в том, чтобы позволить героям вести себя как вздумается? Может быть, следует отказаться от идеи, что герой романа – это альтер-эго автора, и с другой стороны, что он раб сюжета? Может быть, нужно дать герою свободу воли, чтобы он сам выбирал путь, по которому идти, и тогда любой, самый фантастический, мир заиграет новыми красками и станет намного ближе к реальности, чем даже сама реальность?..

Зал постепенно наполнялся любителями джаза, и Бахман огляделся вокруг. Лицо одного из присутствующих показалось ему странно знакомым. Он смотрел на этого статного мужчину, пытаясь вспомнить, где он его видел раньше, и тот, очевидно, заметил его внимание, потому что встал и со своим бокалом двинулся к столику переводчика.

– Извините, – вежливо сказал незнакомец со странно знакомым лицом, по-немецки он говорил с сильным акцентом, но понять его было можно, – я не помешаю?

– Нет, – ответил Бахман. – Присаживайтесь. Ваше лицо показалось мне знакомым. Может быть, мы где-то встречались?

– Разве что здесь, – незнакомец обвёл рукой помещение. – Я часто хожу в этот ресторан.

– А я нечасто, – признался Бахман, а потом вдруг хлопнул себя ладонью по колену и рассмеялся. – Вам никто не говорил, что вы похожи на президента Рональда Рейгана в молодости?

– Никто, – сказал незнакомец. – А я похож?

– Очень.

– Вы знали молодого Рейгана?

– Немного.

– Если это не секрет, каким образом вам довелось пообщаться с ним?

Бахман призадумался. Любопытство этого постороннего человека, имени которого он даже не знал, было легко объяснимо. Всякий на его месте заинтересовался бы, почему кто-то считает его похожим на молодого Рейгана. Однако, как учит нас приключенческая литература, и персонально – русский сыщик Эраст Фандорин, случайных совпадений не бывает, всё делается со смыслом и с далеко идущими намерениями. Следовательно, незнакомец, похожий на Рейгана, – агент иностранной разведки (или тайного общества, на худой конец), который давно выслеживает Бахмана и теперь намерен выведать у него тайны ЦРУ, о которых сам Бахман давно, хотя и безуспешно, старается забыть.

Нелепое предположение настолько рассмешило переводчика, что он с трудом сдержал смех, превратив его в доброжелательную улыбку.

– Это старые дела, – сказал он незнакомцу. – Вряд ли вам будет интересно.

«А всё-таки хорошо, – подумал Бахман про себя, – что мы живём в нормальном мире, в котором есть место случайностям».

– Мне очень интересно, – сказал незнакомец, выделив интонацией слово «очень». – Вы были в США в туристической поездке?

– Нет, по происхождению я американец…

То, что обычно скрываешь от окружающих, всегда так легко и просто рассказывается чужому человеку, с которым встречаешься в первый и в последний раз. Потому что есть уверенность: он забудет тебя и твою историю столь же быстро, сколь ты забудешь его. В этом и состоит неизъяснимая прелесть мимолётных встреч.

Бахман и сам не заметил, как увлёкшись выложил незнакомцу, похожему на Рейгана, свою «вторую» биографию, рассказал о том, как работал переводчиком президента Кеннеди, а потом перешёл в Госдепартамент. О ритуале посвящения в Орден Атлантической Традиции, об операции «Дженнифер» и о проекте «Атлантида», тайна которого заставила его бежать из Штатов, Бахман, разумеется, умолчал. Но и того, что сообщил, было вполне достаточно, чтобы пробудить в незнакомце неуёмное любопытство.

– Значит, вы присутствовали в самой гуще важнейших исторических событий? – подытожил он, глядя на переводчика с нескрываемым восхищением. – Скажите, а почему президент Кеннеди так и не решился вступить в войну с русскими? Ведь США в то время были намного сильнее Советского Союза.

– Президент Кеннеди был ответственным человеком, – ответил Бахман осторожно. – Он сам воевал, был ранен и знал истинную цену войне. Наверное, он не хотел, чтобы наши солдаты умирали.

– Но солдаты для того и становятся солдатами, чтобы воевать и умирать, – заметил собеседник, проявив удивительную наивность. – Разве президент Кеннеди не понимал этого?

– Понимал, но жертвы были бы слишком велики.

– Разве? А я где-то читал, что президент Хрущёв блефовал. И все ракеты у него были резиновые.

– Но атомные бомбы у него были самые настоящие.

– А как бы он их доставил в США?

Бахман вздохнул.

– Кроме ракет, – пояснил он, – у Хрущёва были бомбардировщики и подводные лодки.

– Бомбардировщики можно сбить, а подводные лодки – утопить, – легкомысленно заявил собеседник.

– Можно. Но даже затопленная подводная лодка с атомным зарядом представляет немалую опасность.

– Какую же?

– Представьте, что её затопили у берегов США, а русский капитан перед гибелью успел запустить взрывное устройство. Произойдёт подводный атомный взрыв, возникнет цунами, которое смоет прибрежные города.

– Как в Атлантиде?

Бахман вздрогнул и более внимательно всмотрелся в лицо незнакомца. Сильно отвлекало его сходство с президентом Рейганом, но и с учётом этого собеседник не казался подозрительным. По всему, он действительно принадлежал к числу тех обывателей, которые свято верят в несокрушимость авианосца под названием Америка, а потому воспринимают любые сомнения в этом как личное оскорбление. Он сказал: «Как в Атлантиде»? Образ, который напрашивается. Но понимает ли он, каково было в Атлантиде?

– Да, – кивнул Бахман, – как в Атлантиде. В любом случае президент Кеннеди не рискнул бросить открытый вызов Советскому Союзу. Это сделал президент Рейган. И победил!

Бахман почувствовал, что теряет интерес к разговору. А может быть, это была защитная реакция – ведь он подошёл к опасной черте, за которой нужно молчать. Наверное, что-то такое ощутил и собеседник.

– Да, – сказал он неопределённо, – были когда-то времена. А теперь не понятно, где искать точку опоры, на что ориентироваться. Я эстонец, – вдруг признался человек, похожий на молодого Рейгана. – Это такая бывшая советская республика. Она недавно вышла из состава СССР и больше не подчиняется России.

– И как там теперь живётся? – спросил Бахман, испытывая немалое облегчение от того, что теперь не ему, а собеседнику придётся поддерживать разговор и делиться воспоминаниями.

– Кому-то хуже, кому-то лучше. Как везде. Бывает и радость, бывает и отчаяние. Иногда даже думаешь: а смыло бы всё, как в Атлантиде…

Он снова произнёс это слово. Один раз – случайность, два раза – закономерность? Бахман решил придерживаться здравого смысла, не поддаваться паранойе, но всё-таки прекратить этот затянувшийся разговор. Тем более, что и повод есть.

– Извините, – сказал он, – но мне нужно ненадолго отлучиться.

– Вы в туалет? – с непосредственностью провинциала поинтересовался собеседник. – Тогда я составлю вам компанию. Это пиво…

Посмеиваясь, он вслед за Бахманом отправился в мужскую комнату. Там было свободно, только один молодой человек, по виду в том возрасте, когда юноша превращается в мужчину, сосредоточенно мыл руки и разглядывал в зеркале свою унылую физиономию. Бахман шагнул к писсуарам и в ту же секунду услышал у себя за спиной, как незнакомец, похожий на Рейгана, сказал: «Пора!» Ещё через секунду Бахман понял, что фраза произнесена по-русски. Он начал поворачиваться, чтобы выразить своё удивление, но тут сердитый молодой человек, которого он принял за юношу, резво подскочил к переводчику и воткнул ему тонкую иглу в плечо, сквозь одежду.

– За что? – успел спросить Бахман и потерял сознание.

* * *

Пробуждение было мучительным. Отчаянно стучало в ушах, под левой лопаткой разлилась боль, зрение очень долго не удавалось сфокусировать на одной точке, а когда это получилось, весь остальной мир потерял чёткость, превратившись на периферии в смесь размытых цветных пятен.

Напротив себя, прямо в фокусе, Петер Бахман увидел Рональда Рейгана. Тот стоял и улыбался, а потом сказал:

– Добрый день, Питер. Ты узнаёшь меня?

Бахман не мог противиться этому голосу и этому вопросу.

– Да, – ответил он. – Добрый день, Рональд.

– Ты писал мне о каком-то проекте. Кажется, проект «Атлантида»?

– Да, я писал.

– Почему ты считаешь, что он представляет угрозу Америке? Расскажи мне подробнее об этом проекте.

– Это очень серьёзная угроза Америке. Несколько мощных атомных зарядов заложены у побережья. Если мы нападём на Россию, они будут приведены в действие. Америка будет уничтожена. Её смоют гигантские волны. Господин президент, ваша идея «крестового похода против империи зла» – самоубийство.

– Я так не считаю, Питер. Но если ты убедишь меня в обратном… Скажи, как могут подводные бомбы взорваться? Ведь для того, чтобы привести их в действие, необходимо ввести код. Откуда поступит этот код?

– Существует центр связи с подводными лодками в советском городе Вилейка. Я знаком с планами Пентагона. Вилейка – приоритетная цель на случай крупномасштабного конфликта. Этот город будет уничтожен в первую очередь. И тогда подводные заряды взорвутся.

– Откуда ты знаешь эти подробности?

– Я читал документы из сейфа капитана русской подводной лодки «К-129». Я принимал участие в операции по её подъёму с океанского дна. Я читал документы…

– Где теперь эти документы?

– Я уничтожил их по приказу директора ЦРУ Уильяма Колби.

– Кто-нибудь ещё знает о том, что центр в Вилейке и проект «Атлантида» связаны друг с другом?

– Нет.

– Почему? Ты должен был написать отчёт для Колби.

– Я написал его. Но скрыл упоминание о Вилейке.

– Почему?

– Потому что этого никто не должен знать.

Боль под лопаткой усиливалась, и Бахман почувствовал, что задыхается. Он широко открыл рот, но воздух стал таким плотным, что его приходилось буквально глотать.

Тут произошло нечто совсем невероятное. Рональд Рейган вдруг взял себя руками за подбородок, потянул, и его лицо сморщилось, утратило черты, а под ним открылось другое – совсем незнакомое Бахману.

– Вот и всё, – сказал по-русски человек, выдававший себя за Рейгана. – Мы сделали это, Денис.

– Поразительно, товарищ капитан, – послышался голос справа, из того места, где окружающий мир превращался в хаос. – Я, конечно, знал в теории, как это действует, но не ожидал подобного эффекта.

– Учись, Петров, пока я жив, – со смешком отозвался тот, кто выдавал себя за Рейгана. – Это тебе не по «тарелкам» пулять.

– Вилейка, – произнёс голос. – Странно. Головоломка оказалась проста, как дважды два. Это вполне логично разместить «кнопку» в Вилейке. Но, честно говоря, я ожидал большего. Помните, когда мы обсуждали возможные места размещения «кнопки», то Вилейка была на третьем месте в списке, после Москвы и Питера?

– Одно дело предполагать, другое дело – знать точно. В этом вся разница. И ради этого мы работаем.

– Ясно, товарищ капитан. Что будем делать с «клиентом»?

– Не в моих правилах убивать без причины. Пусть живёт. Введи ему нейтрализатор и витамины. Отвезём домой – проспится и ничего завтра не вспомнит… До свидания, господин Бак, вы нам очень помогли…

Почувствовав новый укол, Петер Бахман закрыл глаза. И умер. Просто не выдержало сердце.

(Санкт-Петербург, август 2000 года)

Пресс-конференцию назначили на понедельник. Но и в оставшиеся дни не сидели без дела.

Раненного Стуколина определили в гарнизонный госпиталь. Там ему сделали срочную операцию, а потом, чтобы «запутать следы», отправили долечиваться в Институт Скорой Помощи.

Золотарёв сел на телефон и обзвонил тех своих друзей в Питере, кто реально мог помочь в подготовке конференции, подыскать помещение, обеспечить безопасность при её проведении, но заведомо не мог иметь отношения ни к «Белому орлу», ни к капитану Фокину, ни к генералу-майору Зартайскому.

Собрать представителей СМИ поручили литератору Антону Кадману, который хоть и участвовал когда-то в операции «Копьё», но имел к «неофициальной патриотической организации» свои счёты.

Хотя Антон до сего момента подобными вещами не занимался, выяснилось, что сделать это проще простого. Будучи с визитом в редакции «Спутника», Кадман совершенно нагло, на глазах у присутствующих сотрудников, скопировал с компьютера базу адресов периодических изданий и уже дома разослал копии приглашений по электронной почте. Потом, правда, пришлось обзвонить редакции с подтверждением, что это послание – не шутка, и что о месте проведения пресс-конференции будет сообщено дополнительно, в понедельник утром. К большому разочарованию Золотарёва, до московского офиса «Си-Эн-Эн» Кадман не дозвонился. Сообщения на автоответчике, которые он оставлял, и электронные письма, которые на их адрес отправлял, какого-либо действия не возымели, а потому представители «самой оперативной информационной компании» на пресс-конференции отсутствовали. Зато с лёгкостью необыкновенной удалось заарканить корреспондентов таких престижных изданий как «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и «Шпигель». Кроме того, набралось ещё два десятка представителей местных периодических изданий, специализирующихся на политических новостях. Большой интерес к событию проявили и «полулегальные» газеты: «Завтра», «Смерч», «Дуэль» и «Стрингер». Их Кадман тоже пригласил участвовать, хотя подозревал, что получит в сухом остатке скандал. Впрочем, именно на грандиозный скандал его друзья-пилоты и рассчитывали.

В ходе обдуманных поисков для проведения пресс-конференции была выбрана одна из аудиторий Химического корпуса Санкт-Петербургского Государственного технического университета, более известного как Политех. У Громова там сохранились друзья ещё с тех времён, когда в Политехе работал его героический дед, один из этих друзей поднялся ныне до проректора, а потому смог без особого труда и лишнего шума зарезервировать помещение под «консультации с первокурсниками».

В понедельник, ровно в три часа дня в заполненную журналистами аудиторию вошли под вспышки фотоаппаратов четыре человека. Впереди шествовала Мадлен Олбрайт, сменившая униформу авиакомпании «Люфтганза» на деловой костюм, за которым подполковнику Вересову пришлось съездить в «бутик» на Невском. Следом шли подполковник Громов, майор Золотарёв и капитан Лукашевич – все трое в «парадках» при полных регалиях, включая Звезду Героя России на груди. Антон Кадман, вошедший в аудиторию последним, прикрыл дверь и скромно уселся за студенческую парту.

Пресс-конференцию взялся вести подполковник Громов.

– Начнём, господа, – сказал он после обычных приветствий и представлений. – Сегодня вы услышите нечто сенсационное. Сначала мы расскажем, каким образом госпожа Мадлен Олбрайт оказалась здесь. Затем она сама поведает вам, что такое план «Форс-мажор», и даст разъяснения по всем вопросам, которые у вас возникнут. Время у нас есть, поэтому не спешите – я предоставлю возможность высказаться каждому из присутствующих.

С историей о том, как генерал-майор и активист «Белого орла» Юрий Зартайский подготовил и осуществил акцию устранения Госсекретаря США, выступил Золотарёв. Он немного смущался всеобщего внимания, но рассказывал чётко, словно рапортовал вышестоящему начальству. За ним говорил Громов. Он вкратце описал то, что им в своё время внушал капитан ФСБ Владимир Фокин, а потом разъяснил присутствующим, что из всего этого получилось. И в речи Золотарёва, и в речи Громова несколько раз прозвучали сочетания «План „Форс-мажор“» и «Операция „Форс-мажор“», но ни один из докладчиков не стал акцентировать на этом внимание публики. Наконец получила возможность высказаться и Мадлен Олбрайт. Говорила она по-английски, но подавляющее большинство приглашённых журналистов свободно владели этим языком.

– Я рада, что всё это закончилось здесь, перед вами, – сказала Олбрайт, глядя в пространство, поверх голов внимающих представителей СМИ. – Свобода слова для меня – одна из важнейших ценностей. Но это ещё и способ разобраться, кто прав, а кто виноват, рассудить и дать оценку. Человеку свойственно пристрастно относиться ко многим аспектам жизни и часто он не замечает очевидного. Ваша задача – не только донести объективную информацию до читателей, но и постараться рассказать им, почему всё произошло именно так и почему не могло произойти иначе. Выступавшие офицеры много говорили о том, как они стали невольными жертвами заговора. Но они не жертвы – они исполнители, которые не потрудились хотя бы на мгновение задуматься, кому или чему они служат. Нет ничего удивительного в том, что им пришлось стрелять друг в друга. Они боролись со злом в лице Америки, но сами оказались тем злом, которое толкает весь мир к войне…

Госсекретарь США сделала паузу, а Золотарёв аж крякнул от возмущения. По залу прошёл шепоток.

– Я не буду рассказывать здесь о том, как воспринимала лично своё пленение, – продолжала спокойно Олбрайт. – Это не относится к делу. Лучше я расскажу вам о плане «Форс-мажор», который эти офицеры считают сборником вероломных замыслов, направленных на уничтожение российской государственности. Они вновь ошиблись в оценке, доверившись людям, которые строят свою политику на лжи и обмане. Сегодня я расскажу этим офицерам правду.

Наши аналитики считают, что прямая военная конфронтация с Россией не выгодна США. Но и зависеть от непредсказуемого характера политики, которую проводит Россия, мы больше не можем. Россия станет частью мирового сообщества, но это должно быть не нищее государство, угрожающее всем своим соседям при первой возможности, а мощная держава с демократическим управлением и с открытым обществом, готовым к компромиссам и живущим в мире с малыми народами.

За основу плана «Форс-мажор» приняты наработки, использованные в том или ином виде в государствах Прибалтики. Нам уже очевидно, что в странах бывшего Советского Союза практически невозможно наладить нормальное функционирование демократических институтов, используя управленческие кадры, вышедшие из прежних, коммунистических, времён. Они не понимают демократических принципов. Их снедает коррупция. Благодаря им, бандитизм возведён в ранг государственной политики. В самых общих чертах план «Форс-мажор» предусматривает полную замену управленческой верхушки России на выходцев из эмигрантской среды. В России будут править дети тех, кто покинул её не по своей воле в годы революции и гражданской войны.

– Ah, du liebes Gott! – пробормотал корреспондент журнала «Шпигель».

– Как вы собираетесь реализовать свой план?! – выкрикнул с места представитель газеты «Дуэль». – Вам не кажется, что подобная замена вызовет новую гражданскую войну?

– Господа, будьте терпеливы, – воззвал к присутствующим Громов.

Когда в аудитории установилась тишина, он попросил Олбрайт продолжить выступление.

– Вежливый, – шепнул Золотарёв Лукашевичу. – Её к стенке за такие разговоры надо ставить, а он вежливый.

– В американских институтах, – рассказывала Олбрайт, – было разработано несколько вариантов смены российского правительства. Совет национальной безопасности остановился на варианте, который не является самым простым, но гарантирует минимальные потери со стороны россиян. Если план «Форс-мажор» начнёт действовать сегодня, то ближайшей зимой в России, на Украине и в Белоруссии наступит энергетический кризис, вызванный внутренними неплатежами и задолженностями государственных структур перед энергетиками. Существующее правительство, разумеется, справится с этим кризисом, однако он усугубится тем, что почти одновременно будут остановлены все атомные электростанции на территории СНГ. Произойдёт это из-за цепи необъяснимых аварий. Не беспокойтесь, нового Чернобыля не будет – мы применим новое оружие, работы над которым начались ещё в рамках программы СОИ. Будучи размещено на орбите, это оружие с большой высоты способно воздействовать на активную зону атомных реакторов. Я не в курсе технических подробностей, но комплекс уже прошёл весь цикл испытаний и показал себя с самой лучшей стороны. Итак, реакторы остановятся и Чернобыля не будет. Однако будет сделано всё, чтобы представить ситуацию таким образом, будто бы российское правительство намеренно скрывает от общественности подробности и масштаб аварий. Государства Европы самым решительным образом потребуют допустить своих специалистов-атомщиков на российские объекты. Если последует отказ, Россия, Украина и Белоруссия окажутся в кольце энергетической блокады, что в условиях суровой зимы приведёт к краху их экономик.

– А суровую зиму вы нам тоже организуете? – спросил молодой представитель газеты «Смерч», но был остановлен гневным взглядом Громова.

Мадлен Олбрайт даже не посмотрела в сторону наглеца.

– Оптимисты в Совете национальной безопасности, – говорила она, – полагают, что разрушение атомной энергетики приведёт к падению правительств в трёх славянских странах. Однако при подготовке плана «Форс-мажор» мы основывались на мнении пессимистов. Эти последние предполагают, что в обмен на помощь в преодолении кризиса, российское правительство пойдёт на то, чтобы всё-таки допустить специалистов на свои объекты, а его примеру последуют и украинцы, и белорусы. В результате осмотра объектов авторитетные комиссии придут к выводу, что в ходе реформ атомная промышленность и энергетика практически разрушены, и проще закрыть станции, чем попытаться запустить их вновь. Мнение комиссии поддержат движение «зелёных» и правые партии. В то же самое время, в начале или в середине февраля, произойдёт несколько крупных аварий на нефтяных и газовых магистралях. Потребители в Европе окажутся отрезаны от источников сырья и предъявят требование выплатить колоссальную неустойку. Расследование причин аварий покажет, что это диверсии, организованные подпольной экстремистской организацией коммунистического толка, возглавляемой офицерами ФСБ. В СМИ будет организована кампания, нацеленная прежде всего на то, чтобы показать: те, кто правит в России сегодня, – это выходцы из коммунистов и ФСБ; что нет никакой разницы между правительством и экстремистами, подорвавшими трубопроводы и перекачивающие станции.

После этого правительство наверняка уйдёт в отставку, и вашему президенту придётся формировать новое правительство. Возможно, чтобы обойти препоны на этом пути, он введёт чрезвычайное положение. Но это снова обернётся блокадой и санкциями, и вряд ли российский президент с его прозападным мировоззрением согласится на подобное. Именно тогда, в марте или в апреле, мир впервые услышит о группе русских патриотов – достаточно богатых и политически активных выходцев из эмигрантской среды, которые заявят, что имеют уже сформированный кабинет министров и готовую программу выхода России из кризиса. Каждый из этой группы будет немедленно разрекламирован прессой, а программа – подвергнута дотошной экспертизе. Её признают удовлетворительной, и главы европейских правительств будут настойчиво советовать президенту попробовать этот вариант. Под него будут предлагаться беспроцентные кредиты и целевые инвестиции. В самой России основной упор будет делаться на один из пунктов программы, предусматривающий слияние трёх славянских государств: России, Украины и Белоруссии с общей столицей в Москве. Мы полагаем, что раньше или позже российский президент примет эту программу и утвердит новый состав правительства. Далее начнётся планомерная замена всех чиновников высшего и среднего звена на эмигрантов или молодых россиян, прошедших обучение в США. Только в течение первого года после утверждения нового правительства мы намерены вложить в экономику России двести миллиардов долларов. Это очень большая сумма, но она позволит переломить начальное сопротивление тех, кто решит, что речь идёт об оккупации. Когда людям начнут платить большую заработную плату, когда будут запущены сотни социальных программ, движение сопротивления не получит поддержки. При этом, заметьте, мы не будем требовать сокращения российской армии или ядерных арсеналов. Наоборот, у вооружённых сил России появится много новой работы. После того, как в результате бескровных переворотов на Украине и в Белоруссии к власти в этих республиках придут прорусские партии, которые заявят о курсе на слияние в Россией, понадобится так реформировать армию, чтобы она сумела взять под свою защиту территории всех трёх государств. Дальнейшие детали плана «Форс-мажор» пока не определены. Они будут обсуждаться и приниматься уже по прохождении его этапов. Но и того, что я вам рассказала, достаточно, чтобы понять: мы за процветающую и сильную Россию!

– Вы закончили? – спросил Громов у Олбрайт и, получив утвердительный ответ, повернулся к аудитории. – Господа, задавайте вопросы.

Первым взял слово представитель издания «МК в Питере».

– Не кажется ли вам, госпожа Олбрайт, – обратился он к Госсекретарю США по-английски, – что весь ваш план «Форс-мажор» может разрушить один решительный генерал с ракетной установкой?

– Нет, не кажется, – ответила Олбрайт. – В России на сегодняшний момент не осталось «решительных» генералов. Если же такой появится, мы найдём способ договориться с ним?

– Как «договориться»? Вы его подкупите? Или убьёте?

– Это зависит от ситуации. Но согласитесь, пусть лучше пострадает один генерал или чиновник, чем страдают миллионы простых людей.

Следующим, кому Громов предоставил возможность высказаться, оказался корреспондент «Стрингера».

– Миллионы простых людей всё равно пострадают, – заявил он. – Представьте, госпожа Олбрайт: сорокаградусный мороз, сотни тысяч квартир без отопления, без газа, без света, без канализации. Я уж не говорю о детских учреждениях, о больницах, о энергоёмких производствах… Города превратятся в огромные ловушки, в которых будет невозможно жить, но из которых нельзя выбраться. Блокада Ленинграда, но в масштабах огромной страны. Я не знаю, что говорят ваши хвалёные аналитики, мне лично видится совсем другой сценарий развития событий. После такой зимы люди выйдут на улицы, начнут громить правительственные учреждения, в дело вступят войска и милиция, будут жертвы, а в итоге – к власти придёт какое-нибудь «правительство национального возрождения», состоящее из молодых фашистов, а уж те не будут с вами цацкаться и устроят нам всем ядерный Армагеддон. Что вы можете противопоставить такому развитию событий?

– Мы можем противопоставить нашу веру в Россию. Нас вдохновляет то, что россияне при каждой возможности демонстрируют неприятие как советского прошлого, так и диктаторского будущего – несмотря даже на унылое настоящее. Они ещё не вкусили плодов настоящей демократии, но и не разуверились в ней. Американская политика в отношении России основывается на нашем собственном интересе в том, чтобы эти ожидания сбылись.

– Тогда зачем вы рассказали нам о плане «Форс-мажор»? – спросил представитель «Комсомольской правды». – Теперь россияне узнают в ваших замыслах и…

– Не узнают, – послышался голос от двери.

Все повернули головы, чтобы посмотреть, кто так уверен в этом. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Владимир Фокин.

– Спасибо, товарищи офицеры, – сказал он, обращаясь к аудитории, – все свободны.

Ни слова больше не говоря и не глядя на опешивших пилотов, «журналисты» один за другим покинули помещение. На своём месте остался только Антон Кадман.

– Что ж, – подытожил Фокин, – разыграно было красиво. Теперь и я знаю подробности плана «Форс-мажор». Но, к счастью, вряд ли Совет национальной безопасности решится дать ему ход.

Золотарёв с презрением посмотрел на Кадмана и процедил:

– Предатель.

– Я ничего не знал! – крикнул Антон.

– Он действительно ничего не знал, – заступился Фокин за Кадмана. – Но он был так трогательно наивен, рассылая свои приглашения по электронной почте.

В аудиторию вошли ещё два человека. Один из них – тот, который выглядел постарше, – тут же подбежал к Мадлен Олбрайт.

– Госпожа Олбрайт, с вами всё в порядке? – предупредительно спросил он. – Я агент ЦРУ Джек Риан.

– Слава Богу! – сказала Олбрайт, поднимаясь из-за стола. – Вы вовремя, агент Риан. Эти люди мне изрядно надоели.

– Агент ЦРУ? – переспросил Золотарёв и вытащил из кармана револьвер.

– Прекрати, Сергей, – раздражённо сказал ему Громов. – Мы проиграли – чего уж теперь.

– Вы выиграли, парни, – сказал Фокин. – Всё получилось куда лучше, чем я рассчитывал. А для госпожи Олбрайт у меня есть подарок, который с лихвой компенсирует все её переживания. Покажите ей, господин Фоули.

Второй «агент ЦРУ» подошёл к столу. В руках у него была дешёвая пластмассовая шкатулка – такую можно купить в любом киоске, торгующем женскими безделушками. Он поставил её на стол, открыл, и все увидели, что внутри лежит массивный наконечник копья.

– Это оно? – быстро спросила Олбрайт.

– Да, это оно, – сказал Риан.

– Но почему? Почему вы отдаёте его? – Госсекретарь США с удивлением воззрилась на Фокина.

– Потому что само по себе Копьё Судьбы ничего не стоит. Оно имеет значение только для тех, кто верит в его силу. Я, например, не верю, а потому отдаю предпочтение другим игрушкам. Например, проекту «Атлантида».

– Что такое проект «Атлантида»?

– Господин Риан и господин Фоули расскажут вам по дороге. Внизу вас ждёт машина, а в Пулково – самолёт. Вы возвращаетесь в Польшу, госпожа Олбрайт. Приятного пути.

– Я… свободна? – не поверила Олбрайт.

– Как птица, – кивнул Фокин. – Свою задачу вы уже выполнили.

Олбрайт взяла шкатулку и, прижав её к груди, двинулась к выходу. Фоули побежал вперёд и открыл дверь. На пороге Госсекретарь США обернулась.

– Мне никогда не понять русских, – призналась она. – Я очень старалась, но, наверное, это невозможно. Вы и злы, и добры одновременно. Вы делаете подлости и тут же извиняетесь за них. Или, наоборот, клянёте себя за преступления, которых не совершали. Это так странно… Почему бы вам просто не жить по закону?

– Потому что закон очень часто бывает несправедлив, – на хорошем английском ответил подполковник Громов.

– Не понимаю, – Олбрайт махнула рукой и, не попрощавшись, вышла из аудитории.

Агенты ЦРУ последовали за ней.

– Фенита ля комедия, – объявил Фокин жизнерадостно.

– Фигня какая-то, – сказал Золотарёв. – Что, почему, зачем? Зачем ты ей отдал Копьё?

– Я уже сказал, зачем.

– Они же теперь совсем обнаглеют.

– Не обнаглеют.

– А что такое проект «Атлантида»? – спросил Кадман.

– Есть вещи, дорогой Антон, – Фокин повернулся к литератору, – о которых лучше ничего не знать. Если хочешь дожить до старости.

– Вы меня не запугивайте, – обиделся Кадман. – Я не из пугливых.

– Доверься мне, – посоветовал Фокин. – Всё будет в лучшем виде. И Россия уцелеет, и Америка. И будет мир во всём мире.

Он присел прямо на стол и с иронией посмотрел на пилотов.

– А всё-таки вы чертовски везучие ребята, – сказал Фокин весело. – Всех обошли, всех обвели. Жаль вы не видели, какие морды были у литовских офицеров – животики надорвёшь.

– Ничего весёлого в этом не было, – резко ответил Громов. – Мы могли убить Сергея, а Сергей мог убить нас. В вашем «Белом орле» все дела так делаются?

– Вовсе нет. Просто генерал-майор Зартайский решил, что он умнее всех. За это он и его сторонники ответят перед трибуналом. А вас ждёт премия и новые ордена. В Москву поедете…

– Спасибо, – сказал Лукашевич с сарказмом, – один раз уже съездили.

– Ладно вам сердиться, – Фокина сегодня трудно было сбить или обидеть. – Всё хорошо, что хорошо кончается.

– Но мы всё-таки хотели бы получить ответы на свои вопросы, – требовательно сказал Громов.

– Получите вы ответы, получите…

У капитана запиликал «мобильник». Он вытащил его и нажал кнопку, выслушал, что ему говорят, и улыбка сползла с его лица. Потом он взглянул на Громова.

– Мне только что сообщили, – сказал Фокин озабоченно, – генерал-майор Зартайский найден мёртвым. Он застрелился…

– Что ж, – подытожил Лукашевич не без злорадства, – он сам этого хотел…

Эпилог

Константин и два Алексея

(Санкт-Петербург, декабрь 2000 года)

– Вот тебе цветы, вот тебе фрукты, – говорил Лукашевич, опорожняя принесённый пакет. – Вот тебе подарок от Кадмана: его новая книга с автографом автора.

– Ерунда какая, – проворчал Стуколин. – Я вам что – беременная женщина? Лучше бы пива принесли.

– Спокойно, солдат, – утешил Громов, – мы о тебе позаботились.

Он оглянулся на дверь и, удостоверившись, что она закрыта, вытащил из кармана брюк плоскую бутылку коньяка.

– Это дело, – оживился Стуколин.

– Врачи говорят, что идёшь на поправку, – сказал Громов, откупоривая бутылку и разливая коньяк по трём алюминиевым стаканчикам. – Значит, немного алкоголя тебе можно.

– Ну, будем! – произнёс Стуколин самый короткий из известных ему тостов, схватил стаканчик и быстро, жадно, в один глоток прикончил свою порцию. – Налей ещё, – потребовал он.

– Не гони, – сказал Лукашевич. – Не видишь? Товарищи ещё не выпили. Твоё здоровье, Алексей, – он поднял стаканчик.

– Твоё здоровье, Алексей, – поддержал Громов.

– Эх, – вздохнул Стуколин, когда друзья выпили, – а вот здоровье как раз подкачало.

– А что такое?

– Да не разбираюсь я в этих медицинских делах. Осложнение, говорят, с давлением проблемы. Может, и летать запретят.

– Не запретят, – уверенно заявил Лукашевич. – Тридцать пять лет – не возраст для списания.

– Хотелось бы в это верить, – сказал Стуколин грустно, – а то получается, что пари я проиграл.

– Какое пари? – заинтересовался Лукашевич.

– Они с Ангеле поспорили, – объяснил Громов, – что он по пилотажу обойдёт всех её сотрудников. Теперь страдает…

– Нахальный тип, – согласился Лукашевич. – Таким бесполезно объяснять – таких учить надо.

Они помолчали.

– А как вы думаете, мужики, – спросил Стуколин, смущённо опустив глаза, – после всех этих приключений Ангеле захочет со мной общаться?

– А ты ей письмо напиши, – посоветовал Лукашевич. – Изложи нашу позицию. А в постскриптуме добавь как бы невзначай, что любишь и жить без неё не можешь.

– Да ну тебя! – махнул рукой Стуколин. – Если умный такой, налей лучше.

Лукашевич вновь наполнил стаканчики.

– Зря ты обижаешься, – сказал он. – Мы же всё понимаем. Тебе время пришло о будущем подумать, а Ангеле – девушка, приятная во всех отношениях. Если она тебе ответит взаимностью, считай, сильно повезло в жизни.

Стуколин вздохнул и выпил.

– А если она не ответит?

– Ответит, – пообещал Лукашевич. – Ты ей определённо понравился.

– Она из-за меня едва не погибла…

– «Едва» не считается. А вообще, Алексей, женщины – это такие странные существа, что в их мотивах, причинах и следствиях нормальный человек разобраться просто не в состоянии. Поэтому в отношениях с ними нужно ставить перед собой реальные задачи и не обижаться, если что-то пошло не так.

– Не слушай его, Алексей, – сказал Громов. – Он тебя плохому научит. Поступками женщин повелевают чувства, а не разум. Если ты хочешь научиться понимать мотивацию женщин, нужно периодически прислушиваться к своим чувствам.

– Это всё художественная литература, – заявил Лукашевич. – Не слушай его, Алексей. Женщины – существа всё же материальные и запросы у них – вполне меркантильные. Другой вопрос, что они всегда хотят от тебя больше, чем ты можешь дать…

Стуколин понял, что ещё пара реплик и дойдёт до настоящего спора, а потому решил переменить тему:

– А, кстати, вы помните, как мы в Прибалтике отдыхали?

– Помню, – усмехнулся Лукашевич, наливая по третьей. – Такое не забывается. В том году как раз «Пиратов ХХ века» показывали. Для советских времён – просто потрясающий фильм.

– Угу, – согласился Стуколин. – А потом, после премьеры, мы пошли на пляж и вы с Костей поспорили.

– Это вы с Костей поспорили.

– Да нет, вы поспорили.

– Все друг с другом поспорили, – подытожил Громов.

– Да-а, – протянул Стуколин мечтательно. – А я так думаю иногда, что у нас приключений побольше было, чем у киношных пиратов и экипажа «Нежина». Только вот почему-то желающих написать про нас книгу или снять фильм на горизонте не видно.

– Тебе Кадман уже сказал, – напомнил Лукашевич, – никто в такое не поверит, а потому и смысла писать нет.

– Ну и пусть не поверят, – стоял на своём Стуколин. – Неважно это – поверят или нет. Важно, чтобы люди прочитали и что-то поняли. Костя вон свои истории рассказывает вовсе не для того, чтобы ему поверили…

– Кадман ещё молодой, – сказал Громов. – Ещё напишет.

– Главное, – тут же озаботился Стуколин, – чтобы он нашу позицию точно отразил. Вы ему при встрече передайте, чтобы ничего не домысливал. А то у него тараканы в голове – он ещё напишет, что мы все из себя демократы и пацифисты, и Америку спасаем…

Дверь приоткрылась, и в палату протиснулась необъятная уборщица в халате, со шваброй и ведром. За ней маячила фигура охранника, присланного Фокиным на «всякий пожарный случай».

– Приём закончен, – сообщила уборщица недружелюбно. – Мне мыть полы пора.

– Да-да, – сказал Громов, суетливо пряча стаканчики, – мы уже уходим.

– Давай, Алексей, – Лукашевич протянул руку, прощаясь с другом.

– Заглядывайте, – сказал Стуколин, вытянувшись на койке и закрывая глаза.

Пилоты ушли, потом, выключив свет, ушла и уборщица, и Алексей остался один. Он лежал и вспоминал, как всё было – с самого начала, от того дня, когда трое офицеров авиачасти 461-13"бис" поехали в Мурманск, к главе местной администрации, до того момента, как те же трое бежали к «О-2», стоявшему на дежурной площадке аэроклуба «Пилотас». Вспомнил Алексей и невероятные истории, которые рассказывал Громов, и странную историю, которую рассказал Серёга Золотарёв. И понял вдруг, что все эти истории (по воле их авторов или против воли) посвящены одной теме – выбору, который должен сделать человек в этом быстро меняющемся мире. И каждый выбор меняет этот мир, делая его хуже или лучше. Но правильный выбор может сделать только тот, кто по-настоящему повзрослел, кто понял нечто такое о себе и о мире – нечто, не доступное другим.

«Интересно, – думал Алексей, – а у нас получилось повзрослеть?»

Он не смог ответить на этот вопрос. Потому что чувствовал: «взросление» никак не связано с началом активной сексуальной жизни или с приобретением профессии, которая не даёт умереть с голоду, – это совсем иной процесс, на выходе из которого человек, вчера ещё юноша, становится ответственным и не боится принимать решения сам, без чужой подсказки или приказа. Взрослый человек не боится идти вперёд, хотя уже знает, что впереди его ждёт только одно – смерть.

«А всё-таки мы изменили этот мир, – подумал Стуколин, засыпая. – И ему уже никогда не стать прежним…»

Конец четвертой книги

Первушин Антон Иванович

197343 г. Санкт-Петербург

ул. Омская, д.23, кв.18

Дом. тел.: (812)246-02-45

E-mail: apervushin@mail.ru

Примечания

1

Более подробно об этом читайте в романе Антона Первушина «Небесное копьё» (Операция «Копьё»).

2

«Ньюпор» – семейство самолётов конструкции французского лётчика Эдуарда Ньепора. Русское военное ведомство покупало почти все типы «Ньюпоров», и с 1912 года началась их постройка в России по чертежам и образцам. Всего в России было построено более тысячи «Ньюпоров». Они широко применялись в авиации старой армии, затем – в Гражданской войне как боевые самолеты, а затем, вплоть до 1925 года, как учебные.

3

Полёт по полному профилю – полёт, включающий в себя: взлёт, выполнение полётного задания, возвращение с посадкой на аэродром приписки.

4

«Шкраб» – лётчик-инструктор (жарг).

5

«Рулёжка» – дорожка, предназначенная для руления и буксировки самолётов, может использоваться как резервная взлётно-посадочная полоса (жарг).

6

Восходящая глиссада – прямолинейная траектория подъёма летательного аппарата.

7

«Ми-8» – российский военно-транспортный вертолёт, разработка КБ Михаила Миля.

8

КДП – контрольно-диспетчерский пункт

9

Именно на тяжёлом авианесущем крейсере «Минск» с декабря 1979 года по сентябрь 1980 года отрабатывалась процедура взлёта «Як-38» с коротким разбегом.

10

«Коробочка» – траектория полёта летательного аппарата над аэродромом, по форме представляющая прямоугольник с большой стороной, параллельной взлётно-посадочной полосе.

11

«L-39» («Альбатрос») – самолёт первоначального обучения с реактивным двигателем, разработка чешской фирмы «Aero». После раздела имущества Советской армии самолёты «L-39» составляют основу ВВС некоторых стран СНГ и Ближнего зарубежья.

12

«F-15С»(«Eagle», «Игл») – серийный сверхзвуковой одноместный истребитель США, разработка фирмы «Макдоннелл Дуглас».

13

Дипольный отражатель – пассивная помеха, обычно представляет собой ленту из фольги на стекловолоконной основе, служит для «прикрытия» крупногабаритных объектов от самонаводящихся ракет.

14

«Мэйдей» (MAYDEY, «Майский день») – международный сигнал бедствия, аналог «SOS».

15

«Прибой» – запрос на выдачу курса на аэродром.

16

Осипович Геннадий Николаевич – советский лётчик, подполковник, пилот «Су-15», сбивший 1 сентября 1983 года над Сахалином пассажирский «Боинг» южнокорейской авиакомпанииKAL; по итогам расследования инцидента оказался в опале и вынужден был оставить службу.

17

«Полюс» – в российской авиации сигнал лётчика о потере ориентировки в пространстве.

18

«Фитиль» – обидное прозвище для плохого пилота, означающее, что он медленно соображает и вообще плохо подготовлен для лётной работы (жарг).

19

«Квитанция» – подтверждение пилотом получения команды с земли (жарг).

20

«Окурок» – показатель аварийного остатка топлива (жарг).

21

РП – руководитель полётов.

22

Это и два следующих стихотворения принадлежит перу полковника Геннадия Штерна, военного лётчикаIкласса и автора-исполнителя любительской песни.

23

Стихи подполковника ВВС в отставке Леонида Механикова.

24

Автор неизвестен только персонажам романа, на самом деле этот огромный стихотворный текст принадлежит перу авиатора Геннадия Подлесских.

25

Стихи Михаила Щербакова.

26

Курсовой угол – угол между направлением движения самолёта-перекхватчика и направлением движения самолёта-цели.

27

Бочка – фигура сложного и высшего пилотажа, при которой самолёт вращается вокруг своей продольной оси.

28

Горка – фигура простого и сложного пилотажа, подскок самолёта вверх с гашением горизонтальной скорости.

29

Тангаж – наклон летательного аппарата относительно его главной поперечной оси, продольный крен.

30

SS-N-5 – натовское обозначение советских баллистических ракет с подводным стартом Р-13.

31

Бетесда – город-спутник Вашингтона, столицы США.

32

НАЗ – носимый аварийный запас, набор необходимых средств для выживания пилота после катапультирования. На самолётах «Як-38» используется НАЗ серии 7М.

33

ПМ – пистолет конструкции Макарова.

34

Более подробно об этом читайте в романе Антона Первушина «Резец небесный» (Операция «Испаньола»).

35

You to help? – Вампомочь?(англ.)

36

Go to hell! – Идикчёрту!(англ.)

37

Good morning! – Доброеутро!(англ.)

38

Пеко – в эстонской мифологии бог плодородия, почитался этнографической группой эстонцев сету как домашний бог, бог урожая; назывался также «древним богом», «старым идолом».

39

«Поющая революция» – так в Эстонской республике называют события 1991 года, когда после всеобщего референдума Верховный Совет Эстонии принял решение о восстановлении государственной независимости этой страны.

40

«Балтбат» – объединённый балтийский батальон, сформированный на основе воинских подразделений Латвии, Литвы и Эстонии.

41

Жемайтийцы – одна из четырёх этнических групп, составляющих литовскую нацию.

42

«Kas atsitiko? Kuo galiu jums padйti?» – «Что случилось? Чем я могу помочь?» (литовск.)

43

Имеется в виду филиал Краснодарского высшего военного училища, расположенный в местечке Ейск-1 Краснодарского края. В училище готовят пилотов истребительной авиации.

44

Действительно Гаагская конвенция 1907 года и Дополнительные Протоколы к Женевским конвенциям прямо и недвусмысленно запрещают военнослужащим в ходе боевых действий «маскироваться под гражданское лицо», а также использовать военную форму противника или нейтрального государства.

45

«Журавль» – ласковое прозвище истребителей «Су-27».

46

«Padйkite man, prašom!» – «Помогитемне, пожалуйста!»(литовск.)

47

«YesoChristo!» – литовский эквивалент восклицания «Иисусе!»

48

Более подробно об этом читайте в романе Антона Первушина «Пираты неба» («Операция „Снегопад“»).

49

В США бывших президентов продолжают называть президентами, подчёркивая тем самым уважение к их деятельности на этом посту.

50

Более подробно об этом читайте в романе Антона Первушина «Резец небесный» («Операция „Испаньола“»).

51

БТР-60ПА (ГАЗ-49А) – бронетранспортёр советского производства на 12 человек, вооружённый 7,62-миллиметровым пулеметом «ПКТ».

52

Мини-вэн – (англ.: mini van – маленький фургон) легковой автомобиль с рядами мест для перевозки пассажиров.

53

Алексей Стуколин, по всей видимости, не знает, что сомнительная честь быть автором фразы «Вбомбить в каменный век!» принадлежит командующему американскими ВВС генералу Лимэю и касается Северного Вьетнама.

54

Цитируются фрагменты из книги Франко Кардини «Истоки средневекового рыцарства».

55

В описываемый период в Баренцевом море продолжались работы по спасению экипажа российской атомной подводной лодки «Курск».

56

Скорость сваливания – минимальная скорость, при которой летательный аппарат не может продолжать полёт и сваливается в штопор.

57

«Элка» – прозвище учебно-тренировочного самолёта «L-39C» («Альбатрос»).

58

FOLLOW – установленное международными правилами полётов требование пилота перехватчика к экипажу самолёта-нарушителя, означающее прямой приказ следовать за перехватчиком.

59

«Комета» – второе название «Ме-163», истребителя с ракетным двигателем, разработанного в Третьем рейхе. Эта машина имела совершенно невероятные характеристики для своего времени. Так, её серийные образцы развивали скорость в полёте свыше 800 километров в час. Боевое крещение «Комета» получила 28 июля 1944 года, однако ход войны это «супероружие» изменить уже не смогло.

60

«Ил-2» – советский бронированный штурмовик, низковысотный самолёт поддержки наземных войск конструкции ОКБ Ильюшина, запущенный в серийное производство в 1940 году. Максимальная скорость полёта «Ил-2» – 400 километров в час.

61

«Балтнет» – объединенная система контроля воздушного пространства и управления воздушным движением стран Балтии.

62

В государственной символике Литвы используется так называемый «лорранский» крест с двумя горизонтальными перекладинами, равноудалёнными от концов креста.

Content

Антон Первушин
Небо Атлантиды (Операция «Форс-мажор»)

Пролог Проект «Атлантида»

Глава первая Борт номер один-семь-девять

Глава вторая Старые друзья, новые враги

Глава третья «Литовский» Кризис

Глава четвёртая Кольцо и ножик

Железное кольцо и ножик с чёрной рукояткой История, рассказанная майором Сергеем Золотарёвым на родовом хуторе Бачинскайте близ Шяуляя (Реконструкция и литературная обработка – Антона Кадмана)

Глава пятая «О-2» идёт на прорыв

Глава шестая Падение «Белого орла»

Эпилог Константин и два Алексея

Примечания