Журнал Наш Современник

Журнал Наш Современник 2001 #2

(Журнал Наш Современник — 2001)

Память :

СТАНИСЛАВ КУНЯЕВ. ПОЭЗИЯ. СУДЬБА. РОССИЯ

Начинается третья книга…

Потом я забыл о своей просьбе и лишь весной 2000 года, через пятнадцать лет после смерти матери, нашел эту тетрадь с бледно-зеленой обложкой, заполненную летучим, волевым материнским почерком, который кое-где начал портиться и меняться из-за ее болезни. Я публикую ее записи лишь для того, чтобы будущие люди, которые, надеюсь, когда-нибудь без злобы и лжи спокойно изучат советскую жизнь с ее неприхотливым бытом и будничным героизмом, с ее скромными надеждами и аскетической привычкой к сверхчеловеческим испытаниям, воздали бы должное человеку той эпохи, которая была мобилизационной по воле истории.

Итак, перед вами рукопись простой русской женщины Александры Никитичны Железняковой (1907-1985).

* * *

ему сказала, что самостоятельно еще не оперировала, а он в ответ засмеялся и велел операционной сестре во всем мне помогать, а сам ушел в горсовет на прием, так как был депутатом.

Обливаясь потом, я стала оперировать под одобрительные реплики операционной сестры, которая все время повторяла, что у меня диплом с отличием и что я буду хорошим хирургом. После удачно законченной операции я пошла звонить твоему отцу в Ленинград. Юра в это время был уже преподавателем истории в Институте имени Лесгафта, он велел

мне больше читать и чаще оперировать. Я даже не стала в Новгороде искать себе комнату, а жила в дежурке для врачей и потому участвовала во всех операциях.

Вскоре началась Финская война. Меня чуть не забрали на передовую, но тут, на мое счастье, вышел приказ Ворошилова, чтобы медработников, у которых есть дети до 8 лет, использовать только в тыловых госпиталях. В Новгородский госпиталь из Ленинграда прибыли хорошие клинические специалисты, и у нас создался дружный рабочий коллектив. По выходным дням мы ходили в Софийский собор, на старые городища, в Юрьевский монастырь, лишь иногда сильные морозы, стоявшие в ту зиму, удерживали нас от этих прогулок. Хорошо запомнилось мне, что в Софийском соборе на ночь для охраны ценных икон запирались сторожевые собаки.

В это же время осенью и зимой 1939 года в городе велись раскопки древнего Великого Новгорода. Улицы все были перекопаны траншеями и устланы деревянными досками.

После окончания войны я поехала с твоим отцом за тобой в Калугу, где встретилась с братом Сергеем — кадровым летчиком. Он уже был награжден орденом Красного Знамени за Финскую войну. Когда мы с ним разговаривали о завтрашнем дне, он сказал мне, что скоро будет война более страшная, чем эта. Потом мы забрали тебя и вместе с Сергеем поехали в Ленинград.

Летная часть дяди Сережи располагалась в Сольцах, недалеко от Ленинграда. Почти каждый выходной день он приезжал к нам в Ленинград, твой отец водил нас по городу и рассказывал о его истории. Мы с тобой уже жили в 60-70 километрах от Ленинграда в Губаницкой больнице, недалеко от Кингисеппа, куда меня направили на работу. Нас там было трое врачей, все наши мужья работали в Ленинграде, летом они в отпуска приезжали к нам, зимой мы с тобой каждый выходной ездили в Ленинград. Юра всегда брал для тебя билеты в ТЮЗ, что на Невском проспекте, где мы смотрели “Снежную королеву”, “Волшебную лампу Аладдина” и другие сказки. Это днем. А вечером мы с отцом уходили в Мариинский театр, а ты оставался дома с нашими соседями по квартире. В понедельник рано утром с Балтийского вокзала Юра провожал нас в нашу Губаницкую больницу.

В летнее время мы, когда я не была занята на работе, отправлялись гулять к заколоченным хуторам, где в садах собирали малину и яблоки. В этих хуторах до Финской войны жили чухна и финны, а после войны их куда-то переселили подальше от границы. Было как-то страшно видеть заросшие сады, забитые окна домов, каменные колодцы, хорошо уложенные камнем дворы, одичавших кошек. Весь низший медперсонал нашей больницы были финны или эстонцы…

* * *

по которым двигались открытые платформы с солдатами и орудиями — на запад, другие, с людьми для оборонных земляных работ, — к Ленинграду. Какой-то мужчина, завидев нас, подхватил тебя и посадил на платформу, а потом помог сесть и мне. К вечеру мы приехали в Ленинград. Юра был дома и пришел в ужас от нашего вида, а самое замечательное, что я, вся испачканная, измученная, в руках держала авоську с вареной курицей, которую захватила с собой из Волосова…

В Ленинграде все было спокойно. Юра начал хлопотать о нашей эвакуации в Горький к своему брату. Люди из райсовета и районо предлагали нам отправить тебя с каким-либо детским учреждением в тыл, но я решительно отказалась и сказала, что поеду только с тобой. Через месяц, в сентябре, мы эвакуировались в Горький

мы опять попали под бомбежку. Целый день наш поезд маневрировал в разные стороны, и только ночью мы выехали на нужный нам путь. Ты, сынок, у меня был на редкость выдержанным парнем и, глядя на мое лицо, не задавал лишних вопросов. Еда у нас была, а воду пили из бачка в вагоне. Дня через 3-4 мы добрались до Горького.

* * *

Деньги наши с тобой кончились, окружение Ленинграда, по-видимому, было завершено, так как от папы перестали поступать письма и переводы. Я тогда пошла в облздравотдел, предъявила свой врачебный диплом, сказала, что скоро жду второго ребенка, и мне дали направление в Пыщугский район заведовать районной больницей. И вот мы с тобой в товарном вагоне на охапке сена в углу — поехали. С питанием в пути было трудно. Хорошо, что, живя в Горьком, я насушила черных сухарей и засолила несколько кусочков сала. Единственная мысль была скорее доехать до Пыщуга, так как я боялась, что рожу в дороге и меня снимут с поезда в ближайшем населенном пункте, а тебя отправят в

какой-нибудь детдом.

Ехали мы с тобой недели две. В какой-то деревне недалеко от станции Шарья я позвонила в Пыщуг, чтобы за мною прислали лошадей, так как нам еще предстояло от станции ехать 120 километров. В этой же деревне нас накормили горячей картошкой с молоком, и там же мы познакомились с каким-то ответственным работником. Он ехал с женой и сыном твоего возраста.

Узнав, что мы из Ленинграда, он угостил нас колбасой и предложил перевезти на другой берег реки Ветлуги в своей машине. Но я почему-то отказалась, и мы вышли их провожать на паром… И ты не можешь себе представить весь мой ужас: когда их машина с крутого берега стала подъезжать к парому, последний, почему-то оторвавшись от берега, поплыл по течению, а машина со всей семьей и шофером как-то

сразу нырнула в воду и — все… Я загородила тебя от этой жуткой картины и, выбежав на горку, увела тебя в деревню. Деревенские уже бежали к реке с веревками и баграми на место катастрофы, но никого не спасли.

На другой день за нами пришла подвода, и мы с тобой, стоя на пароме, переехали реку, а дальше три дня тряслись на телеге по лесной дороге.

* * *

Тротуары из досок. Есть своя электростанция, которая работает до 12 часов ночи и дает электроэнергию для больницы.

Мы жили в обыкновенной деревенской избе на территории больницы. Но, как все дома на Севере, эта изба была высотой в двухэтажный дом. Внизу двор для скотины, овец и кур. Вход в это помещение был и с улицы, и из избы, и называлось оно “голбец”. Вообще, на Севере существовал свой язык. Прошлый год люди называли “лонись”, одежду — “оболочка” или “лопотина”. Я долго не могла привыкнуть к этому языку.

И вот 16 ноября 1941 года я с завхозом поехала в ближайший колхоз выбирать телку для больницы, и там у меня начались схватки. Едва успев вернуться и добежать до роддома, я очень быстро родила Наталью. Акушерка — девчонка Нюра, только что окончившая медшколу, слушая мои указания, принимала роды. К вечеру я попросила Нюру привести тебя к нам в палату, боясь, что тебе одному будет страшно ночью. Так ты и прожил в роддоме с нами три дня, а на четвертый я уже пошла в райисполком на совещание просить дрова для больницы. Вероятно, у меня был далеко не блестящий вид, когда, едва держась на ногах, я поднималась на второй этаж, в кабинет предрайисполкома Крохичева. За мной шел секретарь райкома партии Андреев. Узнав, что я только что из роддома, он приказал Крохичеву наш больничный вопрос решить первым, после чего дал мне сопровождающего, и я с трудом дотащилась до дома. Потом, не отдохнув ни одного дня, я занялась экстренным оборудованием старого сарая под инфекционное отделение, потому что в районе начался сыпной

тиф. Вместе с санитарками и сестрами мы сделали завалинку вокруг сарая, настелили пол, поставили перегородки — получилось 4 палаты, и в каждой из них сложили из кирпича печки. Среди нас работал только один мужчина — старик-конюх. Гвозди, стекло я выпросила через райком в сельпо. А эпидемия сыпняка все разрасталась. Мыла не было, эвакуированные прибывали, люди скапливались по несколько семейств в одной избе, появилась сыпная вошь, и стоило в избе заболеть одному человеку, как заражались другие, особенно слабые и истощенные. Мне, хирургу, пришлось вспомнить все инфекционные болезни, и я стала настоящим земским врачом. Разъезжая по деревням, я сталкивалась с такой завшивленностью, что волосы шевелились на голове. В некоторых избах вши обитали не только на людях, но даже в пакле, которой были проконопачены бревна. Мы с сестрами и санитарками сбились с ног, борясь со вшами, но почти две зимы сыпняк не покидал нашу больницу. А одновременно с ним свирепствовала скарлатина, дифтерия, дизентерия, коклюш.

Когда я лежала в роддоме, то позвонила на почту, чтобы послать “молнию” в Ленинград о рождении Наташи и нашем с тобой благополучии. Начальница почты долго мне доказывала, что это бессмысленно, что с Ленинградом нет связи. Но все же я ее убедила принять телеграмму. Ты отнес текст и деньги на почту, и мы с тобой через неделю получили радостное сообщение: “Целую всех троих. Юра”. Это была последняя весточка от него. Больше мы уже ничего не получали.

Я впервые в жизни видела рецидив сыпняка, когда у больного после кризиса вновь подскочила температура со вторичным высыпанием сыпи. Ты этого больного должен помнить, это был фотограф — инвалид Бессонов. И все же мне удалось его спасти, а его жена Шура за это согласилась работать няней в инфекционном бараке.

Ты часто уходил на самодельных лыжах в лес, а я обычно беспокоилась, так как в наши леса, спасаясь от войны, набежало много всякого зверья, да и охотиться на них было некому. Помню, как белки шли тучами по деревьям, которые росли на больничном участке, а по ночам к окнам нашей избы подходили лоси, и я первое время не понимала, что это за громадные ветви раскачиваются у нас под окнами. Ты спал, нянька Маруся спала, а я ходила по ночам с Наташкой на руках и все это видела.

* * *

Этой же весной я, слава Богу, избавилась от прежнего завхоза Скворцовой из Москвы. Она эвакуировалась в Пыщуг с ребенком, матерью и сестрой. Мы жили в одной избе — в разных половинах, и я часто видела, как они жарят котлеты, пекут пироги и т. п. Оказалось, что она хорошее мясо из больничной кладовки брала себе, брала пшеничную муку и манку, а заменяла их плохим мясом, купленным на рынке, и овсяной мукой. Когда это выяснилось, секретарь райкома Андреев снял ее с работы, а вместо нее мне дали Проню Карповну Хихлуху из Конотопа. Она была очень честным работником. Часто вечерами приходила на нашу половину, мы пили чай, и она все время любовалась на Наташу, которая в распашонке

ползала по кровати.

У Хихлухи в первые же дни войны погибли муж и сын, и она была вся седая. Возможно, что одиночество и привязало ее к нам.

Весной я кое-как заказала тебе сапоги и сшила сама куртку и кепку. А мне в местной мастерской из казенного одеяла пошили пальто. Наташа росла в марлевых распашонках. А зимой на чердаке нашей избы я нашла какое-то тряпье и скроила ей платье и фланелевое пальто на вате и себе сделала из холщовой юбки, которую купила у одной старухи, вполне приличное платье.

С бельем и одеждой было трудно, но меня угнетало другое: мысли о том, что Юра погибает от голода в Ленинграде, сводили мне судорогой глотку, как говорится, кусок хлеба застревал в горле, и до того я была тощая, что все поражались, глядя на меня: откуда бралась энергия у этой истощенной особы. Но я знала, что надо только так работать в тылу, чтобы победить врага. Каждую ночь, нося Наташу на руках, я слушала сводки по радио, а вот ты, слава Богу, их не слыхал и спал себе спокойно. Но после того, как немцев отогнали от Москвы, мне стало полегче.

Той же весной мы с Проней Карповной развели огород, посадили картошку, лук, огурцы, морковку. В Пыщуге не было ни яблонь, ни слив или вишен. Но зато в лесу и на болотах росла дикая смородина, клюква, малина, брусника. Вот этих ягод ты за лето, бывало, наносишь столько, что нам хватало на всю зиму, особенно брусники и клюквы. А белые грибы ты порой собирал прямо на территории больницы, где росли елки.

Мои больные ко мне относились хорошо: кто принесет пару луковиц, кто яичек, кто меду. А иногда — за удачное лечение — и живую курицу. Я вначале возмущалась и не брала, так они сами заходили в сенцы нашей избы и там все оставляли. Они знали, что в больнице кроме хлеба и тарелки супа я ничего не получаю. Изредка в сельпо нам давали молоко,

и, как ни странно, там на полках стояли ряды банок с крабами. Я их покупала, а ты с большим удовольствием ел.

Так что наша жизнь в Пыщуге протекала довольно сносно. Одно меня огорчало, когда я должна была с Проней Карповной ездить “побираться” по колхозам, то есть собирать продукты для больницы. На это обычно уходило воскресенье. Твердой разнарядки на продукты у нас не было, и мы довольствовались добровольными пожертвованиями — кто что мог, то и давал. А я ведь кормила Наташу грудью и мне приходилось где-нибудь в деревенской избе сцеживать молоко, грудные железы набухали, и мне было больно поднять руки. Деревенские бабы обступали меня, жалели, сочувствовали, обмазывали мне грудь и заклинали, чтобы я не простудилась, иначе начнется грудница. Такая же история

повторялась, когда мне целыми днями приходилось работать в военкомате, но сюда нянька приносила Наташу, и, устроившись где-нибудь за шкафом, я кормила ее грудью, а у самой от боли лились слезы, так как молока было много и Наташа не могла все молоко высосать. Кормила я ее грудью целый год. Потом с нами подружился директор молокозавода Макар Виноградов. Он страдал эпилепсией и был белобилетником, у него была жена — очень добрая женщина, и двое детей. И когда я начала Наташу отнимать от груди, он иногда посылал для нее сливки.

А летом сорок второго он даже продал мне по государственной цене поросенка. Я отказывалась, потому что не знала, чем буду его кормить, а он назвал меня дурой и велел каждый день нашей няньке приходить на маслозавод за сывороткой, которая стоила 30 копеек ведро.

Мы с нянькой Марусей довольствовались скромными больничными обедами. В общем, не голодали. Плохо было лишь с мылом. Если я доставала кусочек, то берегла его для Наташи, а мы с тобой мылись щелоком, и белье Маруся стирала тоже щелоком.

Стасик, ты, наверное, помнишь, как ты однажды в “черной бане”, думая ополоснуться в теплой воде, залез в бочку со щелоком и заорал благим матом. Я сразу вытащила тебя из бочки и начала обливать холодной водой, и все кончилось благополучно. Каждую субботу одна моя больная приглашала нас с тобой в “черную баню”, после которой мы шли к ней пить чай с медом и ржаными лепешками. Их называли “пряженниками”. Это было целое пиршество. Алексей Бессонов и его жена Шура за то, что я спасла его от сыпного тифа, иногда приносили нам жареную щуку — он сам рыбачил. Шура почти насильно затаскивала меня к себе и угощала, чем могла, охала, что я такая тощая, потому что много работаю. Милые добрые люди! Как они старались мне помочь и скрасить нашу убогую жизнь!

И хотя ты все пыщугские зимы отходил в легком самодельном пальтишке, в стареньких катанках, на которые в весеннюю распутицу надевал вместо галош мои белые теннисные туфли, мы с тобой за три года тамошней жизни ни разу ничем не болели.

А помнишь, как любовались северным сиянием?

Бывало, сидим на своем крыльце — дом стоял на горе, а внизу простиралась болотистая равнина, переходящая в лес, — и как зачарованные смотрим на белые столбы на небе, которые переливаются голубым и зеленым светом, и в моей голове каждый раз мелькала мысль, что если немцы появятся в Пыщуге, то мы укроемся в этом лесу.

* * *

Пришел познакомиться в больницу. Когда за мной прибежала санитарка, я моментально надела свой тяжелый пиджак на собачьем меху, подшитые громадные валенки — дредноуты, которые нашла летом на чердаке, и побежала, но какие-то двое в штатском остановили меня в дверях и не пропускают, хотя я им показала круглую печать и назвалась главврачом. В

это время из палаты вышел Родионов и, глядя на меня, ахнул: такой смешной был у меня вид, не соответствующий виду главного врача. Мы с ним прошли в мой кабинет, и несмотря на вечернее время он по телефону вызвал секретаря райкома Андреева и председателя райисполкома Крохичева. Те быстро пришли, и Родионов в моем присутствии начал их распекать за то, что я получаю только 400 граммов хлеба при том, что кормлю грудного ребенка. Он кричал на них, что в райкоме есть 10 литерных пайков, что какая-то машинистка получает паек, а тут человек, оберегающий здоровье людей в окружности 100 километров!

Мои начальники только кряхтели и молчали, а когда Родионов увидел, что я сворачиваю из махорки “козью ножку”, он совсем вышел из себя. Как ни уговаривали его Андреев и Крохичев, он не пошел ночевать к ним, а остался ночевать в моем служебном кабинете.

Через несколько дней после его отъезда меня вызвали в райком, дали какие-то талоны, и я пришла домой с папиросами, белой мукой, манной крупой, сахаром и с мануфактурой на всех трех человек.

С тех пор жизнь наша стала много легче. Я сама пошила тебе рубашку и штаны, а Наташе платьице. У нас появилось мыло. И только мысль о том, что в Ленинграде погибает Юра, не давала мне покоя ни днем, ни ночью.

Почти каждую ночь, уложив Наташу спать, я уходила на кухню, садилась на порог и плакала, пока сон не одолевал меня…

* * *

меня так издергали ее придирки, что я пришла к секретарю райкома и попросила освободить меня от заведования больницей. Он резко отказал мне, Анфису вызвали на бюро, и она прекратила все свои ревизии. Жизнь снова пошла нормально.

Работая в больнице, я стала подбирать себе персонал из эвакуированных, особенно как-то хорошо относилась к ленинградцам. Не имея близких родных, я считала их своими родными.

Так, я устроила одну женщину на кухню. У нее был мальчик шести лет, и благодаря кухонной работе они не голодали. Счетоводом у меня тоже работала ленинградка Аня, к которой с фронта приехал на свидание муж — на одну неделю — и очень мне не понравился своим хвастовством. Также к нам в больницу приезжал контр-адмирал Фокин, к своей сестре врачу Фокиной, и все меня утешали, что скоро освободят Ленинград и что я увижу Юру. Но я этому не верила, так как все чаще в больницу поступали дистрофики из блокадного Ленинграда. От них я узнавала об ужасах, которые пережил город в первые месяцы окружения. Многие из них погибали от истощения несмотря на назначенное им усиленное питание.

Единственно, за что я себя ругаю — это за то, что у меня не было пункта переливания крови. Доноров я бы нашла, но определять группу крови в больнице не было возможности. А мне казалось, что если бы я это сделала, многие из них могли бы выжить. Это были живые скелеты с потухшими глазами, ничего не желавшие, впавшие в апатию, но со светлой памятью… Весной 1942 года мы с тобою узнали из письма дяди Коли, что Юра умер в своем институте, в своем кабинете. Он был непрактичный человек, верящий во все, что ему скажут, потому он не запасся продуктами на первые, самые тяжелые месяцы блокады. А последующие были полегче, после того как открылась “Дорога жизни”.

В одном из писем мой брат Сергей обещал мне, что на парашюте спустится в Ленинград, чтобы спасти Юру. Но Сергей тоже погиб, сгорел на самолете вместе с пилотом и радистом. Он был штурманом эскадрильи авиации дальнего действия, мастером ночных полетов, бомбил Берлин и Кенигсберг, был за это в октябре 1941

года награжден орденом Боевого Красного Знамени… Пытались они на горящем самолете дотянуть до своего подмосковного аэродрома, но врезались в землю. Их целый день откапывали друзья-летчики и похоронили на воинском кладбище возле станции Щербинка. Не забывай, Стасик, эту могилу. И к отцу в Ленинград на Пискаревское кладбище наведывайся…

У Сережи от перегрузок во время ночных полетов на Германию началась желтуха, его хотели перевести в штаб, но он категорически отказался. И писал мне, что будет бить немцев и освобождать родину несмотря ни на какие болезни. Он был настоящий летчик. Вечная память ему и слава*.

* * *

Однажды к нам вечером прибежала заведующая яслями, бывшая учительница, муж которой был на фронте, и умоляла меня взять ее одеяла и подушки, так как завтра у нее конфискуют все личные вещи, а ее отправят в Гороховецкий лагерь. Я, конечно же, отказалась что-либо брать, и Проня Карповна мне отсоветовала… Однако в скором времени в Пыщуге открылась какая-то аукционная лавка, где продавались конфискованные вещи.

Нюшка Углова объявляла начальную цену, стучала револьвером по столу до трех, и вещи переходили к новым владельцам. Я категорически запретила тебе к этой лавке подходить.

Углова ходила по деревянным тротуарам села, похлопывала рукой по кобуре, а люди молча с испугом глядели на нее и уступали ей дорогу.

* * *

Наташа уже ходила, ты учился во втором классе, летом пропадал с ребятами на речке или в лесу, а зимой вечером мы много читали. Библиотека в селе была хорошая. Вызов пришел ко мне осенью 1943 года, и под новый сорок четвертый год мы выехали на двух санях на станцию Шарья.

Персонал больницы и больные провожали нас очень сердечно. На проводы пришли десятки бывших больных, которых я спасла, кого от сыпняка, кого от скарлатины, кого от гнойного аппендицита… Да не счесть было за три года больных, кому я помогла и кого вернула к жизни. Думаю, что многие из них до сих пор поминают меня добрым словом.

К нашему счастью, в Пыщуге был в отпуске после ранения солдат, часть которого стояла в Калуге. Из Пыщуга, чтобы посадить нас на поезд, поехал сам начальник милиции, у которого были ключи от вагонов. Проехав за трое суток 120 километров по морозным, занесенным снегом дорогам (вы были с головой укрыты тулупами), мы остановились в Шарье в какой-то избе недалеко от вокзала. Спали не раздеваясь в ожидании поезда. На второй или третий день в четыре утра нас разбудили, и мы пошли по темным улицам к вокзалу. Наташка у меня на руках, а ты схватился за мое пальто. Мужчины несли вещи и продукты. Начальник милиции открыл первую попавшуюся дверь, впихнул нас с вещами в тамбур, сунул

мне в руки проездные документы, и поезд тут же тронулся. До Москвы мы ехали три дня.

В Калуге нас с машиной встретил Дусин муж.

Поселились мы у моей матери, твоей бабушки, — жили все пятеро в одной комнате без электричества, без водопровода, без уборной, на первом этаже. Один угол в комнате всегда промерзал и был в инее. Сердобольные знакомые дали нам чугунную буржуйку, и жилье стало теплее.

2 января 1944 года я начала работать хирургом в эвакогоспитале “14-19”. Уходила в 8 утра, а возвращалась в 12 ночи. Ты рос как в поле трава, и потому однажды случилась с тобой беда. Мне позвонили и сказали, что Стасик попал под машину. Оказывается, ты катался на коньках по улице, держась за бампер автомобиля, а когда тот подпрыгнул, тебе бампером раздробило переносицу, и хорошо, рядом был венерический госпиталь для военных — тебя сразу оттащили туда, остановили кровотечение, но несколько дней ты был без сознания. Мы боялись, что у тебя перелом основания черепа, но обошлось…

После операции, которую сделал лучший калужский хирург Осокин, я в течение 10 суток держала у тебя на голове пузырь со снегом… Какой-то молодой лейтенант выгнал из палаты в коридор самых шумных венериков и стал помогать мне: ходил на улицу, приносил свежий снег… После выписки кости на лбу и переносице гноились у тебя еще несколько месяцев, но потом гниющие осколочки постепенно вышли один за другим, и все зажило… Нет слов благодарности моим коллегам по госпиталю — пока я самое трудное время ухаживала за тобой, они взяли на себя все заботы о моих пациентах.

Вскоре меня назначили начальником отделения тяжелораненых. Начальник госпиталя Гладырь поглядел на меня и, узнав, что у меня в отделении три операционных дня в неделю, а раненых — 200 человек, предложил мне сдать все мои и ваши продуктовые карточки в госпиталь, чтобы мне там питаться, и распорядился, чтобы вам с Наташей на кухне отпускали обед и давали хлеб по детским карточкам.

Так мы прожили последний год войны. Ты и Наташа были сыты, а самое главное, больше не болели. Работать мне было тяжело, но, на счастье, средний и младший персонал моего отделения был очень хорошим. И вот наконец пришел день Победы. Все радовались окончанию войны, а я сидела в своей ординаторской комнатушке и горько плакала. Это была реакция на все пережитое мною за время войны.

* * *

Больница была недалеко от вокзала, и в нее часто поступали раненые военнослужащие, возвращавшиеся с Запада домой. Многие из них были ранены бендеровцами, которые даже осенью сорок пятого еще нападали на наши поезда… Да и на вокзале мы часто слышали стрельбу, в городе было много бандитов, и наутро иногда к нам привозили и раненых, и убитых.

Почти весь персонал больницы — врачи, сестры, санитарки — работали у немцев во время оккупации Конотопа в течение трех лет. Каждое утро, приходя в свой кабинет, я находила кучу писем, доносов, которые друг на друга писали хохлы. Мне было очень трудно работать в такой двуличной атмосфере. Я в Пыщуге и в Калуге привыкла к честной работе и доверяла своему персоналу. А тут — доносы. Вначале я их читала, но потом, когда в моей голове все перепуталось — кто прав, кто виноват, я решительно собрала всю эту подметную литературу, отнесла ее в НКВД и приказала персоналу больше не приносить мне пакостную писанину, чтобы я могла спокойно выполнять свои непосредственные обязанности.

В это же время в больницу вернулись хорошие врачи И. И. Пепловский и Т. А. Макунина. Но Пепловский с ранеными попал как-то в плен, и начали его, бедного, таскать ежевечерне на допросы. У него от нервного напряжения открылась язва, и пришлось мне идти в некое учреждение и просить, чтобы его оставили в покое. А с тобой все получилось неладно. Ты каждый день приходил из школы взбешенный плохими отметками, которые тебе ставили по украинскому языку и литературе.

И вот из-за этой украинской школы я все-таки решила снова вернуться в Калугу. Проня Карповна, пришедшая к нам в гости, когда я ей рассказала о персонале, о доносах, о твоей школе, тоже посоветовала мне возвращаться на родину. Да и жизнь в Конотопе была еще очень тревожной. Однажды в мое дежурство в больницу ввалились четыре летчика. Двое тащили товарища лет двадцати в летной форме. Он не мог переставлять ноги. А третий вел под пистолетом парня, который кричал: “браты, рятуйте, мэнэ вбивають!” Оказывается, эти летчики из авиагородка имени Осипенко были на базаре, и шулер в шинели при них обыгрывал в “веревочку” доверчивых людей. Летчики сообразили, в чем дело, вырвали у него веревочку, наподдали ему, повернулись и стали уходить, и тут негодяй выстрелил одному из них в спину. Пуля попала в позвоночник самому младшему, у него сразу отнялись ноги, и он упал.

Двое летчиков бросились к жулику, схватили и притащили его и раненого товарища в больницу. Я осмотрела раненого, красивого молодого парня, у которого отнялись ноги, и сразу поняла, что пуля перебила спинной мозг, наложила повязку, вернулась в кабинет, где на диване сидели летчики и с вынутыми револьверами стерегли негодяя. Я сказала, что их товарищ в очень тяжелом состоянии и его надо срочно на самолете доставить в нейрохирургический госпиталь в Харьков. Они мне назвали номер телефона санчасти авиагородка, и когда я стала

объяснять по телефону, в чем дело, базарный аферист соскочил с дивана, юркнул за спинку моего кресла и стал крутить меня, закрываясь мной и креслом, как щитом… Я в панике закричала, чтобы летчики не стреляли, но один из них, ловко перегнувшись через стол, схватил-таки мерзавца за рукав. Они выволокли его через коридор в больничный сад и тут же пристрелили на моих глазах…

* * *

Ставка врача после войны была 850 рублей, а мешок картошки на рынке стоил 550-600. А если еще вспомнить о вычетах на Госзаем, да в профсоюзы, да подоходный налог…

Вот и приходилось совмещать, чтобы заработать две, а то и три ставки. Тем более что ты уже в институт поступил, и тебе каждый месяц надо было посылать 150 рублей, а Наташа кроме школы училась за плату английскому языку и музыке. В конце сороковых — начале пятидесятых я не знала годами ни выходных, ни праздничных дней. Брала дежурства, где только было можно, оперировала до поздней ночи, а к 9 утра бежала в поликлинику, потом домой перекусить на ходу, потом в физкультурный диспансер или в фармацевтический техникум. Не понимаю одного до сих пор — как я могла выносить такие нагрузки! Но меня в Калуге как врача любили и знали.

Помню, как летом 1953-го после ворошиловской амнистии ко мне в железнодорожную больницу пришел главарь какой-то базарной шайки Иван, фамилию не помню, попросил, чтобы именно я его прооперировала. Рука у него была пробита пулей, которая засела в области таза. Слепое ранение. И рана уже нагнаивалась. Дружки ждали его в приемной. Я занялась им, но пулю никак не могла найти, так как у меня в это время не было рентгенолога: дело было в майские праздники. Ванька быстро затемпературил. И вот я сказала его дружкам: может начаться заражение крови, срочно нужен пенициллин, который в то время был большой редкостью, но они принесли мне через час коробку пенициллина. Температура быстро упала, и из гноящейся раны во время одной из перевязок мне удалось извлечь пулю. Иван выписался. А я после этого в городе была окружена особой заботой. У меня ничего из карманов не вытаскивали, портфель с зарплатой не резали, каждое дежурство я находила на столе букет цветов или флакон духов. А однажды, когда я шла на очередное дежурство, в скверике Мира мне повстречался Иван и стал расспрашивать, сколько я получаю. Когда мы распрощались с ним, придя в ординаторскую, я открыла портфель, а из него посыпались сторублевки — целых пять штук. Это, конечно, было делом его рук, он сидел рядом со мной, сворачивал трубочкой каждую бумажку и засовывал в мой портфель. Сделано это было артистически. Я ничего не заметила… До сих пор с благодарностью вспоминаю о нем, потому что он понял, как тяжело было мне зарабатывать на жизнь… Я ведь до той поры, как ушла на пенсию в 1962 году, ни в одном доме отдыха, ни в одном санатории ни разу не была…”

* * *

Память :

СЕРГЕЙ СЕМАНОВ. СУДЬБА БЕЛОГО ГЕНЕРАЛА — ДО И ПОСЛЕ КОНЧИНЫ

Слава, которой было окружено имя Белого генерала, была сравнима только с прижизненной и посмертной славой великого Суворова, а в нашем ХХ столетии — со славой маршала Жукова. Действительно, великим уважением и любовью пользовались во всех слоях российского народа фельдмаршал Кутузов, лихой атаман Платов, покоритель Кавказа генерал Ермолов, герой-адмирал Нахимов, многие иные, но такой всенародной славы, как у Скобелева, им не выпадало — ни при жизни, ни после достойной кончины каждого из них.

Случайностей в исторических явлениях такого рода не бывает. Так в чем же тут дело?..

Ну, начнем с самого известного — отчаянно храбр был Белый генерал, получивший от солдат свое всесветно известное прозвище за то, что под вражеским огнем появлялся на коне перед боевым строем в белоснежном мундире — целься в меня лучше! И ни разу даже раны не получил. Но разве в русском воинстве боевой офицер редко отличался храбростью?

Был очень широко образован: закончил Академию Генерального штаба (тогда говорили Главного), знал несколько иностранных языков, много читал серьезной литературы, и не только по военным вопросам. Опять-таки спросим — ну и что? В ту пору в России высший офицерский корпус таковым и был, образованным и с широким кругозором. Вспомним хотя бы такие сюжеты в русской классике прошлого века

— “Войну и мир”, некоторые пьесы Чехова.

Впрочем, для современного читателя тут следует сделать краткую, но серьезную оговорку. Одним из самых популярных произведений о жизни предреволюционного офицерства до недавних пор считалась повесть Куприна “Поединок”. Была она написана в революционном 1905 году, когда русское интеллигентское сословие словно сошло с ума, очерняя настоящее и прошлое родины. Куприн пошел на поводу у либерально-еврейских идеологов и облил грязью русскую армию и прежде всего — офицерство, хоть сам был таковым, окончив знаменитое Александровское пехотное училище. После, в эмиграции, спасшись от еврейских комиссаров и чекистов, Куприн раскаялся в своих разрушительных увлечениях и написал о русской армии того времени совсем другие, объективные и светлые произведения, но было поздно: джин вылетел и до сих пор мечет круги над несчастной Россией, а повесть та ядовитая заботливо переиздается и экранизируется.

Но продолжим разговор об особых качествах Скобелева. Да, он обладал несомненным воинским талантом. Это немало, ибо далеко не все генералы, даже известные, им обладали. Но и этого недостаточно, чтобы завоевать столь сильную и прочную воинскую славу, как Белый генерал. Так что же? А нужно иметь некий магнетизм духа, необычайную силу воли, чтобы воздействовать на людей в минуты смертельной опасности. Этим свойством всецело обладал генералиссимус Суворов, а так как Скобелева часто сравнивали с ним, то необходимо напомнить кратко одну знаменитейшую сцену.

…Сентябрь 1799-го, русская армия заперта превосходящими силами французов в Альпах, положение кажется безнадежным. На военный совет Суворов явился, к изумлению всех, в парадном мундире и при орденах. Старый фельдмаршал сказал: “Мы на краю пропасти… Но мы русские! Спасите честь и достояние России и ее самодержца!” И тут Суворов опустился на колени…

Великий Багратион вспоминал: “Мы, сказать прямо, остолбенели, и все невольно двинулись поднять старца-героя… У Александра Васильевича слезы падали крупными каплями. О, я не забуду до смерти этой минуты! У меня происходило необычайное, никогда не бывавшее волнение в крови. Меня трясла от темени до ножных ногтей какая-то могучая сила. Я был в незнакомом мне положении, в состоянии восторженном, в таком, что, если бы явилась тьма-тьмущая врагов или тартар с подземными духами предстал передо мною, — я готов бы был с ними сразиться… То же было и со всеми тут находившимися”. Ну, пояснять ничего не надо. Добавим только, что слова эти принадлежат закаленнейшему воину, одному из великих героев России.

Вот таков был и Белый генерал. Сохранилось тому великое множество самых достоверных свидетельств. Такие полководцы, такие вожди всегда и везде рождаются не часто.

Да, много было черт, весьма близких, у Суворова и Скобелева, это порой отмечали еще современники. Обоим не раз приходилось бывать в опале, попадать в немилость к власть предержащим. Оба были несчастливы в семейной жизни. Оба предпочитали воинский бивак домашнему уюту. Правда, имелось и одно бытовое, но весьма немаловажное отличие в их жизни, что сыграло

в судьбе младшего существенную, почти роковую роль. Суворов обладал огромной силой воли и всегда умел сдерживать свои страсти, весьма, как теперь мы знаем, бурные. Вот почему хилый от рождения Генералиссимус завершил жизнь в преклонном возрасте, под иконами родного дома, оплакиваемый множеством близких. А Белый генерал… Свое богатырское от рождения здоровье он подорвал излишествами. По пословице: как жил, так и помер…

Биографии людей, сыгравших выдающуюся историческую роль, не ограничиваются их земным сроком жизни. Если они оставили по себе глубокую память, то они живы для потомков, а всякая жизнь имеет непреложное свойство к развитию. Вот, например, величайшие имена в новой русской истории: царь Иоанн IV Грозный или император Петр I Великий. Казалось бы, как давно ушли из жизни, но страсти вокруг оценок их деятельности и самой личности не стихают, скорее наоборот. Каждое поколение снова и снова пишет свой портрет, вкладывая в него свое понимание и эпохи, и личности.

Посмертная судьба Скобелева, буря страстей вокруг памяти о нем поразительны и поучительны.

Если брать сравнимое, то судьба эта схожа с судьбой его младшего современника Петра Аркадьевича Столыпина, великого деятеля России, чья жизнь тоже оборвалась до срока. Слава того при его тоже короткой жизни гремела на весь свет. Когда его убил еврей из революционеров-провокаторов, Столыпину воздвигли памятник. После революции памятник сразу же снесли и по сей день не помышляют восстановить, а память о нем стерли даже из школьных учебников (только ленинские ругательства оставили).

С памятью о Скобелеве произошло еще более поразительное. История эта столь же таинственная, как и поучительная, и на ней следует остановиться. В отличие от Столыпина, Белый генерал при жизни не имел откровенных политических противников. Его признание было, повторим, вполне единодушным по всей России, даже революционеры не бранили его в своих прокламациях, а Ленин его имени ни разу не поминал во всех своих пятидесяти пяти томах. Казалось бы, за что ему посмертно мстить после победы

революции? Генерал как генерал, которых были тысячи в истории России, к тому же любимец солдат, то есть, по-марксистски, “рабочих и крестьян, одетых в солдатские шинели”. Вроде бы нелогично получается, ведь не тронули же памятники Суворову и Петру Великому, Екатерине II и даже Николаю I…

Но это нам, “профанам”, странно, а “премудрые” все это четко соображают, только нам не растолковывают. Попробуем же разобраться сами.

Генерал Ермолов и адмирал Нахимов — великие воины-патриоты, навсегда сохранившие народное уважение, истинные герои русской истории. Так, но все же символами России они не стали. А Скобелев — пусть только на полвека! — таковым сделался. Вот почему, когда антирусские разрушительные силы на время оседлали нашу страну в приснопамятные двадцатые

годы, им этот символ был не только не нужен — вреден, сугубо враждебен.

Тогдашние враги народа (как, впрочем, и нынешние) не были чрезмерно обременены образованием и культурой, вряд ли они даже в тайных беседах меж собой о том говорили прямо. Однако они это отлично чувствовали всем нутром своим. А власть принадлежала им. Полностью и, как они полагали, навсегда.

Вот почему не только памятники Белому генералу были уничтожены — разорили погребальный склеп Скобелевых, порушили родовую церковь, опустошили имение. Во всем этом видится нечто ритуальное. И это, действительно, было примерно так.

Внешняя канва послереволюционных событий, связанных с памятью Белого генерала, вкратце выглядит так. Начнем с памятника. После всенародного сбора средств памятник Скобелеву был торжественно открыт в 1912 году на Тверской площади, что находится на Тверской улице напротив бывшего здания московского генерал-губернатора (потом Моссовет, ныне “мэрия”). Площадь тогда же была переименована в Скобелевскую. Но не надолго. В 1918 году памятник был снесен по знаменитому “ленинскому плану монументальной пропаганды”, согласно которому полагалось стереть память о “царях и их слугах” — в это число, естественно, попали Столыпин и Скобелев.

По тому самому плану полагалось также на их месте возводить монументы тем, кто противостоял русским царям и Православию. Так появились в Москве, Петрограде и иных бесчисленных градах Руси “памятники” еврейскому поэту Гейне, который у нас никогда не бывал даже, масонам-декабристам, “богоборцу” Каину, многим иным в том же духе и даже, как свидетельствуют источники, Иуде — да, тому самому, который предал Христа, то есть, по мысли устроителей, сражался с реакционнейшей православной верой. К счастью, простояли они недолго, и не только потому, что изготовлялись из скверного материала. Из тех поделок почти ничего до наших дней не дошло. И слава Богу.

Скобелевская площадь была переименована в Советскую, а на месте памятника Белому генералу в том же 1918-м наспех соорудили обелиск в честь Свободы. Сооружение это разделило общую участь, вскоре развалилось, восстанавливать его не стали, не стоило оно того, да и времена изменились к лучшему. В 1947-м к 800-летию Москвы была выпущена наградная медаль с изображением основателя града князя Юрия Долгорукого, объявили и о создании памятника ему на Советской площади. На том самом месте. В 1954-м памятник без особой торжественности открыли: времена опять изменились, правил уже “борец с культом личности” Никита Хрущев. Но немногие москвичи и гости столицы, которые не забыли еще имя

Белого генерала, радовались: былое освященное место занял как-никак достойный герой.

Не стоит углубляться в подробности, как родовое имение Скобелевых было разорено, а могила самого знаменитого из их рода оказалась в запустении. Скажем лишь, что печальная история эта завершается благополучно, как в доброй русской сказке,- ныне имение восстанавливается, и хорошо.

Теперь о памяти. И тут опять невольно придется провести сравнение с Суворовым, рок людской и здесь, словно нарочно, нам в назидание и поучение, сводит эти имена.

Памятники Суворову не тронули, верно. Однако в 20-х и начале 30-х годов, во время оголтелого господства еврейских коммунистов, полководца, замолчать которого невозможно, полагалось поносить. Вот цитата из советской энциклопедии 1930 года издания, всего четырнадцать строк, но пять из них вот какие: “Взял штурмом Измаил, участвовал в походах против поляков в эпоху разделов Польши, в 1794 штурмом взял предместье Варшавы Прагу. При взятии Измаила и Праги проявил крайнюю жестокость”. И ни портрета, ни биографии. Мы намеренно заглянули в польскую энциклопедию, изданную в Варшаве в тех же 30-х годах, там о нашем Генералиссимусе сказано гораздо подробнее и куда более уважительно…

Ну, а о Скобелеве в той же советской энциклопедии 30-х годов всего девять строк, то есть ничего, его даже в таком кратком тексте и обругать не успели. Зато рядом статья о малоизвестном, ничтожном революционере Матвее Скобелеве, сперва меньшевике, потом большевике, напечатано аж двадцать пять строк, но кто его, беднягу, теперь помнит? А потому бедняга, что в более поздней энциклопедии о нем сказано: “был незаконно репрессирован, реабилитирован посмертно”. Ну, этого меньшевика-большевика хоть “реабилитировали”, а Белый генерал того еще не дождался.

И еще несколько кратких пояснений. Перво-наперво, “красные профессора” попытались совсем замолчать Скобелева: зачем нужен русский патриот стране — оплоту Коминтерна? Но перед войной Сталин множество тех самых коминтерновцев отправил далеко-далеко, в сорок первом вспомнил про русских витязей и заступников — от Александра Невского до Суворова, а после войны вспомнили и про Белого генерала. Но и тут ему не повезло, вспомнили, так сказать, наполовину.

Дело в том, что военная биография Скобелева четко делится на два периода — среднеазиатский и балканский. Во время и после Отечественной войны вспомнили про освобождение славян, а заодно и православных греков и румын русскими войсками в прошлом веке, как же тут обойтись без Скобелева? Не обошлись, начали вспоминать в общих исторических трудах

и даже школьных учебниках, но… только про русско-турецкую войну семидесятых годов. Эта война, по заскорузлой марксистской мерке, была освободительной, а среднеазиатские походы… так сказать.

Но сказать придется, и совершенно прямо, особенно теперь, видя, как “средние азиаты” обходятся ныне с нами, русскими. И напомнить нам, а также попутно и им кое-что.

В ложной концепции, идущей еще от русофобов Маркса и Энгельса, канонизированной во всех учебных пособиях советской поры и нетленно сохраненной в годы “демократии”, утверждается, будто проникновение России в глубь Азии было “колониальной политикой”. Что, мол, действия России в Азии ничуть не отличались от английских там же. Горько сейчас думать, что этот вздор закреплялся в душах русских людей так долго, а в душах советских азиатов тем паче. Но вот что нам важно сейчас вспомнить: недавние предки граждан тамошних “суверенных государств” в прошлом веке встречали русские войска и первых русских поселенцев с чувством глубокого облегчения. И тому были веские причины.

Достаточно сказать одно: Средняя Азия, как и Кавказ, содержалась за счет имперской казны, граждане были уравнены в правах, народные обычаи не нарушались, царила полная веротерпимость, на большинство молодых мужчин не распространялась даже воинская повинность. Уничтожались рабство и работорговля, зверские насилия местных ханов, эмиров и беков, что постоянно грызлись меж собой и грабили свои и чужие народы. И все это — политика колониальной метрополии?!

Вхождение районов Южного Казахстана и Киргизии, земель узбеков, таджиков и туркмен в Россию растянулось на три десятилетия и происходило плавно, с редким применением насильственных мер. Большинство коренного населения не только не относилось враждебно к приходу русских войск, но зачастую поддерживало их,

даже жители крупных тамошних городов — Самарканда, Коканда, Ташкента. Характерно и отношение многих туркменских племен (последний поход Скобелева), которые либо не поддержали своих феодалов-грабителей, либо даже добровольно принимали русское подданство.

В течение столетий в Англии процветала и даже укоренилась в сознании англичан идеология “белого сагиба” и “цветного раба”, вспомним хотя бы талантливую поэзию знаменитого Киплинга. В императорской России “киплингов” не нашлось, даже самого скромного дарования. Поручик Лермонтов воевал с черкесами в составе Тенгинского полка, и что же? И в прошлом веке, и даже сейчас он является любимейшим поэтом на Северном Кавказе, ибо воспел удаль вольного горца, а поэтов такого масштаба у них пока нет. Специалисты-индологи же свидетельствуют, что Киплинга в современной Индии не очень любят и на своих языках издают не очень охотно.

Сегодня новоявленные “ханы” из недавней партноменклатуры злословят о “советском империализме”, который-де их народы в недавнем прошлом, видите ли, “угнетал”. Ну эти-то времена нам известны безо всяких ссылок на энциклопедии, сами помним! Разве в Ташкенте или Ашхабаде русские женщины в недавнем прошлом не работали посудомойками и уборщицами, а русские мужчины — монтажниками или бетонщиками? В Индии

такое случалось с британцами? Или: в самые-самые знаменитые российские университеты не зачисляли “по разнарядке” слабограмотных юношей и девушек из азиатских школ? Любой взрослый человек знает, что так оно и было.

А теперь приведем описание Ташкента, сделанное одним сторонним наблюдателем через двадцать пять только лет после установления русской власти в Ташкенте: “Тревоги войны давно забыты, край успокоился, русская власть утвердилась прочно на всем обширном пространстве туркестанских владений. За короткое время точно из-под земли вырос в Ташкенте новый, русский город — обширный, богатый, нарядный. В нем более тысячи домов европейской постройки, утопающих в зелени густых садов, большие магазины, гостиницы, казармы, для прогулок — общественные сады. С раннего утра туземцы-разносчики выкрикивают свои товары уже по-русски; в праздничные дни и царские раздается торжественный звук колоколов, призывающий православных людей в храмы Божии”.

Не удержимся, чтобы добавить: теперь на улицах невероятно разросшегося при советской власти Ташкента гремят взрывы и корчатся покалеченные люди, всюду толпы нищих, повсеместная бедность жителей, выброшенных с остановившихся предприятий. И конца этому всему не видать. Да, не только русские, но узбеки, таджики и прочие граждане города вспоминают теперь времена Скобелева и после Скобелева…

Теперь вернемся к имени Белого генерала, но не в памятниках ему и не в справках подставных энциклопедий, а в свидетельствах позднейших современников. Увы, и тут картина окажется весьма печальной. Коротко: с 1917 года до самых недавних времен о Скобелеве не писалось ничего. Повторим: ничего. Так странное замалчивание это продолжалось до сравнительно недавнего от наших времен 1970 года.

…Придется тут предаться скромным воспоминаниям. В конце шестидесятых годов в Москве начались первые выступления в печати русско-патриотического направления. В частности, писатель Олег Михайлов начал писать биографию Скобелева и предложил книгу о нем в издательство “Молодая гвардия”. Но даже в этом патриотическом центре издать такую книгу было тогда немыслимо. Однако небольшую статью Михайлова на ту же тему удалось поместить всего лишь в скромном сборнике “Шипка”, с очень малым по тем временам тиражом. Хотя и этот скромный материал удалось протащить через цензуру с немалыми трудностями.

Итак, память о Белом генерале была под строгим цензурным надзором, а потому он оказался без малого через сотню лет после кончины не только героем воинской русской славы, но и… персонажем русского самиздата! Теперь молодым согражданам приходится здесь уже давать пояснения. Да, с шестидесятых годов начали распространяться сперва машинописные копии трудов русских мыслителей недавнего прошлого, изъятые из библиотек, а потом все гуще и гуще пошли сочинения современных русских авторов на животрепещущие темы, которые не могли прорваться в открытую печать по цензурным соображениям.

С 1970 года в Москве начал выходить первый русский бесцензурный журнал “Вече”, редактором которого стал Владимир Осипов, а вокруг него объединилась группа талантливых авторов, многие из которых ныне хорошо известны. Во втором номере “Веча”, помеченном 19 мая 1971 года, была помещена работа “Генерал М. Д. Скобелев как полководец и общественный деятель”. Она шла, как и некоторые другие материалы там же, без подписи, но и тогда уже все, “кому нужно”, знали, что автором ее был историк Анатолий Иванов.

Так появилась первая биография Белого генерала, изданная, к нашему стыду, “из-под полы”. Тираж журнала едва полсотни экземпляров, но его читали или знали содержание в пересказе опять-таки все, “кому нужно” — и друзья, и тем паче противники. Хорошо бы работу эту воспроизвести — уже хотя бы потому, что в ней содержится полный обзор всей предшествующей литературы о Скобелеве.

Придется тут добавить и собственные воспоминания. В ту пору я работал над книгой об адмирале Макарове для знаменитой тогда серии “Жизнь замечательных людей”, осенью 1972-го она вышла в свет большущим тиражом. В биографии адмирала был эпизод совместной его службы с Белым генералом во время похода в глубь азиатских пустынь на Геок-Тепе. И что же? Цензура придралась именно к этому в общем-то второстепенному эпизоду. Имени вообще не хотели упоминать, и только стойкость и решительность тогдашнего директора издательства “Молодая гвардия” В. Ганичева спасла дело.

Имя Скобелева мы сохранили, и даже с вполне положительным оттенком. Вот этот фрагмент, объективности ради: “В 1879 году войска текинцев нанесли поражение отряду генерала Ломакина. В Лондоне известие об этом было встречено с восторгом. Английские власти в Индии и Афганистане получили указание усилить антирусскую деятельность в Средней Азии. В этих условиях в Петербурге было решено ускорить события. Срочно началась подготовка к новой военной экспедиции в глубь Закаспия. Во главе войск был назначен генерал Михаил Дмитриевич Скобелев”.

Вот и все. Но и этот скромный проблеск истины оказался большой удачей, ибо через полтора месяца после выхода в свет книги появилась разгромная статья тогдашнего шефа партийного Агитпропа А. Яковлева “Против антиисторизма”, где поносились русские литераторы патриотического направления и их герои. В частности, бранилась статья Олега Михайлова, где “в явно романтизированном виде” представлен “царский генерал Скобелев, без учета его реакционных умонастроений и роли в подавлении народных выступлений в Средней Азии”. Каковы именно были скобелевские “умонастроения” и чем хороши были “выступления” азиатских работорговцев, не уточнялось, но всем большим и малым начальникам указывалось: царский генерал Скобелев — плохой…

Это был, так сказать, пик посмертных гонений на Белого генерала. С тех пор и вплоть до начала 90-х годов объективные книги о его деятельности не появлялись и не переиздавались. А бывший партпропагандист стал “прорабом перестройки”, очень в этом деле преуспел, но не раз заявлял

печатно и устно, что ни от одного положения той своей знаменитой статьи не отрекается. От всего на свете отрекся престарелый перевертыш, коммунизм проклял, а вот тут уперся. В том числе и в своей ненависти к блестящему русскому военачальнику.

Откуда же такая устойчивая ненависть? За что враги России испытывают к Белому генералу такие злобные чувства?

Вот уже вторую тысячу лет враждебные России силы угрожают ей либо с Запада, либо с Востока. Точнее в последнем случае было бы сказать — с юго-востока, ибо турецкие захватчики, крымские орды и кавказские грабители нападали на нас именно с южного направления. Но исторически сложилось так, что все это объединялось одним понятием — Восток. В общем, следует признать, что это определение точно. Итак, получается совсем по Киплингу: “Запад есть Запад, Восток есть Восток…” К сожалению, оба они были почти всегда враждебны Руси Великой.

Наши военно-политические стратеги, несомненно, понимали правильно свои двуединые задачи еще со времен князей Киевской Руси. Они в равной мере отражали враждебные действия католической Европы, иудейской Хазарии и диких кочевых племен приазовских степей. Видимо, изначально, со стародавних времен и вплоть до времен нынешних, только Север никогда не угрожал нам — тайга и вечная мерзлота защищали куда надежнее оборонительных валов или Великой китайской стены.

Несомненно, что основателем продуманной, глубоко понятой русской стратегии Восток — Запад был Святой благоверный князь Александр Ярославич, прозванный Невским. Именно ему довелось пережить и отразить неслыханной силы удар с Востока и смертельно опасное наступление с Запада. И он понял то, что через семь веков четко определил другой великий человек на Руси: обе стороны худшие. И с каждой из них может быть только враг, но никак не союзник, что

бы кто ни обещал. Союз с любой из этих сторон навеки погубит православный русский народ.

Великие русские полководцы Суворов и Кутузов в равной степени отстаивали безопасность страны и с восточного, и с западного направлений, боевой путь их хорошо известен, тут подробности не нужны. Скобелев вроде бы шел тем же путем. С одной стороны — сражения в глубине Средней Азии и закаспийский поход, с другой — выход к стенам Царьграда — Константинополя. Так, но Турецкая империя всегда считалась на Руси Востоком, поэтому следует уточнить, что Скобелев на Западе не воевал. Тем более надлежит воздать должное его военно-политическим прозрениям как раз в отношении западных опасностей для России.

Любые идеи прошлого могут быть оценены лишь в контексте тогдашних реальных исторических событий. Как же тогда, при жизни Скобелева, оценивали Запад с военной точки зрения политические круги России? Оказывается, считали тамошнее состояние полностью благополучным, и надолго. Ярчайший пример тому — подписание Александром II в 1872 году так называемого Союза трех императоров, то есть России, Австро-Венгрии и Германии. Не очень перспективным договор этот казался с самого начала, но нам тогда остро угрожала Англия. В 1881 году, уже при новом императоре, тот союзный договор был вновь подтвержден. История последующих десятилетий доказала, что то было политической и военно-стратегической ошибкой.

Но речь в данном случае идет не об истории политики, а о Белом генерале. Так вот, он своими резкими суждениями об опасности угрозы с Запада, в особенности со стороны Германии, шел вразрез с тогдашней политикой государственного руководства, самого императора, что, естественно, по нравственным нормам того времени было делом довольно-таки дерзким.

1 февраля 1880 года Скобелев пишет личное письмо своему давнему приятелю Вас. И. Немировичу-Данченко: “Вы видите, не со вчерашнего дня немец враг наш, но прежде, когда Николай I, командируя флигель-адъютанта в Германию, называл столичные города — губернаторскими, а гросс-герцогство Нассауское — губернией, а у наших немцев был страх хоть какой-нибудь. Теперь же за каждого из них стоит Бисмарк и фатерлянд. Нам это следует помнить”.

Да, действительно, при Елизавете Петровне русская армия сражалась с войсками Фридриха Великого, но он был лишь королем Пруссии, а не всей обширной Германской империи. Потом полтора века русско-немецких войн не случалось, напротив, именно Россия способствовала освобождению немецких государств от наполеоновского порабощения. Объединение этих государств под эгидой Пруссии в единую Германскую империю, что “железом и кровью” осуществил Бисмарк, коренным образом изменило геополитическую обстановку в Европе.

Скобелев чутьем прирожденного военного стратега это почувствовал, но он был одинок. Не случайно в том же письме следовала короткая, но весьма многозначительная помета: “Записка эта для Вас лично”. Он понимал, что его взгляд на отношения с тогдашним Западом чреват опасностями. Так и оказалось…

Никем из военных кругов не поддерживаемый, Скобелев настойчиво продолжал развивать свои стратегические идеи. В 1882-м, последнем году своей такой короткой жизни, он составил подробнейшую записку о планах стратегического развертывания российских вооруженных сил в случае неизбежного — он твердо полагал — столкновения России на ее западных границах. Кому он адресовал ее и адресовал ли кому-нибудь вообще, до сих пор точно не установлено, как и точная дата документа. Не сделаем открытия, если скажем, что это, несомненно, мысли стратегического гения. Остановимся кратко лишь на трех главнейших положениях записки.

и лишь потом развивать наступательные действия, а также то, что главным противником станут именно германские войска (как в точности и получилось в мировых войнах).

“Теперь же начать подготовлять театр военных действий в Австрии и Балканских землях, положив основание воевать с Австрией не полками, а политической национально-славянской пропагандою”. Удивительная для своего времени прозорливость! Российское военно-политическое руководство во время первой мировой войны вяло действовало в этом направлении, только уже в конце были созданы боевые части из чехов, словаков и сербов, но… произошла революция, и все рухнуло. Заметим, что военные стратеги той поры вообще пренебрегали морально-политическими факторами, Белый генерал был тут выше на голову.

И, наконец, третье: “Куда бы ни показались русские знамена, им предшествует указ о наделе крестьян занимаемой местности землею от владельцев, а также казенною, в размере от обстоятельств, но возможно шире, чтобы материально заинтересовать массы в успехе нашего дела”.

Здесь придется употребить весьма сильное слово, которым часто злоупотребляют, — гениальным, не меньше, можно назвать предсказанные Скобелевым действия. Белый генерал высоко-высоко поднялся над уровнем всех тогдашних военных теоретиков, которые в ту пору очень редко сочетали военные меры с политическими. Но включить в число этих мер еще и социальный фактор — это было вообще нечто небывалое! Верно, прозорливо он все предсказывал и предвидел, но вотще. В первую мировую русские войска заняли обширные районы Австрии, населенные славянами, но о земельных реформах не заикнулись, ибо и у себя на родине не смогли на них решиться. Во второй мировой Сталин ближе подходил к таким мерам, но тоже не провел их в ходе войны, только после ее окончания. Зато практику направленной земельной политики проводили потом лидеры революционных войн в Китае, во Вьетнаме, Индонезии, в Латинской Америке.

Конечно, то была догадка, прозрение, да, не развил Скобелев свою мысль, и, уж конечно, не довелось ему даже попытаться осуществить подобное на практике, но каков полет самой военно-стратегической мысли! И это наша, русская мысль по своему размаху.

Теперь о Востоке. О, эту сторону русского порубежья он знал отлично, на собственном, так сказать, опыте. Но не только. Скобелев много читал серьезной литературы, в том числе и зарубежной. Он много беседовал с бывалыми людьми, путешественниками, купцами; подробно описан случай, когда он расспрашивал рядового русского солдата, попавшего в плен к туркменским разбойникам, где год провел у них в тяжком

рабстве. Малый оказался сметливый и наблюдательный, он очень много интересного поведал Белому генералу. Но это один лишь пример из бесчисленного множества подобных.

Итак, Скобелев знал и понимал Восток. Отлично осведомлен был, кроме того, о действиях там главного стратегического противника России — британского империализма. И здесь русский военачальник проявил недюжинную дальновидность.

Петербургская военно-политическая верхушка в конце века весьма пренебрежительно и высокомерно смотрела на боевые действия в Средней Азии. Дескать, дикари, что за слава их побеждать. “Халатники” — так пренебрежительно именовали столичные штабисты азиатских конников и пехотинцев. Близорукая оценка, сделанная явно с очень большого расстояния. Но Скобелев-то повел свои войска в глубь туркменских пустынь после поражения там другого русского генерала — Лопатина, опытного и закаленного. А ведь весь мир знал, что в те же примерно времена афганские “халатники” наголову разбили британский экспедиционный корпус и отстояли независимость своей действительно дикой, по европейским меркам, страны.

Говорил Скобелев многократно, записки составлял, издавал даже приказы в меру своих полномочий — что нельзя недооценивать Восток. Да, сегодня он, возможно, “дикий”, а если завтра вооружится и обучится, как надлежит, что тогда? И ведь опять как в воду смотрел Белый генерал! Через двадцать лет после его гибели петербургские стратеги легкомысленно развязали русско-японскую войну, совершенно чуждую российским национальным интересам. И что же? Они японцев,

до сих пор слишком очевидны, чтобы говорить о них лишний раз.

Итак, можно подвести итоги. Белый генерал Скобелев — это означает вот что:

героическая отвага, имеющая магнетические, как у великого Суворова, характер и воздействие на людей;

самоотверженность и самоотдача в любви к Родине; богатством не соблазнялся, придворной карьерой — тем паче, семью даже не смог завести, всё — армии, всё — солдатам, всегда впереди них, за что и обожаем был; ну пил, ну гулял порой, но в России, да еще для таких людей, это грех невеликий;

стратегически мыслящий военный, образованный и начитанный;

наконец, главное и редкое, очень редкое качество — не только военачальник, но и выдающийся политик, а политическая цель, высшая и единственная — величие и благополучие Православной России.

А теперь спросим себя, мог ли такой деятель дожить до преклонных лет и мирно скончаться в своем имении?

Ответ кажется вроде бы очевидным, но не станем спешить. Вот Суворов или Жуков — ведь они завершили свои весьма немолодые дни, окруженные при жизни величайшей признательностью. Да, именно так, и не одни они, и не только в России. Трагедия Скобелева в том, что не нашлось достойного ему Верховного Вождя. Конечно, Александр II и особенно Александр III были государями достойными, немало сделавшими для отечества, но ведь ни тот, ни другой не удостоились звания “великого”…

Ну, а что касается врагов — внутренних и внешних — то тут уж, как говорится, все совершенно ясно. Такого противника — и пощадить? Подобного в жестоком земном мире не случается.

Однако ни в коем случае нельзя заканчивать слова в честь и память Белого генерала на печальной ноте! И дело не в прижизненной его славе и не в запоздалом даже, но таком достойном признании через сотню лет после кончины. Пока жива Россия и русская армия, пока не смогут повергнуть нас, до тех пор образцом и примером останутся такие ее сыны, каким был и остался Скобелев — герой сугубо и воистину русский.

А памятники и книги… их можно снимать, сносить, изымать или забывать, а потом, много спустя, создавать новые. Пока жив дух великого народа, он будет воплощаться в любых формах.

Очерк и публицистика :

КСЕНИЯ МЯЛО. На рубеже тысячелетий: контур сдвига

Отступление

Основы этой роли были заложены для России Петром I, укреплены и утверждены Екатериной II; апогей же всеевропейского влияния был достигнут после победы над Наполеоном.

Следующий, еще более высокий взлет исторической России (тогда в форме СССР) как поистине мировой державы произошел в

“холодной войны” диктовались вовсе не идеологическим, а геополитическим соперничеством. И что, естественно, было бы странно ожидать, что теперь, когда главная цель достигнута, торжествующий победитель вдруг начнет устраивать с Россией “общий лад”. Россия должна прекратить существование в качестве великой державы, а может быть, и вообще как державы — вот смысл “преодоления Ялты и Потсдама”. Констатация этого становится на Западе, да и в мире общим местом — причем звучит она из уст как злорадствующих, так и сожалеющих, и образ Ялты оказывается ключевым для обозначения совершившихся в мире гигантских сдвигов.

Так, в 1997 году, после американо-российской встречи в верхах, на которой Россия уступила по вопросу о расширении НАТО, “Файнэншл тайм” писала о “Ялте наоборот”. А премьер-министр Польши Ежи Бузек прокомментировал: “Решение Сената США означает окончательное преодоление Ялты единственной оставшейся сверхдержавой” (“НГ”, 06.05.98).

Корреспондент газеты “Гардиан” Дэвид Хёрст, напоминая о временах победы России над Наполеоном, писал: впервые с Венского конгресса 1814 года карту Европы перекраивают без ее участия, перечеркивая решения Ялтинской конференции и лишая Россию статуса великой державы. “Такое положение создалось в результате геополитических уступок Западу, сделанных последним лидером Советского Союза Горбачевым”.

9 мая (!) 1997 года германская левая газета “Юнге Вельт” так обрисовала новое положение России, создавшееся вследствие сделанных ею беспрецедентных геополитических уступок: “В 52-ю годовщину победы над фашизмом Россия посредством бывших союзников по оружию и вновь поднявшейся Германии поставлена в положение, напоминающее первые годы молодой Советской республики… Россия, которая убрала антагонизм двух систем путем саморазрушения своего порядка,

(выделено мною. — К. М.). Поскольку Россия разрушилась экономически, культурно и духовно, она перестала быть архитектором мировой политики и опустилась до роли глупого Вани для западных политических стратегов”.

Характеристика может показаться предельной жесткой, но вряд ли можно оспорить точность. И, на мой взгляд, такая жесткость все же лучше и здоровее странного упорства, с которым иные отечественные политологи продолжают утверждать, будто “холодная война” закончилась неким общим сладостным примирением, а не крушением и ликвидацией исторической России (СССР). Ликвидацией столь полной, какая, стоит заметить, происходит лишь в случае безоговорочной капитуляции, когда побежденная сторона полностью сдается на милость победителя. Такая ликвидация не была осуществлена даже в отношении Германии и Японии, хотя по юридическому смыслу формулы безоговорочной капитуляции победители — и главный из них, СССР, — имели на это право. С самим СССР история обошлась гораздо более жестоко.

И странно видеть, что Сергей Рогов, директор Института США и Канады, в том же 1997 году находил возможным писать: “Расширение НАТО ставит под сомнение представление о том, что “холодная война” завершилась без побежденных и победителей…” (“НГ”, 26.0

Сейчас мы являемся свидетелями того, что вместо строительства Большой Европы со стороны Запада предпринимается попытка ревизии всего послевоенного мирового порядка всей Ялтинской системы международных отношений”.

Дорого же заплатила Россия за эти нелепые иллюзии “неконфронтационности”, за веру в то, будто Запад и впрямь не имел иных целей в “холодной войне”, кроме как организовать вместе с СССР-Россией мирный кондоминиум — если не всепланетный, то, по меньшей мере, всеевропейский. Нет, о таком кондоминиуме речь могла идти лишь на пике советской мощи, и в определенной мере его-то и устанавливали Ялтинские и Потсдамские соглашения. Но упадок этой мощи — вначале именно в сфере духовной, а не в военной, что нашло выражение в бессмысленной формуле “вхождения в мировое сообщество” (и это исходило из уст сверхдержавы!), — конечно же, выбил всякую почву из-под идеи кондоминиума. Зато с тем большей силой зазвучали на Западе речи о победе — о ней, а не о каком-то равноправном партнерстве, с иллюзиями которого, несмотря на насмешки, которыми осыпает их Бжезинский в “Великой шахматной доске”, все еще не в силах расстаться отечественные либералы-западники. Вехами же на пути к этой победе как раз и стали и объединение Германии на условиях Запада, и Парижская хартия 1990 года, которую Бжезинский называет именно актом капитуляции СССР в “холодной войне”. А в 1992 году он уже назвал Россию “побежденной страной”.

И Ельцин, заявивший на одной из встреч с американским президентом: “Мы вместе победили в холодной войне”, был просто смешон, ибо в США никто и не думал скрывать ни того, о чьей победе идет речь, ни роли специфических организаций и приемов в достижении этой победы. Именно так — “Victory” — назвал свою книгу бывший сотрудник ЦРУ Питер Швейцер, сформулировав проблему с подкупающей откровенностью: “Изучать крах Советского Союза вне американской политики почти равносильно расследованию внезапной неожиданной и загадочной смерти без учета возможности убийства (!) или, по крайней мере, изучения связанных с ним обстоятельств”.

И он же цитирует шефа ЦРУ Джеймса Вулси, который заявил, вступая в должность: “Да, это мы прикончили Гигантского Дракона!” Тот же Вулси в другом месте воздал должное и внутренней “пятой колонне”, действовавшей в
СССР: “Мы и наши союзники вместе с демократами России и других государств бывшего советского блока одержали победу в холодной войне”*.
И еще 8 января 1993 года Дж. Буш при посещении штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли особо подчеркнул заслуги данного ведомства в “преображении страны, из которой он только что вернулся”, то есть России.

Разумеется, на фоне такой откровенности (а я привела лишь малую толику подобных высказываний) и при ретроспективном обзоре событий встает вопрос, где же был при этом вездесущий, как думали, КГБ, и хотя эта проблема еще ждет своего исследователя, ниже я затрону некоторые ее аспекты. А сейчас не могу не упомянуть, что, по словам В. Пруссакова, несколько лет назад в американских газетах появилась “любопытная информация относительно того, что пресловутая “перестройка” в течение длительного времени разрабатывалась на Лубянке и в конце концов была одобрена… в Лэнгли” (“Правда”, 08. 96).

Но если Буш благодарил Лэнгли в 1993 году, то один из шефов ЦРУ, Роберт Гейтс, прибыв в Москву в августе 1991 года, сразу же после поражения ГКЧП, прошелся по Красной площади с открытой бутылкой шампанского в руках, пояснив: “Я совершаю свой индивидуальный парад победы…” А по мнению Бжезинского, как я уже говорила выше, капитуляция СССР состоялась в 1990 году в Париже, и в 1994 году он довольно подробно развил эту свою мысль:

“…Холодная война окончилась победой одной стороны и поражением другой. Как и при окончании других войн, имеет место ярко выраженный момент капитуляции. Этот момент настал в Париже 19 ноября 1990 года. На совещании, которое было отмечено внешними проявлениями дружбы, предназначенными для маскировки действительности (выделено мною. — К. М.), Михаил Горбачев, который руководил Советским Союзом на финальных этапах “холодной войны”, принял условия победителей, т.е. Запада”.

А затем говорится нечто принципиально важное для понимания всего последующего (за Парижем) хода событий, и особенно природы локальных войн, развернувшихся по периметру бывшего СССР, то есть исторической России, а теперь уже перенесенных и на территорию нынешней Российской Федерации (Чечня и Дагестан). Итак: “Последствия “холодной войны” ставят перед Западом повестку дня, которая ошеломляет: ее суть состоит в обеспечении того, чтобы распад Советского Союза стал и прочным концом Российской империи” (выделено мною. — К. М., — “Правда”, 17. 08. 94).

Почти синхронно и в унисон, притом еще более резко, высказался Генри Киссинджер**: “Я предпочту в России хаос и гражданскую войну тенденции воссоединения ее народов в единое, крепкое, централизованное государство” (“Советская Россия”, 15. 09. 94).

Указания Бжезинского на Парижскую хартию особенно важно напомнить с учетом итогов Стамбульского саммита 1999 года, совпавшего с Парижским даже по датам. Стамбульский саммит ОБСЕ, в свой черед, знаменовал новый натиск Запада на Россию, теперь уже в ее урезанном виде, и новое отступление последней. Все попытки проправительственной российской прессы позолотить пилюлю и затушевать поражение оказались несостоятельными в глазах мало-мальски внимательного наблюдателя.

Напомню: за “победу” российской дипломатии выдавалось то, что из 50 пунктов итоговой декларации лишь один был посвящен Чечне. Но не гораздо ли важнее то, что вопрос о Чечне вообще обсуждался в Стамбуле, причем в тоне недопустимо резком и вызывающем? Тем самым уже ставилось под сомнение, а точнее — отрицалось право России защищать свою территориальную целостность и противодействовать не просто терроризму, но прямой террористической интервенции большого числа наемников на ее суверенную территорию. К тому же оно ставилось под сомнение странами, только что совершившими жестокую агрессию против ничем не угрожавшей им Югославии.

Тем самым России грубо давалось понять, что ее место в мире коренным образом изменилось и по отношению к ней действуют иные правила игры, нежели для “великих”, из разряда которых она сама вывела себя десятилетием “отступления до боя”, если воспользоваться блестящей формулой адмирала Балтина
“Советская Россия”, 31.10.95).
Что касается Чечни, то о победе России в Стамбуле можно было бы говорить лишь в случае ее полного неупоминания в заключительной декларации, что означало бы признание суверенитета России над ее территорией. Именно поэтому Запад не пошел на столь принципиальную уступку, зато Россия отступила на нескольких направлениях. Как писала 20 ноября лондонская “Таймс”, русские уступили в Стамбуле, разрешив делегации ОБСЕ посещение зоны военных действий и посредничество в “политическом решении” конфликта.

Газета писала: “Под нажимом западных стран… Россия отступила от бескомпромиссного языка Ельцина и пошла на подтверждение права ОБСЕ на вмешательство во внутренние дела своих членов, если они угрожают региональной стабильности”.

И это, подчеркивает “Таймс”, — не единственное унижение России в Стамбуле. Западная печать почти единодушно рассматривает как поражение России подписанное в Стамбуле руководителями Грузии, Азербайджана, Турции и Туркменистана соглашение о строительстве двух линий нефтепровода из Средней Азии в Турцию, что создает перспективу дальнейшего ослабления влияния России в этом регионе.

Наконец, — и этому я придаю особое значение — под нажимом Вашингтона Москва согласилась на ликвидацию двух из четырех своих баз в Грузии и досрочный вывод остатков своей армии из Приднестровья, не дожидаясь того, как Кишинев и Тирасполь урегулируют свои отношения. А это значит, что регулировать их будет кто-то другой и что Москва, позволив Западу без помех осуществлять свой стратегический план на Балканах, теперь, с уходом из Приднестровья, закрывает для себя перспективу возвращения своих позиций на балкано-дунайском направлении — позиций, завоеванных для нее еще Суворовым. На основании даже столь краткого обзора итогов Стамбульского саммита можно сделать вывод о том, что на нем продолжился процесс самоликвидации исторической России, начавшийся за 9 лет до того в Париже.

И потому теперь для России особую актуальность, характер предупреждения получают слова, сказанные главой ОБСЕ, министром иностранных дел Норвегии Кнутом Воллебэком в разгар натовской агрессии лета 1999 года против Югославии. Когда журналисты спросили его, не живут ли уже НАТО и сербы в двух разных мирах, улыбающийся высокомерный Воллебэк ответил: “Да, может быть, и так. Только сербы должны понять, что теперь командует наш мир” (“НГ”, 27.11.99).

Понять это, видимо, предлагается не только сербам. И хотя всем ясно, что даже и нынешняя, предельно ослабленная Россия — это все же не Югославия и что ее вряд ли удастся атаковать со счетом “5000:0”, как цинично писала одна из американских газет, подводя итоги косовской операции НАТО, тем не менее, перспектива “мира без России”* уже не выглядит фантастичной; а то, что она стала реальностью на рубеже тысячелетий, бросает на нее особо зловещие отсветы.

Быть может, этим и объясняется упорное нежелание большей части отечественных политологов так называемого патриотического направления серьезно проанализировать такую перспективу, и они гонят прочь саму мысль об исторической смерти России, как человек гонит мысль о смерти своих родителей, да и своей собственной смерти. Психологически это понятно, но в сложившейся ситуации выглядит непростительным слабодушием. Ведь гипотеза “мира без России” уже становится рабочей как на Западе, так и на Востоке; и Грэхему нельзя отказать в немалой правоте, когда он, напомнив, что страны и народы, увы, смертны, как и люди, перечислив — также увы! — слишком очевидные признаки нынешнего упадка России, с бесстрастием диагноста констатирует: “Упадок России, свидетелями которого мы являемся, вполне может быть лишь временным, но быстрые перемены в современном мире, нынешние тенденции политического и военного развития в Европе и Азии, по меньшей мере, увеличивают вероятность того, что этот упадок окажется окончательным. И поэтому нам следует серьезно и систематически думать о возможности мира без России”.

От подобного вызова нельзя уклониться — его можно лишь мужественно принять. А для этого следует, прежде всего, ответить на вопрос, чем был для России распад СССР — предпосылкой ее гибели или пресловутого “возрождения”, за разговорами о котором общественное сознание так и не сумело осмыслить грандиозные перемены, свершившиеся на протяжении последнего десятилетия XX века, понять их причины и некоторые тайные пружины. Так не то что не ответило, но даже не поставило перед собой вопрос: является ли нынешняя Российская Федерация наследницей и преемницей исторической России, хотя бы самого имени, которое ведь прилагалось к существенно иной территории, — либо она, быть может, и бессознательно, помимо своей воли, но стала соучастницей ликвидации своей предшественницы, то есть исторической России, которая продолжала существовать в форме СССР. Тем самым открыв путь к глобальной реструктуризации, к переделу не только постсоветского, но и поствизантийского наследства, одной из главных держательниц которого и была Российская Империя, после революции 1917 года принявшая форму СССР. Вопрос не праздный, ответить на него — значит, по крайней мере, преодолеть опасное отождествление России как активного, действенного субъекта исторического процесса, известного миру на протяжении веков, с тем усеченным ее остатком, на получение которого противниками России затрачивались огромные усилия и средства — также на протяжении веков.

Когда подобная аберрация, закодированная в слове “возрождение”, преодолевается, становится ясно, что “холодная война” была лишь одним из звеньев стратегии ликвидации многовекового геополитического соперника. В качестве такого звена она была сплетена в одну цепь и с агрессиями Гитлера и Наполеона, и с “условиями конвенции” Вудро Вильсона, и с тем массированным выступлением Европы против России, которым была Крымская война. Так, историк В. В. Виноградов пишет: “…Великая идея” друзей Турции состояла в том
чтобы загнать русских в глубь лесов и степей. Здесь речь шла… о попрании национальных и международных интересов России и возвращении ее ко временам Алексея Михайловича”.
А “план Антанты” (затем, в основном его контуре, хотя и сильно ужесточенный, он был повторен “планом Розенберга”), по сути, членил Россию по тем же самым линиям, по которым намечено было членить ее еще во времена Крымской войны: “Англия требовала отторжения от России Кавказа и других земель, а также запрещения России иметь флот не только на Черном, но и на Балтийском море. Австрия претендовала на Молдавию, Валахию и южную часть Бессарабии” (Всемирная история, т. VI, стр. 484, 485).

То, что сегодня план с лихвой перекрыт (например, Россией утрачены Крым и Приднестровье, на которые даже в бурные послереволюционные годы претендовали лишь самые крайние из украинских и румынских националистов), а главными субъектами его реализации являются вовсе не Англия, Франция и Австрия, а США, выступающие в роли лидера всего западного мира, ничего не меняет в существе дела. А существо это составляет многовековая — почти тысячелетняя — война Запада как интегрального целого, как ощущающей себя единой, несмотря на бесчисленные междоусобные войны, цивилизации (самым активным агентом этого целого порою могло выступать, как известно из истории, и Польско-Литовское княжество) против Руси-России, тоже понимаемой как интегральное целое. Но не как цивилизация, а именно как анти-цивилизация (или контрцивилизация) и даже как олицетворение некой черной “варварской” силы, грозящей уничтожением основ всякой цивилизации вообще*.

В этом отношении Россия в глазах Запада всегда стояла ниже мусульман-ского мира, что в значительной мере и объясняет нынешний, столь многих ставящий в тупик союз Запада с мусульманами в борьбе против Сербии и России. Разумеется, история не движется строго по прямой, а потому бывали и отклонения от этой основной линии, случались временные военные союзы западных держав с Россией против угрожавшего самому Западу врага. Но едва исчезала такая опасность, как враждебность к России и настойчивое стремление сокрушить ее мощь (что невозможно без ее территориального расчленения) тут же возвращались вновь.

Так было после победы над Наполеоном, когда, еще в бытность последнего на о. Эльба, Меттерних вступил в переписку с Людовиком XVIII по поводу создания общеевропейского союза, направленного против слишком уж возвеличившейся России. Наполеон, с триумфом вошедший в Париж на свои последние сто дней, нашел эти бумаги на письменном столе бежавшего короля и переправил
их Александру I. Когда русский император показал Меттерниху его собственное письмо, тот на мгновение лишился дара речи, но лишь получил великодушный ответ: “У нас с вами общий враг — Наполеон”.
То же самое произошло и по окончании Второй мировой войны. Когда начал формироваться набросок той коалиции, которая 24 марта 1999 года атаковала Югославию (и вообще НАТО конца II — начала III тысячелетия нашей эры), насущной задачей становилось включение в нее Восточной Европы, особенно Польши.И как тут не вспомнить
(так именовалась советская инициатива, предполагавшая договор СССР, ряда стран Восточной Европы и Бельгии на случай агрессии со стороны Германии) “смертельный удар”.
А в январе 1939 года, будучи лично принят Гитлером и Риббентропом, тот же Бек (уже после Мюнхена!), “не скрывал, — как пишет Риббентроп, — что Польша претендует на Советскую Украину и на выход к Черному морю”.

Когда видишь такое зловещее сходство даже в деталях, то нелепость отождествления реализации подобных планов с возрождением России предстает особенно кричащей. Не говоря уже о том, что просто детской наивностью, выражаясь деликатно, выглядят все еще имеющие хождение рассуждения о том, будто “холодная война” обязана своим зарождением исключительно чрезмерной “агрессивности” СССР*.

И если в 1945 году замысел так и остался нереализованным, то отнюдь не в силу доброй воли западных союзников, но лишь по причине исключительной тогдашней военной мощи СССР, а также — не в последнюю очередь — глубокой ненависти к немцам в военной форме, которой тогда еще пылала вся Европа.

План не реализовался, но замысел остался — как затаенная мечта, весьма показательное воплощение получившая в увенчанном семью “Оскарами” американском фильме “Паттон”**. Это своего рода страстное объяснение в ненависти к навязанному судьбой союзнику, то есть к русским. Какими дебильными монстрами являются в фильме наши солдаты, какими мерзкими жабами — советские девушки в гимнастерках! И при виде их из уст генерала (этого несколько фальсифицированного героя эпохи высадки союзников в
Нормандии, ибо авторы фильма умолчали, конечно, что от полного разгрома в Арденнах англо-американцев спасло лишь экстренное, притом слезно выпрошенное у Сталина русское наступление на востоке) вырывается поистине вопль души: надо было “нам” соединиться с немцами и вышвырнуть эти “русские задницы” (в тексте именно так!) вон из Европы.
Разумеется, дело не ограничилось только фильмами. Сегодня ряд специалистов, и среди них — американский историк Артур Л. Смит, считает, что восстановление послевоенной Западной Германии, возможно, частично финансировалось за счет своевременно перекочевавших к нашим союзникам нацистских активов. Под благовидным прикрытием “плана Маршалла” они в начале 50-х годов вернулись на родину, и, как пишет Артут Смит, вновь замаячили на европейской сцене; немецкими миллионерами “во многих случаях были те же люди, что и прежде”. Такое сотрудничество, далекое от каких-либо моральных озабоченностей, стало органической частью “холодной войны”, а проработку ее стратегии и технологий США вели на протяжении всех послевоенных лет, о чем Буш заявил еще во время своего визита в Западную Германию в 1989 году, выступая в Майнце: “40 лет “холодной войны” были пробным камнем нашей решимости и силы наших общих ценностей. Теперь первая (!) задача НАТО практически выполнена. Но если мы хотим осуществить наши представления о Европе, вызов следующих 40 (!) лет потребует от нас не меньшего. Мы сообща последуем этому призыву. Мир ждал достаточно долго” (ТАСС. А.Д., 2 июня 1989 года). Эстафету сразу принял Г. Коль,
тут же, в Майнце, заявивший: “НАТО — это нечто большее, чем военный союз, прежде всего, он является политическим союзом, верным принципам демократии, свободы личности и господства права…” (там же).
Как видим, уже за два года до распада СССР и еще до объединения Германии, до “бархатных” революций в Восточной Европе и до окончательной капитуляции Горбачева на Мальте обрисовался контур той новой концепции НАТО, которая была предъявлена миру 10 лет спустя, на юбилейной сессии Североатлантического Союза, совпавшей с агрессией блока на Балканах. Полная сдача позиций советской стороной была к тому времени достаточна очевидной, а потому уже и речи не было о пресловутой конвергенции, популярной несколько лет назад. О ней для Запада имело смысл говорить в годы силы СССР; с его отступлением началось жесткое утверждение безусловного превосходства ценностей и интересов только одной стороны и их неуклонное продвижение “на Восток”. И потому инструментом достижения подлинных (а не мнимых вроде “крушения коммунизма”) стратегических целей Запада непременно должно было стать масштабное (и резко одностороннее) изменение границ в послевоенной Европе.

* * *
с. 733).
Подобное обозначение генезиса концепции нового мирового порядка обязывает несколько иначе, чем принято сейчас, взглянуть на белое движение в России и его союз с Антантой. На этом стоит остановиться несколько подробнее, так как специфическая пропаганда последнего десятилетия по каналам отечественных СМИ сумела внушить массе людей, что всю ответственность за разрушение России в 1917 году несут большевики. И что их противники — не только монархисты, но и февралисты — выступали, мол, как твердые сторонники “единой и неделимой”.

Однако нет ничего более далекого от истины, нежели такое упрощенное представление. Вот что писал, например, более чем недоступный подозрению в каком-либо сочувствии большевикам, но патриотичный свидетель событий — Великий князь Александр Михайлович Романов: “…Главы союзных государств повели политику, которая заставила русских солдат и офицеров испытать величайшее разочарование в наших бывших союзниках и даже признать, что Красная Армия защищает целостность России от поползновений иностранцев. Положение вождей белого движения стало невозможным. С одной стороны, делая вид, что
они не замечают интриг союзников, они призывали своих босоногих добровольцев к священной войне против Советов, с другой — на страже русских национальных интересов стоял не кто иной, как интернационалист Ленин, который в своих постоянных выступлениях не щадил сил, чтобы протестовать против раздела бывшей Российской Империи, апеллируя к трудящимся всего мира” (“Русский вестник”, N 26, 5 ноября 1996 г.).
Правоту этих слов Великого князя блестяще подтвердила зарубежная деятельность февралиста и либерала (но отнюдь не большевика) А. Ф. Керенского уже после Второй мировой войны, когда в 1951 году, в период резкого обострения отношений между США и СССР, он, выступая в ряде американских университетов, пророчил новую мировую войну, в которой Америка, как он надеялся
победит СССР. А затем, заявлял он, когда советская империя рухнет, русские демократические политики смогут на деле осуществить декларированное большевиками “самоопределение вплоть до отделения” национальных образований.
Подобный прецедент позволяет в более широкой исторической перспективе взглянуть на процесс, получивший наименование перестройки: по сути, речь шла именно о реванше Февраля над Октябрем
парадоксальным образом сохранившим территориальную целостность исторической России. А скорость, с какой на первый план новыми либерал-демократами, наследниками Февраля, сразу же была выдвинута задача упразднения Империи, позволяет легко вычислить, какова оказалась бы участь России, победи февралисты еще в гражданской войне. Отсрочка исполнения приговора почти на 70 лет ничего не изменила в его сути, и русский писатель-эмигрант Марк Алданов, проявив качества поистине политического ясновидца, так комментировал вышеприведенные откровения Керенского:
“Если им (американским политикам. — К. М.
люди взглядов Александра Федоровича заранее говорят, что мы согласны на расчленение России, то нет сомнения в том, что Россию, в случае победы над ней, под самым демократическим соусом расчленят так, что от нее останется одна пятая территории…” (Архив М. А. Алданова в США исследован российским литературоведом Андреем Чернышевым).
И хотя победа досталась США не в войне “горячей”, как думалось в 50-е годы, а в “холодной”, или “бархатной”, как именуют ее адмирал Балтии, справедливо считающий “холодную войну” третьей мировой, в главном все случилось именно так, как и предсказывал Алданов.

На сегодня РФ, конечно, еще не составляет одну пятую территории исторической России, но точность прогноза, откровенность линии наследования феврализму, торжество идеи нового мирового порядка и беспрецедентная скорость процесса заставляют с особым вниманием относиться ко всем признакам, свидетельствующим о том, что он еще не завершен.

И речь не только о “ястребиной” откровенности Бжезинского, в “Великой шахматной доске” назвавшего Евразию “призом для Америки”, Россию — “черной дырой”** и предложившего, по сути, расчленение России под видом превращения ее в конфедерацию из трех слабо связанных между собой регионов. И это — отнюдь не только частная точка зрения, пусть и крупного политика.

Вот уже 40 (!) лет существует и вполне реальный политический документ, географически конкретизирующий совместные программы февралистов и вильсонианцев. В 1959 году Конгрессом США (по инициативе Украинского американского Конгресса) был принят Закон о порабощенных нациях под номером 86-90. Закон был принят под давлением СМО***, что лишний раз подтверждает устойчивое преемство “борьбы с империей” по отношению к “идеям Вильсона и Хауса” Вудро Вильсона. Закон действует до сих пор; и когда в 1991 году один из конгрессменов предложил, ввиду распада СССР, отменить его, подобная инициатива не была поддержана. А ведь в нем как жертвы “империалистической политики коммунистической России” перечислялись народы не только Восточной Европы и союзных республик СССР (при этом Средняя Азия обозначалась как Туркестан), но и некие Казакия (Предкавказье) и Идель-Урал (республики Поволжья и Урала). Тогда казавшиеся экзотическими, эти названия приобрели конкретность и актуальность в свете событий на Северном Кавказе и напрямую соотносятся с военными действиями в Чечне и Дагестане.

И здесь заслуживает быть отмеченной почти поголовная солидарность лидеров первой волны русской эмиграции (которую, в отличие от третьей, принято было считать наиболее патриотичной) с этим планом расчленения России — во имя, как они писали, борьбы с коммунизмом. Что тому причиной — наивность или, что более правдоподобно, ослепление ненавистью к “Советам”, — сегодня не столь уж важно. Важнее другое: то, что лидеры белой эмиграции не только не выступили против этого долгосрочного плана уничтожения России и обоснования возможной интервенции на ее территорию, но вполне поддержали его, посетовав лишь на то, что в перечень “порабощенных народов” не включены русские. И что, более того, именно они объявлялись виновниками порабощения остальных. Казалось бы, этого, однако, было довольно, чтобы внести в вопрос полную ясность. Но нет: уже в 1996 году (!) председатель Конгресса русских американцев Петр Будзилович обратился (безуспешно, конечно) к президенту Клинтону с предложением использовать ежегодно проводимую Неделю порабощенных наций для чествования русского народа за то, что “путем демократических выборов он отказался от коммунизма” (“НГ”, 24.07.96).

Инициатива весьма выразительная, ибо снова возвращает нас к вопросу о связи перестроечного антисоветизма с состоявшимся расчленением исторической России. Если кто-то пытался оправдаться тем, что, мол, “метили в коммунизм, а попали в Россию”, то это, увы, свидетельствует лишь о полном нежелании осваивать исторический опыт. И автор этих строк столь большое внимание уделяет такой связи в надежде внести свой вклад в то, чтобы, по крайней мере, опыт прожитого нами рокового десятилетия, когда сошлись концы и начала жестко прорабатывавшейся на протяжении XX века стратегии, не остался неосмысленным.

В России ущербная психология этой части белой эмиграции оказалась воспроизведенной той частью патриотической оппозиции, которую, соответственно, тоже принято именовать белой, или монархической. Хотя и выступая под знаменем Великой России, она, ожесточенно сосредоточившись на Октябре 1917 года, тоже совсем забыла о Феврале того же года, тем самым сыграв роль “засадного полка” для нынешних февралистов и приблизив-таки осуществление мечты не только
А. Ф. Керенского, но и других стратегов геополитического разгрома России, будь то лорд Пальмерстон, Альфред Розенберг или Аллен Даллес и Збигнев Бжезинский.
Разумеется, лидеры США, проигнорировавшие жалобный лепет “русских американцев” и так безжалостно растоптавшие чьи-то надежды на совместное строительство освобожденной от коммунизма “Великой России”, в своей логике были совершенно правы. С началом перестройки в СССР сложилась такая ситуация, которая с головокружительной быстротой приблизила возможность осуществления того, что в 1945 году еще называлось “Немыслимое!”

Бывший посол США в СССР Томас Пикеринг в 1995 году высказался со всей определенностью: “Со строго геополитической точки зрения распад Советского Союза явился концом продолжавшегося триста лет стратегического территориального продвижения Санкт-Петербурга и Москвы. Современная Россия отодвинулась на север и восток и стала более отдаленной от Западной Европы и Ближнего Востока, чем это было в XVIII веке”.

Констатация эта, масштабность которой очевидна с первого взгляда, предстанет еще более значительной, будучи соотнесена с той фундаментальной геополитической доктриной, которой США следовали на протяжении, по меньшей мере, столетия, которая легла в основание самого замысла Pax Americana (то есть однополярного мира под эгидой США) и вне связи с которой ускользает глубинный смысл многочисленных локальных войн периода после Второй мировой войны. В том числе и последних войн XX столетия. Изъятые из этого макроформата, они предстают хаосом не связанных друг с другом мелких, хотя и трагических событий. А это, в свой черед, блокирует возможность выбора Россией целостной стратегии поведения и переводит ее в режим ситуативного реагирования — заранее обреченного на поражение.

Континент и Океан

И снова — настойчиво: “Прежде всего, Европа является важнейшим геополитическим плацдармом Америки на евразийском континенте”.

Плацдармом для чего? Бжезинский, давший своей книге подзаголовок “Господство Америки и его геостратегические императивы” и посвятивший ее своим студентам — “чтобы помочь им формировать очертания мира завтрашнего дня”, — вовсе не скрывает, что речь идет об оттеснении России с того места, которое она занимала в Евразии, и, соответственно, о весьма чувствительном урезании ее пространства. В этом американский натиск на Восток прямо наследует тому, который вела Европа на протяжении едва ли не целого тысячелетия. И об этом Бжезинский тоже пишет вполне откровенно: “На политическом и экономическом уровне расширение соответствует тем по своему существу цивилизаторским (!) целям Европы, именовавшейся Европой Петра*, которые определялись древним и общим наследием, оставленным Европе западной (курсив мой. — К. М.) ветвью христианства”.

Хочется думать, что история гражданами России еще не забыта настолько, чтобы сразу же не припомнить, кто, от времен Карла Великого, вытеснившего славян с Лабы (Эльбы), и вплоть до Второй мировой войны, был лидером и флагманом такого Drang nach Osten.

Да Бжезинский и сам называет имя, подчеркивая, что именно Германия является главным союзником США в созидании нового мирового порядка и их “субподрядчиком” в Европе. В награду ей обещается зона влияния, точно покрывающая ту, которая как раз и была предметом ее многовековых
частично Россию”.
На приложенной карте это “частично” охватывает русскую территорию почти до Волги. И здесь стоит напомнить, что кайзер Вильгельм II еще 8 ноября 1912 года говорил о необходимости окончательного решения вопроса между немцами и славянами. “А в 1915 году, — пишет Никола Живкович, комментируя книгу Гельмута Вольфганга Канна “Немцы и русские”, — 325 немецких профессоров подписали петицию своему правительству, в которой потребовали от него выдвинуть ультиматум: чтобы граница между Германией и Россией проходила по Волге!”

Продолжение и последовало под Сталинградом; как показали недавно открытые для изучения немецкие архивные документы**, еще при подготовке Первой мировой войны Германия в отношении России руководствовалась идеями и принципами, по существу мало в чем измененными, но лишь “доведенными” в Третьем рейхе. Так, главный тезис записки, озаглавленной “Новая земля на востоке”, гласил: “Нынешняя война является решающей схваткой во имя становления культуры Европы”. И далее еще интереснее и актуальнее: “Бездонная пропасть между азиатско-монгольской и европейской культурами разделяет германца и московита — здесь невозможно никакое взаимопонимание! Напротив, с нашими западными противниками налицо вероятность примирения в рамках единой культуры… Как только мы добьемся для себя свободы мореплавания, мы сможем упорядочить наши отношения с Англией; с Россией же примирения не будет никогда (курсив мой. — К. М.
В этом вся разница”.
Все предпосылки нового контура НАТО уже наличествуют здесь, включая даже и такой поразительный факт, что России уже тогда (!) клеился ярлык “коммунистической угрозы” — под каковой понималась преобладавшая тогда в стране общинная форма крестьянской собственности на землю*. Так что даже и в своем яростном антикоммунизме “холодная война” соотносилась не только с
СССР, но прежде всего с Россией как особой и абсолютно неприемлемой для Запада формой организации исторической жизни входящих в нее народов.
Пересмотр итогов Второй мировой войны, обрушение баланса сил, основы которого были заложены в Ялте и Потсдаме, вернули в свет рампы эти было отодвинутые в тень планы. А объединить усилия США и Германии в русле единого и главного стратегического замысла было тем легче, что на протяжении почти целого столетия в Штатах шла усиленная разработка построения глобальной американской империи именно в партнерстве с Германией.

Остановиться на истории доктрины такого партнерства тем более важно, что на протяжении последних семи лет в патриотической оппозиции, а затем и за ее пределами распространилась концепция извечного противостояния США и Германии, определяемых, соответственно, как Океан и Континент**. При этом автором ее называется немецкий геополитик Гаусгофер, одно время имевший заметное влияние на Гитлера.

А между тем авторство концепции глобального конфликта Океана и Континента принадлежит американскому адмиралу Мэхену. При этом, развивая ее, Мэхен подчеркивал, что оплотом континентальной мощи является Россия (разумеется, в ее историческом объеме), Германия же включалась им в Океан. В соответствии с этим и формулировалась долгосрочная стратегия и выстраивались схемы долгосрочных союзов. Притом союзов прежде всего военных, определяемых исключительно национальными интересами.

А национальный интерес Америки диктовал такую вот стратегию: “Морские державы (Япония — на Востоке, Англия и Германия — на Западе, США — и на Востоке, и на Западе) должны создавать противовес этой мощи (то есть континентальной мощи России. — К. М.
располагая превосходящими силами флота и оказывая на Россию давление с флангов” (там же).
Уже здесь в зародыше заключалась та идея, которая легла в основу НАТО и всей системы блоков, создававшихся США после 1945 года.

Но в еще большей мере это можно сказать о Халфорде Маккиндере, англичанине, в 40-х годах переселившемся в США, в векторе которых он и скорректировал свои идеи, первоначально разработанные им для Англии. Главное в его концепции, помимо понятия “Хартленд” (Срединная, или Сердцевинная Евразия), — это идея создания благоприятного для США “баланса сил путем превращения морской мощи держав, окружающих социалистические страны Евразийского континента, в земноводную — с тем, чтобы контролировать главные морские коммуникации мира и в то же время иметь твердую опору на континенте” (“Локальные войны. История и современность”. — Воен. изд. МО, М., 1961, с. 30).

Иными словами, речь шла о создании, после Второй мировой войны, двух “поясов сдерживания”, из которых первый — пояс “земноводных держав”, то есть Германии, Франции, Англии и некоторых других стран — охватывал бы Россию с Запада, а второй — США, Индии и Китая — позволял бы делать то же самое с Востока. Во второй пояс сдерживания он включал малые страны Азии, Африки и Латинской Америки, зависимые от западных держав. И зная все это, можно иными глазами взглянуть на внешнюю политику СССР эпохи “холодной войны”: при всех ее издержках, она строилась на правильном понимании диалектической связи отступления на дальних рубежах с отступлением на ближних.

В сугубо американоцентристском ключе примерно в то же самое время развил соответствующие идеи профессор Йельского университета США Н. Спикмен. Трансформировав маккиндеровскую карту мира со срединным положением Евразии в так называемую геоцентрическую, где в центр мира встали США, а все остальные страны и континенты предстали по отношению к ним в виде “окраинных земель”, он без всяких околичностей заявил: “Кто владеет зоной окраинных земель, господствует над Евразией; кто господствует над Евразией, тот управляет судьбами мира”.

Примечательно, что эти мысли Спикмена были развиты еще в годы войны (книги “Американская стратегия в мировой политике” и “География мира” вышли, соответственно, в 1942-м и 1944 годах). Иными словами, еще тогда, когда немцы стояли на Волге и СССР кровью добывал победу, плоды которой теперь утрачены Российской Федерацией, еще тогда союзники, тянувшие с открытием второго фронта, были заняты тщательной разработкой планов послевоенного утверждения Америки в качестве всемирной империи, подобной империи Римской.

В 1944 году увидела свет книга Н. Макнейла “Американский мир”, где это уподобление провозглашалось открыто: “Как Соединенные Штаты, так и весь мир нуждается в мире, основанном на американских принципах —
(курсив мой. — К. М.)… Мы должны настаивать на американском мире. Мы должны принять только его и ничего больше”. Россия же должна добровольно принять “руководство Запада”, нравится ей это или нет.
И, наконец, Р. Страусс-Хьюппе заявил: “В интересах США достичь такого мирового порядка, который располагал бы одним-единственным центром силы, откуда бы распространялся балансирующий и стабилизирующий контроль и чтобы этот контроль находился в руках США”. Характерно и само название книги Страусса-Хьюппе: “Геополитика. Борьба за пространство и власть”.

Даже этого краткого обзора предыстории вопроса, думается, довольно, чтобы понять: истоки “холодной войны” вовсе не в пресловутом “экспансионизме” СССР — хотя, разумеется, СССР в послевоенный период вовсе не был, да и не должен был быть ягненком, — но в его (СССР) нежелании подчиниться заранее предначертанным планам
Pax Americana. ).
Инструментом реализации идеи Pax Americana изначально был призван служить блок НАТО, который современные отечественные либералы-западники еще несколько лет назад почтительно именовали “феноменом культуры”. А вот газета “Уолл-стрит джорнэл” еще 4 апреля 1949 года, на следующий день после подписания Североатлантического договора, оценила его как “триумф закона джунглей над международным сотрудничеством в мировом масштабе”, который “сводит к нулю” принципы ООН.

“Сторонники Североатлантического договора, — писала газета, — будут возражать против сведения его к закону джунглей. Однако глубокий анализ показывает, что покров цивилизации, которым он окутан, тонок. Договор делает военную мощь решающим фактором в международных отношениях”. Но — и это главное — “мы не сожалеем по поводу этих событий. Мы считаем, что закон джунглей, лежащий в основе Атлантического пакта, лучше отвечает действительности, чем идеально гуманный принцип ООН
). по словам Д. Бейкера) и усилий, к которой шли жестко и планомерно. Однако в общественном мнении России — и, как я уже говорила, даже в среде профессиональных политологов — все еще живучи аберрации и иллюзии, связанные с переоценкой фактора объективности распада СССР. А между тем сейчас уже более чем достаточно материалов, позволяющих с основанием говорить о сценарности, прямой рукотворности тех главных событий последнего этапа “холодной войны”, которые стали роковыми для исторической России. Бжезинский, как мы видели, датирует победоносное для Запада завершение “холодной войны” 1990 годом. Однако, на мой взгляд, ближе к истине Дж. Буш, зафиксировавший его годом раньше. Да и сам Бжезинский десять лет спустя почтил именно 1989 год статьей, озаглавленной “Соединенные Штаты превыше всего”. Подзаголовок тоже не оставляет места для недомолвок — “Международные последствия 1989 года”. Именно 1989 год, констатирует Бжезинский, сделал необратимым распад Советского Союза, который “возвестил о начале эры американской гегемонии” (“НГ”, 24.11.99).
1989 год стал поистине рубежом; до него в мире еще существовала переживающая серьезный, но отнюдь не смертельный внутренний кризис сверхдержава, способная обеспечить неприкосновенность итогов Второй мировой войны и предотвратить наступление эпохи нового передела мира; после него на планете без малого два года агонизировал, как всем было ясно, смертельно больной гигант, которым уже можно было пренебрегать, что и показала война в Заливе 1990 года.

А потому раньше, чем перейти к ней, открывающей эпоху после “холодной войны”, — постсоветскую эпоху — следует панорамно (и в контексте последующего десятилетия) взглянуть на узловые события рубежного 1989-го, вместившего в себя вывод советских войск из Афганистана, “бархатные” революции в Восточной Европе, встречу Буша и Горбачева на Мальте и агрессию США в Панаме.

Все они связаны между собой в системную целостность и, знаменуя разгромное отступление России и на Океане, и на Континенте, закладывали основы нового баланса сил на планете. Как писала в марте 1999 года газета “U.S. News and World report”, подводя неутешительный для России итог десятилетия: “Почти мгновенно бывшая гордая сверхдержава потеряла имя, флаг, объединяющую идеологию и половину территории”.

И, разумеется, сразу же стало ясно, что клич “Vae Victis!” (“Горе побежденным!”) для Pax Americana столь же актуален, сколь был он для Pax Romana. Никто и не собирался скрывать этого, а если СССР, а затем РФ так и не могли освободиться из плена последней утопии, полагая, будто другая сторона вкладывает в слово “победа” сугубо олимпийский, спортивный смысл, то подобная неадекватность реакции противника лишь усиливала волю Pax Americana к господству — причем с применением всех средств. Пацифистские иллюзии отечественных западников в отношении США столь безосновательны, что объяснить их можно лишь либо сознательной ложью, либо полным невежеством, незнанием хрестоматийно известных заявлений и позиций, которых никто и не думал скрывать. Напротив, откровенность, с какой в США не раз заявлялось
о готовности использовать военную силу, — и вовсе не во имя неких абстрактных “прав человека”, а для реализации целей господства — пожалуй, аналогии имеет только в милитаристской традиции Германии.
Так, Мэхен писал: “Военная сила — один из преобладающих политических элементов для оправдания политики… Конфликты на международной арене закаливают нации и способствуют их возмужанию” (Mahan A. The Interest of America in See Power. Boston, 1887, p. 174). И дистрофические “права человека” здесь решительно ни при чем: по мнению Мэхена, кроме национально-эгоистического интереса, нет ничего, что двигало бы развитием отношений между странами, и незачем маскировать это.

Мне возразят: это конец XIX — начало XX века, когда ницшеански окрашенный милитаризм входил в моду. Но вот что писал Киссинджер уже после Второй мировой войны, тогда, когда исчезновение СССР до конца столетия, хотя и желанное, трудно было вообразить: “Война должна быть используемым инструментом политики… Неспособность использовать силу может увековечить международные споры” (“Nuclear Weapons and Foreign Policy”, N.Y, 1957, p. 4).

“Ястребиная” позиция Мадлен Олбрайт (во время войны в Боснии с раздражением спросившей Колина Пауэлла: “Зачем нужна великолепная военная структура, если вы говорите, что ею нельзя воспользоваться?”), которую некоторые (например, А. Янов) стремятся представить неким исключением, как видим, напротив, лишь является последовательным развитием магистральной линии. И делать это тем легче, что необходимость маскировки исчезла вместе с могущественным соперником.

Летом 1996 года журнал “Foreign affairs” порекомендовал ежегодно тратить на вооружения 60 — 80 млрд долларов, чтобы “сохранить роль Америки как глобального гегемона”. Тогда же один из ведущих экспертов вашингтонского Центра стратегических и международных исследований заявил, что за годы “холодной войны” вооруженные силы США слишком уж размагнитились, обленились, так как не могли идти на широкое применение оружия. Теперь же, по его мнению, США “следует нацелиться” на боевое использование силы. Трудно более ярко обрисовать сдерживавшую роль СССР, которую миру, возможно, еще лишь предстоит оценить в полной мере!

Не менее откровенно высказалась годом ранее и Рэнд Корпорейшн в разработке вариантов стратегии США. В ней отмечалось: если раньше США приходилось исходить из того, что “военная мощь является мечом, который нужно держать в ножнах”, то ныне подход надо менять. США более не могут позволять себе “роскошь” неприменения силы (“Правда”, 24. 10. 96).

Наконец, свой голос присоединила и Франция. Влиятельная “Le Monde diplomatique” тогда же, в 1996 году, внесла окончательную ясность: путем продвижения НАТО на Восток “западные страны берутся защищать, при необходимости всеми военными средствами, нынешнее фактическое территориальное положение, являющееся результатом расчленения бывшего Советского Союза” (курсив мой. — К. М.
).
“Надо было выбирать — идти на открытый конфликт с ними и, по сути, со всей Европой, жертвуя всем тем, что было завоевано ради мира на Земле (курсив мой. — К. М
) в ходе ликвидации холодной войны, или примириться с участием Германии в НАТО, что, откровенно говоря, имело больше психологическое значение (вернее, даже идеологическое значение), нежели военно-политическое. Реальной угрозы от включения всей Германии в НАТО в условиях необратимости холодной войны я не видел, да ее и не было уже на деле”.
Грамматика сыграла здесь злую шутку с бывшим генсеком: ясно, что он имел в виду необратимость окончания “холодной войны”.
Но получилось то, что принято именовать симптоматической оговоркой, и она выдала то, что Горбачев пытался скрыть. А именно — необратимость поражения СССР в “холодной войне”, что стало следствием выбранного генсеком-президентом способа закончить ее. Способа, преднамеренно-разрушительный характер которого предстает вполне очевидным при ретроспективном обзоре событий 1989 года.
На южном рубеже

За спиной оставался фантастический мир, так поэтично описанный шотландцем Дж. Н. Дугласом в книге “За высокими Гималаями”, с его окрашенными в волшебные цвета горами.

Оставались товарищи — павшие и пленные; оставались союзники, не одного из которых ожидала лютая участь.

Оставалась, наконец, так и не разгаданная тайна этой десятилетней войны, так и не названной войной. Любая попытка разобраться в ней, не объявляя все подряд бессмыслицей и преступлением, пресекалась на корню — и не цензурой, нет, хуже: общественным мнением, возбужденной
пацифизированной толпой, которая, под вопли СМИ о “цинковых мальчиках”, уже уверовала, что надежнейший путь к миру лежит через полное собственное разоружение — физическое, а еще более того — духовное.
Кто помнит сегодня кадры телехроники с приездом тогда одного из лидеров моджахедов, а ныне потерявшего контроль над Афганистаном Раббани в Москву, где женщины передают ему на руки детишек? Мне тогда эти сцены крепко врезались в память, пародийно напомнив сцены братания с немцами на русско-германском фронте в
917 году. Все знают, сколько крови пролилось потом. И вот сегодня, вспоминая ту хронику, я думаю: а не сложил ли свою голову в бою с моджахедами кто-нибудь из тех ребятишек, которых наивные матери так легкомысленно демонстрировали как “знамя мира” — уже не в Афганистане сложил, а в Чечне?
То, что мы ушли из Афганистана, вовсе не значило, что Афганистан ушел от нас, — не так просто и легко устанавливается баланс сил в стратегически важных регионах. Когда началась вторая чеченская кампания, генерал Дустум, один из лидеров моджахедов эпохи советского военного присутствия, прямо заявил, что Россия не покончит с терроризмом в Чечне, пока не будет подавлен очаг в Афганистане. Но в Афганистане ли главный очаг? Точнее — насколько автономным является сам моджахедизм, это новое специфическое явление конца XX века, очевидно переходящее в век XXI, с которым именно России, еще в форме СССР, довелось встретиться первой?

Сегодня надо быть слишком уж закоренелым догматиком-правозащитником сахаровского толка, дабы продолжать веровать в подобную автономность. Литература изобилует, многие тайны ЦРУ рассекречены, в том числе известно, что как раз в Лэнгли, в штаб-квартире разведуправления США, именно 15 февраля 1989 года был устроен настоящий праздник; и здесь никто, разумеется, не считал, что с выводом советских войск заканчивается война. Ведь двумя днями раньше США, по-своему истолковав подписанные 14 апреля 1988 года женевские соглашения как “создание условий к выводу ОКСВ, а не как формулу урегулирования афганского конфликта” и взяв на вооружение концепцию “положительной симметрии”, обосновали свое право продолжать оказание военной помощи афганской оппозиции при расширении вмешательства со стороны Пакистана. Что и было зафиксировано в специальной директиве по национальной безопасности от 13 февраля 1989 года (“Война в Афганистане”, М., Воениздат, 1991).

Таков был один из первых внешнеполитических шагов правительства Буша, и вряд ли он мог остаться неизвестным советскому руководству. Тем более что еще в 1988 году МИД Афганистана издал “Белую книгу”, где были изложены многочисленные факты нарушений женевских соглашений со стороны Пакистана и США. Так, в течение только первого месяца после их подписания вооруженной афганской оппозиции было поставлено беспрецедентно большое количество вооружений. А 15 мая 1988 года, в день вступления в силу женевских договоренностей, была проведена своего рода демонстрация: в одну только приграничную деревню Тери-Мангал, расположенную в 137 км от Пешавара, прибыло около 100 грузовиков с оружием. Как и прежде, на территории Пакистана функционировали тренировочные центры для обучения боевиков афганской оппозиции, и все это вполне соответствовало той линии поведения, которую Р. Рейган выбрал еще в апреле 1985 года. В ответ на первые миротворческие инициативы Горбачева в афганском вопросе он подписал директиву по национальной безопасности N 166, где при реализации целей США предлагалось на афганском направлении действовать “любыми доступными средствами”. Об этих средствах достаточно откровенно пишет Питер Швейцер в своей “Победе”, анализируя основные блоки увенчавшейся успехом стратегии подрыва СССР. В их ряду он особо выделяет “значительную военную помощь движению сопротивления в Афганистане, а также поставки для моджахедов, дающие им возможность распространения войны на территорию Советского Союза” (П. Швейцер, цит. соч., с. 18; выделено мною. — К. М.
).
Именно в период президентства Дж. Картера была, в главных своих чертах, сформулирована концепция использования “исламского фактора” в борьбе против
(теперь — против России), в основу которой легли идеи 3. Бжезинского.
Уже 19 января 1980 года дамасская газета “Тишрин” опубликовала большую статью своего военного комментатора полковника Аль-Хейсама Алю-Аюби, озаглавленную весьма выразительно “Возвращение в регион под знаменем ислама”. В ней говорилось, что администрация Картера намерена прикрыть трещины, возникшие в поясе окружения СССР с юга. А поскольку на юге с ним граничат мусульманские страны, то, следовательно, США должны “противопоставить ислам Москве” и развернуть активность на этом направлении.

В начале 1979 года помощник президента Картера по национальной безопасности Бжезинский поручил разведслужбам подготовить соответствующее исследование. Опорной страной для США при реализации “исламского проекта” стал Пакистан, однако к нему, так или иначе, присоединились Китай, Саудовская Аравия, Египет, Иран и даже Израиль. И уже в 1980 году издающийся в Вашингтоне журнал “Нью рипаблик” опубликовал статью “Оружие для Афганистана”, где говорилось: “Центральное разведывательное управление занято координированием смежной, обширной программы (в которой участвует пять стран и стоимость которой оценивается более чем в 100 млн долларов) обеспечения афганского движения сопротивления оружием для ведения современной партизанской войны” (“Война в Афганистане”, цит., с. 160). И далее: “Распоряжение о разработке операции было отдано лично президентом Картером, ее планирование осуществлялось под непосредственным наблюдением президента США по национальной безопасности 3. Бжезинского и директора ЦРУ С. Тернера”. При этом с союзниками США по НАТО вообще не консультировались, контакты же с мусульманскими странами решено было проводить посредством ЦРУ через разведслужбы этих стран, а
не по обычным дипломатическим каналам.
Летом и осенью 1985 года в Конгрессе США состоялись слушания под названием “Исламский фундаментализм и исламский радикализм”, на которых была разработана стратегия использования фундаменталистских группировок для подрыва позиций СССР. Иными словами, были заложены основы моджахедизма. Теория начала быстро претворяться в практику. По некоторым данным, если в начале 80-х годов в Афганистане сражалось около 3500 арабов, то в середине 80-х их было уже около 18000 у одного только Хекматиара. При этом США закрывали глаза на торговлю героином, уже тогда превращавшуюся в экономическую основу моджахедизма. Но, конечно, главным источником финансовых поступлений для лидеров афганской оппозиции оставались США, Пакистан и Саудовская
к себе домой. А потом они уйдут еще дальше на север, оставив свои мусульманские республики”. К сожалению, Боровик написал об этом только 10 лет спустя, в год же вывода 40-й армии из Афганистана из уст его звучали общеперестроечные штампы. А ведь уже в 1985 году Кейси посоветовал моджахедам начать попытки перенесения военных действий на территорию СССР, о чем тоже, конечно, должны были знать — и знали — не только афганские духанщики, но и советские спецслужбы, а стало быть, и советское руководство. Генерал Н. Овезов, заместитель председателя КГБ Туркмении, еще в 1982 году утверждал, что “саудовцы пользуются исламом как тлеющими углями мусульманского бунта против СССР”. (“Советский Туркменистан”, 10. 12. 82). И потому никакого “алиби” у Горбачева нет; он прекрасно знал, что оставляет за спиной выводимой 40-й армии и чью игру он при этом играет.
План действий тогдашний руководитель ЦРУ Уильям Кейси обсуждал с саудовским принцем Фахдом, “мусульманином и другом Запада”, по характеристике П. Швейцера. И когда он сказал Фахду, что необходимо перенести войну на территорию СССР, тот с энтузиазмом ответил :“Святой джихад — это не знающая границ революция. Так же, как и коммунизм”.

Афганцы, сообщает Швейцер, при поддержке созданных ими агентурных групп уже проводили широкомасштабные операции по минированию, но Кейси хотелось большего — хорошо спланированной подрывной кампании в Средней Азии. И как раз в регионе оказалось испробованным то самое оружие межэтнических конфликтов, которое затем с таким успехом было использовано для разрушения СССР, а ныне задействовано уже и на территории РФ. Не случайно в тот же вечер, когда Кейси беседовал с Фахдом о джихаде, состоялась встреча директора ЦРУ с Муссой Туркестани — историком, родившимся в Средней Азии, но жившим в Саудовской Аравии. Туркестани сообщил Кейси о волнениях в Алма-Ате в марте 1980 года (где было немало лозунгов протеста против войны в Афганистане) и о том, что там есть подполье, профинансированное саудовцами
. здесь был достаточно плотен, как был он плотен и в высшем партийном руководстве, что и показал приход к власти горбачевской когорты.
Генерал Денисов, занимавшийся в Главпуре вопросами спецпропаганды, в одном из интервью заявил: “Наши службы располагали сведениями, что Гарвардский университет, Иллинойсский и другие исследовательские центры США ведут активную разработку проблемы информационных войн. Докладывали об этом в ЦК КПСС, но реакция этого “мозгового центра” была, мягко говоря, иронической. Абсолютно
не воспринимали информационную угрозу и аналитические службы разведки” (“Правда”, 21. 12. 96).
Видимо, и не только информационную: П. Швейцер цитирует заявление одного из достаточно высоких чинов КГБ о том, что “у нас (!) никто не верил, будто “Солидарность” финансируется американцами”, — заявление совершенно анекдотичное на фоне ставших теперь общеизвестными фактов и собственных заявлений Бжезинского об успешной реализации его доктрины одновременной поддержки “Солидарности” и афганских моджахедов. Что до Горбачева, то уже в 1988 году, то есть до вывода ОКСВ из Афганистана, он перешагнул черту, отделяющую реформирование от разрушения — и, по-видимому, вполне сознательного — государства. Как пишет в своих весьма откровенных воспоминаниях его помощник А. С. Черняев, “после выступления Генсека в ООН в конце 1988 года, где “он как бы получил “диплом” от международного сообщества государств и народов, начался повальный, я бы сказал, разгром всей нашей 70-летней советской истории, пересмотр всего и вся… И сама Октябрьская революция превращалась постепенно в историческую ошибку… уже появился термин “тоталитаризм” при оценке советской истории…”

И далее — самое важное, быть может, в контексте ретроспективного рассмотрения событий рубежного 1989 года: “Кстати, перед Новым годом по ТВ выступил Гавриил Попов. Сказал он примерно следующее: в 1989 году возникшие уже тенденции будут набирать силу. Объективная логика, а может быть, и замысел Горбачева, предположил он, состоит в том, чтобы дать 70-летнему режиму распасться, и только тогда общество “из чувства самосохранения” начнет создаваться заново…

Что это было, “объективная ли логика” или “замысел”? И то, и другое. Помните? “Пойду далеко!” — говорил мне раз Горбачев. Но идти надо было значительно быстрее. После Нью-Йорка, когда была обеспечена “внешняя среда” — Hiс Rhodus, hic salta, как говорили древние и как повторял за ними Маркс”. (А. С. Черняев. Шесть лет с Горбачевым. М., 1993, с. 256-266. — Курсив мой. — K. М.
).
По словам Мохаммада Юсефа, начальника афганского отдела пакистанских спецслужб (Inter-Services Intellidgence), с 1983-го по 1987 год советское руководство в целом вело ту же “оборонительную политику”, которая была характерной и для поведения ОКСВ в Афганистане.

И как ОКСВ становился все более уязвимым для энергичных наступательных действий моджахедов и стоящих за их спинами иностранных спецслужб, так и — приходится сделать горький вывод — СССР в целом не решался энергично ответить на действия американской стороны, для которой именно 80-е годы стали годами открытого наступления на СССР, — о чем свидетельствует и целый ряд принятых в это время специальных директив*. Важнейшими из них были NSDD-32 и NSDD-55, разработанные еще при Рейгане. Первая прямо объявляла о цели пересмотра итогов Второй мировой войны. “В результате мы сочли Ялтинскую конференцию недействительной”, — вспоминает Эдвин Мид, бывший член Совета Национальной безопасности США.

Увы, со стороны СССР не последовало никакой реакции — как, впрочем, не последовало ее и на другую директиву, NSDD-55, суть которой известный советолог Ричард Пайпс определяет следующим образом: “Директива четко формулировала, что нашей целью является уже не сосуществование с СССР, а изменение советской системы с помощью внешнего нажима”. Упорное продолжение советского курса на сосуществование в этих условиях начинало все больше походить на коллаборацию, в каковую он и превратился открыто с приходом к власти М. С. Горбачева.

С Горбачевым открывается финальный этап “холодной войны” (“горячей” пробой сил внутри которой можно считать десятилетие пребывания советских войск в Афганистане): вялая оборона сменяется открытым отступлением, которое, в свой черед, превращается в паническое бегство. И, разумеется, рассматриваемый в этом контексте вывод ОКСВ из Афганистана — к тому же и без создания надежного политического тыла в оставляемой стране — был шагом вовсе не к миру, а к перенесению “Афганистана”, то есть разогревания ситуации на южной дуге, на территорию СССР, а затем России.

Падение дружественного режима Наджибуллы в 1992 году — падение, почти полностью спровоцированное предательским поведением руководства РФ, отказавшего правительству Наджиба в поставках авиационного керосина и дизельного топлива, — окончательно открыло путь к превращению территории Афганистана в зону контролируемой нестабильности и центр моджахедизма как специфического симбиоза направляемой в русло экстремизма восходящей исламской пассионарности и глобальных интересов международной олигархии. Последняя, таким образом, получает мощный — и, надо прямо сказать, не совсем безопасный для самих западных стран (однако овчинка, стало быть, стоит выделки) — инструмент для управления процессами, разворачивающимися в Хартленде, раз уж последний выпадает из ослабевших рук его трехсотлетней держательницы России.

Вот почему так понимаемый “Афганистан” вовсе не думал расставаться с нами. Напротив, чем дальше, тем активнее он станет искать встреч с нами на нашей собственной земле. И, как видим, распад СССР, изменивший само понятие этой земли, вовсе не гарантировал население нынешней, урезанной России от подобных встреч.

А то давление, которое Запад сегодня оказывает на Россию по вопросу о Чечне, лишь воспроизводит в огрубленной, применительно к нынешней слабости России, форме его былое давление на СССР по вопросу об Афганистане. Такую аналогию нарочито педалируют и сами западные “протестанты” — например, парижские “новые философы”, прямо проводящие параллель между Чечней и Афганистаном; и, разумеется, не только они. Выкрик лондонской “Гардиан” при начале второй чеченской кампании: “Господин Путин, отзовите своих собак!”, — исчерпывающе красноречив
.
* * *
одновременного сдавливания с запада и с юга. Так называемые революции 1989 года в Восточной Европе были столь же мало спонтанными, как и явление моджахедизма, — хотя, как и последний, они, разумеется, имели свои серьезные причины в реальной ситуации. Однако как формы их, так и цели, а также разнообразное — от финансового (в случае моджахедов — и военного) до информационного — обеспечение были плодом хорошо продуманной и организованной деятельности все того же закулисного режиссера.
Еще директива NSDD-32 рекомендовала “нейтрализацию” советского влияния в Восточной Европе и “применение тайных мер и прочих методов поддержки антисоветских организаций в данном регионе”. Вот почему в программах ЦРУ равное место с поддержкой моджахедизма обрела поддержка польской “Солидарности” — “тайная финансовая, разведывательная и политическая”. Теперь это ни
для кого не является тайной, и сравнительно недавно в США вышла книга “Его святейшество Иоанн-Павел II”, в которой подробно рассказывается, как щедро тратили США деньги на столь романтизированную советской интеллигенцией “Солидарность”.
Только в 1981-1982 годы ей по каналам ЦРУ было переброшено 50 млн долларов. Была создана сеть поставок полиграфического оборудования и радиоаппаратуры для организации подпольных типографий и радиостанций. Позже поляки передали это наследство дудаевцам, в расположившийся в Кракове чеченский информационный центр. И ведь не кто иной, как Лех Валенса, выступил с крайне резким заявлением на “круглом столе” по Чечне, созванном в августе 1996 года в Кракове по инициативе “Движения за восстановление Польши”; естественным продолжением этой генеральной линии предстает, конечно, и совещание чеченских ваххабитов с афганскими талибами, проведенное (накануне вторжения боевиков в Дагестан) на территории Польши, заметим, теперь еще и члена НАТО. Разумеется, накал русофобии в Польше всегда был таков, что она неоднократно проявляла почти самоубийственную готовность идти в первых рядах любых способных повредить России акций. Но, разумеется, не до такой же степени, чтобы ослушаться своего нового и на сей раз обожаемого “старшего брата” — США.

И вот, однако же, иные сотрудники советских спецслужб считали возможным заявлять такое: “Мы, службы безопасности, на самом деле никогда не верили пропаганде, что Америка помогает “Солидарности”… (П. Швейцер. Цит. соч., с. 165). Если это так, то налицо либо повальная профнепригодность, либо… Видимо, правы как генерал Денисов, так и китайский исследователь советской литературы Чжан
Цзе, который сделал весьма обоснованный вывод: верхушка КПСС “защитным импульсам отнюдь не симпатизировала, усматривая в них, видимо, рецидивы сталинизма. Она, в лучшем случае, держалась нейтралитета, если же вмешивалась, то была по обеим сторонам” (“Правда”, 11. 02. 97).
Что же до упомянутого “круглого стола” в Кракове (приуроченного к трагическим дням предательской сдачи российской армии в Чечне), то связь “восстановления Польши” с Кавказом (как и даты открытия, приуроченного к годовщине Варшавского восстания, жертвы которого поляки ожесточенно приписывают не немцам, а СССР) трудно понять без учета как всей описанной выше истории отношения ЦРУ и “Солидарности”, так и особенно — места, всегда отводившегося Польше всеми антироссийскими коалициями. Об этой ее роли помнил Пушкин, оставивший нам в наследие “Бородинскую годовщину”. Об этом Сталин напомнил Черчиллю в Ялте; и, разумеется
это имел в виду и Валенса, на “круглом столе” выступивший с призывом к своим коллегам — лауреатам Нобелевской премии — “остановить преступный геноцид”, с пафосом добавив: “России нет места в семье цивилизованных народов” (“Известия”, 3. 08. 96).
Однако, сколь бы ни была велика роль Польши в разрушении “Ялты и Потсдама”, центральное место принадлежало, разумеется, Германии. Все понимали, что от того, когда и, главное, как произойдет ее объединение, решающим образом зависит коренной перелом в соотношении сил между Западом и Востоком.

Потому что не один ведь Горбачев был участником событий и не он один делится воспоминаниями о них, и в этих, других, воспоминаниях король предстает голым…

Еще два года назад бывший посол США в Москве Джон Мэтлок признал, что Запад во время объединения Германии просто-напросто обманул Россию (тогда СССР). Однако в нашем обществе, в том числе и среди политологов, до сих пор живуча версия, согласно которой США вовсе не стремились к объединению Германии и приняли его лишь как спонтанный результат неких самостоятельно развернувшихся событий.

Так, 4 июня 1999 года Вл. Кара-Мурза в программе “После полуночи” даже счел возможным “поправить” президента Клинтона, сказавшего во время своего пребывания в Берлине, что весть о воссоединении Германии вызвала радость в Вашингтоне, — мол, известно, какую тревогу возбудило это объединение в США, сулившее им “появление сильного геополитического противника”. Откуда почерпнуты такие сведения, остается загадкой. Ведь еще в ноябре 1989 года канцлер Коль с похвалой отозвался о позиции посла США в Бонне, Вернона А. Уолтера, “большого друга немцев”, по оценке канцлера*. Сам же Уолтер так прокомментировал события: “Семья снова собралась в одном доме. Поэтому я верю в объединение. Кто выступает против, тот будет сметен с политической сцены”.

Это и еще многое другое можно узнать из вышедшей в начале 90-х годов книги Хорста Теплица “329 дней. Как ошкуривали грушу”. Этот загадочный подзаголовок представляет собою парафраз слов Коля, произнесенных им 11 ноября 1989 года, после известия о согласии Горбачева на проведение “реформ” в ГДР: “Грушу ошкурили!”

“В этот момент, — пишет Теплиц, — мы знали, что Горбачев не будет вмешиваться и в ход событий внутри ГДР”.

А вот запись от 22 ноября 1989 года, которую, ввиду ее важности, стоит воспроизвести целиком. Итак:

“Из Вашингтона поступила информация о вчерашних переговорах Геншера с Бушем и Бейкером. США поддерживают стремление немцев к самоопределению и единству. По их мнению, однако, этот процесс может ускориться. Буш намерен выудить у Горбачева в ходе предстоящих переговоров у берегов Мальты границы и возможности его действий и определить, насколько тот может и хочет продвигаться в германском вопросе. Горбачев якобы очень встревожен возможным объединением Германии. Бейкер подтвердил: объединение есть и остается приоритетным в американской политике (выделено мною. — К. М.
образом, США первыми и одназначно (выделено мною. — К. М) и без оговорок высказались за объединение Германии”.
Именно с этих позиций и строго следуя доктрине Мэхена о фундаментальном единстве интересов США и Германии в их глобальном противостоянии России решали американцы важнейший вопрос о членстве объединенной Германии в НАТО. 31 мая 1990 года Буш во время официального визита Горбачева в Вашингтон заявил, касаясь этой проблемы: “У нас с вами тут фундаментальное расхождение”. Его, однако, на диво быстро удалось преодолеть, о чем свидетельствует приводимая самим Горбачевым стенограмма исторических переговоров:

“Горбачев:
Значит, так и сформулируем: Соединенные Штаты и Советский Союз за то, чтобы объединенная Германия, по достижении окончательного урегулирования, учитывающего итоги Второй мировой войны (выделено мною. — К. М.), сама решила, членом какого союза ей состоять.
Буш:
Я бы предложил несколько иную редакцию: США однозначно выступают за членство объединенной Германии в НАТО, однако, если она сделает другой выбор, мы не будем его оспаривать, станем его уважать.
Горбачев:
Согласен. Беру вашу формулировку”.
Итак, важнейшая формулировка, которая все же увязывала новое устройство Европы с итогами Второй мировой войны и в значительной мере блокировала путь к объявлению СССР (а с его исчезновением — России) “побежденной страной”, была сдана без боя. Последствия оказались трагическими; а что значило включение Германии в НАТО, прекрасно понимали на Западе, как понимали и то, что для советского упорства в этом вопросе, буде СССР пожелал бы упорствовать, были неотразимые основания. Так, бывший премьер-министр Великобритании Джеймс Каллаген 7 января 1990 года писал в “Timеs”: “На Потсдамской конференции Советский Союз стремился добиться того, чтобы создать как можно более обширное пространство между собой и любыми силами вторжения с Запада. Воссоединенная Германия, которая выбрала бы членство в НАТО, нарушила бы существующее в настоящее время равновесие, поскольку потенциально передовая линия НАТО приблизилась бы непосредственно к польской границе”.

Сегодня эта линия приблизилась уже к Белоруссии, однако и сегодня Горбачев комментирует вышеприведенный фрагмент с олимпийским спокойствием: “С этого момента можно считать, что германский вопрос, оставленный нам результатами Второй мировой войны, перестал существовать как проблема истории”.

В действительности же никакой вопрос — в особенности такой, как имеющий тысячелетнюю историю Drang nach Osten, — не может исчезнуть, он может лишь приобрести новое звучание. Уступки Горбачева освободили Германию от того чувства вины, которое, как думалось, было накоплено послевоенным временем, а формировалось у иных еще раньше, как о том свидетельствует запись в дневнике одного из немецких офицеров от 4 августа 1943 года: “Во всяком случае, 22 июня 1941 года сделало Германию на десятилетия, если не на столетия, неоплатным должником России”.

Теперь “ветер перемен”* уносил клочья этого так и не состоявшегося покаяния прочь, и в дверь стучались настроения иные. Гельмут Коль вспоминает, рассказывая о своей встрече с Горбачевым на Северном Кавказе в июле 1990 года, когда был окончательно решен вопрос о вступлении Германии в НАТО и выводе советских войск: “В тот момент я думал о том, что первые солдаты Красной армии перешли границы Германской империи в ноябре 1944 года. А в конце 1994 года, ровно через полвека, последние советские солдаты покинут Германию” (“Московские новости”, N 47, 24 ноября — 1 декабря 1996 г.).

Как видим, канцлер — на лирическом, так сказать, уровне — вовсе не стеснялся возводить преемственность вновь объединяющейся Германии к гитлеровскому рейху. А такие вещи, разумеется, никогда не остаются в области чисто лирической. Уже тогда стало ясно, что Россия утрачивает плоды самой великой Победы в своей истории и объединение Германии — такое, каким оно произошло, сопровождаемое позорным, ускоренным выводом советских войск, — именно так и воспринималось повсюду в мире. Уже в августе 1994 года Россия не была приглашена на празднование 50-летия высадки союзников в Нормандии (куда была, однако, приглашена Германия)*. В декабре 1992 года Россия, в угаре иллюзий партнерства, по сути, предала интересы граждан СССР — жертв нацизма, согласившись с Германией на урегулирование вопроса о компенсациях получением 1 млрд марок, которые были поделены между РФ, Украиной (по 400 млн) и Белоруссией, которой, непонятно почему, было выделено всего 200 млн.

А в конце 1994 года, как то и мечталось канцлеру Колю, русские войска оставили Берлин в одиночестве, за неделю до почетных проводов войск западных союзников СССР по антигитлеровской коалиции.

Предложение России о совместных проводах было отвергнуто, дабы подчеркнуто отделить “западных освободителей” от “советских оккупантов”. Газета “Дейли телеграф” назвала российский парад в Берлине (дополнительно опозоренный еще дирижированием пьяного президента Ельцина) “второсортным прощанием с третьесортной армией”. Победа 1945 года была поругана.

“Зеленый свет” такому развитию событий был окончательно зажжен во время встречи Буша и Горбачева у берегов Мальты — встречи, которую теперь, вслед за Алексеем Громыко, принято именовать “Мальтийским Мюнхеном”.

Она состоялась в первых числах декабря 1989 года и сопровождалась буйством стихий: волна была так высока, что долго не позволяла сблизиться кораблям. Мне случилось тогда быть на Капри, и я прекрасно помню, что иные итальянцы усматривали в этом некое зловещее предзнаменование. Многое еще остается здесь тайной, однако и того, что известно теперь, достаточно
чтобы подтвердить правоту слов бывшего замминистра иностранных дел СССР А. Бессмертных: “Если бы не Мальта, то Советский Союз никогда не сдал бы так гладко свой контроль над Восточной Европой и Прибалтикой. По свидетельству С. Тэлботта, Буш “давил” на Горбачева по трем направлениям, настаивая:
1) чтобы Горбачев реформировал свое общество;

2) чтобы “дал сателлитам идти своим путем”;

3) чтобы “вывел советские войска отовсюду”.

Горбачев же был готов идти навстречу, неоднократно заявляя в своем кругу: “Да, далеко пойду…” (“Правда”, 30. 01. 96).

В том, куда именно пойдет Горбачев, у американской стороны не было ни малейших сомнений: ведь еще в 1988 году помощник президента Буша по национальной безопасности Скоукрофт заявил, выступая на пресс-конференции: “Запад победил в “холодной войне”…

На Мальте же от Горбачева было получено обещание не применять силу также и для защиты территориальной целостности Союза. Что касается Прибалтики (а именно она в первую очередь имелась в виду), то Буш просто аннулировал “Хельсинки”, заявив: США никогда не признавали ее присоединения к Советскому Союзу, и если Москва применит силу, то она рискует изоляцией. При этом Горбачев даже не нашел нужным напомнить ни о статусе Прибалтики до 1917 года, ни об истории возникновения этих государств, обязанных своим появлением на свет исключительно Брестскому миру, ни о профашистских режимах кануна Второй мировой войны. Тем самым Бушу легко удалось уже в плане конкретной политики увязать цели одновременной ликвидации Советов и Российской империи, да к тому же получить согласие Горбачева на дальнейшее пребывание американских войск в Европе — при уже решенном вопросе о выводе советских войск оттуда. “Горби” заявил буквально следующее: “…Для будущего Европы важно, чтобы вы были здесь. Поэтому не думайте, что мы хотим вашего ухода”.

Бейкер счел это заявление Горбачева самым важным из сделанных на Мальте, и, действительно, так оно и было: СССР, в лице своего руководителя, сам отрекался от статуса сверхдержавы. Здесь же состоялась важная лексическая замена понятия “западные ценности” понятием “демократические ценности”, что придало первым значение универсальных. Позже, когда камуфляж станет уже ненужным, это позволит Мадлен Олбрайт летом 1999 года говорить о “защите западных ценностей”
как об одной из главных задач НАТО и лидерам ведущих стран блока просто-напросто отождествлять некие абстрактные “требования мирового сообщества” с интересами собственного доминирования.
И хотя знаменательные слова: “Глобализация — это Америка” Клинтон произнесет позже, в 1996 году, на встрече стран “семерки” в Денвере, путь к такому отождествлению был открыт на Мальте.

Но, разумеется, триумф США не был бы полным, если бы не была выдернута давно терзавшая их заноза советского присутствия в Латинской Америке — в Западном полушарии, которое США издавна привыкли считать безраздельно своей “сферой влияния”. Помимо того, что советское влияние здесь придавало СССР необходимое для сверхдержавы “океаническое” измерение, вопрос о Кубе был тем более болезнен для США,
что именно поглощение Штатами Кубы, Филиппин и большей части Карибских островов вследствие испано-американской войны принято считать началом формирования Pax Americana*.
Давление на Горбачева по вопросу о Кубе и Никарагуа резко усилилось еще до встречи на Мальте. Как теперь стало известно со слов бывшего начальника штаба Службы правительственной охраны во времена Горбачева, генерал-майора запаса Валерия Величко, 27 марта 1989 года, накануне состоявшегося в апреле последнего визита советского руководителя на Кубу, последний получил секретное письмо от президента Буша, в котором прямо и недвусмысленно было заявлено: “Инициатива Советского Союза и Кубы по прекращению помощи… окупится серьезными дивидендами доброй воли Соединенных Штатов” (“Труд”, 24. 06. 99)
Горбачев принял это как руководство к действию и, по воспоминаниям Величко, несмотря на пышную встречу, “был на редкость невесел и молчалив. Периодически он пытался затеять разговор о нецелесообразности поддержки кубинцами сандинистов и сальвадорских повстанцев”.
Куба, однако, давлению не поддалась, и прощание Кастро с Горбачевым было очень сухим: если при встрече они обнялись, то, прощаясь, лишь холодно пожали друг другу руки. Провожали на улицах Гаваны Горбачева не полмиллиона, как это было при встрече, а всего 150 тысяч. Каждой из сторон предстояло получить свои “дивиденды” от занятой позиции, и здесь история тоже не поленилась создать эффектную мизансцену, совместив во времени саммит ОБСЕ в Стамбуле (17-18 ноября 1999 г.), на котором РФ пошла на новые уступки, и IX встречу лидеров ибероамериканских государств в Гаване (15-16 ноября 1999 г.).

В Гаване такая встреча прошла впервые, что само по себе достаточно красноречиво. А присутствие на ней короля и главы правительства Испании, премьер-министра Португалии подчеркивает, насколько удалось Кубе укрепить свои международные позиции за истекшие 10 лет, и как недальновидны были те, кто прогнозировал быстрое ее крушение, как только СССР, обзаведшийся “новыми друзьями”, откажет в своей поддержке Фиделю Кастро.

Принятая на встрече “Гаванская декларация” содержит призыв к Вашингтону отказаться от блокадного закона Хелмса-Бертона.

Но еще более показательно, что в ходе состоявшейся незадолго до того Генеральной Ассамблеи ОАГ (Организации американских государств) “была отвергнута инициатива США о создании “группы друзей”, которые могли бы приходить на помощь различным странам в случае возникновения в них угроз демократии” — вариант косовского сценария для Западного полушария. И параллель, которую проводит
российский латиноамериканист Карэн Хачатуров, выглядит впечатляющей: “…В то время как Вашингтон объявляет зоной своих жизненных интересов бассейн Каспия, латиноамериканцы отказываются жить по нормам “Pax Americana”… (“HT”, 18.11.99)*.
Но путь к Каспию был открыт для Вашингтона у берегов Мальты, где Буш вновь вернулся к вопросу о Гаване и Манагуа, связав отмену советской поддержки им с отменой дискриминационной для СССР поправки Джексона-Вэника. Принятая еще в 70-е годы, она увязывала предоставление Советскому Союзу режима наибольшего благоприятствования
выезда евреев из СССР. Разумеется, несмотря на исчезновение СССР и полную, “без берегов”, свободу эмиграции из РФ, поправка продолжает действовать до сих пор.
Горбачев и в этом вопросе уступил давлению — к тому же, по своему обыкновению, пройдя даже дальше, нежели ожидали от него. Именно здесь генсек заявил: “Доктрина Брежнева мертва”, — заявил в дни, когда США со своих баз вмешивались в дела Филиппин и готовились к вторжению в Панаму.

О событиях в Панаме конца декабря 1989 года не часто вспоминают в контексте краха СССР, считая их не связанными с общим процессом гибели второй сверхдержавы. Однако это далеко не так, и те события, к тому же оказавшиеся синхронно увязанными с переворотом в Румынии, имели стратегическое значение в этом процессе, знаменуя уход исторической России из своего апогея, точки своего наивысшего, поистине планетарного влияния на события в мире.

Начало же истории можно отнести к 1980 году, когда в авиакатастрофе — как предполагают, совсем не случайной — погиб тогдашний президент Панамы, генерал Омар Торрихос, сумевший добиться от президента Картера решения о передаче всего канала в управление местных властей.

Чуть менее десяти лет спустя Вашингтон сверг путем вооруженной агрессии** преемника Торрихоса, генерала Норьегу, обвиненного в причастности к наркобизнесу. Вопиюще противоправная акция, проведенная без какой-либо санкции СБ или ООН, при которой погибли и гражданские лица, не только осталась безнаказанной, но и не вызвала сколько-нибудь внятной реакции со стороны СССР. А сравнительно недавно появилась сенсационная, на мой взгляд, хотя и мало кем замеченная информация, согласно которой накануне агрессии США Норьега искал поддержки в Москве.

Направленному в СССР эмиссару панамского президента Нильсу Кастро было поручено предложить СССР обосноваться на берегах канала, что в былое время было, разумеется, мечтой советского руководства — как то и подобает сверхдержаве: ибо “положение обязывает”. Разумеется, речь не шла непременно о военном присутствии, о формах можно было договариваться. Но договариваться никто не собирался — при Горбачеве СССР уже переставал быть не только сверхдержавой, но и просто великой державой. Переводчик Нильса Кастро, Александр Кузьмищев, вспоминает: “Мне довелось… стать свидетелем, как его “отфутболивали” и в ЦК, и в МВД, и… везде” (“Правда”, 31. 01. 89).

Акция США против Панамы прошла беспрепятственно, придясь как раз на дни западного Рождества, и журнал “Time” писал тогда: не являемся ли мы свидетелями того, что в США “обретает очертания новая внешняя политика, политика после холодной войны (курсив мой. — К. М
), когда Вашингтон берет на себя качественно иную роль мирового жандарма, который действует скорее во имя спасения демократии, чем в целях сдерживания советского экспансионизма?”
А “Вашингтон пост” цитирует генерала Колина Пауэлла, председателя Комитета начальников штабов и будущую звезду войны в Заливе, в частной беседе сказавшего, что на “дверях” США следует повесить табличку: “Здесь живет сверхдержава”.

Путь к окончательному оформлению новой схемы “Центр силы (США) — НАТО — ООН…” (Э. Балтин) был расчищен, оставалось произвести небольшие доработки, и они как раз в то же самое время завершались в Румынии.

Здесь подрывной, организованный характер “бархатных” революций обозначился вполне откровенно и очень кроваво, а окончательное пришествие демократии в Восточную Европу было ознаменовано апофеозом произвола: бессудной, “по законам революционного времени”, казнью четы Чаушеску. Уже 24 декабря Мэтлок зондирует в Москве возможность советского вмешательства в Румынии на стороне “антикоммунистических сил”; имеет хождение
версия, согласно которой чета Чаушеску просила воздушного коридора и убежища в Москве, но ей было отказано.
И десять лет спустя румынская пресса, осмысляя события, уже нередко описывает их как следствие прямого сговора между СССР и США. “Очевидно, что Москва осуществила заблаговременно спланированную акцию, чтобы разблокировать ситуацию в Румынии, — считает публицист Эмиль Хурезяну. — Такие планы существовали в Москве для всего коммунистического блока и для каждой страны участницы…”

Это вполне согласуется с тем, что поведал еще в начале 1991 года Ян Рума, тогда заместитель министра внутренних дел Чехословакии, а ранее член диссидентского движения “Хартия-77”, поддерживаемого Соросом, как о том и поведал сам миллиардер. “Москва, — по словам Румы, — еще в 1988 году наметила проект замены коммунистами-реформаторами тогдашних руководящих групп в Чехословакии, Болгарии и Румынии. У нас эта смена должна была быть спровоцирована грубым обращением полиции с участниками демонстрации по случаю какой-либо годовщины. Первоначально эта операция планировалась (!) на 21 августа 1989 года (в день советского вторжения в 1968 году), но тогда оказалось не слишком много демонстрантов. Ну а 17 ноября ожидалось много молодежи”. Правда, события перехлестнули замысел и смели самих режиссеров (аналогично тому, что произошло в ГДР с Кренцем и Шаински, по указке Москвы “свалившими” Хонеккера), однако нет никаких оснований утверждать, что и это не входило в замысел горбачевского руководства. Развитие событий в Румынии — лишнее тому подтверждение.

“События в Румынии были следствием переговоров Горбачева с Рейганом в Рейкьявике и с Бушем в 1989 году на Мальте, — полагает Дору Брая. — Стороны договорились, чтобы холодная война завершилась в пользу США, и решили разойтись мирно. Ну, а кровопролитный характер событий в Румынии объясняется цинизмом сотрудников Секуритате, которые воспользовались беспорядками, чтобы рассчитаться по старым векселям и закрепиться в новой системе”.

Существуют и другие версии — например, главный военный прокурор Румынии генерал Дан Войня, изучивший сотни дел, недавно вынес свой приговор: никаких “террористов” не было, а была диверсия, организованная теми, кто пришел к власти, и в частности армейским командованием.

Следует напомнить также, что именно в Румынии в эти декабрьские дни был впервые разыгран отвратительный спектакль, сходный с тем, что позже Запад цинично разыграет в Косово, безбожно преувеличивая число жертв “этнических чисток”, с целью обосновать военное вмешательство НАТО. А во время фарсового “суда” над Чаушеску он был объявлен виновным в смерти 60 000 человек в Тимишоаре, городе на западе Румынии. Смешанное румынско-венгерское население позволило спровоцировать здесь жестокие этнические столкновения, однако ни о каких “десятках тысяч” не было и речи. Те 100 тел, которые были предъявлены прессе и общественности, быля взяты в анатомическом театре медицинского института. Иону Илиеску и цетре Роману требовались сильные аргументы, чтобы заставить общество принять казнь Чаушеску, а выполнение мрачного замысла взяла на себя Секуритате, успевшая “сменить ориентацию”. И хотя две недели спустя истина стала известной западным медиа, это не мешает им — как и российским — по сей день муссировать миф о стихийной демократической революции.

Очевидно, с течением времени многое еще будет проясняться в этой мрачной и запутанной истории; но в том, что касалось СССР, то есть исторической России, очень быстро наступила полная и окончательная ясность. 7 февраля 1990 года в Москву прилетает госсекретарь США Бейкер и проводит с Шеварднадзе беседы, которые, по свидетельству американцев, носили “из ряда вон выходящий характер”. А именно: госсекретарь США и министр иностранных дел СССР, как едко пишет А. Громыко, координируют свои усилия в деле освобождения Восточной Европы от советского контроля. Бейкер от имени Буша выдвигает предложение, чтобы Западная группа советских войск в Германии была урезана до 195 тысяч человек. А 9 февраля госсекретарь при встрече с Горбачевым сразу же заявил, что США выступают за объединенную Германию как члена НАТО, но отнюдь не нейтральную. Правда, при этом Бейкер обещал, что НАТО не продвинется на Восток “ни на дюйм от своих настоящих позиций”, и был готов обсуждать вопрос о международно-правовых гарантиях от такого продвижения. Готовность Горбачева даже не требовать подобных гарантий стала сюрпризом и для Бейкера, который 10 февраля через западногерманского посла письменно информировал об этом прибывшего в Москву канцлера Коля — к вящей радости последнего.

11 февраля Шеварднадзе прилетает в Оттаву на совещание ОБСЕ и тут же, на встрече с Бейкером, сообщает, что, от имени Горбачева, готов согласиться с отказом от требования о симметричном уровне войск НАТО и СССР в Европе.

Бейкер был поражен легкостью капитуляции; разумеется, США не замедлили развить успех. 27 февраля Буш позвонил Горбачеву и поставил его в известность, что на совместной встрече он и Коль приняли решение о полноправном членстве Германии в НАТО.

Советская мощь была окончательно обездвижена в августе 1991 года. Осенью влиятельный американский журнал “Форин афферс”, который, по мнению многих, в значительной мере выражает точку зрения Госдепартамента, опубликовал статью Бжезинского, где победа над СССР в “холодной войне” описывалась в выражениях — и образах, — предельно конкретных и узнаваемых: “Это было функциональным эквивалентом капитуляции в железнодорожном вагоне в Компьене в 1918 году или на американском линкоре “Миссури” в сентябре 1945 года”. Следующий этап был обозначен не менее конкретно: “Единство собственно России может скоро тоже оказаться под вопросом”.

Одновременно бывший представитель США в ООН Дэвид Эбшайр, бывший посол США в ФРГ Роберт Бэрт и директор ЦРУ Джеймс Вулси представили доктрину “преображенного Атлантического Союза”, сопроводив ее более чем недвусмысленным комментарием: “Сторожевой пес нужен, и НАТО является логическим кандидатом на эту роль”. Сторожить “псу” отныне предстояло не только историческое западное пространство. Генсек НАТО Манфред Вернер, “отец” программы “Партнерство во имя мира”, расширил задачи: “Ключевым моментом трансформации НАТО является распространение его влияния на страны Центральной и Восточной Европы и новые независимые республики Советского Союза”.

А французский политолог Пьер Беар в работе “Геополитика для Европы” дал обобщающий прогноз: “отныне разрушение постсоветского пространства пойдет “концентрическими кругами”.

Эти “концентрические круги” на карте выглядят академично и невинно, даже если они прочерчены красным карандашом. Реально же пространства бывшего СССР там и сям начали заливаться кровью — страна вступала в полосу так называемых локальных, но от того не менее жестоких войн. Начиналось великое жертвоприношение на погребальный костер Союза.

К несчастью, не в наших силах сделать уже совершившееся — небывшим, повернуть историю вспять. Но не позволить бесстыдному мифу о бескровности перестройки перешагнуть порог нового тысячелетия — в наших силах. А сказать в лицо ее архитекторам, что им, как и леди Макбет, не стереть обличающих их пятен со своих рук — наш прямой долг. И потому, не скрою, горько было видеть приветственные поцелуи, которыми Патриарх всея Руси обменивался с приглашенным на торжественный обед по случаю Рождества 2001 года М. С. Горбачевым. Неужели кровь, которой оказалась оплачена реализация столь давних и столь упорно враждебных России замыслов, так мало значит в глазах нашей Церкви?

Очерк и публицистика :

АЛЕКСАНДР СЕВАСТЬЯНОВ. АГРЕССИВНОЕ МЕНЬШИНСТВО

Не ложись с мужчиной, как с женщиной: это мерзость.

К н и г а Л е в и т, ХVIII, 22.

Не странно ли? Человеческое существо, которое не назовешь ни мужчиной, ни женщиной, не способное противостоять в поединке самому заурядному солдату, посылало на смерть и подвиги тысячи воинов, распоряжалось судьбой покоренных городов и народов… Вознесенное на высокий пост закулисной дворцовой интригой, оно владело не только булавой чауша, но и мощными незримыми рычагами. Но сознание этого “великого евнуха”, страшно и неизгладимо травмированное сексуальной неполноценностью, не знало жалости и сострадания к людям. Он словно бы пользовался возможностью мстить всему миру нормальных людей за их нормальность.

В России весьма богатой и влиятельной была тайная секта скопцов, имевшая высоких покровителей при дворе Александра Первого и предпринимавшая даже шаги к тому, чтобы завербовать самого императора если не в сочлены, то в сочувствователи. Сжигавшее души скопцов стремление обратить в свою веру как можно больше здоровых, полноценных мужчин поистине не знало пределов. Начиная с 1772 г., когда по велению Екатерины Великой впервые рассматривалось дело о скопческой общине, появившейся в Орловской губернии, в России до самой революции время от времени вспыхивали судебные процессы, на которых представали десятки искалеченных физически и духовно людей. Скопческие секты были не только среди мужчин, лишавшихся, путем вырезания или отжигания, мошонки и яичек (“малая печать”, “первое убеление”, “сесть на пегого коня”), а порою и члена (“второе убеление”, “царская печать”, “сесть на белого коня”), но и среди женщин, которым вырезали груди, половые губы и клитор. Несмотря на очевидное изуверство подобных мероприятий, сектанты всеми мерами, используя уговоры, подкуп, материальную или служебную и даже родственную зависимость, а также тщательно, казуистически разработанное учение со ссылками на Библию, умудрялись постоянно пополнять свои ряды. Хорошо структурированная, со своей иерархией, скопческая секта ворочала огромными деньгами, умела избежать преследований, пользовалась скрытым влиянием в самых разных слоях общества.

Почему я заговорил о тайных союзах? К чему вспомнил о могуществе придворных евнухов и о зловещей секте русских скопцов? Отнюдь не из любви к скандальной хронике столетий, а по весьма насущной причине. Дело в том, что некая замкнутая и тайная доселе секта, объединяющая сексуально неполноценных людей,

в недавнее время открыто заявила о себе и своих претензиях. Эта секта, долго находившаяся “в обороне”, перешла сейчас в наступление: пропагандирует свои принципы, вербует сторонников, стремится к контролю над рядом весьма важных сфер человеческой деятельности и оказывает все более существенное влияние на политику.

До сих пор, находясь за железным занавесом и под защитой соответствующего закона, мы спокойно посматривали на “дикости буржуазной жизни”, видя в этом лишь парадоксы демократии без разумных границ и посмеиваясь: “Ну дают гомосеки!” (речь, как вы уже поняли, идет именно о них). Но ныне, в результате наконец-то свершившейся буржуазно-демократической революции, Россия сама оказалась беззащитной перед наглым напором набравшего в мире силу движения

голубых”.

Попробуйте-ка задеть гомосексуалов чем-нибудь в нашей прессе! Их вопль негодования и злобы поднимется до небес! Вас подвергнут жесточайшей травле, но не за то, что вы задели чем-то педерастов — Боже упаси! — а за что-нибудь совсем постороннее, за ваш костюм, вашу родню, ваших друзей, ваши политические и эстетические пристрастия, словом, за что угодно. Но как! Драпируясь в тогу беспристрастного судьи, некий критик, публицист, деятель науки или культуры, отнюдь не афишируя свои пристрастия к гомосексу, шарахнет по вам ядовито-желчной статьей, заботясь не об объективности аргументов, а лишь о количестве и качестве желчи: чтоб подольше не отмыться. Не обнаружив видимых причин такой неистовой злобы, читатель припишет ее, пожалуй, ревности правдоискателя.

Но все это пока еще пустяки по сравнению с тем, что делается в США и Европе. Судите сами.

Казалось бы — меньшинство: ну что его бояться, зачем перед ним заискивать? Не лучше ли, руководствуясь здравым смыслом, делать ставку на здоровое большинство? Но в том-то все и дело, что сплоченное и агрессивное меньшинство в политике, да и везде, значит куда больше, чем размягченное, аморфное, инертное большинство. Вспомним немецких фашистов в эпоху разгрома “пивного путча” в Мюнхене.

Все решает энергия движения, сила его напора, сплоченность и организованность.

Всего этого педерастам не занимать. Несмотря на то, что во многих штатах

Старого, и Нового Света капитулировало перед требованиями сексуальных меньшинств.

Впрочем, область права — не единственная арена борьбы: гомосексуалисты прекрасно понимают, что добиться прочной победы здесь можно, лишь переломив в свою пользу общественное мнение. Поэтому сфера идеологии, а особенно — область литературы и искусства, есть давний стратегический объект усилий гомопропаганды. Разрабатываются и внедряются в

сознание доверчивой публики многочисленные мифы о прелести и безвредности гомосексуализма. В разных странах под контроль, скажем так, “гомосексуальной партии” попадают целые направления духовной жизни человека. Так, в США сильнейшее гомолобби в литературе; даже на школьных уроках, к примеру, изучают пьесу о проблемах педерастов. Знакомые филологи шутят, что в Штатах сегодня может иметь успех лишь роман, героиня которого негритянка, желательно с еврейской фамилией, безработная, лесбиянка и инвалид (в одном лице). Во Франции такое же лобби — в литературе, театре и кинематографе. (Помню, как навсегда перестал верить в героя Жана Марэ, узнав, что он — президент ассоциации педерастов.) Не так давно вторая по престижности, после Гонкуровской, литературная премия Франции, “Ренодо”, была присуждена прозаику Г. Ле Тузу за книгу “Как твой отец”, “повествующую о нелегкой доле сына и папы — гомосексуалистов” (“Известия” от 07.12.94). Не прошло десяти дней, как те же “Известия” любезно сообщили об открывшемся в Париже первом кинофестивале, посвященном гомосексуалистам и лесбиянкам. Весьма показательно, что этот форум, на котором представлено около ста документальных и художественных лент, проходит в Американском центре (“Известия” от 17.12.94). В Германии гомофилией охвачен мир художественных галерей, контролирующих развитие изобразительного искусства. Гомосексуальный акцент поп-культуры давно уже носит всемирный характер. И так далее. О газетах, журналах и телепрограммах, несущих в массы идеи гомосекса, я уже не говорю: имя им легион.

Многолетняя целенаправленная работа гомосексуалистов по овладению общественным мнением привела к тому, что любое выступление против распространения гомоидеологии немедленно и жестко блокируется, а на тех, кто осмеливается возвышать свой голос, чтобы пробудить защитный инстинкт здорового (пока) большинства, наклеивается ярлык гомофоба. С вытекающими из этого нелегкими последствиями. Как пример, приведу судьбу известной эстрадной певицы Донны Саммер. В 1983 г. она публично заявила на концерте, что СПИД — божья кара за гомосексуализм, и отказалась включить в свой новый альбом песню, посвященную гомосексуалистам. За это против нее составился целый заговор: в результате многолетнего бойкота ее карьера и судьба были сломаны. Спустя восемь лет, в 1991 г., она вынуждена былa заявить о своей “ошибке”, признать, что никого больше не осуждает. Но поздно: пути назад уже не было. Этот факт мести, по материалам журнала “Гей-Таймс”, в злобно-ехидном тоне пересказала газета “Тема” (N 1, 1992, статья “Житейская история”). Зловеще многозначительно свидетельство рок-критика Артема Троицкого: “Гомофобия… считается во всем мире признаком исключительно дурного тона, и можно быть абсолютно уверенным, что если бы кто-то из рок-звезд сделал заявление подобного рода, он тут же был бы подвергнут остракизму всей прессы” (“Тема”, N 4, 1992). Заметим, что такое положение сложилось, конечно, не во всем мире (даже в США, по статистике, только 1/3 населения — пока! — не против гомосексуализма), и к тому же лишь недавно — как результат активнейшего и массированного “промывания мозгов”. Но так или иначе, у американских гомосексуалистов хватает сегодня сил не только на то, чтобы справиться с какой-то одной певичкой или даже рок-звездой. К примеру, во всех штатах Америки “Союз геев и лесбиянок против клеветы” сумел организовать пикетирование кинотеатров, где шел фильм “Основной инстинкт”, поскольку бисексуальные женщины изображены там “в порочащем их виде без каких-либо оснований”. Известны и другие примеры подобных массовых акций. Значение именно общественных выступлений особенно велико для осуществления целей гомосексуалистов, поскольку, что бы ни утверждала их пропаганда, далеко не все страны склоняются к легализации этой специфической сексуальной страсти.

Так, даже в самой Америке, в 24 штатах и округе Колумбия, до сих пор существуют законы, аналогичные статье 121 УК РСФСР, преследующие за факт гомосексуализма. В штате Род-Айленд, например, за это дают от 7 до 20 лет тюрьмы. В Великобритании, как отмечалось выше, категорически запрещена пропаганда гомосексуализма. Сохраняются запреты и уголовные наказания за гомосексуализм в традиционных католических странаx — Польше, Литве, Испании, Латинской Америке. Поскольку нищета и скученность населения, равно как и сексуальный темперамент у латиноамериканцов, весьма велики, факты гомосексуализма там нередки. Общество борется с этим по-своему. Недавно “Интернэшнл Эмнисти” выразила протест правительству Колумбии в связи с тем, что несколько сот гомосексуалистов были убиты в этой стране за последние годы “Эскадронами смерти”, то есть отрядами анонимных “чистильщиков общества”, созданными на добровольных началах. Нетерпимо относится к гомосексуализму, карает его по закону весь мусульманский мир, а также государство Израиль. Длительные сроки заключения предусмотрены за гомосексуализм в Китае, Вьетнаме, Новой Зеландии. До недавнего времени и в России гомосексуализм был уголовно наказуем.

Тем не менее признаем: с начала 1970-х гг. гомосексуализм совершил гигантский рывок в смысле утверждения себя в быту и идеологии Запада, а в последние годы — и ряда стран Восточной Европы и России. На смену сексуальной революции явилась революция гомосексуальная. Вырождение пошло крещендо.

1990 год. Создается Либертарианская партия СССР — партия сексуальных меньшинств. Лидер — Роман Калинин. Осенью он едет в Штаты для обмена опытом и инструктажа. Мэр Сан-Франциско провозглашает 16 ноября “Днем Романа Калинина в Сан-Франциско”. Мэры Нью-Йорка и Чикаго заявляют о поддержке общественной борьбы советских гомосексуалистов. Плоды поездки не заставили себя ждать.

В апреле 1991 г. в Эстонии, в Нарве, тиражом 20000 экземпляров выходит N 1 гомо-газеты “Тема”; главный редактор — Р. Калинин. В газете объявлено о назначенной на 23.07.91 г. Международной конференции геев и лесбиянок. Организаторы — Московский союз лесбиянок и геев и Международная комиссия по правам человека для лесбиянок и геев. Место проведения — столица нашей родины Москва. В выходных данных газеты указаны ее почтовый и юридический адрес. Газета, как и положено, становится не только коллективным агитатором и пропагандистом, но и коллективным организатором.

Второй номер “Темы”, изданный вдвое меньшим тиражом, выходит в Днепропетровске в злополучном августе (но готовился ранее). В нем — обращение Либертарианской партии к народу и властям. Читаем: “Наряду с общедемократическими требованиями, как то: становление нового экономического и политического порядка в стране, основанного на принципах гуманизма и приоритета прав граждан над государством, партия занимается отнюдь не традиционными для сознания многих проблемами и предлагает такие же нетрадиционные способы их разрешения. К примеру, мы боремся за легализацию наркотиков…

Мы предлагаем наделить детей, как самую угнетенную часть населения, в полном объеме гражданскими и политическими правами с момента рождения… Мы требуем изъятия из УК статьи, предусматривающей наказание за добровольные мужские контакты… Мы считаем недопустимой дискриминацию по сексуальному признаку, как противоречащую международным правовым стандартам”. Сюда же подверстано обращение, подписанное многими советскими поп-музыкантами, где говорится, что 121 статья УК “лишает конкретно в нашей стране каждого (?! — А. С.) разумного, внутренне свободного и зрелого (либо на пороге зрелости) (выделено мной.- А. С.) человека права на сексуальный выбор”.

Тем временем, пока готовился и выпускался N 2 “Темы”, в Москве произошли два важных события.

В конце июля в самом центре Москвы, у Моссовета и Большого Театра, в рамках обещанной Международной конференции состоялся так называемый “Гей Прайд Парад” — “Парад гордости гомосексуалистов”. Как откомментирует впоследствии это событие “Тема” N 3: “Эти дни войдут в историю гомосексуального освобождения во всем мире”. Конференция закончилась 1 августа “фантастическим банкетом в ЦДРИ, где совершенно бесплатно (так уж?! — А. С.) пенилось в бокалах шампанское, лился коньяк, играла музыка”. Властям было не до резвящихся вовсю педерастов — готовились дела покруче.

Вскоре разразилось ГКЧП. Участие педерастов в событиях было весьма заметным. В редакционной передовой под заглавием “Наши” зам. главного редактора

“Темы” В. Лазаренко признается:

“Участие геев в обороне Белого Дома было довольно существенным… Сотни геев были на баррикадах в те страшные дни и ночи” (N 3 — 4, 1991, с. 2). А чуть далее в том же выпуске в ответ на заявление Романа Калинина: “Очень много голубых было на баррикадах” следует комментарий Валерии Новодворской

“Люди, которые вышли на баррикады, были лучшими людьми страны” (там же, с. 11).

Заслуги перед новой властью не остались без последствий. Один за другим свободно стартуют печатные органы для российских гомосексуалистов: журналы “Ты”, “Риск”, газеты “Импульс”, “Одна десятая”, “Сибирский вариант”.

В Санкт-Петербурге регистрируются две гомоорганизации: “Фонд имени Чайковского” и “Крылья”.

26 октября 1991 г. на учредительной конференции в Москве в присутствии 50 делегатов из Москвы и Петербурга было объявлено о создании Российского союза лесбиянок и геев, избран Координационный совет в составе 9 человек.

“Тема” N 5 за 1991 г. публикует официальный ответ Минюста РСФСР на требование об отмене статьи 121: “Одна из задач подготавливаемого кодекса состоит в том, чтобы максимально декриминализировать деяния, которые в настоящее время не представляют значительной общественной опасности. К ним относится и мужеложество” (выделено мной.- А. С.

).

Движение гомосексуалистов получило в результате закона колоссальный импульс и живо на него отреагировало. Комментируя первую в России гей-дискотеку, проведенную фирмой-фондом “Радуга” в кинотеатре “Ленинград”, газета “Тема” пророчески заметила: “Совершенно очевидно, что это только начало целой волны голубых дискотек, лесбийских

шоу, тусовок, бань. Ближайшие месяцы целый ряд близких к голубому движению и общепиту людей займется организацией мест отдыха, коммерческих геевских мероприятий” (N 4, 1992, с. 21). О том, во что вылились подобные инициативы, позволяет судить заметка А. Кулиша в одном из сентябрьских (1994) номеров “Независимой газеты”: “Голубой вагон. Сексуальные меньшинства собрались на карнавал в гей-клубе “Премьера” ночью с пятницы на субботу в последнюю неделю лета. Фойе Театра киноактера, где расположен клуб, с трудом вмещало всех желающих, так что в целом праздник оставил ощущение взбесившегося поезда метро в “час пик”. “Ну и пидовник!” — восклицал со сцены неподражаемый ведущий карнавала продюсер Михаил Плоткин. Раскованность отдыхающих не знала границ. От жары люди стали сбрасывать с себя одежду прямо на пол, где она и валялась, подобно трупам. Скромный наркоманский кружок около гардероба вскоре утратил свою скромность, и уже через пару часов по всему танцевальному залу потянулся густой запах шмали. Карнавал не был обойден знаменитостями, среди которых были замечены Раф Сардаров, певица Сабина и, конечно же, Борис Моисеев. Последний напился до непотребства и заснул, уткнувшись лицом в тарелку. В общем, нормальное богемное веселье. А утром случайные прохожие на улице Воровского могли с изумлением наблюдать “Неронов”, прогуливающихся рядом с зазывного вида “девицами”, у которых за ночь уже успела отрасти легкая щетина”. Воистину, как пишет педераст В. Лазаренко: “Гомосексуализм — нормальное явление”. Симптоматичны и многие другие новации в нашей духовной жизни.

Пожалуй, наиболее наблюдательно подвела итог сногсшибательным завоеваниям российской демократии газета “Народное дело”: “Кто из нормальных русских людей мог себе представить, что один из кандидатов на пост Президента России может быть Роман Калинин, еврей и официальный глава общества педерастов?” (N 1, 1992). Пoucтuнe, никто.

Итак, “громада двинулась”. Куда — известно.

Итак, чем плох гомосексуализм? И что это вообще такое — болезнь, извращение, образ жизни? Вариант нормы?

Пропагандисты гомосекса утверждают именно последнее: мы нормальные — нас сделала такими Природа, она так захотела, значит, ей так надо, она не ошибается и т. д. (Представим-ка себе подобные аргументы в устах, скажем, даунов!) Находятся, к сожалению, и врачи, которые по каким-то своим соображениям твердят нам то же самое (у нас ярым заступником гомосекса многие годы выступает социолог-сексолог Игорь Кон).

Надо сказать, что сами гомосексуалисты не стремятся к открытому, объективному обсуждению их проблем, к “прению сторон” и, прячась за ширмой ангажированных врачей и журналистов, пытаются подобные обсуждения сорвать. “Когда говорят, давайте сначала обсудим эти проблемы в кругу специалистов, это очень даже не невинно”, — признается в своих опасениях “Тема” (N 3, 4, 1991, с. 5). Они не хотят этого потому, что существует прямо противоположная точка зрения на гомосекс, высказанная не менее авторитетными людьми, с которой нас, правда, почему-то не знакомят. Так, еще в 1970 г. в “Журнале Американской медицинской ассоциации” психиатр Чарльз Сокаридес назвал гомосексуализм “ужасным расстройством, злокачественным по характеру, принявшим размер эпидемии”. Считал гомосексуализм болезнью и протестовал против его легализации президент АМН СССР В. Покровский. Разновидностью душевного расстройства именовали гомосексуализм Фрейд и его последователи.

Кто прав? Позволю себе поделиться некоторыми соображениями.

Во-первых, я не думаю, что это так уж принципиально: болезнь или не болезнь. Если нет, то тем хуже для гомосексуалов: больной мог бы претендовать на наше сочувствие и снисхождение.

Во-вторых, можно быть не больным (то есть здоровым), но, по разным соображениям, отличаться ненормальным, девиантным поведением, испове-довать, причем сознательно, ложные принципы. Нам объясняют: гомосексуалисты проходят все обычные системы тестирования, и никакой патологии при этом не замечается. Они, стало быть, нормальные, здоровые люди. Да, нормальные, во всем, кроме одного. Но разве этого одного недостаточно, чтобы считать их ненормальными?

В-третьих. Некоторые ученые в последнее время утверждают, что виной всему — ген гомосексуализма, передающийся по женской линии. Но если это верно, то приходится задумываться над новыми вопросами:

— как насчет селекции? Не подумать ли о выбраковке носителей гомогена, об их стерилизации, хирургической или социальной?

— как назвать тех, кто занимается гомосексом, не будучи генетически предрасположен к нему? По данным А. Кинзи, на 1953 г. в США было 4% людей, изначально и последовательно гомосексуальных (сегодня их насчитывают 2 -3%), но зато 37% белых американских мужчин имели хотя бы однажды оргазм с мужчиной. Ясно, что перед нами два типа поведения. Возможно, именно эти 2 — 4% — генетические гомосексуалы. Кто же тогда остальные 33 — 35%? Могут ли в таком случае эти две категории претендовать на одинаковое к ним отношение? Ясно, что судить и наказывать гомосексуалов от рождения несправедливо, но чем оправдать других?

— самое главное: любая генетически передающаяся аномалия несет с собой угрозу не только для индивида, но и для вида и рода в целом. Иными словами, гомосексуализм — болезнь не столько личности (Бог бы с ней!), сколько человечества; это проблема не какого-то конкретного педераста, а важная демографическая проблема. Это опасная, вредная мутация, к тому же заразная для окружающих. Известно, скажем, что если 18% новорожденных — дебилы, то в нации начинается необратимый процесс вырождения. Какой для этого требуется процент урожденных гомосексуалистов?

Педерасты и лесбиянки настойчиво навязывают нам мифическую статистику. Они утверждают, что люди их типа рождаются в каждом десятом случае. Научные данные этого не подтверждают даже по такой стране, как США.

Но интересно, каков этот процент в тех нациях, где веками шла выбраковка гомосексуалов путем смертной казни: у евреев, у мусульман? Традиционно не был распространен гомосексуализм и в России: каков этот процент у нас? И в каком направлении движется дело? Нет ли угрозы роста гомосексуальности?

Второе тысячелетие нашей эры, итоги которого пора подводить, позволяет резюмировать: на протяжении многих столетий выжили, сохранили аутентичность и укрепились нации, берегшие свою национальную и сексуальную монокультуру. Например, китайцы, евреи, арабы, турки. Погибли же нации, сексуально “плюралистические”, допускавшие смешение крови и сексуальный произвол. Где эллины? Где египтяне? Где римляне? В этом смысле образцом можно считать еврейский народ, добившийся грандиозных успехов в нашем веке, несмотря на многие неблагоприятные факторы, действовавшие долгие века. В чем причины этого? Несомненно, важнейшая из них в том, что в иудаизме наложен жесточайший, под страхом смерти, запрет на любой нездоровый секс: на прелюбодеяние (при узаконенном многоженстве), на изнасилование, на кровосмешение и на гомосексуализм. Категорически запрещено также и национальное смешение. В этих запретах — мудрость сотен поколений, благодаря которой евреи сегодня и празднуют триумф. Неужели мы оттолкнем эту мудрость только потому, что она еврейская?

Правда, вне Израиля среди самых видных апологетов и пропагандистов гомосексуализма мы часто видим евреев. Почему? Двойной стандарт (что запретно, вредно для “избранных”, то желательно для “геев”)? Или срабатывает принцип: меньшинства всех стран соединяйтесь? Возможно и то, и другое: во всяком случае, веры таким советчикам нет.

В-четвертых. С точки зрения некоторых сексологов, гомосексуализм — не девиация, а вариант нормы. С другой стороны, те же самые сексологи относят к девиациям и сурово осуждают некрофилию и садизм.

Ну, что касается некрофилов, то они, в отличие от гомосексуалистов, никого из живых не вовлекают в ненормальное существование. А значит, не вредят жизни. Можно ужаснуться их пристрастиям, но общественной опасности они в себе не несут.

Вопрос с садизмом сложнее. С одной стороны, садизм и мазохизм есть важные компоненты полоролевого стереотипа. Мазохизм у женщин “это не столько невроз, сколько гипертрофия традиционной модели феминности” (И. Кон. Вкус запретного плода, с. 325). Соответственно следует рассматривать садизм как “гипертрофию традиционной модели маскулинности”. Но если это так, то подобные проявления, как и любые половые отличия, нужно если не культивировать, то, по крайней мере, относиться к ним традиционным образом, не пытаться искусственно их

изменять. Если, конечно, не стремиться к “стиранию граней между мужчиной и женщиной”.

С другой стороны, невозможно уйти от того непреложного факта, что анальный секс вообще и мужеложество в частности — есть, несомненно, проявление садомазохистских отношений. Как признают сами педерасты, “садомазохизм всегда был важной и заметной частью геевской культуры” (“Тема”, N 4, 1992, с. 21); видимо, тут играет роль целый комплекс причин. Во всяком случае, неудивительно, что педерастия частое явление там, где особую важность имеют отношения господства-подчинения: в армии, в тюрьме, в обезьяньем питомнике.

Но не надо думать, что внутренняя агрессия педерастов устремлена только на партнеров по их сексуальной секте. Нет, друзья-читатели, мы с вами — тоже объект их недобрых устремлений. Это выражается по-разному: в стремлении уязвить, принизить мир нормальных людей, возвыситься над ним; в стремлении втянуть в свое сообщество, обратить в свою веру все новых и новых неофитов, в том числе несовершеннолетних, подобно тому, как это делали сектанты-скопцы; в стремлении разбить выработанные тысячелетиями нравственные установки и даже в попытках разрушить такой шедевр Природы, как полоролевой стереотип, и опошлить половой инстинкт, инстинкт размножения рода человеческого. А как ведут себя педерасты, подхватившие смертельный СПИД?! Чтобы не показаться голословным, приведу несколько примеров, как они к нам относятся.

“Я бы посоветовал гомосексуалистам чувствовать себя аристократами, чувствовать себя людьми избранными, сливками общества”, — советует актер театра Романа Виктюка в интервью под названием “Мадам!” (“Тема”, N 4, 1992). “С властями не церемоньтесь”, — рекомендует зарубежный деятель гомодвижения Ноэль Грейг (“Тема”, N 1, 1992). “Мы заслужим свою свободу шоком, борьбой, не щадя нервы гетеросексуалов”, — обещает нам передовая “Coming out” состоялся!” (“Тема”, N 3 — 4, 1991). А вот как относится педераст к женам или возлюбленным, которым “повезло” связать свою жизнь со скрытым гомосексуалом: “Спит кто-то со своей дуськой, а в это время мечтает о мужике” (интервью с Ю. Буровым, худруком московского театра “Экзотика” — “Тема”, N 5, 1991). Худрук при этом жалеет именно “своих”, а не бедных “дусек”, которым — порой пожизненно! — досталось такое “сокровище”. Порожденная комплексом неполноценности мысль о некоем превосходстве гомосексуалов над нами красной нитью сквозит через их высказывания и выступления. Как точно отметили Мастерс и Джонсон: “Сегодня многие гомосексуалы стремятся наконец “выйти из клозета”, чтобы публично продемонстрировать гордость за свою сексуальную ориентацию” (там же, с. 83).

Естественно, наш мир, мир здорового большинства, их не удовлетворяет; естественно, они хотели бы его переделать, создать новый мир на свой вкус, по своему образу и подобию. “Думаю, в скором времени быть голубым или розовой будет даже модно, и все начнут себе приписывать почетный титул”, — мечтает некий москвич Игорь (“Тема”, N 1, 1992). “Есть у меня давняя мечта — создать театр, спектакли которого были бы построены только на нашей теме”, — признается уже цитированный худрук Ю. Буров. Ученый апологет гомосексуализма Игорь Кон ставит задачу по-научному: “осмыслить новые реалии и сблизить сексуальное поведение и моральные установки”, то есть морально санкционировать набравшее силу движение педерастов, “развенчивать традиционную модель маскулинности… причем делать это в недрах самой юношеской субкультуры”, превратить “гомосексуальное подполье в “голубую субкультуру” со своими формами групповой жизни — длинный и сложный процесс, требующий активного участия социологов и общественных работников. В ряде стран такой опыт уже имеется, на него можно и нужно опираться” (“Вкус запретного плода”, с. 118, 257, 242). О том, к чему этот опыт привел в странах Запада, уже говорилось. Но сами педерасты оценивают этот опыт в высшей степени положительно. И свои усилия по его адаптации в России направляют в главную мишень — в наше сознание. “Наше общество — гетеросексуальное. Ребенок с детства воспитывается гетеросексуальным, ему навязываются гетеросексуальные идеи… Навязывание этих стереотипов — чудовищно”, — откровенно пишет газета “Тема” в редакционной статье (N 3 — 4, 1991).

в “охоте на ведьм” в связи с тем, что двое ее участников были арестованы за участие в похищении детей” (Мастерс и Джонсон, с. 101). А во Франции, на родине куртуазной поэзии, Александра Дюма и Мопассана, ежегодно пропадают из семей около семи тысяч мальчиков. Судьба многих из них, попавших в лапы тайных торговцев “живым товаром”, весьма печальна и безысходна: их приучают насильно к наркотикам и превращают в игрушки богатых педерастов. Такой вот опыт. “Передовой”.

У нас пока до этого, вроде бы, не дошло. Однако выразительных картин хватает. Так, в те дни, когда наша гомосексуальная тусовка переживала успех своей Московской конференции, в городе Владимире шел процесс некоего А. Королюка, которому вменялось 9 эпизодов мужеложества, большинство из которых в отношении несовершеннолетних. А вот характерный эпизод из очерка В. Лазарева “Мой Барнаул” (“Тема”, N

4, 1992): “Этот неорганизованный слой всегда, казалось, только и ждал, чтобы в него внесли порядок и организованность. Этим долгожданным “гостем” оказался человек, называвшийся Магистром, под коим и был известен в голубом мире. Он-то и стал основателем Ордена Голубой Лилии. “Вербовка” и воспитание голубых было его хобби”. Речь здесь ведется, главным образом, о юношах. Или вот признания некоего Геннадия Н-ова; вначале он констатирует свое нынешнее положение: “Мне сейчас трудно даже представить, что я мог бы полюбить женщину. Живу воспоминаниями, занимаюсь онанизмом под порнографию, любуюсь на улице современными фавнами и фавнятами”, а затем откровенничает о прошлом: “Партнеров искал в основном по туалетам… На контакт шли самые интересные мальчики” (“Тема”, N 1, 1992). А вот в Липецке — наоборот, один из уже развращенных ранее юношей, пятнадцатилетний М., в одном из городских туалетов последовательно соблазнил троих взрослых мужиков, предоставив им возможность оральных и анальных контактов, в результате чего под суд попали все четверо, в том числе семейные взрослые (“Тема”, N 2, 1991). Апологеты гомосекса утверждают: среди тех, кто выбирает эту дорогу, лишь только 25% прошли через руки совратителей — всего-то! Но разве этого мало? И разве речь при этом не идет о самых уязвимых, самых неокрепших душах? Растление — само по себе страшное явление, но оно касается не только личности растлеваемого: цепная реакция захватывает и часть общества. Нам трубят в уши о страданиях гомосексуалистов, об их душевных травмах, но разве тревога и боль родителей, друзей совращенных юношей, тех девушек и женщин, которые могут полюбить когда-нибудь их на свою беду,- ничего не стоят? Почему следует жалеть первых и не жалеть вторых?

Мне жаль и тех, кто по своей воле, повинуясь то ли извращенной моде, то ли корыстному интересу, то ли любопытству, пробужденному искусной пропагандой, встает на путь, ведущий в гомосексуальное существование. Их не ждет ничего особо хорошего. В большинстве случаев, если судить по признаниям самих педерастов, их “любовь” — чисто физиологического характера, чем и объясняется беспорядочность и случайность их связей. Как пишет уже цитированный Геннадий Н-ов:

(K a r l e n A. Homosexuality: The Scene and its Students. — In: H e n s l i n J. M. and S a r a g i n E. The Sociology of sex, pp. 223 — 248. — New York: Shocken Books. 1978). окружающих.

В связи со всем сказанным хочу еще раз подтвердить: опасна не только прямая пропаганда гомосексуализма, опасно любое упоминание о нем в позитивном или даже нейтральном тоне. Любая подобная акция работает на разрушение вековых табу в общественном сознании, а значит

бы, в духе христианской демократии, брататься с Мамаем.

Только сумасшедший энтомолог мог бы провозгласить, что жизнь и гипотетические права муравья важнее, ценнее, чем жизнь и права муравейника. Но ведь муравейник, рой, стадо, общество — синонимические понятия. Почему же до сих пор не объявлены сумасшедшими “гуманисты”, объявляющие о приоритете жизни и прав личности?!

Как представитель здорового большинства я, естественно, хочу, чтобы оно оставалось, во-первых, здоровым, а во-вторых, большинством. Этой цели прямо и откровенно угрожает та экспансия агрессивного гомосексуального меньшинства, свидетелями которой мы являемся сегодня.

Центр гомосексуальной заразы — Америка, этот полигон “демократии без границ” в социальной, расовой, сексуальной и прочих сферах. Не сомневаюсь, что в итоге она и погибнет от всего этого. Нельзя допустить, чтобы в ту же бездну рухнули и мы.

В двадцатом веке Россия была источником “красной чумы”, и США немало сделали, чтобы избавить от нее человечество.

Сегодня наша очередь оказать человечеству услугу и избавить его от “голубой чумы”, эпицентр которой — в Штатах.

Я не призываю к расправам, к гетто, хотя необходимость и правомерность лепрозориев для прокаженных не оспаривает, кажется, ни один разумный человек. Что же в таком случае делать, чтобы остановить “злокачественную эпидемию”, чтобы не потерять уже в ближайшем будущем сыновей, братьев, внуков? На этот вопрос я отвечу притчей мудрого сказочника Евгения Шварца.

В один прекрасный день от хорошего человека отделилась его тень. И зажила своей самостоятельной жизнью. Постепенно она прибрала к рукам имя и положение этого человека, его имущество, его невесту, наконец. А затем и вовсе захватила власть и собралась отправить человека на плаху. Но справиться с ней оказалось легко: надо было только сказать ей: “Тень, знай свое место!”

Мир гомосексуализма — это своего рода тень нормального мира. Мы не должны позволять никому дурачить нас и маскировать эту сущность. И мы должны иметь твердость и сознание своей правоты, чтобы сказать, глядя в глаза этой тени, заносчивой и хищной:

“ТЕНЬ, ЗНАЙ СВОЕ МЕСТО!”

Очерк и публицистика :

ПОСТАВЬТЕ ВЫСОКУЮ ЦЕЛЬ — И НАРОД ПОДНИМЕТСЯ. Государственной думы Николаем Рыжковым

Николай

: Десять лет назад были разрушены министерства, которые, по сути, управляли всей экономикой страны. Разрушены внезапно, одномоментно, до основания. Старая система управления перестала существовать, новая не была создана. Директора оказались никому не нужны: государство от них отказалось, жить самостоятельно в то время они еще не научились. Вот тогда-то и начали возникать многочисленные объединения хозяйственников и предпринимателей. Создавали их, чтобы иметь возможность собраться вместе, обсудить важные вопросы, выработать общую позицию, да и просто поплакаться друг другу в жилетку. Некоторые объединения представляют целую отрасль, другие — осколки отрасли. На базе легкой промышленности появились объединения текстильщиков, кожевенников и ряд других; золотопромышленники создали две ассоциации…

Как только начинается формирование бюджета, к нам в Государственную думу идут машиностроители, металлурги, химики, текстильщики: помогите! Когда мы проанализировали эти обращения, оказалось, что примерно 50 процентов проблем — общие для всех отраслей. И тогда возникла мысль соединить усилия. Руководители многих объединений выступили с идеей создания организации, которая бы вырабатывала общую позицию, помогала защищать интересы отраслей и предприятий. Передо мной поставили вопрос: Николай Иванович, мы будем объединяться, если Вы примете участие! Я дал согласие — всю жизнь этим занимался.

Быстро провели съезд и образовали Координационный совет отечественных производителей. Мы специально выбрали это название, потому что в основе нашей деятельности принцип: ни в коем случае не подменять и не отменять самостоятельности объединений, входящих в совет. Каждое живет по своим уставам, правилам. Формула оказалась привлекательной. На сегодня в Совет входит более 80 из 200 объединений промышленников и производителей, и это при том, что примерно треть из этих двух сотен существует только на бумаге. Таким образом, фактически в наш Координационный совет входит более половины реально работающих организаций. В апреле 2000 года прошел II съезд товаропроизводителей, начался новый этап нашей работы.

А. К.:

Считается, что отечественные предприниматели — патриоты по определению: они работают в России. Но к а к работают? Не будем говорить о “Гермесе”, “МММ” и прочих случаях явного надувательства. Только о тех, кто действительно что-то производит. Посмотрите, как высокомерно игнорируют производители нужды и запросы нашего небогатого в массе потребителя. Турки и китайцы обогащаются, одевая русского бедняка, отечественные саввы морозовы знать о нем не желают. Получая прибыль, не инвестируют в российскую промышленность, а перегоняют за рубеж. Недавно в Интернете нашел любопытныемиллиардов…

Русские хозяева не ценят русского рабочего, русского инженера. Наш соотечественник великий авиаконструктор Сикорский, организовав

“Почему не русских?” “А, — машут брезгливо, — связываться неохота”. Странный патриотизм…

Н. Р.

: Сама экономическая реформа, проводившаяся с начала 90-х годов незабвенным Борисом Николаевичем, была в корне, изначально антипатриотична. Ориентирована на Запад, а не нацелена на подъем отечественного производства. Первое время мне казалось, что к власти пришли просто непрофессионалы — заведующие маленькими лабораториями или журналисты из вчерашних идеологических изданий. Думал, ну не получается уних, так научатся, зайца на барабане учат играть. Потом понял, что ошибался: они з н а л и, что делали. Во всяком случае знали те, кто направлял их деятельность из-за рубежа. Чикагская, монетаристская, фридмановская модель, заложенная в основу реформы, изначально не подходила для нашей экономики, ориентировала на удушение отечественного производителя. И это не лозунг на митинге — это аналитически доказуемо.

Нас использовали и продолжают использовать как сырьевой придаток развитых стран. Мне американцы несколько лет назад прямо говорили: “Господин Рыжков, что Вы хлопочете о своем производителе, мы дадим все, что нужно: телевизоры, видеомагнитофоны, видеокамеры, обувь, автомашины”. Я спрашиваю: “Вы что, одевать нас бесплатно собираетесь?” — “Почему же, — отвечают, — бесплатно. Смотрите, сколько вам Господь дал: запасы нефти, газа, руды, леса. Будем обмениваться”. Внаглую говорили: “Зачем вам наука, мы обеспечим научными разработками”. — “Ну ясно, — отвечаю. — Научная разработка одна: ключ побольше, чтоб гайки

закручивать, и сила, чтобы бензопилу держать”…

Координационный совет отечественных производителей — организация, борющаяся за развитие производства в России. Люди, группирующиеся вокруг нас, заботятся о своей стране, своих рабочих, своем потребителе. Они готовы одевать и кормить его отечественными товарами. И я уверяю, если мы будем продолжать эту линию, если правительство, президент поймут, что нужно производить с в о е, то мы вытесним с рынка и турецкий, и прочий ширпотреб. Что, мы не можем эти куртки

шить, сумки, тапочки? И строить прекрасно можем! Я знаю, Вы часто бываете на Белгородчине — какое там строительство! И все сделано своими руками.

Словом, поднимется экономика — будут дешевые отечественные товары. Меня смущает другое. В экономическом блоке в правительстве появились силы, чьи планы настораживают. Тот же Г. Греф. Мы в Совете встречались с ним и прямо заявили, что не приветствуем его взгляды, к примеру, на проблему таможенных сборов. Мы проанализировали ситуацию и пришли к выводу, что так называемое выравнивание сборов — это во многих случаях удар по отечественному производителю. Открывают шлюзы для готoвой иностранной продукции. А вот на хлопок пошлины, наоборот, повышают. В результате наши

текстильные фабрики не смогут закупать сырье. Особенно беспокоят планы реформирования, а по сути, расчленения естественных монополий — МПС, РАО ЕЭС, ГАЗПРОМа.

А. К.

: Среди российских регионов едва ли не самые высокие темпы роста на Кубани — 24 процента. Этот рост был достигнут при легендарном “батьке Кондрате” — принципиальном противнике экономического либерализма. Если взглянуть шиpе, то в CНГ по темпам роста лидирует Узбекистан. Ему единственному удалось даже подняться над уровнем 1991 года. Далее идет Беларусь. Страны с отнюдь не либеральной экономикой. И наоборот, наихудшие экономические показатели у государств, усердно создающих либеральную модель, предложенную Западом. Это экономические реалии, с ними, что называется, не поспоришь. Но в правительствоприходит тот же Греф и возобновляет этот решенный самой жизнью спор. Причем на кон опять ставится судьба России

Н. Р

.: Напомню, когда весной 1990 года я вышел с докладом о переходе на новую экономическую модель на сессию Верховного Совета, там четко говорилось о социально ориентированной экономике, о государственном регулировании рынка. Для рассмотрения были предложены три варианта с детальными расчетами по каждому из них. Первый: постепенный (за 6-8 лет) переход к рынку. Его мы и предлагали. Второй — несколько ускоренный. И третий — монетаристский. Мы его категорически не поддерживали. При Ельцине был выбран именно он. Тогда программа Явлинского “500 дней” была использована как лом, разрушающий экономику. Саму программу Ельцин — я знаю — не читал, просто воспользовался. Кстати, когда Явлинский был вАмерике, ведущие тамошние экономисты объяснили ему, что за 500 дней к рынку не перейдешь. Требуется, как минимум, 8 лет. То есть подтвердили наши расчеты. Дефолт подвел итог…

Казалось бы, ясно — этот курс привел страну в пропасть. Но приходит господин Греф и продолжает то, что начали Явлинский и Гайдар.

О наступлении на естественные монополии я уже говорил. Добавлю: их роль не только экономическая — политическая. Они являются скрепами, удерживающими единство страны. Работает железная дорога — живет страна. А что завтра будет? Если разорвать по областям и республикам (особенно по республикам!) МПС, ГАЗПРОМ, РАО ЕЭС… Не говорю уже об экономической катастрофе. Можно ругать ГАЗПРОМ, но все-таки он выполняет свои основные функции. А что произошло в нефтяной отрасли, раздробленной на десятки компаний? К Вашему сведению: в 1989 году нефти в СССР было добыто 625 миллионов тонн. Из них 585 миллионов — в России. Сегодня добыча — 300-305 миллионов. Падение почти в два раза! Почему? Да потому что разорвали отрасль — только крупных компаний 16, из них лишь одна государственная — Роснефть.

Нельзя согласиться и с подходом новых реформаторов к сельскому хозяйству. В Советском Союзе из бюджета страны сельскому хозяйству давали 27 процентов. Вы что думаете, мясо в то время действительно стоило 3 рубля? Оно обходилось в 6 рублей. Масло стоило не 2 рубля 30 копеек, а 5 рублей. И так далее. Цены удерживали, чтобы люди могли купить необходимое. Зато цветной телевизор последней модели обходился в 400-500 рублей, а его продавали по 710. Осуществлялось перераспределение средств. Сегодня сельскому хозяйству из бюджета выделено 1,7 процента. И это после добавки, за которую мы бились в Госдуме! Сравните — 27 и 1,7 процента…

У нас большие претензии к программе Грефа. Мы боремся открыто. Слава Богу, в правительстве, насколько можно судить, также есть люди, которые от нее не в восторге.

А. К.

: Наблюдается ли сегодня реальный рост производства? И как долго он может продлиться? Экономисты, близкие к правительству, приводят одни данные, те, кто находятся в оппозиции, — другие.

H. Р.

: Сегодня рост производства есть. Если бы он имел устойчивую платформу, базу, я бы это только приветствовал. Но мы-то знаем, что в основе роста всего две причины. Первая — это дефолт 1998 года; стало выгодно экспортировать и невыгодно импортировать. Заработало отечественное производство. Сегодня открывшиеся в результате этого возможности, по сути, исчерпаны. Вторая причина: цены на нефть. Как долго они продержатся на относительно высоком уровне, сейчас, наверное, не скажет никто. Надо ввести в экономику стабильные факторы, которые бы сделали рост производства долговременным. Прежде всего это защита отечественного производителя. Говорят: рынок все отрегулирует. Сказки! Откуда тогда в мире рыбные войны,винные, фруктовые? Вино выливают, аккуратно завернутые мандарины вываливают на дорогу, и по ним елозят бульдозеры… Да заквотировано все на Западе! А что с нашими металлургами в Америке делают? На две трети “укоротили”! Нам надо учиться защищать свой рынок с помощью налоговой системы, таможенных пошлин.

Возьмите Чехию. Там в аптечном бизнесе каждая таблетка расписана — можно покупать за границей или нельзя. Аспирин сами производят, значит, его импортировать нельзя и т. д.

Оборотные средства сейчас проедены. Процентная ставка вроде бы снижена, но все равно какая рентабельность у нормального завода — 8-10 процентов, а кредиты он вынужден брать под 25 процентов. Ну никак не окупишь!.. Или спекулировать надо…

Повторю, для того чтобы рост производства стал стабильным, необходимо положить в основу фундаментальные факторы.

А. К.:

Современная экономика — сложнейший организм. Чтобы предприятия успешно работали, необходима энергичная поддержка банков, фондовых рынков и прочее. И здесь мы сталкиваемся с опасной ситуацией. О банковских процентах Вы уже сказали, причем это “короткие” деньги, предприятиям нужно их быстро вернуть, долгосрочные кредиты фактически не предоставляются. Что касается фондового рынка, он находится в руках западных компаний и предпочитает играть на понижение. Вот данные обследования, проведенного специалистами компании “АТОН”: “За 20 дней августа (2000 года. — А. К.) рынок 13 дней реагировал в ответ на мировые новости и только 7 — в ответ на российские. В целом закономерности изменения российского фондового рынка можно сформулировать следующим образом: при плохих внешних новостях он идет вниз, п р а к т и ч е с к и н и к а к н е р е а г и -р у я н а х о р о ш и е в н у т р е н н и е н о в о с т и (разрядка моя. — А. К.), однако при благоприятном внешнем фоне наш рынок будет идти вверх только при наличии положительных внутренних известий” (“НГ” — политэкономия”, 12, 2000).

Н. Р.:

Не доверяют отечественному производству. Всё смотрят, как там, на Западе. А с другой стороны, рыночные рычаги только начали появляться. Еще несколько лет назад у нас ничего не было. Реформаторы, выскочившие с программой перехода к рынку за 500 дней, были либо сумасшедшими, либо провокаторами.

Я часто встречаюсь с директорами. Многие говорят: дайте нам 30 процентов стабильности — 30 процентов госзаказа. Не нравится термин “госзаказ” — назовите как угодно, но дайте! Производит предприятие 1 миллион тонн проката, пусть будет 300 тысяч госзаказа. Вырастит хозяйство зерно — пусть государство закупит треть. Потом этот показатель можно варьировать, уменьшать… 10 лет назад я предлагал то же самое — давайте 50 процентов производства планировать, а вторая половина пусть определяется конъюнктурой рынка.

А. К.:

Как в Китае?

Н. Р.:

Да, как в Китае. Но тогда какой визг подняли: Рыжков хочет ввести госприказ! Но почему же во Франции, стране с рыночной экономикой, осуществляется планирование? Не такое, как в Госплане, где я 4 года проработал: у нас чуть ли не карандаши планировали, — индикативное. Страна, производители должны знать, сколько необходимо металла, угля. Все ведущие корпорации мира планируют свою деятельность на несколько лет вперед. А у нас Минэкономики — наследник Госплана — считает, что этого делать не нужно…

Мы ждали, что вместе с президентом-государственником придет команда, правительство государственников. К сожалению, пока этого не произошло. В президентском послании Путин говорит о государственном регулировании, государственном влиянии на социальную, экономическую жизнь. А Греф чуть ли не открывает свой труд разделом “Дерегулирование”. Президент говорит одно, а его помощники и советники — другое!

А. К.:

В советское время официальный лозунг гласил: “Догнать и перегнать Америку”. После начала реформ мы отстали от США безнадежно — по некоторым подсчетам, на 70 лет. Теперь цель скромнее — догнать Португалию или Бразилию — середнячков экономической гонки. Но ведь уже сегодня ясно — сама эта гонка ведет в тупик. Земля, ее ресурсы не способны обеспечить столь интенсивное развитие мировой экономики. Так следует ли догонять тех, кто раньше нас окажется в тупике? Быть может, наш нынешний разор дает нам шанс с чистого листа начать поиск более перспективных путей развития, не сталкивающих человека с природой в самоубийственном конфликте?

Н. Р.:

Философский вопрос, Александр Иванович. Помните, в 1992 году состоялась международная конференция в Рио-де-Жанейро. Там было авторитетно заявлено: человечество на всех парах летит к гибели. Идеология безудержного потребительства неминуемо приведет мир к катастрофе. Прошло 9 лет, ничего не изменилось. Потребительская гонка продолжается — не менее губительная, чем былая гонка вооружений. Существует “золотой миллиард” — население промышленно развитых стран — он жирует, на него работают остальные 5 миллиардов. Но эти миллиарды тоже думают: апочему бы и нам так не пожить…

Кто может остановить эту гонку? Представьте, лидер страны, президент заявляет: не надо гнаться за Америкой, ограничим свои потребности и производство, потуже затянем пояса. Поймут его люди, послушают? Вряд ли. Один человек, даже одна страна переломить ситуацию не сможет! Меня удивляет позиция ООН. Казалось бы, эта всемирная организация должна привлекать внимание к проблеме, заострять ее. Без объединенных усилий лучших умов человечества тут ничего не получится. Только на то

чтобы добиться перелома в сознании людей, потребуются годы. Сейчас многие заглядывают вперед на краткую перспективу: достичь вожделенной цели, а там хоть потоп. Так что, с одной стороны, Вы, Александр Иванович, правы, а с другой, люди еще не скоро проснутся…

А. К.:

Сейчас политики и экономисты заговорили о Проблеме 2003 года. Что это такое?

Н. Р.:

Это критический рубеж для нашей экономики. Первое — старение и массовый выход из строя производственных мощностей. В том числе в энергетике. Господин Чубайс издал объемистый труд, где показывает, что к 2004 году выбытие мощностей в энергетике дойдет до предела, за которым оставшиеся электростанции не смогут покрывать дефицит электроэнергии. Наступит энергетический кризис. Не такой, как сейчас — с произвольными отключениями света — настоящий! Нужно строить новые электростанции, а срок строительства 6-10 лет. То есть даже если сегодня будут приняты решения о существенном обновлении энергетики, ввести новые мощности к 2003-2004 году не успеют. Тому же Чубайсу раньше надо было этим заняться!

А на энергетике завязана вся экономика. Сейчас нас спасает то, что производство с 1991 года упало на 50 процентов. Соответственно потребности в электроэнергии сократились где-то процентов на 30. А то бы мы уже сегодня столкнулись с серьезным энергетическим кризисом.

Второе — тяжелейшее положение в сельском хозяйстве. Износ основных фондов — 70 процентов. По данным аграриев, продержаться можно максимум три года. Ну знаете как: из деталей оставшихся от прежних времен пяти комбайнов собирают три, затем из трех два, наконец один. Области, в советскую пору получавшие в год 2 тысячи тракторов, сегодня могут позволить себе купить 25 штук.

Третье — износ транспорта. На железных дорогах он достигает 50 процентов. В таком же положении трубопроводы. Смотрите, чуть не каждую неделю сообщения об авариях. Лавинообразно нарастает вероятность техногенных катастроф.

Четвертое — пик выплат по внешнеэкономическим задолженностям приходится на 2003 год. Возможно, России только в том году придется выплатить 19 миллиардов долларов, что сопоставимо со всем нынешним бюджетом страны. Добавьте проблему катастрофического старения населения — и Вы хотя бы в общих чертах представите, что ждет нас в 2003-2004 году.

А. К.:

Сегодня распространено мнение о якобы заведомой неконкурентоспособности российских товаров. Будто бы климат наш слишком суров, производство требует дополнительных капиталов, а потому невыгодно. Нам внушают, что даже богатейшие природные ресурсы России никому не нужны: слишком дорого осваивать. “Вам нечего предложить миру!” — злорадно утверждают напористые пропагандисты этой теории. И — как это ни странно — находят сочувственный, иной раз восторженный отклик у патриотов! Так ли обстоят дела?

Н. Р.:

Это смотря как поглядеть. Теоретически затраты на производство у нас выше, чем в странах с теплым климатом, особенно в сельском хозяйстве. Об этом убедительно писал несколько лет назад Николай Кондратенко. Но в реальной жизни наши объективные минусы компенсируются нашими плюсами. Огромными плюсами!Это прежде всего полезные ископаемые. То, чего нет в других странах (или что они уже истратили), у нас, слава Богу, в избытке! Возьмите Японию — у них ничего нет: руду завозят, уголь завозят, газ импортируют. А у нас крупнейшие в мире запасы угля, газа. Далее — низкая заработная плата. Для населения это, понятно, минус, но для зарубежных инвесторов плюс. Наша заработная плата в десятки раз ниже, чем, скажем, в Германии, а квалификация, образование работника на европейском уровне…… Необъятный и еще плохо освоенный Западом российский рынок тоже плюс. За рубежом все рынки поделены — палец некуда сунуть. У нас возможности практически безграничны. Как видите, плюсов все-таки больше.

А. К.:

В откровенном разговоре с иностранным экспертом (с симпатией относящимся к нашей стране) я спросил: “Исходя из Ваших данных, можете ли Вы сказать, что России удастся преодолеть нынешние трудности?” Он грустно улыбнулся: “Честно сказать, не уверен……” Тот же вопрос я хочу задать Вам — быть может, самому опытному государственному и хозяйственному руководителю в современной России.

Н. Р.:

Я понимаю, когда Ваш иностранец сравнивает свои ухоженные земли с нашими, у него возникает пессимизм. Москва, Подмосковье — это еще чистенькая витрина. А что в провинции делается? В хозяйствах коровники без окон, без дверей. Помню, ко мне как-то пришли японцы, проехавшие через всю Россию, и сказали: “Мы думали, вы отстали намного, а оказалось, навсегда”. Но я не считаю, что на нашей стране, ее народе надо ставить крест. Действительно, мы медленно организовываемся, “запрягаем”, но уж когда дело пошло, сложнейшие вопросы решаются довольно быстро.

Помню послевоенные годы: вот уж была разруха! Но ведь сумели возродить страну! У руководства была твердая политическая воля, и огромный духовный подъем у людей. Они почувствовали вкус победы, перед ними стояли грандиозные цели. Поставьте такие цели перед людьми сегодня — и они поднимутся! И поднимут страну.… Надо только, чтобы эффект от преобразований был ощутим на каждом этапе — и для всех. Как в Китае, где реформы каждому дали что-то конкретное — кому-то мотороллер, кому-то просто белую рубашку взамен синей униформы. Поэтому люди и поддержали преобразования и в считанные годы преобразили Китай. Хочется верить — так будет и в России.

Мир Леонова :

ГЕННАДИЙ ГУСЕВ. У ОСНОВАНИЯ “ПИРАМИДЫ”

Леонид Максимович многократно потом в наших беседах возвращался к прорицанию Ванги. А поначалу мне подумалось: наверное, “Пирамида”, как “кощеева игла”, потому и упрятана в сейф, что автор боится смерти. Однако это простое житейское рассуждение быстро рассыпалось, когда я стал день за днем встречаться с самим Леоновым. Буквально разгромленный возрастом, почти ослепший, полуглухой, высохший, словно тростинка, человек с узкой ленточкой натужно растягиваемых синеватых губ, с искривленным от инсульта ртом, хриплым дребезжащим голосом… Но, говоря “высоким штилем”, эта физическая

развалина была несокрушимой Брестской крепостью торжествующего духа! Тогда, в его квартире на улице Палиашвили (ныне Малый Ржевский переулок) в Москве, у Никитских ворот, я, атеист философской с молодости закалки, всерьез уверовал в бессмертие человеческой души.

…Вот она у меня в руках, 2000-страничная рукопись “Пирамиды”, сотворенная одним “каменотесом”, русским упрямым трудягой невысокого росточка, в которого Господь, как когда-то впервые в нашего праотца Адама, вдунул животворящий пламень огромного таланта. Честно сказать, я был буквально с первых страниц оглушен и обескуражен необычностью авторского стиля. Тяжеловесные и в то же время изящные философические рассуждения — и явно “приземленные” бытовые сценки с мгновенными потом прорывами в иные, бесконечные миры; удивительная, причудливая смесь множества не всегда знакомых иностранных слов, научных категорий с самыми что ни на есть простонародными речениями. Громадный, сложнейший пласт философских понятий и этических концепций свободно, словно бы произвольно перемешивался в некоем таинственном сосуде с грудой житейских мелочей, человеческих судеб, страхов и слабостей. И лишь постепенно вырисовывались, прояснялись в сознании контуры величественного, строго организованного художественного сооружения, неспроста названного “Пирамида”.

— Знаете, — сказал он мне однажды после долгой задышливой паузы. — Роман надо тщательно, математически точно выверить и вычертить, в идеале — до единого слова. — И, помолчав, растянул губы в подобие улыбки. — Ведь 6 х 6 = 36, не так ли? Но ни в коем случае не 32. Все должно быть точнехонько — только тогда читатель поймет и поверит.

Меня уже не удивляло потом, что он, диктуя очередной вариант той или иной сцены, вдруг восклицал фальцетом:

— Нет, нет, Генмихалыч, это слово вычеркните, мы его сейчас заменим. Так не пойдет!

— Но оно так уместно, так крепко держит фразу! — изредка (и потом все реже) пытался возразить я. А он, поежившись в огромном кресле, восклицал:

— Нет, вычеркните! Оно уже было 30 страниц тому назад!

Я замирал от восторга и испуга… Он действительно п о м н и л! Он действительно чувствовал, к а к о е слово должно быть именно в этом месте, дабы не искривилась линия повествования.

Вообще, мои воспоминания о Леонове, о работе с ним должны были бы стать прежде всего рассказом о волшебстве его работы над Словом. Увы, у меня осталось (слава Богу, хоть сколько-то осталось!) совсем немного черновиков с записями различных вариантов тех или иных ключевых текстов романа. Ох, уж эта русская небережливость и недальновидность… Да и на диктофон следовало бы разориться — да больно уж скудно, впритык к бедности, жили мы тогда… Впрочем, теперь уже известно, что в е с ь огромный роман существует в нескольких, существенно отличных друг от друга вариантах. Тут — необозримое поле деятельности для будущих леоноведов.

Боготворящий Слово писатель поистине раздвигал им миры и гармонизировал хаос бытия. Вот я уже упоминал о “гремучей смеси” изысканно-научной иностранщины и простонародной речи. Но в смеси этой есть слова-командиры, слова-организаторы, слова-а т л а н т ы, на которых прочно стоит текст. И, как правило, это русские о п о р н ы е слова — и вовсе не обязательно высокие.

Вспоминаются несколько ночных звонков Леонида Максимовича (спал ли он вообще — неведомо). Жена спросонья первой снимает трубку. Тревожный, почти трагический голос Леонова: “Пожалуйста, передайте Генмихалычу, только, ради Бога, не забудьте, запишите, да-да, запишите, и пусть он перезвонит мне, что понял, что согласен!” Никак не могу понять — что случилось

почему “под вопросом весь роман, без этого слова (или фразы — Г. Г.) я отказываюсь его печатать!” — и т. п. А слово-то это (или фраза) поначалу казались мне ну совсем-совсем неважными, незначительными, простецкими. Но — лишь казались…

Вот, например, какая трогательная история произошла с собакой — точнее, псом, который “лежит и дремит внутре нас”. Трижды требовательно звенел ночной телефон, трижды неугомонный Леонов переспрашивал: “Так Вы точно записали, Генмихалыч? Именно “д р е м и т”, именно “в

н у т р е”; и только так! Без этой фразы вся “Труба” разваливается, все теряет смысл и все надо начинать сначала. В н у т р е — Вы понимаете? Боюсь забыть, доверяю только Вам — пожалуйста, не отнеситесь к этой моей просьбе легкомысленно!”

Разумеется, с моей стороны последовали совершеннейшие заверения. А на следующий день, как всегда, открыв мне дверь после долгого звонка (рыжая домработница, видно, ушла покупать неизменный “геркулес”), Леонид Максимович нетерпеливо заговорил: “Давайте, давайте сверим эту ночную фразу — она имеет необыкновенно важное значение, ею все с в я з у е т с я, в ней — особый смысл!” Сверили — слава Богу, я все записал правильно. А он все говорил, говорил о решающем значении фразы, слова — и даже буквы.

Приведу полностью эту “историческую” для романа фразу, принесшую нам обоим столько хлопот (а Леониду Максимовичу — еще и тревоги). Итак.

“Сеанс состоявшейся только что популярной магии убедил атеиста, что тут скрывается нечто более серьезное, нежели подозреваемый гипнотизм, который, по мнению сведущих старожилов, как старый пес, “л е ж и т и д р е м и т в н у т р е н а с”, листая хвостом картинки воображения”. Замечу, что разрядка в “ключевом” отрезке фразы — авторская, леоновская.

Мистика этой загадочной фразы частично раскрывается указанием на первоисточник. В одном из вариантов говорилось так: “…по мнению балаганщиков в Сокольниках”; затем — “по мнению столичных гадальщиц”; в конце концов победило “мнение сведущих старожилов”, согласно которому это более с е р ь- е з н о е (то есть глубинная генетическая память) и “листает картинки воображения”. Леонов больше всего доверял родному корневому языку (“дремит внутре”!), а не “древней силе” или иностранному гипнотизму, который однажды очень хотел написать иронически, “по-хрущевски”: гипнотизьм. Но передумал.

В самом начале романа есть сцена, где “освобожденные от Бога” молодые люди в похмельной тоске куражатся на кладбище. Вот вышагивает их атаман — “с непреклонным намерением у щ е к о т и т ь весь шар земной”. А за ним — девушка в п о л с а п о ж к а х поет немудреную частушку: “Ой, съела рыбину живую, Трепещится в животе”. Ночной звонок (часа в два, а то и позже): “Пожалуйста, запишите: “Трепешшытся”, а не “трепещится” — это ведь не барышня поет! Запишите, запишите!”

На следующий день докладываю ему, что рыбина “трепешшытся”. Он доволен. И тут я спрашиваю: “Леонид Максимович! Но ведь в одном из вариантов этой сцены у Вас атаман пел потрясающую безбожную частушку! Зачем же Вы ее сняли?

— Вот эту Вы имеете в виду? — И он хрипло, скрипуче пропел:

Шо нам бог дал — ничаво! Значит, надобно яво анулировать. (Так в тексте. — Г. Г.

)

— А, каков? Нету Бога, аннулировать его — и все дела!

И, подумав, подвел итог: “Да. И эту оставим!” Так появилась “рыбина живая”, и в окончательном тексте девица не “п е л а ее з в о н к и м г о л о с о м”, а “в ы в о д и л а з в о н и с т ы м г о л о с к о м”. И “анулированный” Бог (с одним “н”) — остался. Вроде бы невелики поправки — но все стало совсем иначе! (В скобках замечу, что по досадному моему недосмотру в нашем спецвыпуске напечатано “трепещщится”. Простите, Леонид Максимович…)

* * *

— Была у нас в школе старуха-уборщица — громадная, нелюдимая, медленная. (Он так и сказал: медленная. — Г. Г.) Мы знали, что она потихоньку пьет денатурат и оттого слепнет. Но — все равно пила!

Помолчав, Леонов вдруг круто развернул разговор:

— Так и человечество — мучительно, медленно, не переставая, пьет отраву своих заблуждений. Слепнет от д у х о в н о г о д е н а т у р а т а и движется к небытию…

Эта мысль, брошенная как бы вскользь, по случаю воспоминания из детских дальних лет, обретет затем громадную философскую силу, эстетическую завершенность и поистине звездную плотность в замечательном коротком леоновском предварительном слове к читателям романа. “Это — конспект “Пирамиды”, — сказал он однажды с понятной гордостью мастера, ладно сработавшего свое дело. — Труднее всего давалась именно эта страничка. Но без нее была бы только груда несвязных, невнятных рассуждений…”

Великий “парадоксалист” имел в виду главную идею “Пирамиды”, сжатую, уплотненную им в несколько плотных фраз, внутренне связанную с апокрифом Еноха, “который объясняет ущербность человеческой природы слиянием обоюдно несовместимых сущностей — духа и глины”. Роман “Пирамида”, по словам Леонова, есть “земная версия о том же самом”. Русская версия, добавлю я от себя.

Собственно, основу последних месяцев работы Леонова над “Пирамидой” и составили мучительные поиски им полного и точного воплощения в художественном слове этого знаменитого апокрифа. “Писатель — всегда немножко еретик”, — заметил как-то Леонид Максимович. Он дерзко вознамерился воссоздать картину сотворения человека и его грехопадения, опираясь именно на “отреченный”, не канонизированный христианской церковью первоисточник.

Признаюсь с радостью: я счастлив тем, что помогал, елико возможно, раскручивать нить повествования, навеянного автору апокрифом Еноха — старшего сына Каина, прадеда праведного Ноя, спасшегося от всемирного потопа. До сих пор пробирает меня невольный озноб: ведь тысячеэтажный незримый особняк Шатаницкого стоял “на Трубе”, то есть на Трубной площади, неподалеку от редакции “Нашего современника”, куда я пришел работать в том самом “расстрельном” 93-м.

Читатель двухтомного издания “Пирамиды” (М., “Голос”, 1994) не найдет в нем последнего варианта “Трубы” — время уже не позволяло включить его в книгу. Петр Федорович Алешкин рискнул не внять “категорическому запрету” Леонова (“Только окончательный вариант! Иначе не разрешаю! Запрещаю!” — и т. д.). И правильно сделал — книга вскоре после спецвыпуска нашего журнала (точнее, буквально вслед за ним) вышла в мир — как раз к последнему прижизненному юбилею писателя. Поживи он еще хоть немножко — и “Труба” наверняка бы еще переписывалась, шлифовалась, уточнялась, обогащалась… Беспощадный к себе Леонов не успокаивался до последнего часа!

Замечу попутно — для ясности: в Большом энциклопедическом справочнике, изданном в 1984 году, десятилетием раньше “Пирамиды”, о Енохе — ни звука! Тогда это не входило в круг обязательных (и даже специальных) понятий. И даже подробнейший двухтомный словарь “Мифы народов мира”, толкуя о нем вкривь и вкось, шибко учено,- умолчал (почему-то) о великом апокрифе. А ведь он буквально перевернул, “перелопатил” мировоззрение величайшего русского прозаика. Лишь намеком, туманно обозначено, что Еноху открылась тайна “восстания нечестивых ангелов против бога” (так в “Мифах”.

) — тайна, которая до самого смертного часа волновала Леонова, выводила его поиски вровень с озарениями Данте, Мильтона, Т. Манна. И, кажется, помогала ему жить. “Не умру, пока не разгадаю!” Разгадать до конца так и не удалось. Очевидно, смертному не дано. Но какая ослепительная дерзновенность, какой отчаянный вызов вечности!

Тут нельзя не рассказать, хотя бы на нескольких примерах, какую титаническую работу совершил Леонид, отсекая лишнее, шлифуя текст “Трубы”. Не разгадал, но упорно приближался к заветной цели.

Он радовался как ребенок, когда удавалось найти, “выловить”, “ухватить” нужное, точное слово. Впадал в отчаянье и панику, если оно не давалось. Становился злым, колючим, обидчивым, если я, по простоте душевной, пытался ему помочь, да всё, пожалуй, невпопад. Он сам, только сам способен был найти самое точное, единственно подходящее и необходимое слово.

Вот Бог создает человека из глины, затем, разгневанный, низвергает в бездну “провинившиеся легионы сил небесных”, а затем пропускает в руку Адамову “животворящую искру” духа. И вся эта “операция” целиком уложилась в “м о л -н и й н ы й п р о м е л ь к…” Поначалу было: “молнийный проблеск”, но Леонид Максимович вдруг завздыхал и протянул: “Нет, не то…”. Воцарилось молчание. Я робко произнес:

Или вот еще. В той же ключевой сцене беседы Шатаницкого с Шаминым Никанор, в знак протеста против затеваемых “профессором” и его свитой потехи, отвечает “адекватным щелчком” — и заявляет, что хочет “на часок-другой сбегать с приятелем пополоскаться в знаменитый теперь столичный бассейн-к у п а л и- щ е” (разрядка автора). Вот это-то слово, выделенное затем Леоновым, долго отыскивалось им в кладовых его необъятной памяти. Ей-Богу, в них

Самое интересное наступало, когда Леонов возбужденно восклицал: “Сейчас, Генмихалыч, появится момент, драгоценный для всей рукописи!!” Вот речь заходит о грехопадении Евы. “Я, — говорит Шатаницкий, — с к и н у л с я пресловутым библейским змием, зрелой анакондой ископаемого метража”. У меня сохранились черновики беглых записей этого “драгоценного” момента, испещренные, в поисках наилучших вариантов, большими и малыми поправками. Так, змий был сперва “метров шести длиной”, потом просто “безрукой анакондой”, и наконец был найден “ископаемый метраж”. И так — по всей “еноховой” главе!

* * *

Помню, как долго, мучительно, с раздражением и “самопроклятьями” пытался он найти новые краски и образы для “Трубы” — особенно стержневой ее части, посвященной грехопадению созданных из огня ангелов. Вдруг, неожиданно для меня, откуда-то возникла мадам Елифас, редакторша журнала “Скрижали”, тираж коего печатался для 19 “непогрешимых” в девяти экземплярах на листах из чистого золота. “Остальное читайте у Моисея”, — заявляла Елифас Никанору хрипловатым, прокуренным голосом.

В рукописи, которая была мне дана для первого чтения еще минувшей осенью, “редакторша” отсутствовала, а ее любимое словечко “агромадный” произносилось Никанором Шаминым.

— Откуда она возникла, эта дама, Леонид Максимович? — спросил я. — Ранее Вы упоминали одного из знаменитых оккультистов Элифаса Леви. Не отсюда ли фамилия гром-бабы? И почему именно 19 посвященных? Простите меня, недообразованного, но хотелось бы узнать…

— Э-э, Генмихалыч, тут такие мистические дебри… Сам, кажется, заплутал…

Он замолчал, съежился — потом вдруг закричал: “Убрать! Убрать!!!” — и, чуть не задохнувшись, надолго закашлялся. У меня заныло под ложечкой. Я вскинулся принести воды, но он замахал руками и снова прохрипел: “К черту, убрать… О н и догадаются… Догадаются! Надо по всей рукописи убрать, вымести, выжечь все ветхозаветные намеки. Все до единого!”

Я обомлел. Передо мной сидел великий человек, буквально смятый страхом и тревогой. И все это произошло так внезапно! Как же его когда-то д о с т а л и (как сказали бы сейчас), если он, уже одной ногой в могиле, так панически испугался. Скорее всего, ему почудилось, что его д о с т а н у т и на том свете… Но это — моя догадка; в тайну сию он меня не пустил. Ошеломило другое. Леонов натужно встал из кресла и произнес:

— Я делаю официальное заявление. Офици-аль-ное! Работа над романом прекращается. Навсегда! А вы поезжайте домой, я больше не буду вас мучить. Утром передайте Куняеву мое решение. Учтите: оно окончательное… окончательное. Сил больше нет, воля иссякла…

Ну, конечно же, я принялся что-то растерянно вякать, возражать, увещевать. Тщетно! Леонов был непреклонен. Я вежливо откланялся и аккуратно закрыл дверь…

Ну и что же теперь делать? Думай, думай… Позвонил главному. Он резонно ответил: “Поищи, Гена, уязвимые места, сделай попытку переубедить старого упрямца. Вот же незадача: всё на мази, деньги проплачены, до юбилея рукой подать… Дави на совесть — что еще я тебе могу посоветовать?” И положил трубку.

Эх, закурить бы… Жаль, что семь лет тому назад бросил. Что же делать? Перед глазами стоял непреклонный старец, в ушах громыхали слова: “Работа над романом прекращается. Навсегда!” Но не зря же говорится — утро вечера мудренее. На свежую голову как бы сами собой сочинились “тезисы” под названием: “10.3
94 г. Как убедить Л. М.” Каким-то чудом (обычно такие записки выбрасываются) листок этот у меня сохранился.
Итак, пункт 1: “Хвалить bis Himmel” — что с немецкого на русский означает — до небес. До сей поры я не уверен, что это было верное начало — однако в любом случае условие необходимое: похвала умягчает душу. Разумеется, я знал, что мудрейший Леонов знает цену и фальшивым комплиментам, и равнодушной лести. Но не может он, думалось мне, устоять перед и с к р е н н и м восторгом! Затем — во-вторых: “И спортсмен не сразу одолевает верхнюю планку”. Весьма, конечно, рискованное сопоставление — а все-таки, вдруг пригодится? Честно сказать, не помню уже, понадобился ли мне этот “спортивный” аргумент.

Когда, словно нырнув в прорубь, я произносил ту памятную речь, он сидел и к а м е н н о молчал, и лести, и доводам внимая как бы равнодушно. Некое оживление почудилось мне по пункту 3: “Совершенству нет предела, варианты бесконечны, обстоятельства конкретны”. Он зашевелился, поднял лицо, закрытое до того руками так плотно, будто ему хотелось заткнуть уши.

— Да, вы правы — но этих вариантов уже так много, что пусть ученые после меня в них разбираются… Мы с вами сейчас ни к чему не придем..

— Но ведь, Леонид Максимович, мы же работаем над ж у р н а л ь н ы м в а- р и а н т о м! (Это был мой пункт 4). Вот Алешкину ваш отказ — удар в сердце: у него готовится к н и г а, двухтомник. А журнал-то, ну вы же понимаете, именно вариант!

Я развивал кажущийся первый успех. В бой был брошен очередной довод: “Отказ = гнев обманутых читателей = гибель журнала”. Тут я его, кажется, и “дожал”.

— Нет-нет, я не могу взять такой грех на душу, чтобы поставить под угрозу журнал. Я ведь сам, по доброй воле дал согласие на публикацию “Пирамиды”. — Он задумался и вдруг недоверчиво спросил: — А вы не преувеличиваете насчет гибели журнала? Такую вину на меня, как камень, наваливаете…

Тут пришлось мне малость слукавить (совсем чуть-чуть), промолчав о том, что часть денег, необходимых для издания “Пирамиды”, мы, после долгих проволочек, получили напрямую от правительства Черномырдина. Помню, как удалось пробиться к одному из его помощников — Михаилу Ивановичу Триноге, складному и плотному мужику с чудесными “буденновскими” усами — по сей день помню! Оказался он, к счастью, человеком культурным, ценителем леоновского таланта. Деньги на бумагу и оплату части типографских расходов на “Пирамиду” ему удалось пробить. А ведь речь-то шла о поддержке (пусть и для конкретной акции, персонально для живого классика) самого оппозиционного, самого “неугодного” журнала, вокруг которого после октября 93-го была возведена стена информационной и финансовой блокады. (Позже я признался Леониду Максимовичу в этом своем умолчании; он только горестно развел руками…)

Особо хочу сказать о придуманном мною “гневе обманутых читателей”. После прочтения — а это был тяжкий и нервный труд! — всей громадной рукописи я невольно усомнился, что такой гнев возможен. Позже, когда мы ехали с ним в машине из НИИ онкологии имени Герцена, где ему удачно прооперировали опухоль в горле (о том — особый разговор), он посвежевшим, без хрипов и скрипа голосом спрашивал меня: “Ну, что, что говорят о моей “Пирамиде”? Небось, костят заумного старика, или все-таки… читают?” И заглядывал мне в глаза, запрещая лгать или уклоняться.

А что скажешь ему? Мало того, что тогда (а был уже март) только-только вышли три наших спецвыпуска, и мало кто в Москве успел их в руки взять. Но главное, конечно, было в другом: роман вышел уже в другие времена, в д р у г о й стране… Храбро (ложь во спасение!)
хвалители Ваши “с прытью магнитных опилок” кинулись в вонючее болото постмодернизма и ненормативной лексики, кровожадной детективщины и сатанинской мистики. Русская “ересь” великой “Пирамиды” оказалась не ко двору, не к столу торжествующей буржуазной пошлости — и не ко времени для ограбленного, обманутого и униженного народа… Так и высится она на рубеже тысячелетий одиноко и покинуто, заносимая колючими сухими песками забвения в пустыне мировой и российской бездуховности…”
Разумеется, я подобного ему не сказал. Но мне показалось, что он сразу замкнулся, чутко и остро уловив мои недосказанности. Мог ли я поступить иначе? Не знаю, не знаю…

…И вот прошло уже более шести лет, как его нет с нами. Кто-то (их число мизерно, увы) возвышает его “Пирамиду”, как я когда-то, “bis Himmel”; иные не без оснований подходят к роману остро критически — в частности, полагая преувеличенными и спорными трактовки Леоновым сталинских репрессий и личности самого И. В. Сталина. Однако даже в среде “высоколобой”, рафинированной интеллигенции чаще всего услышишь извинительное: “Очень, очень трудно читается…” А некоторые, прошедшие уже чубайсову “школу наглости”, отвечают и того хлеще: “Немыслимая тягомотина!” Один остряк с недоверием поглядел на меня и произнес: “Неужели всю одолел? Сочувствую, старик. Ведь “Пирамида”, как труды Гегеля,- лучшее средство для приобретения головной боли”. Грамотный, однако…

Ничуть не преувеличиваемая ни хулителями, ни почитателями Леонова сложность, трудная “усвояемость” его прозы есть сущностная ее характеристика. Леонид Максимович с самого начала своей литературной деятельности питал брезгливое отвращение к “литературе лишь фабульной”, а тем более к “злободневной пене”, или, по-нынешнему, к конъюнктурщине и всяческим литературным модам. В письме В. Г. Рябову 1 июля 1933 года (за 60 лет до своей кончины!) он писал: “Очень мало вдумчивых читателей. Я не в обиде. Судя по письмам, они все-таки есть, и это дает частичное удовлетворение автору. Остальные подтянутся со временем”. Необычайно важные слова!

Ориентация на в д у м ч и в о г о, а значит, заведомо подготовленного, серьезного, ищущего читателя отражалась и в его отношении к тиражам своих книг. Помню, лет этак двадцать тому назад он говорил тогдашнему директору Худлита Валентину Осипову: “Читатель должен искать хорошую книгу, гоняться за ней, а не просто брать готовенькую с прилавка, когда ему вздумается. Никаких 100 тысяч, Валентин Осипович,- в крайнем случае, согласен на 20”. Замечу при этом, что речь шла о тираже романа “Вор” в эпоху, когда
книги (тем более такого класса!) издавались многими сотнями тысяч экземпляров.
Но вернусь к “Пирамиде”. Ее насыщенность научно-философской терминологией, историческими фактами столь велика, что если бы весь этот малоизвестный рядовому читателю пласт знаний объяснять в сносках — “Пирамида” была бы, наверное, вдвое “выше”. Как-то я заикнулся об этом, удрученный собственной необразованностью. Ответ был краток и резок: “Тот, кого я сумел увлечь, сам пороется в словарях. Заодно и образуется”. Помолчал, потер сухие руки и уже задиристо заявил: “Загадал я ребус человечеству своей “Пирамидой”!

Вот, кстати, тот эпизод в нашей работе над “Трубой”, когда я взмолился о сносках. Беседа Шатаницкого с Никанором происходит в библиотеке, сплошь состоящей из раритетов — “драгоценных фолиантов”, “инкунабул”, “палимпсестов эсхатологического откровенья”, рукописей классиков научного оккультизма и т. д. А ведь в одном из вариантов речь шла еще и о том, что все эти книжные чудеса были написаны не только до изобретения бумаги, но и
Из латыни остались в этом абзаце лишь vulgus profanum. И, разумеется, без всякой сноски.
Читателям “Нашего современника”, приходившим покупать “Пирамиду” (их было немного — из тех, кого влечет не “злободневная пена”, а мудрость), я говорил: “Читать Леонова надо неспешно, “мелкими глотками”, как пьют драгоценное вино, которому, по словам Цветаевой, “приходит свой черед”.

Верю: придут другие времена, и другие люди в новой, воспрянувшей от либеральной одури России вскроют “черный ящик” великого леоновского романа, прочтут внимательным терпеливым взором “б е д о г р а ф и ю” своего Отечества, разберутся в сомнениях и пророчествах последнего корифея русской литературы ХХ века, Эдипа славной и трагической советской эпохи.

* * *

Мы почти не говорили с ним о Сталине. Эти главы (как, впрочем, и весь основной массив “Пирамиды”) были отредактированы и доведены до печати Ольгой Александровной Овчаренко. Я преклоняюсь перед редакторским, гражданским и нравственным подвигом этой образованнейшей женщины: поднять т а к о е! Выдюжить в работе с т а к и м автором! Как говорится, нет слов…

Леонид Максимович все-таки однажды рассказал мне о своей встрече со Сталиным на квартире у М. Горького, о тех “инфернальных” сорока секундах, когда Иосиф Виссарионович молча смотрел ему в глаза, очевидно, решая: быть или не быть “попутчику” Леонову. Писатель не отвел взгляда, но на всю жизнь запомнил “тигрово-полосатые глаза” вождя, в которых была бездна… Не тогда ли з а
т а и л с я Леонов (на целых полвека)? Не тогда ли усомнился в гуманистическом пафосе социалистического строительства, которым и сам был охвачен в 20-30-е годы?
…В книге под названием “Москва”, изданной в 1935 году, он, один из авторов сборника, воспевал знаменитый Генеральный план реконструкции Москвы, восторгался Кагановичем (“следует учиться неутомимости и проницательности этого человека”), буквально предавал анафеме старую столицу: “Она растеряна; она стоит, как петровский боярин, у которого отхватили клок дремучей бороды”. А будущее ее таково: “Прекрасные здания мудрой неувядающей архитектуры обступят Красную площадь… И Кремль станет маленькой среди них золоченой безделушкой веков, затерявшейся в социалистическом веке”.

В “Пирамиде” нет даже бледной тени этих восторженных мечтаний. Как нынче говорят, “с точностью до наоборот”. Москва 1940-го, предвоенного года жила, по словам автора, “в обостренную пору изнурительных повинностей, хлебных очередей, тайных казней и подпольных козней”. И подобным характеристикам в романе несть числа. Так что же, Леонов лицемерил в 1935-м, подыгрывал власти, ненавидя ее? Я все-таки думаю, что в нем именно перед войной, в атмосфере недоверия, страха, репрессий, фальшивого славословия в честь вождей произошел духовный перелом, фронтальная переоценка ценностей. Потому-то самые трагико-сатирические страницы “Пирамиды” — это взрыв православного храма и строительство невиданного поднебесного монумента “вождю всех времен и народов”.

Он-таки отомстил товарищу Сталину, обрушив на него свою “Пирамиду”. Не мое это дело — вникать, сколько здесь личного: ведь все мы (и даже великие) всего лишь люди, и каждому не чуждо ничто человеческое.

Гораздо важнее осмыслить, как трагедия России вписывается Леоновым в онтологический контекст вечности, осмысливается как малая часть всемирного, от Сотворения, процесса бытия людей, который сопровождается либо “преодолением избыточной глины в самих себе”, либо “полным подчинением ее бездумным вольностям”. Второе, по мнению Леонова, побеждает, и оттого взгляд его на судьбы человечества столь щемяще пессимистичен, а временами даже до обидного жесток.

Меня, например, просто шокировало нередкое употребление им слова “человечина”. Не выдержал — спросил. И был потрясен, услышав в ответ: “Генмихалыч, я слишком стар, чтобы просто жалеть и сострадать. Да-да, именно ч е л о в е ч и н а как биоматериал, как нарастающая самоубийственно его масса!”

Он экстраполировал в будущее нынешние темпы роста народонаселения, возрастающие почти в геометрической прогрессии,- и приходил в ужас. Но еще более ужасали его темпы о д и ч а н и я рода людского, подчинения его эгоистическим и низменным инстинктам “глины” — и как назовешь все это?

Он сказал — “ч е л о в е ч и н а”. Другой, пусть и не леоновского масштаба мыслитель, сказал чуть иначе: ч е л о в е й н и к (напомню на всякий случай, что этот печальный неологизм принадлежит А. А. Зиновьеву). Но был задолго до них великий русский человек, вышедший в мир “рано, до звезды”, чей взгляд на человечество тоже не назовешь оптимистическим. Помните?

Паситесь, мирные народы, Вас не разбудит чести клич. К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь.

Здесь крайне важно, кстати, “ярмо с гремушками”: ведь это, по сути, переиначенное древнее “х л е б а и з р е л и щ!” — сквозь всю историю, вплоть до современных плотских соблазнов и вожделений — немедленно и любой ценой. К чему свобода, достоинство, гармония, поиски Бога? Пусть бич, пусть ярмо — да с гремушками… Или, как недавно услышал я из уст одного белорусского шофера:
на чорта мой батька в партизаны пошел? Ну и пусть бы немцы нас пасли, как стадо в поле,- зато были бы сыты и пиво баварское пили!” При всем своем “народничестве” (с марксистской еще подкладкой), я вдруг вспомнил небожителя Леонова и загрустил… * * *
Потом, когда его уводили в палату, остановился, взглядом подозвал меня к себе и опять шепотом напомнил: “А все-таки… Генмихалыч, может, найдете ч т о — н и б у д ь… спасите…”. У меня до острой боли сжалось сердце.

До сей поры спрашиваю себя: надо ли обо всем этом рассказывать? Ведь то был срыв, приступ слабости, страх, отчаянье, боль. И все-таки убежден: надо! Человек п о б е д и л — в этом суть.

Я с особой остротой понял, что он победил, когда через несколько дней после госпитализации навестил его в институтской больнице. Боже мой! — оторопел я, когда открыл дверь палаты на первом этаже и бегло осмотрелся. Да-а, это не ЦКБ… Из крана в рукомойнике тихо капала вода, стекая по марлевой повязке, которой был обмотан “хобот” водопроводного крана. Классик лежал в кровати на застиранных простынях и наволочках, покрытых ржавыми пятнами — от крови многочисленных предшественников. Облезшие стены, треснувший унитаз, дохлый столик… Но больше всего поразили решетки на окне.

— Видите, меня за решетку упрятали — как сумасшедшего, — невесело пошутил Леонов. — А я ведь власти никогда плохого не делал.

— Ну что Вы, Леонид Максимович, — ответил я. — Теперь вся Россия за решеткой, как в палате N 6.

А сам со стыдом и горечью думал: как же могло случиться, что национальную гордость, народное достояние наше законопатили в эту клоаку? Да одной маленькой презентации в каком-нибудь ничтожном ООО с лихвой хватило бы, чтобы создать ему мало-мальски приличные условия и на месяц, и на полгода! Мой друг, бывшая номенклатура Совмина, рассказал мне потом, как он лежал в Кремлевке рядом с шофером компании “Рерsi” в двухместной роскошной палате. Врачи вокруг этого парня — чуть ли не вприсядку: шутка ли, за него “Pepsi” 50 баксов в день платила! Само собой, ему полагался “мобильник” — тоже за доллары. “Фирма платит”. Естественно, у Леонида Максимовича в палате телефона не было

“Фирма” по имени СССР, где он был на вершине славы и достатка, лопнула…

Но что самое интересное: он больше не заикался об э в т а н а з и и — ни о ядах, ни о таблетках. Жизнь победила — пусть и в самый канун ухода. И снова вечно “в работе пребывающий” писатель думал не о смерти, а о романе, о сокровенном “тайном” слове, о своих читателях. Перефразируя Сталина (помните надпись на поэме М. Горького?), скажу: работа побеждает смерть.

…А над его рабочим креслом висел трудночитаемый (такого почерка я сроду не видал!) короткий список: “В случае моей смерти звонить…”. Под N 1 значилась фамилия — Гусев Г. М.

Ну и что? — спросит читатель. Да, конечно, ничего существенного, — отвечу я. Не хочу быть чеховским героем, который “попал под лошадь”. Однако здесь, в этой деловой строчке классика, таится для меня нечто большее, чем явная симпатия к последнему редактору. Здесь — тайна общения обыкновенности и величия.

…Его призвали всеблагие, Как собеседника, на пир.

Как удержаться — и не сказать, сколь счастлив я “призывом” судьбы своей на пир к великим! Вспоминаю: Шолохов, Юрий Гагарин, Василий Федоров, Ярослав Смеляков, Александр Твардовский, Федор Абрамов — Боже, какой я счастливый! Но только с Леоновым я был по-настоящему в м е с т е — в работе, в минуты его отчаянья и бессилья, в житейской его убогости и слабости. Помог ли я ему в собственно литературной работе? Думаю, нет. Здесь роль Ольги Овчаренко совершенно вне конкуренции. Но согревает душу то несомненное, что было главным в нашем более чем полугодовом сотрудничестве: искреннее взаимоуважение, откровенность, доверие, единство цели. И самое для меня дорогое: ни разу ни словом, ни жестом он не проявил с н и с х о д и т е л ь н о- с т и или высокомерия в отношении ко мне. А еще говорили о его изощренной “элитарности”! И как же далеко это от фанаберии иных “второй свежести” беллетристов и стихотворцев, упивающихся своей мнимой “избранностью”. Воистину: чем выше талант — тем ближе он к людям, и “ближним”, и дальним. Это для меня — один из важнейших уроков Леонова.

* * *

Леонов смотрел поверх тысячелетий.

P. S.

А памятник Леонову поставят, думаю, не скоро: это вам не Высоцкий или Окуджава… И даже не Веничка Ерофеев.

До Никитских ворот путь шел вдоль Тверского бульвара. В параллель с нами плыла улицей серебристая туша — девушки в ватниках и солдатских шапках несли гигантский баллон с газом для аэростата. Вокруг прыгали ребятишки, подсвистывая, улюлюкая. Вдруг самый маленький забежал вперед, бухнулся плашмя посередке. И над ним пронесли! На мостовой, на животе, не двигаясь, лежал мальчишка, поводя блестящими глазами на приятелей.

— Геро-ой! — любовался Леонид Максимович. — До чего здорово — чувствуете?

Но мы и сами дружненько смеялись, изо всех сил соглашаясь, что такое вот, конечно же, следует хапануть в копилку.

Много лет прошло с тех пор, и занесло песком жизни подробности, содержание рассказов, которые обсуждались на наших занятиях. Естественно, были они о том времени — военном, глухом и трагичном, о нашествии немецком, о столкновении с врагом, о жестокости разлук, о горе-несчастье, о порывах героических, любви к родине, преданности или измене ей. Леонид Максимович считал, что мы сами должны вникать в жизнь, брать то, что волнует, что помогает “толкать нашу колесницу вперед”. Он никогда не произносил “идейно-заостренных” речей-призывов, его волновали темы и мотивы вечные: любовь, ненависть, жизнь, смерть, доброта, жадность, глупость. Если рассказ оказывался пуст по смыслу, или герой мелок и ничтожен, он жестко высмеивал его или брезгливо отметал, не упуская случая показать, что было бы при другом решении и как можно бы добиться иного впечатления. Чаще он предлагал и развивал совсем другой сюжет, подчеркнуто не помня прочитанного, а может, увлеченный собственной фантазией, всегда более жаркой, чем наша.

Впрочем, он шутил, что “делает из нас Бальзаков”, отчего всякий раз становилось неловко за себя.

— Я хочу натравить вас на ремесло, — говорил Леонов, имея в виду ремесло литературное.

…Вышелушивая добро, благородство, сердечность из вороха мерзостей, со смаком описанных (прописанных) в наших упражнениях, делая на них акцент, преподнося крупно, Леонов воспитывал и нас самих.

— Не выйдет настоящего писателя, художника из плохого человека, — говорил он.

И прежде всего ценил в людях достоинство. Ему-то оно не изменяло. Живя литературой и для литературы, не позволяя себе “выломиться”, человек свирепой внутренней дисциплины, внутренней сосредоточенности, он стоял перед нами как бы на некоем возвышении. И если ничто человеческое ему было не чуждо, как человеку глубочайшему, всестороннему, он всегда противостоял

тому, что почитал нечестным, срамным, двуликим. Борьба с самим собой сопровождала его жизнь — так же, как лучших его героев.

…Он считал, что добиваться литературной судьбы нужно самостоятельно, и мы даже не пытались взывать к его помощи и авторитету — слишком щедро расходовал себя на нас и без того. Впрочем, в тяжелых человеческих обстоятельствах он всегда был готов помочь.

Выпадали дни, когда мы приходили к нему домой группой в несколько человек — то ли поздравить с днем рождения 31 мая (и удушить сиренью!), то ли по какой-либо причине семинар проводился у него дома. В сравнительно небольшой, хотя и четырехкомнатной квартире, только детская и кабинет были поместительными. Мы рассаживались по стульям и на уютном сундучке возле огромного письменного стола, на гладком темном пространстве которого не возвышалось никаких чернильно-письменных конструкций — хозяин не терпел их. Он и тут учил и воспитывал нас. Выслушивал очередного автора, вскакивал, обронив, что кресло опротивело, ходил по кабинету, вызволял то один, то другой том из плотной книжной стены слева от входа, доставал любимого Брейгеля — Брейгель особенно годился как научное пособие. А то и каталог тюльпанов, присланный из Голландии.

Каждый раз мы заставали нечто новенькое, сотворенное им собственноручно: торшер, абажур или самоварную трубу. Руки Леонида Максимовича были постоянно в беспокойстве. (Кажется, это так и называлось: “беспокойство рук”.) Во время разговора он непременно что-то делал или вертел в пальцах. Чинил необыкновенную зажигалку, устраивая фитилек, точил перочинный ножик, щупал земельку под кактусом — игластым пузырем, лечившимся на табуретке у письменного стола.

А с каким артистизмом, разойдясь, шлепая губами и огрубляя голос, Леонид Максимович изображал несимпатичных ему — будь то живность или вещь. Прислонясь к косяку, глядя в балконную дверь, за которой топырились его колючие питомцы и где была прибита кормушка для ворон, он импровизировал, творил; голубели, зеленели глаза, становились совсем прозрачны (Фурманов, рассказывали, называл их “электрическими”). Тайна знания светилась в них — он видел то, что никому из нас не было доступно. И это ощущение, что перед нами человек необыкновенный, из другого даже мира, который откроется не скоро, не оставляло нас.

В каком же порядке излагать? Думаю, не следует систематизировать, выстраивать по мере сложности или значения — пусть спадают они на читателя или молодого литератора каскадом, каким спадали на нас.

Итак…

Что же такое “талант”? Это 65 процентов дарования как такового, остальное — воля, сметка, интуиция, умение организовать себя. И часть графомании — вещь нужно переписать семь-восемь раз.

. . * * *

Как всегда, на столе старая зеленая металлическая коробочка с табаком. Он набивал трубку душистой “Герцеговиной Флор”, придвигал к себе квадратик бумаги, на котором вкось и вкривь набрасывал мелкую вязь букв, сплетенных воедино, то круглых, то угловатых, только ему понятных. Когда слушал, нацеливался трубкой — дымящимся перстом, из правого угла рта, и всегда становилось страшно: сейчас пойдет громить. Волос над глазами много, они мягко распадались в стороны, на лбу — небрежные прядки, а выше, в середине, просвечивало туманное пятнышко кожи. Глаза голубели, сгущаясь до синевы, а то становились прозрачно-зелеными.

Фраза не должна быть дряблой, она должна быть скручена, должна соскакивать, как с катапульты. Натуго затянуть. На шуруп, на болт поставить.

.

Слова покорябистее любят провинциальные писатели: “замызганный”, “похрумтывая” и так далее. Не нужно их. Когда тесно становится в словах, не разбрызгивайте пену, а попробуйте — может, выросли вы, — поищите философского смысла. Взгляните не в уровень с ними (героями), а со стороны, не в смыслах оценки, а в смыслах значения: свое личное отношение внесите.

Ум наш — барин, а рука — чернорабочий, не станет она переносить понапрасну с места на место негодное. Потому рассказ или повесть, или даже роман хорошо переписывать много раз.

* * *

я с волнением душевным и веселым удивлением слышу отзвуки истин, которым мы сообща внимали. Надежно прорастали добрые зерна.

И я лелею надежду, что в наскоро записанных высказываньях можно углядеть не только “рецептуру”, но и угадать художника, озабоченного судьбой современной стилистики, настолько самобытного и крупного, что мало кто может подравняться к нему.

Работая над этими заметками, я снова прикасалась к прозе Леонова. И мне вдруг открылось, каким зорким и чутким было сердце Мастера к трагедии родины, России, русской интеллигенции, русского мужика, переживших Революцию, раздавленных ею. Талант помогал ему вязать и прятать концы, но могучий интеллект бушевал, не мог остановиться, и проникал, проникал… Щемящая боль, равная сегодняшней нашей, обнаженно выступает на страницах молодого еще тогда писателя. Как мы не видели этого? И все ли видим сейчас? Возможно, только будущим поколениям доступно станет полное понимание прозы Леонида Леонова — постоянная его многотрудная работа мысли, неиссякаемая игра ума

.

Критика :

АНДРЕЙ ВОРОНЦОВ. ТАЙНА ТРЕТЬЕГО ЭЛЕМЕНТА

После революции 1917 года это событие не играло большой роли в культурной жизни страны и упоминалось разве что тогда, когда у агитпропа возникала необходимость привести пример “церковного мракобесия”. Сама же Православная Церковь, не отказываясь ни от одной буквы Определения Святейшего Синода от 20

23 февраля 1901 года, долгие годы хранила по этому поводу молчание, не желая, по-видимому, создавать очередной предлог для вмешательства власти в церковные дела. В конце 20-х годов, когда начались гонения на толстовские общины, до того не испытывавшие притеснений (какое-то время толстовцев даже в армию не брали), мотивы противопоставления Толстого Православной Церкви ослабли, а во время Великой Отечественной войны, после прекращения активных гонений на Церковь, эта тема звучала только в специальной литературе и учебниках. Атеистическая пропаганда никогда не раздувала конфликт Толстого с Церковью до уровня преследования инквизицией Коперника, Галилея, Кампанеллы и других, а ведь могла, да что там могла — обязана была по большому счету не упускать такой подарок! Однако, видимо, многим кремлевским мужам не таким уж подарком казались взгляды Толстого на Церковь, тесно связанные с его нигилистическим отношением к государству, и поэтому, наверное, существовала тайная команда питомцам Губельмана — “не увлекаться” историей с отлучением.

В то время как в эмигрантских патриотических кругах, близких к Зарубежной Русской Православной Церкви, критика религиозно-философских воззрений Толстого звучала даже сильнее, чем в Определении Св. Синода, ставя под сомнение и его литературные достижения, у нас все эти годы и официально, и неофициально Толстой считался флагманом русской дореволюционной литературы, а его учение было единственным из некоммунистических, что распубликовывалось массовыми тиражами (с обязательным конвоем из известных ленинских статей, но это мало меняло дело). Лишь во второй половине 50-х годов Толстого основательно потеснил на литературном Олимпе переизданный Достоевский. Два этих имени — Толстой и Достоевский — стали своеобразной визитной карточкой нашей литературы, главными свидетельствами ее общемирового значения. По этому поводу даже хохму придумали: “Толстоевский”, хотя мало было людей, столь противоположных по убеждениям, литературным принципам и пристрастиям, чем они.

При советской власти православное вероисповедание человека не противоречило его любви к чтению книг отлученного от Церкви Толстого, а Определение Св. Синода от 20-23 февраля 1901 года так долго не переиздавалось, что, вероятно, большинство батюшек знало о нем ровно столько же, сколько и миряне. Да и какое уже значение имела толстовская софистика, если приходилось существовать под железной пятой атеистического государства?

Правда, именно в это время критические взгляды на философию и творчество Толстого появились у людей, далеких от Церкви. Варлам Шаламов, прошедший ад Колымы, считал, что деятельность Толстого “привела и не могла не привести к большой крови”. 2 февраля 1968 года он писал в письме: “Толстой немало сделал, чтобы перевести спор в искусстве в живую жизнь, и не случайно все видные террористы начала века проходили первоначальную учебу у автора моралистических рассказов”. Но такая точка зрения не получила тогда повсеместного распространения.

Положение изменилось с конца 80-х годов, когда началось новое церковное возрождение. По сути, полемика почти вековой давности разгорелась вновь, и тому были объективные причины, ибо толстовство представляет собой род мировоззрения, питающегося энергией оппонентов: когда они слабы, слабы и толстовцы, и наоборот. К тому же, учение Толстого о принципах веры есть универсальная аргументация против канонической Церкви для всех раскольников, сектантов, еретиков и даже сатанистов. В условиях политической борьбы того времени анархические взгляды Толстого на общество и государство широко использовались “пятой

колонной” Запада: всеми этими “межрегионалами”, “демороссами”, сепаратистами и сионистами (как, впрочем, и в начале века), что заставило включиться в полемику о Толстом светских публицистов-патриотов.

Историки культуры еще не обратили внимания, что в итоге борьбы с толстовством, ведущейся вот уже больше десяти лет православными и близкими к ним патриотическими изданиями, значительное количество верующих читателей стало, по сути, воспринимать имя Толстого как табу! Не менее значительное количество людей (по

отмеченному свойству толстовства) сделало имя писателя знаменем борьбы с Православием и патриотами. Вероятно, и тот, и другой процессы объективны и правильно отражают суть и толстовства, и антитолстовства, но меня в данный момент более интересует культурная составляющая деятельности Толстого — и не только его.

Как можно было и предположить, Толстым в запале борьбы дело не ограничилось: у многих искренних, но поверхностных ревнителей Православия появилась потребность в ниспровержении других русских литературных авторитетов. Подозреваю, что не обошлось здесь без того, что Гегель называл “тирсицизмом” (по имени героя Гомера, врага Одиссея) — тайной и не всегда даже осознаваемой зависти к таланту писателей. Оговорюсь, что это не более, чем мое предположение, которое, однако, в контексте затронутой темы я не могу не высказать.

Совсем недавно довелось мне читать статью одного уважаемого мною православного автора (правда, неопубликованную), озаглавленную “Интеллиген-ция против Христа” или что-то в этом роде — и весьма симптоматичную. В ней, доказывая с разной степенью убедительности богоборческую сущность творчества весьма произвольно подобранных и не всегда сопоставимых по таланту писателей — Л. Толстого, Вл. Соловьева, Блока, Белого, Бальмонта, Брюсова, Вяч. Иванова, Мережковского, Гиппиус, Сологуба, Саши Черного, Волошина, Мандельштама, Цветаевой, Маяковского, Есенина, Клюева, Хлебникова, Горького, отца и сына Андреевых, Ходасевича, Пастернака, Демьяна Бедного (здесь-то что доказывать?), Эренбурга, Светлова (а где

Багрицкий?), Мейерхольда, Эйзенштейна, Высоцкого, Вознесенского, Евтушенко, Бродского, — он с легкостью, наводящей на мысль о безответственности, называет в этом ряду Чехова, Бунина и Н. Гумилева.

Аргументацию “по Чехову” я позволю себе привести дословно, тем более что и состоит-то она из двух строк. “Антон Чехов — тихий безбожник, в отличие от Горького. Взрослым он церковь уже не посещал. Медицина усугубила его материализм и безбожие”. И все! Никаких даже примеров из творчества, что автор все-таки сделал в пассаже о Бунине: “Иван Бунин в стихах воспел Каина:

Он дрожит, умирает… Но Творцу отомстит, отомстит!

По существу, Пушкин (с оговоркой) и Лермонтов тоже включены в “черный список”… Если бы мы имели дело с причудой одного автора, не стоило бы об этом и упоминать. Но это сегодня — тенденция, обозначившаяся достаточно давно. Покойный Вл. Солоухин, помнится, Гоголя разоблачал, а до него — М. О. Меньшиков… Доводилось мне слышать от православных точку зрения на творчество Достоевского (еще в советские времена), что сравнивать душевнобольного Мышкина с Христом (“князь Христос”) — кощунственно… Между прочим, примерно то же самое говорил Горькому об “Идиоте” Толстой. Ниспровергатели русских классиков словно забыли, что еще совсем недавно приходилось яростно защищать их от потоков грязи, что выливала на них “демократура”! Ведь прежде чем “съездить по сусалу” очередному литературному авторитету, не мешало бы почитать, что написал о нем какой-нибудь Парамонов, и если найдется там что-нибудь похожее на то, что собираетесь написать вы (а господа синявские любят использовать и “наши” аргументы, особенно что касается “нравственности”), то, может, не стоит и замахиваться? Ведь простецы вам поверят, а хитрецы беззвучно зааплодируют. Ай да патриоты, ай да молодцы: бесплатно своих мочат!

При желании можно найти гораздо больше аргументов “нехристианства” Пушкина, Лермонтова, Толстого, Чехова, Бунина, Гумилева. Да только зачем? Ну, хорошо: все они плохие и книги писали вредные — но кто у нас из писателей тогда остался-то? И тут, когда мы задаем себе этот вопрос, начинаем понимать тайную цель ниспровергателей: они не отпавших от Христа писателей разоблачают, они отвергают светскую культуру вообще. И хотят отлучить православных от большой русской культуры!

В основе этого стремления лежит непонимание того, что духовная культура без светской немыслима, что они как бы представляют собой внешнюю и внутреннюю стороны круга с взаимопроницаемой границей. Как человек, отдавший немало лет редакторской работе, заявляю с полной ответственностью: православных священников, пишущих стихи и прозу (особенно стихи), в процентном отношении ничуть не меньше, чем увлекающихся этим мирян. Само собой разумеется, что духовная проблематика у священников преобладает (хотя и не всегда), но и к канонической духовной литературе их творчество не отнесешь. Это светская по форме и духовная по содержанию литература, главным изъяном которой чаще всего является как раз неуверенное владение формой. Оттого и знакомы с ней больше редакторы, чем читатели. Впрочем, процентное соотношение творческих удач к неудачам у куда более многочисленных мирян — может быть, еще меньшее.

И священник, и миряне — люди, в одинаковой степени, но с разными целями нуждающиеся в культурном самовыражении. Соблазн ли это? Конечно, соблазн, в той же степени, что и свобода — соблазн. Но ведь сказано: “И познаете истину, и истина сделает вас свободными” (Ин. 8, 32). А познается ли истина без свободного поиска? Господь наделил нас свободной волей, которую можно использовать и во грех, и во благо, и творчество — одно из проявлений этой свободы. Было бы странно, если бы даже самые лучшие писатели были канонически стерильны — на что бы тогда опирался канон? Продолжая геометрические сравнения, можно сказать, что светская литература — это основание пирамиды, вершиной которой является духовная. Уберите основание, поставьте вершину на землю — и вы убьете перспективу, отнимете то ощущение высоты, что вы испытывали, стоя у подножия пирамиды. И напротив, если чья-то злая воля начнет уничтожение с вершины, то мощь сохранившегося основания позволит вам мысленно дорисовать вершину.

А теперь давайте немного пофантазируем. Допускаете ли вы, что некий “ревнитель благочестия” напишет в ответ на последнее сравнение: пирамида — не христианский символ, а масонский, и православный человек может сравнивать духовную культуру только с храмом? Я допускаю вполне серьезно. Сказал же мне автор статьи “Интеллигенция против Христа” в ответ на мое мнение, что не стоило бы равнять с откровенным сатанистом Сологубом Чехова, Бунина и Гумилева: “Вы, значит, на стороне интеллигенции”, — подразумевая, стало быть, что против Христа… Но ниспровергатели-то почему решили, что заниматься буквоедством — значит быть с Христом? Я, например, искренне убежден, что знаменитый “Конек-горбунок” Ершова насыщен масонской символикой, но что мне мешает писать об этом и не давать читать “Горбунка” сыну? Правильно — целесообразность, без которой деятельность в литературе даже одаренного человека — графомания. Не видит никто в раннем Пушкине или Ершове масонской символики

так и не надо тыкать, вводить в искушение! А то мы все перегрыземся без всякого проку. Потому светская литература и отличается от духовной, что имеет право на заблуждение. А мы, коли не будем отличать заблуждавшихся писателей от упорствовавших в заблуждении, повторим ситуацию начала прошлого века, когда цензура была на высоте, а православно-патриотические издания — хирели.

Кстати, современные идеологи Русской Православной Церкви хорошо понимают это, и мои критические стрелы адресованы главным образом мирянам, взявшим на себя явно непосильную им роль “ревнителей благочестия”.

В глубоком и интересном документе, несколько скучновато названном “Основы социальной концепции Русской Православной Церкви”, созданном в Отделе внешних церковных сношений Московского патриархата под руководством митрополита Смоленского и Калининградского Кирилла и утвержденном на Юбилейном Архиерейском соборе, светская культура оценивается куда более определенней, чем это смею делать я, внутренне запуганный, как, наверное, всякий православный человек сегодня, нашими “бдительными мирянами”, прошедшими хорошую теоретическую школу научного коммунизма: “Культура как сохранение окружающего мира и забота о нем является богозаповеданным деланием человека. Отцы и учители Церкви подчеркивали изначальное божественное происхождение культуры. (…) Светская культура способна быть носительницей благовестия. Это особенно важно в тех случаях, когда влияние христианства в обществе ослабевает или когда светские власти вступают в открытую борьбу с Церковью. Так, в годы государственного атеизма русская классическая литература, поэзия, живопись и музыка становились для многих едва ли не единственным источником религиозных знаний” (курсив мой. — А. В.

). как это в свое время произошло с Толстым, целый год бывшим ревностным прихожанином, и понесет он Церковь по всем закоулкам… И поэтому, назвав эту главу “Гордость и предубеждение”, я имею в виду не только Толстого, но и толстовцев поневоле из православных, впавших в прелесть осуждения “богозаповеданного делания человека” — культуры.

Посчитайте, сколько дореволюционных писателей-демократов вышло из семей священников… Можно осудить, но нужно и понять… Все, что ли, они продались? Чего же тогда так плохо продались, если мерли от чахотки?

Ни на секунду не сомневаюсь в правильности отлучения Толстого от Церкви, хотя и являюсь поклонником его прозаического таланта. Может быть, это сделать нужно было даже раньше, чтобы у него осталось больше времени для раскаяния… Но, прочитав процитированные выше слова о культуре из церковных “Основ”, я спросил себя: а проза Толстого была для тебя в советское время источником религиозных знаний? — и вынужден был ответить — была. Его тайная и явная полемика с Православием, запрятанная в художественную форму, как-то прошла тогда мимо ума и сердца, а публицистику его я в ту пору не читал. Роман “Воскресение” мне никогда не нравился, и знаменитую кощунственную сцену причащения заключенных Святых Таин я, помнится, пробежал по диагонали.

Правда, чтобы понять позицию Толстого, этого было достаточно, но, вопреки очевидному, я его противником Православия не воспринимал. Сейчас я знаю, отчего так: это то же самое, что и отмеченный феномен силы и слабости толстовства, прямо зависящего от силы и слабости Церкви или государства. Отношение к описываемому и само описываемое у Толстого еще не разорвано, они еще единый организм, пусть и больной, как организм героя “Смерти Ивана Ильича”. Иван Ильич уже мертв для прежней жизни, но и нынешняя, в которой не осталось ничего, кроме боли и страдания, все еще часть ее, хотя и худшая, в виде горького осадка. Проза атеистов “советского замеса”, подражавших Толстому (Фадеева, например), такого ощущения никогда не оставляла, потому что писалась из другой жизни, в которой Вера и Церковь не играли уже такой роли, что при Толстом.

Однако, поместив Толстого в знакомую нам по научному коммунизму схему “единства и борьбы противоположностей”, мы сразу сталкиваемся с проблемой, возникающей, впрочем, по любому вопросу в пределах этой абстрактной схемы. Что бы ни написали те, кто напрочь отвергает Толстого и его творчество, и те, кто, как я, пытаются нащупать какую-то взвешенную позицию, они, находясь в состоянии “единства и борьбы”, скорее запутывают православных людей, чем помогают им найти окончательный и точный ответ на вопрос: как относиться к Толстому? Все аргументы “за” Толстого имеют естественный предел, когда вспоминаешь, что Определения Святейшего Синода, в котором сказано: “Церковь не считает его своим членом и не может считать, доколе он не раскается и не восстановит общения с нею”, — еще никто не отменял, да, наверное, и не сможет отменить вполне, ибо жизнь Льва Николаевича оборвалась сразу после того, как он приехал в Оптину, постоял у ворот скита и так и не решился войти. Как будто Господь дал ему последнюю возможность раскаяться, а он так и не понял, что она — последняя…

К 90-летию со дня смерти Толстого я опубликовал в журнале “Русский Дом” (2000, N 11) статью, в которой обозначил подходы к нынешней теме, не особенно, впрочем, углубляясь в нее. Но даже напечатав, сомневался — а нужно ли было? Отчасти мои сомнения развеял один весьма уважаемый, в том числе и в литературном мире, священник, который сказал, что в вопросе о Толстом нужно двигаться именно в том направлении, что я выбрал. И тогда я решил, что, сказав “а”, надо говорить “б”, хотя в благополучном результате отнюдь не уверен.

Православные читатели, хорошо знакомые с творчеством Толстого, знают, что никаких преувеличений или искажений истины Определение Святейшего Синода от 20-23 февраля 1901 года не содержит, что, собственно, высокомерно подтвердил сам Толстой в своем “Ответе на постановление Синода…” от 4.04.1901 г.

Но вот возникает какой вопрос: а почему отлучили именно Толстого или отлучили его одного? Разве Белинский, к примеру, умерший за полвека до появления Определения Синода, не придерживался тех же взглядов? Взять хотя бы его известное письмо к Гоголю, ходившее в списках… Разве отлучали Плеханова или Ленина? Получается, что они могли бы вернуться в лоно Церкви без публичного раскаянья, а Толстой, стало быть, нет? В “Ответе на постановление Синода” Толстой тоже не скрывает своего удивления по этому поводу: “Почти все образованные люди разделяют такое неверие и беспрестанно выражали и выражают его и в разговорах, и в чтении, и в брошюрах, и в книгах”.

Тем не менее Лев Николаевич слукавил: он-то знал, что ни Белинский, ни другие “образованные” люди не претендовали на создание собственной религии и не имели такого влияния на умы простых людей, как он. Достаточно сказать, что дешевые книжки толстовского издательства “Посредник” выходили сотнями тысяч экземпляров и распространялись легендарными о ф е н я м и, то есть книгоношами, ходившими в народ, — а офени передвигались по стране пешком и не брали с собой книг, которых заведомо не стали бы покупать дорожащие каждой полушкой крестьяне.

Но все это лишь отчасти разъясняет проблему. Мы знаем ответ на вопрос, почему отлучили Толстого, но мы не знаем, почему именно его произведения столь сильно влияли на умы людей. А это — главный вопрос.

Писательская слава Толстого не потускнела от времени, как, скажем, слава его младшего современника Леонида Андреева. Можно, конечно, предположить, что он заслужил массовую популярность рассказами и сказками для простого народа, которые сочинял в последний период своего творчества. Но в народническом духе тогда писали многие, а запомнился народу именно Толстой. Значит, он понимал в нем что-то такое, чего не понимали другие. Подозреваю, что это тот самый дух отрицания и анархизма, который парадоксальным образом всегда сосуществовал в нашем народе с духом Православия и монархизма, что лишний раз доказала ужасная метаморфоза 1917 года.

Мы до сих пор не умеем ценить силу слова, высказанного очень талантливым человеком. Ведь подумайте: Толстой был один, а противостояли ему лучшие умы Церкви, но это, будем откровенны, не изменило общего отношения читателей к нему. Даже Иван Ильин, принципиальный антитолстовец, до революции не решался открыто критиковать учение Толстого

Не нашлось православного публициста, который бы понял, что Толстого следует бить его же собственным оружием — сарказмом. Серьезная полемика с Толстым началась почему-то уже после его отлучения, а надо бы — лет на 25 раньше, когда почуял неладное лишь Достоевский и раскритиковал в “Дневнике писателя” антипатриотическую, антиславянскую позицию Толстого по поводу назревавшей русско-турецкой войны, высказанную в “Анне Карениной”.

Чтобы не повторять подобных ошибок, примем за аксиому, что Толстой — человек необычайно высокой писательской энергетики. Мой 8-летний сын как-то подошел ко мне с “сурьезным” вопросом: “Пап, а какая мораль в рассказе “Лев и собачка”? Я, честно говоря, не помнил, какая там мораль, и попросил его пересказать мне этот рассказ — и, знаете ли, вдруг заслушался… Может быть, в “Льве и собачке” не было никакой особой морали, а подо львом, как водится у Толстого, имелся в виду он сам (интересно, а кто в этом случае был собачкой — Софья Андреевна, что ли?), но даже в сбивчивом пересказе сына ощущалась та концентрация ума и обжигающих душу страстей, что сделали Толстого — Толстым.

Надо ясно отдавать себе отчет, что столь резкая реакция Православной Церкви на творчество Толстого вызвана, помимо прочего, тем, что он действовал на том же поле, что и духовные писатели, преследовав при этом прямо противоположные цели.

Но столь же ясно надо понимать, что Толстой — не духовный писатель, впавший в ересь, а так называемый “богоискатель”, то есть светский писатель с претензиями на духовность, которые какой-то период времени (примерно от “Войны и мира” до “Анны Карениной”) в целом не противоречили учению Православной Церкви, а потом — стали откровенно враждебны ей.

Авторы Определения Св. Синода (главными из которых считают К. П. Победоносцева и митрополита Антония Вадковского) в свое время не изучили внимательно, как я полагаю, раннее творчество, воспоминания и биографию Толстого, что привело к появлению ошибочной фразы в Определении: “Известный миру писатель, русский по рождению, православный по крещению и воспитанию своему граф Толстой в прельщении гордого ума своего дерзко восстал на Господа и на Христа Его и на святое Его достояние, явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери Церкви Православной…” и т. д. Как это ни странно, но авторы Определения поверили, видимо, самому Толстому, примерно этими же словами начавшему свою “Исповедь”: “Я был крещен и воспитан в православной христианской вере”. Но достаточно было почитать “Исповедь” дальше, чтобы понять, что вырос Толстой, по сути, в неверующей среде, в дворянской семье с давними масонскими традициями, где считали, “что учить катехизис надо, ходить в церковь надо, но слишком серьезно всего этого принимать не следует”. Если жизненный и творческий путь Толстого — это отпадение от Православной Церкви, то когда же, скажите на милость, он успел пристать к ней, если, по собственному признанию, “с шестнадцати лет перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть”? Может быть, он глубоко и истово верил в Бога в детстве? Но там же, в начале “Исповеди”, Толстой рассказывает, что, когда ему было лет одиннадцать, один мальчик, Володенька М., “объявил нам открытие… что Бога нет и что все, чему нас учат, одни выдумки… Мы все, помню, очень оживились и приняли это известие как что-то очень занимательное и весьма возможное”. Я думаю, Толстой был в детстве таким же верующим, как я — пионером. Полгода носил галстук с гордостью, а потом и гладить перестал. К 18-ти годам имел в кармане комсомольский билет и — вполне антисоветские убеждения. Вот и Толстой: “Когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили”.

Внимательно читая дневник Толстого, мы увидим, что желание стать создателем новой, универсальной религии он высказывал будучи еще начинающим писателем — так что нет ничего странного, что он занимался этим последние 30 лет жизни. А вот что писал автор “Севастопольских рассказов” 8 мая 1856 года о Православии: “…признавая справедливость их (славянофилов. — А. В.) мнения о важности участия сего элемента (то есть Православия. — А. В.) в народной жизни, нельзя не признать, с более высокой точки зрения, уродливости его выражения и несостоятельности исторической…” Исследователи также проходят мимо важного признания Толстого о “православном периоде” своего творчества, сделанного в “Ответе на постановление Синода”: “…я, по некоторым признакам усумнившись в правоте Церкви, посвятил несколько лет на то, чтобы исследовать теоретически и практически учение Церкви; теоретически я перечитал все, что мог, об учении Церкви, изучил и критически разобрал догматическое богословие, практически же строго следовал в продолжение года всем предписаниям Церкви, соблюдая все посты и все церковные службы. И я убедился, что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь…” Обратите внимание, с какой гордостью сказано: “более года” — как будто на Эверест взобрался! Я, грешный человек, все церковные службы не соблюдаю, но соблюдаю посты, однако мне недосуг считать, сколько уже лет я пощусь, ибо не вижу в этом ничего особенного. Ведь ходят в храм и постятся не для того, чтобы выставлять свое усердие напоказ; если же человек делает это (представляю, как строго взирал Толстой из-под мохнатых бровей на знакомого прихожанина, пропустившего предыдущую литургию!), то явно демонстрирует, насколько же он, в сущности, невоцерковлен. А если он затеял религиозный спектакль, предварительно “усумнившись в правоте Церкви”, то к какому же выводу он придет за год тягостного обрядоверия, кроме того, “что учение Церкви есть теоретически коварная и вредная ложь”?

Таким образом, перед нами совершенно другой писатель, нежели он представлен в процитированной фразе Определения Св. Синода: не отпавший от веры, а просто зашедший однажды на ее огонек, а потом вернувшийся во тьму. Почему важно это понимать? Ну не мучаемся же мы мыслью, как воспринимать с православной точки зрения творчество другого “богоискателя” (точнее — “богостроителя”) — Горького? Нам ясно его место в светской русской литературе, его заслуги и грехи перед ней, нам незачем вычеркивать его откуда-то и вписывать куда-то. Он давно находится там, где и положено ему находиться. Почему бы не относиться таким же образом к Толстому? В сущности, такая попытка (может быть, неосознанно) была предпринята покойным Бондарчуком в фильме “Война и мир”. Одна из самых впечатляющих сцен в картине — молебен Смоленской иконе Божией Матери под Бородином. А почитайте это место у Толстого — типичная для него натуралистическая зарисовка, лишенная и тени патетики. Бондарчук здесь явно “улучшил” Толстого, но надо понимать, что не всякого писателя можно “улучшить”, тут нужна недосказанность того свойства, что применял Хемингуэй (под влиянием Толстого, естественно).

Не будучи классическим отступником, а следовательно, не умея маскировать своего подлинного отношения к Вере, Толстой достаточно откровенно рисует в своих произведениях картину произошедшего с ним несчастья — и, пожалуй, никто другой уже не сделает этого лучше. Разве не о себе говорит Толстой устами старца в рассказе “Отец Сергий”: “Старец разъяснял ему, что его вспышка гнева произошла оттого, что он смирился, отказавшись от духовных почестей не ради Бога, а ради своей гордости, что вот, мол, я какой, ни в чем не нуждаюсь. От этого он и

живи по-прежнему и покорись”. Следует заметить, что отношение автора к своему герою (а следовательно, отношение к самому себе) никак не расходится с отношением к нему старца, и в конце рассказа отец Сергий следует завету, высказанному старцем в письме: “Покорись”. Правда, этому завету не последовал сам автор. Но мы знаем это не от толкователей творчества Толстого, а от него самого, что ставит критиков в необычное положение: они должны осудить то, что, в сущности, осудил уже сам Толстой, не сделав, правда, из этого никаких идейных выводов.

Исследуя опыт чьей-нибудь жизни, мы одинаково внимательно относимся как к его положительной, так и отрицательной стороне. И то, и другое — опыт. Отрицательные примеры поучают нас не менее чем положительные, просто надо правильно к ним относиться, имея, если можно так выразиться, Евангелие перед внутренним взором. С одной стороны, можно трактовать “Отца Сергия” как осуждение института монашества, но с другой — все случившееся с героем, князем Касатским, было результатом того

что он не послушался совета старца, не смог побороть гордыню.

В сущности, антагонизм между учением Русской Православной Церкви и “учением” Толстого есть выраженный в острой форме антагонизм между духовной и светской литературой, который порой неизбежен, несмотря на их “богозаповеданную” неразделимость. На примере Толстого мы видим, насколько светская литература может быть мощна и как важно духовным писателям вести со светскими правильный диалог, вступая, если нужно, в бескомпромиссный спор, но не отмахиваясь по типу — “Все это, мол, от лукавого”. Талант не бывает от лукавого, он — от Бога, и диавольское к таланту только прилепляется, как раковая клетка к здоровой, коли художник духовно нетверд. И раковые, и здоровые клетки, как известно, довольно долго могут сосуществовать вместе. Легко критиковать Толстого, что называется, издали, а попробуйте “вблизи”! Вот знаменитое место в “Крейцеровой сонате”, когда собеседник Позднышева говорит ему: мол, вас послушать, так человеческий род должен прекратиться. “Зачем ему продолжаться, роду-то человеческому?” — ничуть не смутясь, спрашивает Позднышев. Ну что с таким спорить, казалось бы? Он же — человеконенавистник! Но не так-то все просто…

Далее Толстой устами Позднышева наносит своим оппонентам сокрушительный удар, показывающий, что догматическое богословие он действительно изучал. Перед человечеством, говорит Позднышев, стоит идеал — “и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою… Выходит, что плотская любовь — это спасительный клапан. Не достигло теперь живущее поколение человечества цели, то не достигло оно только потому, что в нем

как смерть. Ведь по всем учениям церковным придет конец мира, и по всем учениям научным неизбежно то же самое. Так что же странного, что по учению нравственному выходит то же самое?”

Теперь попробуйте сколь-нибудь внятно с ходу возразить Толстому-Позднышеву! Впрочем, и по долгом размышлении возразить будет трудненько… И дело не в гигантских мыслительных способностях Толстого (они были просто хорошими), а в том, что он ставил перед собой и читателями вопросы заведомо неразрешимые и пытался их разрешить. Нет ответа на вопрос позднышевского визави — а отвечать тем не менее на него человечеству, жизнью всех поколений, приходится. Вечные вопросы — это не те трудноразрешимые идейные проблемы, которые через определенные промежутки времени возникают перед человечеством, они суть — тайны мироздания, известные лишь Тому, в Чьих руках времена и сроки. Не так уж и важно, что скажет о тайне мироздания писатель, довольно и того, что он сумеет ее сформулировать. Большего людям не дано, зато им дано другое: использовать приближение к Тайне для нравственного преображения людей (и своего, разумеется, тоже). Если говорить о Толстом, то он вроде бы именно это и делал, однако… Возьмем, к примеру, старца из “Отца Сергия” — близок он был к Тайне или нет? Очевидно, близок, коли

чтобы он поставил вопрос так, как ставит его Толстой-Позднышев: “Зачем ему продолжаться, роду-то человеческому?”

Есть темы, коснувшись которых, человек становится целью для пущенной им самим же стрелы. Толстой всех измучил обвинениями во лжи, но, как только попытался он не то что солгать, а просто не сказать правду (история с завещанием, скрытым от жены), как во мгновение ока очутился он в водовороте той самой гадкой материальной жизни, от которой он, по собственным словам, бегал всю жизнь. Приближение к тайнам мироздания опасно, если человек приблизился только писательского интереса ради. Именно поэтому писатели часто повторяют судьбу своих героев, а не из-за вмешательства высших сил. Толстой руководил поступками своих героев настолько, насколько хватало его собственного понимания ситуации. Когда же подобная ситуация возникла в жизни, он не мог действовать иначе — других “файлов” в “программе” не было. Судьба, фатум, состоит в том, что писатель переживает жизни своих героев, не понимая, что заимствует их из своей жизни. Чем драматичней судьба героя, тем меньше возможность иного выбора в судьбе писателя.

Он мстил самому себе. Противники Толстого, в сущности, оставили его в покое после того, как весь мир отметил его 80-летие. Его мучили теперь вчерашние поклонники и близкие родственники. Слухи о гомосексуализме Толстого (вспомните сплетни о “голубых” в рясах) пошли не от каких-нибудь “черносотенцев” — увы, увы! — впервые его секретарь В. Ф. Булгаков услышал их в своеобразной интерпретации Софьи Андреевны Толстой: “Софья Андреевна перешла все границы в проявлении своего неуважения к Льву Николаевичу и, коснувшись его отношений с Чертковым, к которому она ревнует Льва Николаевича, наговорила ему безумных вещей, ссылаясь на какую-то запись в его молодом дневнике. Я видел, как после разговора с ней в зале Лев Николаевич быстрыми шагами прошел через мою комнату к себе, прямой, засунув руки за пояс и с бледным, точно застывшим от возмущения лицом” (4 августа 1910 года). “Софья Андреевна (совсем безумная) хотела мне показать одно место из прежних дневников Льва Николаевича, на котором она основывает свою болезненную ревность к Черткову. Но я отказался читать это место…” (14 сентября 1910 года). “Приезжал ко Льву Николаевичу, но не застал его близкий ему и Чертковым М. М. Клечковский… Сразу по приезде он попал в Ясной к Софье Андреевне. Она по своему обыкновению решила посвятить гостя во все яснополянские события и начала ему рассказывать такие вещи про Черткова, погрузила его в такую грязь, что бедный Маврикий Мечиславович пришел в ужас. Он тут же, при Софье Андреевне, расплакался и, вскочив с места, выбежал из дома как ошпаренный. Убежал в лес и проплутал там почти весь день, после чего явился наконец к Чертковым в Телятники… Вероятно, он думал отдохнуть душой у Чертковых. Но… здесь А. К. Черткова и сам Владимир Григорьевич, со своей стороны, наговорили ему столько отвратительного про Софью Андреевну, погрузили его

в такие невыносимые перипетии своей борьбы с ней, что Клечковский пришел в еще большее исступление. Мне кажется, он чуть не сошел с ума в этот вечер… Клечковского поразила та атмосфера ненависти и злобы, которой был окружен на старости лет так нуждавшийся в покое великий Толстой” (18 сентября 1910 года).

Да-а-а… Похоже, были в жизни вещи похуже, чем “коварная и вредная ложь” учения Церкви… “Он хотел сказать еще “прости”, но сказал “пропусти”, и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо”… А кому — надо? Богу или дьяволу? Вот вопрос так вопрос, но именно на него-то Толстой не успел за свою долгую жизнь поискать ответа…

В чем неистребимая сила обывательских толков? Они всегда имеют под собой какое-то основание. Это чисто психологический эффект: тот, кто в оправдание своего образа жизни предлагает четкие логические схемы (деньги — зло, собственность — зло, использование чужого труда — зло), не может рассчитывать на отношение к себе вне этих схем. В этом смысле обличительны даже не слухи о Толстом, а его собственные письма, где вдохновенные проклятия миру собственности и денег (когда адресат — единомышленник) соседствуют с весьма практичными сообщениями о хозяйственной деятельности в Ясной Поляне (когда адресат — жена). В письме В. Г. Черткову от 5 — 7 сентября 1884 года Толстой пишет: “На ваши два вопроса о собственности отвечаю: если вопрос о собственности решен во мне, то то, что я возьму или не возьму деньги, не может ничего изменить; чтобы сделать приятное, чтоб не огорчить, я возьму. Но взяв, я сейчас забуду о них”. Воистину, ответ аристократа-бессребреника!

Но уже в следующем по хронологии письме Толстой наставляет сына Сергея, студента: “Нехорошо, что ты оробел насчет яблок. У тебя этот предмет в неясности. Только тот, кто не ест яблок и то, что за них дают, может скучать продажей их”. (Речь идет о продаже привезенных из Ясной Поляны яблок.) В уже упоминавшемся письме Черткову Толстой заявляет ничтоже сумняшеся, что не имеет собственности, а 28 октября того же

года сообщает жене, что уволил управляющего имением Банникова и взял управление в свои руки: “Я нынче обошел все хозяйство, — все узнал и завтра возьму ключи. Дела особенного нет, но нет человека, которому бы поручить, когда уедешь. Особенно дом и все принадлежащее к нашей жизни. Если я теперь уеду, то поручу Филиппу на время. Он все-таки не запьет, не потеряет денег, не даст растащить. Птицу надо уничтожить. Она кормом стоит рублей 80. И, разумеется, предлог досады”.

Ты отдай птицу своим любимым мужичкам, каждому по курице — небось, прокормят! Нет… Ведь битую птицу Филипп может продать, а денежки не пропьет, сохранит.

В примечании к этому письму приводится любопытный факт: накануне Софья Андреевна прислала Толстому “Ежемесячный неизбежный расход”, из которого следовало, что они проживают в месяц 1457 рублей. Несложный подсчет показывает, что в год это составляло 17,5 тыс. рублей. Если же говорить о доходах, то, к примеру, за роман “Воскресение” Толстой получил от А. Ф. Маркса 12 тыс. рублей. Но романы не каждый год выходят и собрания сочинений тоже… Стало быть, без имения никак не обойтись…

В вопросе об авторском вознаграждении Толстой тоже не исходил из продекларированного Черткову принципа: взять, “чтобы сделать приятное, чтоб не огорчить”. Когда, к примеру, его спрашивали, кому он намерен передать право издания своей книги в Германии, он не отвечал: все равно, кому, а — тому, кто больше заплатит. Впрочем, Чертков, по всей видимости, и сам был парень не промах и делил высказывания Толстого о собственности на два. Вскоре началась их плодотворная совместная издательская деятельность. В том же письме, в котором Толстой впервые изрек знаменитое: “Нельзя быть христианином, имея собственность” (6 июня 1884 года), он, отвечая на вопрос Черткова, сколько будет стоить нелегальное издание запрещенной книги “В чем моя вера?”, говорит: “вероятно, рублей 25 или 30”. Напомню, что тогда столько квалифицированный рабочий в месяц не получал!

Справедливости ради надо сказать, что Толстой никогда не отказывался печататься бесплатно. В конце марта 1882 года он писал редактору безгонорарного журнала “Устои” С. А. Венгерову: “Денежная сторона вашего дела мне особенно сочувственна. Покупай мудрость, а не продавай ее (Экклезиаст). Что-то есть особенно отвратительное в продаже умственного труда. Если продается мудрость, то она наверно не мудрость”. Другое дело, что обещанную статью “Так что же нам делать?” Венгеров так никогда и не получил, она была опубликована лишь в 1886 году в другом издании. Мудрость, конечно, не мудрость, ежели продается, но и без материального стимула дело плохо продвигается…

В 1891 году Толстой объявил, что предоставляет всем желающим право безвозмездно издавать те из своих сочинений, которые были им написаны с 1881 года (все крупные произведения, кроме “Воскресения”, были им написаны до 1881 года). Однако гонорар за “Воскресение” он от Маркса, как мы знаем, получил (хотя и передал духоборам) и право издания в Германии продал (через Черткова).

Наконец, в 1909-1910 годах Толстой пишет ряд завещаний, смысл коих сводится к тому, что он передает право безвозмездно издавать все свои произведения всем желающим, с тем условием, что фактическим душеприказчиком литературного наследства станет Чертков, который будет “вести дело на тех же основаниях, на каких он издавал писания Льва Николаевича при жизни последнего”. Фраза “на тех же основаниях” настораживает. Почему Толстой не написал “бесплатно”? Ведь мы знаем, что Чертков продавал за границей произведения Толстого, написанные уже после 1881 года… Получается, что “на тех же основаниях” можно распоряжаться и за деньги. Хочешь, например, первым напечатать неизданного или нецензурированного Толстого — плати, а следующий уже можешь бесплатно… Поневоле начнешь понимать обделенную Софью Андреевну.

Тем не менее я считаю, что Толстой был совершенно искренен, когда 22-23 апре-ля 1884 года писал А. А. Толстой: “Всякие утехи жизни — богатства, почестей, славы, всего этого у меня нет”. В “Отце Сергии” им сказано: “Высшее общество тогда состояло, да, я думаю, всегда и везде состоит из четырех сортов людей: из 1) людей богатых и придворных; из 2) небогатых людей, но родившихся и выросших при дворе; 3) из богатых людей, подделывающихся к придворным, и 4) из небогатых и непридворных людей, подделывающихся к первым и вторым. Касатский не принадлежал к первым. Касатский был охотно принимаем в последние два круга”. То же самое можно было бы сказать и о Толстом — и это с его-то гордыней и честолюбием? По его запросам Ясная Поляна и дом в Хамовниках были не собственность, а 1457 рублей в месяц — не деньги. Он с чистой совестью мог сказать, что, не желая другой собственности, не имеет никакой. А коли нет всемирных почестей и славы (в 1884 году), то и всероссийская слава — не

слава.

Как и несчастный М. М. Клечковский, Толстой бежал не только от Софьи Андреевны, но и от Черткова, и от Сергеенки, и от дочери Александры… Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Он настолько был уже придавлен собственным учением, что бежал от всего, что противоречило ему. Он так часто посылал в подобный путь своих героев, что, вероятно, ощущал их как молчаливую толпу, стоявшую за его спиной в ожидании, когда же он наконец присоединится к ним. И в один не самый счастливый момент он сказал им: “Пошли

!” между прошлым и будущим. Мост через эту пропасть — жизнь, и наводить его нам помогает и опыт тех, кто безуспешно пытался преодолеть ее в два прыжка.

Отделить зерна от плевел в творчестве Толстого не так уж и трудно. Следует помнить, что он был отлучен от Церкви за роман “Воскресение” и антиправославную публицистику. Что же касается его исповедальной прозы, то она являет собой некую открытую систему. Формула исповедальной прозы традиционно считается состоящей из трех элементов: Бунта, Краха и Искупления (БКИ). К творчеству Толстого она подходит идеально. Поврежден только третий член — Искупление, — точнее, не поврежден, а как бы приведен с обратным знаком. Инерция таланта не позволила Толстому обойтись вовсе без третьего элемента, а гордость и предубеждение обратили его в страдание без искупления. В сущности, это то, что Аристотель называл “катарсисом” — “подражание посредством действия, а не рассказа, совершающее путем сострадания и страха очищение подобных аффектов”, что ярче всего нашло отражение в “Смерти

И если в нашей душе назрел бунт, остановим его, не доводя душу до краха, и выберем, не мудрствуя лукаво, искупление.

Критика :

ФЕЛИКС КУЗНЕЦОВ. ШОЛОХОВ И “АНТИ-ШОЛОХОВ”

Григорий мелехов и харлампий ермаков

Первый шаг к своему герою, главному герою романа “Тихий Дон”, само имя которого стало нарицательным, Шолохов сделал в первоначальном варианте романа, над которым он начал работать в 1925 году. Однако, как показывает отрывок из текста 1925 года, обнаружившийся в рукописи “Тихого Дона”, Григория Мелехова в этом тексте не было, как не было его и в главах, посвященных Корниловскому мятежу и составивших основу 4-й части 2-й книги “Тихого Дона”, поскольку главы эти, в своей основе, были написаны в 1925 году. И тем не менее, судя по отрывку 1925 года, содержащемуся в рукописи, уже в ту пору, осенью 1925 года, Шолохов стремился к созданию характера главного героя романа, только звали его не Григорий Мелехов, а Абрам Ермаков.

Абрам Ермаков в ранней редакции “Тихого Дона” — прямой предтеча Григория Мелехова; об этом говорит его портретная характеристика и особенности поведения, отмеченного внутренней незащищенностью, с одной стороны, и норовистостью, необузданностью, с другой.

Обратимся к портрету Абрама Ермакова, наблюдающего за скрывающимся немцем: “Косо изогнув левую бровь, ощерив зубы под висячими черными усиками, Абрам до тех пор глядел в кусты на противоположной стороне поляны, пока на синих, по-лошадиному выпуклых белках его глаз не блеснули от напряжения слезы” (подчеркнуто нами — Ф. К.

).

Приведем соответствующие цитаты и выделим жирным шрифтом эти близкие портретные совпадения. Итак:

“Григорий углом переламывает левую бровь, думает и неожиданно открывает горячие свои нерусские глаза” (1 — 2, 66);

“Григорий, ворочая синими выпуклыми белками, отводил глаза в сторону” (1 — 2, 80);

“Оскалив по-волчьи зубы,

Григорий метнул вилы” (1 — 2, 88) ;

“Аксинья… бесстыдно зазывно глядела в черную дичь его глаз” (1 — 2, 99).

Как видите, и у Абрама Ермакова, и у Григория Мелехова в напряженный момент возникает “косо изогнутая” или “углом переломленная”, бровь, “ощеренные” или “по-волчьи оскаленные” зубы и — главное — глаза: с “синими, по-лошадиному выпуклыми белками” (у Абрама Ермакова ) , “синими выпуклыми белками” ( у Григория Мелехова).

Эти “синие выпуклые белки” — настолько серьезный “фирменный” знак, отличающий главного героя “Тихого Дона”, что он распространяется и на детей, переходит от предков к потомству: “Насупленный, угрюмоглазый синишка вылит был в мелеховскую породу: тот же удлиненный разрез черных, чуть строгих глаз, размашистый рисунок бровей, синие выпуклые белки и смуглая кожа” (2, 503).

Фамильные эти черты идут от прабабки: “С тех пор и пошла турецкая кровь смешиваться с казачьей. Отсюда и повелись в хуторе горбоносые, диковато-красивые казаки Мелеховы, а по-улишному — Турки” (1 — 2, 31).

Главный герой в тексте 1925 года и в каноническом варианте романа “Тихий Дон” — одной породы.

И у Абрама Ермакова, и у Григория Мелехова был один прототип: вешенский казак, полный Георгиевский кавалер, командир 1-й повстанческой дивизии во время Вешенского восстания Харлампий Ермаков. Именно его Михаил Шолохов неоднократно называл главным прототипом Григория Мелехова.

“Его предки — бабка-турчанка, четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на Польский фронт, — все это меня очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден”, — говорил о Харлампии Ермакове Михаил Шолохов.

Приведем трагические документы, рассказывающие, как была поставлена последняя точка в судьбе этого незаурядного по храбрости, мужеству и одаренности человека.

“АКТ

1927 года июня 17 дня составлен настоящий акт в том, что сего числа, согласно распоряжения ПП ОГПУ СНК от 15 июня сего года за N 0314147 приведен приговор в исполнение Коллегии ОГПУ о расстреле гр. Ермакова Харлампия Васильевича.

От ПП ОГПУ — подпись

От прокуратуры — подпись

Присутствовали

Начальник исправдома — подпись”.

“В. Срочно. Сов. секретно. Лично.

ПП ОГПУ по СКК г. Ростов на/ Д.

ОГПУ при сем препровождает выписку из Прото[кола] засед[ания] Коллегии ОГПУ от 6/VI — 27 г. по делу N 45529 Ермакова Харлампия Васильевича — на исполнение.

Исполнение донести

.

Зам. пред. ОГПУ Ягода”.

“Выписка из протокола

Заседания Коллегии ОГПУ (судебное) от 6 июня 1927 года.

Слушали: Дело N 45529 по об[винению] Ермакова Харлампия Васильевича по 58/11 и 58/18 УК.

Дело рассматрив[алось] во внесудебном порядке, согласно Пост[ановлению] През[идиума] ЦИК СССР от 26/V — 27 года.

Постановили: Ермакова Харлампия Васильевича — расстрелять. Дело сдать в архив”.

Наконец, в “деле” имеется документ, на основании которого было вынесено Постановление Президиума ЦИК, разрешающее вынести “внесудебный приговор” Харлампию Ермакову, то есть расстрелять без суда и следствия. Вот этот документ:

“Конспект по следственному делу N 7325 (Донецкого отдела ОГПУ) на гр. Ермакова Харлампия Васильевича по ст. 58 п. 11 и 18 УК.

Установочные данные: Ермаков Х. В., 36 лет, казак х. Базки Вешенского района Донецкого округа, женат, бывший б/офицер в чине есаула, б/п, в последнее время занимал должность пред[седателя] ККОВа (крестьянского общества взаимопомощи. — Ф. К.) и зам. пред [седателя] сельсовета, в 1924 году был под следствием за к.-р. [контрреволюционную] деятельность, дело за недоказанностью прекращено.

Обвиняется

В 1919 г. вспыхнуло восстание казаков против Сов[етской] власти в Донецком округе. Ермаков принял в таковом самое посильное участие, вначале командовал сотней, а затем дивизией повстанцев. Это восстание держалось 3 м[еся]ца. С приходом белых атаман Богаевский за активную борьбу против революционного движения Ермакова произвел в чин сотника, а через некоторое время — есаула. В момент восстания Ермаков лично зарубил 18 чел. пленных матросов. Последнее время проживал в ст. Вешенской, вел систематическую агитацию против Соввласти, группировал вокруг себя казачество и выражал открытое недовольство Соввластью и компартией.

Изложенное подтверждается показаниями 8 чел. свидетелей.

Справка: Обвиняемый содержится под стражей при ИТД г. Миллерово с З/ II — 27 г.”.

Три тома “дела” Харлампия Ермакова раскрывают драматическую картину его жизни, его участие в германской и гражданской войнах, в Вешенском восстании, службы и красным, и белым, историю его борьбы за жизнь в заключении.

“Дело” Харлампия Ермакова свидетельствует, что он вернулся из Красной Армии домой, после демобилизации, 5 февраля 1923 года и почти сразу же — 21 апреля 1923 г. был арестован по обвинению в организации Верхнедонского восстания и руководстве им. Провел в тюрьме 2,5 года, 19 июля 1924 года был отпущен, 20 января 1927 года был арестован вновь и 17 июня 1927 года расстрелян. Таким образом, пребывание Харлампия Ермакова на свободе после возвращения из Красной Армии домой, в хутор Базки, сводится, не считая 2-х месяцев весной 1923 года, к двум с половиной годам — с июня 1924 по январь 1927 года, из них год (июль 1924 — май 1925), будучи выпущенным на поруки, Ермаков оставался под следствием.

Находясь под следствием и в заключении, Ермаков яростно сражался за свою жизнь и судьбу. Со страниц “дела” встает образ человека умного, мужественного и сильного, человека высоко благородного, не предавшего ни одного своего соратника и если называвшего их имена, то только тех, кто погиб или был в эмиграции. Единственное, что он позволил себе — это несколько смягчить, прикрыть флером полуправды обстоятельства своего прихода к восставшим и, возможно, несколько приукрасить свою службу у красных. Но в основных своих показаниях он был правдив.

Приведем одно из многочисленных заявлений Харлампия Ермакова судебным властям во время первого его ареста, от 22 апреля 1924 года:

“В январе м[еся]це 1918 года я добровольно вступил в ряды Красной Армии, занимал все время командные должности и в 1919 году, занимая должность зав. артскладом 15 Инзенской дивизии, я был внезапно захвачен в плен белыми, насильственным путем оставался у них на службе — едва не силою оружия принужден был занять должность командира отряда, пробыв в таковой с 1/III по 15/ VI того же года, т. е. три с половиною месяца. (Так X. В. Ермаков рисует следователю Максимовскому свое участие в Верхнедонском восстании

).

Вернувшись из армии в феврале 23 г. домой, я не успел не только поправить свое здоровье, но даже отдохнуть в своей семье, как 21 апреля прошлого года я был арестован за давно забытую мною, случайную, 3-х месячную службу у белых, как занимавший должность командира отряда.

Первое время при аресте я был спокоен, не придавая этому серьезного значения, так как не мог и подумать тогда, что меня — отдававшего несколько лет все свои силы и кровь на защиту революции — можно обвинить за несение пассивной службы в противных моему сердцу войсках.

Но когда ДОГПУ предъявило мне тяжелое и гнусное обвинение по 58 статье, как активно выступавшего против Сов[етской] власти, я стал протестовать, заявляя письменно прокурорскому надзору и судебным властям о непричастности моей к подобного рода вине, подтверждая свои заявления личными аргументальными доказательствами, сохранившимися в деле моем, как документы, заверенные властями”.

Я намеренно привел столь пространную выдержку из заявления Харлампия Ермакова, написанную ясным, почти каллиграфическим почерком, энергичным стилем убежденного в себе человека (заметим, что в графе “образование” в тюремной анкете он написал “низшее”), чтобы дать почувствовать личность этого человека. Крупный масштаб яркой человеческой личности Ермакова печатью лежит на всем его деле.

А защищать себя ему было нелегко. Обвинение вменяло Ермакову не просто участие в Вешенском восстании, но его организацию и руководство восстанием.

В “Обвинительном заключении” от 28 января 1924 года, составленном старшим следователем Доноблсуда Стэклером, говорилось: “… Установлено: в 1919 году, в момент перехода Красной армии в наступление, когда перевес в борьбе клонился на сторону войск Советской России, в районе ст. Вешенской

в тылу Красной армии вспыхнуло восстание, во главе которого стоял есаул Ермаков Харлампий Васильевич…”; “Гр-н Ермаков является… командующим всеми белогвардейскими повстанческими силами ст. Вешенской и его окрестностей”; “являясь хорунжим и командиром восставших, руководил всеми избиениями и расстрелами иногородних, рабочих и крестьян, сочувствующих сов. власти”.

Харлампий Ермаков категорически опровергает эти обвинения: “Предъявленное мне обвинение, как организатору восстания Верхне-Донского округа, не может быть применено ко мне — не говоря уже о том, что вообще я не могу быть противником сов[етской] власти уже потому, что я добровольно вступил в ряды Кр[асной] армии в январе месяце 1918 года в отряд Подтелкова. С указан [ным] отрядом участвовал в

ст. Казанской и Мигулинской. Имея жительство в 14 верстах от места восстания, я не мог быть там и его организатором, т. к. по прибытии домой после пребывания в отряде Подтелкова был избран тогда же Предволисполкома ст. Вешенской, с каковой должности был арестован с приходом белых как активно сочувствующий Сов. власти… Во главе отряда стояли есаул Кудинов, Сафонов, Алферов, Булгаков, мой брат Емельян Ермаков и другие, которых сейчас не упомню”.

Называя эти имена, Ермаков не мог принести никому вреда, поскольку одних (как, например, его брата Емельяна) не было в живых, другие были в эмиграции.

В “деле” хранятся документы, свидетельствующие, как жители хутора Базки пытались защитить своего земляка. Хранится “Протокол N 343” от 8 ноября 1923 го- да общего собрания граждан Базковского хутора, где стоял один вопрос: “О выдаче Ермакову Харлампию Васильевичу протокольного постановления, что он не был организатором восстания”. Вот текст постановления общего собрания: “Заслушали Заявление гр-на Солдатова Архипа Герасимовича, отца Ермакова Харлампия Васильевича, мы, граждане села Базковского, устанавливаем, что сын Солдатова, Ермаков Харлампий организатором восстания не был и никаких подготовительных работ не вел, а был назначен (мобилизован) командующим повстанческим отрядом Кудиновым на должность начальника разъезда на третий день по вступлении повстанческих войск”. Подписи и крестики неграмотных — около 90 человек.

А вот еще один очень выразительный документ того времени от 27 апреля 1923 года. Он называется “Одобрение”. (Сохраняем орфографию и стиль.)

“Мы, нижеподписовшиеся граждане села Базковского Вешенской вол[ости] даем настоящее одобрение гр-ну того же села Ермакову Харлампию Васильевичу в том, что он действительно честного поведения и по прибытии его из Красной Армии за ним не замечено никаких контрреволюционных идей, а наоборот, принял активное участие в проведении органов советской власти. Как например: охотно работал в с/совете, проводил собрания, беседы о строительстве власти Красной

армии, налоговой кампании… Желаем его освобождения как человека напрасно заключенного.

В чем и подписываемся (22 подписи)”.

Таких “Одобрений” в “деле” Ермакова несколько. Нельзя не отдать должное мужеству этих людей, которые спустя всего четыре года после Вешенского восстания, в обстановке непрекращающегося террора против казачества не побоялись выступить в защиту своего, попавшего в беду, земляка. Но за этим — и огромное уважение и симпатии жителей “села Базковского” к нему (“села” — потому что слова “станица”, “хутор” в ту пору были под запретом).

Приведем еще один крайне выразительный документ:

“Отзыв.

1923 года ноября 10 дня. Мы, нижеподписавшиеся, члены Р. К. С. М. Базковской ячейки Вешенской волости настоящим удостоверяем, что содержащийся в Ростовском исправдоме гражданин села Базковского Ермаков Харлампий Васильевич во все время пребывания его в Базковском селе был вполне лояльным по отношению к Соввласти гражданином Советской республики и не проявлял действий, враждебных распоряжениям Рабоче-Крестьянского Правительства.

Организатором восстания в бывшем В.-Донском округе он не был, а участвовал в Гражданской войне в порядке, которой был обязателен для всех живущих во время восстания; в комсостав попал по избранию, а не по желанию личному. Сын простого казака и сам простой казак, не получивший никакого образования, он жил исключительно лишь своим трудом, подчас не особенно легким, и закоренелым врагом Советской власти он не был. Наоборот, где нужна была его помощь, он охотно шел помогать и помогал нашей организации. Во время Польской войны он доблестно защищал интересы Советской республики и грудью отстаивал интересы трудящихся, что рабоче-крестьянской властью было отмечено зачислением его в комсостав.

Члены Базковской ячейки — (пять подписей)”

.

“Протокол общего собрания гр-н села Базки от 17 мая 1923 года:

Мы, нижеподписавшиеся гр-не села Базковского Вешенской волости ввиду ареста гр-на нашего села Ермакова Харлампия Васильевича считаем своим долгом высказать о нем свое мнение. Ермаков все время проживал в нашем селе, также был хлеборобом, но случилась война и он попал на войну, совсем молодым, был ранен и по окончании таковой возвратился домой и занялся своими домашними делами. Случилось восстание и Ермаков как и все вынужден был участвовать в нем и хотя был избран восставшими на командную должность, но все время старался как можно более смягчить ужасы восстания. Очень и очень многие могут засвидетельствовать о том, что остались живы только благодаря Ермакову. Всегда и всюду при поимке шпионов и при взятии пленных десятки рук тянулись растерзать пойманных, но Ермаков сказал, что если вы позволите расстрелять пленных, то постреляю и вас, как собак, на это есть суд, который будет разбираться, а наше дело — только доставить коменданту. Восстание вообще носило характер какого-то стихийного действия. Как лошадь, когда ее взнуздают в первый раз — первое движение ринуться вперед и все порвать, так и в Верхне-Донском округе слишком непривычными показались мероприятия соввласти и народ взбунтовался и только после довольно крутых мер убедился в пользе действий советской власти…”.

В заключении решения общего собрания сказано: “Конечно, советская власть может найти за Ермаковым преступления и судить его по закону, но со своей стороны мы высказываем о нем свое мнение, как о честном, добросовестном хлеборобе и рабочем не боящемся никакого черного труда” — и подписи, десятки корявых подписей малограмотных людей, взывающих к пониманию.

А далее в “деле” — десятки писем и показаний от жителей Вешенской округи в защиту Харлампия Ермакова, воочию подтверждающие, что и в самом деле многие остались жить в ту пору благодаря заступничеству Харлампия Ермакова:

“Я, нижеподписавшийся гр-н села Базки, бывший член партии и бывший красноармеец Кондратьев Василий Васильев, добровольно ушел в Красную армию в 1918 году, а мое семейство оставалось в Базках Вешенской волости. Во время восстания мое семейство хотели извести или побить, но гр-н Ермаков не допустил…”.

“Я, нижеподписавшаяся гр-ка села Базки Панова Анастасия Тихоновна даю настоящее одобрение гражданину того же села Ермакову Х. В., что с 18-го года мой муж находился в Красной Армии.., и во время восстания 1919 года меня стали притеснять белые банды, грабить, арестовывать. Тов. Ермаков стал на защиту и прекратил все это, что дало возможность спасти от разграбления имущества и меня от верной смерти”.

Приведем также выдержки из протоколов допросов:

Лапченков Онисим Никитич:

“Лично я действий Ермакова не видел, но слышал, что он во время белых спас бывшего красноармейца Климова… от нападения белых; кроме того, во время отхода красных войск было нападение на оставшихся сторонников большевизма. Но Ермаков их спас”.

Крамсков Каллистрат Дмитриевич:

“В 1919 году я вместе с Ермаковым был мобилизован и назначен в 32-й казачий полк белой армии. Здесь тов. Ермаков повел агитацию против офицеров и настаивал среди казаков бросить полк и разойтись по домам, чему он сам покинул отряд, т. е. бросил командование взводом и пошел домой, а за ним и мы все казаки, приехавшие из с. Базковского…”.

Большансков Козьма Захарович:

“Во время захвата белыми в плен красноармейцев он, Ермаков, всегда старался выручить таковых от грозившей им опасности и благодаря его личного ходатайства красноармейцы отпускались на свободу”.

Калинин Дмитрий Петрович:

“В 1919 году я ушел добровольно в ряды Красной Армии и возвратился из таковой лишь в 1920 году… Кода я прибыл из армии, то мои дети, т. е. две девочки 7 и 10 лет, остававшиеся в Базках, мне говорили, что во время пребывания белых пользовались от Ермакова покровительством и по его распоряжению им выдавались из интендантства хлеб и другие продукты, из чего я вижу, что Ермаков к советской власти относился с солидарностью”.

Климов Иван Кириллович:

“Ермакова Харлампия Васильевича я до случая, когда я был красным милиционером и попал к белым в плен, не знал. Белогвардейцы вообще к совработникам относились зверски, а ко мне как к милиционеру и тем более, толпа кри[ча]ла “Убить его”, но Ермаков меня спас. Кроме того меня белые опять арестовывали раза 3 — 4 и каждый раз Ермаков являлся защитником, а в результате и спасителем, т. к. не будь Ермакова я безусловно был бы убит белыми”.

В “деле” нет ни одного показания, которое изобличило бы Харлампия Ермакова в жестокостях или издевательствах над семьями красноармейцев или иногородними, в расстреле пленных.

Харлампий Ермаков, тайно помогавший во время восстания детям красноармейцев и спасавший милиционеров, выглядит своего рода казачьим Робин Гудом, пользовавшимся, судя по приведенным письмам, уважением и симпатией в округе. Казакам не могла не импонировать личная храбрость Харлампия Ермакова, то, что он был отличный “рубака”, хороший воин, что подтверждалось не только четырьмя Георгиями и военной карьерой от рядового до офицера и красного командира, но и его боевыми свершениями во время восстания.

К этим страницам биографии Харлампия Ермакова обращалась его молодая жена, Анна Ивановна Ермакова, обратившаяся в суд с просьбой отпустить мужа на поруки : “В виду того, что муж мой служил в Красной Армии при тт. Подтелкове и Кривошлыкове и участвовал в разгроме банд полковника Чернецова и генерала Семилетова, в последствие участвовал на Польском фронте и при разгроме войск Врангеля, получил в свое время революционные награды, шашку, револьвер и часы, а потому полагаю, что как ни велики бы были его преступления, он все же имеет право на снисхождение и к нему должна быть применена 3-х годичная давность указов в ст. 21 УК, ибо он вину свою вполне искупил, тем более, что после этого было несколько амнистий”.

Это удивительно, но заступничество земляков дало результат: 19 июля 1924 года Харлампий Ермаков был отпущен из тюрьмы на поруки, а 29 мая 1925 года его “дело” было прекращено за “нецелесообразностью”.

И хотя десять месяцев после выхода из тюрьмы — до конца мая 1925 года — следствие еще продолжалось, можно себе представить, с какой радостью встретили Харлампия Ермакова добившиеся его освобождения жители хутора Базки и всей вешенской округи.

Нет сомнения, что столь заметную личность в вешенской округе знали многие. Знали Ермакова и родители Шолохова. Не мог не знать его и Михаил Шолохов.

Подтверждением того, что их встречи имели место и произвели на Шолохова глубокое впечатление, и является появление в главах 1925 года “Тихого Дона” Абрама Ермакова.

Однако Шолохов впоследствии отказывается от намерения — дать своему главному герою фамилию Ермаков. Думается, одна из причин состояла в том, что Шолохов счел неразумным столь тесно и открыто — фамилией — связать героя своего романа с Харлампием Ермаковым. Шолохов не раз подчеркивал, что Григорий Мелехов — характер обобщенный, тип времени, а не сколок с конкретного лица. Чтобы оттенить этот момент, Шолохов ввел в действие романа Харлампия Ермакова как реальное действующее лицо, как командира сотни, за какового Харлампий Ермаков и выдавал себя на протяжении всего следствия.

Но это — не единственная причина. Вряд ли случаен тот факт, что о Харлампии Ермакове как прототипе Григория Мелехова Шолохов долгое время вообще избегал говорить. И связано это, думается, прежде всего, с трагической судьбой Харлампия Ермакова.

Первое упоминание о Харлампии Ермакове в связи с “Тихим Доном” прозвучало в 1940 году в беседе с И. Экслером, да и то скорей ради опровержения мысли о том, что Харлампий Ермаков — прототип Григория Мелехова, чем для ее утверждения. “Было бы ошибкой думать, что Шолохов, живущий в станице Вешенской, описывает своих героев, действующих на Дону, просто с натуры. Да, существовал казак Ермаков, внешнюю биографию которого Шолохов частично дал в Григории Мелехове. Рассказывают, что дочь этого Ермакова и посейчас учительствует в Базковском районе… Она смуглая, с черными как смоль волосами, вся в отца. Но из этого еще ничего не следует”, — заключает журналист.

“Да, существовал казак Ермаков… но из этого еще ничего не следует”, — такую позицию наше шолоховедение занимало долгие годы, а “антишолоховедение” занимает до сих пор. Обратимся к наиболее заметным книгам довоенных и послевоенных лет, посвященных М. А. Шолохову и его роману “Тихий Дон”: В. Гоффеншефер. “Михаил Шолохов. Критический очерк” (М., 1940), И. Лежнев “Михаил Шолохов” (М., 1948); Ю. Лукин. “Михаил Шолохов. Критико-биографический очерк” (М., 1955); Л. Якименко. “Тихий Дон” М. Шолохова” (М., 1954), В. В. Гура, Ф. А. Абрамов. “М. Шолохов. Семинарий” (Л., 1962). Ни в одной из них нет даже упоминания о Харлампии Ермакове как прототипе Григория Мелехова!

Да и сам М. А. Шолохов долгие годы, практически до XX съезда партии, избегал говорить о прототипах романа “Тихий Дон”, и в частности, о прототипе Григория Мелехова.

В декабре 1939 года, когда была завершена 4-я книга “Тихого Дона”, на вопрос ростовского писателя Анатолия Калинина, имеют ли герои романа прототипов, Шолохов ответил: “И да, и нет. Многие, например, спрашивают о Григории Мелехове. Скорее всего это образ собирательный”.

В 1951 году, выступая на встрече с болгарскими писателями, Шолохов несколько изменил свою позицию и приоткрыл завесу в вопросе о прототипах, признав: “Если говорить о романе “Тихий Дон”, то действительно, Григорий Мелехов имеет своего прототипа”.

Однако в доверительных беседах М. А. Шолохов еще до войны и в первые послевоенные годы называл имя главного прототипа Григория Мелехова. Так, критик-правдист И. Лежнев в своей книге “Путь Шолохова”, вышедшей в 1958 году, пишет, что, когда в 1936 году Шолохов приезжал в Москву в связи с публикацией в “Правде” отрывков из романа, он рассказывал И. Лежневу о казаке Ермакове, отдельные черты личности и биографии которого отразились в образе Григория Мелехова.

“Ермаков, — говорил Михаил Александрович, — был рядовым бойцом-кавалеристом казачьей части в первую мировую войну. За боевые подвиги получил полный комплект Георгиевских крестов и медалей. В 1917 году сочувствовал революции, потом переменился, играл видную роль в

Вешенском восстании. После разгрома Деникина вступил в Первую конную, был командиром, отличился. Я видел у его родственников снимок группы кавалеристов во главе с Буденным. Там был и Ермаков. Бережно показывали его родственники серебряное оружие, шашку, которой его наградил за доблесть Буденный”.

Этот первый более или менее подробный рассказ М. А. Шолохова о Ермакове полностью совпадает с той информацией о нем, которая хранится в “расстрельном” “деле” Ермакова, а кое в чем и дополняет его, что говорит о достаточно близком знакомстве Шолохова не только с самим Ермаковым, но и его семьей, в которой ему показывали, по всей вероятности уже после ареста Ермакова, и фотографию с Буденным, и серебряное оружие, полученное в награду от Буденного.

И. Лежнев рассказывает в своей книге, что когда он некоторое время спустя приехал в Вешенскую, то познакомился с дочерью Ермакова, учительницей хуторской школы, которую он именовал Пелагеей Евлампиевной. И. Лежнев перепутал имя Ермакова, полагая, что его зовут Евлампий. Дочь Ермакова рассказала ему и о фотографии: “У нас до 1933 года была фотография. Там сидит Буденный и вокруг него в числе других — мой отец”.

Следующее свидетельство М. А. Шолохова о Харлампии Ермакове относится к 1947 году, когда у него в Вешках побывал литературовед В. Г. Васильев из Магнитогорского педагогического института и в июле 1947 года записал с ним беседу, которую Шолохов завизировал. На вопрос, каковы прообразы “Тихого Дона”, писатель ответил так: “В романе нет персонажей, которые были бы целиком списаны с отдельных лиц. Все образы романа — собирательные, и вместе с тем, в отдельных образах есть черты людей, существовавших в действительности. Так, в образе Григория Мелехова есть черты военной биографии базковского казака Ермакова. В облике Мелехова воплощены черты, характерные не только для известного слоя казачества, но и для русского крестьянства вообще. Ведь то, что происходило в среде донского казачества в годы революции и гражданской войны, происходило в сходных формах и в среде уральского, кубанского, сибирского, семиреченского, забайкальского, терского казачества, а также и среди русского крестьянства. В то же время судьба Григория Мелехова в значительной мере индивидуальна”.

Заметим, однако, что опубликованы эти свидетельства М. А. Шолохова о прообразе Григория Мелехова были уже только после смерти Сталина и XX съезда. И. Лежневым — в 1958, а В. Г. Васильевым — в 1963 году.

И лишь 29 ноября 1974 года, в беседе с К. Приймой, М. А. Шолохов дал развернутую подробную характеристику Харлампию Ермакову и своим отношениям с ним, — эта беседа также была завизирована М. А. Шолоховым. Приведем это свидетельство полностью.

На вопрос К. Приймы, как был найден образ Григория, М. А. Шолохов ответил так:

“В народе… Григорий — это художественный вымысел. Дался он мне не сразу. Но могу признать теперь, что образы Григория, Петра и Дарьи Мелеховых в самом начале я писал с семьи казаков Дроздовых. Мои родители, живя в хуторе Плешакове, снимали у Дроздовых половину куреня… В разработке сюжета

стало ясно, что в подоснову образа Григория характер Алексея Дроздова не годится. И тут я увидел, что Ермаков более подходит к моему замыслу, каким должен быть Григорий. Его предки — бабка-турчанка, четыре Георгиевских креста за храбрость, служба в Красной гвардии, участие в восстании, затем сдача красным в плен и поход на польский фронт, — все это меня очень увлекло в судьбе Ермакова. Труден у него был выбор пути в жизни, очень труден. Ермаков открыл мне многое о боях с немцами, чего из литературы я не знал…… Так вот, переживания Григория после убийства им первого австрийца — это шло от рассказов Ермакова. И баклановский удар — тоже от него…

— А что такое баклановский удар? — спросил я.

— Один из приемов владения шашкой, — ответил Шолохов. — Однажды зимой я спросил у Ермакова об этом. “Хочешь, я покажу, — ответил он. — Есть у тебя шашка?” Шашка в доме имелась — это была шашка отца Марии Петровны… Так вот, Ермаков попробовал рукой лезвие шашки, попросил брусок. “Надо бы подправить”, — сказал. Затем

шаг-два и выхватил шашку из ножен. Тронул еще раз ее лезвие. Примерился. Пригнувшись, слегка взмахнул ею. Затем еще раз пригнулся и со всего маху — шашка аж засвистела над головой — как рубанет наискось… Срубленная половина бревнышка подпрыгнула и воткнулась в снег…

Шолохов сидит, курит и вспоминает:

— Семен Михайлович Буденный говорил мне, что видел Харлампия Ермакова в конных атаках на врангелевском фронте и что не случайно Ермаков был назначен начальником кавшколы в Майкопе.

Михаил Александрович взял фотокопию своего письма к Ермакову и быстро на нем написал:

“Тов. Буденный помнил его по 1-й Конной армии и отзывался о нем как об отличном рубаке, равном по силе удара шашкой Оке Городовикову.

— Давно ли вы познакомились с Ермаковым?

— Давно. Он был дружен с моими родителями,- ответил Шолохов. — А в Каргинской, когда мы там жили, ежемесячно восемнадцатого числа бывал большой базар. С весны 1923 года Ермаков после демобилизации часто бывал у моих родителей в гостях. Позже приезжал и ко мне в Вешки. В молодости, когда он имел верхового коня, никогда Ермаков не въезжал во двор, а всегда верхом сигал через ворота. Такой уж у него был нрав-характер…”.

Факт реального существования семьи Дроздовых — Алексея и Павла и его жены Марии, — с которых Шолоховым писались характеры Петра и Дарьи Мелеховых и Григория Мелехова, также подтверждается документально, — но об этом позже. А пока — о Харлампии Ермакове, как главном прототипе Григория Мелехова. Очевидно, что основное, главное время общения М. А. Шолохова с Харлампием Ермаковым пришлось на пору, начиная с июля 1924 года, когда он вышел из тюрьмы, и до конца 1926 года, поскольку 20 января 1927 года Ермаков был арестован вновь.

Имеется и документальное подтверждение тому — письмо М. А. Шолохова Харлампию Ермакову, то самое письмо, на фотокопии которого Шолохов написал строки об отношении Буденного к Харлампию Ермакову. Вот оно:

“Москва, 6/ IV 26 г.

Уважаемый тов. Ермаков!

Мне необходимо получить от Вас некоторые дополнительные сведения относительно эпохи 1919 года.

Надеюсь, что Вы не откажете мне в любезности сообщить эти сведения с приездом моим из Москвы. Полагаю быть у Вас в мае-июне с. г. Сведения эти касаются мелочей восстания В.-Донского. Сообщите письменно по адресу — Каргинская, в какое время удобнее будет приехать к Вам. Не намечается ли в этих м[еся]цах у Вас длительной отлучки?

С прив. М. Шолохов”.

в свое время были опубликованы К. Приймой в 1979 году в сборнике “Тихий Дон”: уроки романа” без ссылки на источник — “расстрельное“ “дело” Харлампия Ермакова, где это письмо до сих пор хранится. Видимо, получив в Ростовском КГБ неофициальный доступ к этому письму (в деле хранятся две фотокопии письма, — возможно, они делались для К. Приймы), исследователь не имел в ту пору возможностей познакомиться с самим “делом” Харлампия Ермакова.

Между тем, только увидев воочию письмо Шолохова в “расстрельном” “деле”, начинаешь до конца понимать ту уклончивость и осторожность, с которыми говорил Шолохов о Харлампии Ермакове в связи с Григорием Мелеховым и “Тихим Доном”, равно как и его многозначительную оговорку, сделанную им в беседе с И. Лежневым о Ермакове в 1939 году: “… через несколько лет после демобилизации Ермакова выяснились все его провинности во время восстания и он понес заслуженную кару”.

Письмо М. А. Шолохова Харлампию Ермакову, изъятое во время последнего ареста и обыска у Харлампия Ермакова, хранится в “деле” как вещественное доказательство в особом, отдельном пакете, с особо важными для следствия документами: “Послужным списком” Харлампия Ермакова и “Протоколом” распорядительного заседания Северо-кавказского краевого суда

от 29 мая 1925 г., прекращающего предыдущее “дело” Ермакова “по нецелесообразности”.

Нам неизвестно, знал ли Шолохов, что его письмо Харлампию Ермакову фигурирует в “деле” как вещественное доказательство. Но об аресте и расстреле прототипа своего героя он не мог не знать. Именно это обстоятельство и заставляло Шолохова долгие годы занимать столь осторожную позицию в вопросе о прототипе Григория Мелехова.

Харлампий Ермаков был арестован вторично 21 января 1927 года по доносу и на основании секретного за ним наблюдения. В “деле” хранится красноречивый документ, называющийся “Выписки из сведений”. Совершенно очевидно, что это “сведения”, полученные от “секретных сотрудников”. В “Выписке” сообщается, что “Ермаков Харлампий Васильевич… во время выборов руководил группировкой, которая агитировала против коммунистов на проведение своих лиц, объединяет вокруг себя кулаков, агитирует против Соввласти, старается провести лиц, лишенных права голоса, состоит членом с/совета. Б/б [бывший белый] офицер, активный

участник белой армии, командовал дивизией, в 1917 году был избран членом Войскового круга Донской области, в 1918 году в январе месяце Ермаков был избран Председателем Вешенского станисполкома, в то время вел агитацию к восстанию против Советской власти, где по инициативе Ермакова с офицерством было создано восстание, в коем Ермаков принимал активное участие, принял на себя командование, за боевые заслуги был произведен в чин хорунжего, в белой армии состоял до 1919 года… Руководил восстанием в Вешенском районе против Советской власти, вел беспощадную расправу с красноармейцами. Служа в Красной Армии, Ермаков умеет только примазываться и вести антисоветскую работу. В 1925 году привлекался к ответственности, как руководитель восстания, дело прекращено за давностью его преступления”.

Видимо, слежка за бывшим белым офицером велась давно и началась сразу после его оправдания в 1925 году. Велась с преднамеренной, совершенно определенной целью: получить хоть какие-то аргументы для нового ареста. Повторный арест означал и новое следствие, которое на этот раз велось жестко и предвзято, было лишено и тени объективности. Следствие сразу же приняло агрессивно-обвинительный характер. Примечательно появившееся новшество: подписки о неразглашении, которые брали с вызванных в суд свидетелей.

В центре внимания следствия — ход Вешенского восстания и роль Харлампия Ермакова в нем. Из хода следствия явствует, что Харлампий Ермаков играл исключительно важную роль в восстании, был вначале командиром сотни, а потом командиром дивизии, входил в круг организаторов и руководителей восстания, принимал, будто бы, участие в расстрелах и расправах над мирным населением, сочувствующим большевикам.

Харлампий Ермаков выбрал соответствующую линию защиты: как и во время первого своего ареста, он доказывал прежде всего, что не являлся организатором восстания и оказался в рядах восставших чуть ли не подневольно, расправами и расстрелами пленных не занимался. “5-го марта 1919 года старики-казаки выбрали меня командиром сотни. Я со своей сотней участвовал в бою под станицей Каргинской, где было взято: пехоты 150 человек, 6-7 орудий и другое, — показывает Ермаков. — Некоторые из красноармейцев были приговорены к расстрелу, но я создал такую обстановку, что они остались живы”.

Свидетели рассказывают о некоторых конкретных эпизодах участия Ермакова как командира повстанцев в боях с Красной Армией, некоторые свидетели стараются по мере сил защитить обвиняемого.

“В 1919 г. Ермаков во время восстания командовал дивизией, в его отряде служил и я, — показывает Павел Ефимович Крамсков. — Однажды Ермаков во время боя взял в плен комиссара и двух красноармейцев, из них одного кр-ца убил Ермаков, а остальные направлены в штаб в Вешенскую”.

“В конце февраля или [начале] марта месяца была проведена мобилизация казаков Вешенской станицы для участия в войне. Базковским обществом было созвано собрание и порешили: поручить Ермакову Х. В. командование мобилизованными казаками, — показывает Григорий Матвеевич Топилин. — Тов. Ермаков вел командование мобилизованными казаками и во время сражений взятых в плен красноармейцев направлял в Верхне-Донской округ в станицу Вешенскую. Бывали случаи, что пленных после допроса совершенно освобождали. Расстрелов я лично не видел и о существовании таковых при штабе отряда не слышал. Взятые в плен под хутором Токинским один комиссар и 2 красноармейца, причем один из красноармейцев был убит во время схватки, а комиссара и второго красноармейца сейчас же отправили в Верхне-Донской округ, — о дальнейшей судьбе его я не знаю”.

“В 1919 году Ермаков Харлампий командовал базковской сотней восставших казаков против Соввласти. Из Красной армии ехал для переговоров к повстанцам военный комиссар с тремя красноармейцами. Ермаков с сотней захватили их в плен и доставили в штаб повстанческих войск и таковые были уничтожены. Во время командования частями Ермаков, как командующий правой стороны реки Дона, особенно отличился и числился краса и гордость повстанческих войск. В одно время из боев в 1919 году Ермаков лично зарубил 18 человек матросов. Во время боев на реке Дон, под командованием Ермакова, было потоплено в реке около 500 челов. красноармейцев, никому из комсомольцев, комсоставу красных никому пощады не давал, рубил всех”,- таковы показания Андрея Дмитриевича Александрова.

Следствие имело очевидно обвинительный уклон, вплоть до очевидного подлога. Из показаний Александрова и других явствует, что Ермаков “лично зарубил 18 человек матросов” в бою, точно так же, как и красноармеец под хутором, когда был Ермаковым взят в плен “комиссар”, погиб “во время схватки”.

В обвинительном же заключении, точнее — его “Конспекте”, представленном в Москву, сказано:

“В момент восстания Ермаков лично зарубил 18 чел. пленных матросов”. При этом дается отсылка к показаниям свидетелей, где нет и речи о “пленных” матросах.

При всей пристрастности следствие не смогло найти ничего достаточно серьезного для суда дополнительно к тому, что было обнаружено во время следствия 1923 — 1924 гг. Видимо, поэтому ростовское ОГПУ отказалось от судебного процесса над Харлампием Ермаковым и обратилось в Москву за разрешением решить его судьбу путем вынесения “внесудебного приговора”, каковой мог быть только одним: расстрелять.

Думается, с этим обращением в Москву за разрешением на “внесудебный приговор” Ермакову связано и формирование пакета, куда были вложены три документа — “Послужной список” Ермакова, оправдательный приговор предыдущего суда и письмо Шолохова Ермакову, — пакет этот был присовокуплен к “Конспекту по следственному делу за N 7325”, направленному на рассмотрение в столицу. А это означает, что не только местные чины ОГПУ, но и Ягода лично ознакомился с письмом Шолохова Харлампию Ермакову.

Потребовалось более 30 лет, чтобы доброе имя Харлампия Ермакова, удивительной личности, своей феноменальной энергетикой и трагической биографией предопределившей бессмертный характер Григория Мелехова, было наконец восстановлено.

18 августа 1989 года “Постановлением Президиума Ростовского областного суда дело производством было прекращено за отсутствием в деянии Ермакова Х. В. состава преступления. Ермаков Харлампий Васильевич реабилитирован посмертно”.

Невзирая на все сложности и трагические обстоятельства жизни Харлампия Ермакова, Шолохов не боялся встречаться и подолгу беседовать с ним, и хотя долгое время умалчивал о нем как о прототипе Григория Ермакова, вывел его под собственным именем в своем романе.

Еще в 1939 году, в беседе с И. Лежневым, базковская учительница Пелагея Ермакова так вспоминала о своем отце:

“ — Отец был очень буйным гражданином. Не хочется о нем даже вспоминать!

Но потом, постепенно оживляясь, начала рассказывать:

— Человек он был очень хороший. Казаки его любили. Для товарища готов был снять с себя последнюю рубаху. Был он веселый, жизнерадостный. Выдвинулся не по образованию (только три класса кончил), а по храбрости. В бою он был как вихрь, рубил направо и налево. Был он высокий, подтянутый, немного сутулый…

В 1912 году он был призван на военную службу, империалистическая война застала его в армии… Вернулся отец сюда из действующей армии только в 1917 году. С полным бантом Георгиевских крестов и медалей. Это было еще до Октябрьской революции. Потом работал в Вешках с красными. Но в 1918 году пришли белые. Советской власти у нас не стало с весны. В 1919 году отец не был организатором Вешенского восстания. Его втянули, и он оказался на стороне белых. Они сделали его офицером…

Когда белые покатились к Черному морю, то вместе с ними был и мой отец. В Новочеркасске на его глазах бароны сели на пароход и уплыли за границу. Он убедился, что они использовали его темноту. Тогда он перешел на службу в буденновскую кавалерию. Повинился, раскаялся, его приняли в Первую конную, он был командиром, получал награды. У нас до 1933-го была фотография. Там сидит Буденный и вокруг него в числе других — мой отец. Демобилизовался он из армии Буденного только в 1924 году, работал здесь в Комитете взаимопомощи до 1927 года.

В эти годы Шолохов с ним часто встречался, подолгу беседовал, собирал материалы о гражданской войне. А отец мог рассказать наиболее подробно, как активный участник гражданской войны. Приедет, бывало, сюда Михаил Александрович — и ко мне: “Поля, на одной ноге — чтоб отец был здесь”.

Как видите, Пелагея Ермакова умалчивала, что стало с отцом в 1927 году: и демобилизацию из Конармии Буденного она относит к 1924 году, хотя демобилизовался Харлампии Ермаков в 1923 году, а в 1924 году — вышел из тюрьмы. Но в главном ее рассказы полностью совпадают с тем, что рассказывал о Харлампии Ермакове М. А. Шолохов.

В 1955 году с Пелагеей Харлампиевной Ермаковой встретился шолоховед В. Гура. “Почти на окраине станицы, на идущей к берегу Дона улице, отыскал я тот самый казачий курень, где жил Харлампий Ермаков, — рассказывает он в своей книге “Как создавался “Тихий Дон”. — Хозяйка дома Пелагея Харлампьевна, женщина со

смуглым лицом и смоляными волосами, уже кое-где тронутыми сединой, встретила неожиданного гостя не совсем приветливо. С неохотой отвечала она на вопросы об отце. Немало, видно, хлопот доставил он своим детям, немало пришлось им пережить…

Пятнадцатилетней девочкой встретилась впервые с Шолоховым. Не многим и он был старше — пятью годами. Жил тогда в Каргине, часто наведывался к своему старому базковскому знакомому Федору Харламову. Тот, бывало, просил Полюшку:

— Сбегала бы ты за Харлампием.

И Пелагея бежала, звала отца. Помнится ей, подолгу засиживался он с Шолоховым в горенке Харламовых. До поздней ночи, бывало, затягивались эти беседы. С нелегкой судьбой столкнулся совсем еще молодой писатель”.

Как видите, из уст дочери Харлампия Ермакова (дочь Григория Мелехова Шолохов назвал Полюшкой) В. Гура получил прямое подтверждение о неоднократных продолжительных встречах М. А. Шолохова с ее отцом.

“Пелагея Харлампиевна выдвинула ящик комода, достала пожелтевшую от времени, истертую фотографию тех лет.

— Это все, что осталось от отца, — сказала она и протянула фотографию.

Смотрел с нее молодой еще, горбоносый, чубатый казак с усталым прищуром глаз много испытавшего в жизни человека, не раз глядевшего в лицо смерти. Нелегко, видно, дались Ермакову три Георгиевских креста, приколотых к солдатской шинели: четырнадцать раз был ранен, контужен, Слева, у самого эфеса шашки, держала его за локоть дородная женщина, покрытая шерстяной клетчатой шалью с кистями. Это Прасковья Ильинична, жена Ермакова”.

И еще один рассказ — о встрече в 1955 году с дочерью Ермакова биографа и исследователя жизни и творчества М. А. Шолохова Константина Приймы в книге “С веком наравне”:

“Будучи в хуторе Базки, я навестил учительницу Пелагею Харлампиевну Ермакову-Шевченко. Невысокая, полная, еще не утратившая былой красоты женщина вела со мной разговор о своем отце с болью и скорбью в черных глазах.

— С германского фронта, — рассказывала П. Х. Ермакова,- мой отец вернулся героем — с полным бантом Георгиевских крестов, в чине хорунжего, на свою беду потом… Выслужился. Рискованный был казак. Был левша, но и правой рукой вовсю работал. В бою, слыхала я от людей, бывал ужасен. Примкнул к красным в 1918 году, а потом белые его сманули к себе, был у них командиром. Мама наша умерла в 1918

году. Он приехал с позиций, когда ее уже похоронили. Худой… исчерна-мрачный. И ни слезинки в глазах. Только тоска… А вот когда коня потерял, заплакал… Помню, это было в дороге, при отступлении нашем в Вешки, его коня — Орла — тяжело ранило осколком снаряда. Конь — белолобый, упал наземь, голову поднимает и страшно ржет-кричит ! Отец кинулся к коню, в гриву уткнулся: “Орел мой, крылатик! Не уберег я тебя, прости, не уберег!” И покатились у него слезы… Отступал отец до Новороссийска с белыми, а там сдался Красной Армии и служил у Буденного, в командирах ходил…

— Была еще у нас фотография,- сказала Ермакова-Шевченко, — отец заснят с командирами, и среди них — Семен Михайлович Буденный. После демобилизации отец жил тут, в Базках, с нами. В 1926 году Михаил Александрович Шолохов — тогда молодой, чубатый, голубоглазый — частенько приезжал в Базки к отцу. Бывало, мы с дочерью Харламова, Верочкой, играемся или учим уроки, а Михаил Александрович приедет и говорит мне: “А ну, чернявая, на одной ноге смотайся за отцом!” Отец приходил к Шолохову, и они подолгу гутарили у раскрытого окна перед Доном — и до самой зари, бывало… А о чем — это вы спросите при случае у Михаила Александровича…”

Местный краевед — Г. Я. Сивоволов — приводит свою запись беседы с Пелагеей Харлампиевной Ермаковой, учительницей, награжденной, как он пишет, за многолетний труд орденом Ленина, которая долгое время жила в Базках, потом переехала в Вешенскую.

Пелагея Харлампиевна вспоминает некоторые любопытные эпизоды из жизни своего отца, которые также нашли место на страницах романа, прямо перекликающиеся с рассказом о нем Шолохова: “Приезжая домой, отец обычно не въезжал через калитку,- вспоминает она,- а перемахивал ее. Как обычно, садясь за стол, отец, меня и брата сажал на колени, ласкал, давал подарки”.

К. Прийма в 1955 году застал в живых казака хутора Базковского Якова Фотиевича Лосева, который, будучи участником гражданской войны на Дону — со стороны красных, а не белых, лично знал Харлампия Ермакова. К. Прийма рассказал о встрече с Яковом Фотиевичем Лосевым в очерке “Вешенские встречи” в журнале “Подъем” в 1962 г. (N 5), включив потом этот очерк в свою книгу “С веком наравне”.

“- Видишь, тут и жил Ермаков Харлампий Васильевич, послуживший, по словам самого Шолохова, предтечей Гришки Мелехова, — рассказывал К. Прийме Я. Ф. Лосев.

Вот его курень… Харлампиев дед привел себе жену из туретчины, которая родила ему сына Василия-турка… У Василия-турка детей была — куча. И Харлашу трех лет отдал отец на воспитание своей родне, к нам, в Базки, бездетному казаку Солдатову. Вот его баз и курень над Доном. Наш Харлампий, черный, горбоносый, красивый и взбалмошный, ушел с Базков на царскую службу. На германском фронте заслужил четыре креста Георгия, стал хорунжим. В революцию примкнул в Каменской к Подтелкову. Мы избрали его в Базках в ревком. Был он, Ермаков, рядом с Подтелковым, когда тот зарубил есаула-палача Чернецова. А позже Харлампий примкнул к белым. И был свидетелем казни отряда Подтелкова в Пономареве, но из своей сотни не дал ни одного казака в палачи, всех увел обратно в Базки. А позже, уже в Вешенском восстании 1919 года, командовал полком, а затем и конной дивизией. Вскоре у него тут, в Базках, умерла жена. Он приголубил себе сестру милосердия и отступил с нею на

Кубань. В Новороссийске сдался красным, наверное, скрыл свои грехи по восстанию. На польском фронте в Первой конной командовал эскадроном, затем — полком. После разгрома Врангеля Буденный назначил Ермакова начальником кавшколы в Майкопе. Вот она, какая планида ему вышла…

На польском фронте он здорово отличился у Буденного, был начальником кавшколы в городе Майкопе. После демобилизации Ермаков вернулся в Базки, недолгое время был председателем комитета взаимопомощи. Затем вдовы и партизаны потребовали у Харлампия ответа за его черные дела в дни Вешенского восстания. В 1927 году Ермаков был изъят органами ГПУ и, кажется, сослан на Соловки или даже расстрелян. Такова биография Ермакова, таковы действительные факты его жизни…

— Да, судьба его трагична, — сказал я. — Но я думаю, и в Ермакове было что-то стоящее, что и привлекло к нему внимание Шолохова…

— Стоящее? — переспросил Лосев. — Наверное, было…. Ведь он знал все о Вешенском восстании, хорошо знал Кудинова — командующего мятежом, и знал об этом все досконально! Все-таки был комдив-1. Стоящее, видать, было… Я все говорю к тому, чтобы приоткрыть самое главное: “Тихий Дон” мог быть написан и был написан только в Вешках! Всмотрись и вдумайся, как глубоко он врос в землю вешенскую — в наши Базки и в хутор Плешаков, где жил и работал отец Михаила Александровича, где ставил на ноги Советскую власть коммунист, машинист мельницы Иван Сердинов — Шолохов в своем романе назвал его Котляровым… И в Усть-Хоперскую, из которой вышел батареец, беспартийный большевик Федор Подтелков и генерал-атаман Каледин; и в Боковскую, давшую нам романтика Михаила Кривошлыкова; и в Каргинскую, которая столь же ярко запечатлена в романе и где, кстати сказать, отрок Шолохов, по заверению старожилов, из уст самого Харлампия Ермакова услыхал весть о трагической гибели подтелковцев. Врос “Тихий Дон” и в самые Вешки, как окружную станицу, и как центр мятежа казаков в начале января 1919 года против генерала Краснова, и как центр мятежа этих же казаков против расказачивания Дона троцкистами в марте 1919 года, мятежа, который затем превратился в контрреволюционный… Чтобы написать “Тихий Дон”, все это надо было знать из жизни, изучить по документам, досконально выверить, перелопатить горы материалов в архивах, выслушать

сотни, а может, и тысячи! — человеческих исповедей, вдохнуть их в человеческие образы, каждый из коих стал самобытен, неповторим и незабываем. Чтобы все это сделать, — заключил старик Лосев, — надо было также родиться на вешенской земле и к тому же родиться Шолоховым!”

Мы приводим столь подробные и неопровержимые свидетельства о взаимоотношениях М. А. Шолохова и Харлампия Ермакова в связи с тем, что “антишолоховедение” ставит под сомнение эти взаимоотношения, сам факт знакомства Шолохова с Харлампием Ермаковым и даже подлинность письма Шолохова Ермакову. Между тем К. Прийма встретил в Базках казака — Якова Федоровича Пятикова, ординарца Ермакова, который рассказал К. Прийме:

“- Михаил Александрович Шолохов приезжал к Харлампию Васильевичу в Базки, и не раз. И подолгу беседовали они. Все, конечно, о войне германской и гражданской. Ну, моему командиру было что вспомнить и рассказать. Имел Ермаков от Шолохова книжечку его рассказов и письмо. В одночась показывал мне…

— Письмо?! Это верно?

— Вот те крест! — ответил Пятиков. — Писал из Москвы Шолохов, что нужен ему Харлампий Васильевич. По делу. По какому? В одночась мой командир сказал, что все больше его, Шолохова, восстание Вешенское волнует…

— Когда же это было?

— Давно, — протянул старик. — Так давно, что уже в очах темно… Наверное, в году 1925 или 26-м…”

Как видите, казак из хутора Базки Яков Федорович Пятиков знал о письме М. А. Шолохова Ермакову задолго до того, как о нем узнали исследователи.

Яков Пятиков видел письмо Шолохова у Харлампия Ермакова еще до его ареста, как видел он у Ермакова и книжку рассказов “от М. А. Шолохова”, что говорит о близости Шолохова и Ермакова и о близости самого Пятикова к Ермакову, с которым жил рядом на хуторе Базки, был его ординарцем во время восстания, а потому действительно мог знать “много интересного из жизни и невзгод Харлампия Ермакова”.

И, наконец, еще одно свидетельство, подтверждающее, что именно Харлампий Ермаков был прототипом Григория Мелехова,- характеристика Харлампия Ермакова, данная командующим Верхнедонским восстанием Павлом Кудиновым. На заданный К. Приймой вопрос: “Что вы скажете о главном герое “Тихого Дона” Мелехове?”, он, находясь в Болгарии, ответил так:

“- Среди моих командиров дивизий Григория Мелехова точно не было… Это вымышленное лицо. Во главе первой (в романе — мелеховской) дивизии стоял хорунжий, георгиевский кавалер из хутора Базки Харлампий Васильевич Ермаков. В романе он у Григория Мелехова командует полком. Ермаков был храбрый командир, забурунный казак. Многие его приметы, поступки и выходки Шолохов передал Григорию Мелехову”.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что бабка Харлампия — турчанка, — ответил Кудинов. — И то, что он — хорунжий с полным бантом крестов Георгия, что немножко был с Подтелковым. Я Харлампия знал хорошо. Мы с ним — однополчане. И его семейную драму я знал. Его жена трагически умерла в восемнадцатом году, оставив ему двух детишек. А его заполонила новая любовь. Тут такие бои, земля горит под ногами. А Харлампия любовь крутит-мутит… Возле Мигулинской порубил Харлампий Ермаков матросов в бою, а потом бился головой в стенку. И эти его вечные вопросы: “Куда мы идем. И за что воюем?” В романе все это звучит на высоких нотах, краски сгущены, трагедия, одним словом… Так в этом же и сила, и глубина, и пленительность таланта Шолохова.”

Эти слова руководителя Верхнедонского восстания Павла Кудинова, подтверждающие истинность изображения в “Тихом Доне” исторических событий, а также тот факт, что прообразом Григория Мелехова в романе, причем прообразом исключительно близким к оригиналу, был Харлампий Ермаков, для прояснения проблемы авторства “Тихого Дона” исключительно важны.

Итак — Харлампий Ермаков: Родился 7 февраля 1891 года в хуторе Аптиповском Вешенской станицы Области Войска Донского.

Григорий Мелехов:

Родился примерно в 1892 году в хуторе Татарском Вешенской станицы Области Войска Донского.

Харлампий Ермаков:

В январе 1913 года призван на действительную военную службу в 12-й Донской казачий полк.

Григорий Мелехов:

В январе 1914 года призван на действительную военную службу в 12-й Донской казачий полк.

Харлампий Ермаков:

После призыва в составе 12-го Донского казачьего полка оказался в местечке Радзивилловв четырех верстах от русско-австрийской границы.

Григорий Мелехов:

После призыва в составе 12-го Донского казачьего полка оказался в местечке Радзивиллов рядом с русско-австрийской грани-цей.

Разница на год в рождении определяет и разницу в датах военной службы.

Здесь необходим комментарий. Почему вдруг и Григорий Мелехов и Харлампий Ермаков начинают свою военную службу в местечке Радзивиллов в далекой Галиции? Это объясняется тем порядком, который был установлен для казачьих частей Русской армии. Комплектование казачьих полков было связано с местностью — казачьи полки имели постоянную нумерацию и формировались, в свою очередь, в строго определенных округах и станицах. И точно так же порядок службы и расквартирования казачьих полков был строго распределен. Местом расквартирования 12-го Донского казачьего полка, формировавшегося из казаков вешенской округи, было установлено местечко Радзивиллов, с целью прикрытия, в случае войны, австрийской границы.

В литературе Радзивиллов как место расквартирования 12-го Донского казачьего полка не осталось без внимания. Так, эмигрантский писатель В. И. Сагацкий, отец которого во время германской войны служил в 12-м полку, опубликовал очерк “Радзивиллов” в газете “Родимый край” (Париж), где подтверждаются многие детали военного казачьего быта, отраженные в “Тихом Доне”.

В очерке Сагацкого подтверждается, в частности, что командиром полка был и в самом деле Василий Максимович Каледин, старший брат генерала Алексея Каледина, будущего донского атамана. Реальная фигура в 12-м полку и прямой начальник Мелехова, командир четвертой сотни, подъесаул Полковников, который повел сотню в первую атаку, а позже — подписал письмо Пантелею Прокофьевичу о том, что его сын, Григорий, будто бы пал смертью храбрых. Сагацкий сообщает, что в 1917 году есаулу Полковникову было суждено стать последним командиром Петроградского военного круга при Временном правительстве и быть расстрелянным большевиками.

Реальные случаи, а не выдумка писателя и коллективное изнасилование казаками горничной, и спасение жизни командира 9-го драгунского полка, описанные в романе. Как сообщает американский славист Герман Ермолаев в своей работе “Исторические источники “Тихого Дона”, есаул Цыганков из 12-го полка зафиксировал эти реально имевшие место события в своих воспоминаниях, “которые он читал группе офицеров зимой 1917 — 1918 года. Одним из слушателей был Святослав Голубинцев, по мнению которого Цыганков послужил прототипом есаула Калмыкова в “Тихом Доне”.

Как же все эти реальные факты, детали и события из жизни 12-го Донского казачьего полка могли попасть на страницы “Тихого Дона”?

Конечно же, только со слов тех казаков, которые в это время служили в полку, и в первую очередь — со слов Харлампия Ермакова, поскольку, как говорил М. А. Шолохов местным краеведам, учителям Вешенской средней школы И. Г. Кузнецовой и В. С. Баштанник, “биография Мелехова и биография Ермакова (служивская) совершенно идентичны, вплоть до момента расположения полка перед войной у Бродов”. Совершенно очевидно, что в этом высказывании Шолохов подчеркивает факт идентичности месторасположения 12-го казачьего полка перед войной в районе Бродов как в жизни, так и в романе: местечко Радзивиллов.

Учителя же сделали из этого замечания М. А. Шолохова совершенно неправильный вывод: будто “в дальнейшем мы почти не находили ничего общего в воинских биографиях Ермакова и Мелехова”. Это утверждение опровергается материалами “дела” Харлампия Ермакова. Опираясь на эти материалы, проследим дальнейший “служивский” путь Харлампия Ермакова и Григория Мелехова.

Харлампий Ермаков

: По данным “Послужного списка” 14 июля 1914 года в составе 12-го Донского казачьего полка “выступил на германско-австрийский фронт”’.

Григорий Мелехов

: В июле 1914 года в составе 12-го Донского казачьего полка принимает участие в боях на российско-австрийской границе и на территории Австрии.

Харлампий Ермаков:

В составе 12-го Донского полка с июля 1914 года по ноябрь 1916 года находился на австрийском фронте.

Григорий Мелехов:

В составе 12-го Донского полка с июля 1914 года по ноябрь 1916 года находился на австрийском фронте.

Харлампий Ермаков:

Судя по послужному списку, получил восемь ранений: после первого — на австрийском фронте — был направлен на лечение на станцию Сарна, где пролежал два месяца; последнее ранение — на румынском фронте, 20 ноября 1916 года, “под высотой 1467, в левую руку”, после чего направляется на лечение в город Пуропелицы, а потом — в Ростов, где лечился два месяца”.

Григорий Мелехов:

Получил во время боев несколько ранений: в голову под Каменка-Струмилово, на австрийском фронте, после чего находился в Москве на излечении в больнице доктора Снегирева; еще одно в руку — на румынском фронте, при штурме высоты 720, после излечения поехал в отпуск в хутор Татарский.

Харлампий Ермаков:

За время боевых действий к ноябрю 1916 года награжден четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырех степеней.

Григорий Мелехов:

За время участия в боях к ноябрю 1916 года награжден четырьмя Георгиевскими крестами и Георгиевскими медалями четырех степеней.

Как видите, в романе имеет место чуть ли не пунктуальное совпадение воинской биографии Григория Мелехова со “служивской” биографией Харлампия Ермакова, прототипа главного героя романа.

Но это не было чисто формальным переносом в роман основных вех и этапов боевого пути Харлампия Ермакова. По словам Шолохова, Харлампий Ермаков, обладавший “памятливостью” и даром рассказчика, щедро делился с молодым писателем своими воспоминаниями, впечатлениями, деталями и подробностями тех боевых эпизодов, в которых принимал участие.

Напомним хотя бы о крайне выразительном свидетельстве Шолохова о том, как много открыл ему в своих рассказах Харлампий Ермаков о боях с немцами:

“- И баклановский удар — тоже от него”.

В романе “Тихий Дон” Григория Мелехова учит “баклановскому удару” казак из станицы Казанской Алексей Урюпин по прозвищу Чубатый.

Но в действительности “баклановский удар”, как с правой, так и с левой руки, передал Григорию Мелехову Харлампий Ермаков. Вот как характеризует его встречавшийся с Ермаковым казак Бузырев:

“Владел и левой рукой. Срубленный Ермаковым всадник падал с седла постепенно, не сразу”.

“Служивские” биографии Харлампия Ермакова и Григория Мелехова после ранения того и другого в ноябре 1916 года на румынском фронте также очень близки,- если иметь в виду последние месяцы предреволюционного 1916 года и время февральской революции. В “служивской” биографии того и другого имеется “пауза”, которая захватывает период с ноября 1916 года по май 1917 года. “Послужной” список Харлампия Ермакова свидетельствует, что, начиная с ноября 1916-го года и по май 1917-го, Харлампий Ермаков находился на излечении, а потом — в отпуске. “Служивская” биография Григория Мелехова за этот период — с начала ноября 1916 по май 1917 года зеркально повторяет “служивскую” биографию Харлампия Ермакова. Григорий Мелехов в течение всего этого времени практически выведен из действия и практически не присутствует во 2-й книге “Тихого Дона”.

Но вот приходит весна 1917 года.

Харлампий Ермаков:

В мае 1917 года назначен командиром взвода во 2-й Запасный Донской казачий полк, расположенный в станице Каменской, и “по георгиевскому статусу” произведен в хорунжие.

Григорий Мелехов:

В январе 1917 года произведен за боевые отличия в хорунжие. Назначен во 2-й Запасный Донской казачий полк взводным офицером.

Харлампий Ермаков практически не участвовал в событиях, которые предшествовали февральской революции, равно как и в тех, которые готовили переход от Февраля к Октябрю 1917 года, включая и корниловский мятеж.

Не участвовал в этих событиях и Григорий Мелехов.

Зато оба они одинаково встречают Октябрь 1917 года: Харлампий Ермаков “выступил против белых банд атамана Каледина, полковника Чернецова”, Григорий Мелехов — “подался на сторону большевиков”, взял на себя командование отрядом из 300 человек.

Оба в январе встретились с Подтелковым.

Оба были ранены в бою с отрядом Чернецова, — один (Харлампий Ермаков) — под станцией Лихая, другой (Григорий Мелехов) — под станцией Глубокая.

Обстоятельства участия Харлампия Ермакова в отряде Подтелкова, включая убийство Подтелковым есаула Чернецова, повешение Подтелкова и Кривошлыкова, как они предстают в биографии Харлампия Ермакова и на страницах “Тихого Дона”, совпадение этих обстоятельств — нами подробно рассматривается в полном, книжном варианте исследования.

А пока — хотя бы кратко, в пределах журнального варианта рассмотрим еще один немаловажный вопрос: как соотносятся “служивские” биографии Харлампия Ермакова и Григория Мелехова в ключевой для романа “Тихий Дон” период — во время Вешенского восстания.

Вопрос не праздный. До появления “Тихого Дона” о Вешенском восстании знали и помнили только на Дону.

После гражданской войны ни в советской, ни в белогвардейской исто-риографии о Вешенском восстании не появилось почти ничего. Лишь в 1931 — 1932 го-дах в журнале “Вольное казачество” (Прага) был опубликован “исторический очерк” Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году” — уже после того, как третья книга романа была, в основном, написана.

К моменту завершения третьей книги “Тихого Дона”, посвященной восстанию, никаких печатных материалов и сведений о Вешенском восстании ни в Советском Союзе, ни за рубежом практически не существовало. Шолохов, беседуя с читателями в 1930 году, говорил об этом прямо: “Трудность еще в том, что в третьей книге я даю показ Вешенского восстания, еще не освещенного нигде”. Все, что можно было к этому времени узнать в открытых советских источниках о Вешенском восстании, исчерпывалось несколькими абзацами в книге Н. Е. Ка-курина “Как сражалась революция” (М. — Л., 1925).

В своей краткой характеристике Вешенского восстания Н. Е. Какурин исходил из единственного источника — “Стратегического очерка наступательной операции Южного фронта за период январь — май 1919 года. — Труды Комиссии по исследованию и использованию опыта войны 1914-1918 гг.” (М., 1919), “закрытого” документа, создававшегося для командиров Красной Армии. Шолохов вряд ли был знаком с этим документом; во всяком случае, он на него никогда не ссылался.

Из этого документа Н. Е. Какурин взял конкретные характеристики восстания, определив число восставших в 15 000 человек при нескольких пулеметах. М. А. Шолохов взял на себя смелость оспорить эти данные Какурина и советских генштабистов. В своем примечании к журнальному тексту романа “Тихий Дон”, опубликованном в июльской книжке “Октября” за 1932 год и впоследствии снятом из книжных публикаций романа (видимо, в связи с арестом в 30-е годы Н. Е. Ка

курина) , Шолохов писал: “На самом же деле повстанцев было не 15 000 человек, а 30 000-35 000, причем вооружение их составляло не несколько пулеметов, а 25 орудий, около 100 пулеметов и по числу бойцов почти полное количество винтовок. Кроме этого, в конце раздела, посвященного характеристике Верхнедонского восстания, есть существенная неточность: оно (восстание) не было, как пишет т. Какурин, подавлено в мае, на правом берегу Дона. Красными экспедиционными войсками была очищена территория правобережья от повстанцев, а вооруженные повстанческие силы и все население отступили на левую сторону Дона. Над Доном, на протяжении 200 верст, были прорыты траншеи, в которых позасели повстанцы, оборонявшиеся в течение двух недель, до Секретевского прорыва, до соединения с основными силами Донской армии”.

В споре с официальной военной историографией начала 20-х годов Шолохов был ближе к истине. Павел Кудинов в своем очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 г.” ссылается на штаб Донской армии: “В оперативной сводке штаба Донской армии… значилось, что против восставших верхнедонцев, насчитывающих до 25 000 бойцов, действует 40 000-ая армия красных”. А в показаниях на допросе в СМЕРШе в 1945 году он назовет свою точную цифру участников восстания: 30 000 — 35

000 человек, что совпадает с данными Шолохова.

В пользу Шолохова и свидетельство П. Кудинова о вооруженности восставших: “Армия восставших, в двадцатидневный срок одерживая славные победы над сильнейшим врагом, с каждым днем крепла и технически и духовно; в каждом полку были пулеметные команды, винтовку приобрел каждый, появились и пушки”. Правда, проблемой были патроны. И снаряды.

Так что Шолохов оказался куда ближе к исторической истине, чем историограф Красной Армии, обозначив число повстанцев в пределах не 15 000, а 30 000 — 35 000, указав наличие у повстанцев большого количества пулеметов, пушек, винтовок.

Согласитесь, осведомленность впечатляющая. Откуда она могла быть у автора “Тихого Дона” при почти полном отсутствии к тому времени письменных источников о Верхнедонском восстании? Что давало ему уверенность оспорить письменные источники — книгу Н. Какурина и документы генштабистов?

Прежде всего — устные источники, в которых Шолохов, тем не менее, был настолько уверен, что шел на открытый спор с документами Генерального штаба. Столь широкими и обобщающими сведениями о Верхнедонском восстании стратегического характера могли обладать только люди, руководившие восстанием, имевшие представление не только о конкретных операциях, но и о его общем размахе. Таким человеком и был Харлампий Ермаков, один из руководителей восстания, правая рука Павла Кудинова, его однополчанин и близкий друг. Не случайно в своем историческом очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” Кудинов пишет о Ермакове, “комдиве-1”,

больше, чем обо всех остальных военных руководителях восстания вместе взятых. И недаром, видимо, следователи ОГПУ долгое время считали Харлампия Ермакова руководителем Вешенского восстания, хотя сам Ермаков доказывал упорно, что это не так.

Практически из всех командиров повстанческих дивизий, полков и бригад — “офицеров из народа”, как их характеризовал П. Кудинов, из всех руководителей Вешенского восстания кто мог обладать обобщенной, стратегической информацией о восстании и сообщить ее автору романа

Тихий Дон”? После 1919 года в реальности оставался один Харлампий Ермаков. Остальные или погибли в огне гражданской войны и подвалах ОГПУ, или (немногие) ушли в эмиграцию. И лишь благодаря тому глотку свободы, который по милости следователя, благодаря заступничеству земляков, Харлампий Ермаков получил в 1924 — 1926 годах, правда о Вешенском восстании через уста М. А. Шолохова дошла до людей.

Чтобы показать предметно, что именно свидетельства Харлампия Ермакова и частично личные впечатления “отрока” Шолохова могли лечь в основу фактографии глав, посвященных Вешенскому восстанию, обратимся к тексту романа в соотнесении с материалами “Дела” Ермакова.

С. Н. Семанов в своей книге “Тихий Дон” — литература и история” замечает, будто “в “Тихом Доне” ни прямо, ни косвенно не приводится дата начала вешенского мятежа, но по роду (опечатка, видимо — по ряду. — Ф. К.) обстоятельств можно установить, что действие происходит до начала марта”. Но в романе указана точная дата начала мятежа, совпадающая с той реальной датой начала Вешенского мятежа, которую установили впоследствии историки.

XXVII глава 6-й части “Тихого Дона” начинается так: “25 февраля, на второй день после приезда с Сингина, Кошевой направился в Вешенскую узнать, когда будет собрание комячейки” (3 — 4, 128). Приехав в Вешенскую, он “стал на квартиру”, а наутро, придя в ревком, узнал, что в округе неспокойно: в Казанской шел бой, в Еланской “что-то нехорошо”. И в Вешенской вдруг послышались выстрелы где-то за станицей. “Мишка побелел, выронил папиросу.

Все бывшие в доме кинулись во двор. Выстрелы гремели уже полнозвучно и веско. Возраставшую пачечную стрельбу задавил залп, завизжали пули, заклацали, врезаясь в обшивку сараев, в ворота переворот вступал в права” (3 — 4, 129).

Такова точная дата начала восстания, данная в “Тихом Доне”: с 25 на 26 февраля (по старому стилю).

Мы имеем сведения о начале мятежа из, можно сказать, первоисточника — “исторического очерка” Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году”. Правда, писал он свои воспоминания в значительной степени по памяти, десять лет спустя, но тем не менее они точны: “Казаки хутора Шумилина (Казанск[ой] ст[аницы]), зорко наблюдая за передвижениями частей красного пополнения, в ночь под 26 февраля 1919 г. напали на спящий карательный отряд, расположенный в том же хуторе. Комиссары были уничтожены. Истребив отряд грабителей в хуторе Шумилине, доблестные шумилинцы с присоединившимися казаками ближайших хуторов в конном строю помчались в станицу Казанскую, уничтожая по пути красных. В попутных же хуторах призывали казаков присоединиться, и все, кто мог, седлали коней и спешили к родной станице. Около пяти часов ночи под вой зимней вьюги конные повстанцы под командою подхорунжих и урядников окружили станицу Казанскую. Разбившись на группы

в 12 верстах от Казанской, захватывая сторожевые пункты наблюдателей”.

Наконец в ночь под 27 февраля конная сотня под командой подхорунжего Емельяна Ермакова (брата Харлампия) выступила на Вешенскую, а утром 29 февраля, сообщает П. Кудинов, 1-я решетовская конная сотня в составе 170 человек под командой подхорунжего Ломакина заняла станицу Еланскую. В ночь на 1 марта отряд хорунжего Харлампия Ермакова выступал на станицу Каргинскую (захватив во время этого рейда красного

командира Лихачева).

Так, по данным Павла Кудинова, разворачивались события в первые дни Вешенского восстания. И эта последовательность событий как во времени, так и в пространстве точно отражена в романе “Тихий Дон”, где восстание начинается в станице Казанской и ее хуторах.

Позже “восстали еланские и вешенские с энтой стороны. Фомин и вся власть из Вешек убегли на Токин. Кубыть (раньше. — Ф. К.) восстала Казанская, Шумилинская, Мигулинская… В Еланской первым поднялся Красноярский хутор…” (3-4, 1

32-139). воспоминания П. Кудинова, восстание в Еланской началось после Шумилина, Казанской, Мигулинской и Вешенской. Этого не знал штаб Южной армии, поскольку не имел проверенных информаторов. Но это знал Шолохов.

Фактически “Тихий Дон” был не только художественной эпопеей жизни донского казачества, но и первой документальной историей Вешенского восстания.

Откуда же автор романа мог получить настолько точную информацию о начале и ходе восстания? Ведь когда он писал третью книгу “Тихого Дона”, исторический очерк Павла Кудинова еще не был опубликован, а исследования историков еще не начинались.

Обратимся к “расстрельному” “делу” Харлампия Ермакова. Доказывая следователю, что он не был организатором восстания, в своем заявлении председателю Донского областного суда от 4/VI 1924 г. (т. е. когда он был освобожден под поручительство, но находился еще под следствием) он пишет: “Я, Ермаков Харлампий Васильевич восстание не организовывал и не руководил им… принять на себя дело организатора… я при всем желании не могу, ибо сама организация началась со станицы Казанской и Мигулинской Дон[ского] окр[уга] , в то время как я находился в Базках Вешенской вол [ости] на расстоянии 50 верст”.

Ранее в своих показаниях 24 мая 1923 года Харлампий Ермаков говорил: “В 1919 году в феврале месяце в станицах Казанской, Мигулинской, Вешенской, Еланской было восстание против Соввласти”. Эта информация Харлампия Ермакова подтверждается в “деле” и свидетельскими показаниями. Так, казак Каргинской станицы Богачев на допросе показывает: “Кем было организовано восстание, я не знаю, т. к. восстание организовывалось не в Каргинской, а в Казанской станице”.

Кто же они — организаторы и руководители Вешенского восстания? Люди эти названы в романе “Тихий Дон” с документальной точностью, что подтверждает очерк П. Кудинова и современные исследования историков.

“Вешенская — как окружная — станица стала центром восстания, — говорится в романе. — После долгих споров и толков решили сохранить прежнюю структуру власти. В состав окружного исполкома выбрали наиболее уважаемых казаков, преимущественно молодых. Председателем посадили военного чиновника артиллерийского ведомства Данилова. Были образованы в станицах и хуто-рах советы, и, как ни странно, осталось в обиходе даже некогда ругательное слово

“товарищ”. Был кинут и демагогический лозунг: “За советскую власть, но против коммуны, расстрелов и грабежей”. Поэтому-то на папахах повстанцев вместо одной нашивки или перевязки — белой — появилось две: белая накрест красной.

Суярова на должности командующего объединенными повстанческими силами сменил молодой — двадцатичетырехлетний — хорунжий Кудинов Павел, георгиевский кавалер всех четырех степеней, краснобай и умница…… Начальником штаба выбрали подъесаула Сафонова Илью, и выбрали лишь потому, что парень был трусоват, но на руку писуч, шибко грамотен. Про него так и сказали на съезде:

— Сафонова в штаб сажайте. В строю он негож…” (3 — 4, 142).

Возникает все тот же вопрос: откуда автор “Тихого Дона” мог получить всю эту уникальную, документальную информацию — об организации и подготовке восстания, о его руководителях? Ответ и на этот вопрос в “расстрельном” “деле” Харлампия Ермакова.

Именно Харлампий Ермаков обладал этой информацией и мог вооружить ею Шолохова.

В своих показаниях на следствии Харлампий Ермаков категорически отвергал предъявленное ему обвинение в том, что именно он был организатором и руко-водителем Вешенского восстания. На вопрос следователя 26 апреля 1923 года, кто был организатором восстания в Вешенской и ее окрестностях, — Харлампий Ермаков ответил так:

“- Организаторами были Суяров, Медведев, Кудинов, первый из Казанской станицы, второй тоже, и Кудинов из Вешенской”.

В заявлении подсудимого Ермакова старшему следователю Стекчеру от 23. I. 1927 г. вновь названы примерно те же фамилии: “… Во главе отряда стояли есаул Кудинов, Сафонов, Алферов, Булгаков и мой брат Емельян Ермаков и другие, которых сейчас не упомню”.

Практически полное совпадение с теми именами организаторов и руководителей Вешенского восстания, которые названы в “Тихом Доне”.

В краткой характеристике Вешенского восстания, содержащейся в примечании к тексту романа, на которое мы уже ссылались, Шолоховым дана характеристика размаха Вешенского восстания, простиравшегося на территории, равной средней по размерам европейской стране. В своем историческом очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” Павел Кудинов также показывает истинный размах восстания, захватившего огромную территорию, многообразие боевых действий, которые вели пять повстанческих дивизий, конная бригада и два конных полка на обширной территории Верхнего Дона.

В “Тихом Доне” приводится характеристика боевых частей повстанцев, названы их командиры:

“Тридцать пять тысяч повстанцев делились на пять дивизий и шестую по счету отдельную бригаду. На участке Мешковская — Сетраков — Вежа билась 3-я дивизия под командой Егорова. Участок Казанская — Донецкое — Шумилинская занимала 4-я дивизия. Водил ее угрюмейший с виду подхорунжий, рубака и черт в бою, Кондрат Медведев. 5-я дивизия дралась

на фронте Слащевская — Букановская, командовал ею Ушаков. В направлении Еланские хутора — Усть-Хоперская — Горбатов бился со своей 2-й дивизией вахмистр Меркулов. Там же была и 6-я отдельная бригада, крепко сколоченная, почти не несшая урона, потому что командовавший ею максаевский казак, чином подхорунжий, Богатырев, был осмотрителен, осторожен, никогда не рисковал и людей зря в трату не давал. По Чиру раскидал свою 1-ю дивизию Мелехов Григорий. Его участок был лобовым…” (3 — 4, 163 — 164).

Этот перечень дивизий и командиров полностью подтвердил в своем очерке “Восстание верхнедонцев в 1919 году” Павел Кудинов. О руководстве 1-й конной дивизии армии повстанцев сказано так:

“1-я конная дивизия: хорунжий Ермаков Х. Вешенской станицы — начальник дивизии (нет в живых); сотник Копылов, Вешенской станицы — начальник штаба дивизии (нет в живых); подхорунжий Боков, Веш[енской] ст[аницы] — командир 3-го полка; подх[орунжий] Рябчиков, Веш[енской] ст[аницы] — командир 4-го полка; вахмистр Зыков, Веш[енской] ст[аницы] — командир 6-го пех[отного] полка”.

Наконец, соотнесем “географию”, точнее — “топографию”, боевых действий 1-й повстанческой дивизии в романе и в жизни.

Исследователи и краеведы давно уже обратили внимание на то, что описание боев в романе практически исчерпывается описанием боевых действий 1-й пов-станческой дивизии, возглавляемой Григорием Мелеховым. И что 1-я пов-станческая дивизия, иными словами, дивизия Григория Мелехова, имеет в романе строго определенный, локальный район действий, и в самом деле “раскиданный по Чиру”. Чир — это впадающая в Дон река, на которой расположена станица Каргинская и окружавшие ее хутора: Климовка, Яблонский, Гусынка, Лиховидов и другие, где и действует Григорий Мелехов, вначале как командир сотни, потом — полка

и дивизии.

По этому поводу краевед Г. Я. Сивоволов в своей работе, посвященной Вешенскому восстанию, пишет:

“Зажатые в кольцо, повстанцы вели непрерывные бои с частями экспедиционных войск под Казанской и Мигулинской, Еланской и Слащевской, Боковской и Каргинской. В центре внимания Шолохова находится 1-я по-встанческая дивизия Григория Мелехова. Остальные дивизии и бригады почти не упоминаются. Описываются бои в районе Каргинской и соседних с ней хуторов. Только заключительные бои повстанцев с красными Шолохов переносит на левый берег Дона, к станице Вешенской.

Почему же Каргинская оказалась в центре внимания писателя, не являясь центром повстанческого движения? Ответ на этот вопрос, мне думается, может быть один: хутора, где действовала дивизия Мелехова, — Климовка, Лиховидов, Латышев, Ясеновка и другие — с детства до мелочей знакомые писателю места”.

Нельзя не согласиться с Г. Я. Сивоволовым в том, что хутора в Каргинской округе, где действовала дивизия Григория Мелехова, — и в самом деле с детства знакомые Шолохову места. Но дело, думается, не только в этом.

Дело еще и в том, что именно Каргинская и ее хутора по Чиру и были главным местом приложения сил того подразделения, которым в ходе Вешенского восстания командовал Харлампий Ермаков. Руководимая им группа, потом сотня и, наконец, дивизия сражались, в отличие от других подразделений, руководимых есаулом Егоровым или подхорунжим Медведевым, сотником Меркуловым, или хорунжим Ушаковым, именно на этом участке правобережья, за исключением, в этом Г. Сивоволов прав, завершающей фазы боев, когда сражение, в котором участвовала дивизия Ермакова, переместилось в окрестности Вешенской, т. е. на левый берег Дона.

Данный факт — место расположения 1-й дивизии в ходе восстания подтверждается как историческим очерком Павла Кудинова “Восстание верхнедонцев в 1919 году”, так и показаниями во время следствия самого Харлампия Ермакова.

На вопрос следователя 26 апреля 1926 года: “В каких хуторах были бои?” — Харлампий Ермаков отвечает с предельной точностью: “В окрестностях Вешенской, Каргинской, хутора Яблоновский, Климовский”.

Это не был его личный выбор: Харлампию Ермакову, уроженцу хутора Базки, пришлось воевать именно на правобережье.

Как показывал в ходе следствия один из свидетелей, “во время командования частями Ермаков, как командующий правой стороной реки Дон, отличался и числился как краса и гордость повстанческих войск”.

Во время своего второго ареста, на допросе 2 февраля 1927 года, Харлампий Ермаков дал более развернутые показания относительно своего участия в Вешенском восстании. “Первое время я должностей никаких не занимал, а посылался н-ком [начальником] боевого участка правой стороны Дона есаулом Алферовым в разведку по хуторам. Потом все восставшие разбежались, и я в том числе пришел домой. По прибытии домой 5/III 1919 г. старики-казаки выбрали меня командиром сотни, на чем и настояли… По выбытии Алферова в распоряжение командующего Кудинова Павла Назаровича, я его остался заместителем и принял командование отрядом, Алферов больше не возвращался, а я получил предписание от Кудинова, что назначен командующим отрядом Каргинского района. Был прислан начальник штаба отряда подъесаул Копылов”.

Ранее, во время вопроса 26 апреля 1923 года, на вопрос: “Кто был вашим заместителем и из кого состоял ваш штаб восстанческого (так! — Ф. К.) отряда?” — Харлампий Ермаков ответил так: “Заместителем у меня был Копылов Михаил Григорьевич ст[аницы] Каргиновской… умер от ран. И Рябчиков… Его забрали и судили, и неизвестно, где он находится… Мой адъютант Федор Бондаренко, мне неизвестно, где он находится (по слухам за границей), второй адъютант Боков Тимофей Илларионович, умер от тифа”.

Григорий Мелехов в точности повторил путь, который прошел Харлампий Ермаков. Правобережный отряд, которым командовал Харлампий Ермаков, вскоре стал именоваться полком, а потом — 1-й конной дивизией повстанческой армии.

Как подчеркивает Павел Кудинов, 1-я конная дивизия под командованием Харлампия Ермакова на всем протяжении восстания, вплоть до его заключительного этапа, базировалась и вела боевые действия на правом берегу Дона, по реке Чир, в районе правобережных каргинских и вешенских хуторов.

Казалось бы, историческая хроника Вешенского восстания, каковой в известном смысле является “Тихий Дон”, не могла не отразить того факта, что главные силы красных были сосредоточены на левобережном участке, а следовательно, основные и наиболее тяжелые для восставших бои, пишет Кудинов, разворачивались как раз на левобережье Дона.

Однако в романе “Тихий Дон” боевые действия на левобережье (исключая завершение восстания) не показаны никак. Отсутствуют и 3-я, 4-я, 5-я дивизии восставших, возглавляемые Егоровым, Медведевым и Ушаковым — они только упомянуты в романе. Все боевые действия, изображенные в романе, сосредоточены только на

правобережье Дона, причем не на всем правобережье, а прежде всего в районе Каргинской станицы и ее хуторов, то есть в местах, где базировалась 1-я конная дивизия Харлампия Ермакова.

Документально доказанным фактом можно считать и то, что кадровый состав руководителей 1-й конной дивизии в романе, руководимой Григорием Мелеховым, идентичен кадровому составу руководства 1-й конной дивизии Харлампия Ермакова.

Как уже говорилось, Харлампий Ермаков в своих показаниях назвал в качестве своих ближайших помощников по командованию “отрядом” — Копылова Михаила Григорьевича, он же — начальник штаба, Рябчикова, адъютантов Федора Бондаренко и Тимофея Бокова. Павел Кудинов в своем очерке о Верхнедонском восстании дает тот же перечень руководящих лиц в дивизии Харлампия

Ермакова: начальник штаба дивизии сотник Копылов Вешенской станицы, командир 7-го полка подхорунжий Рябчиков, командир 3-го полка подхорунжий П. Боков, командир 6-го полка — вахмистр Зыков — все вешенцы.

Но и в романе “Тихий Дон” действуют те же люди: начальник штаба и правая рука Григория Мелехова сотник Копылов, помощник командира дивизии Григория Мелехова Рябчиков, вахмистр Прохор Зыков, то есть те же соратники и помощники, которые в реальной жизни сопровождали Харлампия Ермакова. Поскольку все они — вешенцы, кого-то из них мог знать и сам Шолохов лично. Во всяком случае, одного из них, а именно — начальника штаба у Харлампия Ермакова (и Григория Мелехова) Михаила Григорьевича Копылова, знал точно.

Знакомство с “делом” Харлампия Ермакова, наряду с изысканиями краеведов, дает нам все основания с уверенностью утверждать: сотник Копылов, служивший начальником штаба в 1-й конной повстанческой дивизии, и учитель М. А. Шолохова, преподаватель каргинского приходского училища Михаил Григорьевич Копылов, — одно лицо. Учитель русского языка М. А. Шолохова, Михаил Григорьевич Копылов был прототипом литературного героя “Тихого Дона”, начальника штаба 1-й пов-станческой дивизии сотника Копылова. Ибо, как указал на допросах Харлампий Ермаков, “заместителем его” (в другом месте “начальником штаба”) был сотник Михаил Григорьевич Копылов “станицы Каргинской”, “умер от ран”.

Первый крупный боевой эпизод в шестой части (3-я книга) романа “Тихий Дон”, в самом начале Вешенского восстания, связан, как известно, с пленением комиссара Лихачева и его трагической гибелью.

Шолохов описал обстоятельства пленения Лихачева и его трагической гибели по устным рассказам, свидетельствам очевидцев и участников событий, поскольку никаких письменных исторических источников, где бы рассказывалось об этих подлинных исторических фактах, к моменту написания романа не существовало.

Шолохов исторически точно воспроизводит обстоятельства пленения Лихачева — прежде всего, благодаря тому, что Харлампий Ермаков сам принимал в этом участие. Об этом эпизоде — пленении комиссара и двух красноармейцев под хутором Токин — кратко говорится в следственном “деле” — как в ходе допросов самого Харлампия Ермакова, так и во время допроса свидетелей.

Свидетели, в частности, показывали:

“Однажды Ермаков во время боя взял в плен комиссара и двух красноармейцев, одного из красноармейцев убил Ермаков, а комиссар и один красноармеец были отправлены в Вешки, что с ними сделали по пути следования я не знаю” (П. Е. Крамсков).

“В 1919 году Ермаков Харлампий командовал базковской сотней восставших казаков против Соввласти. Из Красной Армии ехал для переговоров к повстанцам военный комиссар с тремя красноармейцами. Ермаков с сотней захватил их в плен и доставил в штаб повстанческих войск и таковые были уничтожены” (А. Д. Александров).

“Взяты в плен под хутором Токиным один комиссар и два красноармейца, причем один красноармеец был убит во время схватки, а комиссара и второго красноармейца отправили в Верхнедонский округ, о дальнейшей судьбе его я не знаю” (Г. М. Топилин).

Все эти свидетельские показания касаются одного: судьбы комиссара Лихачева, который ехал, конечно же, не на переговоры, а на разведку и подавление мятежа.

Материалы “дела” Харлампия Ермакова вкупе со свидетельствами Павла Кудинова убеждают в том, что источником информации, касающимся этого крайне важного боевого эпизода в романе “Тихий Дон”, был Харлампий Ермаков, лично пленивший комиссара Лихачева.

Пленение комиссара Лихачева было только началом боевых действий против его карательного отряда, удерживавшего Каргинскую.

В романе “Тихий Дон” повествуется, что уже не “тридцать два человека татарцев”, а “десять сотен казаков повел Григорий на Каргинскую. Предписывал ему штаб во что бы то ни стало разгромить отряд Лихачева и выгнать его из пределов округа, с тем, чтобы поднять все чирские хутора Каргинской и Боковской станиц. И Григорий 7 марта повел казаков” (3 — 4, 152 — 153). Описание боя завершается итогом: “В сумерках налетом забрали Каргинскую. Часть лихачевского отряда с остальными тремя орудиями и девятью пулеметами была взята в плен Из Каргинской Григорий повел на Боковскую уже три с половиной тысячи сабель” (3 — 4, 153 — 154).

Об этом было так же рассказано в очерке Кудинова:

“Отряд хорунжего Ермакова перешел в наступление, выбил красных из занимаемых ими хуторов Токина и Чукарина, до утра преследовал отступавшего противника в направлении ст[аницы] Каргинской”.

В своих показаниях от 2. 2. 1927 г. Харлампий Ермаков рассказывает об этом бое так:

“Я участвовал со своей сотней в бою под станицей Каргинской, где было взято пехоты 150 человек, 6 — 7 орудий и пулеметов. Некоторые из красноармейцев были приговорены местной властью к расстрелу, как напр [имер] Климов Ив. Кириллович и Сырников, первый в х[уторе] Базки, а

второй в х[уторе] Лученский, которых должны были по пути расстрелять, но я создал такую обстановку, что они остались живы”.

Как видите, документально подтверждается глубинная связь текста “Тихого Дона” с тем, что рассказывал Харлампий Ермаков М. А. Шолохову.

С особой явственностью это ощущается в эпизоде, когда в бою под Климовкой Харлампий Ермаков (и Григорий Мелехов) зверски рубил матросов, а потом бился в истерике по этому поводу.

Эпизод с убитыми Харлампием Ермаковым матросами неоднократно возникает в его “расстрельном” “деле” как одно из главных обвинений. Как уже говорилось выше, в краткой справке для высшего руководства ОГПУ, на основании которой Ермаков был приговорен к расстрелу, было сказано: Харлампий Ермаков “отличался особой жестокостью ко

всем сочувствующим Советской власти, по показаниям свидетелей — лично зарубил 18 пленных матросов”. Хотя свидетели в том же “деле” показывали, что матросов Харлампий Ермаков зарубил в бою.

Достоверность этого эпизода в “служивской” биографии Харлампия Ермакова подтверждены и свидетельством Павла Кудинова о том, что “возле хутора Климовка порубил Харлампий Ермаков матросов в бою, а потом бился у меня головой об стенку”, и свидетельством самого Шолохова.

Объясняя, почему он написал Харлампию Ермакову письмо с просьбой о встрече 6 апреля 1926 года, М. А. Шолохов говорил К. Прийме, что это — “творческая необходимость… Надо было поскорее кое-что “застолбить” в сюжете, набросать важные сцены, написать в третью книгу романа целые главы, определяющие генеральный план “Тихого Дона” в целом… Помню, однажды Ермаков, рассказывая, вспоминал страшный бой с матросами возле хутора Климовка. Казалось бы, что это — лишь частный случай из множества других боевых столкновений. А я эту кровавую сечу воспринял, как бы это этичнее сказать, как неоценимую находку — поворот в развитии образа Григория в его трагических поисках правды…”.

И, действительно, “кровавая сеча” под Климовкой — поворот в развитии действия романа и в развитии характера Григория Мелехова.

Сцена эта написана в романе с невероятной художественной силой.

По показаниям свидетелей, Харлампий Ермаков убил в бою под Климовкой девятнадцать матросов. Григорий Мелехов зарубил в бою под Климовкой четырех. Но экспрессия, которая с силой звучит в этой сцене, определяется не количеством убитых, а мощью художественного таланта автора.

“Это художественный вымысел”, — говорил Шолохов о своем герое. И когда соотносишь мощь этой нарисованной художником сцены о переживаниях потрясенного содеянным человека с сухим рассказом свидетеля о том, что Харлампий Ермаков зарубил в бою восемнадцать матросов, или сообщением Павла Кудинова о том, как “бился головой” Харлампий Ермаков после этого эпизода, — понимаешь всю правоту слов писателя. Конечно же — Григорий Мелехов — не фотография, не сколок с Харлампия Ермакова, но — творение ума и таланта писателя. И тем не менее — в основе художественного вымысла лежит реальный факт, рассказанный человеком, его переживания.

Конечно же, Шолохову помогало то обстоятельство, что, судя по всему, Харлампий Ермаков был отличным собеседником. Константин Прийма приводит слова М. А. Шолохова, подтвердившего ему, что “в давние годы писал Ермакову и, работая над романом “Тихий Дон”, встречался с ним много раз, что Ермаков очень много знал, был необычайно памятлив и умел эмоционально рассказывать о пережитом”.

В декабре 1977 года М. А. Шолохов беседовал в Вешенской с норвежским исследователем “Тихого Дона” Г. Хьетсо. Это была одна из последних встреч в его жизни. Встреча с норвежским исследователем состоялась три года спустя после выхода книжки Д* “Стремя “Тихого Дона”. Однако М. А. Шолохов считал ниже своего достоинства вступать в спор, а уж тем более — оправдываться в том, в чем он не был виноват. Его беседа с Г. Хьетсо, записанная К. Приймой, пронизана спокойной, незыблемой уверенностью в своей правоте.

“Лично для меня ваш “Тихий Дон” и любовь Григория и Аксиньи сказали больше, чем многие другие произведения писателей Запада, — сказал М. А. Шолохову норвежский исследователь. — Ваш “Тихий Дон” говорит: люди живут на земле один раз. Они живут в мире природы, купаясь в лучах солнца, радуясь зелени садов, разноцветью степей, грозам и ливням…… Люди живут ради счастья и обновления природы. “Тихий Дон” — это песнь о любви с большой буквы, о Родине. Это гимн родной земле, ее корням, ее истокам”.

Далее Г. Хьетсо спросил:

“ — Скажите, а как вы собирали материалы для романа?

— Дорогой мистер Хьетсо! — отвечает Шолохов. — На собирание материала я никуда не выезжал… Материалы истории и жизни сами текли потоком ко мне в руки… Революция, образно говоря, вывалила передо мной горы материала! Его надо было только отбирать, обобщать, шлифовать… Надо было не потерять чувства меры и правды жизни.

— Но в “Тихом Доне” вы использовали огромное количество архивных и мемуарных источников?

— Да, — сказал Шолохов. — В архивы ездил, военно-исторические книги и мемуары белой эмиграции читал внимательно.

— А как вы нашли Григория Мелехова?

— В народе, — просто ответил Михаил Александрович. Помолчав, добавил: — Это — образ обобщенный.

И Шолохов медленно стал рассказывать, как в хуторе Плешакове, где жил он со своими родителями, в доме казака Дроздова, у которого было двое сыновей — Алексей и Павел, он впервые встретил своих будущих героев “Тихого Дона”. Кое в чем эти два брата Дроздовы послужили ему прототипами к образам Григория и Петра Мелеховых. Но только — кое в чем, не более, так как для военной биографии Григория очень многое было взято из жизни казака Харлампия Ермакова из хутора Базки, которого он также знал с отроческих лет… Но и эти факты — из жизни Дроздовых и Ермакова — при работе над образом Григория подвергались художественному переосмыслению.

Далее Шолохов рассказал, что казак Ермаков, как в романе и Григорий Мелехов, участвовал в боях против войск полковника Чернецова и не дал своих казаков для расправы с подтелковцами.

— Ермаков, — подчеркнул писатель, — обладал чудовищной силы баклановским ударом шашки, участвовал в кровавой схватке с матросами под Климовкой, а после “заболел душой” — “Кого рубил?”.

На вопрос профессора о баклановском ударе Шолохов дал подробный ответ и в заключение сказал:

— Однажды Ермаков у меня во дворе, вот при Марии Петровне, показал нам, что такое баклановский удар… Это было, профессор, какое-то дьявольское наваждение, когда он рубил шашкой поставленные в снег березовые бревна……

Все долго молчали. Потом Хьетсо снова задал вопрос:

— Вы с ним имели много встреч?

— Да, — ответил Шолохов. — Он был известен не только ударом шашки, о чем позже мне рассказывал Семен Михайлович Буденный, в Конармии которого Ермаков командовал полком.

Шолохов умолк, подымил сигаретой и продолжал:

— Ермаков был привлекателен и своими думами, как мы здесь говорим, глубокой мыслью… К тому же он умел все одухотворенно рассказать, передать в лицах, в ярком диалоге. Поверьте, он знал о событиях Вешенского восстания больше, чем знали и писали об этом в то время наши историки, больше, чем я мог прочесть в книгах и материалах, которыми пользовался…”.

В этой — последней перед смертью — большой беседе с норвежским профессором М. А. Шолохов повторил еще раз и как бы обобщил то, что он уже говорил ранее и что, как мы убедились, полностью подтверждается документально.

Документы — “расстрельное” “дело” Харлампия Ермакова, воспоминания свидетелей и очевидцев — с полной неопровержимостью подтверждают правоту М. А. Шолохова, неоднократно называвшего Харлампия Ермакова прототипом Григория Мелехова, чья “служивская” биография составила основу биографии главного героя “Тихого Дона”. Более

того, документы свидетельствуют, что именно Харлампий Ермаков был главным источником информации о Вешенском восстании, без которого “Тихий Дон” не мог бы родиться, поскольку именно Вешенское восстание является кульминацией событий в романе. Именно через него народное предание об этом реальном историческом событии стало доступно автору “Тихого Дона”.

Но в этой ситуации, с учетом того неопровержимого факта, что именно Харлампий Ермаков являлся прототипом Григория Мелехова и источником информации о Beшенском восстании, — какого другого автора “Тихого Дона”, кроме М. А. Шолохова, возможно представить себе?

А если Харлампий Ермаков в творческой истории “Тихого Дона” ничего не значил — тогда как объяснить поразительное сходство его биографии с биографией Григория Мелехова? И еще: откуда у автора “Тихого Дона” такое поразительно точное знание стратегии и деталей Вешенского восстания? И почему Вешенское восстание в романе “Тихий Дон” показано через судьбу именно 1-й повстанческой дивизии? Иных повстанческих частей, описания их боевых действий в романе нет. На каких путях стала доступна автору вся эта эксклюзивная, как мы бы сказали сегодня, причем — воистину в огромном объеме уникальная информация?

Эти вопросы “антишолоховедение” перед собой даже не ставит, поскольку они рушат всю его “концепцию”. “Антишолоховеды” в упор не видят командира 1-й повстанческой дивизии Харлампия Ермакова, являющегося прототипом, первоосновой характера Григория Мелехова, не хотят слышать о Харлампии Ермакове как главном источнике информации о Вешенском восстании для автора “Тихого Дона”.

Они делают вид, что не существует документальных свидетельств о давних и прочных взаимоотношениях Шолохова и Харлампия Ермакова; не существует очевидных объективных фактов поразительного совпадения “служивской” биографии Харлампия Ермакова в годы империалистической и гражданской войн с биографией Григория Мелехова; не существует убедительных свидетельств отражения в “Тихом Доне” судьбы Алексея, Павла и Марии Дроздовых, на квартире у которых жили Шолоховы; не существует проблемы источников той огромной, многообразной, уникальной по своей достоверности и правдивости информации, которая легла в основу “Тихого Дона”.

Для “антишолоховедов” не существует не только Харлампий Ермаков, являющийся по своему весу и значению второй фигурой в руководстве Вешенским восстанием, — для них не существует и военный руководитель, командующий Вешенским восстанием Павел Кудинов, также изображенный в романе “Тихий Дон”.

Критика :

НИКОЛАЙ ПЕРЕЯСЛОВ. ДОЧИТАВШИЙ ЖЕ ДО КОНЦА — СПАСЕТСЯ…

и прогноз развития русской литературы

на начало третьего тысячелетия)

1

Такая же, хотя и отчерченная небольшим светящимся ореолом, чернота окружает и портрет московского прозаика Сергея Сибирцева в первом томе его двухтомного “Избранного”, что почему-то очень не понравилось рецензенту журнала “Знамя” Юлии Старыгиной, напечатавшей в августовском номере журнала за 2000 год резко отрицательный отклик на это издание.

Чем же так не понравился автору рецензии портрет, а главное — само содержание двухтомника Сергея Сибирцева? (Ибо портрет, как я понимаю, это только формальная зацепка, увертюра вроде классического “Что-то мне твоя морда не нравится”, после чего объект можно начинать пинать и мутузить.) Ведь приводимые в качестве отрицательных примеров оценки с описанием инцеста, садизма, гомосексуальных и зоофилических актов, крупномасштабных оргий и мистики с оживающими покойниками — это как раз и есть любимый “суповой набор” сегодняшних демократических журналов, не исключая и самого “Знамени”. Так что по всем параметрам прозу Сергея Сибирцева надо бы превозносить до небес, награждать Букерами и Антибукерами да наперебой печатать в “Новом мире”, “Октябре” и том же самом “Знамени”, а не иронизировать по поводу неудачного ракурса писательской головы на фотографии! Тем более что прозаик, как говорится, нигде первый на демократию не нападает, а наоборот, выражает надежду, что его сочинения “окончательно похерят и похоронят остатки застойных нецивилизованных моральных ценностей, все еще преобладающих в некоторых читательских массах…”

Ну кто не помнит весь этот застойный хлам, за который цепляются упомянутые им “читательские массы” — всякие там долг, честь, совесть, сострадание к ближнему, патриотизм и так далее? Сибирцев хоронит и херит их с такой убедительностью, будто этих нравственных категорий никогда и на свете не существовало, а всегда и повсюду царили одни только общечеловеческие цивилизованные ценности. “Жить надо по средствам, — утверждает жена главного героя в романе “Государственный палач” (т. 1). — А уж откуда эти средства, это наше личное дело…”

С женой главного героя абсолютно согласны и его молодые соседи по лестничной площадке — “милые интеллигентные коммерсанты”, Лидочка и Виталий. Эта молодежная пара называла себя демократами, и они запросто, не стесняясь, вслух мечтали: когда же начнут уличные фонари приспосабливать под виселицы, чтоб там высоко, всем на радость, болтались “все эти кровожадные ублюдки красно-коричневые вместе со своими выродками-детьми…”

Хотя, если говорить откровенно, то где они, эти красно-коричневые ублюдки, которых можно серьезно бояться? Так — убогий дедуля с плакатиком, но ведь внук его уже на все эти демонстрации-парады фиг пойдет, митинговать за возврат к социализму не станет. Чтобы он, проварившийся в чеченской войне, “молодой, тренированный, умеющий запросто обращаться с чужими жизнями” — и пошел теперь по стопам деда на завод токарем? Ему, освобожденному от похороненных и похеренных демократией застойных ценностей, “очень хочется и машину-иномарочку, и квартирку отдельную, и попутешествовать по заграницам с бабенкой не рядовой наружности…”

Казалось бы, политические и мировоззренческие симпатии Сергея Сибирцева налицо, и все-таки я не стал бы говорить, что он открыто агитирует своего читателя за коммунизм или капитализм — он просто показывает,

пришло на смену существовавшему ранее строю. И оказывается, что при всей несимпатичности многих сторон нашей советской действительности со всеми ее тотальными дефицитами, коммуналками, страхами, очередями и прочими перегибами, вся та мерзость, которую выставила в упрек его прозе рецензент “Знамени”, это как раз и есть те самые “общечеловеческие ценности”, которые явились на смену застойным.

Нет, я не случайно начал эти свои размышления о двухтомнике сибирцевской прозы с упоминания имени Данте. Тысяча триста тридцать шесть страниц черного двухтомника с диагональной надписью “Избранное” — это практически полный аналог схождения героя “Божественной комедии” в Ад, при желании можно даже сопоставить описанные Данте круги и обитающих на них грешников с их зеркальными отражениями в романах и повестях Сибирцева, отыскав в них двойников Уголино, Франчески и Паоло, других персонажей Дантовой комедии.

В пользу подобной трактовки сибирцевской прозы говорит даже само изображаемое им время, как бы отвергшее свою реальную поступь и то и дело останавливающееся, чтобы растянуть сюжетную оценку почти до эпических размеров. Именно такой прием мы встречаем в поэмах Гомера, где течение грохочущей под стенами Трои битвы вдруг замирает, как кадр кинопроектора, словно бы Увы, но подобные растяжки времени у Сибирцева не редкость — в незаконченном романе “Привратник “Бездны” (т. 1) один из ворвавшихся в квартиру главного персонажа (называть его “героем” как-то рука не поднимается) бандитов, желая подавить его волю унижением, начинает справлять прямо на него малую нужду и делает это с 397-й по 405 страницу включительно. Пряча голову от бьющей в лицо струи, персонаж Сибирцева размышляет во время этого бесконечного по продолжительности акта о таком своем могущественном преимуществе над издевающимися над ним отморозками, как “абсолютная свобода собою”, заключающаяся в том, что хоть они и унижают его тело, разум остается в его личном подчинении. Еще он размышляет о вещественных эквивалентах тех частных сокровищ, которые ему приходится охранять, работая в службе охраны, о своем саркастическом отношении к этой работе, зиждущемся “не на идейной платформе легального посткоммунистического куража (в сущности, когда позволено орать, рисовать-тащить красные транспаранты — это уже не кураж), а всего лишь блюдя смысл известной киношной реплики знаменитого Петра Луспекаева, создавшего образ истинного русского человека: “За державу обидно…”, и о многом, многом другом. А струя все хлещет по лицу, щиплет закрытые глаза едким запахом мочи, хлещет… С 397-й по 405 страницу. Но ведь мы уже сказали выше, что проза Сибирцева — это точно такое же погружение в Ад, как и в поэме Данте, а откуда возьмется в Аду время, если это — место вечных мучений? За античной рекой, которую поминает, лежа после удара ногой в пах, персонаж романа “Государственный палач”, времени больше нет, а есть только стон да “скрежет зубовный”. Практически они же окружают сибирцевских персонажей в их полуреальных, полусомнамбулических странствиях по сюжетным лабиринтам всех этих “психопатических этюдов”, “записок зануды и труса впридачу”, “пересказов мистификатора”, “рассказов-причитаний” и других, слагающихся в круги постигаемого Ада, произведений. Но страшны, тем не менее, не подробности живописуемых писателем беззаконий, и тут Сибирцев, похоже, и в самом деле перегружает бумагу словесами, увлекаясь описанием садистских сцен и сатанинских оргий (многословие — вообще один из самых основных недостатков его таланта, здесь я на сто процентов согласен с Ю. Старыгиной и надеюсь, что, работая над очередным томом своего собрания сочинений, он все-таки подумает над этим нашим двойным замечанием). Страшен же, я повторяю, не столько перечень конкретных проявлений зла в нашей сегодняшней жизни, сколько сам факт ее превращения в Ад — словно то ли мы вдруг ухнули в самые глуби преисподней, то ли всплыл тихой сапой со дна огненного озера зловещий город грехов Пандемониум и подменил собою окружавшую нас до этого реальность. Она и так-то была для нас далеко не Раем, а с похерением всех существовавших ранее нравственных барьеров погрузилась в такую тьму, которую не оттенишь никаким фотографическим ореолом. Есть только один свет, который бы мог победить собой этот мрак — это сияние Божьей славы. Но здесь, на уровне нижних кругов Ада, в этом, как пишет Сибирцев, “элитарном подземном Клубе” (в который, заметим, сегодня превратилась вся страна) определяющим ныне является только одно слово — свобода Свобода от всех чистоплюйских обязательств. Свобода — от Бога!” Ну, а там, где люди освободили себя от Бога, там сразу же простирает свою власть Его вечный соперник. Свято место, как говорится, пусто не бывает… 2 тысячно-рутинном супружеском или элементарном любовно-похотливом) в единое “сиамское” целое…” (т. 2, “Приговоренный дар”). Вникая в особенности прозы Сергея Сибирцева, опять и опять убеждаешься, что, вопреки топонимически звучащей фамилии автора и его сибирскому происхождению (он родился в Иркутске), ничего сибирского в его книгах нет, и истоки художественного своеобразия его текстов ведут нас опять-таки к перекличке с Дантовой поэмой либо же — к Гомеровой “Илиаде” и произведениям других античных авторов основными художественными принципами которых являлись не внутренняя логика сюжета и не психологическая точность мотивировки поступков, а только авторский произвол над поведением героев, призванный продемонстрировать калейдоскопичность тех или иных человеческих качеств: достоинств (“Подвиги Геракла”) или пороков (“Золотой осел”). В этом же ряду лежит и большинство произведений Сибирцева, где мы почти на каждом шагу имеем дело с откровенной логической немотивированностью поведения его персонажей, совершающих те или иные поступки только по той причине, что это надо автору. Особенно он любит заставлять их открывать чужие двери, за которыми, как в шкатулке с сюрпризами, располагает свои главные сюжетные фокусы. Так, не дождавшись, пока его впустят в “офис” (а именно так герой называет снимаемую на стороне квартиру, где его жена зарабатывает проституцией деньги на семейную жизнь), он без всякого на то повода суется в дверь соседней квартиры, из-за которой, как ему показалось, за ним кто-то наблюдает. “Дверь подалась с душераздирающим скрипом, точно потревожили насквозь проржавелый якорь в клюзах бессмертного Летучего Голландца, — пошла-покатилась мне навстречу, уже игнорируя отпрянувшую руку…” Казалось бы, ладно уж, открыл и открыл, чего уж там, рука сама дернула за дверную ручку, но зачем же потом-то лезть в чужое жилье? А герой тем не менее не останавливается — как ни в чем не бывало шагает за чужой порог. “Мои ироничные глаза, — поясняет он свои действия, — готовы были увидеть и запечатлеть для незрелого потомства полнометражную картину ужасов, кошмаров и прочих разложившихся трупов растерзанной семьи красного профессора Канашкина, — чернильно-мрачный проем тянул войти…” И он — входит. После чего, собственно говоря, полнометражная картина ужасов как раз и начинается. Точно так же притягивает героя соседская дверь и в романе “Привратник “Бездны”, и, само собой, именно там, за этой абсолютно немотивированной дверью, таится самая пикантная и интригующая часть сибирцевского повествования, включающая в себя почти непременное (и практически всегда — с неким оттенком извращенчества) совокупление, сдобренное либо присутствием трупа, либо хотя бы разговором или размышлением о смерти. Надо сказать, что в отношении к вопросу смерти, а точнее — лишения кого-нибудь жизни — проза Сергея Сибирцева помимо произведений античных авторов весьма ощутимо перекликается еще и с русскими народными сказками из собрания А. Н. Афанасьева. Помню, меня всегда поражала не то чтобы даже жестокость афанасьевских сказок, а какая-то поразительная . Нет, проза Сергея Сибирцева просто обязана была понравиться рецензентам журнала “Знамя” — ведь нравится же им литературная стряпня Владимира Сорокина, да еще как нравится! А не понравился им в данном случае вовсе не талант автора двухтомника и не сцена, в которой персонаж “с проворностью ударницы-ветеринарши вставил свой семяизвержительный лакированный шприц прямиком в не успевшее сомкнуться, скользкое анальное лоно”, а именно то, как беспощадно он описал в своих книгах сегодняшний российский мир, четко обозначив, что это мир — уже без прежней, так называемой на их языке — “застойной”, а попросту говоря — человеческой морали. Мир, в котором атаковавшие в октябре 1993 года Верховный Совет “звероподобные существа” на глазах главного героя “коваными казенными каблуками выбили из молодой дуры-патриотки ее уже вовсю осмысленный плод: и профессионально с веселым эсэсовским гоготом сотворив красно-коричневой обомлелой гражданке уличный бесплатный аборт, проявили гуманитарную гуманность, не разрешив ей и ее странно пищащему розово-кровавому комку долго мучиться, эти казенные супермены сунули их тщедушные тела под удалые поддатые элитные гусеницы и аккуратно втерли, вмазали в замусоленный столичный прогорклый городской дерн…” Не случайно, насмотревшись на подобную действительность, герой рассказа “Нужно застрелиться” признается: “Нет, господа, я начинаю задумываться о власти, о настоящей, охраняющей мой обывательский мир. Я начинаю мечтать о государственном режиме, который вместо судебных ужимок и церемоний будет на месте преступления карать смертью любых пакостников и подонков. И мне наплевать, как этот режим будет именовать себя. И тем более глубоко безразлично, будут этот режим нахваливать или, напротив, страшиться чужеземные демцарьки… Я жажду, чтобы мое государство, мою, ныне униженную Россию уважали, а еще лучше трепетали и почитали, а не лезли со своей говенной протухшей гуманитарной консервой, которую уважающие себя русские коты даже нюхать брезгуют…” Вот, чего, к сожалению, не стала цитировать в своей лихой рецензии Юлия Старыгина, побоявшись, что бумага “Знамени” не выдержит и прогорит в этом месте, как от пролитой на нее серной кислоты. 3 Страшно? Еще бы не страшно, ведь весь этот изображенный Сибирцевым ужас, хотя и гиперболизирован писательским воображением до панта-грюэлевских масштабов, тем не менее является нашей повседневной реальностью — со всеми ее, почти уже не вызывающими ни у кого содроганий, убийствами, с открыто ведущимся в наших школах (!) растлением несовершеннолетних, с беспрерывной гомо-гетеро-бисексуальной оргией на нашем (хотя какое там оно — наше?) телевидении… Все больше вокруг беззакония, все меньше вокруг любви. Но, как сказано в Евангелии об ужасах последних времен, “претерпевший же до конца — спасется” (Матф. 24; 13), так и о двухтомнике Сибирцева можно сказать: дочитавший же до конца — спасется (хотя, возможно, женщины при его виде будут хватать на руки детей и с криками “Он был в Аду!” перебегать на другую сторону улицы). А если говорить серьезно, то автору “Государственного палача”, “Приговоренного дара” и “Привратника “Бездны” (как, впрочем, и всем, кто творит современную русскую литературу сегодня или намерен заниматься этим в течение двух-трех ближайших столетий нового тысячелетия) надо вспомнить, что после схождения в бездны Ада персонаж Дантовой комедии побывал еще и в Чистилище, а затем — и в Раю, без чего бы его сознание, наверное, просто не вынесло одних только адских впечатлений. Думается, что этот принцип “обязательного показа Рая” необходимо учитывать всем, кто строит свои произведения на изображении исключительно греховной стороны нашей жизни. Да, искусство давно доказало, что обнаженная правда — это одно из самых сильных оружий художественного творчества. Но сильнее, чем правда, читателю постперестроечной России необходима надежда — этот спасительный свет в конце тоннеля, показывающий, ради чего стоит терпеть все выпадающие на судьбу ужасы. А значит, надо писать для него новые Чистилище и Рай. Дальнейшее же погружение в глубины греха и срама — губительно не только для Сергея Сибирцева и его поклонников, но и для всех писателей и читателей вообще.

Книжный развал :

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ РОССИИ. Экономическая безопасность: Производство — Финансы -Банки.

Из нашей почты :

ДЮЖИНА НОЖЕЙ В СПИНУ ЛЕНИНА И ЛЕНИНГРАДА.

Зачем же Анатолию Александровичу понадобилась целая “дюжина ножей”? Видимо, во-первых, чтобы оправдать свой побег “за бугор

”. .

Как только стихли куранты, с Манежной площади стали доноситься истошные выкрики пенсионеров и коммунистических фанатиков — десятки тысяч почитателей Ленина с его портретами и красными флагами в руках заполнили в это утро подступы к Красной площади. Они хотели во что бы то ни стало сорвать захоронение кумира. В этот морозный, солнечный день они производили впечатление самой отвратительной и тупой черни” (с. 32-33; выделено мною. — М. Т.

). После утверждения его кандидатуры в Думе (а иначе я ее распущу и сам назначу Немцова) я ухожу в отставку и передаю Борису Немцову бразды правления страной как исполняющему обязанности президента! От этих решений я не отступлю ни на шаг!..”

Немцов уже рядом с президентом. Через несколько минут, как только отзвучала музыка, митинг объявляется закрытым. Солдаты почетного караула подхватили гроб и под бой барабанов направляются к стоящему в центре вертолету… Четверо гвардейцев аккуратно вносят гроб в вертолет

…

Содержание “Дюжины…” свидетельствует, что ее автор вставал и ложился с мыслью о ликвидации нашей народной святыни. Он даже придумал план реконструкции мавзолея. “Мавзолей с его уникальностью, — по замыслу Собчака, — мог бы пригодиться как памятник злодеяниям большевистского режима. В мавзолее можно было бы открыть музей большевистского террора”. И далее: “…у посетителей будет леденеть кровь в жилах, а душа будет содрогаться от ужаса и сострадания. Только так можно сотворить из мавзолея обитель нравственного чистилища вместо культового храма большевистской тирании” (с. 38-40).

Для осуществления плана переноса тела Ленина Анатолий Собчак упорно искал самые разнообразные пути и подходы. “Я неоднократно, — пишет он, — убеждал Бориса Ельцина издать указ о захоронении тела Ленина. “Вам необходимо лишь выпустить такой указ — все остальные хлопоты я беру на себя. Причем сделаю похороны торжественными и открытыми, то есть достойными места в нашей истории” (с. 37).

Чем же вызвана такая болезненная страсть автора к гробокопательству? Почему так хотелось ему, чтобы у наших современников “леденела кровь”? Ответ очевиден. Дошедшая до умопомрачения обозленность на коммунизм и коммунистов. Во время многочисленных встреч в Париже с журналистами, политологами, социологами Собчак убеждал французов, что разницы между фашизмом и коммунизмом нет. Так, в беседе с президентом французской Академии

Морисом Дрюоном Собчак внушал свое мнение французу о глубоком сходстве коммунизма с фашизмом. Оно якобы состоит в том, что и то и другое суть утопии, противные нормальному ходу истории и человеческой природе.

Таков интеллектуальный уровень и таковы суждения “профессора права”, который еще в 1988 году простаивал в очереди у дверей парткома Ленинградского университета, чтобы вступить в партию Ленина. В своем заявлении он писал: “Прошу принять меня в члены КПСС, потому что в это решающее для партии время хочу

находиться в первых рядах борцов за дело социализма и коммунизма. Программу КПСС изучил, признаю и обязуюсь выполнять”.

В особую историческую заслугу себе Собчак (как затем и все его подельники по демократии) ставил переименование Ленинграда в Санкт-Петербург. Однако акт этот, совершенный в 1991 году, как свидетельствует сам Собчак, был грандиозным обманом. “В тот момент, — признается он в своей книжице “Из Ленинграда в Петербург”, — в Верховном Совете был период безвластия, поскольку Б. Ельцин после избрания его Президентом сложил полномочия Председателя Верховного Совета, а нового председателя Верховный Совет еще не избрал… А потом грянул августовский путч 1991 года!.. В этот момент коммунисты и их сторонники попритихли и боялись открыто выступить с какими-либо прокоммунистическими идеями. Поэтому вопрос о переименовании города, наконец, сдвинулся с мертвой точки…

Естественно, что тогда мы и подозревать не могли, как своевременно решился вопрос о переименовании города. Уже полгода спустя, в условиях начавшейся ползучей контрреволюции, ожесточенного противостояния парламента и президента, переименовать Ленинград в Санкт-Петербург было просто невозможно, как невозможно оказалось решить вопрос о захоронении Ленина…” (с. 22-24).

Собчак сделал то, что не удалось Гитлеру: он стер имя Ленинграда с карты мира. Поистине геростратово “достижение”!

Преодолевая сопротивление жителей, мэр методично проводил уничтожение советских памятников. В подавляющем большинстве эти операции проводились тайком, ночью. Так, с неописуемой радостью Собчак сообщает, как ему удалось ночью ликвидировать бюст Ленина на Московском вокзале. “Я подождал еще неделю, тщательно подготовил все, чтобы осуществить замену бюста, и за одну ночь работа была сделана” (с. 25).

Вскоре после избрания Собчака мэром — буквально в первые недели! — обнаружилось полное его неумение работать с людьми. Любое несогласие воспринималось им чуть ли не как личное оскорбление. Все оппоненты превращались для него либо в завистников, либо во врагов. К тому же большую

часть своего “мэрского” времени он проводил за границей. Остроумные ленинградцы шутили: “По сообщению информационных агентств, вчера наш город с кратковременным рабочим визитом посетил мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак”.

Все это вызывало недовольство не только ленинградцев, но и патриотов за рубежом. Один из представителей русской диаспоры первой волны в Париже, выросший в России, наблюдая за действиями Собчака, высказал горькую, но поучительную мысль: “Чтобы такую великую страну, как Россия, поставить на колени, нужно незаметно, но интенсивно прикармливать гуманитарной либо любой иной помощью ее народ, тем самым постепенно отучая его от свойственного ему веками созидания. Одновременно с этим разрушить дотла все индустриальные источники, после чего Россия без этой помощи уже обойтись не сможет никогда. Похоже, что ваш Собчак с этой задачей успешно справляется”.

Полуторагодичное пребывание Собчака в Париже не прошло даром. По возвращении на берега Невы, окруженный поклонниками, Анатолий Александрович прямо с трапа самолета, со свойственным ему напором, ворвался в телекамеры: “Таких, как я, в России очень мало! У меня уникальный опыт. Буду баллотироваться в Думу. А потом, не исключено, и в президенты” (“Сов. Россия”, 6.11.99).

Загипнотизированные Парижем, А. Собчак и Л. Нарусова рванулись, как из лука стрелы, в Думу. Полный отлуп обоим разрушил золотую мечту. Но Собчак не остановился и не успокоился. Не прислушался к советам врачей, “Дюжина ножей” судьбы ускорила развязку…

доктор исторических наук, участник обороны Ленинграда, кавалер ордена Славы

Content

Журнал Наш Современник
Журнал Наш Современник 2001 #2
(Журнал Наш Современник — 2001)

Память : СТАНИСЛАВ КУНЯЕВ. ПОЭЗИЯ. СУДЬБА. РОССИЯ

Память : СЕРГЕЙ СЕМАНОВ. СУДЬБА БЕЛОГО ГЕНЕРАЛА — ДО И ПОСЛЕ КОНЧИНЫ

Очерк и публицистика : КСЕНИЯ МЯЛО. На рубеже тысячелетий: контур сдвига

Очерк и публицистика : АЛЕКСАНДР СЕВАСТЬЯНОВ. АГРЕССИВНОЕ МЕНЬШИНСТВО

Очерк и публицистика : ПОСТАВЬТЕ ВЫСОКУЮ ЦЕЛЬ — И НАРОД ПОДНИМЕТСЯ. Государственной думы Николаем Рыжковым

Мир Леонова : ГЕННАДИЙ ГУСЕВ. У ОСНОВАНИЯ “ПИРАМИДЫ”

Критика : АНДРЕЙ ВОРОНЦОВ. ТАЙНА ТРЕТЬЕГО ЭЛЕМЕНТА

Критика : ФЕЛИКС КУЗНЕЦОВ. ШОЛОХОВ И “АНТИ-ШОЛОХОВ”

Критика : НИКОЛАЙ ПЕРЕЯСЛОВ. ДОЧИТАВШИЙ ЖЕ ДО КОНЦА — СПАСЕТСЯ…

Книжный развал : ЭКОНОМИЧЕСКАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ РОССИИ. Экономическая безопасность: Производство — Финансы -Банки.

Из нашей почты : ДЮЖИНА НОЖЕЙ В СПИНУ ЛЕНИНА И ЛЕНИНГРАДА.