Александр Прозоров

Конец пути

Беглецы

Восторг победы был прекрасен — и, как все приятное, длился намного меньше, нежели этого хотелось бы. Стоя над поверженным правителем, уже через мгновение Олег вспомнил, что где-то там, в большом дворце, осталась Урсула — если, конечно, мудрый Аркаим не успел принести ее в жертву. Что там же спрятан и седьмой осколок каменной книги, от которого, может быть, зависит дальнейшая судьба всего этого мира. А значит — и мира будущего. Так что радоваться было пока рано. Вначале следовало осуществить то, ради чего, собственно, и затевался поход.

— Свяжите его, — подозвал ведун уставших стражников Раджафа. — И глаз с него не спускайте.

— Хоть бы раны перевязал, — упрекнул Середина исколотый правитель. — Вспомни, я с тобой обращался иначе.

— Готов поспорить, — усмехнулся ведун, — они у тебя сами затянутся за несколько минут. Так или нет, мудрейший? Ну, признайся честно.

— Конечно, затянутся, смертный, — откинул пленник голову на землю. — А то тут с вами кровью истечешь, пока хоть кто обеспокоится.

— Так я и знал… — кивнул Олег. Было бы наивно думать, что правитель возрастом в несколько столетий, оставшийся живым после доброго десятка смертельных ран, помрет только оттого, что его перевязали на несколько минут позже. — Осторожней, служивые. Думаю, очень скоро он восстановит силы и опять сможет раскидать вас всех, как котят слепых.

— Я и сейчас могу, — признался мудрый Аркаим. — Только мертвецов своих убери.

— Руки давай! — Вения, сотника дворцовой стражи великого Раджафа, было не узнать. Лицо залито кровью так, что видны только белки глаз, рубаха на груди распорота в трех местах от левого плеча и до пояса, от щита осталась только нижняя половина. Воин склонился над пленником, принялся старательно его связывать. — От меня не уйдешь. Ужо доставлю до брата, никуды не денешься.

Впрочем, остальные стражники выглядели не лучше. Уцелело их всего человек двадцать — двадцать пять. Большинство имели раны, все выдохлись за несколько часов боя так, что еле стояли на ногах, — подходи и бери голыми руками.

— Если кто желает перекусить, кухня там, — указал в сторону большого дворца ведун.

Но даже такая перспектива не вызвала у людей, голодавших два последних дня, ни малейшего энтузиазма. Оставалось рассчитывать только на полсотни тупых, но исполнительных существ, не знающих усталости. На мертвецов, оживленных волею Итшахра, зеленого бога с разноцветными глазами.

— Оставьте его, воины, — приказал ведун, убедившись, что пленник надежно связан по рукам и ногам. — Возьмите самые крупные камни, которые сможете поднять, и идите за мной.

Со стороны двора большой дворец не производил особого впечатления. Обычная каменная кладка между отвесными стенами ущелья. Всего метров десять в ширину, восемь рядов окон, внизу ворота и прочные дубовые двери справа и слева от них. В покои, что занимал Олег, когда был в гостях у Аркаима, вела правая.

— Ломайте ее, — посторонился ведун, указав на нужную сворку.

Следовавший за ним зомби с перерезанным горлом разбежался, толкнул лежащий у него на плече камень весом пуда в два, отскочил в сторону. Валун гулко врезался в доски, заставив их недовольно хрустнуть, отскочил, покатился к воротам. Видимых повреждений у двери не появилось, но почти сразу вслед за первым в нее врезался второй камень, третий, четвертый — пока она наконец внезапно не отвалилась от стены и не легла с вывернутыми петлями нападающим под ноги.

Олег обнажил саблю, прислушался. Из дворца доносились крики, звон оружия.

— Любовод, это ты? — окликнул ведун.

Ответа не последовало — но кто еще, кроме купца, мог рубиться в коридорах возле кладовой со своим добром? Это означало, что на помощь мертвецов рассчитывать не стоило. Отдай им приказ «Вперед!» — и они порубят все живое, что встретят на пути. И Любовода, и Урсулу, и детей, и женщин, молящих о пощаде. Тупые зомби в таких тонкостях не разбираются.

— Стоять! — на всякий случай предупредил воинов Середин и ступил в темный коридор.

Поначалу он крался, готовый в любой миг вступить в схватку, но навстречу никого не попадалось, и Олег перешел на бег, резонно полагая, что защитники собрались там, где появилась опасность прорыва. Лестница, третий этаж… Вроде выше дерутся. Ведун взбежал еще на два этажа, промчался по полутемному проходу к коридору у внешней стены, повернул налево…

— Сдавайтесь, несчастные! — грозно взревел он, врезаясь сзади в толпу напирающих на купца, Будуту и троих стражников слуг Аркаима. Одного он огрел плашмя саблей по голове, другому саданул ребром щита под лопатку, третьему поддал ногой между расставленными ногами. — Сдавайтесь, не то всех покромсаю!

Прислуга, которая и без того вместо оружия сражалась ножами, палками, засовами и даже медным котлом, оказавшись меж двух врагов, сникла, побросала все, что имела в руках, и без отдельных приказаний опустилась на колени. На полу остались два окровавленных тела со стороны Любовода и три бесчувственных со стороны ведуна.

— Успел, друже! — Переступая через людей, купец подошел к Олегу, радостно его обнял: — Вы там как?

— Аркаима повязали…

— А-а-а-а!!! — услышав его, радостно возопили стражники.

— Повязали, в общем, — переждав крики, закончил Олег, — и черных смолевников перебили до последнего. Дворцы наши оба… А ты как сюда попал?

— Как со скалы на веревке спускались, аккурат на крышу дворца и попали. Ну вниз пробиваться начали… — Купец повернулся к замершей прислуге: — Ну, охальники, кто ведает, куда добро мое припрятано?

— Внизу оно, чужеземец… — пробормотал один из пленников.

— Ну так веди, чего расселся?

Любовод заторопился к своим сокровищам. А Олег, вернув саблю в ножны, поспешил к светелке, в которой уж почти месяц назад оставил невольницу. За спиной у него кто-то из стражников нетерпеливо спросил:

— Трапезная где?

Будута, разумеется, отправился с ними. Возможность наполнить брюхо холоп ценил, пожалуй, даже выше, нежели набить мошну.

Память не обманула — пробежав до развилки, Олег отсчитал пятую дверь слева, толкнул створку. Отдыхающая на постели девушка с каштановыми волосами, в шароварах и короткой войлочной курточке перекатилась на спину… Радостно взвизгнула, кинулась к нему:

— Господин! Мой господин!!! — И повисла на шее. Интересно, если бы Урсула была не бесправной рабыней, а полноценной женой, что бы она позволила себе тогда? — Господин вернулся! Ты вернулся!

— Разумеется, — погладил ее по голове Олег, отстранил и поинтересовался: — Как ты здесь? Чего делала, как жила, что видела?

— Ничего… — плюхнулась обратно на постель невольница. — Так и сижу, никуда не выглядывая. Только ем и сплю. Растолстела, наверное, раза в два. Правда, красивее стала?

— Наверное, — кивнул Олег.

За счет нормального сна и хорошего питания Урсула заметно округлилась, и если раньше она выглядела как желудь со спичками на месте рук и ног, то теперь напоминала вполне упитанного розового поросеночка. Всего месяц постельного режима — и двенадцатилетняя на вид пигалица округлилась годиков этак до восемнадцати.

— Гроза тут была два раза, — припомнила девушка. — Да камнепад раз случился.

— Испугалась? — Олег отошел к окну, обозрел с километровой высоты спрятанную между горами долину. — Тебя никуда не водили, ни о чем не спрашивали? Или, может, приходил кто?

— Нет, господин, — мотнула головой рабыня. — Токмо служанки заглядывали. Да и с ними словом не обмолвишься. Молчат, как язык отрезали.

— Неужели совсем ни с кем не разговаривала?

— Нет, господин. Да и о чем? Спала больше. В кои веки и покормят, и напоят вдосталь, и ничего никому не надобно. Вставать — и то ни к чему.

— Ты вставай, вставай, — покосился на нее Середин. — Пролежни появятся.

— Иди лучше ты ко мне, господин! — призывно вытянула руки Урсула.

Подумать над предложением Олег не успел. Взгляд его скользнул по участку ведущей к замку тропы возле ворот долины, и ведун с силой вцепился пальцами в подоконник:

— О проклятие! Урсула, вставай! Собирайся, коли взять чего хочешь. Ну, хватай, и бежим!

— А что, господин…

Середин, не тратя времени на объяснения, просто схватил ее за руку и потащил за собой — по коридорам к лестнице, потом бегом вниз:

— Любовод!!! Любовод, ты где?

— Я здесь, друже, — наконец отозвался купец, оказавшийся на первом этаже в кладовке у самой дальней, наружной стены. — Пошто шумишь, баламутишься? Я поглядел, сундуки наши в целости лежат, и зеркала в них на месте.

— Снизу еще сотни две мужчин поднимаются. Видать, деревенские подоспели по тревоге, пока тут черная сотня с нами сражалась. Уходить надобно, пока не добрались.

— Постой, как уходить? — испугался купец. — А товар как же? Нешто бросить его тут черни на потребу, на разорение.

— А как ты собираешься по карнизу в сажень шириной через вражескую рать сундуки уносить? Брось. Дворец — Аркаима. Его люди разорять жилище своего правителя не станут. Авось, еще удастся сюда заглянуть.

— Дык… Стены, ворота, люди… Запремся давай, друже. Воины у нас под рукой есть, оборонимся.

— И сколько ты тут сидеть собираешься? Пока жратва не кончится? Год, пять? Не выпустят же туземцы. Мы от них, может, и оборонимся, но они-то никуда не уйдут. Они же тут дома! И это если ходов и троп тайных во дворец нет. А то ведь и обойти могут. И не поймем как. Или ворота кто из прислуги тайком откроет. Нет, Любовод, уходить надобно, и побыстрее.

— Уходить?! — чуть не взвыл купец. — Токмо нашел — и уходить снова?

— Не скули. У тебя же две шапки самоцветов от Раджафа в лесу где-то закопаны.

— Ну, дык, лишний товар дна не проломит, — возмутился новгородец. — Чем больше на Русь привезем, тем дольше гоголем ходить будем.

— Привезем, коли живота тут не оставим. Запирай, идем…

По-прежнему не отпуская Урсулы, ведун добежал до здешней кухни, распахнул дверь. Крикнул:

— Собирайте, что унести можно, уходим! Свежие сотни к Аркаиму из селения подступают!

Разумеется, все стражники были уже здесь и с азартом разоряли хозяйские припасы. Плов в огромном казане ничьего интереса не вызвал. Незваные гости налегали на копченое мясо и рыбу, заедали это густым горным медом, запивали хмельным пивом. Тем не менее повторного приглашения воинам не понадобилось. Услышав про опасность, они принялись торопливо набивать мешки. Лишь сотник, подойдя ближе, тихо спросил:

— Как же уходить станем, чужеземец, коли ворог на пути?

— Как пришли, так и уйдем, Вений. Ты бы умыл лицо-то. Смотреть страшно.

— По веревкам? Так ведь долго это, чужеземец. Коли не оставить никого врата и стены оборонять, не успеем скрыться. Нагонят. Прямо здесь и порежут всех. А коли оставить, так… Так тут воины и останутся, пока не полягут. Не смогут уйти-то. Нас и так пять на двадцать, да поранены, почитай, через одного. Здоровых оставить — Аркаима тащить некому станет. Увечных — не устоят долго.

— Вы собирайтесь быстрее, сотник, и уходите. А задержать смертных я и без вас смогу. Дурное дело не хитрое.

Воин вздрогнул, услышав из уст чужеземца эпитет, которым награждали людей лишь здешние правители, склонил голову:

— Тогда мы уходим. Удачи тебе.

— Веревку одну оставьте. Я тут тоже погибать не собираюсь. Все, уходите!

Сотник повернулся к своим, а Олег вышел во двор, где у двери замерли зомби, ожидавшие нового приказа. Урсула испуганно взвизгнула, спряталась ведуну за спину.

— Хватит орать, сейчас не до испугов, — решительно осадил ее Середин. — Иди к пруду, жди меня там. А вы… Ломайте ворота!

Створки ворот поддались камням еще легче, чем двери. Они совсем не предназначались для защиты от нападения со двора — тут и засов был, и открывались они наружу. С той стороны кто-то просто подпер ворота обычным колышком, который отскочил после третьего удара камнем. Олег первым прошел в темный проем ворот, опасливо втягивая голову в плечи. В таких местах, в полу теремов, обычно делают бойницы, чтобы сверху стрелять в тех, кто прорвался через первые врата, сыпать раскаленный песок или гуманно поливать кипятком. Про расплавленную смолу ведун читал только в учебниках да в кино это видел — в здешнем мире такую роскошь никто себе позволить не мог. Да и зачем, если простой кипяток ничем не хуже?

Однако защитников в большом дворце уже не осталось. Середин без приключений дошел до внешних ворот. Поднатужившись, снял с дубовых, окованных железом створок трехпудовый затвор, прислонил к стене, вышел наружу. И вздрогнул от неожиданности — успел отвыкнуть от открывающегося с этого места вида. На миг почудилось, что он парит прямо в воздухе на высоте облаков. Скальный карниз в полтора метра шириной не имел никакого ограждения, и с непривычки казалось, что любой порыв ветра, любое неловкое движение — и ухнешься вниз, в бездонную пропасть.

Там, далеко-далеко внизу, виднелись черточки грядок, прямоугольники убранных полей, голубоватый изгиб ручья, квадратные крыши домов. Люди казались крохотными муравьишками, лошади — тощими жуками. Правда, та цепочка мужчин, что с копьями на плечах и топорами за поясом поднималась по карнизу далеко слева, тянула уже не на муравьев, а как минимум на тушканчиков.

— Приказываю вам спуститься вниз по этой тропе до самой земли, убивая всех на своем пути, — негромко произнес Олег, указав нужное направление.

Когда пять десятков мертвецов, помахивая мечами, двинулись навстречу ополченцам, ведун спокойно вернулся в тень ворот и запер за собой створки, подняв засов и положив на прочно приклепанные к дереву крюки. Затем так же аккуратно закрыл вторые ворота со стороны двора.

Узкий карниз на километровой высоте — не лучшее место для битвы. Сражаться там можно только по одному, на череду поединков понадобится время. Так что каждый из полсотни зомби — по которым никто не станет плакать, которые не способны чувствовать ни страха, ни боли — подарит отступающим стражникам по одной, две, а то и по пять минут. Два-три часа есть. Плюс — пока еще ополченцы взломают ворота или найдут способ перебраться через стену большого дворца… Люди Раджафа к этому времени будут уже очень, очень далеко.

— Господин! — послышался от пруда радостный крик. — Господин, ты справился с ними!

Невольница кинулась к нему, но еще до того, как девушка повисла бы у него на шее, Олег успел отвернуть в выломанную дверь, быстрым шагом прошел на кухню. Пара часов в распоряжении ведуна все-таки была, а он точно так же, как и остальные, уже давненько не ел.

Стражники приложились к припасам мудрого Аркаима весьма неплохо, и все же, пройдясь по полкам и шкафам, Середин нашел мешок молотого ячменя, берестяной короб с мелко молотым сушеным мясом, двух копченых форелей и запеченную, с румяной корочкой, куропатку.

— Ты здесь, господин? — неуверенно заглянула в дверь Урсула.

— Иди сюда, подкрепись перед дорогой…

Олег отломал для нее ножку с куском бока, сам вгрызся в другую. Рабыня явно была сыта и особой радости не выказала — но она успела натерпеться за минувший год вполне достаточно, чтобы не отказываться от пищи перед перспективой трудного и, возможно, голодного перехода. Брюхо, известное дело, добра не помнит. Хотя вспоминать эту истину лучше на полный желудок.

Наскоро прикончив птичку, ведун подобрал с пола обрывок веревки, зажал один уголок мешочка с щепотью пшена в нем, туго завязал. Зажал второй — тоже завязал. Посередине шнурка свернул петлю-удавку, накинул на горловину, затянул, подал получившийся вещмешок невольнице.

— Надевай, твоя доля. Остальное я к себе засуну. Моя заплечная сума где-то наверху, среди скал болтается. Идем.

Наспех сложив собранную еду в обычный мешок, Олег выскочил во двор и побежал, стреляя глазами в стороны.

— Я так ждала, так жда… жда… ждала тебя, господин, — на ходу засовывая руки в веревочные петли, пыталась рассказать девушка. — У окна каждый день по нескольку раз стояла. Плакала немного. Молилась всем богам, каких знала. Я бы принесла жертву, но не знала, где тут свя…

Они как раз добежали до дворца из яшмы, и рабыня осеклась, увидев залитые кровью камни, траву, порог зала.

— Что здесь случилось, господин?

— Все как всегда, Урсула. Хорошие парни поссорились с плохими.

— А кто был хорошим? — вскинула она на него разноцветные миндалевидные глаза, синий и зеленый.

— Честно говоря, уже и сам не знаю, — задумчиво ответил Олег. — Так ты говорила, тебя к торкам купцы с севера привезли? Откуда, из каких земель?

— Неведомо, — пожала плечами невольница. — Я маленькой была совсем, не помню. Что купцы сказывали, не слышала. Обмолвился кто-то в гареме: мол, с севера по реке торговые гости плыли. Им за меня хорошую цену дали, вот и оставили. А отчего ты вспомнил, господин?

— Да так, мысли бродят…

Получалось, великий Раджаф, стремясь обезопасить свои земли от рокового тройного жертвоприношения, отправил ее с торговцами вниз по реке, пожалел невинную душу. Урал как раз через торкские земли протекает. Там, в низовьях, купцы ее и продали. А ему, Середину, эту рабыню ратники муромские в уплату за оберегающий заговор подарили. И поехал он после похода в Углич, туда, где Любовод невесту себе присмотрел. То, что купец в неведомые земли захотел сплавать — это нормально, случайностью не назовешь. Но вот то, что Олег так долго берёг невинность рабыни, не желая развращать малолетку, пусть и обученную в гареме на будущее любовным искусствам; что берёг, не продал никому, хотя ничего, кроме мороки, от нее не получал; что с собой в плавание девчонку взял, а потом вдруг сломался и лишил невинности прямо у ног каменного Итшахра, бога мертвых, тем самым принеся первую жертву, жертву девичества — уже не казалось простым совпадением. Слишком уж много получалось случайностей. Вот и не верь после этого, что человек — всего лишь игрушка в руках богов!

И ведь это было предсказано здешним пророчеством еще тысячи лет назад! Что явятся человек нерожденный и сын русалки, разбудят зеленого бога, перевернут здешние царства… Нерожденный человек на планете, наверное, только один — именно он, ведун, заброшенный в этот мир из далекого двадцать первого века им самим же сотворенным заклятием познания — заклятием Велесовой книги, заклятием, отвечающим на любые вопросы. Тогда Олег пожелал выяснить, для чего он изучал много лет магию и мастерство боя на мечах — и заклятие швырнуло его сюда.

Неужели пророчество предусмотрело и это? Его рождение через тысячу лет, его увлечение колдовством, его заклятие и вопрос. Его встречу с молоденькой невольницей и долгий путь сюда, к давно позабытому алтарю. Невероятно… Впрочем, мысль о том, что все это — хитроумный план Итшахра, показалась еще более невероятной. Придумать и осуществить такое — слишком круто даже для бога!

С другой стороны, бог мертвых до сего времени спал. Значит, организовать свое пробуждение он мог только из будущего — из того времени, когда он уже проснется. Сделать так, чтобы некий мальчишка набрался сил и знания, а потом сотворил заклинание, ухнулся в его мир, нашел девочку с разноцветными глазами, привез ее на алтарь и осуществил первое жертвоприношение, пробуждающее Итшахра — дабы тот смог в будущем найти мальчишку, внушить ему идею заняться магией и кузнечным делом, рубкой на мечах…

— Электрическая сила! — тряхнул головой Олег. — Нет, с такой логикой свихнешься. Пусть лучше будет случайность.

— Ты о чем, господии?

— Веревку ищи. — Ведун старался не смотреть в сторону дворца из яшмы, в задней части которого находилось святилище бога мертвых Итшахра. — Нам должны были одну оставить… Вижу!

По окровавленным камням он подобрался к свисающему со стены ущелья пеньковому концу, пару раз хорошенько дернул, проверяя прочность:

— Должно выдержать. Жалко, никто узлов навязать не догадался, чтобы лезть проще было. Ты как, заберешься?

— Как? — захлопала своими большими глазами невольница.

— Все ясно, вопрос снят… — Середин немного подумал, потом поднял край веревки с земли, обвязал девушку под мышками: — Руки опусти и ни в коем случае не поднимай, понятно?

— Да, господин.

— И это не потеряй… — Он снял пояс с оружием и повесил ей на шею. С саблей па боку особо не полазишь. Хорошо хоть, броню они с собой не взяли. В доспехах точно никуда не взберешься.

Ведун взял мешок с продуктами в зубы, подпрыгнул, хватаясь за веревку как можно выше, наступил Урсуле на мешок, на плечо и принялся забираться на скалы. Поначалу все это казалось совершенно невозможным — по слишком тонкой веревке скользили и руки, и ноги, обмотать ее вокруг ступней не получалось из-за девушки — она слишком сильно натягивала конец. Но на высоте метров трех скала придвинулась почти вплотную — Олег смог упираться в ее неровности ногами, сняв часть нагрузки с рук, и начал взбираться уже более уверенно. Минут через десять он перевалился на относительно горизонтальную поверхность и выпустил пыльный мешок из зубов.

Ладони все горели, но деваться было некуда — он вытряхнул продукты, обмотал руки мешком, поверх накрутил веревку, поднатужился и медленно попятился между скальными выступами. Снизу послышался визг — похоже, Урсула оторвалась от земли. Стиснув от натуги зубы, Олег продолжал отступать, вспоминая те дни, когда мог поднять эту красотку одной рукой. И было это… Всего полгода назад! Растет ребеночек…

Спина ощутила препятствие — он уперся в гранитный монолит. Ведун согнул руки, вытаскивая веревку, намотал ее на левую руку, подтянул. На правую — подтянул. Еще немного… Еще чуточку…

Визг стих, веревка резко ослабла. Олег, с трудом сдерживая стон от боли в изрезанных ладонях, стряхнул веревку:

— Урсула, ты здесь?

— Да, господин!

— Урсула… Ты, конечно, стала намного красивее… Но, пожалуй, тебе стоит немного похудеть.

Он подошел к девушке, снял с нее ремень с оружием, застегнул у себя на поясе. Теперь, если у подданных Аркаима есть тайный ход наверх, он сможет встретить их добрым заговоренным клинком. Если, конечно, удержит его в таких руках.

— Нужно торопиться, девочка… — сказал он больше для себя, чем для нее, и отправился искать свой заплечный мешок.

Поиски закончились неожиданно быстро: уже через пару шагов Середин увидел чье-то брошенное снаряжение. Брать в сечу лишний груз никто из стражников не хотел, а вернулись из нее от силы один из четверых. Ничего особенного в котомке ведуна не имелось, а потому он уложил обеих рыбешек и сушеное мясо в найденный мешок, забросил его за спину и двинулся дальше уже со свободными руками. Сам мешок ладно, но вот поверх него была привязана вещь весьма и весьма ценная…

— А-а, вот и ты, ночная подружка, — издалека заметив белую скрутку, ускорил шаг ведун, подобрал плотно свернутую овчину, перекинул назад поверх мешка. Так и нести легче, и затылок от ударов неожиданных убережет. — Все, Урсула, отдых закончен!

И, кивнув невольнице, Середин знакомым путем зашагал через скалы.

Путь, который вчера потребовал почти половину дня, в этот раз отнял не больше трех часов. Вот что значит иметь представление, куда шагаешь. Каимских стражников вблизи уходящей вниз веревки они не застали — похоже, те уносили ноги еще быстрее, нежели ведун с девушкой. Хотя им приходилось тащить на себе пленника, ради которого Раджаф и затеял весь поход.

— Слушай меня, девочка, — остановился Олег. — Вот веревка. Крепко берись за нее руками, ложись на животик и начинай спускаться. Но только ни в коем случае не смотри вниз! Понятно? Ни в коем случае вниз не смотри!

— Да, господин.

Невольница глянула вперед, туда, где за пологим склоном открывался бескрайний простор — великолепный вид на огромный Каим, на все царство с его реками, городами, полями и лесами. Во всяком случае, на немалую его часть. Однако девушка никаких эмоций не проявила. Как и было приказано, она развернулась, взялась за веревку, поползла вниз. Олег выждал минут десять, развязал узел, скинул веревку с камня, вокруг которого она была обмотана, зацепил себе за пояс и пополз следом.

Этот путь прокладывал позавчера он сам, собственной персоной. Однако, забираясь на скалу, Олег видел, за что цепляться руками, куда потом можно будет поставить ногу. Теперь же приходилось действовать наугад — шарить ногой, пытаясь нащупать какой-нибудь уступ, переносить на него вес, совершенно не представляя, насколько он надежен. В результате уже на первых метрах ступни дважды соскользнули, и ведун чудом удержался на руках. На третий раз от неожиданного рывка пальцы выскочили из пыльной выемки, и Олег покатился животом по скале вниз, все быстрее, быстрее и быстрее.

«Хана рубахе», — промелькнула в голове тоскливая мысль, когда после нескольких метров скольжения не удалось ухватиться ни за какой уступ или выемку. Слева мелькнул вбитый в трещину клин с кольцом, через который была пропущена веревка, потом еще один — и только здесь сильный рывок ремня остановил его падение.

— Электрическая сила, — простонал Олег. — Неужели альпинистам все это нравится?

Болтаясь на пеньковом конце, он осторожно подобрался к основной веревке, обмотал ее вокруг руки, потом развязал узел на поясе…

— Ну где наша не пропадала… — и дернул веревку.

Где-то там, наверху, сплетенная из конопли толстая жила заструилась через кольцо, выскальзывая из него, и Олег снова поехал вниз по склону. Пять метров, десять, двадцать… Рывок!

— Ты откуда, господин? — вытаращила разноцветные глаза невольница, что оказалась на скале даже немного выше его.

— Ленивый я, — опять поморщился ведун от боли, на этот раз в плече. — Так быстрее получается. Ты давай спускайся. Я за тобой.

Девушка кивнула и продолжила перебирать руками, старательно шаря ногами по камню. Ее атласные штанишки на коленях и бедрах выглядели уже так, что впору было выбрасывать и покупать другие. Между тем до земли оставалось еще километра полтора, не менее. Ох, придется Урсуле из шаровар шортики делать!

Рабыня ушла метров на пять вниз, и Олег снова перебрался к веревке, глянул наверх. Скалы, от которых они начинали спуск, давно скрылись за изгибом склона, проложенную сотней Раджафа веревку теперь дворцовой страже было точно сверху не разглядеть. А коли так, то и мучиться ни к чему. Середин размотал веревку с руки, парным узлом связал ее с основным концом и уже без фокусов, просто перебирая руками, стал опускаться вслед за невольницей.

На узкую площадку в конце склона они спустились в сумерках. Ни стражников, ни купца с Будутой тут уже не было. Оно и понятно, у основного отряда был достаточный запас времени, чтобы сбежать вниз до расселины. Кому охота на узком козырьке над пропастью ночевать?

— Все, привал, — решил Олег, скидывая заплечную ношу. — В темноте под откос бежать — только ноги переломаем. Здесь отоспимся.

Он открыл мешок, достал рыбу, одну форелину протянул невольнице, вторую взял себе.

— Так к тебе точно никто не заходил, Урсула? Ни о чем не спрашивал?

— Нет, господин, — уже в который раз подтвердила она.

Это означало, что мудрый Аркаим по-прежнему не знал, на каком из алтарей начался обряд жертвоприношения и где его следует продолжать. Интересно, почему он столь нетороплив в своих поступках? Или он и вправду ждал, пока Олег со своей армией захватит Каим, столицу страны?

Хотя какая теперь разница? Мудрый Аркаим в плену, Урсула опять рядом с ним, и больше ей ничто не грозит. Теперь они смогут получить от Раджафа корабль, награду и уплыть отсюда так далеко, что никто и названий земель здешних знать не будет.

Закончив с рыбой, ведун вытер сальные руки о подол рубахи — неприлично, конечно, а куда денешься? Распустил узлы на скрутке, раскатал овчину, вытянулся во весь рост ногами к обрыву Урсула, выбросив обглоданные кости, пристроилась рядом:

— Как я соскучилась по тебе, господин, как давно тебя не было… — зашептала она.

Последние слова Олег услышал словно в тумане. День выдался слишком длинным и тяжелым. Ощутив под спиной мягкую овчину, в желудке сытость, а на душе покой, он и сам не заметил, как провалился в крепкий, словно удар дубовой палицы, непробудный сон.

* * *

О наступлении утра он узнал не по солнечному свету, ударившему по глазам, а по нежным прикосновениям горячих губ к векам, носу, подбородку, груди. Шаловливые пальчики забрались под подол рубахи, скользнули холодком по животу, губы опустились на шею, коснулись ключиц. Не открывая глаз, Олег приподнял руки и ощутил ладонями горячую бархатистую кожу.

— Урсула…

Она тихо хихикнула, потянула ведуна к себе, отрывая от овчины, попыталась стянуть с него рубаху. Получалось у рабыни плохо, пришлось ей помочь и стянуть одежду самому. Олег наконец-то открыл глаза, увидел прямо перед лицом розовые соски на сахарно-белой коже, потянулся к ним губами. Девушка застонала, прижала его голову сильнее, удерживала так несколько мгновений, а потом безвольно свалилась рядом. Середин тут же перевернулся, завис над ней сверху, глядя в ставшее почти незнакомым лицо. Куда делись выпирающие скулы, острый нос, пульсирующие на висках вены? Вместо них появились забавные ямочки на щеках, румянец предрассветного неба, легкая курносость.

Урсула по-своему восприняла его задержку — ведун ощутил прикосновение к своей плоти, направляющее ее во врата наслаждения, и сильным толчком выполнил желание невольницы. Девушка вскрикнула, скребнула его по бокам остренькими ноготками, изогнулась, пытаясь прижаться сразу всем телом, мелко задрожала. Олег тоже никак не мог остановиться, врываясь в нее, стремясь пробиться куда-то в недостижимую глубь, стать ею, слиться в единое целое.

Внутри стремительно нарастал огонь наслаждения — каким-то краешком сознания ведун сообразил, что сейчас будет взрыв, что все кончится, кончится до обидного быстро. Усилием воли он остановил буйство плоти, замедлил свои движения, начал останавливаться — рабыня недовольно зарычала, с неожиданной силой опрокинула на спину и оседлала уже сама. В спину под лопаткой больно впилась гарда сабли — Олег толкнул девушку, перекатываясь дальше, но Урсула не позволила ему снова стать хозяином положения, опять столкнула, гордо выпрямилась, упираясь ладонями в грудь и играя бедрами, не давая остановиться тому сладкому взрыву, что с каждым мгновением нарастал у Середина внизу живота…

— А-а-а-а!!! — Вместо волны наслаждения он почувствовал болезненный рывок: невольница дернулась со своего места, отскочила к овчине и упала на нее, вжимаясь в скалу и мелко дрожа — но теперь уже явно не от страсти.

— Вот зар-раза! — не сдержался Олег. — В такой момент!

Он приподнялся — и вдруг сообразил, что лежит на самом краю обрыва. Слева, на расстоянии вытянутой руки, начиналась пропасть глубиной в версту с изрядным гаком. Вожделение испарилось в ту же секунду. Молодой человек, не меняя позы, осторожно отполз в сторону и только в паре шагов от края поднялся на ноги.

— Й-я-а… В-вот… — попыталась сказать что-то девушка.

— Скорее я, — вздохнул Олег, нагибаясь за одеждой. — Последнее время боги любят со мною пошутить. Уж не знаю, к добру ли это или к беде. Ладно, давай спускаться. На земле будет спокойнее.

Пологий откос от скального козырька до расселины они миновали всего за час, большую часть преодолев на ногах и лишь изредка, когда крутизна становилась чрезмерной, придерживаясь за камни. В расселине еще оставались четверо стражников, ожидавших своей очереди на спуск.

— Мудрого Аркаима не упустили? — тут же поинтересовался Олег.

— Чего с ним сделается, чужеземец? Мы его еще наверху в потники войлочные замотали — так всю дорогу вниз, как на салазках, и катился. Токмо придерживали, дабы в пропасть не улетел.

— Молодцы, — усмехнулся Середин. — Будет вам от него титул и содержание по гроб жизни.

Посмеявшись такой мысли, воины смотали вместе щиты и мешки, переправили их вниз на отдельной веревке, после чего один за другим начали спускаться на землю.

— Последний спуск, — предупредил невольницу Олег. — И на этом наши горные приключения закончатся.

Урсула кивнула, зачем-то отряхнула свои продранные на коленях шаровары, взялась за пеньковый конец, перевалилась через край обрыва. Середин присел на корточки, любуясь красивым видом. Не такая красота, конечно, как на покинутом утром козырьке — но тоже неплохо. Когда еще такое увидишь? Альпинизмом ведун наелся досыта и испытывать подобное удовольствие еще раз не собирался. Хватит ему неприятностей и с нежитью земной, чтобы над пропастями на одной ниточке болтаться.

Ведун наклонился над обрывом, убедился, что, кроме невольницы, на веревке больше никого нет, крепко сжал шершавую пеньку и заскользил вниз.

Лагерь на камнях под скалой выглядел весьма аскетично: никаких костров, никаких палаток. Лишь составленные попарно щиты да развернутые подстилки, на половине из которых лежали люди с кровавыми тряпками на руках, ногах, а кое-кто — и с перемотанной через плечо грудью. На двух потниках лица раненых были закрыты. Любовод и Будута сидели бок о бок, неторопливо подъедая порезанное на тонкие ломти копченое мясо, рядом покоился туго перемотанный тюк, в котором Олег угадал законного правителя Каима.

— Сотник! — окликнул Вения ведун. Воин внял совету Середина, умылся и теперь выглядел вполне бодрым и совершенно здоровым. — Сотник, пошто мудрого Аркаима в таком виде держите? Горы позади. Развязали бы, пусть своими ногами топает. Чай, не изюм, чтобы в баулах возить. Младенцев — и тех хоть раз в день распеленывать надобно.

— Нешто не ведаешь, что колдун это сильный? — вскинул брови Вений. — Нет, чужеземец, коли он ни рукой, ни ногой шелохнуть не может, так оно и спокойнее. У нас стражников десять здоровых есть, как-нибудь донесем.

— А это что? — кивнул в сторону мертвых Олег. — Разбились?

— От ран умерли други, — вздохнул сотник. — Им покой был надобен, роздых на несколько дней. А им по веревкам да камням ползти пришлось. Раз от усилий раны открылись, два — вот и ослабли. Геций спустился, прилег на кошму, да и умер. А Иокам здесь, на скале с веревки упал. Еще трое там, наверху сорвались. То ли не удержались, то ли ослабли, али живота лишились да вниз покатились — рази теперь проведаешь?

— Да, — вздохнул Середин. — А я думал, тяжелее всего на подъеме будет. Однако же, Вений, засиживаться нельзя. Не такие горцы дураки, чтобы не догадаться, куда мы скрылись. Наверняка уже людей отрядили, чтобы скалы обойти и сюда выскочить. Места тут, конечно, непролазные. Но, коли поторопятся, еще сегодня нагнать смогут. А уж завтра — точно совершенно.

— Скоро выступим. Друзей наших павших земле предадим — и выступим.

— Где ты их тут похоронишь, сотник? Камни одни кругом!

— Я послал четверых воинов, чужеземец. Они ищут место, где земля есть. Коли до полудня не сыщут, придется в расселине камнями завалить, а как вернемся — пред великим Раджафом грех замаливать.

— Понял, — поднял глаза к небу ведун. До полудня оставалось еще часа три. — Ладно, подождем…

Середин отошел к своим товарищам, подхватил с тряпицы сразу три ломтя, сунул в рот, присел рядом:

— Ну как вы тут, нормально?

— Не томи душу мою, друже, — покачал головой купец. — Все добро наверху осталось, все до черепка гнилого! С чем домой возвертаться будем? С чем возвертаться? Уж ныне и не гадаю. Совсем гол остался. Рубаха на мне — и та с чужого плеча.

— Ничего, друже. В столицу вернемся, Аркаима Раджафу отдадим, получим награду достойную, да и тронемся потихоньку. Устал я, если честно, по здешним лесам бегать. Скоро лучше зайца местного все тропы вызубрю.

— Ой, не говори мне ничего, колдун, — зябко передернул плечами купец. — Не говори ничего.

— Как знаешь, друже, — хмыкнул Олег и ухватил еще ломоть.

— Бери, бери, боярин, — кивнул холоп. — Я наверху полную котомку набрал.

— Молодец, — скупо похвалил Будуту ведун, повернулся к поверженному правителю. Развязывать не стал, но подложил под голову скрутку из овчины, выдернул кляп изо рта: — А ты как — цел, мудрый Аркаим?

— Ты удивительно заботлив для предателя, ведун Олег, — с видимым облегчением выдохнул тот. — Я учту это, когда стану выбирать для тебя казнь.

— Может, тебе записать для памяти, мудрейший? Вдруг вспоминать только лет через сто понадобится?

— У меня хорошая память, смертный, — сообщил тот. — Не беспокойся.

— Легко сказать, коли вопрос такой важный, — усмехнулся Середин. — Ты не забудь, отдельная скидка за подушку, и еще одна за то, что кляп вытащил. Мяса дать? Глядишь, и вовсе на помилование заработаю.

— Я из твоих рук даже яда не приму, чужеземец… Кто это?

От кустов смородины, поправляя драные шаровары, приблизилась Урсула, присела возле спутников:

— Мне можно взять кусочек, господин?

— Это моя невольница, мудрый Аркаим. Та самая, которую ты хотел убить.

— Как я мог хотеть ее убить, если я ее первый раз вижу? Скажи, чужеземец, это правда, что у нее разные глаза?

— Убить, принести в жертву — какая разница?.. Погоди… Как первый раз видишь?

— У нее разные глаза, чужеземец? Синий и зеленый? Как у бога Итшахра?

— Подожди… — Олег вскинул пальцы к вискам, потер кожу. — Подожди… К тебе во дворец мы ходили… Да, без нее. Кто же потащит женщину, да еще рабыню, в покои правителя? За такое оскорбление и под топор угодить недолго… В мою светелку ты тоже не приходил. Разве пристало правителю страны шляться по таким конуркам, одарять визитами простых смертных?

— Женщина!!! — не дождавшись ответа, возопил Аркаим. — Женщина, подойди ко мне, и я одарю тебя самым большим изумрудом, что есть в моей сокровищнице!

— Я? — не поняла невольница, но почему-то встала, подошла к замотанному в войлок плененному правителю и даже склонилась над ним. — Ты звал меня, мудрейший?

— Да, да, да, восхитительная моя девочка! Да, это твои глаза! Это знак, это сокровище, это чудо! Это глаза бога, это глаза священного пророчества! Наконец я нашел тебя, женщина! Прекраснейшая моя! Я одену тебя в шелка и бархат, я украшу тебя золотом и самоцветами! Ты до самой смерти будешь ступать только по парчовым подушкам, которые станет подкладывать тебе под ступни сотня самых ловких слуг. Ты будешь есть только из оникса и яшмы, спать в пуховых постелях, ты станешь сидеть только на мехах, каждое твое слово будут записывать за тобой с этого дня и до самой смерти…

— …которая наступит в ближайшие дни, — прервал велеречивый поток Середин. — Тебе повезло, что он связан, девочка. Не то за твою жизнь никто не положил бы и половины беличьего уха.

Мудрый Аркаим взвыл и принялся отчаянно колотить головой по овчинной скрутке.

— Значит, великий Раджаф обманул меня, когда сказал, что ты намерен принести мою рабыню в жертву? — задумчиво произнес Олег. — Хотя нет, не обманул. Он всего лишь не мог себе представить, чтобы избранная, рождающаяся на Земле раз в сто лет, жила у тебя в доме, а ты бы не подозревал о ее присутствии. Забавно… Боги продолжают шутить. Да еще как! Получается, я примчался ее спасать, а вместо этого сам же тебе ее и показал? Да, боги ныне изрядно, изрядно позабавились. Надеюсь, теперь им захочется отдохнуть…

— Продай рабыню, чужеземец, — перестав биться в конвульсиях, вполне спокойным голосом предложил пленник. — Продай, я дам тебе за нее столько самоцветов, сколько она весит… Нет, я дам тебе столько, сколько ты сможешь унести!

Любовод застыл с полуоткрытым ртом, из которого торчал кусок мяса.

— Слушай меня, чужеземец. Я дам тебе за нее столько самоцветов, сколько вы сможете унести все, все вместе!

Купец издал какой-то сипящий звук, вынул кусок изо рта, шумно сглотнул, наклонился вперед:

— Ты это, друже… Невольница добрая больше двух самоцветов и на греческом торгу не…

— Остынь, Любовод. — Олег забрал у него мясо, надкусил с обратной стороны. — Посмотри, кто с тобой торгуется. Он муху с носа своего согнать не может, а ты на его сокровища дутые соблазняешься.

— Вы пленили мою плоть, — рассмеялся мудрый Аркаим, — но не мою сокровищницу.

— Все, все, садись, друже, — вдруг забеспокоился купец. — Урсула, и ты от полонянина отойди. Сядьте. Перекусите. Неча о полон всякий язык трепать. — И, значительно понизив голос, закончил: — Стража кругом, друже. А ну, слово лишнее услышат? Опосля перемолвимся. У меня до тебя и так разговор есть важный… Покамест молча сидите. Ни к чему нам уши лишние.

Путники замолчали, думая каждый о своем. Мудрый Аркаим тоже больше не выдохнул ни звука.

Воины Вения так и не нашли ни клочка пригодной для захоронения своих товарищей земли. Павшие стражники были отнесены шагов на сто вдоль скалы, уложены бок о бок в трещинке полуметровой глубины и заложены камнями. Говорить о «земле пухом» тут язык не поворачивался, но хотя бы от хищников, лис и грифов тела были укрыты надежно.

Быстро собравшись, небольшой отряд двинулся через кустарник, потом через новые каменные россыпи. Пленного стражники подвесили на веревочные петли и, перекинув их через плечо, несли по двое, сменяясь каждый час. На отсутствие кляпа во рту никто внимания не обратил: Аркаим благоразумно помалкивал, и уставшие люди особо к нему не приглядывались.

К вечеру путники добрались до скал. Олег, не имевший припасов, кроме сушеного мяса и сечки, подумал о том, что здесь, среди камней, можно было бы развести огонь, не боясь, что его заметят. Увы, ни одного дерева среди сухих, еще не растрескавшихся скал вырасти не смогло.

— Давай здесь устроимся, друже, — предложил Любовод, указывая на две соприкасающиеся вершинами скалы, основания которых расходились на добрую сажень. — Тесновато, зато ни с одной стороны не дует. Да и теплее в тесноте. Ныне уж не лето. Будута в ногах ляжет, как верный холоп… Ты мешок развязывай, не медли. Не то куска в темноте не увидим… А невольница твоя — в головах, дабы сны нам послаще снились.

В потемках было не до красоты, поэтому извлеченный из мешка холопа мясной орех, хорошо просоленный и подкопченный, просто разрезали на четыре куска. Любовод, откусив немного от своей доли, закрутил головой и еле слышно произнес:

— Бежать нам надобно, колдун. Бежать, и немедля. Завтра али послезавтра. Не то поздно будет.

— Как бежать, зачем? — не понял ведун. — Мы же все выполнили. Вернемся в Каим, получим от Раджафа награду, корабль, да и на Русь отправимся. Мы же все, что он желал, добыли. И брата его повязали, и осколок нашли… Ты нашел осколок?

— Да нашел, нашел, — отмахнулся купец, — не о нем речь. Едва мы вернемся, Раджаф нас убьет. Велит казнить. Всех. Ну разве что кроме холопа.

— Но он обещал…

— Да какая разница, что он обещал… — еще больше понизив голос, просипел купец. — Это же правитель! Все их обещания — что ветер морской. Пока вам по пути, он в радость, как переменился — токмо веслами махать успевай. Ох, избаловали тебя князья русские наградами да любовью своей. Им-то ты всем по нраву приходился. Как беда — золота отсыпь, ведун все сделает, а опосля уйдет тихо, не надобно ему ничего. Вот ты верить-то и привык. А Раджаф обманывает, обманывает, поганец. Я это враз почуял, когда он торговаться не стал. Видано ли дело — полста лет торговли беспошлинной! Да любой боярин от одного намека такого удавится. Я мыслил, хотя бы до пяти лет доторговаться. Коли совсем прижмет, то хоть до трех. А он со всей щедростью без счета отсыпал. А ты знаешь, когда люди самыми щедрыми бывают? Когда знают точно, что обещаний сполнять не придется. Когда вообще мошну развязывать не понадобится. С самого начала нас казнить собирается Раджаф. Но пока нужда в головах и руках наших имеется, терпит. Али забыл, для чего ему путники, в пророчестве помянутые, нужны? На плаху в тот же миг уложить!

— Этого не может быть… — не поверил ведун. — Он же клялся… Как можно дать слово — и обмануть?

— Легко. Коли ты князь, хан али каган — то легко. Про спасение страны помянешь, про нужды народа своего, коего тысячи тысяч, — да и нарушишь. Нешто, мыслишь, оставит он в живых девицу, кровь которой способна с трона его сбросить и страну с ног на голову перевернуть? Нешто оставит он жить того, кто знает, где и как делать это надобно?

— Подожди, Любовод, — забыл о еде Середин. — Зачем ему мы? Ведь мы привезем ему Аркаима! Раджафу больше не нужно будет его бояться.

— Подумай сам, друже, кого он предпочтет повесить. Чужеземцев без роду и племени, забредших на его земли, — али собственного брата родного, пусть даже с ним и случилась сильная размолвка? Опять же, колдун, коли нас казнить, зубы у мудрого Аркаима выдернуты будут начисто. Ничего он сотворить не сможет без алтаря тайного, без девицы с глазами разными да без осколка седьмого. А коли Аркаима жизни лишить — зубы-то останутся. И опасные, как и прежде. Ты, ты, колдун, разбудил их бога мертвых, не Аркаим. Стало быть, и все остальное ты сотворить способен. Кто же тебя отпустит, друже? Не безумен великий Раджаф глупость подобную сделать. Ты даже в порубе опасен будешь, ибо убечь способен. Нет, колдун. Раджаф каждого из нас на мелкие кусочки порубить прикажет, в разные концы страны эти кусочки отправит, да еще там, на местах, сжечь велит и пепел развеять, дабы уж точно никаких следов не осталось.

— Вот проклятие… — Чем дольше думал Середин над словами друга, тем яснее понимал, что тот прав, прав от начала и до конца. — Что же ты тогда в поход супротив Аркаима пойти согласился? Пошто на гору за мною лез — да молчал.

— Ты, никак, забыл, колдун, что товар наш в кладовой во дворце Аркаимовом лежал? Да и сейчас лежит. За ним, за добром своим, и пошел. Опять же, из столицы, из заточения никто бы нас так просто не отпустил. Убечь оттуда и думать глупо. А вот из отряда в походе отлучиться — это уж любой сможет. Особливо на обратном пути, когда стражей осталось всего-то ничего.

— Их все равно вшестеро больше, чем нас, Любовод, — покачал головой Олег. — Не управимся. Тихонько убежать тоже не получится. Нас слишком много, чтобы разом скрыться. Вений заметит. И уйти не даст. Понимает ведь, что великий Раджаф с ним за подобный промах сотворит. Тут никаким Аркаимом не откупишься.

— Да вижу я, вижу, — еще тише зашептал купец. — О том и речь веду. До леса день пути остался. Там, за деревьями… Да коли в темноте… Да неожиданно… Да коли Вений за нами следить не станет… Сами стражники внимания не обратят. Ты на них посмотри, они токмо об отдыхе думают, каждую версту, что до реки осталось, считают. И с нами за все время хлопот ни разу не случилось. А как ты сотню на гору смог поднять, то и вовсе зауважали, совсем своим считают. Нет, друже, без команды сотника нас никто не хватится. Пойдут вперед и не оглянутся…

— Ты, Любовод, слишком долго кругами вокруг мысли своей ходишь, — наконец не выдержал Олег. — Прямо скажи, чего задумал?

Купец наклонился к нему и зашептал самое главное на ухо.

В редкий сосновый лес отряд вошел уже к вечеру следующего дня. Могучие стволы вцеплялись похожими на паучьи лапы корнями в трещины скального грунта, что изредка перемежался травяными полянками либо могучими валунами, на которых места для жизни еще не нашлось. Как раз возле одного такого камня размером с двухэтажный дом и остановились люди на новый ночлег. Здесь хвороста для разведения огня уже хватало — но стражники слишком вымотались, чтобы тратить драгоценные силы на организацию костра. Тем более что еды у них пока хватало, варить ничего не требовалось.

Наскоро перекусив, Олег первым завернулся в овчину, позволив невольнице прижаться к боку. Как обычно в таких случаях, сон не шел. В голову лезли мысли о подлости великого Раджафа, лицо щекотали волосы девушки, со всех сторон доносилось необычайно громкое в ночи потрескивание деревьев, перекличка ночных птиц, голоса выставленных в дозор стражников.

Ведун только-только начал погружаться в дрему, когда его плеча коснулся купец:

— Пора, друже. Самая ночь, все спят до единого. Токмо стражник один за валуном бродит. А луна, луна из-за туч выбралась. Яркая, что свеча восковая.

Середин недовольно поморщился, перебрался через рабыню, подцепил оружие, опоясался. Сладко зевнув, он поднял лицо к черному, как траурное платье, небу, усыпанному бесконечными блестками, средь которых белым матовым прожектором красовалась луна. Что же, неплохо. Не нужно заговор на кошачий глаз творить.

— Где он?

— Там, дальше… Рядом с Аркаимом лежит, — шепотом ответил купец.

— Угу.

Тюк с пленником, выделяющийся среди спящих людей неестественной формой, лежал шагах в десяти, между двумя крупными воинами. Олег, стараясь не наступить на отдыхающих воинов, приблизился, наклонился над Вением:

— Сотник, вставай…

— My? — сонно приподнял голову воин.

— Вставай, сотник, разговор есть.

— Какой разговор, чужеземец? Ночь вокруг. Токмо нежити в такое время неймется.

— Ей самой, сотник. Давай отойдем, разговор есть. Срочный, важный. Идем.

— Чужеземец… — словно упрекнул Олега стражник, но поднялся, подхватил меч. — Здесь отчего не скажешь?

— Шуметь не хочу. Спят же все.

Вений встряхнулся, словно выбравшаяся из реки собака, помахал рукой дозорному и двинулся вслед за Олегом. Ведун торопливо обогнул валун, пригнулся, проскальзывая под ветвями усыпанной ягодами рябины, зашел за другой камень, отгораживаясь от лагеря еще одной преградой, и направился между соснами.

— Стой, чужеземец! — не выдержал сотник. — Куда идешь? К латам диким завести собрался? Давай, сказывай, чего хотел?

— Ну как знаешь, — обернулся Середин, отер правую ладонь о рубаху и вытянул саблю.

— Э-э… Ты это чего, чужеземец? — растерялся стражник.

— Не хотел зарезать тебя сонного, сотник, — пожал плечами Олег. — Предпочитаю честный поединок. Защищайся.

— Ты чего, чужеземец… обезумел? — попятился Вений.

— У тебя плохо с памятью, сотник. Али забыл, как вешал меня, как по твоей милости я дважды в петле под балкой дрыгался? Пришла пора платить. Защищайся.

— Но это был приказ великого Раджафа!

— Моей шее плевать, кто отдавал преступные приказы. Главное, что исполняли его твои руки. Впрочем, дойдет очередь и до Раджафа. А теперь — защищайся.

— Мы же… Мы же оба Каиму служим, чужеземец! Вместе Аркаима брали, вместе тяготы похода несли.

— Мы оба воины, Вений. Мы оба выбрали своим делом ратную работу, мы жили и учились ради сражений. Мы должны радоваться каждой возможности подраться! Чего же ты медлишь? У нас есть хороший повод для поединка. Так вынимай меч и дерись. А если трусишь, так и скажи. Закрой глаза, и я убью тебя быстро и не больно.

— Да будь ты проклят, юродивый! Мы одержали победу! Нас ждет слава и награды!

— А если я не хочу, чтобы награды, добытые моими потом и кровью, достались такому уроду, как ты? Палачу, подонку, отребью рода человеческого… — Олег вытянул саблю, пощекотал ее кончиком кадык каимца. — Ты сдохнешь здесь, ублюдок, ты останешься валяться без погребения. Дикие лисицы сожрут твою плоть, крысы поселятся в твоей голове, а черви…

Терпение сотника лопнуло — он выдернул меч, отбросил ножны, отступил на шаг и пригнулся, взявшись за рукоять двумя руками. Олег испытал легкое разочарование. Он, как честный человек, рассчитывал провести равный поединок. А тут такое… Неужели сотнику непонятно, что воин, удерживающий меч двумя руками, — это гарантированный труп?

Однако Вений так не думал — грозно взревев, он занес меч над головой, ринулся вперед и обрушил его на Середина. Ведун повернул саблю рукоятью вверх, чуть приподнял — меч скользнул по изогнутому клинку вниз и в сторону, а Олег тут же вскинул саблю навстречу, и острое лезвие уперлось сотнику в горло. Каимец замер, скосив глаза вниз.

— Ты думаешь, я с тобой шутки играю? — поинтересовался Середин. — Дерись в полную силу. Еще раз подставишься — зарежу.

Он отступил, опустил оружие, повернувшись правым боком к противнику, а левую ногу оставил назад, нащупывая ступней опору. Подняв меч, Вений попытался шагнуть ближе — но Олег вскинул саблю, едва не царапнув его по животу, и сотник отпрыгнул, впервые в жизни узнав, что в боковой позиции боец дотягивается клинком почти на полметра дальше, нежели при прямой стойке.

— А-а! — взмахнув мечом, сотник ринулся вперед, пытаясь нанести со всего замаха могучий удар на уровне пояса.

От такого выпада не пригнешься, да и парировать легкой саблей его нелегко. Но ведун вместо того, чтобы отскочить, оттолкнулся, сделал стремительный шаг вперед, заходя за линию удара, и его клинок, тонко пропев в воздухе, опять уперся в горло противника.

— Опять напрашиваешься, — покачал головой Середин, почесал лезвием горло сотника, опять отступил. — Ладно, последняя попытка. Давай, нападай.

— Сам попробуй…

— Как скажешь…

Олег подбросил клинок в верхнюю позицию, начал атаку сверху слева. Сотник попытался парировать секущий удар, метнул меч вверх и в сторону. Звякнула, сталкиваясь, сталь — ведун упал на колено, поддернул саблю к себе и резко толкнул ее вперед, под вскинутые руки, в левую часть груди. Переместить свой вдвое более тяжелый меч так же быстро каимец не успел — клинок вошел ему меж ребер почти на две ладони, и Середин отступил вправо, утягивая оружие за собой. Меч упал уже через пустое пространство, а на большее жизни сотника не хватило. Он опустился на колени, пытаясь опереться на щит, потом упал лицом вниз — ведун еле успел подставить ногу ему под переносицу.

Поединок окончился. Олег перевернул сотника на спину, осмотрел рану. Именно то, что нужно — крохотный разрез на уровне сердца, небольшое темное пятно. Коли не приглядываться, то и не заметишь. После похода одежда грязная у всех — пятном больше, пятном меньше. Главное — голова на месте. Ни широкого разреза поперек горла, ни вспоротого живота.

— А все же для сотника ты мог бы драться и получше, — похлопал мертвеца но плечу ведун, выпрямился во весь рост и простер над ним руку: — Аттара храш коми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи! Вставай, ты мне нужен.

Каимец вздрогнул, заскреб пальцами землю, потом подобрал руки под себя, оттолкнулся ими от земли, поднялся на колени и на некоторое время замер, покачиваясь. Затем опять упал вперед, но успел подставить руки, подтянул одну ногу, другую. Выпрямился полностью.

— Подбери меч, верни в ножны, — облегченно вздохнув, приказал Середин. — Иди за мной.

В лагере царили покой и безмятежность. Всего пара звонких ударов не разбудили никого из стражников, а если у караульного и появились дурные мысли, то он наверняка успокоился, увидев, как сотник возвращается назад вместе с чужеземцем.

— Стой здесь, — тихо приказал зомби Олег и громко закричал: — Все вставайте! Вставайте! Уходим! Уходим быстро, нас догоняют! Шевелитесь же! Быстро! Тревога, черные смолевники рядом! Скорее!

Разбуженные воины, услышав тревожные вести, вскакивали, поспешно скручивали потники, закидывали за плечи мешки.

— Скорее! Сюда скорее! Уходим! За мной пошли! Бегом, бегом… — не давая опомниться сонным стражникам, понукал их Олег. — Все уходим! Не отставать!

Ведун наклонился к уху невозмутимо стоящего сотника, приказал:

— Ступай в Каим, в столицу Каима, к великому Раджафу. Иди!

Вений повернулся и широким размеренным шагом двинулся через лес, уверенно переступая крупные камни.

— Вперед, вперед, не отставайте! — подгоняя воинов, двинулся за ним Олег, поминутно оборачиваясь и покрикивая: — Скорее, скорее! Черная сотня рядом!

Стражники торопливо нагоняли своего сотника и чужеземца, что помог им победить мудрого Аркаима, а теперь спас от возможной опасности, вытягивались за ним в длинную цепочку. Олег прошел так версты две, потом отступил в сторону, оглядывая людей и подбадривая их:

— Давайте, молодцы, немного осталось. Бодрее! Лучше быть вечером дома, чем утром в могиле. Погони не слышно — значит, успели, ушли. Давайте, держитесь. Еще чуток, и мы у реки…

Пропустив мимо себя всю колонну, Олег пристроился сзади, прошел еще с полверсты, время от времени зевая и кашляя, потом еще столько же, но уже молча. А затем, увидев толстую сосну, отступил в сторону и прижался к ней, прислушиваясь к удаляющимся шагам.

Тихо все… Никто ничего не заметил, никто тревоги не поднял. Поднятым среди ночи и шагающим через ночь людям не до того, чтобы головой крутить или оглядываться. Шагай и шагай, хлопая глазами и мечтая о близком отдыхе.

Интересно, когда они заметят обман? Может, когда зомби, не знающий усталости, уйдет вперед, а они отстанут? Или когда мертвец, дойдя до реки, просто влезет в воду, не думая о лодках и переправах? Или когда парочка, несущая пленника, начнет возмущаться, так и не дождавшись команды на пересмену? В любом случае, до рассвета не разберутся. А там возвращайся, не возвращайся — будет поздно. Ищи ветра в поле!

Он повернул назад, ускорил шаг и через полчаса снова оказался на месте брошенной стоянки. Медленно прошелся по прогалине, глядя по сторонам — его спутники должны были собраться, отойти в сторону и ждать возле лагеря. Ноги наступили на щит — их валялось на камнях даже два. Один, видимо, сотника — мертвецу и в голову не пришло подбирать свои вещи, — другой забыл кто-то из воинов. Олег окинул щиты оценивающим взглядом, выбрал тот, что поцелее, повесил на плечо. Поискал свой заплечный мешок и овчину. Их не было — видать, спутники забрали с собой.

— Любовод, ты где? — негромко позвал Середин. — Отзовись, не вижу, куда вы спрятались. Я один, стражники утопали.

Под деревьями за валуном поднялись три фигуры — в лунном свете ведун без труда узнал Будуту, купца и невольницу, повернул к ним. Любовод помахал рукой, развернулся и быстрым шагом пошел вдоль горной гряды. Холоп с Урсулой затрусили следом.

— Вот архаровцы, хоть бы подождали… — Повышать голос Олег все-таки не рискнул, не желая привлекать внимание возможных недругов. — Им хорошо, они тут почти час кверху пузом валялись. А я со стражниками уже поллеса истоптал.

Ведун попытался нагнать товарищей — но те шли так же быстро, как и он, едва не переходя на бег. Через четверть часа Середин выдохся и прекратил эту глупую гонку, сбавив шаг:

— Да подождите же, электрическая сила!

Из троицы никто на его голос не оглянулся, однако пошли они заметно медленнее. Прошагав с версту, ведун немного пришел в себя, опять двинулся быстрее — ускорили шаг и его спутники.

— Эй, Любовод! Будута! Меня обождите! Спутники не оглянулись, словно сговорившись демонстрировать ему свое пренебрежение.

— Урсула, сюда иди! — уже в голос приказал Олег. Но даже рабыня не соизволила оглянуться… Что было весьма и весьма странно.

Ведун резко остановился — трое людей тоже замерли. Он сделал пару шагов — они тоже пошли. Он повернул влево — они развернулись, приветственно замахали руками. Но стоило направиться в их сторону — все дружно устремились куда-то на север.

— Проклятие! — зло сплюнул Олег. Он уселся на ближний камень, обхватил голову руками.

В отряде, возвращавшемся в Каим, поставить морок, да еще такой качественный, могли только двое. Он сам — и законный правитель, изгнанный братом с отцовского трона, верный поклонник повелителя мира мертвых, зеленого бога Итшахра, хозяин горного дворца, мудрый Аркаим. А коли так, было понятно, чей щит остался валяться в лагере: пока Олег разбирался с сотником, Любовод освободил Аркаима и вместо него замотал в тюк кого-то из стражников. Мудрый Аркаим, пусть и оставшийся стараниями ведуна без магического кристалла, обладал достаточной силой и знанием, чтобы заморочить головы двум десяткам усталых людей. Они подмены не заметили, пошли, как крысы за дудочником, вслед за ведуном, а четверо предателей — в другую сторону. Для Олега же они оставили морок — чтобы ведун не распознал обман слишком рано и не пошел по их следу.

— Хотя какой след на камнях? Перестраховались просто… — Середин раздраженно сплюнул. — Ну Любовод, ну друг. Сын русалки. Похоже, предложение взять столько самоцветов, сколько он сможет унести, оказалось слишком тяжким для купеческого нутра. Продал. И меня продал, и Урсулу. Вот уж от кого не ожидал, так не ожидал. Хотя, конечно, и самоцветы не каждый день пудами отмеряют.

Утреннее солнце высветило сахарную вершину горы, граница света и тени быстро покатилась по скалам вниз. Олег повернул голову к мороку. На свету трое его спутников стали полупрозрачными, затем дымчато-белесыми, а под прямыми лучами и вовсе испарились, так и не перестав приветственно помахивать руками.

— Да, — вздохнул ведун. — Сколько раз я говорил, что щит да сабля — вот и все мои друзья! С ними и остался. Ну Любовод, ну ловкач… Где же тебя теперь искать?

Вопрос… Как найти человека в незнакомой местности, в стране, о которой пока еще мало что знаешь? Особенно если ему помогает неплохой местный колдун?

— Хотя чего это я? — передернул плечами Середин. — Если с ними Аркаим, куда они пойдут? Конечно, во дворец! Тем более что морок заманивает меня в противоположную сторону. Ладно, форы у вас всего часа четыре, а идти до входа в селение не меньше двух дней. Посмотрим, кто быстрее ноги переставлять умеет…

Олег поднялся, поддернул щит, удобнее устраивая его на спине, и быстрым шагом направился в сторону трехглавой горы. Да, разумеется, всего три дня назад он зарекся заниматься альпинизмом раз и навсегда — но что поделать, коли боги решили шутить? Мудрый Аркаим вряд ли захочет пользоваться столь трудным и рискованным способом, чтобы вернуться домой. Его и через ворота с почетом впустят. А вот Олега вряд ли станут встречать медом и розами. Тем более что ополченцы наверняка уже обошли гору и рыщут где-то с этой стороны в поисках нападавших. Сунешься в обход, им навстречу — наверняка попадешься, как кур в ощип.

Разумеется, хозяин горного дворца теперь знает про путь через верх — но успеет ли он предупредить своих ополченцев о возможном визите непрошенного гостя? Они-то уверены, что враги бегут и их нужно просто настичь, а не караулить у собственных дверей. Сейчас, без кристалла на голове, способности Аркаима ослабли раз в пять, а то и в десять. А фора всего в четыре часа — не так уж и велика, если на обход понадобится минимум лишний день.

Конечно, мудрый Аркаим позаботится об охране, запасется стражей и телохранителями… Но это еще не означает, что ему удастся уклониться от разговора по душам. Хотя нет — какой спрос с человека, всего лишь спасавшего свою шкуру? Побег — это маленькая и, пожалуй, честная победа. А вот Любовод… С ним разговор будет особый. Охраны купцу достанется меньше — коли она вообще будет. Зато вопросов получится больше…

При желании преимущество можно найти во всем — даже в полном отсутствии еды. Без припасов Олегу не нужно было останавливаться на перекус, да и вечером встать на ночлег он не торопился. Потому и до знакомой скальной стены добрался всего за день. Даже быстрее — потому что до заката успел подняться до первой расселины и мерз до утра уже там. Что поделаешь, осень входит в свои права, на ночь уступая их дедушке Морозу. Еще не набравшему полную силу — но уже достаточно неприятному.

Новый день дал ему достаточно времени, чтобы забраться на узкий козырек, а оттуда — наверх, до самых скал. Теперь Олегу не требовалось вколачивать клинья в трещины на скалах, таскать веревки, искать опору, вязать узлы. Просто хватайся за веревку да лезь. Правда, последние метров пятьдесят опять пришлось ползти на брюхе с риском сорваться вниз — но ведь не километр же! Пройдя между скалами, он быстро добрался до ущелья с дворцами, однако, хотя день был еще в разгаре, спускаться не стал. Быстрый подъем отнял слишком много сил, и к тому же Середин элементарно хотел спать. Поэтому, собрав раскиданные скрутки с потниками, подстилками и кошмами, оставшимися после погибших воинов, ведун соорудил себе мягкое, теплое гнездо, забрался в него — и даже пустой желудок не помешал ему мгновенно провалиться в объятия Морфея.

На рассвете ведун подобрал два мешка, также потерявших своих хозяев, намотал на ладони, выпустил вперед веревку, с помощью которой вытаскивал Урсулу, схватился на нее и заскользил вниз.

В ущелье уже были убраны все следы недавней сечи — ни крови, ни трупов, ни оружия. Разве только зарубки на стволах деревьев в саду да вырванная местами до камня трава напоминали, что совсем недавно тут творилось что-то неладное. Молодцы каимцы, неплохо потрудились.

Олег перебросил щит из-за спины в руку, обогнул слева яшмовый дворец, шагнул в знакомую сандаловую дверь.

— Ау-у, хозяин! Ты здесь? Встречай гостя! — громко позвал ведун и уже тише добавил: — Упаси тебя боги сказать, что Урсулы больше нет…

В сумеречном зале царила тишина — только порывы ветра залетали в зал, тихонько посвистывая в вычурных подсвечниках. Похоже, фора мудрому Аркаршу не помогла: Середин успел попасть наверх первым.

— Стой! Стой, кто таков!

Олег улыбнулся, удовлетворенно кивнул и вышел из дворца. Через сад к нему бежали трое парней лет двадцати с только-только пробивающимися усиками. Прекрасная Мара — это же дети! Кто дал им в руки мечи? Неужели он сам был таким всего лет пять назад?

— Стой! — запыхавшись, остановились в трех шагах мальчишки. Щиты повисли на вытянутых руках, ничего не прикрывая, шапки с бронзовыми пластинами наверху не завязаны, мечи болтаются спереди, мешая нормальной ходьбе. — Стой! Кто таков? Отдай оружие!

— Я ищу правителя, служивые, — как мог дружелюбнее улыбнулся Олег. — Он мне очень нужен. Где сейчас мудрый Аркаим? У него были гости. Коли хозяина нет, я согласен встретиться с ними.

— Дай сюда свой меч! — звонким голосом потребовал паренек, что стоял в центре. Он был на голову выше двух других и, наверное, мнил себя главным.

— Послушайте меня, смертные, — тихо попросил Олег. — Я воин, ратник. А вы все вчера только от мотыги. И вас всего трое против меня одного. Ответьте мне, и я вас не трону. Против вас у меня на душе зла нет.

— Меч сюда немедля! — взялся за рукоять своего оружия главный мальчишка. — Не то мы тебя враз в поруб посадим.

— Послушайте, друзья мои, — еще более дружелюбно попросил ведун. — Давайте не станем ссориться. Вы просто…

— Вяжи его! — Высокий паренек выхватил из ножен меч и вскинул над головой, словно намеревался кинуть в атаку полновесные легионы. Видать, мечтал об этом красочном моменте еще с того часа, как первый раз увидел закованного в чешуйчатую броню черного смолевника. И смотрел в этот торжественный миг он не на врага, а на свою руку со сверкающим клинком.

— Зря вы… — Олег рванул саблю из ножен вверх, но не над головой, а лезвием вперед. Закаленный клинок чиркнул по краю опушенного щита, вспорол рубаху на груди красавчика и глубоко врубился сквозь обе челюсти в череп врага. Паренек, так и не опуская руку, повалился назад, а ведун уже рубил левого противника. Тот успел вскинуть щит, тем самым закрывая себе обзор — Середин упал на колено, резко двинул вперед своим, краем деревянного овала врезаясь в открытую голень, тут же вскочил, повернулся к последнему, третьему мальчишке.

— А-а-а!!! — Тот вскинул над собой меч, подбежал, попытался рубануть гостя прямо по голове.

Олег гардой сабли толкнул щит врага, поворачивая его и лишая паренька возможности удара, а свой вскинул вверх, но не плашмя, а ребром, метясь чуть ниже кулака слишком высоко поднятой руки. Послышался легкий хруст — перелом запястья; мальчишка взвыл от боли. Ведун уже без опаски нажал на верхний край его щита и прямым в челюсть опрокинул на траву, наступил ногой на грудь, кончик клинка упер вояке в горло:

— Ну что, продолжим схватку? Или лучше побеседуем?

— Больно…

— На войне это бывает. Вы ведь в войну решили поиграть? Ну так привыкайте… Так что, друг мой, мудрый Аркаим здесь?

— Его… Его похитили…

— Кто?

— Неведомо… Мужики наши в погоню кинулись. За горой, сказывали, чужаки спустились.

— А вас, стало быть, в охране оставили? Вас только трое?

— Больше… Еще на стене дежурят… После ночи многие отдыхают…

— Многие? — усмехнулся Олег. — Дай угадаю… Многие — это человек пять? И все, небось, такие же пацаны, от которых в стычке пользы никакой, али старики немощные. Так?

Паренек промолчал, сберег тайну.

— Значит, не вернулся еще Аркаим… — задумчиво повторил Олег, возвращая саблю в ножны. — Ладно, подождем. Только не здесь. А то вы ведь меня сонного повяжете, по глазам вижу. Ничего, придумаю что-нибудь.

Он отпустил мальчишку, присел возле первого паренька, пощупал пульс:

— Стучит… Теперь месяц только кашку жидкую через трубочку кушать будет. Может, хоть после этого копать грядки ему понравится больше, нежели махать мечом.

Третий из ребят его особо не беспокоил — перелом закрытый, срастется за две недели без всяких осложнений.

— Кра-а…

Олег вздрогнул от неожиданного возгласа над головой, поднялся. Пепельно-серый орел с матерчатой сумкой на груди сидел на крыше яшмового дворца и, с какой-то легкой насмешливостью склонив голову, разглядывал ведуна, время от времени перетаптывая лапами.

— Что смотришь? — скривился Олег. — Видишь меня, мудрый Аркаим? Так вот знай: никуда ты от меня не спрячешься. И если ты хоть пальцем тронешь мою рабыню, тебя не спасут никакие боги. Понял?

— Кра-а… — Кумай упал вперед. В последний миг расправив крылья, он бесшумно скользнул у ведуна над самой головой, развернулся и, так и не сделав ни единого взмаха, исчез за дворцом.

— Лети, лети, — кивнул ему вслед Олег. — Все хозяину расскажи. А я тут пока погуляю, с делами насущными разберусь.

Середин бодрым шагом дошел до большого дворца. За правой дверцей, уже возвращенной на петли, отыскал дверь в кухню, заглянул внутрь и вежливо улыбнулся:

— Давайте, смертные, соберите мне припас в дорогу дней на пять. И сейчас поесть чего-нибудь быстро организуйте, а то я голоден. Давайте быстрее, я тороплюсь.

Он отступил, прошел по пустым коридорам, вернулся к двери, поднялся на второй этаж и там почти сразу поймал за ворот какую-то служанку:

— Эй, милая! Пообносился я чего-то за эти дни. Принеси мне новой одежды, сапоги. И какую-нибудь теплую накидку, а то уже холодно. Мудрый Аркаим разрешил. Только быстро: одна нога там, другая на кухне, я буду там ждать. — Олег отпустил женщину и добавил: — Только не злите меня! Не то вырежу всех к лешему от первого этажа и до крыши. У меня сегодня настроение плохое. А Аркаим ваш меня потом простит. Он добрый…

Тетка кивнула, потрусила к внешней стене. Ведун же, как и обещал, спустился в кухню. Здесь его уже ждала большая ношва с густым и горячим темно-красным варевом, от которого за три шага несло жгучим перцем. Олег ощутил, как рот наполнился слюной, и поскорее присел к столу, доставая из замшевого чехла увесистую серебряную ложку.

К тому моменту, когда в миске показалось дно, дверь приоткрылась, в нее заглянул седобородый горбатый мужичок, посмотрел на Олега, задумчиво почесал нос и отстранился. Трудно сказать, что разглядел он в незваном госте. Может, человека, который в почете и уважении прожил во дворце почти полный месяц. Может, лихого рубаку, что несколько дней назад рубился здесь со смолевниками и разгонял слуг по этажам. А может, просто злого вооруженного типа, с которым в отсутствие приличной охраны лучше не ссориться. Во всяком случае, сразу после его кивка на кухню зашла служанка, положила стопку одежды, сверху кинула войлочные сапоги с пришитыми на подошву толстыми кусками кожи.

— Мешок собрали? — стягивая с себя одежду, поинтересовался Олег.

На стол рядом с пустой ношвой опустился плотно набитый мешок с полпуда весом.

— Молодцы. При случае замолвлю Аркаиму за вас словечко.

Ему никто не ответил. Наверное, не поверили.

Бросив грязное, истрепанное о камни тряпье на пол, Олег переоделся в чистую, свежую одежду, пахнущую хвоей и ландышами. Разумеется, ради такого случая не мешало бы и умыться, ванну принять — но требовать такое было бы уже полной наглостью. Сапоги пришлись по ноге впору, облегая, может быть, слишком туго — но ведь это войлок, разносится. Накидка была шерстяной, да еще и подбитой изнутри каракулем. В общем, хоть в снегу в ней ночуй — не замерзнешь. Для рук по бокам имелись две прорези, а застегивалась она на груди двумя аграфами с крупными рубинами — на горле и на уровне солнечного сплетения. Но без ворота. А может, ключник здешний дорогой воротник спрятал, пожалел для бродяги хозяйского добра.

— Ну, спасибо этому дому… — Накидку Олег повесил на левое плечо, застегнув верхний аграф над правой ключицей. Мешок забросил на правое — его скидывать быстрее, коли рубиться придется. Поверх мешка за ременную петлю повесил и щит. Тяжело, конечно, но без него никак. — Прощаться не стану. А то как бы боги опять пошутить не захотели. Удачи вам во всем.

Он вышел во двор, раскрыл внутренние ворота, наружные и ступил на карниз.

Несколько дней, проведенные на горных склонах, притупили страх высоты, и по узкой тропе Олег шел спокойно, прямо посередине, поглядывая то на поселок внизу, то на дорогу у наружной стены селения. Очень ему хотелось, чтобы вдруг появились из ворот Аркаим и Любовод с прочими спутниками да стали подниматься навстречу, не подозревая об опасности. Интересно, каково бы было правителю покружиться в своем боевом танце здесь, над пропастью, на тропке в полтора метра шириной?

Увы, законный правитель Каима и прочие беглецы так и не появились. Олег спустился в долину, прошел до ворот и, не вызвав никакого любопытства у трех скучающих привратников, вышел наружу. Спокойный, опрятно и богато одетый, идет из дворца в одежде, которой мудрый Аркаим иногда одаривает приближенных. Чего тут может быть странного?

Слишком близко от селения ведун останавливаться не рискнул. Он прошел по тракту около версты, и лишь когда лес вплотную подступил к дороге, свернул к зарослям орешника, густо покрывающим пологий взгорок. Это было идеальное место: сухо, хороший обзор, и в то же время с дороги ничего под ветвями не разглядеть. Теперь оставалось только ждать.

Ищейка

Забеспокоился Олег на третий день. То есть и в первые два дня ожидания под кустами он удивлялся, что ушедшие вперед спутники так долго не могут добраться до дома. Но на третий день пополудни на обычно почти пустынном тракте показались десятки вооруженных мужиков, медленным шагом едущие к городу. Именно мужики, а не воины — у кого копья у стремени, у кого сулицы, кто с саадаком на крупе, кто вовсе без ничего, кто с мечом, кто с топором, а кто и с косой, ровно смерть бородатая. Доспехов не имелось ни на ком, но шапки у многих людей были прикрыты сверху бронзовыми или железными пластинками, а науши вырезаны из толстой сыромятной кожи. В общем, ополчение. Причем, как посчитал ведун — больше шести десятков. Учитывая обстоятельства, отряд довольно крупный — не меньше половины мужчин, что в селении такого размера могут проживать. Едва не поголовный призыв.

Ни какой-либо добычи, ни пленных ополченцы не везли. Олега это не удивило: скрылись от погони стражники, он же сам и гнал их ради этого нещадно.

Но вот почему вместе с отрядом не возвращался мудрый Аркаим? Неужели не встретили мужики правителя, что навстречу им идти был должен? Неужели сам правитель на них не вышел? Где же он тогда вообще? Куда провалился? Ведь либо сам, либо с ополченцами, но давно уже обязан был до дома добраться, все сроки прошли!

— Где же тебя носит, мудрейший? Куда ты смылся?

Олег дождался, пока колонна пройдет к поселку, сорвал со свисающих до земли веток несколько орешков и перевернулся на спину, пытаясь собраться с мыслями.

Куда же мог пропасть правитель здешних отверженных земель? Может быть, невольница уже проболталась, где именно впервые познала любовную близость, и теперь мудрый Аркаим, зная, на каком из алтарей начался обряд жертвоприношения, стремится туда, чтобы завершить таинство? Нет, вряд ли… Сунуться на берег, принадлежащий его братцу, в одиночестве, без оружия, без магического камня, без атрибутов для богослужения, да даже без банальной жратвы, наконец, — слишком уж глупо. Проще вернуться, собраться и поехать на место во всеоружии.

Тогда, может, он все же вернулся к себе во дворец, но сделал это незаметно? Тоже странно. Наверх ведут только два пути: веревка и эта вот дорога. К веревке, имея в запасе лишних четыре часа, они должны были выйти первыми. И тогда они встретились бы на склоне либо наверху. Не может же правитель в собственном дворце прятаться по кладовкам, скрываясь от слуг и гостей! Нет, там Аркаима не было. По дороге он не проезжал. Тогда где?

— Да где угодно! — сам себе зло ответил Середин. — Пиво пьет в пещере, купается на пляже с подогревом, впал в спячку до весны — все что угодно быть может! Я же про него ничего не знаю. Ровным счетом ни-че-го! Просидел тут, как дурак, три дня. Теперь и вовсе никаких следов не найти…

Он кинул в рот пару орехов, расколол, выплюнул в ладонь и принялся разбирать шелуху, прикидывая, как все же можно вычислить хитрого здешнего колдуна. Понимание невозможности этого его никак не устраивало — ведь жизнь Урсулы, пока она находилась рядом с Аркаимом, висела на волоске. Ее жертвоприношение было неизбежным. Неизбежным. Вопрос лишь в том, как скоро оно сможет осуществиться.

Жалко, что он не ищейка. Судя по тому, сколько копченого мяса захватил с собой холоп, шлейф из его аромата должен висеть за Будутой не меньше месяца.

Олег замер, оценивая промелькнувшую мысль.

Да, конечно, по запаху он никого найти не сможет. Но, может быть, есть что-то, доступное и его ощущениям? Хоть у одного из беглой четверки — у холопа, у купца, у невольницы, у правителя? Хоть что-нибудь! Запах, магнетизм, духовное влечение, кровь, приметные вещи, цвет..

— Стоп! — Олег сдул ореховую шелуху, кинул ядрышки в рот, прожевал. — Кровь! Мы все замараны кровью. А я знаю одного очень упрямого охотника, умеющего учуять кровавый след даже через всю планету. Медный страж!

Магическое порождение Раджафа, непобедимый, неуязвимый воин, самый неподкупный судья и неумолимый палач в одном лице. Путники уже дважды успели столкнуться с этим монстром. Первый раз он, утопив обе ладьи Любовода, выследил и перебил всех моряков, что замарали свои руки кровью, когда разоряли кое-какие деревушки на берегу реки. Страж преследовал преступников, хотя они заметали следы, улепетывали со всех ног, хотя Олег смог заманить его в болото и утопить там с головой! Все равно выбрался, выследил, настиг и покарал!

Второй раз медный страж погнался уже за ними — за ним самим, Любоводом, Ксандром и холопом. Погнался, можно сказать, ни за что: они в честном поединке перебили каимский дозор. Битва как битва — к тому же дозорных было вдвое больше. Разве за победы на ратном поле можно судить, как за убийство?

Но с медным стражем невозможно договариваться — монстр двинулся за ними, загнав тут неподалеку на могучий валун, а Олег, вспомнив удачный заговор, взял да и прибил его следы.

— Так теперь и торчит чудище Раджафа где-то тут, рядышком, — усмехнулся ведун. — И хочет нас всех нагнать, да не может с места сдвинуться. Уж оно-то Любовода чует, можно не сомневаться. И Будуту чует. И Ксандра, конечно, тоже… Но ведь кормчий далеко, он в Каиме, раненый лежит. Медный страж в первую очередь нападет на тех, кто будет ближе. А ближе всех… Ближе всех, выдергивая гвозди, буду я… — сделал окончательный вывод Олег. — Но ведь ищейка-то как хороша, грех не использовать. Ладно, чего-нибудь придумаю.

Середин кинул недоеденные орешки в развязанный заплечный мешок, затянул узел. Привычным движением забросил за спину котомку и щит, поднял накидку и двинулся к дороге. Она заканчивалась как раз у речной отмели, с которой путники и удирали от стража в последний раз.

Никакого общения, кроме взаимных набегов, между Каимом и землей отверженных, не признающих уговора, не имелось. Поэтому по мере приближения к реке, разделяющей оба мира, дорога становилась все менее и менее нахоженной. Вправо и влево от нее отворачивали тропинки, ведущие, наверное, к бортням, делянкам, грибным местам или уловным омуточкам. Эти тропинки словно высасывали из тракта силу, и в конце концов он превратился в такую же полузабытую, поросшую травою тропу, как и все остальные. Оно и понятно: ходить в набеги по одному и тому же пути глупо — противник либо засаду организует, либо крепость поставит. А коли разными путями бродишь — то и дороги нормальной нигде пробить не получится.

Заметив в стороне от тропы высокую старую ель, Олег свернул к ней, без труда нашел длинную еловую шишку с растопыренными чешуйками, чуть дальше обломил с болезненного вида ольхи нижнюю сухую веточку. Собственно, это было почти все, что требовалось для магического ритуала. Порыв ветра принес аромат свежести — Середин не стал возвращаться на тропу, двинулся на запах и вскоре разглядел впереди между деревьями серебристые проблески воды.

Оказалось, он попал аккурат туда, куда и хотел — за рекой, вытянувшись на две сотни метров между изгибами русла, желтела истоптанная сотнями копыт песчаная отмель. Остов искалеченного судна валялся по ту сторону отмели, брошенный первым плотик — по эту. Никаких дозоров на берегу не имелось — если порубежники Раджафа и караулили врага, то где-то дальше, на лесных тропах. А может, сейчас, после разрушительного похода ведуна и его мертвой армии, каимцам стало не до границ, бросили пока на самотек. Кого им бояться? Дальних соседей они успели запугать так, что и близко не подходят, а ближние… С ближними они уже столько крови напускали, что по обе стороны реки особых сил для нападения не осталось.

Впрочем, переправляться на ту сторону в планы Олега не входило. Подобрав по пути несколько валежин, он свалил дрова у кромки воды, срезал с одной из палок немного щепок, пару других распушил «елочкой». Достал из поясной сумки кресало и пучок мха, опустился на колени, несколько раз чиркнул огнивом. Когда возле упавших на сухой мох искр закурился слабый дымок, ведун наклонился, осторожно его раздул до слабого огонька, сверху положил щепки, а когда огонь перебрался на них, уже увереннее добавил «елочки», и накрыл сверху палками валежника. Пока костер разгорался, Середин отломил от осиновой веточки четыре одинаковые палочки, заточил, вогнал их в шишку под коричневые чешуйки.

— Палка, палка, огуречик, получился человечек…

Разумеется, эта фигурка мало походила на те тряпочные или восковые куклы, которые обычно применяются в магии, — но тут главное не материал, а хотя бы отдаленное внешнее сходство. Для идентификации с человеком используются другие, более важные признаки. Наводить болезни, повреждать внутренние органы, лишать зрения он себя не собирался, а для общей цели сойдет и такая сикарака. Отложив фигурку, Олег разделся догола, сложив одежду стопочкой на выпирающий из земли сосновый корень, попробовал рукой воду в реке:

— Холодная, зар-раза… Что же все так не вовремя нынче происходит? — Ведун немного поколебался, потом сбегал в лес, насобирал еще валежника, свалил его весь на разгорающийся костерок. — Ну теперь не пропаду.

Он подобрал куколку, легонько потер ею под мышками, пропитывая своим потом, выдернул из головы пару волос, намотал на фигурку в верхней ее части, кольнул кожу на запястье ножом, мазнул шишку-тельце капелькой крови:

— Тебя, человечек, плоть от плоти моей, кровь от крови моей, имя от имени моего, в мир земной отпускаю. Оставляю тебе свою голову, свою жизнь, свою судьбу. Будь покорна, не ропщи, новой доли не ищи. Нарекаю тебя отныне именем Олег, рода Сварогова, по крови Серединым. Нарекаю тебя водой, — ведун плеснул на куклу немного воды из реки, — нарекаю тебя землей, — он присыпал куклу песком, — нарекаю тебя огнем, — ведун пронес куклу над пламенем костра. — Благословляю на долгую жизнь со счастьем и радостью, с бедой и невезением, с друзьями и знакомыми, с ворогами и недругами. Ступай по миру, ищи свою долю…

Середин осторожно положил куклу на воду и пустил плыть вниз по течению. Если повезет, за пару дней фигурку километров на двести унесет, и медный страж на нее уже не отреагирует.

— Ну а теперь настала очередь очищаться другому, пока еще безымянному существу…

Ведун тяжко вздохнул, шагнул в воду и, не оттягивая самого страшного момента, ухнулся в нее с головой. Высунул наружу лицо, торопливо забормотал:

— Ты, вода, текла из-за гор, по полям, лесам, лугам широким. Под небом синим, в ночи черной В тепле грелась, в холоде мерзла, черноту снимала, красоту открывала. Ты, вода, на месте стоишь, а волны гоняешь, о берег швыряешь. Забери, вода, мои обиды, разбей о высокие камни, смой в глубокий омут. Забери, вода, чужое наносное, глаз черный, слово злое, судьбину горькую, слезы неплаканные, слова гневные, мысли черные. Как травы тобой омываются, так смой с меня слово темное, взгляд недобрый, кровь чужую. Пусть спадет с лица белого, с сердца тоскучего, с души горестной. Унеси, вода, грязь земную, пыль дорожную, слово злое, глаз черный, хворь и беду, боль и тоску. Унеси, вода, в речку быструю, в моря дальние, окияны глубокие. Отныне, присно и вовеки веков.

Уже постукивая от холода зубами, ведун выбрался на берег, передернул плечами:

— А тебя, душа невинная, тело ничейное, нарекаю отныне именем Владимир. Нарекаю тебя водой, — он плеснул себе на макушку воды, — нарекаю тебя землей, — бросил туда же песка, — нарекаю тебя огнем… — Ведун разбежался и перепрыгнул уже высоко разгоревшийся костер. — Благословляю на долгую жизнь со счастьем и радостью, с бедой и невезением, с друзьями и знакомыми, с ворогами и недругами. Ступай по миру, ищи свою долю… Ой, мама, как холодно!

Однако Олег все равно прыгнул в реку еще раз, сполоснул голову от песка и только после этого выпрямился перед огнем, пропитываясь его теплом.

По идее, с этого момента все колдовские, энергетические гадости, а также проклятия и наветы, направленные в его сторону, должны уплыть вслед за фигуркой, получившей его имя и его ауру. В то время как он, очистившийся от накопленной грязи и получивший новое имя, для любого магического существа становился совершенно другим человеком. Любые проклятия, направленные на некоего Олега Середина, на колдуна, поднимавшего мертвых или рубившего дозорных у излучины реки, теперь его не найдут. «Адрес» на ауре у него теперича другой.

Медный страж, выходя на охоту, своих жертв внешне не видит. Значит, идет по «энергетическому следу», по колдовскому образу, переданному с помощью магии. Если так — ведуна после обряда передачи имени на куклу и принятии нового чудище уже не признает. Для порождения магии ведун отныне изменился до неузнаваемости. Не навечно, конечно, истинное нутро свое обязательно возьмет. Как крашеная девица рано или поздно снова обретает натуральный колер, так и маг, изменивший окрас своей ауры, через несколько месяцев становится прежним. Но ведь несколько месяцев — долгий срок. За это время можно успеть очень, очень многое.

Ведун повернулся к огню спиной, чувствуя, как жар костра слизывает с кожи капельки воды, заставляет краснеть кожу, сворачивает в серую пыль волосинки на ногах. Всего несколько минут — и он уже забыл, сколь холодна в реке вода в пору осеннего листопада. Как и не купался совсем.

Он неторопливо оделся — хорошо, одежда новая, не успела прежней энергетикой пропитаться, — подобрал мешок и щит и двинулся к приметной скале над излучиной, на которую указывал песчаный мыс. Теория — это хорошо. Теперь следовало проверить ее практикой.

Тропу, по которой они бежали от стража, Олег еще не забыл. Сперва наверх, к поваленной ветром березе, где Любовод прятал свои сокровища в первый раз, потом через темную влажную низину. За ней — невысокая гряда, новая низина. Вечером он вышел аккурат к кострищу, возле которого вместе со спутниками делал первый привал, — и здесь же остановился на отдых в этот раз, намереваясь хорошенько, на пару дней вперед выспаться.

Поставленную задачу удалось выполнить в полной мере: лег он еще засветло, а проснулся, когда солнце поднялось довольно высоко. Перекусив вяленой рыбой — все копчености кончились, пока он сидел в засаде под орешником, — ведун двинулся дальше, поминутно, чтобы не подставиться монстру по глупости, повторяя новое имя:

— Владимир, Владимир, Владимир, Влади… Так быстро?

Медный страж, как оказалось, находился от прежней стоянки всего в одной версте, чуть не сразу за каменной грядой, отделяющей эту долину от следующей. Середину почему-то казалось, что они бежали от чудовища верст двадцать, если не больше. Подобный античному изваянию, воин из черной бронзы стоял в той же позе, в которой был оставлен — голова направлена в сторону горной гряды, зажатый в правой руке меч опущен к земле, в глазах — все та же мертвенная темнота. Правда, под щекой какая-то пичуга успела свить гнездо, а между телом чудища и ближним деревом простерлась густая белесая паутина.

— Владимир, Владимир, — словно заклинание повторяя свое новое имя, ведун подошел к воину на расстояние вытянутой руки с зажатым в ней мечом. Медный страж не дрогнул. Либо действительно не узнал, либо понимал, что не дотянется. — Ох, грехи мои тяжкие… Владимир, Владимир, Владеющий миром… — И он сделал еще шаг вперед.

Страж все равно не шелохнулся.

— Ну что же, — облегченно перевел дух Середин. — Будем надеяться, что это не батарейки у него сели. Иначе окажется, что купался я совершенно зря. — Он отмерил от медного воина шесть шагов, раскидал листья, провел рукой по земле, нащупывая шляпки гвоздей. — И зачем же я их так старательно прятал?

Утешало то, что земляное пятно, на котором остались следы монстра, было совсем небольшим, и рано или поздно гвозди, удерживающие след, должны были найтись.

— Ага, вот и первый!

Он ухватил пальцами квадратную шляпку, дернул — и успевший изрядно заржаветь гвоздь оказался в его руках. Второй должен был находиться во втором следе, примерно в метре от первого. Ведун перешел дальше, раскидал листья — и почти сразу увидел выпирающий из перегноя штырек:

— Ну, малыш, иди сюда.

Он рванул гвоздь из земли — и в тот же миг медный страж повернулся на месте и размеренно зашагал на север, чуть левее от горной гряды.

— Вот теперь точно обошлось, — спрятал гвозди в поясную сумку Олег. — Не узнал. Однако впереди меня ждут тяжелые деньки…

Медный страж вел себя спокойно и уверенно. Двигался размеренным шагом, глядя прямо перед собой и вертикально держа меч согнутой в локте рукой. Голова его ни разу не отклонилась от северного направления, в то время как корпус иногда поворачивался, когда приходилось огибать встреченные валуны, перебираться через лесные завалы либо скальные гряды. Лужи монстр всегда пересекал по прямой, вброд, иногда просто погружаясь в воду, иногда пробивая канал в густой тине или рыхлом торфе. Порой он уходил при этом в трясину с головой — но спустя некоторое время неизменно вырастал у противоположного берега. Ведун на подобные подвиги не решался и обходил встречные озерца и топи вокруг, благо все они располагались в серединах круглых или овальных низин, окруженных скальными взгорками. В остальном поспевать за стражем, шагающим со скоростью сонного крестьянина, труда не составляло. Во всяком случае, в первый день. И в первую ночь. Никаких отдыхов бронзовое чудище не признавало и шагало непрерывно, днем и ночью, в обед и полдник, на рассвете и на закате.

На второй день Олег начал подумывать, что отомстить предателю медный страж может и без него, а утром третьего ведун уже еле волок ноги. Однако останавливаться после столь долгого преследования было бы глупо, и, пока силы еще оставались, Середин продолжал тащиться метрах в ста за золотисто-зеленой спиной. Золотистой — из-за медного сплава, а зеленой — из-за налипшей тины.

— Вот ведь красавчик будет, когда в кладовку свою вернется! Хотя на обратном пути ему реку придется пересекать. Она отмоет.

Медный страж поднялся на очередной взгорок, с треском проломился через заросли малины — и Олег услышал невнятный истошный вопль. Меч в руках стража переместился из положения на уровне пояса вверх, явно приготовленный для удара, и Середин понял, что магическая ищейка привела его именно туда, куда нужно.

— А-а-а-а!!! Помогите! Нет, нет! Я не хочу! — Вопил, разумеется, Будута. Его звонкий голос Олег узнавал уже без труда.

— Мудрый Аркаим! Смотри! — Это уже, кажется, подал голос Любовод. Наверное, указывал на нежданного гостя.

— Алла-ха, отрои, ха, хах. Отрои!

А у правителя отверженных, судя по всему, супротив стража имелись некие тайные слова!

Олег рванул из ножен саблю и ринулся вперед, забыв про усталость. Перемахнул гребень вытянутого холма, сбежал вниз, к костру, возле которого и находились все, кого он так долго искал. Мудрый Аркаим, сменивший свой халат на скромную серую рясу, но в шапочке с крупным кристаллом горного хрусталя на лбу, стоял на пути стража, вскинув руку, и читал заклинание. Заклинание действенное — монстр двигался все медленнее и медленнее, словно попал в вязкое желе. Будута выжидал на краю полянки, готовый к бегству, Любовод, положив ладонь на рукоять меча, стоял возле костра перед испуганной Урсулой.

— Привет, приятель, — оскалился на него Середин, скинул мешок и перебросил щит из-за спины в руку. — Не ожидал увидеть? Думал, продал — и все, с концами? Самоцветов тебе захотелось? За самоцветы продал, паскуда?!

Новгородец увернулся от удара сабли, отскочил:

— Как продал, кого?

— Меня продал! Бросил одного, чтобы рабыню Аркаиму сбагрить!

— Да ты… — Опять отскочил купец и, поняв, что и вправду рискует, выхватил оружие. — Не было…

— Не было? — Клинки, звякнув, скрестились. — Кто меня ждать у старого лагеря обещал? Кто? И где ты был? Лжец! Урсулу колдуну продал, меня предал, сбежал…

Олег сделал выпад, метясь Любоводу в живот, но тот ловко отвел удар мечом, попятился на пару шагов, положил клинок на изгиб локтя.

— Не вынуждай меня, друже… Мы ведь тебя честно дожидались. Ты сам отстал.

— Я отстал?!

Ведун снова ринулся вперед. Его выпад в голову купец отразил — но удар ребром щита чуть не переломил ему руку выше локтя, новгородец чудом успел отпрыгнуть, пошел по кругу, помахивая мечом и не давая противнику примериться для нового выпада.

— Ты отстал! Сзади шел, все видели. Еще подгонять пытался. А потом отстал куда-то. Мы ждали почти весь день. Но ты так и не пришел.

— Лжешь! — опять рванулся к нему Середин, но купец просто отбежал и заскользил вдоль края поляны, не давая прижать себя к кустарнику.

— Это ты обезумел тут совсем! Тебя все видели, все! Урсула, скажи!

— Видели, господин! тут же подтвердила не вольница. — Ты молчал все время. Но рукой махал, чтобы шли. А как рассвело, пропал куда-то. Я звала, искала… — Она вдруг всхлипнула носом. — И ничего… Пропал.

— Постой… — замер Олег. — Молчал, говоришь? А на рассвете растаял? — Он медленно развернулся к мудрому Аркаиму. — Ах ты, скотина… Значит, ты и им, и мне по мороку поставил, чтобы в стороны развести? Значит, это все твоя работа?

— Ты предал меня, чужеземец. — Правитель, уже заставивший медного стража замереть, с достоинством вскинул подбородок. — За это я решил тебя оставить…

Увидев сверкнувший на солнце клинок, мудрый Аркаим оборвал свою речь и, стремительно закружившись в излюбленном боевом танце, скользнул навстречу. Олег попытался достать его шеи саблей, но правитель присел — и в тот же миг от сильного удара когтей крайняя доска щита отлетела в сторону, с мясом вырванная из заклепок. Середин отступил, пошел вокруг колдуна, выискивая слабое место — но с таким успехом можно было бы пробивать защиту включенного вентилятора. Ведун попытался отсечь мелькающие белые кисти — правитель отдернул руки, резко вытянул, и теперь Середину пришлось отскакивать, спасая и без того опасно покалеченный щит. И тем не менее несколько белых щепок закружились в воздухе, опускаясь на вялую траву.

— Голова не кружится? — Олег попробовал рубануть кончиком клинка развевающийся рукав. Он еще помнил, как подобное прикосновение вырывало оружие из рук, а потому сжал рукоять как можно сильнее. То ли благодаря этому, то ли нынешнее одеяние Аркаима не обладало боевыми свойствами халата, но клинок остался в руках, а на одном из рукавов появился надрез в ладонь шириной.

— Прощай, чужеземец! — И мудрый Аркаим ринулся на него с решимостью торнадо. Вихрь из мелькающих на разной высоте рукавов, когтей, зловеще шелестящего подола заставил Олега попятиться.

Стук! Стук! Стук! — посыпались на щит удары, превращающие его в щепки со скоростью циркулярной пилы. Конечности правителя и его одежда слились в единое серое марево, и Олег понял, что, если он немедленно что-то не предпримет, вслед за щитом вихрь разнесет в клочья и его самого — и сделал то, чего от него совсем не ждали. Ринулся навстречу.

Щит погрузился в самое марево, тут же смялся и от страшного удара отлетел па несколько шагов. Но руки Аркаима оказались откинуты в противоположную сторону, вращение на миг остановилось, и этой доли секунды Олегу хватило, чтобы резким ударом эфеса в подбородок сбить врага с ног — рубить со столь близкого расстояния он не мог. Мудрый Аркаим по инерции еще дважды перекатился с боку на бок, попытался встать — и ощутил на горле холод отточенной стали:

— И ты прощай, правитель.

— Не-ет!!! — От костра в несколько больших прыжков примчался Любовод и повис на ведуне, обхватив его за плечи. — Нет, не убивай! Он нам судно даст! И самоцветов три сундука насыплет!

— Это за Урсулу, да? За Урсулу?

— Нет, не за нее! Не трогал ее никто! Она твоя рабыня, и без твоего ведома я ее никому тронуть не позволю!

— Ты смог меня победить, — поднявшись на ноги, начал отряхиваться мудрый Аркаим. — Это великий подвиг для смертного. Пожалуй, за такое я мог бы тебя и помиловать.

— Что?! — возмутился Середин, пытаясь вырваться из прочных объятий друга. — Да я тебя уже три раза победил! Дважды во дворце и один раз здесь!

— Ну первый раз это была случайность…

— Ничего себе случайность — топором по голове! Случайность — это то, что ты жив остался!

— А во второй раз и вовсе не ты, а мертвецы меня толпой задавили.

— Но это я догадался послать их на тебя! Я, а не ты!

— Ну хорошо, смертный, — поджал губы мудрый Аркаим. — Ты был неплох. Я прощаю тебя.

— Интересно, за что?

— Ты предал меня, чужеземец.

— Я тебе, что, холоп, чтобы предать?

— Ты забываешь, чужеземец, что по моей воле смолевники спасли твою никчемную жизнь, вынули из петли, привезли во дворец. По моей воле тебя исцелили, выкормили…

— И послали на убой, — добавил Олег. — Я сейчас заплачу. Тебе рассказать, мудрый Аркаим, как на самом деле все было? Ты вдруг узнал, что бог Итшахр проснулся. Почувствовал, услышал. И понял, что начинает сбываться пророчество о появлении двух чужаков, что перевернут ваши страны разрушат древний ваш уговор с богами и вернут Итшахру былое могущество. Чужаков у вас появляется мало, и когда кумаи увидели с небес, что сотники Раджафа захватили чужеземцев и намерены их казнить, ты понял, что это мы и есть. Те, о ком сказано в пророчестве. С нашей смертью все твои надежды рушились, а потому ты послал своих черносотенцев, спас нас от казни, привез во дворец и носился с нами, как с писаной торбой. А для проверки пророчества — истинные мы посланцы или нет — дал мне армию и кинул воевать против брата. И ради тебя, мудрый Аркаим, в благодарность за гостеприимство, я, живота своего не жалея, половину Каима на уши поставил и до самой столицы дошел. Так что нет у меня перед тобой долгов. Все, что мог, я для тебя сделал.

— Но потом ты привел врагов в мой дом! Ты предал меня!

— Я тебе в верности не клялся! Я пришел, чтобы спасти свою рабыню, которую ты мог убить, принести в жертву.

— Но не убил же! И я все равно спас тебя от петли.

— Ты сделал это ради собственной корысти.

— Какая разница? — пожал плечами правитель. — Но я все равно тебя спас. А ты меня предал. Разве твоя жизнь не стоила того, чтобы ты не стал приводить врагов к моему порогу?

— Коли на то пошло, мудрый Аркаим, то и у тебя есть передо мной долг, который ты не потрудился покрыть. Ведь это я принес первую жертву и разбудил бога Итшахра. Разве такой подарок не стоил спасения от петли? Любовод, да перестань же на мне висеть! В тебе весу, как в лошади, а я не деревянный.

— Да, теперь я это знаю. — Правитель перевел взгляд на рабыню с разноцветными глазами. — Ты продашь мне ее?

— Нет.

— Я дам тебе за нее тысячу самых красивых девушек Каима!

— Ты пока еще не его правитель, мудрый Аркаим.

— Это пока, — улыбнулся колдун. — Твой друг обещал помочь мне захватить столицу моего брата, вероломного Раджафа.

— И ты, я уверен, нам поможешь, — тут же подтвердил его слова купец. — Ведь за эту помощь мудрый Аркаим обещал насыпать нам три сундука самоцветов и дать судно с командой для возвращения домой!

— Любовод, а ты случ…

Купец, не дав ему договорить, качнулся вперед и в самое ухо коротко шепнул:

— Ксандр.

Олег так и застыл с раскрытым ртом. Он, конечно, помнил, что в Каиме в качестве заложника остался кормчий и что того не мешало бы освободить. Значит, каким-то образом туда нужно проникнуть. То, что здешний правитель намерен захватить столицу — это невероятное везение. Но то, что Любовод, купеческая душа, ухитрился вместо выражения радости срубить за нужное им всем нападение лишних три сундука и корабль с командой… Тут можно только молчать.

— Так ты поможешь мне в этом, чужеземец? — поинтересовался мудрый Аркаим.

— Тогда и мне сундук самоцветов, — выдохнул Середин.

— Ты же воин, ведун Олег, — удивился правитель. — Зачем тебе сокровища? Ты получишь славу!

— Славу на хлеб не намажешь, мудрый Аркаим, и шубы из нее не сошьешь.

— Разве дело воину думать о таких пустяках? Дело воина — сражаться. О прочем должен заботиться его повелитель.

— Да, мудрый Аркаим, — согласно кивнул Олег. — Мне уже не раз намекали, что быть свободным — не самое выгодное положение.

— И они были правы, чужеземец, — улыбнулся правитель. — Пожалуй, я обдумал твои слова. Ты разбудил бога Итшахра, ты сражался на мое благо, ты победил меня в честном и почти честном поединках, ты принес нам весть о будущем и привез в наши владения девушку с синим и зеленым глазами. Ты был спасен мною от смерти и исцелен, ты предал меня. Пожалуй, я не могу сказать точно, принес ты больше добра или вреда, чужеземец. Посему я готов забыть то, что случалось до сего дня. У меня более нет вражды к тебе, я готов вновь принять тебя на службу и награждать в согласии с деяниями твоими и щедростью, достойной законного правителя Каима.

— Только не говори, что в знак примирения мы должны пожать руки, мудрый Аркаим, — попросил Середин. — Глядя на свой щит, я подозреваю, что тот, кто ощутит твое рукопожатие, рискует лишиться всего предплечья.

— Пожимать руки? — не понял правитель. — Зачем? Будет достаточно, если ты поклянешься не изменять делу народа каимского, свободе и справедливости.

— Ты опять говоришь о свободе и справедливости, мудрый Аркаим, — вздохнул Олег. — Но при этом предпочитаешь воинов-зомби и служишь богу мертвых.

— Ну да, — пожал плечами правитель. — Я пользуюсь силой мертвых. А ты думаешь, кто-то поступает иначе? Или этот медный страж ходил, напитываясь светом Хорса?[1] Он точно так же пожирал силу мертвых, которую вложил в него вероломный Раджаф, как и твоя армия! Что поделать, коли мы все живем за счет силы, отдаваемой мертвыми. Мы пожираем плоть убитых животных и мертвых растений, мы сжигаем мертвые деревья, мы посылаем в бой армии мертвецов и вкладываем силы умерших предков в движения медных стражей и каменных строителей. Кто бы смог выстроить наши великолепные дворцы, вырыть бездонные колодцы, добывать руду и передвигать горы, если бы мы не научились управлять силой, запасенной за время жизни тысячами мертвецов? Да, я знаю, мы потребляем их силу намного быстрее, нежели в мир мертвых уходят новые поколения, и иногда мне страшно подумать о том дне, когда кладбища и могильники опустеют и нам нечем будет напитать силы могучих воинов и сдвинуть валы мощнейших механизмов. Не знаю, что случится с миром в эти тяжкие годы и как смогут выжить народы, оставшись наедине со стихиями и капризами богов. Но сейчас мы вершим слишком важное дело, чтобы экономить силы и души. Настает время пересмотреть наш уговор с богами. Время сделать людей равными богам!

— А что думает об этом равенстве бог Итшахр?

— Среди богов, как и среди людей, есть разные характеры, чужеземец, — покачал головой правитель. — Ты общался когда-нибудь с мудрецами, ведун Олег? Тогда ты знаешь, что между ними есть те, кто смотрит на простых смертных свысока и с презрением отметает попытки учеников подняться до своего уровня, считает себя великим и непревзойденным и готов бороться за то, чтобы оставаться таким и впредь. А есть те, кто с радостью делится своей мудростью и силой, стремится каждого дотянуть до себя и даже подталкивает выше. Таков и бог Итшахр. Он искренне желает, чтобы все мы, люди и боги, стали равными. И посему я желаю спросить тебя, чужеземец. Ты уже приносил клятву верности нашему богу. Готов ли ты и впредь служить ему, служить мне и делу нового уговора с богами?

— Все это слишком возвышенно для простого смертного, мудрый Аркаим, — повел бровями Олег. — Мне проще говорить о чем-нибудь более приземленном. Например, о том, что столицу Раджафа действительно нужно… освободить. И я готов в этом помогать.

— Ты не захотел давать клятвы, — перевел его уловку в слова правитель отверженных. — Хорошо, пусть будет так. Начнем с того, что выкинем Раджафа из нашей древней столицы.

— А кулеш-то совсем дозрел, бояре, — внезапно встрял в их разговор Будута. — Коли страж медный боле на нас не кинется, то и поснедать не грех.

— Страж… — перевел взгляд на медного истукана Олег. — Что ты сделал с ним, мудрый Аркаим?

— Забрал его силу, чужеземец, — развел руками правитель. — Мой брат силен в зеркалах и интригах, я сильнее в знании мертвых, в птицах, в милости Итшахра. Я забрал из истукана силу мертвых, и теперь он будет стоять здесь много лет, пока не накопит новую силу из умирающих трав, земных козявок, птиц. Либо пока кто-либо не принесет перед ним кровавую жертву, напоив его силой умирающего человека. Поначалу брат пытался воевать со мной этими стражами. Отливал, творил заклятия, насыщал смертью… Но после того, как мои мастера переплавили четырех монстров на подсвечники, он оставил эту мысль. В этом ремесле Раджаф слабее, много слабее…

— Дык, тебе оставлять, боярин? — опять окликнул их холоп. — Остывает.

— Ступай, перекуси, чужеземец, — разрешил мудрый Аркаим. — Я все равно сыт.

Середин кивнул, отошел к общему котлу, уселся в круг со своими спутниками, запустил ложку в кашу с разварившимися крупинками сушеного мяса и негромко поинтересовался, глядя перед собой:

— Куда вас носило, Любовод? Отчего во дворец Аркаима после побега не пошли?

— Дык, колдун, ты же сам самоцвет магический у правителя отобрал, когда в зале с ним бился. Вот мы в селение горное и отправились, где камни эти добывают да гранят. Мастер один этим занимается. Ста-арый… И дело свое медленно творит — всего пять камней у него было. Мудрый Аркаим два забрал, остальные оставил. Спрятать повелел.

— Медленно, быстро — а зачем им, на двоих с братом, много камней? — пожал плечами Середин. — Странно, что у него запаса во дворце не имеется. Хотя, с другой стороны… Догадался, наверное, мошенник, что я раньше него туда попасть успею и саблей острой встречу. Вот и побоялся без кристалла магического возвращаться. Кстати, а коней в той деревне горной вы взять не догадались?

— Ты не видел, что за тропы туда ведут, друже. Как сами ноги не переломали, и то чудо. А уж лошадям… — Он безнадежно махнул рукой.

— Понятно, — кивнул Олег. — Значит, и дальше на своих двоих топать придется. — Он зачерпнул еще ложку каши, съел, недовольно покачал головой: — Что же ты, Будута, сало забыл кинуть? Хоть бы для аромата чуток добавил!

— Дык, боярин, как кухню грабили, каждый норовил че повкуснее утащить. От и не соблазнился никто на сало-то. Из всех ты един мудр оказался, — отвесил холоп ему поклон, — заместо копченостей да рыбы мяса сушеного и сечки взял. Токмо ими последние дни и спасаемся.

— Не все золото, что блестит, — ответил расхожей поговоркой ведун. — И не каждый самоцвет — сокровище… — Он понизил тон: — Ты про седьмой осколок сказывал, Любовод?

— Нет пока, друже, — улыбнулся купец. — Коли все разом продать, цена завсегда ниже получается, нежели в розницу. Вот как книгу мудрый Аркаим получит, да одного всего осколочка ему не хватать будет — от тогда и торговаться станет веселее.

— Ты у него большое судно-то заказал? — Олег с трудом сдержал усмешку. — Чую я, пока ты трюмы самоцветами до самого верха не набьешь, мы отсюда не отчалим.

— А про невольницу твою речи не шло ни разу, — неожиданно посерьезнел купец. — Как под скалой правитель здешний про нее помянул, награду за нее обещая, ни разу боле не обмолвились.

— Верю, — вздохнул Середин. — Ты меня извини, друже, что про тебя так подумал. В одиночестве завсегда дурь всякая в голову лезет.

— Да я понимаю, друже, — кивнул новгородец. — Когда деньга такая крутится, всяко бывает. Иной и отца родного продаст, и брата кровного. А уж про друзей… — Он с досадой махнул рукой.

— Ты же не продал? — поднялся Олег.

— Так ведь и ты бы не продал… — Купец тоже поднялся, и они крепко обнялись, похлопывая друг друга по спинам. — Рад, что мы снова вместе, друг мой.

— И я рад, Любовод. Так куда мы теперь?

Приятели уселись к котлу и снова взялись за ложки.

— Правитель во дворец возвернуться предложил. Пару дней отдохнуть, в себя прийти, баньку стопить, переодеться. А уж потом дальше думать, как Каим брать.

— Разве у них есть бани? — удивился Олег.

— А рази нет? — еще больше удивился купец — Как же они иначе парятся? Мудрый Аркаим сказывал, мыться будем.

— Мыться, мыться… Забыл, как нас тряпочкой обтерли да по светелкам отправили?

— Дык, больные же мы были, колдун! Оттого и мыли нас с осторожностью.

— Ну посмотрим, посмотрим… А Каим захватить — чья идея была, Любовод? Твоя или правителя? Или мудрый Аркаим думает, что его?

— Какая разница, друже? Я лишь намекнул пару раз, что книга ныне, как пророчество сполняться начало, ему зело пригодиться может. А то как бы Раджаф не порушил ее со страху. Ну и что мы, коли наградят достойно, подсобить с этим делом можем.

— Главное, чтобы с кормчим ничего не случилось, пока мы до него добираемся.

— Не, не должен его Раджаф тронуть. Он же ведает, кто мы таковые. Побаивается. Пока Ксандр жив — нас его смертью пугать можно. А коли мертвый — пугать ужо нечем. Посему не должен он кормчего трогать. Выжидать станет.

— Хорошо бы, коли так…

Всесильная книга Махагри

С баней Любовод все-таки промахнулся. Под помывкой в горном дворце понимали именно обтирания влажными ароматными тряпочками после экономного обливания водой из ковшика. Зато в остальном путники отдохнули от души: почти полсуток сна на мягких перинах, чистая одежда, груши, абрикосы, персики — всего вдосталь, мясо вареное, жареное, печеное, тушеное, рыба — на любой вкус. Но ничто не приходит просто так — и вороненые чешуйчатые брони, что были принесены мужчинам вместе с рубахами, войлочными поддоспешниками и меховыми накидками, лишний раз подтверждали эту незыблемую истину.

Два дня отдыха — на третий путники выехали из ворот селения, имея в поводу по паре заводных скакунов. На этот раз мудрый Аркаим самолично выступил в поход. Может, не очень доверял однажды изменившим ему чужеземцам, может, считал, что цель нового наступления слишком важна, чтобы наблюдать за боевыми действиями с высоты птичьего полета. Урсула тоже покачивалась в седле рядом с Олегом. Ведун не решился оставить ее одну: слишком уж много развелось в Каиме желающих глянуть в ее разноцветные глазки, слишком большую цену назначали правители за ее жизнь и кровь.

Двигались они знакомым путем: по тракту к реке, затем по ледяному мосту, созданному магией Аркаима, на отмель, потом направо к ручью, с версту скакали по мелкой гальке и наконец оказались на поляне, с которой начиналась дорога к первому прибрежному городу Раджафа — Киве. Правда, на рысях путь в четыре пеших перехода всадники одолели часов за восемь и первый раз остановились на привал возле родника среди некошеных лугов.

— Завтра Кива нашей будет, — вспомнил Любовод, когда, расседлав своего коня и отерев его от пота, повел к ручейку на водопой. — Опосля, помнится, Ламь, за ними Птух, Аналараф, Та-кем — и все, мы под стенами столицы. Коли нигде не задерживаться, дня за три добраться можно.

— За Ламыо Туеслов стоит, — поправил Аркаим.

— Нет больше Туеслова, — ответил Олег. — Во время прошлого похода сопротивляться он стал. Вот и разорили мы его вчистую, ничего не осталось.

— Да, помню, я видел, — спохватился правитель. — Там ныне токмо холмы, да трава зеленеет. А как вы ныне, без армии, города брать намерены, чужеземцы?

— Мы? — не понял Середин.

— Конечно, — кивнул правитель. — За что же я вам такую груду самоцветов отсыпать обещал? За разговоры путевые, что ли? Вы помочь со взятием Каима подрядились. А коли так, то и городки путевые подчинить должны. Как же мы столицу осадим без опоры прочной за спиной?

— Интересно… — согласился ведун. — Чего примолк, Любовод, друг мой? Поведай нам тайну сию великую, как мы вчетвером, невольницы не считая, города на своем пути покорять станем?

— Ну, дык… — сбив на лоб укрепленную железными пластинами ушанку, зачесал в затылке купец. — Ну, дык, ты придумаешь чего-нибудь, колдун. Ты завсегда выкручиваешься. А?

— А, ведун Олег? — с кривой усмешкой поддакнул новгородцу мудрый Аркаим. — Придумаешь чего али назад вертаться станем? Три сундука самоцветов даже для меня цена немалая. Пусть в казне остаются.

— Зачем же их покорять, правитель? — пожал плечами Олег. — Насколько я помню, все эти города тебе клятву верности во время предыдущего моего похода принесли. А раз так, то это они нам ополчение для нового похода дать обязаны, а не мы их снова штурмовать. Подойдем завтра, о клятве напомним. А как ответят, так и решать станем.

Кивцы не ответили никак. Когда рано утром небольшой отряд появился возле склона города, его встретила полная, абсолютная, мертвая тишина. Ни детишек наверху, возле цветочных клумб, ни женщин, увязывающих снопы на недалеком поле, ни скотины с караулящими ее пастушками, ни мужчин с косами на плечах либо на возках со столь необходимыми при наступающих холодах дровами.

Ведун, подъехав к самому селению, натянул поводья, повернул голову к мудрому Аркаиму:

— Не встречают чего-то красны девицы хлебом-солью. А лезть наверх да в люки стучать несолидно как-то. Правитель ты — или бродяжка простой, которому пожрать на обед нечего. Встречать должны у ворот, да с уважением.

— У них же нет ворот в городе, — встрял с неуместным напоминанием Будута, но на него никто не обратил внимания.

— Может, не заметили нашего приезда, господин? — наивно предположила Урсула.

— Собственно, именно это они и пытаются изобразить, — согласился Олег. — Когда я с сотнями пехоты появился, дураку ясно было, что запертые двери выбивать стану. А так, вшестером… Думают, пересидят тихонько, да и обойдется как-нибудь. Побродим над запертыми дверьми да и дальше уедем. Скажи, мудрый Аркаим, ты можешь как-то дать знать о своем приезде? А то глашатаев мы как-то не захватили.

Правитель нахмурился, вскинул руку — и прямо с чистого неба в земляные валы города ударили несколько ослепительных молний. Невольница, испуганно вскрикнув, зажала уши, под Любоводом и холопом, всхрапнув, шарахнулись в стороны кони, двое заводных и вовсе понесли — Будута кинулся в погоню. Однако город оказался не только слепым, но и глухим. На нем не открылся ни один люк и не появилось ни единого человека.

— Вот, значит, как они своего законного правителя встречают, — сделал вывод Середин. — А ведь так освобождению радовались, присягу мудрому Аркаиму добровольно, считай, принесли. А как дубина над головой висеть перестала, так сразу двери на замок, сами под лавку и лежат, валенками прикидываются.

— Валенками? — рассмеялся правитель. — Это ты ладно молвил — «валенками». Весел ты, чужеземец. С таким и дружить, и биться ладно. Однако же что делать станем? Я могу к вечеру бурю собрать, ливень на них обрушить, молнии.

— А проку? — пожал плечами Середин. — Дома ведь для того как раз и строятся, чтобы бурю-непогоду в тепле, сухости и безопасности пережидать. Киве от шторма ничего не станется, а вот мы вымокнем да замерзнем, как цуцики.

— Дальше тогда поскачем? — спросил Любовод.

— Тоже нельзя, — покачал головой Олег. — Одному селению неповиновение спустишь, все остальные после примера такого тоже взбунтуются. Киву нужно вразумить. Один город воспитаешь — стало быть, и в прочих хлопот уже не будет… Разбивайте лагерь. Будем Киву брать.

— Как скажешь, друже, — потянул правый повод купец, поворачивая коня. — Тоды я за холопом поскачу. Вижу, не угнаться ему за скакунами сбежавшими.

Невольница же спешилась, отпустила подпруги и стала снимать с конских спин узлы с походными припасами.

— Как же ты город брать собираешься, ведун Олег? Нешто у тебя армия небольшая за пазухой спрятана?

— Нету у меня ничего за душой, мудрый Аркаим, это ты верно заметил, — согласно кивнул Середин. — Но утро вечера мудренее. Глядишь, и придумаю чего.

— А разве ныне не утро, чужеземец?

— Утро, — согласился Олег. — Но в голову пока ничего не лезет.

Он приподнялся на стременах, огляделся по сторонам в поисках какой-нибудь подсказки.

— Кладбище здешнее, чую, там дальше, за березняком лежит, — указал правитель.

— Знаю, — кивнул ведун. — Но всех мертвецов, пригодных для битвы, я отсюда во время прошлого похода поднял. Токмо дети малые да женщины остались. Куда их, пусть и мертвых, в сечу бросать? Пусть покоятся с миром… Мне вот что интересно, мудрый Аркаим, а у соседних с вашей страной племен могильники есть? Может, навестить их, со стороны сил набраться?

— Не получится, чужеземец, — покачал головой правитель. — На юг степь лежит. Тамошние обитатели своих мертвых земле предают, однако же кладбищ не имеют, хоронят своих там, где те путь свой заканчивают. Сказывают, помечают они как-то могилы знаками тайными. Однако же поди найди их средь просторов! Все ноги стопчешь, пока хоть сотню соберешь. На закат, за горами, народы своих умерших на кострах жгут. И добираться к ним через скалы и горы тяжко, да и проку не будет. На восход от нас народ иши обитает. Те боятся, что их мертвые могут стать добычей злых духов, и оттого съедают покойника на прощальном пиру, всех родственников и друзей его собирая. Кости обглоданные — и те в тайные места прячут. В общем, совсем дикие люди.

— Не уверен, — тихо пробормотал ведун. — Имея соседей вроде вас, поневоле трупы прятать начнешь.

— На севере от Каима остяки обитают, а немного восточнее — югры. Они тоже кочевать любят, вблизи от порубежья нашего кладбищ не делают. Сказывают многие, дальше на север у них и обычные селения имеются, с домами, из дерева рубленными, и кладбища есть. Однако же далеко до тех мест больно, ох, далеко… Коли на рысях, то и с месяц, может, скакать придется, а то и более.

— Понятно, — кивнул Олег. — На чужих зомби можно особо не рассчитывать.

— Я же сказывал, чужеземец. Мы используем силу мертвых куда быстрее, нежели она появляется. Боюсь, после нас ее не останется вообще, и наши потомки будут жить в дикости и голоде.

— Но ты, мудрый Аркаим, как я заметил, к этому уже готов?

— О чем молвишь, чужеземец?

— О тебе, правитель. За все время нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы ты ел.

— Не о себе пекусь, ведун Олег. О народе своем, что по воле богов от отца во владение мое остался.

— Не пропадет народ твой, мудрый Аркаим. Поверь мне на слово, не пропадет. Хотя силой мертвых пользоваться действительно уже не сможет. А пока нужно подумать. Наверняка слабина какая-то в тупом упрямстве горожан имеется. Не может ее не быть.

— Зима наступает, чужеземец. Урожай собран, дрова запасены. В каждом доме колодец, так что и с водой у них хлопот нету. Мыслю я, ныне до весны, до первых полевых работ они отсиживаться за стенами могут.

— Подумать нужно, правитель. Слабое место есть всегда. Его нужно только найти. Нас здесь двое колдунов, причем один из них — правитель страны, коему горожане клятву верности принесли. Не может быть, чтобы мы этих смутьянов к порядку не призвали! Подожди немного, осмотрись. А там, глядь, и по-нашему все обернется.

Заводные кони — великое дело. Когда не нужно все походное добро носить с собой, то и обосноваться в любом месте можно со всеми удобствами. Уже через полчаса после решения о привале на прогалине в ивовом кустарнике горел бодренький костерок, вокруг которого поднялись три шатра. Крытый войлоком, поверх которого лежал золотистый шелк — мудрого Аркаима, и еще два, больше похожие на навесы из плотной парусины — для Олега и его друга. Холопа купец милостиво обещал пускать ночью к себе — на то время, когда приглядывать за лошадьми останется ведун либо он сам.

В палатке невольница расстелила кошму, поверх которой лежала большая овчина. Накрываться, словно одеялом, предполагалось другой, такой же широкой шкурой. В общем, несмотря на ночные заморозки, спать в этом походе путники могли хоть голышом. Во всяком случае, Олег, под боком у которого в последние ночи сладко посапывала горячая, что натопленная печь, ласковая дева.

Во время обеда правитель соизволил удалиться к себе на отдых. Ведун, поев, решил последовать его примеру — и тут же оказался в жадных объятиях Урсулы, опрокинувшей его на мягкую подстилку:

— Как хорошо, что в этот раз ты взял меня с собой, господин!

— Ты просто не понимаешь, как тебе повезло, что ты тогда осталась во дворце, девочка, — погладил ее лицо Олег. — Нам досталось на орехи немало. А уж в конце, когда мы в плену оказались… Я думаю, хватит с тебя и одного повешенья.

— Ради тебя я готова на все, господин… — прижалась к его ладони девушка. — Хотя не знаю, как ты мог так долго находиться вместе с этими… С мертвецами живыми. Я бы, наверное, в первую же ночь от страха умерла.

— Да чего их бояться-то, девочка? Они безобидны, как тележная оглобля. Пока никто ею никого огреть не попытается, вреда от нее никакого быть не может. Так и зомби. Если ему приказа нападать нет, то он безобиднее пугала. Ты его хоть на куски руби — он и сопротивляться не догадается. Овца, и та злее будет.

— А все равно жутко, господин. Этакое-то страшилище! Полугнилые, облезлые, кожа лохмотьями, глаза вытекли — и все вокруг с мечами да копьями бродят.

— Да-а, несладкое соседство… — Ведун отстранил от себя невольницу, присел на кошме. — Это ты права, соседство несладкое.

— Я что-то не так сказала, господин? — удивилась такой неласковости рабыня.

— Ты молодчина, девочка моя, — поднявшись на ноги, затянул снятый было ремень Олег. — Ты просто гений!

Кладбище Кивы на две трети было покрыто пустыми ямами — следами прошлого призыва в армию ведуна. Мудрый Аркаим не желал проливать человеческой крови, а потому открыл Середину тайну оживления мертвых и подчинения их своей воле. Правда, поход тот закончился неудачей: великий Раджаф под стенами столицы смог-таки истребить мертвые легионы. Но, нужно признать, несмотря на полнейший разгром армии Аркаима, в горных селениях ни одной матери не пришлось плакать над сгинувшим в походе сыном, во владениях законногоправителя Каима не появилось ни вдов, ни сирот. Армия из мертвецов, при всей своей ужасности, оказалась самым гуманным изобретением. Для своих, разумеется.

Но второй раз этот фокус повторить было невозможно: могилы пусты, их недавние владельцы обращены в костную пыль за много, много верст отсюда. Остались могилки только женщин и детей, похожие на дома в самом городе — небольшой овальный холмик, украшенный цветами, да маленькая дощечка с краю, похожая на ведущий вниз люк. На дощечке имя и еще несколько слов, начертанных незнакомыми Олегу рунами.

— Что-то случилось, чужеземец?

— Мудрый Аркаим? Разве ты не прилег отдохнуть вместо обеда?

— Ты тоже хотел прилечь, чужеземец. Однако вдруг вскочил и помчался сюда. Мне подумалось, что у тебя появились долгожданные идеи про то, как вразумить жителей Кивы?

— Не уверен, что это хорошая мысль, — пожал к плечами ведун. — Думаю, мысль действенная — но с душком нехорошим. Пожалуй, надо иное чего прикинуть. С такими воспитательными мерами мы любви никогда не добьемся… То есть, я хотел сказать, ты не добьешься, мудрый Аркаим.

— Что же это за мысль таковая крамольная, что ты ее даже произнести боишься, чужеземец? Али ты просто вид на себя напускаешь, а на деле не придумал еще ничего? Так ты не стыдись, я тебя понимаю. Задача тяжкая, пустыми руками город целый к покорности привести мало кому по силам. Ну не можешь — так не можешь. Карать не стану.

— Скажи мне, мудрый Аркаим, а что будет, коли детей этих и женщин из могил поднять да велеть по домам возвращаться?

— Ничего не будет, — пожал плечами правитель. — В жилища, где раньше обитали, уйдут да стоять там станут.

— «Стоять станут», — хмыкнул Середин. — Не знаю, как ты, мудрый Аркаим, но даже я чувствовал бы себя сильно нехорошо, коли ко мне пришел бы труп, пусть даже друга или родственника, и торчал все время над душой. А Урсула, я думаю, так вовсе бы из дома этого удрала.

Правитель с минуту обдумывал услышанное, а потом прямо на глазах начал расцветать:

— Воистину, ты мудр не по годам, чужеземец! Отныне я верю, что пророчество гласило именно о тебе. Без тебя я бы до такого не додумался!

— Ты хочешь сказать, мудрый Аркаим, — не поверил своим ушам Середин, — ты хочешь сказать, что намерен все это осуществить? Вынуть из могил мертвых детей, послать их к родителям, а сгинувших жен — к уже забывающим горе мужьям?

— Ты так же мудр, как наивен, ведун Олег, — похлопал его по плечу правитель. — Разве ты не знаешь, что такое замирение бунта среди подданных? Это горящие амбары и селения, кишки детей, намотанные на деревья, распятые у дорог женщины и виселицы, на которых повешен каждый третий, что жил на взбунтовавшихся землях! Ты хочешь этого?

— Да хранят меня боги от таких мыслей, — передернул плечами Олег. — Я думал, такое возможно только в средневековой Европе.

— Такое возможно везде, где люди не чтят клятвы верности, — ответил правитель. — Ты только что придумал, как усмирить бунтовщиков без крови и казней, без пожаров и разорения. И ты думаешь, я откажусь от такой возможности? Я не люблю крови, чужеземец. А ты?

— Я тоже не люблю… — вздохнул ведун. — Но посылать мертвых детей в дома родителей…

— Это лучше, чем вешать родителей на окрестных березах, чужеземец. Зови своего слугу и невольницу, а твой сотоварищ пусть пока за лошадьми присмотрит. Нам главное первую могилу вскрыть. Дальше мертвецы все сами сделают…

Урсулу на это дело Олег все-таки не послал, предпочел копать землю сам, вместе с Будутой. Ни заступов, ни лопат среди походных припасов не нашлось, поэтому землю пришлось рыхлить мечом. Середин рыхлил, холоп выгребал ее наружу. Так, в четыре руки, где-то за час и вырыли яму над первой из могил. После того, как показалась укрывающая лицо женщины ткань, вперед выдвинулся мудрый Аркаим, простер руку и речитативом напел уже знакомое ведуну заклинание:

— Аттарахрашкоми, тхара, тзара, Тхор! Ананубис, кхор, тра Кнор, Кнор, Кнор-Кронос! Атахи!

Ткань на глазах шевельнулась — это покойница открыла глаза.

— Вылезай ко мне, девочка, — ласково поманил ее правитель.

Та зашевелилась, избавляясь от удерживающих тело пут савана, рывком вскинула руки, принялась выбираться наверх. Судя по относительно благополучному внешнему виду, слабо тронутому тленом, ее предали земле еще совсем недавно. Внизу осталась только черная нора — словно тайный лаз в обитель мертвых.

— Теперь раскапывай эту могилу, — указал на соседнюю клумбочку мудрый Аркаим. — Раскапывай сверху, там, где голова. Чтобы быстрее подружку высвободить.

Олег передернул плечами, кинул вымазанный в земле меч под ноги холопа и пошел в лагерь. Ему происходящее никакой радости не доставляло. Разумом он понимал, что на земле есть очень много дел, которые не приносят удовольствия, от должности палача и вплоть до нелегкого труда золотаря — однако работу сию все равно необходимо выполнять. Умом понимал — но на душе все равно оставался очень нехороший осадок.

Правитель трудился несколько часов — если можно так назвать процесс руководства оживающими мертвецами. Копали те, естественно, сами. Каждый восставший из небытия тут же принимался освобождать соседа, затем они вдвоем освобождали двух других, потом четверых — и так далее. Вскоре в месте вечного упокоения ни одной клумбы уже не осталось. Вымазанные в земле, дурно пахнущие, темные фигуры замерли, ожидая следующей команды.

— Представляю изумление будущих археологов, — пробормотал Олег, — когда они раскопают здешние селения. Десятки городов, сотни селений — и ни одного захоронения. Разве только случайно какое где уцелеет.

— Ты о чем, господин? — не поняла рабыня.

— Совесть мучает…

Со стороны кладбища подошел довольный правитель, кивнул:

— Я подожду темноты. Ночью смертные особенно пугливы. Мыслю, пары дней хватит, чтобы разбудить в горожанах совесть. Ты молодец, чужеземец. И вправду придумал, как Киву без воинов одолеть.

— Слабое место есть всегда, — пожал плечами Олег.

— Но какую виру с них истребовать, когда раскаются?

— Нам нужны сильные мужчины, мудрый Аркаим. Воины. Столицу так просто захватить не получится. Раджаф не позволит. Он ведь тоже маг. Нужна армия. Нормальная, из живых людей. Из тех, кто сможет отличить воина от безоружного, мужчину от ребенка и во время штурма не станет убивать всех подряд. Чтобы захватить столицу понадобится много людей. Все города на нашем пути должны будут вооружить и выставить отряды из мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока лет.

— Ты хочешь воевать с моим братом ополченцами? — удивился правитель. — У него же сильная армия, ты сам ее видел и сражался с ней! Он просто затопчет эту толпу своей конницей!

— У тебя тоже была крепкая сотня из черных смолевников, — напомнил Середин. — После того, как мы сразились у тебя во дворе, твоей сотни не стало, как и сотни из дворцовой стражи Раджафа. А это, я уверен, были его лучшие люди. Из них уцелело всего двадцать бойцов, из которых половина ранены и небоеспособны. Сотня на сотню. Почти размен. Я воевал с Раджафом несколько недель, разбил его мелкие отряды и разгромил в первой из битв. Да и во второй потрепал немало. Так что, мудрый Аркаим, его сильная армия ныне превратилась в дым. У него после моего похода осталось в лучшем случае несколько полноценных сотен, а с ними мы как-нибудь управимся, если наберем достаточно ополченцев.

— Он тоже может набрать ополченцев.

— Ну и что? — усмехнулся Олег. — Ведь у тебя есть кумаи и стеклянные стрелы, которые они умеют сбрасывать с огромной высоты.

— Какой смысл в орлах, если Раджаф научился бороться с ними? Ты забыл, что он сотворил с моими птичками в прошлый раз? Половина из них оказалась ранена и не исцелилась до сих пор.

— Ты просто неправильно использовал их, мудрый Аркаим. — развел руками Олег. — Твой брат сам выбрал место для битвы, приготовился к сражению, с помощью магии собрал всех пернатых, что только обитают в ваших лесах, и швырнул их против твоих орлов. Но птицы, бросающие стрелы с высоты полета, применяются не во время битвы, а до нее. Если Раджаф желает использовать ополченцев, для начала он должен собрать их в столицу, вызвать к себе из многих городов. Пусть твои кумаи летают над Каимом и забрасывают стеклянными стрелами любые скопления людей. Особенно мужчин. А уж тем более — мужчин, идущих большой колонной по дороге. Это будет происходить по всей стране, во всех местах. Лесные птицы, собранные большой стаей в одном месте — это страшная сила. А птицы, рассеянные по лесам — всего лишь птицы, которые не страшны могучим орлам. Раджаф не сможет остановить атаки на колонны, идущие по разным дорогам в разных краях страны. Ты сам обмолвился, мудрый Аркаим, что ополченцы — это не воины. Они не готовы умирать, они привыкли возделывать землю и растить детей. Когда их начнут убивать сотнями еще в пути, когда они поймут, что перемещаться по дорогам опасно, что идущие к Раджафу рискуют никогда не вернуться домой — они просто разбегутся. На помощь к твоему брату не придет никто. Вообще. Останутся только самые преданные сотни, выжившие после второй битвы, да горожане столицы. И все! Собери хотя бы пару тысяч ополченцев — и они сомнут отряды Раджафа просто числом, своей массой. Я поставлю их широким фронтом, двину вперед, и после начала сечи они обойдут противника, окружат его. И все, на этом битва прекратится. Враг или сдастся, или погибнет. Надеюсь, в твое отсутствие кумаи смогут наполнять стрелами свои нагрудные сумки?

— Разумеется, — задумчиво кивнул правитель. — Этому искусству обучены жители одного отдаленного селения высоко в горах, само существование которого я храню в тайне. Забрасывать врага стрелами еще до начала битвы? Не дать ему дойти до места сражения? Как просто и гениально. Пожалуй, я правильно сделал, что простил тебя, чужеземец. Это хорошо, что сейчас ты со мной, а не… не с другим.

Вечером был ужин с запеченной в тесте ветчиной, которую оставалось только подогреть над огнем, с густым сладким медом в восковых шариках, которые разламывались только во рту, а потому совсем не пачкали руки, с хмельным пивом, еще не успевшим добродить в подвалах дворца, а потому пенистым и пахнущим хлебом.

Ведуну выпало по жребию сторожить коней в последнюю смену, на рассвете, а потому вечером он смог разбавить сласти медовые сладостями невольницы, чтобы потом заснуть, раскинувшись в густом овечьем мехе и совсем забыв о грядущих холодах.

— Друже, вставай… Вставай, друже… — разбудил Олега тихий голос купца.

Вокруг было темно и тихо, если не считать далекого настырного кваканья не заснувшей осенней лягушки. Ведун на ощупь нашел саблю, подтянул ближе, потом нащупал штаны и рубаху, начал одеваться:

— Сейчас, иду!

Когда он выбрался из темной палатки под слабое, рассеянное сияние звезд, Середину показалось, что на улице очень даже светло, никаких костров не нужно. Он кивнул Любоводу:

— Иди, отдыхай.

Сам, отчаянно зевая, двинулся к пасущимся за дорогой стреноженным скакунам — и замер, заметив вдруг со стороны города какое-то изменение. Рука непроизвольно метнулась к рукояти сабли, ведун медленно повернулся.

Это были горожане. Они стояли полукругом на коленях, лицом к палатке законного правителя Каима. Многие плакали. Сотни горожан. Наверное, даже все.

Мудрый Аркаим оказался милостив. Он сделал вид, будто поверил, что жители приграничного городка не собирались нарушать своих клятв, что верны присяге и просто не заметили его приезда. Поэтому он никак не выказал своего гнева, истребовав лишь того, чтобы три сотни мужчин из города взяли с собой топоры, пересадили косы на древках, превратив их из оружия против травы в кривые, но все равно смертельно опасные копья, а также прихватили припасы на три недели пути.

Надо сказать, что большого горя призванные на войну ополченцы не испытали, да и жены с детьми провожали отцов и мужей без особых слез. Дальновидная тактика ведуна дала благотворные плоды. Как ни жадился купец, Середин позволил обозным крестьянам грабить покоренные города наравне со всеми. В итоге все, кто был в походе, вернулись с немалым добром, а погиб из всех кивчан только один. Теперь добычи, богатства, славы жаждали все — о смерти же не думал никто. Каждый полагал, что если опять кто и погибнет — то уж, конечно же, не он. Друг, сосед — может быть. Но не он. Ведь других так много, а он один. Так чего бояться?

Горожане собирались почти до полудня, после чего первый отряд из трех сотен пехотинцев двинулся в поход. И скорость движения сразу упала. Расстояние, что на рысях одолевалось за пару часов — пехотинцы с обозом вышагивали целый день. Выгадывая версты, Олег даже передал на телеги вьюки с заводных коней, в седла посадил ополченцев и вместе с ними после полудня уходил вперед: чтобы разбить лагерь, заготовить дрова, развести костры еще до прихода войска. Пехотинцам оставалось только поесть да завалиться спать. Утром лагерь сворачивали тоже специально оставленные дежурные, которые потом обгоняли колонну на марше, чтобы там, впереди, снова приготовить ночлег. Эта простая уловка позволяла проходить в день на четыре версты больше — но все равно на путь до следующего города ополченцы потратили целых три дня.

Как и в прошлый раз, обитатели Лами как-то успели узнать, что случилось с их соседями, а потому в прятки играть не стали — встретили правителя за полверсты от города цветами, хлебом и салом, причем десяток специальных плакальщиц в вышитых красным катурлином сарафанах восхваляли мудрость Аркаима и свою ему преданность. Внешне тот на откровенную лесть внимания не обратил — однако потребовал с города только двести воинов, хотя и запросил сверх того еще десяток лошадей.

Спустя два дня уже значительная по численности рать устраивалась ночевать на жнивье, возле узкого ручейка, ради которого на дороге даже настила класть не стали, но вполне достаточного, чтобы напоить полсотни лошадей и полтысячи людей. Прежде чем уйти в свой шатер на ночлег, мудрый Аркаим остановился рядом с Олегом, положил руку ему на плечо:

— Ты оказался прав, чужеземец. Сегодня мои кумаи углядели несколько сотен мужчин, что шли к Каиму, к столице нашей земли, с закатного тракта. Птицы высыпали на них семь сумок со стрелами, полтораста штук. Ополченцы разбежались, но, когда орлы вернулись через два часа с новыми сумками, они шли к столице опять. Второй раз кумаев было одиннадцать — почти две сотни стрел. Смертные после нового дождя стрел разбежались и больше уже вместе не сходились. Орлы летали там весь день и завтра снова полетят. Я смотрел сверху их глазами. Мертвых тел было всего около полусотни, но ополченцы, похоже, испугались. Повернули назад. Этих сотен братцу уже не видать. Я запомню твою помощь в моем деле, чужеземец, будь уверен. Награда будет достойной твоих деяний. Но откуда ты проведал, как удобнее всего использовать птиц, что есть только у меня, у меня одного?!

— Спроси об этом бога Итшахра, мудрый Аркаим, — предложил Олег. — Мне кажется, он знает про мои приключения куда больше меня самого.

— Спрошу, чужеземец. Обязательно спрошу… — Правитель удалился к себе, а ведун остался у огня, задумчиво кидая в огонь катышки мерзлой земли и не обращая внимания на невольницу, что гладила его по волосам.

— О чем печалишься, друже? — удивился его настроению купец. — Пройдоха холоп пива тебе в этот раз не долил али мясо недосоленным оказалось?

— Если бы, Любовод, друг мой, если бы… Гнетет меня сильное сомнение, на той ли я стороне сражаться иду.

— Конечно, на той, колдун! — удивился новгородец. — Три сундука самоцветов, судно с командой, тебе еще отдельную награду обещают. Конечно, на той!

— Я не о серебре говорю, Любовод. Ты слышал: полсотни людей птицы смерти предали, — а он только радуется. Разве это хорошо?

— А когда это воевода не радовался, коли ворог его лишней силы лишился? И ты радоваться такому должен, раз при рати состоишь.

— Все равно не так все вокруг, друг мой, неправильно. Я сражаюсь на стороне, которая ведет войну с помощью оживших мертвецов, которая добивается преданности, посылая в дома умерших младенцев, которая убивает беззащитных людей и не испытывает при этом мук совести. Я не знаю, Любовод. Неправильно все это. Нет в этом справедливости.

— Колдун Олег, друг мой, — тяжело вздохнул новгородец. — Ты зачем приплыл сюда, друже, — за справедливостью али за товаром? Какое тебе дело, кто кого убивает, зачем и почему? Чужая сия страна, земля чужая, и дела у нее свои. Наше дело — свой товар продать, чужой забрать. А как тут люди живут — то дело не наше.

— Люди — везде люди, Любовод. И обращаться с ними нужно по справедливости. Разве дело это, когда их, словно скот, на бойню ведут? Когда мертвецов на живых натравливают, когда мир вверх ногами переворачивают? Почему Аркаим говорил нам, что от тирана землю свою освободить желает? Что все жители страны этой спят и видят, как с трона Раджафа выкинут?

— Ну ты как маленький, право, — пожал плечами новгородец. — Они всегда так говорят. Всегда за свободу и справедливость супротив зла воюют. Это же правители. Они ради трона своего отца с матерью не моргнув глазом отравят, брата-сестру со света сживут, детей собственных в порубе сгноят. В этих делах смысл завсегда простой. Кто проиграет — тот, стало быть, злодей, тиран и деспот. А кто выиграет — тот и есть сама справедливость. Аркаим победит — окажется, что мертвецы ради спасения жизней людских сражались, кивцы с ламьцами ради свободы и справедливости восстали, а дети мертвые — это ход гениальный, хитрость военная. Проиграет — мертвецы станут признаком знакомства с силами зла, ополченцы наши — бунтовщиками кровожадными или обманутыми, а дети — низостью величайшей. Так что забудь. Все это суета. Есть вещи, которые никогда не обманывают, вещи, что поважнее свободы и справедливости будут. Вот о них и думай.

— Что же это за вещи, Любовод?

— Полный трюм и попутный ветер.

— Здорово у тебя со справедливостью получается, друже, — мотнул головой Олег.

— Продажная больно девица она, справедливость эта. И правда — продажная, и свобода, и порядок. А вот серебро — оно никогда не обманет. И, только не смейся, не продаст. Оно же и выбор верный совершить всегда поможет. Вот смотри, ты ведь сумневаешься, верно? Мучишься, выбираешь. А знаешь, как решить все можно точно и быстро?

— Как?

— Когда сумневаешься — примыкай к тому, кто платит больше. Ведь в остальном они одинаковы, правда?

— Да ну тебя, — невольно засмеялся Олег. — У тебя только одно на уме.

— Два на уме, — вздохнул новгородец. — Первое — это то, что мудрый Аркаим платит так, что никаким князьям и не снилось. А второе, друже, — так это то, что Раджаф с родичами моими сделал. Ты забыл, видать, кто я такой, колдун? Кто мать моя, забыл? Раджаф, о котором ты так заботишься, всю нежить водяную в реках здешних извел, под корень истребил. Поэтому я буду помогать Аркаиму, даже если он станет кидаться в своего брата человеческими головами, жечь святилища и пить кровь человеческую. Такую справедливость ты переживешь?

— Извини, — прикрыл глаза Олег. Общаясь долго с человеком, ничем не отличающимся от других, поневоле начинаешь забывать, что он сын русалки. — Извини. Так бы сразу и сказал. Хорошо, друже, ты прав. Раджаф должен быть уничтожен, и это будет справедливо, как бы мы этого ни добились. А справедливость… Когда мудрый Аркаим сядет на трон, он потом придумает, как изобразить это наиболее справедливо. Что же ты мне голову морочил? Сказал бы сразу: хочу этого урода прикончить. Разве бы я другу не помог? А то — серебро, серебро.

— Я обязан уничтожить Раджафа, и я это сделаю, — сурово сообщил новгородец, наклонился вперед и закончил: — Но самое главное — чтобы мудрый Аркаим заплатил за это дело как можно больше.

— С тобой говорить… — отмахнулся Олег. — Только голову морочишь. Идем, Урсула. Лучше с тобой под одеялом пошептаться, чем у купца справедливости искать.

— Ты меньше о высших деяниях думай, друже, — ответил новгородец. — А побольше — о делах земных. О тех, что пощупать можно, на руки взять, к сердцу прижать. Они — не обманут. Тогда и спать станешь крепче, и дневать слаще. Нет, ты иди, иди. Тебе сладости, мне пиво. Так что не отвлекайся, иди.

Утром ополчение миновало Туеслов. Взятый летом «на меч», город так и остался мертвым: покрытые инеем земляные валы, провалившиеся крыши, следы пожарищ в нескольких домах. Люди возвращаться сюда не захотели, звери и птицы заселять пока не отваживались.

Иней, что в последнее время встречал путников каждое утро, таял все позже и позже, уже днем, а когда рать подступила к Птуху, перестал пропадать вовсе. Наверное, это означало, что в мир пришла зима. Вот только снег отчего-то все не выпадал. Впрочем, для армии важнее было другое: земля подмерзла, и дороги не превращались в кашу даже под напором многих сотен ног и десятков колес.

Многотысячный Птух вызывал у Олега вполне обоснованные опасения: здешние жители вполне могли оказать сопротивление, сила была на их стороне. Один хороший напор — и пять сотен ополченцев были бы смяты вместе с правителем, так и не успев применить «воспитательные меры». Но то ли из честности, то ли из страха перед мудрым Аркаимом город предпочел выразить послушание. Скорее все же из страха: развалины Туеслова, проявившего в прошлый раз непокорность, стали весомым предостережением для его соседей. А в контрасте с телегами, нагруженными всяким добром — хорошим поводом для размышления. Ведь те, кто не противился, а пошел за Олегом, вернулись богачами.

— Придется отдать Каим на разграбление, — сказал Любоводу ведун, глядя, как на городском предполье собираются в кучки призванные правителем одиннадцать сотен ополченцев. — Иначе нас не поймут. За службу всегда следует платить. Но делать это обычно приходится побежденным.

— Ты про столицу сказываешь, друже? — уточнил купец.

— Про нее, про кого же еще.

— Дык, и правильно. Зачем же еще люди на войну ходят, кроме как не за добычей?

— Иногда, друг мой, — чтобы Родину защищать.

— Добыча и тогда получается немалая, колдун. Как же без нее?

— У тебя все одно на уме, Любовод.

— Дело у меня такое, колдун, купеческое. Коли о прибытке помнить не станешь, враз по миру голый пойдешь. А ты все сумневаешься, друже?

— Нет, не сомневаюсь, Любовод. Справедливость, свобода, всеобщее счастье — это, конечно, здорово. Но так получается, что эти священные слова обычно провозглашают своей целью самые гнусные, самые отъявленные подонки. На эти грабли я один раз уже наступил, больше не хочу.

— Чегой-то не понимаю я тебя, колдун, — понизил голос купец. — За Аркаима ты сражаться намерен али против? Он ведь, как помню, о прошлый раз тебя на этих словесах и подловил.

— Он самый, — кинул Середин. — Но ты недавно сказал очень мудрую мысль. Верить нужно только в то, что можешь потрогать. Сражаться только за то, что действительно, реально и без сомнений понимаешь. Я понимаю то, что нежить речная меня хоть и пугала много раз, ан и жизнь мою грешную спасала неоднократно. Понимаю, что твоя мать — русалка, а ты мой друг. Народец водяной не самый лучший, но истреблять его под корень все равно было нельзя. Нехорошо это, грех. И я убежден, что великому Раджафу за это нужно отомстить. Плевать, что там говорит мудрый Аркаим и как дурит невежественную толпу. Я считаю, что Раджаф должен быть уничтожен. Пока наш правитель сражается против него, я буду драться на стороне Аркаима. Все прочее — шелуха.

— Спасибо, друже, — кивнул новгородец. — От меня и от матери моей тоже поклон тебе с благодарностью. Это дело нам с тобой надлежит завершить по совести, а уж остальное по уму решим, как положено.

— Это когда «полный трюм и попутный ветер»?

— Оно самое, колдун, — улыбнулся Любовод. — Теперь я знаю, отчего ты такой умный. Быстро учишься. Этак скоро и сам купцом зажиточным станешь.

Их разговор прервал подъехавший верхом мудрый Аркаим.

— Кумаи разорили еще две колонны ополченцев, что шли к столице, чужеземец, — сообщил он с седла. — До сего дня из иных городов еще ни един отряд на помощь к Раджафу не добрался. Сам он к нам навстречу тоже не идет.

— Разумеется, — кивнул Середин. — С чем ему против нас выступать, коли пополнения нет? Людей только жалко, что под стрелами полегли…

— И мне жалко, чужеземец. Но сей малой кровью мы от большой убереглись. Коли они дошли бы до поля битвы, убивать пришлось бы всех. А так большинство разбежалось. — Правитель пнул пятками коня и проехал дальше.

— Интересно, это он свою совесть успокаивает или мою? — поинтересовался у купца Олег.

— Хорошо, что успокаивает. Значит, есть совесть-то. А на войне без крови все едино не обойтись. Али ты еще сумневаешься, друже?

— Нет, Любовод, я же уже сказал. Не сомневаюсь.

* * *

Армия, разросшаяся до полутора тысяч человек, потяжелела еще сильнее, замедлила ход и до Аналарафа добиралась целых шесть дней. Зато теперь можно было не опасаться, что у обитателей придорожного города взыграет преданность прежнему правителю и они захотят разгромить мудрого Аркаима. Теперь он сам мог вскрыть любой город, как спелый апельсин, причем даже без помощи магии. Поэтому Олег ничуть не удивился, когда на дороге их встретили посланники, прославляющие нового повелителя, поющие о его подвигах, большей частью мифических, и клянущиеся в преданности.

Преданность стоила Аналарафу тысячу двести ополченцев. Спустя семь дней еще столько же влил в силы мудрого Аркаима город Та-кем.

— Четыре тысячи воинов, — не без гордости сообщил Середину правитель, когда войско, сопровождаемое обозом почти из трехсот телег, снялось с лагеря возле Та-кема и медленно втянулось на лесную дорогу. — Это куда больше, чем ты ожидал, правда?

— Да, мудрый Аркаим, это куда больше, — согласился Олег. — С такими силами ты разгромишь брата без особого труда.

— Громить его будешь ты, — заявил правитель. — Я мог убедиться, что воевода ты неплохой. Не хочу, чтобы с таким трудом собранная армия сгинула без пользы только ради моей гордыни, из-за желания показать власть, а потом учинить этой властью какую-нибудь глупость. Я доверяю тебе, ведун Олег. Командуй и принеси мне победу. Клянусь, я готов исполнять твои приказы наравне с прочими воинами.

— Что же, — слегка поклонился Середин, — благодарю за доверие, мудрый Аркаим.

Они ехали перед обозом, стремя в стремя, за последними отрядами ополченцев, и могли воочию лицезреть длинную реку из человеческих голов и кос, положенных на плечи тысяч воинов, что готовы были отдать свои жизни во имя законного наследника Каима. Во всяком случае, им придется сделать это, если Раджаф не пожелает сдаться без боя.

— Меня беспокоит мой брат, чужеземец, — поправил на плечах накидку правитель. — Мои кумаи за последние два дня ни разу не видели ополченцев, которые шли бы к нему на поддержку. Уж не пробираются ли они тайными тропами, незаметно для нас?

— Если бы тайными тропами можно было передвигаться довольно быстро, мудрый Аркаим, и проводить по ним достаточно много людей — зачем бы тогда кто-то строил дороги? Нет, даже если кто и проберется к Раджафу незаметно, то это будут считанные десятки людей. Он просто понял, что собрать ополчение ему не дадут. А теперь он вовсе не успеет это сделать. Еще шесть дней — и мы будем под стенами Каима. В прошлый раз с птицами он перехитрил нас, в этот раз перехитрили его. У него больше ни на что не хватит времени.

— Надеюсь на твой опыт, чужеземец.

— Во всяком случае, сильно ошибаться я не могу, — пожал плечами Олег. — Скажи, мудрый Аркаим, давно хотел узнать… Ты, что, способен видеть глазами своих орлов или ты узнаешь, что они увидели, с помощью каких-то заклинаний?

— Нет, чужеземец, магии здесь совсем мало. Я всего лишь умею смотреть через их глаза и видеть то же, что и они.

— Это, наверное, восхитительное зрелище…

— Да, красивое.

— Ты научишь меня этому искусству, мудрый Аркаим? Или оно тайное?

— Научу, коли ты желаешь, — легко согласился правитель. — Оно очень простое. Нужно всего лишь взять едва вылупившегося птенца до того, как у него открылись глаза, и, используя заклинание для чтения мыслей, настроиться на его мысли, его сознание, дать ему возможность видеть все своими глазами. Он привыкает к этому, и когда у него открываются глаза, он делится своим зрением так же просто, как раньше ты делился своим. Птенец поначалу вовсе не замечает разницы. Проведя с ним все время от вылупления до первого полета, ты настолько приучаешься к общему зрению, что и потом продолжаешь легко видеть то же, что и кумай.

— Ничего себе — просто! Два месяца от птенца не отходить!

— А ты думаешь, почему у меня всего пять десятков орлов, ведун Олег? Пока я найду время и приучу к себе одного птенца, успевает умереть от старости или болезни кто-то из остальных. Мой брат, наверное, тоже мог бы овладеть этим мастерством, но он решил поступить проще и устроил на порубежье дозоры и службу из многих посыльных.

— А что сейчас видят твои птицы, мудрый Аркаим?

— Много чего, чужеземец. Поля, дороги. Пашущих землю смертных. Неподалеку от Птуха парень и девушка разделись догола и кувыркаются среди инея возле пашни. Там еще расстелена тряпица и стоят кувшины. Наверное, она приносила ему пищу, но та оказалась отравлена. Пруды возле Кассаха подернуты льдом. На торгу разложены лодки. Ремесленники их смолят. Видать, река скоро тоже замерзнет. Вокруг Каима, на внешнем валу, горожане вкапывают колья.

А всего на два перехода дальше, у Пьяна, они сносят в дома сено, женщины пересаживают цветы. Многие из горожан раскладывают для отбеливания сукно и полотно. Видать, и не слышали, что в стране война кипит. Вижу, что у меня во дворце вода течет потоками. Непонятно, откуда… Из дверей большого дворца во двор хлещет, и оттуда через ворота вниз льется. Много. Словно туда ручей со Снежной горы повернул. Слуги бегают, ничего не понимают. Руками машут, тряпками. Жалко, спросить нельзя. Вот! Вот из Каима начали воины выходить, собираются возле города…

— Много?

— Пока неведомо… Токмо начали собираться. Как в поход двинутся — посчитаю… Но откуда же вода появиться могла? Вот уж загадка… Ну да ладно, с водой как-нибудь опосля узнаем. А вот войско Раджафово…

— Похоже, он надеется, что поле, где он одолел меня в прошлый раз, принесет ему удачу… От Каима туда дня три идти, и от нас столько же. Что же, пусть будет так. Там и сквитаемся.

Некоторое время они ехали молча, потом мудрый Аркаим вдруг произнес:

— Их много, чужеземец. Сотен пять смолевников, и не меньше четырех тысяч ополченцев. Каим — крупный город. Он один способен выставить больше сил, чем половина страны. Так что Раджаф все равно оказался сильнее.

— Ты говоришь это так, мудрый Аркаим, словно в тайной деревушке среди твоих гор кончились стрелы. Надеюсь, это не так? Впереди еще три дня пути.

— Да, я совсем забыл, — облегченно кивнул правитель. — Когда видишь врага своими глазами, не всегда понимаешь, что до него может быть еще очень, очень далеко.

— Пусть твои птицы постараются. Не нужно беречь стрелы. Победим мы или проиграем, но после битвы они нам больше не понадобятся. Сбрасывай все, что только есть. И целься именно по пехоте. Конница в доспехах. Лошадей, конечно, побить можно, но доспешный воин и пешим опасен. Нужно хотя бы оставить их без поддержки.

На узкое, в четыре сотни метров и длиной километра в полтора поле, ставшее в прошлый раз местом его позора, ведун вышел все-таки первым. Было немногим после полудня, но понурую траву и деревья по сторонам все еще покрывал серебристый, сверкающий на солнце иней, придававший местности праздничный, новогодний вид. Лишь в одном месте черная строчка выдавала место, где совсем недавно пробежала от березняка к сосновому лесу осторожная лиса. Словно чувствуя близкую беду, она не стала мышковать, а поспешила скрыться в безопасной чаще.

— Здесь становись, в ширину, от края до края, — указал он вытекающим на поляну ополченцам. — Да не толпой сбивайтесь, а рядами становись! Плечом к плечу становись, плечом к плечу. Да так, чтобы только ладонь между соседями пролезала. Любовод, сюда скачи! Давайте, давайте, равнение соблюдайте! Ну, выстраивайтесь! Эй, усатый, ты тут самый умный? Может, на голову подкоротить, чтобы не мешала? Нечего валяться, вместе со всеми вставай!

Людской поток, точно наводнение, вытекал и вытекал из леса, заполняя поляну. Заставить неопытных пахарей образовать подобие правильного строя стоило Олегу некоторого труда — зато теперь он точно знал, с какой плотностью сможет выстроить своих людей. При построении от леса до леса глубина строя получалась ровно десять рядов.

«Мужиков из Кивы и Лами в резерве у себя оставлю, — тут же решил ведун. — Будет девять рядов вместо десяти, погоды это не сделает. Зато получу четыре сотни свежих сил на всякий случай».

Вслух же он, привстав на стременах, заорал:

— Эй, обозники! Телеги в круг сворачивайте, чтобы оглобли на задке впереди идущей телеги лежали! Трое человек в лес немедля, сосну свалите. Мне сюда вперед чурбак нужен, высотой по подбородок! И быстрее шевелитесь. Теперь остальные все! Смотрите сюда! Меньше лыбься, кучерявый, не то девке своей о походе рассказать не сможешь. Я ныне твой живот намерен спасти. Так что смотри и запоминай. Чем лучше запомнишь, тем дольше проживешь. Смотрите все!

Олег спешился, подошел к строю, взял из руки одного ополченца корявую пародию на копье, сооруженную из оглобли и косы, вернулся обратно на открытое место.

— Смотрите все! На вас будет нападать конница! Не бойтесь, она уязвима для любого, кто не убегает, писаясь от ужаса в штаны. Любовод, давай. Мечом, да не торопясь.

Купец кивнул, обнажил клинок, пустил скакуна в рысь.

— Коли враг близко, резко приседаете, копье над головой горизонтально, на вытянутых руках. Как он ни рубит, все едино по ратовищу клинком попадет. Ну!

Новгородец с невысокого замаха нанес плашмя удар, попал по оглобле, попытался замахнуться снова — но тут Олег приподнялся, вскинул край копья с косой и изобразил быстрый укол под чешуйки доспеха.

— Понятно? Он бьет, попадает по древку, ему нужно время для нового замаха. В этот миг вы и колете его снизу. Лучше сразу снизу, под латную юбку, там брони нет. Проткнете до самых плеч. Или в подбородок бейте. Или просто куда попадете. Ясно? Присесть, принять удар, тут же уколоть в ответ. Коли топор в руках — так же рукоятью над головой вскидываете, чтобы череп не снесли, а потом тут же в ответ рубите. В живот по доспеху не бейте, там мягко. Прогнется, но не продырявится. Коли с замаха — так лучше в грудь или по спине метьтесь. Не бывает такого доспеха, чтобы удар топора выдержал. Замаха нет — в верхний вырез метьтесь. Не достаете — тогда по ноге, по бедру секите. Там брони никакой. А без ноги человек больше двух минут не живет. Да и вообще, коли на ноге стоять не сможет — в сече в момент добьют, можно не беспокоиться. Понятно вам? Но самое главное — это я вам показал, как один на один всадника из седла выбивать. Но в битве вы не одни будете, всегда товарищи рядом. А потому и вовсе ничего не бойтесь. Коли на тебя враг налетел — приседай, голову береги. Пока он в тебя метится, друзья твои слева и справа живо на пики его поднимут, второй раз мечом взмахнуть не дадут! Все поняли? Смолевник налетает — бейте коня по ноздрям. Место это у лошадей болезненное. Остановится, на дыбы встанет — вы победили. Смолевник, считай, из седла вылетел. Не получилось — значит приседайте, оберегайтесь. Отвлеките противника на себя, товарищи добьют. Коли один остался — все едино не бойся. Копьем под брюхо коли, топором по ногам бей. Каждый по всаднику убьет — считай, железа на два поколения вперед получите!

Олег прошелся перед строем, покачал головой:

— Молчите? Думаете, глупость несу? Отчего никто не спросил, как же он станет ноздри лошадиные ловить, коли та на него во весь опор несется? А ведь с этого все начинаться будет! Объясняю. Видишь всадника, что на тебя несется. Упираешь нижний конец копья в землю. А как тот в паре шагов окажется, приседаешь да острие копья в грудь конскую направляешь. Дальше ничего делать не требуется — напорется по самый круп и упадет. Хорошо направленное копье в конскую грудь входит, у всадника между лопаток выскакивает. Но это не обязательно. Смолевник из седла вылетит, потом лежачего добьете. Любовод, давай.

— Я что, дурак? — возмутился купец.

— Да не в меня, рядом скачи. Я только изображу.

Новгородец кивнул, пустил коня рысью, метясь на пустое пространство в паре шагов слева от ведуна. Олег, в полном соответствии со своей инструкцией, хорошенько упер подток копья в землю, даже ногой приступил, чтобы не заскользило. Когда купец приблизился, ведун упал вперед на колено, опуская загнутый кончик косы до уровня конской груди, сам опустил голову и рефлекторно дернул левой рукой наверх, прикрывая корпус. Новгородец, помахивая мечом, промчался мимо, Середин встал, повернулся к строю:

— Все понятно? Вот так надобно поступать, и только так, коли хотите врага поразить и сами в живых остаться. Ага, вот и чурбак… Сюда ставьте, рядом со мной. Ну что, понятно все, воины? Неужели понятно? Почему же не спросит никто, что с копьем делать, с которым смолевник на меня во весь опор нестись будет? Пока я его накалываю, как бы он меня самого не проткнул! На это я тоже отвечу, хоть и молчите вы все. Щит нужен для спасения. Из-за него вы на врага смотрите, за ним от стрел и копий прячетесь, а когда пику свою на коня направляете, то под него приседаете, от всего закрываясь. И от копий, и от копыт, и от мечей. Как грохотать поверху перестанут, вот тогда и вставайте, топор в руки, и добивайте тех, кто жив еще из врагов остался. Щитов у вас нет, но дело это поправимое…

Середин отнес копье владельцу, взял у того и у его соседа по топору, вернулся к поставленному на попа чурбаку.

— Щита толщиной в два пальца вполне хватит. Значит, — Олег приставил один топор примерно на треть от края, — значит, начинаем отсекать все лишнее.

И он принялся колотить обухом второго топора по обуху того, что был приставлен к чурбаку. Острие быстро погружался вдоль волокон в древесину, пока с легким щелчком от чурбака не отделилась горбылина.

— Отмеряем два пальца…

Опять десяток ударов — от чурбака отскочила неровная, вся в торчащих, точно волосы, волокнах, доска. Потом еще одна и еще.

— Теперь составляем доски вместе… Расщепляем горбылину вдоль… Ломаем пополам… Накладываем получившиеся палки с тыльной стороны. Все, щит почти готов. Осталось прокрутить дырки, продеть ремни и как можно плотнее все связать. Можете порезать на ремни свои пояса, лямки заплечных сумок, подолы куртки, покромсать шкуру барашка, которого собрались съесть на обед, — неважно. Но сперва сделайте щит, а уж потом занимайтесь едой. Тут работы на час, не больше. Герб на таком сооружении, само собой, малевать будет стыдно, но вот жизнь он спасти может. Все, разойдись, за дело!

Середин перевел дух. В свое время в клубе исторического фехтования он проводил немало уроков — но еще никогда у него не получалось лекции столь емкой и короткой.

— Фуф, аж зубы заболели. — Ведун поймал повод своего коня, поднялся в седло и тут же проверил, на месте ли щит, повешенный на заднюю луку седла. — Да… Хоть и не взаправду приседал, а без него враз голым себя почувствовал.

Они с другом повернули скакунов и медленно начали протискиваться через толпу обсуждающих недавний урок ополченцев. Многие из ребят помоложе даже пытались повторять увиденные приемы. Дело, конечно, хорошее — но всем им не мешало бы в первую очередь изготовить для себя прочные сосновые щиты.

Шатер мудрого Аркаима уже стоял — издалека он казался золотым, трудно было перепутать. А вот палатки для Олега и купца — еще нет. Урсула колдовала возле котла, подбрасывая какие-то травки, Будута колол на дрова сухие березовые полешки.

— Уж не приворотное ли зелье ты там готовишь? — с притворным подозрением поинтересовался ведун.

Невольница испуганно подскочила, отступила в сторону:

— Нет, господин! Что ты, господин. Я и не думала, господин.

По ее поведению можно было подумать, будто она и вправду занималась любовной магией.

— Манка с ветчиной, — не прекращая колки, ответил за нее холоп. — Я уж попробовал. Объеденье.

— Насилу отогнала, — посетовала рабыня.

— Ну, значит, больше не давать. — Любовод полез в сапог за ложкой. — Как, пора уже?

— Почти… — Урсула, подскочив, накрыла котел крышкой, сняла, отставила на траву: — Дойти должен маленько, запариться.

Пахло от котла действительно так сладко и пряно, что рот наполнился слюной.

— Может, не надо ему париться? — облизнулся Олег. — И так умнем.

— Надо, господин. Обязательно. Не то вкус не тот будет, и вода лишняя не уйдет.

Полог шатра колыхнулся, и наружу вышел правитель, облаченный в скромный серый халат, плотно простеганный железной проволокой.

— Сотни Раджафа на подходе, чужеземец. Скоро выйдут на поле.

— Так близко? — выпрямился Середин.

— Да.

— Сколько их?

— Сотен пять смолевников и столько же пеших.

— Неужели кумаи смогли перебить больше трех тысяч человек? — изумился ведун.

— Нет. Поранили и убили сотни две смертных. Но прочие испугались. Половина сбежала в первую же ночь. И потом бежали. Мне показалось, что после первой ночи смолевники стали их сторожить.

— Отлично, — засмеялся Олег. — Враг, которого приходится гнать на поле боя под конвоем, — мечта любого полководца. Урсула, запаривание отменяется. Этого требует стратегическая обстановка, — вскинул ведун ложку. — Есть необходимо прямо сейчас.

Мудрый Аркаим ошибся совсем немного. Вражеские сотни начали выходить на дальний край поля только после того, как ведун со спутниками успели дочиста опустошить котел и даже запить вкуснейшую кашу несколькими глотками меда. Олег перевел взгляд с противника на своих ополченцев. Как обычно, большинство воинов без дополнительного понукания пустили дело на самотек, понадеявшись на авось, — в общем, щиты из четырех тысяч человек изготовили от силы лишь каждый пятый. И что всего обиднее — самых обязательных теперь придется поставить на острие удара, в первые ряды.

— Ополчение из Кивы и Лами, ко мне! — громко крикнул Олег. — Строиться здесь!

Он поправил вороненый чешуйчатый доспех, уже вторично выделенный из запасов законного наследника Каима, повернулся к своим спутникам.

— Мудрый Аркаим. Ты обещал слушаться меня во время битвы, как обычный ратник. Так ли это, правитель?

— Да, чужеземец, — склонил голову тот. — Слушаю и повинуюсь.

— Я выстрою ополченцев поперек поля. Ты, мудрый Аркаим, будешь командовать правым крылом. Тебе, Любовод поручаю левое. Будута…

— Мне центр! — радостно вскинулся холоп.

— Будута будет при мне на случай, коли приказ отдать придется. А теперь слушайте меня внимательно. Раджаф начнет битву ударом конницы. Имея такой кованый кулак, глупо не использовать его и не попытаться опрокинуть нас одним ударом, разорвать строй на куски, превратить войско в рыхлую толпу, столь удобную для безнаказанного истребления. Я не знаю, в какое место он нанесет удар. Но, куда бы этот удар ни пришелся, все остальные части войска должны тут же начать наступление, охватывая конницу со всех сторон, окружая ее. Нас намного больше, и это удастся без труда. Главное — не ждать. Конница, поняв, что не смогла прорваться, может попытаться отступить. Надо окружить и додавить ее до последнего человека.

— А если они прорвутся, чужеземец?

— Не прорвутся, — покачал головой Олег. — Нас больше в четыре раза. Никаких шансов!

Вскоре ополчение было выстроено — от леса до леса, как раз на месте давно затоптанной лисьей строчки. Первые два ряда — воины со щитами, не имеющими ни ручек, ни ремней, тяжелыми, но зато довольно толстыми. Два пальца сырой древесины — не всякая стрела пробьет. Только лучников у Раджафа почти наверняка нет, эти легкоконные мастера попали Олегу в капкан еще в первой сече. А чтобы подготовить хорошего лучника, требуется много, много лет напряженного труда. Взять их через пару месяцев после первой битвы противнику просто негде. Вот копейного удара такому щиту никак не удержать. Был бы стальным при такой же толщине — тогда может быть. Но никак не деревянный. И всей пользы от него — что не так страшно.

Еще пять сотен воинов, мужчин из малых приграничных городов, Олег выстроил правильным квадратом у себя за спиной, по центру фронта. Почему-то именно им ведун доверял больше всего. Было в этом что-то инстинктивное, нерациональное. Чувствовал — не бросят.

Команды были отданы, план сражения — разработан, люди — расставлены на местах. Теперь оставалось только ждать. Конница у Раджафа — значит, и инициатива у него. Олег не мог даже слегка припугнуть противника нападением — с самопальными щитами без ручек и умбонов о наступлении даже на несколько шагов не могло идти и речи.

— Надеюсь, тебе не захочется переночевать перед битвой, — прошептал себе под нос Середин. — Смотри, мы готовы. А вдруг нападем, да и снесем вместе с лагерем перед самой темнотой. Лошади расседланы, смолевники без доспехов. Что делать станешь?

Похоже, те же мысли посетили и великого Раджафа. Он выстроил своих ополченцев небольшим прямоугольником у выхода на дорогу — видимо, прикрыл обоз, — а конница, не получив даже получаса отдыха, вдруг опустила копья и с какими-то несвязными, устрашающими воплями понеслась вперед.

— В левый фланг бей, — тихо посоветовал Олег. — Мы тебя к березняку прижмем да тихонько вырежем. А резерв я тем временем пошлю против твоего ополчения.

Но Раджаф действовал с упрямой прямолинейностью зомби: сверкающие золотыми доспехами кованые сотни помчались на центр, в самую середину неровного строя ополченцев.

— Подтоки в землю!!! — что есть мочи закричал ведун, хорошо понимая, что при виде сверкающей бронированной лавы, катящейся прямо в лоб, о недавнем уроке недолго и забыть. — Подтоки в землю! Садиться готовьтесь! На колено, на колено!

Его голос утонул в оглушительном треске ломающихся копий и щитов, в предсмертных криках, воплях ужаса и боли. Пики смолевников легко пробивали тонкие деревяшки и людей за ними, нанизывая на каждое копье по два, три, а то и четыре человека — но и выставленные ополченцами перед смертью бывшие косы тоже находили своих жертв, корежа лошадям груди, вспарывая животы и разрывая шеи. Они умирали, падали вперед — туда же, на поднятые копья, вылетали из седел и лишившиеся скакунов всадники.

И все же напор атакующей конницы, накопившей огромную инерцию, продолжался. Задние ряды, затаптывая друзей и врагов, возносились на груду дергающихся тел, скакали дальше, чтобы в свою очередь рухнуть, собственными телами накрывая острия копий, давя несчастных пехотинцев, ничего не видящих и не понимающих. Мгновения — и уже по ним, по их спинам и ребрам, их рукам и головам катила неодолимая волна атаки.

— Копья держите! Копья вверх! Лошадям в груди направляйте! — заорал Олег, видя, как закованная в железо лава стремительно пожирает ряды ополченцев.

Только что их было девять рядов — целая стена, толстая, надежная, — как вдруг сразу осталось шесть, пять, четыре… Всадники, вколачивая копыта коней в шевелящуюся окровавленную массу, наклонялись к гривам коней, выбрасывали вперед копья, накалывая на них неопытных ополченцев — вчерашних пахарей, не успевших состряпать банального щита, — бросали свои пики в телах умирающих, выхватывали мечи и рубили, кололи, били щитами, продолжая ломиться дальше и дальше.

Три ряда, два… Ополченцы даже своими уродливыми копьями выбивали всадников с короткими мечами из седел, резали морды лошадям, отмахивались, вонзали косы снизу иод чешую. Но вместо убитых смолевников возникали новые, и те кололи пиками, бросали их, хватались за мечи, чтобы истребить еще кого-нибудь, зарубить хоть одного, хоть еще двоих.

Последний ряд.

— Сейчас прорвутся. — Олег передернул плечами, потянул из ножен саблю, оглянулся на резервные сотни и выкрикнул всем и всегда понятный клич: — Мужики, наших бьют!!! За мной, бей их! Ура-а-а!!!

Он послал вперед своего скакуна, в считанные секунды одолел два десятка метров до разрывающегося заднего ряда фаланги, встретился глазами с радостным кареглазым бородачом, уже вообразившим себя победителем, и ударил саблей по его клинку. Меч смолевника отскочил вправо — Олег метнул щит, его ребром ломая врагу руку посередине плеча и выбивая того из седла, промчался мимо, столкнулся со следующим, поймал его клинок на щит, подбросил вверх, а саблей рубанул поперек лица. Снова дальше, даже не глядя, что там будет с подраненным врагом.

Еще смолевник — они столкнулись щитами, и тот попытался уколоть Середина через верх, в плечо. Удар получился слабый, скрежетнул вниз по доспеху, не причиняя вреда — ведун резко дернул щитом выше, отбрасывая чужую руку, и тут же резанул через открывшуюся внизу щель чужую ногу. Ведун отмахнулся от меча справа, опять пнул щитом левого врага. Тот, слабея от кровопотери, начал заваливаться, а справа какой-то неугомонный юнец все норовил дотянуться до Середина своим толстым коротким мечом. Олег резко качнулся вперед и вправо, пропуская вражеское оружие слева над плечом — там все едино вороненая чешуя, не поранит, — и стремительным выпадом вдвое более длинной сабли кольнул парня меж ключиц в основание шеи.

— Ур-ра-а-а!!! — подоспели, окончательно закрывая брешь, ополченцы.

Юнцу в бок и под мышку впились копья, и он окончательно повалился под копыта, слева вместо чужого коня появились одетые в белое пехотинцы. До ближайшего смолевника было уже метров пять — не дотянуться. Теперь вместо последнего ряда бойцов на острие вражеской атаке находилось еще восемь рядов свежей бодрой пехоты.

Олег приподнялся на стременах, вглядываясь вперед. Так и есть, пока конница прорывалась вперед, увязая в бесконечных рядах ополченцев, пока рубилась насмерть, отвоевывая шаг за шагом, у нее за спиной, сжимая в смертельных объятиях, сомкнулись правый и левый фланги неторопливого пешего строя. Теперь полное истребление конницы становилось лишь вопросом времени и обычной ратной работы. Вырваться воины Раджафа уже не могли.

— Интересно, он сам принимал участие в атаке или позади отсиживался?

Самое страшное, что могло сейчас случиться — это атака ополчения из Каима, удар в спину тем, кто занят истреблением окруженного врага и не замечает ничего вокруг. У Раджафа еще оставался шанс превратить поражение в победу. Но… Но пехота врага так и не решилась вступить в бой. То ли воевода был среди смолевников и некому оказалось отдать приказ, то ли ополченцы, видя гибель отряда отборной конницы, не пожелали лезть в мясорубку и, оставшись без конвоя, предпочли тихо уйти. Жить-то хочется всем…

В воздухе закружился снег. Он падал огромными бесформенными хлопьями, словно торопился поскорее скрыть тот ужас, что творился на земле. За время, прошедшее с начала битвы, Хорс уже спрятал сияющий лик за непроглядной пеленой облаков, не желая видеть смерть и боль, и теперь чистый белый саван старательно укутывал окровавленную землю.

— Будута, скачи туда, убедись, что ополченцы Раджафа действительно ушли, — оглянулся на холопа Олег.

— Сделаем, боярин.

Паренек наклонился с седла, отер напоенный кровью меч о спину какого-то безжизненного бедолаги, вернул в ножны и принялся подергивать поводья, заставляя скакуна попятиться прочь из пешей толчеи. Избиение последних смолевников завершалось, но до конца ратной работы было еще очень, очень далеко. Ополченцам предстояло еще самое тяжелое — предать земле своих и чужих воинов, отослать раненых домой, справить тризну, провожая павших в последний путь.

«Раньше чем через пару дней не уйти, — понял Середин. — Долго. Раджаф наверняка какую-нибудь пакость приготовить успеет. А преследовать остатки его войска нечем. Конницы-то нет».

Можно было бы расспросить о происходящем правителя — но вытаскивать сейчас мудрого Аркаима из гущи схватки было делом хлопотным и долгим. За несколько часов в стране все равно ничего не изменится.

«Ладно, вечером поговорим», — решил ведун, выбравшись наконец из толкучки.

Его присутствия на поле брани больше не требовалось. Раджаф снова был разгромлен. И на этот раз — окончательно.

Потери ополченцев составили больше полутора тысяч человек. Ничего удивительного, учитывая, что бездоспешная, необученная и почти безоружная пехота сражалась с закованными в железо профессионалами. На самом деле соотношение было еще более позорным: примерно полторы сотни убитых смолевников против тысячи мертвых пехотинцев, — но ополченцы эту цифру быстро подправили, без жалости добив всех найденных ранеными врагов. Со стороны мудрого Аркаима ранены были около семисот, но где-то две сотни из них — легко и могли остаться в строю. Поэтому Середин считал только тяжелых — тех, кого пришлось по двое укладывать на телеги, чтобы отправить домой, — либо сильно увечных, пусть и способных держаться на ногах.

Рытье ямы, укладывание в нее погибших, насыпание кургана, поминание ушедших в иной мир мертвых друзьей — все это заняло как раз два дня. Ведун ополченцев не торопил. Они честно заслужили свое право на небольшой отдых, а погибшие — на достойные проводы. Тем более что мудрый Аркаим, следивший за обширной страной десятками орлиных глаз, тревожных изменений не замечал. Никаких войск, никаких людских толп нигде и никуда не перемещалось. Разве только столицу горожане продолжали лихорадочно укреплять — но тут уж изменить ничего было нельзя.

Колонна ополченцев двинулась вперед утром третьего дня. Как это обычно и бывает после первой победы, пусть и такой кровавой, в людях появилась уверенность в собственных силах, желание добить врага, победить окончательно. Теперь на них можно было положиться. Особенно если указать что-то конкретное, ради чего стоит рисковать и терпеть лишения.

Олегу вспомнилась далекая гражданская война, закончившаяся еще до рождения его родителей. Там люди хоть примерно представляли, ради чего животы кладут. Кто-то — за равенство, счастье и жизнь без буржуев и помещиков, на своей земле, у своих заводов. Кто-то — против быдла, лишающего их накопленного за столетия добра и власти. Увы, в большинстве случаев соседи режут друг друга по поводам, мало понятным постороннему человеку. Какая разница, Южные или Северные штаты провозгласят одну и ту же конституцию? Какая разница, имеет или нет право на наследство некая дочь короля? Какая разница, креститься слева направо или справа налево? Какая разница, кто сядет на трон — брат Раджаф или брат Аркаим? Нет, для Раджафа и Аркаима разница есть. Есть разница для той женщины, королевны — сможет она заказывать себе триста или только сто пятьдесят платьев в год. Есть разница для епископа — сколько десятины он получит с прихожан. Но ведь гибнут не они, гибнут простые смертные, для которых при любом исходе не изменится совершенно ничего.

Ладно, они с Любоводом — им домой вернуться хочется, что обычным путем сделать почти невозможно, им товаром не мешало бы разжиться, виселицы избежать, отомстить Раджафу за нежить речную. Тут хочешь не хочешь, а рисковать приходится. А пахарям-то чего погибать? Так ведь нет — идут, мужеством своим гордятся, готовы снова коннице под копыта лечь…

Олег придержал коня, дождался, пока его догонит правитель, поехал рядом.

— Скажи, мудрый Аркаим, ради чего мы сражаемся? Нет, я помню, ты законный наследник Каима, Раджаф захватил твой трон. Теперь мы вернем тебя обратно в правители. Но что будет с этими несчастными, с теми, кто погибал под твоими знаменами и убивал в твою славу. Они заметят хоть какую-то разницу или для них всего лишь одно имя сменится другим? Скажи, мудрый Аркаим, стоит ли умирать только ради того, чтобы на плакате, славящем правителя, изменилось несколько букв?

— Ты опять замышляешь измену, чужеземец? — вопросительно приподнял брови правитель.

— Нет, мудрый Аркаим, как раз я знаю, ради чего иду в поход. Ради платы, которую получу от тебя, и ради мести, которую Любовод получит от твоего брата. Но что мне сказать этим людям, когда я снова отправлю их под удары вражеских мечей? Ради чего они должны класть свои животы?

— Но ведь ты знаешь о пророчестве, ведун Олег, знаешь об уговоре Каима с богами, о моем служении Итшахру и его возрождении. Чего тебе нужно еще?

— Пророчество, врата мира мертвых, власть над всем миром? Мы сражаемся ради этого?

— Именно, чужеземец. — Правитель покачал головой. — Похоже, ты слишком легкомысленно относишься ко всему этому, ведун Олег.

— Но разве это изменит что-то в жизни пахарей и ремесленников, мудрый Аркаим? Ведь эта власть, богатство, удовольствия опять достанутся только тем, кто и сейчас не беден. А ради чего умирают они? Только не говори мне о свободе, справедливости и правде. Эту лапшу ты вешал мне на уши в прошлый раз.

— Они будут умирать во имя свободы и справедливости, чужеземец… — Правитель немного помолчал и продолжил: — Во имя того, чтобы был изгнан трусливый Раджаф, чтобы рухнул позорный уговор, чтобы раскрылись врата мира, впуская к нам величайшего бога по имени Итшахр. Чтобы он был единственным из богов, чтобы я правил от его имени на земле, все каимцы стали князьями, а прочие народы — их слугами и рабами; чтобы ты, ведун Олег, и твой друг Любовод получили каждый в правление любую страну по своему выбору, дабы это послужило вам платой за помощь мне в мои тяжелые времена. Именно так я понимаю свободу и справедливость. Тебя что-нибудь не устраивает в моих планах?

— Свободный и справедливый мир — это тот мир, в котором я являюсь единственным властителем и диктатором… Да, пожалуй, в этом что-то есть… Что-то понятное, без пустого словоблудия.

— В котором я являюсь властителем, — усмехнувшись, уточнил мудрый Аркаим. — Я готов прощать тебе некоторую грубость и неуважение, чужеземец, раз уж ты оказался человеком из пророчества и хорошим воеводой. Но только не посягательство на основы основ. Наместником Итшахра на Земле буду я, и только я.

— Безусловно, — немедленно подтвердил Олег, отступая от опасной грани. — Ты, и только ты способен стать наместником Итшахра на Земле. У меня и в мыслях не было посягать на это священное право законных наследников Каима.

Общаясь с князьями, боярами и иными родовитыми, власть предержащими особами, всегда стоит следить за возможными двусмысленностями своих слов. Большинство из них способны забыть удар меча — но никогда не простят пощечины. Могут не обращать внимания на оскорбления — но станут смертельным врагом из-за вежливого намека на недостаточную родовитость.

— Представь себе мышонка, чужеземец. Мышонка, которого смыл штормовой поток, — милостиво кивнул ему правитель. — Мышонок может сдаться, утонуть, быть разбитым о камни. А может решительно бороться и выплыть на гребень потока, нестись вперед на его высоте. Мышонок никогда не сможет одного: остановить этот поток. Ты понимаешь меня, ведун? Все эти люди здесь потому, что мне понадобились их жизни. Они могли засесть в своих городках и тихо сдохнуть там, борясь за право меня предать, или вместе со мной выйти на битву и сражаться, добывая честь и славу. Они не могли одного, чужеземец. Отсидеться в стороне. Когда идет поток, он заливает мышиные норки. Без радости, без злобы. Заливает, и все. Потому что это поток.

Я понимаю тебя, ведун Олег. Ты привык сражаться за чужой покой, и твоя душа мучается, когда приходится бросать в мясорубку тех, кого ты привык спасать. Что же, постарайся сделать так, чтобы их погибло поменьше. Но те, кто оказался на пути потока, не могут не плыть среди штормовых волн. Секрет в том, что человек всегда должен блюсти свою честь, достоинство. Всегда должен быть готов к борьбе, к боли, к страху, чтобы преодолеть, выплыть, попасть на гребень. Или умереть. Но умереть с честью, не воняя потом годами тухлятиной из затопленной норы. А думать о смысле потока… Не стоит заботиться о том, чего не можешь изменить. Нужно сохранить свой стержень, остаться самим собой в меняющемся мире. И тебе, и каждому из них. Поверь, они еще будут вспоминать эти дни как самые счастливые в своей жизни.

— Если останутся в живых.

— Те, кто останется в живых, чужеземец. Поток не способен истребить всех мышат, когда их много. Но никогда не бывает, чтобы выжили все.

— Мышата, говоришь?

— Ты можешь называть их хоть тиграми, ведун Олег, — пожал плечами мудрый Аркаим. — Потоку все равно.

Ополченцы вышли к столице вечером третьего дня. Олег специально торопил их, подгадывал, чтобы попасть под стены Каима именно в конце дня. Он хотел напугать жителей числом своего войска, заставить их мучиться мрачными предчувствиями, оставшись наедине с мыслями в ночной тиши. Но вышло наоборот. Две с половиной тысячи воинов показались жалкой щепкой, что прибило течением реки к огромному валуну. Ведун успел подзабыть, какова на самом деле в размерах столица древней страны. Круг почти километрового диаметра; покрытые коркой льда в ладонь толщиной, стены высотой с четырехэтажный дом, поверх которых теперь возвышался плотный тын из остро заточенных кольев в полтора человеческих роста высотой, каждое в половину обхвата диаметром. Что по сравнению с этакой махиной двадцать пять сотен воинов? Их не хватило бы взять в кольцо даже половину города, пусть бы они и встали на расстоянии копья один от другого.

— Ты сможешь захватить его, чужеземец? — при виде такого могущества засомневался в своих силах даже мудрый Аркаим.

— Все в руках богов, правитель, — вздохнул Середин. — И двух с половиной тысяч маленьких сереньких мышат. Молись Итшахру, мудрый Аркаим, принеси ему жертвы. Может, его воля окажется сильнее воли тех, кто заключал уговор.

— Это поможет? Или могучий Итшахр лишь успокоит мою душу?

— Все в руках богов, — повторился ведун. — Долгий покой под защитой медного стража сыграл злую шутку с твоими каимцами, правитель. Они совсем забыли, как встречать внезапных гостей. Смотри, они поставили частокол, но забыли сделать в нем бойницы. Значит, лучники не смогут стрелять по атакующим воинам. Хотя лучников в городе, пожалуй, и нет, полегли уже все. Но ведь через такую стену даже прицельно сулицы не метнуть. Через верх кидать бесполезно, не попадешь никуда. Людей в городе обитает тысяч двадцать… Нет, меньше. Ведь центральные кольца занимает святилище и дворец богов. Значит, около пятнадцати тысяч. Может, немногим больше. Две трети — старики и дети. Из взрослых половина — женщины. Итого, сколько там остается мужчин, способных держать оружие? Столько же, сколько и нас. А скольких увел отсюда на битву великий Раджаф? Четыре тысячи? Похоже, мудрый Аркаим, твой брат выгреб отсюда всех мужчин до последнего отрока. Они, конечно, разбежались. Кто-то вернулся, кто-то побоялся, что его за дезертирство повесят, кто-то к отступающим примкнул… В общем, готов заложить свою шапку, что больше тысячи крепких бойцов там, за стенами, не наберется.

— Ты на стены посмотри. Вон высота какая. Лед скользкий. Да еще тын.

— Стены не высотой крепки, мудрый Аркаим, а твердостью их защитников. А с этим в Каиме слабовато. Лучших из бойцов война уже сожрала. Осталось то, что осталось… Ополчение из Птуха нужно поставить лагерем с северной стороны, из Аналарафа — с юго-восточной, сами мы с остальными ополченцами тут останемся. Будем находиться в прямой видимости друг от друга. Плотной осадой это назвать нельзя, но все стены на виду будут, так что незаметно ни из города, ни в город никто не проберется. Сейчас ополченцы пусть устраиваются, а завтра начинают город штурмовать. Лезть на стены, вязать пучки из хвороста, подкидывать под частокол и поджигать. Толку, конечно, мало — но пусть защитники понервничают. Будута! На рассвете обозников соберешь, к лесу поедете. Рубите тонкие хлысты, везите сюда. Сделаете потом наметы.

— Что за наметы? — не понял правитель.

— Лестницы такие. Шириной сажени в три-четыре. Они тяжелые, и если к склону привалить, отбросить потом трудно. После этого поливай их, не поливай — все равно наверх забраться нетрудно. Я же сказывал, мудрый Аркаим. Пользы от ледяных стен — только то, что шайке разбойничьей по ним тайно наверх не залезть. Да и то пригляд ратников умелых нужен. Будута, сперва наметы, понял? Потом найдешь сосны ровные и высокие. Стены в высоту саженей десять будут — значит, хлысты по пятнадцать в длину понадобятся. Свалишь, от ветвей зачистишь. Ну… Штук десять точно понадобятся. Уложишь попарно на телеги, комлем к макушке. Одну телегу под один конец, другую — под другой. Поверх стволов набьешь палки поперечные в полушаге одна от другой. Тоже типа лестницы. Вот эти приклады сюда не подвози, пока все пять полностью готовы не будут. Все понял? Давай, действуй, ты за старшего.

— Из меня ключник хороший выйдет, боярин, — приосанившись, кивнул паренек. — Вот увидишь.

— Посмотрим. Ну что, мудрый Аркаим, идем к ополченцам. Ты правитель, тебе своей властью и старших в малые лагеря назначать надобно.

То, что началось утром, больше напоминало цирк или веселый праздник. Ополченцы, посланные в атаку старшими из своих городов, прыгали на обледенелые стены Каима, заскакивали на них с разгона, лезли вверх, пытаясь выбить ступеньки для ног и рук, но раз за разом соскальзывали обратно к подножию. Сверху на них бросали камни и обидные слова, выплескивали ледяную воду, деревянные чурбаки, а изредка и копья. В нескольких местах атакующим удалось забросить наверх, к тыну, вязанки хвороста, но зажечь хоть одну не получилось. Облитые водой воины, румяные и веселые, возвращались к костру сушиться, подкрепляли силы горячей кашей и хмельным медом, снова уходили к стенам, угрожая защитникам всякими бедами и все так же безуспешно карабкались наверх.

Пожалуй, только ведун замечал, что камни, выбрасываемые на склоны, сулицы — самые настоящие, способные поранить или покалечить. Значит, чем больше их выбросят защитники сейчас, тем меньше этого оружия обрушится на ополченцев потом, когда наконец дойдет до дела.

Пустое веселье длилось два дня. На третий обозники, понукаемые величавым холопом, привезли десять возов, набитых длинными березовыми и осиновыми хлыстами. Еще день к ним, разложенным на земле, привязывали веревками и ремнями ступеньки-поперечины, а потом наметы с разных сторон придвинули к стенам города. Обороняющихся ждал очень неприятный сюрприз. В городе, выстроенном в форме правильного круга, не имеющего на стенах ни выступающих вперед башен, ни площадок для флангового огня, совершенно не видели того, что происходит под ногами, не знали, где стоят лестницы, а где нет, где атакующие лезут на штурм, а где просто подходят ближе, чтобы попугать или подразнить. Вязанок хвороста к этому времени ополченцы заготовили изрядно, а потому в первый же вечер смогли, не потеряв ни одного человека, запалить у частокола жаркие костры сразу в двадцати местах.

Выжечь проходы атакующие не сумели: горожане успели вовремя залить костры водой, — но теперь у людей появилась уверенность в том, что шанс прорваться внутрь есть, нужно только постараться. Вечером у многих костров мужчины разгоряченно обсуждали, как можно устроить настоящий, негасимый костер. Кто предлагал постоянно подбрасывать сухие вязанки, кто — накрыть заброшенный наверх хворост шкурами, которые не дадут воде заливать огонь, а потом просто сгорят. Некоторые ополченцы даже подходили к Олегу с этими идеями. И он разрешал попробовать — почему бы и нет? Успеха, может, и не добьются, но нервы защитникам помотают. Значит, перед решающим штурмом сил у каимцев станет куда меньше, нежели сейчас. Пусть выматываются. Победа складывается из мелочей. И каждая мелочь может спасти чью-то жизнь.

С большими хлыстами у холопа, видимо, что-то не заладилось, и он пропадал довольно долго. Целых три дня ополченцы так или иначе пытались прожечь в частоколе дыру. Снаружи тын покрылся многочисленными оспинами, местами древесина выгорела почти до середины кольев, но сквозных прорех не удалось сделать нигде. Вода, выливаемая через стену и на частокол изнутри, делала свое дело, убивая огонь раньше, чем тот успевал довести дело до конца. Олегу даже стало интересно — он был уверен, что вскоре его воины найдут свой, неведомый другим, способ одолевать пожарную оборону горожан. Однако вечером третьего дня усталый, взлохмаченный и усыпанный опилками Будута все же появился в палатке ведуна.

— Готово, боярин, сделал, — тяжело выдохнул он. — Айда, глянешь?

— «Глянешь»? — не понял Середин. — А разве ты их еще не привез?

— Дык, я так помыслил, ты приспособу сию в тайне сохранить намерен. Оттого сюда и не повез. В леске на дороге пока оставил.

— Тоже верно, — согласился ведун и поднялся со шкур. — Обожди здесь, Урсула. Я сейчас вернусь.

До леска от воинского лагеря было всего около километра, так что седлать коня Олег не стал, решил пешком пройтись. Будута тоже оставил своего скакуна возле палатки.

— Отчего так долго? — поинтересовался Середин, пока они шли по утоптанному снегу.

— С длиной никак не могли угадать, боярин. Снизу смотришь — вроде все двадцать сажен в дереве получится. Валишь — а в нем и десяти не набирается! Обидно, да и часы уходят. Сосны-то необхватные, сам увидишь, боярин. А их еще закинуть на телеги надобно было да к дороге вывезти. А они сырые, тяжелые, что валуны…

Холоп говорил правду. Комель каждой из доставленных им сосен был больше метра в диаметре. Как обозники ухитрились погрузить эти деревья и привезти, не распиливая на куски, можно было только удивляться.

— Ну, молодец, молодец, — покачал головой ведун. — Не ожидал от тебя такой прыти. Надобно будет правителю за тебя слово замолвить. Может, и наградит. Устроишься потом, коли с нами к Муромскому князю вернуться не получится.

— Ты наверх глянь, боярин, — обрадовался Будута. — Я там планки-то в выемки врезал, дабы не качались, коли на край наступишь. Они ведь у комля да у хвоста по толщине зело разные. Я стволы веревками с единое целое по всей длине увязал, а планки поверху укрепил от болтания…

— Отлично, — запрыгнув на край телеги, заглянул наверх ведун. По тонкому концу ствола на расстоянии сантиметров сорока друг от друга шли аккуратные ступеньки из полешек в ладонь толщиной. — Отлично, Будута. Быть тебе после полной победы княжичем. А со мной завтра пойдешь — так еще и добычи перепадет изрядно. Ты вот что. Спереди снизу под стволами по чурбаку толстому еще подвяжи. Не у самого края, но не дальше, как в сажени.

— Ох, боярин, — помотал головой холоп. — И так штуки неподъемные получились.

— Так это хорошо, что неподъемные, Будута, — похлопал его по плечу ведун. — Тяжело закидывать — зато и не сбросить будет. Как закончите крепить чурбаки, оставляйте эти штуковины здесь и идите отдыхать. Чуется мне, никто их отсюда не украдет.

С рассветом в лагерях ополченцев из Птуха и Аналарафа опять начались наскоки на стены с забрасыванием хвороста и факелов. С полсотни рано проснувшихся молодцев начали свой маленький штурм и со стороны основного лагеря. Середин их возвращать не стал: пусть делают вид, что все как всегда, — но основную массу людей от веселья оторвал и направил во главе с Будутой на дорогу за возками. Сам он впервые за последние дни облачился в вороненый доспех, закинул за спину щит. Многие ополченцы, поняв, что это неспроста, тоже устремились к своим местам, принялись надевать тулупы и стеганые халаты, прихватывали с собой копья и запихивали за пояс топоры на длинных рукоятях.

Под напором сразу сотен рук телеги с тяжеленными бревнами катились с такой легкостью, словно не весили вовсе ничего. Олег встречал груз и указывал места, где нужно поставить хлысты, рассчитывая, чтобы на стене перед ними не имелось наметов и чтобы расстояние между бревнами получилось не меньше полусотни метров.

— Никак, таран приготовил? — поинтересовался мудрый Аркаим, выйдя на шум из шатра.

— Штурмовые мостики, — ответил Олег. — Будем город брать. На тебя теперь главная надежда, правитель. Я вперед уйду, и обратной дороги нет. Ворота в Каиме никто сделать не догадался, назад не выскочить. Дорога только вперед. Если штурм замедлится — нас там перебьют, и все закончится. Поэтому не дай ополченцам мешкать, гони их вперед, за нами. Ну а я пошел речь перед людьми держать. О свободе и справедливости.

Естественным образом ополченцы сгрудились возле мостиков толпами по две-три сотни человек. Взяв с собой Любовода и холопа, Олег пошел к центральному хлысту, надеясь докричаться до всех, благо ветра не было, да и стояли ополченцы не очень далеко.

— Значит, так, мужики! — решительно выдохнул он и указал на стену. — Здесь конец нашего пути! Здесь мы победим и вернем законную власть нашему правителю! Хотите вернуться домой богатыми и не корячиться от труда непосильного, хотите детей в сытости воспитать?! Там, за стенами, ждут вас всех груды любого добра, женщины, теплые дома. Хотите — тут живите, хотите — домой все везите, хотите — на месте пропивайте! Мудрый Аркаим дарит этот город вам! Вперед! И первый, кто ворвется, получит единолично любой дом, какой захочет!

— Нешто забраться туда можно? — чуть не испортил весь эффект от пламенной речи какой-то паренек. — Уж который день бьемся!

— Значит, я первый буду! — рявкнул Олег. — И выбираю себе призом дворец богов! Что, прозевали? Упустили свой шанс? Слушай меня! Первые сто ворвавшихся получат в награду любой круг города на выбор для личного разграбления! Опоздавшим достанется в пятьдесят раз меньше! Именем мудрого Аркаима! Разгоняйте эти телеги со всех сил и заталкивайте на стены! Вперед, разом! — Он выхватил саблю: — Вперед! Вперед! Вперед!

Воины навалились на возки с длинными хлыстами сразу в сотни рук, и те покатились, разгоняясь все быстрее и быстрее.

— Гони, гони! — приободрил ополченцев ведун. — Любовод, Будута, за мной, не отставайте. Гони!!!

Ополченцы перешли на бег, телеги то и дело подпрыгивали на кочках, и Середин молил всех богов разом, чтобы от непомерной нагрузки у возков не отлетели колеса.

— Гони, гони!

С разгона передние телеги налетели на обледенелый склон и по инерции покатились наверх, поднимая на себе концы хлыстов. Передние воины поневоле затормозили, груз выскочил у них из рук — но задние ополченцы продолжали толкать возы. Выше, еще выше…

Одна телега перескочила верхний край стены, качнулась вперед, стукнулась о тын, застряла — но бревно скользнуло еще немного вперед, врезалось в колья, заставив их покачнуться. Еще чуть-чуть, и оно выскочило над верхним краем частокола, слегка откатилось назад и повисло, зацепившись за острия прикрепленным снизу чурбаком.

— За мной! — Олег подпрыгнул, зацепился за одну из перекладин, влез на бревно, вскочил и побежал наверх, на ходу перебрасывая щит из-за спины в руку.

Он не зря потребовал от холопа длины бревен в полтора раза больше, нежели высота стены. Мостик, если можно так назвать тяжеленную махину из двух бревен, лежал под углом примерно сорок пять градусов — лестничные пролеты и то покруче бывают. Краем глаза Олег заметил, что самое левое из бревен пошло не прямо, а наискось и теперь заваливается вбок, что соседний мостик не дотянул до верхнего края и теперь по ледяной горке скатывается обратно, но три из пяти помостов легли правильно, зацепившись за край тына. Теперь все решал порыв — хватит ополченцев на него или нет.

— Берегись!!! — Середин перебежал верх частокола, прыгнул вперед, через головы стоящих у стены мужчин и женщин — легко одетых, бездоспешных и в большинстве, вдобавок, безоружных. Естественно, чтобы лить наружу воду или кидать камни — оружие и доспехи ни к чему. Защитники еще не успели решить, как поступить с нежданно оказавшимся на стене бревном — а тут еще и люди начали чуть не на голову спрыгивать. Первый, второй… пятый.

— А-а-а! — спохватился наконец какой-то бородач, выдернул из-за пояса топор, кинулся на Олега.

Ведун поймал удар на щит, в ответ попытался обрушить саблю на голову. Горожанин отскочил, но так неудачно, что клинок отсек руку. Он, похоже, не успел почувствовать боли — просто тупо уставился на обрубок, — и второй удар отсек ему голову.

— Бей их!!! — Горожане наконец пришли в движение. Безоружные кинулись наутек, остальные взялись за топоры и сулицы. Второму десятку ополченцев не повезло — им довелось спрыгивать прямо на подставленные копья.

— Будута, спина! — крикнул холопу Олег. Вместе с купцом, выставив щиты, они ринулись на копейщиков, наугад рубя их клинками. Те прикрывались сулицами, и напарники, похоже, никого даже не ранили — зато расчистили под комлем бревна свободный пятачок, на который могли безопасно спрыгивать все новые и новые ополченцы.

Вдоль стены на них бежали с копьями горожане. Олег двинулся навстречу, встречая их по одному. Удар сулицы — принял на щит, отвел влево, уколол саблей снизу в живот. Удар копья — откинул щитом наверх, тут же рубанул саблей поперек груди. Удар сулицы — саблей отмахнул вправо и встречным ударом щита, окантовкой в грудь, опрокинул на спину.

Горожане, сообразив, что дело плохо, чуть замедлили напор, сбились кучкой и сразу вчетвером ринулись на Олега. Но метились они все равно только в грудь и голову. Ведун выставил навстречу щит. Прикрываясь им, упал на колено и стремительно рубанул совсем уже близких врагов по ногам. Трое сразу упали, четвертый, бросив копье, кинулся бежать.

Впереди неожиданно открылась пустота. Там, метрах в двадцати, тоже торопливо спрыгивали с бревна ополченцы, на валу валялись несколько окровавленных тел. Число штурмующих стремительно нарастало, а горожане, раскиданные вдоль всей стены, да еще и не готовые к сражению, никак не успевали собраться для решительного отпора.

— Вдоль стены атакуйте! — махнул ополченцам ведун. — Бейте их по одному, пока не поздно.

Сам он вернулся к своему мостику. Здесь схватка тоже закончилась, на крышу города успели спрыгнуть больше полутора сотен людей.

— Вдоль стены их атакуйте, туда, вправо, — махнул рукой Олег. — Собираться горожанам не давайте, бейте сотней на одного! Любовод, а Будута где?

— Убили, боярин! Ой, убили! — завопил снизу холоп, из бедра которого торчала сулица.

Олег присел, взглянул на рану:

— Кровь не хлещет — значит не помрешь. Любовод, срежь у кого-нибудь подол рубахи. Только чистый край выбери.

Купец кивнул, дернул чей-то подол, надрезал мечом, рванул. Протянул лоскут ведуну. Тот скомкал тряпку, дал холопу:

— Держи. Я сейчас копье выдерну, а ты сразу рану закрывай да зажми сильнее.

— Ой, не надо, боярин! — взвыл было холоп, но Олег уже выдернул сулицу, откинул в сторону.

— Зажми рану и жди, пока течь перестанет. Любовод, возьми вон у ополченца, что у стены лежит, халат, ему уже не нужно. Накрой Будуту. Как бы не замерз, пока все кончится.

С толстого комля штурмового мостика все продолжали спрыгивать воины, готовые к бою, но, пока не зная, куда бежать, скапливались у стены. Неожиданно среди ополченцев в стеганках и кожаных куртках появилась стройная высокая фигура в темно-бордовом халате.

— Что у вас тут? — легко приземлился возле Олега правитель.

— Холопа моего ранило, мудрый Аркаим. Ты почему здесь, правитель? Тут опасно, свара за город еще только начинается.

— Если ты помнишь, чужеземец, я умею за себя постоять, — с достоинством ответил правитель. — Так что тут происходит?

— Полторы сотни ополченцев атакуют вдоль стены влево, столько же — вдоль стены вправо, — кратко доложил Середин. — Противник разобщен, сильного сопротивления не предвидится. Горожане на той стороне Каима, похоже, еще не заметили, что мы внутри. Их отвлекают ополченцы из Птуха и Аналарафа.

— Понятно. Пусть продолжают, а я хочу пройти в святилище.

— Это опасно, мудрый Аркаим!

— Куда опаснее, смертный, коли кто-то из охранников святилища узнает о начале штурма и посягнет на священное сокровище, на книгу тайного знания.

— Священная книга… — Олег сразу понял, что спорить бесполезно. — Воины, следуйте за правителем и охраняйте его от любого, кто попытается к вам приблизиться. Идите!

Отряд из полутора сотен ополченцев колыхнулся и нестройной толпой двинулся за Аркаимом. Олег, задержавшись у мостика, дождался бородача среднего возраста и солидного вида, ткнул его пальцем в грудь:

— До ста считать умеешь?

— Да, господин… — опешил тот.

— Остаешься за старшего. Всех, кто сюда забирается, разбивай на отряды по полсотни человек, назначай командира и отправляй вскрывать люки на домах. Пусть проверяют, нет ли кого с оружием. Начинайте с этого круга и дальше к центру. Все понял?

— Да, господин.

— Тогда начинай отсчитывать. Вот уже десятка три набежало… — И ведун кинулся нагонять правителя.

Мудрый Аркаим либо чуял ловушки, либо горожане так и не успели их организовать — но за весь путь от наружного частокола к скромной деревянной луковке в центре селения никто из ополченцев никуда не провалился. Они благополучно дошли до дворца богов, легко узнаваемого по беловато-матовой крыше из слюды, пересекли его по мостику, затем миновали земляной круг сокровищницы. Спохватившись, Олег приказал ополченцам вернуться на вал, огораживающий дворец, и никого не пропускать к центру.

Правитель тем временем уже спускался в святилище. Когда ведун добежал до лестницы и сошел вниз, трое храмовых охранников уже лежали с разорванными плечами, а два старика-жреца стояли коленопреклоненные, ожидая воли законного наследника Каима.

— Во имя Итшахра, — остановился мудрый Аркаим перед светящейся палаткой. — Только ему ведомо, как долго я ждал этого момента.

Правитель протянул руку к пологу и… замер.

Спустя минуту ведун кашлянул:

— С тобой все в порядке, мудрый Аркаим?

— Нет, ничего, — голос наследника Каима дрогнул. — Просто я ждал этого момента очень, очень долго.

Он решительно выдохнул, шагнул вперед. Олег и купец скользнули следом.

Посреди палатки, в самом центре столицы Каима, на ровном гранитном постаменте лежала растрескавшаяся малахитовая плита, где-то с полметра в длину, вдвое меньше в ширину и в три пальца толщиной, с высеченной на лицевой стороне надписью из неведомых Середину рун. Именно от этой плиты и исходил тот зеленоватый свет, что наполнял храм.

— Всесильная книга Махагри… — Правитель вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами, наложил их на камень и закинул голову, словно пытаясь ощутить ладонями нечто, спрятанное внутри плиты.

В этот раз Олег не стал беспокоить наследника древнего рода, понимая, что тот общается с величайшей святыней всей своей расы.

Наконец мудрый Аркаим отступил, резко опустил руки, и ведун увидел, как из левого рукава к нему в ладонь выпал небольшой замшевый мешочек.

— А-атха, ах! — Правитель отвел руку в сторону, положил мешочек прямо на воздух, как на полочку.

Узел на горловине расползся сам собой. То ли завязан был так хитро, то ли хозяин не пожалел на него своей магии. Мудрый Аркаим пригладил плиту, проверяя пальцами выемки, протянул левую руку к мешочку. В ладонь прыгнул угловатый вытянутый камень. Правитель вложил его в выемку на плите, поманил из мешочка другой осколок, тоже вложил его на место. Потом третий, четвертый, пятый. Шестой. Остановился, любуясь на творение рук своих.

— Одного не хватает? — В голосе Любовода звучало такое торжество, что догадаться, где находится последний, седьмой осколок, смог бы любой дурак. А мудрый Аркаим вовсе не был дураком.

— Что ты хочешь за него, смертный? — поинтересовался правитель, поглаживая плиту.

— Мне пришлось многое претерпеть, чтобы доставить его сюда, уважаемый. И еще больше — чтобы спасти, сохранить, не дать овладеть им чужим рукам.

— Я понимаю, чужеземец. Так что ты за него хочешь?

— Не знаю, мудрый Аркаим. Больше всего мне хотелось бы доставить его домой, дабы сохранить хоть какую-то память об этом путешествии.

Середин понял, что торговля будет очень долгой и нудной. Новгородец попытается выжать из покупателя максимум, что у того есть, вывернет карманы, опустошит хранилища, растрясет казну. Ведь иного выхода у колдуна, желающего закончить восстановление плиты, нет. Последний, седьмой осколок прячется у Любовода на груди. Главное, чтобы после этой торговли новый правитель Каима не подумал, что дешевле будет не платить, а просто отрубить гостю голову. А грех он потом как-нибудь отмолит.

Олег кашлянул:

— Простите, друзья, я ненадолго оставлю вас одних. Хочу найти Ксандра. Надеюсь, Раджаф не успел причинить ему вреда.

Не дожидаясь ответа, ведун попятился из палатки, развернулся и спешно взбежал по лестнице. Бросил взгляд вокруг.

Ополченцы, как и было приказано, стояли редкой цепочкой по кольцевому валу, отделяющему дворец богов от остального города. Крупных стычек нигде не наблюдалось — несколько мелких шаек поблескивали мечами тут и там у забора, но на самом городе никаких схваток не происходило. Скорее всего, Олег оказался прав: всех мужчин великий Раджаф увел на битву, и большинство из них, боясь гнева правителя, назад не вернулись, пережидая смутное время у друзей-родственников или просто в лесах.

В той стороне, где стояли лагерями ополченцы Птуха и Аналарафа, к небу тянулись дымки. И уж теперь, Олег был уверен, прожечь проходы в частоколе им удастся.

— Ладно, город большой, добычи на всех хватит. — Середин нашел ведущий во дворец главный ход, привычно перехватил в левую руку щит, в правую — меч, откинул крайнюю крышку широкого люка и побежал вниз по лестнице.

Здесь было тихо и пусто. Ведун спустился почти в самый низ, на пол большого зала, пошел по нему, крутя головой, и только тут встретил первого слугу — молоденького курчавого паренька, несущего две кованные из меди, полукруглые дровницы с ровными осиновыми полешками.

— На колени! — рявкнул Олег, указывая на него саблей.

Слуга тут же послушно упал, гулко стукнув костяшками в пол. Значит, не боец, можно не беспокоиться.

— Где поруб? Где Раджаф держал пленников?

— Не здесь, господин… — мелко затряс головой паренек. — Порубы за дворцом…

— Ладно, а пленников у него тут не было? Больных он где держал? Лекарь где?

— Н-не знаю, г-господин…

— Ладно, иди, топи печи, — разрешил ведун. — А то попортятся еще здешние сокровища.

Середин направился по глянцевым доскам к противоположному концу зала — к тому проходу, в котором его со спутниками держали в прошлый раз.

Прошагав по коридору с люками по сторонам, Олег дернул крышку последнего. Да, это была та самая комната: знакомый рисунок ковра, скамейки, кошма. Но здесь оказалось пусто.

Ведун выпрямился, повел носом. Побежал на запах.

Кухня оказалась единственным помещением, куда вел не люк, а широкий проход, завешанный двумя пологами из плотной парусины. Середин шагнул внутрь, в помещение с большой плитой, сложенной из камня, но с железным верхом и двумя казанами емкостью в десяток бочек каждый, вмазанными в каменное же основание.

— На колени! — рявкнул Олег.

Словно дожидаясь команды, жирный, как вставшая на задние ноги хрюшка, повар, одетый только в легкие шаровары и передник, попытался ударить его тяжелой бронзовой поварешкой. Ведун отбил удар щитом, тут же вогнал саблю ему в живот на всю длину, краем глаза заметил движение справа, повернулся, выдергивая клинок, и легко отмахнулся от врага. Попал по пальцам: совсем молодой поваренок с воем кинулся в одну сторону, топор из его рук улетел в другую. Остальные слуги замерли.

— Что, кухарки, дураков больше нет? Вот и не дергайтесь. Мудрому Аркаиму тоже кушать нужно, так что вы-то ничего не потеряете, на своих местах останетесь. А мне нужен чужеземец. Он был ранен, и Раджаф держал его где-то во дворце. Лечил его какой-то придворный лекарь. Ну, соображайте! Его ведь кормили. Значит, вы должны знать, где он сидит!

— На половине великого он, чужеземец, — сказал от дальнего котла лысый толстяк в переднике. — На втором жилье, в комнате у внутренней стены. На цепи его держали. Но без присмотра.

— Понял. — Олег выскочил из кухни, бегом промчался обратно через зал, оставляя мокрые следы на полу с рисунком из дерева разных оттенков, взбежал по лестнице.

На Руси «жильем» обычно назывались этажи. Дом в три жилья, четыре жилья. Поэтому ведун выскочил на втором пролете, свернул в правый коридор, откинул полог — и едва не присел от оглушительного женского визга. Он даже не понял толком, что случилось — увидел несколько голых животов, спин, всклокоченные волосы и тут же выскочил обратно:

— Вот, электрическая сила! Похоже, на женскую половину попал. Или это гарем хозяйский?

Теоретически ведун был здесь повелителем и полноправным хозяином жизней и тел. Практически связываться с толпой возмущенных девиц его совсем не тянуло. Не рубить же их за непослушание, в самом деле? Да и не мог великий Раджаф сажать пленника в свой «цветничок». Посторонних мужиков в такие места обычно ни под каким соусом не пускают. — Второе жилье… Комнаты тут в домах обычно вниз делаются. Может… Может, ниже?

Он спустился на один пролет, приоткрыл полог правого коридора, осторожно заглянул.

На стенах коридора — ковры, на полу — кошма, на потолке — тоже. Богато, конечно. Но в помещениях, предназначенных для правителя, полы обычно выстилают красивыми ворсистыми коврами, а не экономичным войлоком. Значит, тут находится что-то вспомогательное.

— Ксандр! — позвал Середин. — Ксандр, ты здесь?

Никто не отозвался, и ведун двинулся вперед, приоткрывая люки справа и слева, заглядывая вниз. Большинство помещений были пустыми и похожими друг на друга, как близнецы: прикрытый балдахином угол, в котором прямо на полу лежала перина, ковры, кошма с ярким набивным рисунком, пара скамеек, десяток подушек, сундуки из красной вишни. Похоже, комнаты для придворных. Правда, в нескольких из них вместо дорогого убранства обнаружились голые стены и полы, высокие дощатые столы вдоль стенок, заставленные кувшинами, блюдцами, увешанные пучками растений и лягушачьих, звериных, змеиных шкурок, голов, хвостов. Похоже, здесь находились помещения для приготовления лекарств или магических зелий — что, впрочем, зачастую оказывается одним и тем же. В третьей комнатке даже продолжали свою работу двое подмастерий, старательно растирая что-то пестиками в каменных ступках.

— Где-то здесь должен сидеть, — понял ведун. — Тут и лекари, тут и светелки. Ксандр!

— Тут… — отозвались впереди.

Олег пробежал метров двадцать, остановился, снова окликнул:

— Ксандр?

— Тут…

Ведун уже уверенно откинул люк справа. Заглянул вниз. Убранством комната почти не отличалась от всех остальных, если не считать свисающую с потолочной балки железную цепь, которая заканчивалась металлическим ошейником. Последний плотно обнимал горло полуобнаженного мужчины — аккуратно побритого, причесанного, чистенького, хотя и неестественно бледного.

— Ксандр?

— Ужели не узнать меня?

Ведун огляделся. В коридоре было пусто. Придворные, судя по всему, либо ушли в поход вместе с господином и полегли на поле брани, либо разбежались по потаенным усадьбам или просто далеким от военных троп городам. Пожалуй, не запрет его тут никто. Разбежались запиральшики еще до начала осады.

Спрятав саблю и закинув щит за спину, Олег спрыгнул вниз, не тратя времени на лестницу, обнял кормчего:

— Ну ты как?

— Ничего, в общем, колдун. Токмо хребтина болит сильно. Лекарь здешний сказывал, лежать надобно мне поболее, коли к весне к веслу встать хочу. Коли зиму лежать, то лето стоять смогу.

— Он только про эту зиму говорил или вообще теперь так жить советовал? — поинтересовался Олег, опытным взглядом кузнеца осматривая цепь и ошейник. — Нет, без инструмента не обойтись. Как бы еще и греть не пришлось.

— Сказывал, токмо сию зиму отлежать надобно, колдун. А как же греть, коли на шее железо?

— Кошму мокрую под кольцо засунуть да поливать, — пояснил ведун. — Беда в том, что не знаю я, где тут всякие мастерские, инструмент. А мой утоплен давно. Придется потерпеть, друг. Подождать, пока порядок первый в городе наведем.

— Ты все же пришел сюда, чужеземец? — услышал Олег знакомый голос и медленно повернулся.

Из подвешенного на стене зеркала на него смотрел великий Раджаф, донельзя похожий сейчас на своего брата: в таком же халате, только темно-коричневого цвета, в чалме с колдовским хрусталем на лбу, с вытянутым безволосым лицом. Ведун, невольно схватившись за саблю, оглянулся, пытаясь понять, откуда отражается правитель.

— Как тебе не стыдно осквернять своим присутствием дом того, кого ты предал?!

— Предал, предал… — продолжая крутить головой, ответил ведун. — Вы с братом умеете говорить только об этом. А я ни тебе, ни ему в верности не клялся, на службу не поступал. Ты же и вовсе на меч меня взял, в полон. Я из плена вырвался и стыдиться за это не намерен. Как мог, так и высвобождался.

— Ты обещал захватить и привезти ко мне моего брата!

— Захватить — да. Привезти — нет. И свое обещание я исполнил…

Олег наконец разглядел в углу комнаты каменный шарик, из которого шел звук. Значит, великого Раджафа не было ни здесь, ни даже поблизости. Он разговаривал через туктон.

— …Ну а что твои ленивые стражники не смогли его довести до Каима — это ты уж с них спрашивай. Я же, как помнишь, хотел лишь спасти свою невольницу от смерти. Привези я ее к тебе — и ты бы обязательно ее убил.

— С чего ты это взял, чужеземец?

— У тебя на лбу написано.

К удовольствию Олега, его собеседник тут же отер лоб:

— Это неправда.

— Какая разница? Зачем мне доверяться твоим клятвам, если я могу обойтись без этого? Урсула просто будет со мной. И все.

— Как ты можешь быть за нее спокоен, чужеземец, если продолжаешь служить моему брату? Разве ты забыл пророчество? Ты привел сюда девушку с разноцветными глазами, чтобы напоить мертвого бога ее душой, кровью и жизнью. Согласно ритуалу, чтобы пробудить бога Итшахра к жизни, на его алтаре следует произвести тройное жертвоприношение девочки с глазами разного цвета. Жертва девичества, жертва крови и жертва жизни, — напомнил Раджаф. — Сперва на алтаре нужно лишить ее девственности, затем там же следует пролить ее кровь и, наконец, там же ее необходимо убить. Аркаим служит Итшахру и обязательно принесет твою рабыню в жертву.

— Пока она рядом со мной — нет.

— Он обманет тебя, чужеземец. Обязательно обманет! Разве ты не видишь, что он рвется к исполнению пророчества любой ценой? Он не моргнув глазом кидает в топку своей страсти тысячи людей, живых и мертвых, он разрушает города, он рвет клятвы и нарушает древний уговор, что дал тысячи лет покоя всем обитаемым землям. Он хочет создать царствие смерти на земле! Поработить все страны, все народы. И твой народ, чужеземец, твой тоже! Если ты его не остановишь, твои дети, сестры, братья сделаются рабами! Неужели ты не видишь, что служишь силам Зла? Ты должен остановить Аркаима, остановить во имя свободы всего человечества, во имя Добра, во имя справедливости, счастья.

— Только не надо про свободу, счастье и справедливость! — вскинул руки Олег. — Мне уже обрыдло это словоблудие! Каждый, кто хочет выставить меня идиотом, начинает морочить мне голову именно с этого. Скажи проще, Раджаф: «Мои шкурные интересы требуют того-то и этого».

— Страшись моего гнева, чужеземец! — оскалился правитель. — Не то твоя голова враз покинет плечи!

— Руки коротки!

— Осторожнее, колдун, — предупредил кормчий. — Он умеет проходить сквозь зеркала. Сам видел.

— Как это — «проходить»? — не понял Олег.

— А как я сейчас с тобой разговариваю, дикарь?! — расхохотался Раджаф. — Неужели ты ни разу не подумал, тупица, отчего мои зеркала называют священными? Али ты мыслил, они годятся лишь для отражения света на нижние этажи домов? Нет тупица. Я могу в любой момент заглянуть через любое зеркало в любое место, я могу пройти через него и провести с собой своих воинов. Либо метнуть копье.

— Что-то я не замечал, как ты перебрасываешь свои сотни в Киву или Ламь, когда я подступал к этим городам.

— Это не так просто, колдун, — опять встрял с пояснениями Ксандр. — Он может провести людей только одновременно с собой. А в одно зеркало способен пролезть лишь один человек. Поэтому и с одной, и с другой стороны должно стоять столько зеркал, сколько человек нужно протащить, и все должны шагнуть одновременно, держась за руки. Лошади, щиты, копья при этом не пролезают. Для выхода нужны пространство и яркий свет. И еще какие-то условия.

— Зря я не отрубил тебе голову, чужеземец, — прошипел великий Раджаф. — Но я знаю, кто проболтался тебе об этом. И сегодня же вырву старикашке его поганый язык!

— О, теперь я уверен, — вскинул палец Олег. — Я слышу речь представителя сил добра!

— Какая тебе разница, кого как называть, чужеземец? — втянул ноздрями воздух правитель. — Я сражаюсь на вашей стороне! Я борюсь за свободу твоей земли, твоего рода от рабства под пятой злобного Аркаима! Мне не нужна ваша свобода. Мне нужен лишь мой трон, моей родной страны. А моему брату — власть над всем миром! Ты должен помочь мне победить его. Ради своих детей и близких, ради своей страны, ради себя самого!

— Да, я помню, — кивнул Олег. — Ради меня самого ты пытался меня повесить. Причем два раза. Хотел убить моих друзей и мою рабыню. Уничтожил всю нежить в реке.

— Разве ты не понимаешь, чужеземец? Это было сделано во имя спасения всего рода человеческого от рабства!

— Я бы еще понял, если бы ты во имя высших интересов, великий Раджаф, убил кого-нибудь другого. Но ты хотел убить меня! Меня и моих друзей!

— Я не прошу, чтобы ты любил меня, чужеземец, или благодарил за милости. Но ты должен понимать, что наши интересы совпадают. Нам обоим нужно уничтожить Аркаима! Мне — чтобы вернуть трон. Тебе — чтобы спасти свою родину от рабства. Да и прочие народы тоже.

— Нет, великий Раджаф, — покачал головой ведун. — Я больше не стану сражаться за высшие интересы, будущее человечества, за свободу угнетенных, за изгнание тиранов и диктаторов и прочую жвачку для недоумков. Хватит. Отныне если я и подниму клинок, то только ради чего-то конкретного и понятного. Того, что можно пощупать или четко уяснить.

— Что же ты уяснил, чужеземец?

— То, что один из двух предсказанных пророчеством гостей Каима является сыном русалки, правитель. И ему очень неприятно, что всех его родичей, обитавших в этой реке, истребили вчистую, не оставив от родов даже семени. Душа его не обретет покоя, пока он не отомстит убийце.

— Пока вы занимаетесь своими шкурными играми, чужеземец, Аркаим поработит весь обитаемый мир, сделав его миром мертвых!

— Как гласит древняя индейская поговорка, великий Раджаф, нужно решать проблемы по мере их возникновения, — улыбнулся Середин. — Сперва нам нужно убить того, кто истребил в реке русалок. А уж потом, буде возникнет такой вопрос, мы выясним и то, кто будет править миром.

— Ты угрожаешь мне, козявка?! Ты, навозный червяк, жалкий смертный!

— Какая поэтичность, какая образность! — рассмеялся Олег. — Может, я и червяк, но сквозь тысячелетия Кронос увидел мое появление, а не твое. Предсказание говорит о нас, смертных, а не о твоем величии. И вообще… Я тебе не угрожаю. Я просто тебя убью! Палач, которому ты приказал нас повесить, уже мертв. Теперь твоя очередь.

— Зря я оставил тебе тогда жизнь, червяк… — зло прошипел правитель.

— Сочувствую, — развел руками Середин. — Но изменить ничего не могу.

— Передай брату, червяк, что, если он хочет получить назад все, как было, пусть и сам оставит все нетронутым. Вы мерзкие, тупые ублюдки. Пролили реки крови, но не получили ничего. Потому что я умнее. Пошел вон, выродок. Я сохраняю тебе жизнь только для того, чтобы ты передал брату эти слова.

Картинка на зеркале дрогнула, и Олег увидел свое отражение.

— Какая сказочная подстава, — покачал он головой. — Значит, если продать их на Руси, то в любом доме, в любом городе, в любой момент из этого медного посеребренного листа могут полезть всякие нежданные монстры? А с другой стороны, если такую штуку забросить на Луну или на Марс… Это же какие невероятные возможности открываются!

— Можно отвернуть зеркало к стене, убрать в сундук, чем-нибудь накрыть, — подал голос Ксандр. — Если из зеркала некуда выходить, то и пользоваться им невозможно. И выложить через него что-то получается, токмо если есть куда пихнуть. А назад и вовсе не заберешь — сперва Раджафу туда нужно перебраться, а уж потом своей волей назад пихать. Слышать через зеркала нельзя, глядеть токмо… И говорить через них нельзя.

— Это я уже понял… — Середин поднял туктон, взвесил на руке, после чего сунул в угол, под кошму. Снял зеркало со стены, поставил лицевой стороной туда же, в угол: — Так не вылезет, кормчий?

— Не должен, колдун.

— Хорошо, — вздохнул ведун. — Ты извини, я тебя еще ненадолго оставлю. Не знаю, в чем смысл послания, но, наверное, Аркаиму его нужно передать. Кстати, мне показалось, что за спиной великого Раджафа, когда он разговаривал, маячила очень знакомая скальная стена. Ну очень знакомая! Хотя к скалам я как-то сильной страсти не испытывал, знакомые утесы не коллекционировал, не запоминал…

— Камень там темный на уровне плеча, колдун, — почесал за ухом Ксандр. — Видно, людей очень много ходит, и задевают постоянно.

— Да и вообще она была гладкая на диво, — кивнул Олег… — Ну, конечно же, как я сразу не догадался! Это двор большого дворца! Пока мы тут бились лбом о стены Каима, этот проходимец захватил дворец мудрого Аркаима! Он ведь знал, что раз мы здесь, то там никаких сил не осталось!

— Это невозможно! Стена перед селением, узкий карниз на горе, сам дворец… Нет, его невозможно захватить!

— От себя добавлю, что и перед моим маршрутом теперь тоже наверняка пост стоит, — кивнул ведун. — Но человек хитер. Если приложить ум и фантазию… Одолеть можно все. Особенно, умея проходить через зеркала. Подожди, я скоро вернусь. Только до храма дойду передам Аркаиму весточку от брата — и вернусь.

Наверху ничего пока не изменилось. Ополченцы, не соблазняясь на грабеж, честно стояли в оцеплении на валу. Издалека доносились крики, стук и, как ни странно, песни. Дымов стало больше, некоторые вились уже над самим городом. Медленно сдвигаясь от стен к центру, ополченцы выбивали люки, вламывались вниз, в дома. За то время, пока ведун шел к святилищу, он увидел сразу два таких удачных штурма: удар толстым чурбаком — и четыре десятка воинов один за другим скрываются где-то внизу.

Перед нужным люком Середин остановился, оглянулся на оцепление, тряхнул головой и побежал вниз, мягко ступая войлочными сапогами по трухлявым прогибающимся ступенькам. Быстрым шагом подошел к палатке, откинул полог:

— Надеюсь, я пришел не слишком рано? Прости, мудрый Аркаим, боюсь забыть за более важными вещами об одном пустяке.

— Вот как? — Правитель пальцем погрозил Любоводу и повернулся к вошедшему. — Если это пустяк, зачем ты прерываешь наш разговор.

— Там, наверху, стоят в оцеплении полторы сотни ополченцев. И из-за этого не могут принять участия в общем грабеже. То есть они останутся без добычи из-за своей преданности, ради выполнения приказа. Мне кажется, это нехорошо. Либо их прямо сейчас, немедленно следует отпустить для разбоя, либо твоей волей, мудрый Аркаим, выделить награду, которая будет превышать обычную долю в добыче прочих воинов.

— Они получат эту долю, — кивнул правитель. — Так какое ты принял решение, чужеземец?

— Я еще думаю, мудрый Аркаим, — покачал головой купец.

— Тогда ответь мне, друже, а сколько зеркал мы успели набрать в разоренных городах?

— Я уж и запутался, колдун, — вскинул руку к виску новгородец. — Помнится, с полсотни их было.

— Здорово, три-четыре ходки — и через них можно перебросить полторы-две сотни воинов.

— Куда? — моментально насторожился хозяин горного дворца.

— Помнишь, ты сказывал мне, мудрый Аркаим, как твои птицы заметили потоп у тебя во дворе. Ну там, в ущелье? Вода лилась из дверей потоком, вытекала за ворота и выхлестывала через край? Мы тогда были слишком заняты и не стали отвлекаться на этот странный случай?

— Да, помню. И что? К чему ты ведешь, ведун Олег?

— Я думаю о том, мудрый Аркаим, как ведут себя люди, если у них внезапно намокли все вещи? Наверное, их выносят на просушку. На улицу, под светлое открытое небо. Если это посеребренные медные листы — с них снимают мокрые тряпки и расставляют по одному, подставляя солнечным лучам. Чтобы ветерок обдувал, чтобы солнышко сушило.

— Проклятие… — крепко сжал кулак правитель. — Он обманул меня! Он обманул нас всех!

— Забавная штука пророчество, мудрый Аркаим, — пожал плечами Середин. — Пророчество обещало, что мы перевернем троны — мы так и сделали. Теперь правитель, который прятался в горах, восседает в столице Каима, а тот, что властвовал над равниной, оказался высоко в горах.

— Почему вы не сказали, что у вас в сундуках спрятаны священные зеркала Раджафа, чужеземцы? — недовольно зарычал правитель.

— Ты слишком благороден для тирана, желающего захватить власть над миром, мудрый Аркаим, — усмехнулся Олег. — Ты не роешься в чужих вещах, не осматриваешь спасенных и не допрашиваешь с пристрастием гостей. В итоге ты узнаешь о глазах своей гостьи лишь тогда, когда к тебе во дворец вламывается отряд, желающий ее от тебя спасти. Ты узнаешь о седьмом осколке только в тот миг, когда он нужен тебе больше всего на свете, а про зеркала своего братца — уже тогда, когда он вовсю хозяйничает в твоем доме. А меня еще постоянно убеждают, что я служу силам Зла. Я думаю, теперь стоит сообщить и приятное известие. Великий Раджаф только что говорил со мной через туктон и предложил обмен. Все твое нетронутое — на все его нетронутое. Город на город, власть на власть, страну на страну. Все возвращаются на свои места. Во всяком случае, я понял это именно так.

— Он говорил с тобой, чужеземец? У тебя есть туктон моего брата?

— Раджаф оставил зеркало и камень рядом с Ксандром. Он понимал, что мы станем искать кормчего и обязательно к нему придем.

— Да, мой брат хитер, — согласно покивал правитель. — И очень лжив.

— Но если он предлагает обменять все нетронутое на нетронутое — значит, твой дворец цел, мудрый Аркаим. Во всяком случае, до твоего ответа он никак не пострадает. Как я понимаю, великий Раджаф завладел твоим домом, сокровищницей, храмом Итшахра. Возможно, это святилище дорого тебе… Но ведь есть еще алтари этого бога, и довольно много. Даже я, пробыв в этой стране всего два десятка дней, ухитрился наткнуться на один их них. Ты владеешь домом своего брата, его сокровищницей и книгой, всесильной книгой Махагри, за которой так долго охотился. И она, в отличие от святилища, единственная. Так стоит ли соглашаться? Пусть размен остается разменом, ведь ты от него только в выигрыше. Жители селения возле дворца преданы тебе, они не станут защищать Раджафа. Мы приедем туда, организуем плотную правильную осаду, и года через два-три смолевники твоего брата просто перемрут от голода. Ты вернешь свои дворцы, святилище. Быть может, они будут изрядно разорены, но вернутся целиком — в дополнение к тому, что ты уже завоевал.

— К тому, что ты завоевал для меня, чужеземец, — положил ладонь Олегу на плечо. — Ты завоевал, ведун Олег. Я умею понимать, кому и чем обязан, умею быть благодарным. Твои советы мудры. И пожалуй, я последую им. А теперь… — Он раскинул руки. — Теперь пусть свершится то, о чем я, о чем великий бог Итшахр, о чем наши предки мечтали много, много веков. Пусть восстановится великая книга запретных знаний! Я согласен на твои условия и твою цену, торговый гость. Пусть будет так, я согласен… Давай его сюда.

— Ну я… — закашлялся Любовод. — В общем, я… Ну я, конечно… Уверен был… Ну, колдун, друг мой, мы ведь с мудрым Аркаимом… Все хорошо, наладилось, договорились…

— Чего ты мямлишь, чужеземец?! — громогласно взревел правитель. — Где камень? Где седьмой осколок? Давай его сюда!

— Дык… Спокойнее же так было…

— Только не говори, друг мой, — ласково попросил ведун, — что он угловатый и неудобный, постоянно мешается и царапается, не помещается в сумку, и поэтому ты оставил его в сундуке с прочим добром.

— Но ведь в походе он мог потеряться, колдун! Чего на войне только не случается! Вот и в прошлый раз он не достался Раджафу только потому, что я оставил его в сундуке с зеркалами. Мы договорились обо всем с мудрым Аркаимом, он стал нашим соратником. Я и подумал: зачем рисковать? В кладовой мудрого Аркаима осколку будет куда спок…

— А-а-а!!! — Правитель крутанулся вокруг своей оси.

Олег метнулся к купцу, сбивая его с ног, и только поэтому удар когтистой пятерни не снес Любоводу голову, а лишь вырвал полуовальную деревяшку из опорного столба палатки.

— Не делай этого, Аркаим! — крикнул снизу Середин. — Не вздумай!

За саблю он хвататься не стал, хотя такое желание и испытывал. К счастью, оружие не понадобилось. Правитель перевел дух, передернул плечами:

— Не беспокойся, чужеземец. Я помню, что он твой друг, и то, что ты для меня сделал. Я не стану его казнить и даже карать. Но пусть убирается с глаз моих и избавит меня от этого соблазна!

— А награда? — пискнул из-под Олега новгородец. — Ты обещал награду за взятие Каима — и мы его взяли.

— Награду? — зловеще осклабился мудрый Аркаим. — Разумеется. Я никогда не нарушаю своего слова. Ты получишь обещанные сундуки с самоцветами, я дозволяю тебе выбрать любое судно по своему желанию и набрать команду. Даю тебе на это пять дней. И еще два дня — на путь до порубежья. Семь дней. Но если на восьмой день ты все еще будешь на моих землях — тебе отрубят голову!

— Постой, мудрый Аркаим… — Олег поднялся, новгородец тоже смог выпрямиться во весь рост. — Постой, но ведь сейчас зима? Как, куда, на чем я поплыву?

— А мое какое дело?! Я выполняю свое обещание и даю тебе награду. Теперь ты выполни свое — и убирайся из моих земель!!!

— Прости, что вмешиваюсь, мудрый Аркаим, — приложил ладонь к груди Олег, — но, может быть, мы вспомним о твоем брате? Если осколок у него, надо прикинуть, как вернуть его обратно.

— Нет, не обратно! — рявкнул правитель. — Все, седьмой осколок больше не принадлежит этому жадному и глупому смертному! И никогда не будет принадлежать. Ты слышишь, чужеземец? Ты не получишь больше от меня даже вишневой косточки! Иди и ищи судно. Время пошло!

— Прости, мудрый Аркаим, — опять приложил руку к груди Середин, — но если ты прогонишь этого несчастного — как я потом, отдав тебе осколок, вернусь домой? Ведь это он купец и мореплаватель, а не я.

— Как ты сможешь отобрать осколок у Раджафа? — мотнул головой правитель. Брат не расстанется с ним теперь никогда в жизни.

— Как обычно, — пожал плечами Олег. — Мы захватим твой дворец и заберем все, что только в нем есть.

— Мой дворец неприступен!

— Странно. Если мне не изменяет память, один раз я его все-таки взял.

— Это была случайность, — вскинул подбородок Аркаим. — С тех пор посты стоят вокруг ущелья везде, даже в непроходимых горах. Раджаф знает, как ты попал во дворец, и не позволит этого повторить. А взять его штурмом невозможно. Даже десяток воинов сможет удерживать узкую горную тропу от целой армии.

— Не нужно повторяться, уважаемый. Все это я уже слышал в прошлый раз. Прежде чем захватил ущелье.

Правитель хмыкнул:

— Допустим. Но как ты это сделаешь?

— Еще не знаю, мудрый Аркаим, — улыбнулся Середин. — Но сделаю обязательно. Великий Раджаф был ко мне так милостив, что обозвал земляным червяком. Очень хочется в благодарность хорошенько его умыть. Из принципа.

— Твои взгляды заслуживают уважения, чужеземец… — Правитель повернулся к малахитовой плите, погладил ее ладонями. — Пусть будет так. Если ты добудешь мне седьмой осколок, я дам тебе награду в размере одной сотой от того, что обещал этому проходимцу.

— Соглашайся, — тут же шепнул Олегу купец. — На десять жизней хватит.

— И ты можешь оставить при себе этого червяка, — палец правителя уткнулся Любоводу в нос. — Но при одном условии. Он получит обещанные награды только вместе с тобой. И в том случае, если их получишь ты!

— Ты воистину мудр, Аркаим, — торопливо согнулся в поклоне купец. — Ты можешь требовать от нас все, что пожелаешь.

— Замолчи, ты не джин, — пнул его по ноге Олег.

— Все, что пожелаешь, — упрямо повторил новгородец.

— Ступайте, и оставьте меня наедине с книгой. Я жду твоего доклада, чужеземец. Ступай.

Седьмой осколок

Как это обычно и бывает, больше всех в результате штурма разжились те, кто приложил к нему меньше всего усилий — обозники. Ребята, что лезли на штурм, рубились насмерть с горожанами, взламывали люки и дрались за каждый дом — как пришли пешими, так пешими и ушли. А много ли у себя на горбу добычи унесешь? Так что всего и радости им досталось, что первые пару дней напиться вдосталь халявного хмельного меда да девок городских невозбранно по коврам повалять. Но к третьему дню захваченная выпивка подошла к концу, девки поднадоели, а добычи — сколько утащишь, столько всего взять и можешь. Иное дело обозники: лошадь вывезет, сам поможешь — так что грузи, сколько влезет. Олег, правда, в отношения между ополченцами не вмешивался. У них свои старшие были, уважаемые мужики, друзья, родственники — в общем, меж собой разберутся.

Сотня, что охраняла дворец богов, удовольствия в виде пьянки и девок оказалась лишена. Зато за преданность мудрый Аркаим наградил их бисером, который в Каиме выполнял роль денег. А бисер — не топоры, не прялки, не горшки, не инструмент. Его в поясные сумки можно много набить. Так что, вопреки беспокойству Олега, охранники получили намного, намного больше всех остальных.

Начиная с четвертого дня небольшими отрядами, короткими обозами, а то и отдельными телегами ополченцы начали разъезжаться по домам. Из двух с половиной тысяч воинов больше двух тысяч вернулись к родным местам, около сотни решили обосноваться в столице, выбрав для себя хорошие дома, и еще сотни три молодых ребят собрались и дальше нести при новом правителе ратную службу. Понять их можно: после тяжелого крестьянского или ремесленного труда, когда ради куска хлеба на ужин приходится выкладываться от зари до зари в полную силу, они вдруг увидели, как, погуляв десяток дней по дорогам да приняв участие в двух мордобоях, можно разом получить в несколько раз больше, нежели за много лет напряженной работы. Они еще не знали, что в жизни воина походы, стычки, кровь и боль встречаются куда чаще, нежели добыча, что ратный труд ничуть не легче труда крестьянского, а платят за серебро нередко животом своим. Однако ведун не спешил их разочаровывать. Ведь стране нужны воины. Спугнешь одних — откуда потом новых набирать?

Сам он выехал из города на пятый день после штурма — освободив Ксандра от цепей и убедившись, что рана холопа не загноилась, не воспалилась и начала затягиваться. Да и немножко отдохнуть в тепле, на мягких перинах, тоже хотелось. Оставив раненых спутников восстанавливать здоровье, Олег одвуконь поскакал к захваченному дворцу Аркаима, прихватив с собой Урсулу и купца. Невольницу взял потому, что опыт показал: все самое ценное нужно держать при себе. А рабыня ныне была самым дорогим его имуществом… Если и вовсе не единственным. Любовод же увязался следом сам — мечом помочь, коли беда случится, и добрым словом, коли совет потребуется.

Ворота селения под дворцом были открыты нараспашку, а караул из трех одетых в тулупы поверх чешуйчатой брони стражников даже не поинтересовался, откуда прибыли путники, чего хотели? Впрочем, Олег привык, что в здешних землях, давно не знавших войн, с дисциплинкой неладно, и говорить ничего не стал. Что порадовало — так это еще один дозор, уже из десяти воинов, который охранял начало тропы, ведущей к горному дворцу.

— Меня прислал мудрый Аркаим, — спешившись, кивнул воинам Олег. — До него дошла весть, что его дом захвачен какими-то проходимцами. Это так?

— Да, господин, — ответил самый старший из караульных. — Взялись неведомо откуда, убивать всех начали. Но две бабы и мальчишка убежать успели, они и упредили о ворогах.

— Их много?

— Да трое, сказывают. Две бабы наших да мальчишка из Овея, в обучение намедни взят был.

— Я не про беглецов, я про проходимцев, — усмехнулся Середин. — Много их, захватчиков?

— Тьмы, сказывали, многие тьмы, господин!

— Многие тьмы там во дворе не поместятся, узковат, — вздохнул Олег. — У страха глаза велики. Значит, сколько там воинов, неведомо? Плохо… А вылазки они пытались устроить али безвылазно сидят?

— Безвылазно, господин. Да и куды им высовываться? Пока по карнизу донизу дойдут, их весь поселок углядеть успеет. Соберемся, встретим да всех и побьем.

— По тропе пройти мимо них можно? Следят?

— А то, господин! Мы-то пропустим. А у них перед воротами завсегда пара смолевников стоит. Побьют, господин, ой, побьют…

— Успокойся, наверх я не рвусь…

Середин задумчиво оглядел начало тропы, изрядно заметенной снегом. Сверху она просматривалась так же хорошо, как и снизу, так что подобраться к воротам дворца незаметно шансов не было. Играть в альпинизм Олегу теперь тоже не хотелось. Это летом еще можно по камням карабкаться, животом плотнее прижимаясь или пальцами за выемки мелкие держась. А сейчас, в морозы, когда все обледенелое и скользкое… Так что неведомые горные маршруты решительно отпадали. Равно как и ведомые — забираться наверх по мерзлым веревкам ничем не лучше, нежели по камням.

Был, правда, еще один путь, более спокойный — со стороны кладбища. Там, за дворцом, тропа выходила на каменистую долину, что много веков служила последним пристанищем для жителей селения. Скала, что возвышалась над дворцом, к кладбищу опускалась относительно полого — там ходить можно, а не карабкаться. То есть оттуда есть шанс подняться на обрыв над дворцом, спуститься и атаковать противника с тыла, а не колотясь лбом в стены большого дворца и его запертые ворота. Но вот беда — чтобы попасть в долину, нужно пройти мимо дворца по тропе. А она охраняется. Теоретически там можно и прорваться, но… Но тогда нападение со стороны кладбища не будет внезапным. Защитники успеют к нему подготовиться и почти наверняка отобьют приступ.

— Вот, электрическая сила, — сплюнул Олег. — Куда ни кинь, везде клин.

— Ты о чем, друже?

— Все о том же, Любовод, все о том же…

Ведун повернул коня, пустил его в галоп по ведущей в селение дороге, но в сотне шагов перед крайними изгородями натянул поводья, снова развернулся, вглядываясь в отвесный горный склон перед собой. Камень, стена, скала, монолит. Абсолютно неодолимое препятствие. Только на высоте с километр однообразие камня прерывается серым прямоугольником с восемью рядами окон. Ни добраться, ни забросить ничего, ни даже толком рассмотреть.

— Ты чего, колдун? — нагнал его купец.

— Смотрю, Любовод, смотрю.

— Ну, и как?

— Думаю…

— О чем, друже?

— О том, что камень этот тебе с собой носить надлежало. Уж сколько раз в беду попадали из-за того, что он в ином месте оказывался!

— Перестань, колдун, — попросил его купец. — Ну случилось, так случилось. Чего теперь — всю жизнь кориться? Кто же ведал, что Раджаф сей град неприступный захватить сумеет!

— Неприступных градов нет, друг мой, — покачал головой Середин. — Для захвата может не хватить сил, времени, желания. Но рано или поздно любая крепость падет.

— Как же ты в нее попасть сможешь, чтобы захватить? Тут и стража, и ворота прочные, и стена высоченная. Невидимкой, что ли, станешь да через трубу просочишься?

— Не-ви-дим-ка… Мысль интересная… Вот только что проку от одного невидимки? Да и Раджаф все дело обязательно испортит. Можно быть невидимым для обычных воинов — но никак не для колдуна.

— Что же тогда делать, друже?

— Думать, — пожал плечами Олег. — Думать. Должно быть в обороне уязвимое место. Иначе не бывает, обязательно должно быть.

— Нешто и в таком монолите можно трещину найти?

— А ты что скажешь, девочка? — повернул голову к невольнице Олег.

— Разве я чего пойму, господин? — пожала она плечами. — Это у мудрого Аркаима спрашивать надобно. Он умный, он колдун, он хозяин дворца сего. А ну тайный ход у него во дворце имеется, дабы убежать тихонько, коли опасное что случится?

— Тайный ход? Это было бы в самую жилу. Да… Ну что же, нового мы тут явно ничего не найдем. Давайте возвертаться.

Хорошо передвигаться верхом, с заводными, да еще по прямой, не петляя по городам покорным и непокорным. Два дня хода широкой рысью — и они снова оказались под стенами Каима.

Город после десяти дней мира изменился мало. Пробоины в частоколе остались незаделанными, штурмовые мостики лежали на своих местах, цепляясь за покосившийся тын. Единственное, что появилось как дань военному времени — это верховые патрули. Ополченцы, получив доспехи и настоящие боевые мечи, приосанились, ощутили себя значительными людьми и теперь покрикивали на подвозящих к городу сено и дрова работников по делу и без дела. Олега, впрочем, узнали сразу — и приветственно вскинули мечи, словно гридни на параде по случаю приезда высокого гостя. Ведун в ответ кивнул, передал им поводья коней, по намету поднялся на стену и через обугленный пролом взошел на город.

— К мудрому Аркаиму идем? — поинтересовался Любовод.

— А ты придумал, как дворец его взять можно?

— Рази не ты об этом мыслишь?

— Ну тогда торопиться ни к чему, — вздохнул Середин. — Отдохнем, подкрепимся, друзей проведаем. А там посмотрим, что к чему.

Перед люком дворца богов стояла стража — тоже из ополченцев, одетых в золоченые доспехи смолевников. Олега и его спутников воины узнали, склонили головы. А вот какой-то лысый бородач в шелковом халате, с лежащими на плечах румяными щеками — нет, и кинулся наперерез, едва они успели спуститься на два пролета:

— Кто вы такие, несчастные, чтобы ходить по ступеням, предназначенным лишь для ног великого из великих и мудрейшего из мудрейших?! Прочь, несчастные, и если вы ищете милости высокочтимого Аркаима, то поклонитесь страже у входа для смертных, передайте им свои мольбы и ждите ответа наверху.

— Ты кто такой? — не понял Середин, замедляя шаг.

— Я — верховный сардар мудрого Аркаима, голос его милости и воли, носитель слова величайшего, премудрый Ахтой Бао, червь! Как ты смеешь говорить при мне, не склоняя головы?! Проси о прощении немедля, или ты лишишься ее еще до заката.

— У тебя помощники есть, сардар? — поинтересовался Олег.

— О чем ты говоришь, несчастный? Али ты не понял, что нить твоей жизни стала тоньше волоса и может прерваться от одного моего взгляда?!

— Я говорю о тех, кто станет заниматься твоим ремеслом после твоей кончины. — Ведун вытянул из ножен саблю.

— И поверь, мудрый Аркаим не станет обижаться на моего друга из-за такого пустяка, как твоя голова, — с усмешкой добавил из-за плеча Середина купец.

— А-а-э-э-а-а-в-вы? — растеряв свои грозные слова, попятился сардар.

— Зови помощников, — напомнил ведун, спускаясь за ним следом.

— Что желают высокочтимые гости? — сглотнул щекастый Ахтой Бао.

— Слуг, чтобы пол помыли.

— Г-где?

— Здесь. Он сейчас вся в крови будет. Где помощники?

— Нам нужны покои для отдыха, банька, чтобы помыться, запеченный поросенок и жбан хмельного меда, — перечислил Любовод.

— И тот, кто обо всем этом позаботится, — добавил Олег.

— Я-а… — осторожно предложил верховный сардар. — Я готов и сам исполнить ваши пожелания… Если вы несколько обождете со своим гневом… Господин…

— Однако ты стал зело грозен, друже, — усмехнулся в самое ухо купец. — Ровно князь великий, что за взгляд косой испепелить способен.

От этой похвалы ведуну стало немного не по себе, и он, словно оправдываясь, ответил:

— Я не видел этого таракана ни среди своих ополченцев, ни среди честно бьющихся горожан. Почему же сей смертный, пересидевший все опасности в какой-то яме, ныне пытается истребовать от нас почтения? А, Любовод? И почему бы мне не отсечь эту башку сейчас, раз она не попалась мне на глаза во время штурма?

— Может быть, потому, что штурм уже давным-давно окончен, друже?

— И чисто тут как, — добавила Урсула. — Пол с рисунком, ступени цветами пахнут.

Олег глянул на покрытую крупными каплями пота лысину, вздохнул и вернул саблю в ножны:

— Пожалуй, ты права, девочка. Не станем пачкать в собственном доме. И все же это наглость, когда недобитый враг пытается помыкать теми, кто одолел его всего несколько дней назад.

— Ничего не поделать, друже. Самый преданный и храбрый моряк никогда не сможет заменить самого плохого и трусливого кормчего. И если ты взял к себе рулевого с корабля разорившегося соперника, преданному моряку придется исполнять его приказы.

— Тогда, может быть, не стоит брать чужих рулевых?

— Увы, колдун, храбрых моряков много, умелых кормчих мало. А новыми ладьями кто-то должен править.

— Так как ты меня назвал, сар-сар-сардар? — спустился пониже к сановнику Олег.

— Великим витязем, господин, — не моргнув глазом, ответил лысый бородач.

— Что же, наверное, мне послышалось. — Олег провел пальцем ему по горлу. — Ладно, тогда показывай, где мы с другом отныне станем обитать.

— Да, господин, прошу, — коротко поклонился Ахтой Бао и первым потрусил вниз. На втором снизу пролете он свернул в правую часть половины правителя, откинул уже знакомый Олегу полог: — Вот, господин. Надеюсь, здесь тебе будет удобно. Покои мудрого Аркаима совсем рядом.

— Я так и думал…

За пологом находилось что-то вроде тамбура — небольшого помещения, позволяющего опустить за собой легкую полотняную шторку, прежде чем приподнять более плотную занавесь из мягкого войлока. Великий Раджаф постарался сделать все так, чтобы ничей посторонний взор не смог проникнуть в тайные покои.

Дальше открывалось обширное помещение, освещаемое сразу четырьмя зеркалами, что отражали падающий откуда-то сверху солнечный свет сразу со всех четырех углов. Олег понял, что свергнутый правитель вполне может наблюдать сейчас за ним через любое из них, и по спине пополз неприятный холодок.

Сардар же суетливо бегал между собранными в центре комнаты скамейками с накидками из тонко выделанных соболей:

— Вот, тут восемь комнат разных. Тут постель большая и мягкая, вот комната небольшая, для слуг очень удобная. Вот здесь одеваться удобно, вещи свои сложить. Вот для омовения комната обширная, пол от общей печи подогревается, и вода завсегда теплая…

— Свечи или факела есть у вас?

— … здесь же и с делами естественными управиться приятно. А коли дела какие решать, то сюда письменные приборы принести укажу…

Олег подошел к одному из зеркал, качнул — они, оказывается, крепились на веревках — и повернул лицевой стороной в угол. Как ни странно, солнечный свет не погас. Значит, светили священные порождения Раджафа не отраженным светом, падающим через специальные отверстия, а каким-то иным способом. Впрочем, а откуда бы иначе взялась архитектура, строящая многоэтажные дома, не предусматривая окон? Такое можно учудить только при наличии источника яркого искусственного света. Недаром нигде в мире таких городов больше не строили… Впрочем, теперь это неважно. Если Ксандр не ошибся, пролезть через направленное в стену зеркало великий Раджаф не сможет, увидеть что-либо — тоже. Ну и пусть тогда сияет.

— Здесь пахнет женщинами, — перебил сардара ведун. — Куда они все делись?

— Это были девственницы великого Раджафа, господин, — после короткой запинки признал Ахтой Бао. — Мудрейший из правителей сказал, что они ему не нужны… Тебе не нравится запах женщин, господин?

— Отчего, нравится, — рассмеялся Середин. — Но аскетизм мудрого Аркаима меня всегда… восхищал.

— Я отведу твою рабыню на женскую половину дома, господин.

— Нет! — попятилась Урсула. — Господин, я никуда не пойду! Я не хочу! Скажи ему, я не пойду.

— Ее всего лишь приведут в порядок, причешут, умастят, переоденут и предоставят по первому твоему желанию, господин, — непонимающе приподнял брови Ахтой Бао. — Ее разгорячат и разотрут мятным настоем или чабрецом. Она будет приятна на вкус и аромат и не станет мешаться в мужских делах.

Олег покосился на невольницу.

— Нет! Нет, господин. Я твоя. А они со мной чего-нибудь сделают. И я стану младшей женщиной, я же знаю! Они станут играть мной и приучать к новым ласкам.

— Женщина должна познавать ласки, — подтвердил ее слова сардар. — Только так она сможет доставлять хозяину наибольшее удовольствие.

— Оставь меня при себе, господин! Разве я не ласкова с тобой? Разве я плохо пахну?

Олег повернул к ней голову, и Урсула тут же поправилась:

— Я сейчас помоюсь. И умащусь. Эй, ты! Принеси мне ароматические масла и мочало. Я сама составлю смесь, что приятна моему господину!

— Я всего лишь хотел заглянуть в твои глаза, девочка, — успокоил ее Середин. — Ступай, верховный сардар Ахтой Бао. Я, знаешь ли, тоже аскет. Привык иметь только одну женщину и всегда рядом с собой.

— Как прикажешь, господин, — склонил голову сардар.

— Но это еще не значит, что мы отказываемся от еды, Ахтой Бао, — напомнил щекастому бородачу Олег. — В этом наши с правителем привычки расходятся.

— Я понял, господин, — опять поклонился сановник и, поманив за собой Любовода, покинул помещение бывшего гарема. Или, скорее, одного из помещений гарема: слишком уж мала комнатушка для хранения всех сладостей правителя. Несолидно. Таких должно быть не меньше десятка.

— Непонятно только, зачем они были нужны хозяину, — вздохнул Олег, снял пояс, глянул в помывочную и бросил оружие туда, вниз. Таковы уж законы времени: можно остаться без трусов, но без сабли — ни в коем случае. — Глядя на аскетизм нашего мудрого Аркаима, я так понял, что ни еда, ни питье, ни женщины ему не нужны. Раджаф, скорее всего, точно такой же по потребностям. Зачем же ему гарем?

— Ну что ты, господин? — удивилась невольница и тоже начала раздеваться. — Почти все мужи, даже утратив мужскую силу, все едино к женским сладостям тянутся, к ласкам их, к прелестям.

— Надеюсь, ко мне это относиться не будет. — Он содрал с себя одежду, кинул на пол ближе к дверям и спрыгнул вниз.

Пол из мореного дуба и вправду оказался теплым, в щели между досками струился настоящий жар, стены были темно-коричневые, осиновые, без всякой обивки. Водопровода, увы, не имелось — после всего увиденного в Каиме Олег подобному удобству уже ничуть бы не удивился. Вода стояла в единственном большом медном котле ведер на десять. Жар согрел ее до температуры тела — и ни подогреть, ни разбавить. В общем, помыться можно, попариться — нет.

В отдельном дубовом ковшике нашелся заваренный щелок с множеством черных шевелящихся точечек, похожих на жучков, что стремятся выбраться из воды на свободу. На самом деле это были, конечно, мелкие недогоревшие угольки, закручиваемые теплом — но все равно выглядели как живые.

— Ладно, куда деваться, — пожал плечами Середин, запустил руки в котел и принялся плескать воду себе на плечи, грудь, на волосы. Затем прямо из ковша ливанул на голову щелок, запустил в волосы пальцы, принялся хорошенько его размыливать. Получалось плохо, но выбирать было не из чего.

— Ромашки зря не добавили, — отметил он. — Не так часто я моюсь последнее время, а волосам полезно.

Ведун полил немного воды на голову, смывая грязь, снова взял щелока, помылся еще раз.

— И на мочалке сардар все же сэкономил. Урсула, хоть ноготками, что ли, спину мне пошкурь. А то как бы грязь от воды не слежалась.

Девушка не отозвалась, но Середин ощутил, как по коже щекотно заскребли острые коготки.

— Ой, хорошо как. Пожалуй, лучше мочала будет. Давай еще…

Все бы хорошо — но не было того жара, который выбивал через поры пот, вычищая кожу от грязи, тело от болезни, а душу от усталости. Так, ополоснуться — и все… Что он и сделал, поплескав на себя тепленькой водички.

— Мой господин… А ты мне спину поскребешь?

— Давай, куда деваться, раз в руки гаремные не отпустил, — усмехнулся Олег.

— Угу.

Урсула плеснула себе на спину щелока, повернулась к нему спиной, оперлась на край котла, наклонилась вперед, ожидая прикосновения. Ведун пару раз провел руками ей по спине. Прошедшие в непрерывном движении последние недели начисто съели жирок, накопленный рабыней за время отдыха во дворце Аркаима, однако угловатой и сухонькой она снова не стала.

Смуглая, несмотря на холодное время и теплые одеяния, кожа с белесым пушком вдоль хребта, частой стежкой проступают позвонки. Четкий силуэт, сжимающийся от нижних ребер к талии и тут же расходящийся к широким бедрам. Сдвоенные бугорки, похожие на сжатые корсетом груди, слегка расставленные ноги…

Он ощутил, как набирающая силу плоть пытается вытеснить сознание куда-то в сторону и подмять под себя волю. Ладони, словно сами собой, скользнули со спины на талию и дальше, вперед и вниз, тело чуть качнулось… Но тут Олег заметил брошенный через плечо ожидающе-насмешливый ехидный взгляд, сдернул с себя наваждение и, отступив, звонко шлепнул невольницу пониже спины:

— Холодно тут для баловства. Потом. В другом месте. — Он резко выдохнул, подхватил пояс и полез из помывочной наверх.

Ну какова девчонка! Что творит… А он каких-то Раджафов или Аркаимов опасается. Урсулы — во кого бояться нужно! Все женщины — ведьмы от природы. Что хотят, то с мужиками и вытворяют.

Наверху на составленных скамьях лежали вышитые полотняные полотенца, стопки чистой одежды, поднос с покрытыми румяной корочкой печеными голубями, несколько вяленых щук, разложенных раскрытой спинкой вверх, стояла миска с огурцами и рыжиками, кувшин с густой белой пеной под самое горлышко.

— Молодец, Ахтой Бао, — удовлетворенно хмыкнул Олег. — Молодец. Считай, обиды у меня больше нет.

Он припал к кувшину, жадно глотая прохладный хмельной напиток, потом разломал голубя, в котором и еды-то — только слоеная грудка из перемежающихся мясных и жирных полосок. Однако, прикончив двух птичек, ведун почувствовал себя вполне сытым, еще раз хорошенько приложился к пиву, после чего начал неторопливо разбирать на кусочки щедро посоленную рыбу.

В комнату поднялась девушка, принялась вытираться, как бы случайно поворачиваясь к нему то одним, то другим боком. С минуту Олег пытался не отвлекаться от щуки, потом предупредил:

— Еще один такой поворот, и ты останешься без ужина.

— А я не голодна, — довольно захихикала невольница. Она улеглась рядом на спину, положив голову ему на колени и глядя в глаза. — Как я счастлива, господин. Боги все же вознаградили меня за детские страдания, отдав в твои руки. У тебя такие руки, господин… Они могут быть и сильными, и нежными, они мозолистые, но глаже бархата, они стремительные, но такие ласковые…

— Они еще и соленые, — добавил Олег, перекидывая в рот еще кусочек рыбы.

— Я согласна на все, господин. Пусть и соленые. Все равно они лучшие в мире.

Олег потянулся к подносу за пивом, но как-то получилось, что вместо этого он коснулся губами ее губ, а Урсула требовательно захлестнула руки у него на шее, словно была не рабыней, а хозяйкой. Пива расхотелось. Захотелось стиснуть в ладони ее грудь, ощутить мягкость ее талии, выемку между бедрами, прижать к себе.

— Воистину… — пробормотал он.

— Что? — не поняла девушка.

— Это знак согласия, Урсула. Но более длинный и размеренный, нежели слово «да». Его невозможно просто выдохнуть. Его нужно произносить долго и при полной уверенности в желании.

— Каком?

— Отнести тебя на руках в постель. Но, понимаешь, с этими дурацкими люками в постель придется кидать, причем с большой высоты. Поэтому давай просто спустимся туда и обсудим все подробнее.

— Как прикажешь, господин, — скатилась со скамьи девушка.

Урсула отошла к открытому угловому люку и как-то ловко и стремительно скользнула вниз.

— Можно подумать, это она выполняет мое желание, а не я — ее, — покачал головой ведун, но все равно спустился следом.

Перина походила на омут — на ней невозможно было лежать, в нее проваливался сразу на полметра в глубину. Олег, не ожидавший такого подвоха от обычной постели, попробовал присесть, повернуться — но как только он оказался на спине, ловкая невольница оседлала его, вцепилась руками в запястья, принялась жадно целовать грудь, шею, лицо. Потом резко выпрямилась, качнула бедрами, прикусив губу — ведун вдруг ощутил, что он уже внутри, и при этом с его плотью играют, словно рукой. Он дернулся, пытаясь понять, что происходит — но плоть намекнула, что он совершает глупость, и Олег расслабился, отдаваясь сладким ощущениям, позволяя то овладевать собою до конца, то останавливаться, отодвигая миг столь желанного взрыва. Урсула, на удивление ловко владея собой в волнах перины, то опускалась рядом, то поворачивалась спиной, то целовала ноги, то откидывалась назад, щекотя влажными волосами шею и грудь, то опять поворачивалась лицом — и все это время ни на миг не выпускала его из-под контроля.

Поначалу ведун еще пытался как-то овладеть ситуацией, сделать все по-своему, но для этого требовалось проявить волю, а как раз ее-то и украла своею мягкостью и лаской юная рабыня. Оставалось только смириться и плыть по волнам наслаждения, довериться ей и надеяться, что эта река не закончится никогда.

А потом была волна жара, едва не скрутившая тело жестокой судорогой — но судорогой, вызывающей не боль, а наслаждение. И Олег, почти не шелохнувшийся за все это время, понял, что выпит до дна, высушен, опустошен до самого дна, не способен шелохнуть ни рукой, ни даже губами.

Урсула вытянулась во весь рост, прижалась рядом, то ли согревая его, то ли впитывая в себя то немногое, что еще осталось в теле счастливой жертвы:

— Я тебе не нравлюсь, господин?

Середин закрыл глаза. Его мысли двигались слишком медленно, чтобы так сразу переварить эту мысль.

— Но ты не продашь меня, господин? Я очень прошу тебя, господин. Оставь меня. Я буду послушной и верной рабыней.

— Ты это о чем? — наконец выдавил из себя он.

— Я хоть немножечко тебе нравлюсь, господин?

— Где-то я это уже слышал, девочка… Ах да, вспомнил. То же самое ты говорила почти год назад, в Угличе. И с чего это ты решила снова вспомнить этот вопрос?

— Ты овладел мною еще летом, господин. А потом еще много раз. Но я до сих пор не чувствую в себе твоего ребенка. Это потому, что я не нравлюсь тебе, да? Ты мыслишь продать меня и не хочешь, чтобы у меня был ребенок?

— Ребенок? Продать? Извини, девочка, наверное, после пива я сильно поглупел. Какая связь?!

— Ты же колдун, господин. Ты сделал так, чтобы я не зачала от тебя ребенка. Нерожавшую рабыню легче продать. Она всегда красивее, и у нее глаже живот. Она не беспокоится о малыше, если он отнят, и не горюет, если он мертв.

— Надо же, какие хитрости, — удивился Олег. — Никогда бы не подумал. Хотя, конечно, кто купит красивую девушку с большим животом? Это уже совсем не то, о чем обычно думают мужчины.

— Ты это сделал, господин?

Сверху послышались шаги. Олег поискал глазами саблю, тихо ругнулся: она, естественно, осталась наверху. Вечно из-за женщин что-то делается не так. Потом он дотянулся до сбившейся в сторону овчины, подтянул к себе, прикрыл себя и невольницу.

— Надеюсь, ты не спишь, чужеземец? — заглянул в люк, а затем и спустился правитель.

— Мудрый Аркаим? — удивился Олег. — За что такая честь? Прости, не могу поклониться. Делать это лежа так неудобно…

— Я понимаю, — кивнул правитель и повернул зеркало на стене лицевой стороной к углу. Стараниями рабыни Олег совершенно забыл, откуда в спальне берется свет. — Я вспомнил твои слова, чужеземец, о том, что иногда нужно проявлять меньше вежливости и больше любопытства. А то я вечно чего-то не замечаю. То глаза, то осколки, то зеркала… Вот я и подумал: а не навестить ли мне моих гостей? На всякий случай. Ты ведь не обидишься за то, что я последовал твоему совету, чужеземец?

— Нет-нет, что ты, мудрый Аркаим… — скрипнул зубами Середин. И ведь винить в создавшейся ситуации следовало себя одного!

— Ты сильно напугал моего верховного сардара, ведун Олег.

— Он успел пожаловаться?

— Разумеется. Ему же было интересно, кого из вас двоих я сочту более виноватым? Тем более что жалобу он облек в обычный доклад о прибытии гостей.

— И кто же будет наказан, мудрый Аркаим?

— У тебя наверху вкусная еда, чистая одежда, а в умывальне теплая вода и густой щелок. Неужели ты думаешь, что получил бы все это вовремя, если бы я утопил всех прислужников моего брата, а вместо них назначил следить за порядком в доме пахаря из Кивы или кожевенника из Та-кема? Если мы не будем милостивы к побежденным, нам придется жевать сушеное мясо и спать в сугробах посреди парадного зала.

— Означает ли это, что я должен кланяться тем, кто еще вчера ползал на коленях, не имея ни чести, ни достоинства?

— Я сказал верховному сардару, что ты мой личный друг, чужеземец, и твои пожелания для меня важнее, нежели мои собственные. Однако прошу тебя, ведун Олег, больше не нужно обещать никаких наказаний дворцовой прислуге. Ты был очень убедителен, разговаривая с Ахтой Бао. Он тебе поверил. Если начнут верить и остальные, то они просто сбегут, оставив нас без отопления, воды, одежды…

— Я уже понял, мудрый Аркаим, можно не продолжать. Извини.

— Нет, ничего. Ахтой Бао было полезно испугаться. Он чересчур легко отделался, просто переметнувшись от моего брата ко мне. Лишь бы все это не случалось слишком часто… — Правитель отошел к зеркалу, постучал по тыльной стороне, заглянул за него: — Так ты посетил мой дворец, чужеземец?

— Почти, мудрый Аркаим. Я взглянул на него снизу.

— И как он выглядит?

— Совсем целым. Если бы не пост из двух смолевников перед воротами на карнизе, так и не догадался бы, что там засели чужаки.

— Я рад, — кивнул правитель. — Ты так уверенно сказывал, что мой дворец можно захватывать чуть не каждый день, что я уж понадеялся: а вдруг он уже очищен?

— Увы, одних лишь моих сил для этого слишком мало. Я могу просить тебя о небольшой помощи для освобождения твоего дворца от проходимцев, мудрый Аркаим?

— Небольшой? Небольшая помощь — и мой дворец будет захвачен в третий раз за эту осень? Пожалуй, мне и вправду стоит перенести столицу сюда. Дворец, что всегда называли неприступным, рискует получить наименование проходного двора.

— Извини, мудрый Аркаим. Но ведь нам нужно вернуть седьмой осколок?

— Нет, не вернуть, — покачал головой правитель. — Хватит с него хозяев. Он должен попасть ко мне. Что тебе нужно для успеха, чужеземец?

— Я бы просил тебя дать мне в помощь одного воина, мудрый Аркаим.

— Всего одного? — удивился законный наследник Каима. — Считай, что он уже в твоем распоряжении. Кто этот счастливчик?

— Ты, мудрый Аркаим.

Правитель остановился. Подумал, потом губы его растянулись в улыбке, наконец он просто расхохотался:

— Да, чужеземец, ты умеешь выбирать помощников. «Всего лишь один воин»! Какой пустяк! Да, я и сам мог бы догадаться… Однако я все же подумаю. Но сперва — сказывай.

— Ты отличный воин, мудрый Аркаим. По себе знаю. Их всего две сотни. А скорее всего, еще и меньше. Я умею напускать морок, но ты делаешь это лучше. Если мы оба невидимыми пройдемся мечом по двору и дворцу, то снесем их всех.

— Там мой брат, чужеземец. Он способен сбить морок, и мы окажемся вдвоем против сотен врагов.

— У тебя есть кумаи, правитель. Мы сможем следить за двором и напасть в тот момент, когда брата не будет.

— Невозможно бесшумно взломать ворота. Поднимется тревога, придет брат…

— Зачем их ломать? Мы обойдем ущелье со стороны кладбища и спустимся на веревках, как я сделал это в прошлый раз.

— Как пройти наверх? Перед дворцом пост! Мы можем стать невидимыми для людей, но не для мертвого снега. На нем останутся следы.

— Я вызову снежную бурю. Она сразу заметет следы и приглушит звуки, если таковые возникнут.

— Я и сам умею вызывать непогоду, — сложил руки на груди правитель. — В бурю орлы не станут летать. Да и разглядеть ничего не смогут.

— Буря нужна только для того, чтобы подняться. Перед самим нападением мы ее успокоим. Если же начать слежение за двором прямо сейчас, мы успеем узнать привычки Раджафа, его распорядок и будем готовы напасть в нужное время и в нужном месте.

— Похоже, ты успел продумать все, чужеземец, — покачал головой мудрый Аркаим. — Забавно, забавно… Но получиться может… — Он опять громко фыркнул: — Всего один воин, сказываешь? Ох, чужеземец… Хитер. Хорошо, что ты не стал моим врагом.

Он прошелся от стены к стене, остановился:

— И все же я обдумаю это пару дней. Ты же покамест отдыхай. — Он склонил голову набок. — У тебя прекрасная рабыня. Жалко, я не увидел ее в первую встречу. Она юна и очень красива. Такая невольница способна обогатить своего владельца, чужеземец.

— Она не продается, мудрый Аркаим.

— Ты не понимаешь. Она способна весьма и весьма обогатить своего хозяина.

— Она уже обогатила меня, мудрый Аркаим. И поэтому не продается.

— Жаль…

Гость остановился у лестницы, потянулся к зеркалу и опять щелкнул по нему с тыльной стороны, после чего быстро поднялся наверх.

Урсула тут же громко взвизгнула и кинулась на Олега, заткнув ему рот короткими, но бесчисленными поцелуями.

* * *

Въезжать в селение перед дворцом открыто Олег и мудрый Аркаим не рискнули. Мало ли заметит кто, слишком сильно обрадуется, внимание привлечет… Сверху ведь видно все, могут и насторожиться, чего доброго. Поэтому коней и дорожные припасы путники оставили еще до поворота на деревню, под присмотром Любовода и Урсулы. Ведун показал им удобное место под кустом орешника, где они и обосновались.

Затем правитель начал свою ворожбу. Она мало напоминала известные Олегу заговоры, основанные на словах и зельях. Мудрый Аркаим пел на незнакомом языке и вращался — при этом во вращение вокруг него вовлекались воздух, снег, мелкие веточки и упавшие поверх сугробов сухие листья. Невольница и купец, наблюдая, как вокруг колдуна вырастает целый смерч, попятились, а Середин остался стоять. Он пока не понимал, что именно за чародейство творит его напарник.

Наконец правитель резко остановился. Закрутившийся вокруг него вихрь оторвался от человека, промчался по леску, обламывая мерзлые веточки, ушел ввысь. Через минуту Олег увидел, как высоко в небе начали закручиваться облака и из них, словно выбрасываемый центробежной силой, посыпался снег.

— Часа через два ветер силу наберет, — пообещал напарник. — К этому времени как раз и тучи натянутся. Будет снежный буран во всей красе.

— Понял, — кивнул Олег и повернулся к невольнице: — Ну-ка, девочка, достань мне овчину из сумки. Только не раскручивай, я ее под мышкой понесу.

— Щит сразу бери и веревку, — посоветовал мудрый Аркаим. — Не то под влияние морока не попадет.

— Угу… — Середин проверил завязки доспеха, натянул получше на уши меховую шапку с бронзовыми пластинами на макушке, переправил за спину щит, проверил оружие, перекинул через левое плечо тугой сверток из четырех сшитых вместе бараньих шкур. — Готов, заколдовывай.

— Ой! — Девушка закрыла ладонью глаза и отвернулась.

Чародей опять запел, закрутился, вытаптывая тропинку вокруг ведуна. Чем быстрее он двигался, тем более «размазывались» в воздухе части его тела — словно стремительный клинок в руках умелого фехтовальщика. Сперва силуэт сделался размытым, будто длинная, уродливая тень. Потом от него остался неясный контур, затем едва заметный след. И колдун исчез.

— Ты здесь, мудрый Аркаим? — на всякий случай поинтересовался Середин.

— Ты тоже, чужеземец. — В голосе правителя звучала насмешка. — Ты смотри, тучи уже собираются. Идем. Пока пешими до дворца доберемся, непогода как раз будет в силе.

На снегу, от орешника к дороге, стали появляться глубокие следы.

— Пока, — махнул Олег рукой остающимся спутникам, запоздало вспомнил, что невидим, и поспешил за правителем.

По дороге они дошли до ворот в ущелье минут за тридцать. Ветер уже выглаживал наст жесткой поземкой, и караульные, присев на камни, зябко кутались в теплые тулупы. Двое из них появления гостей вообще не заметили, и лишь третий, сидевший ближе всех к мосту, вдруг вытаращился на две цепочки человеческих следов, проступающих по дороге по направлению к воротам. Страж внимательно проследил, как они миновали створку, поднялся со своего места и прошел немного за ними, потом остановился и потряс головой. Снова посмотрел на следы, наклонился, потрогал их рукавицей, опять тряхнул головой и вернулся назад, на пост, так и не произнеся ни единого звука.

С караулом у начала тропы было проще — много народа, снег вытоптан до прочности камня. Напарники просто обогнули сидящих возле костра ополченцев и двинулись вверх по тропе.

— Тебе не холодно, мудрый Аркаим? — поинтересовался Середин, когда они поднялись метров на двести.

— Ты хочешь услышать ответ или просто проверяешь, где я нахожусь? — послышался голос откуда-то спереди. — Тогда я здесь…

В сугробике под стеной появился глубокий отпечаток ноги, над которым тут же закружился маленький снежный вихрь.

— Просто я помню, что ты все время ходишь в одном халате. И летом так одевался, и зимой.

— Так ведь и ты летом ту же броню, что и сейчас, носил. Токмо тогда ты мучился от жары, а теперь мерзнешь.

— Ты хочешь сказать, что не ощущаешь ни тепла, ни холода?

— Ну почему, чужеземец, ощущаю, — отозвался правитель. — Но с возрастом обычно обращаешь на это все меньше и меньше внимания.

— Сколько же тебе лет, мудрый Аркаим?

— Какая тебе разница, смертный? Тебе ведь все равно не понять, что такое настоящий возраст. Ты похож на бабочку-однодневку, которая пытается понять, что такое целый год.

— Но ведь она может хотя бы представить. Умножить свою жизнь на триста шестьдесят пять.

— Как ты наивен, смертный. Как объяснить бабочке, не понимающей, что такое ночь, и считающей ее смертью, что такое зима, весна, осень? Но самое смешное — ей не объяснить, что такое лето. Ведь, не зная холода, невозможно понять тепло.

— Может быть, я удивлю тебя, мудрый Аркаим, но я знаю, что такое зима.

— Что?

— Я знаю, что такое зима!

— Удивительное самомнение для бабочки, родившейся и выросшей летом!

— Каким летом?

— Этим!

— Каким…

— Тю… Тим…

Буран раскручивался с каждой минутой. Хлопья снега летели плотным потоком, налипая на лицо, забивая глаза и нагло протискиваясь в рот. Ветер выл, свистел в камнях, шипел под ногами с такой силой, что разобрать слова совсем близкого — его шаги пропечатывались всего в паре метров впереди спутника совершенно не представлялось возможным. Оставалось только еще глубже натянуть шапку и стараться не отстать — буран заносил следы в считанные секунды. Чуть помедли — и напарника будет уже не найти.

Снежное марево сократило видимость от силы до десяти шагов, поэтому появление впереди дворца стало для Олега полной неожиданностью. Он думал, что до него еще идти и идти. Караульные Раджафа, похожие на изваяния, сидели на корточках перед воротами, укутавшись в плаши. Середин увидел, как следы Аркаима появились и тут же были занесены в нескольких сантиметрах перед ними. Это был верный ход: кто же видит, что творится у него под ногами? Все всегда смотрят вперед.

Ведун двинулся следом, миновал первого караульного, второго…

И тут смолевник внезапно встал. То ли ноги у него затекли, то ли померещилось что — но он встал, чуть наклонился вперед… И столкнулся грудью с Олегом. Того качнуло назад, и, восстанавливая равновесие, ведун схватил караульного под локоть и со всей силой рванул к себе, одновременно делая шаг вправо. Воин, никак не ожидавший подобного фокуса, наклонился, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на краю обрыва, и рыбкой нырнул вниз.

Второй изумленно вскочил, осторожно подступил к краю, заглянул вниз.

«Сейчас тревогу поднимет…» — подумал Середин, зашел ему за спину и тоже толкнул.

Увы, второй стражник, боясь падения, весь свой вес перенес на отставленную назад ногу, а потому после толчка не ухнулся в пропасть, а упал на краю, соскользнув только ногами, грудью же оставшись на краю тропы. Рот его распахнулся, но крики о помощи сносились бураном, не достигая даже слуха ведуна. Первым порывом Олега было протянуть несчастному руку — но это означало окончательно выдать себя врагу.

— Это не человек, — напомнил себе ведун. — Это живая сила противника.

Он отвернулся и торопливо зашагал дальше по тропе. Ведь мудрый Аркаим, похоже, успел пройти далеко вперед. Метров через пять Олег оглянулся. Стражника на краю уже не было. Осталась лежать только его шапка, а соскользнувшую рукавицу ветер уже катил по карнизу вниз.

Тропа пошла вверх чуть круче, повернула вправо, втиснулась в щель между скалами. Ветер заметно стих, хотя снега в это уютное место буран намел выше колена.

— Я здесь, — предупредил правитель, не дожидаясь, пока напарник в него врежется. Не всякий ведь сразу догадается, что две ямки в снегу — это чьи-то ноги. — Куда дальше?

— С тропы, пожалуй, лучше уйти, — предложил Олег. — Береженому и боги помогают. Поднимемся в скалы, там буран переждем в тихом месте. А дальше — как обстоятельства сложатся. Кумаи еще отдыхают?

— Кто же из птиц в такую погоду из гнезда высунется? Конечно, в укрытиях сидят.

— Вот и мы так поступим… — тронулся вперед Олег.

Со стороны высокогорной долины скалы, что ниже по тропе вырастали до многометровой высоты, выглядели просто пологой грудой камней. Напарники без труда забрались по ним наверх, продвинулись в сторону дворца метров на сто и остановились в трещине между двумя полутораметровыми скальными пальцами.

— Присаживайся, правитель.

Скинув из-за спины щит, Олег бросил его на снег умбоном кверху, сел с краю, оставив другую половину мудрому Аркаиму, потом размотал овчину и накрыл обоих сверху. Ветер сразу стал почти не слышен, а вскоре от дыхания стало еще и тепло.

— Хоть и простое укрытие, а жить уже можно, — привалился спиной к камню ведун. — Как долго буран еще продлится?

— Два часа закручивался, столько же и затихать будет. Ты как мыслишь, чужеземец, Раджаф пропавших дозорных не хватится?

— В буран люди только так пропадают, — пожал плечами Олег. — Следов схватки нет, кровью не напачкали, в ворота никто влезть не попытался. Думаю, тревоги поднимать не станут. Решат, ветром сдуло. Или закружило, да шаг бедняги не в ту сторону сделали. Много ли в горах надо?

— Будем надеяться, так и будет, — согласился напарник.

Они помолчали, дыша в темноту и прислушиваясь к шороху ветра снаружи, потом Олег спросил:

— Так сколько тебе все-таки лет, мудрый Аркаим?

— Любопытство не дает покоя, смертный? Да-а, любопытство — страшная сила. Хорошо, я попытаюсь тебе ответить. Но тогда и ты признайся, где находятся сын русалки и человек нерожденный, появление которых предсказало пророчество?

— А разве ты еще не понял? — засмеялся Олег. — Сын русалки — это мой друг, Любовод. Вот потому-то он так любит плавать по разным краям света, потому-то и желает смерти твоему брату, истребившему нежить в водах Каима.

— Твой друг? Ты обманываешь меня, ведун Олег. Он человек!

— Разумеется. Ведь никто не говорил, что он русалка. Он сын русалки. Или вам про них совсем ничего не известно?

— В наших землях за ними исстари охотились сторонники уговора. Поэтому все знания про их повадки давно, давно забыты.

— Русалками становятся девушки, что утопились из-за несчастной любви, правитель. Самоубийство — тяжкий грех, и оттого они никогда не могут пройти по Калинову мосту через реку Смородину. Не пускает он их в мир прекрасной Мары, на поля вечности. Так и остаются девицы в реках и омутах, куда тоску свою относили. А любви, ласки мужской им все так же хочется, как и при жизни. Пожалуй, даже сильнее. Вот и маются тоскою своею вечно…

— Ты говорил про сына русалки, — напомнил мудрый Аркаим.

— Ах, да, — кивнул Олег. — Любовь, известное дело, не вечна. Первую любовь русалки забывают, начинают новыми парнями увлекаться. Коли удается соблазнить кого, могут и замуж выйти, жить семьей обычной. Только, сказывают, не бывает в таких семьях счастья. Да и откуда оно возьмется, с нежитью-то? Но бывает, не доходит до свадьбы, одними играми любовными мужи и русалки обходятся. Русалке — ласка, мужику — удовольствие. Беда, а кому и радость в том, что детей новорожденных русалки себе не оставляют. Утонет ведь в воде младенец, замерзнет, умрет. От живого семени дети живые рождаются. Посему детей родившихся русалки завсегда отцам подбрасывают. Так они и растут, зачастую не ведая, что за мать их на свет родила. Иногда, купаясь, могут с родительницей встретиться. А могут — и нет. Любоводу повезло, он с мамой своей познакомился, язык общий нашел. Потому, верно, и осколок последний от священной книги русалка каспийская ему отдала. Своего почуяла. Раджаф за сохранение уговора борется? Так это месть ему за нежить речную, что он в страхе истребляет.

— Это объясняет многое, — задумчиво ответил правитель.

— Так сколько тебе лет, мудрый Аркаим?

— Кто же их упомнит, года эти, смертный? Иногда вся эта судьба начинает надоедать. Непонятно, чего ждешь, на что надеешься. Ничего не меняется, ничего не уходит, не появляется тоже ничего. Ты сидишь на вершине, глядя в пустую даль, бессмысленную, как жизнь, и хочется уйти к отцу. Наверное, в такие годы отец и решился покинуть мир, воссоединиться с матерью, оставив страну и будущее мне и брату. В такие дни перестаешь обращать внимание на время. Сколько его прошло: день, год, век — какая разница? Иногда появляется желание все изменить, переделать, перевернуть — и ты лихорадочно крутишься год, десять, сто лет, пока не приходит новая осень, и тебе опять начинает надоедать вся эта суета. Я не знаю, сколько мне лет, смертный. Тысяча, две. Может, три. Хотя нет. Пожалуй, все-таки меньше. Но какая разница? После первых пятисот-шестисот лет считать перестаешь. Но я хотя бы родился, чужеземец. А ты, получается, тот, кто не рождался, верно?

— Верно, — кивнул Олег.

— Откуда же ты тогда взялся? Как появился в мире? Ведь ты есть!

— Я появлюсь, мудрый Аркаим. Я родюсь… рожусь… рождусь… В общем, где-то через тысячу, тысячу четыреста лет на свете появится симпатичный мальчишка, которого назовут Олегом. И это буду я. Не могу сказать точнее, поскольку мало кто в будущем сможет даже примерно определить, какие события и когда происходили в нынешние дни. Плюс-минус двести лет — это нормальная датировка, можно сказать совершенно точная. Муром появился где-то между шестым и девятым веком, Углич — то ли в девятом, то ли в одиннадцатом. Плес — то ли в одиннадцатом, то ли в пятнадцатом.[2] И это только то, что я хоть как-то помню. И то, о чем в летописях более-менее внятно написано. С остальным вообще ужас. Время построения Змиевых валов известно с точностью плюс-минус две тысячи лет. Время зарождения Руси — плюс-минус три тысячи лет, появление первых сибирских городов — плюс-минус пять тысяч лет. Если добавить, что разные ученые придумывают свои системы определения возраста, которые тоже разнятся на тысячу лет без малого, — тут сам Сварог запутается. В общем, я появлюсь. Рано или поздно. Наверное, все-таки лет через тысячу. Или чуть больше.

— Как же ты попал сюда, несчастный?

— Неудачный опыт с хитрым колдовским заклинанием, — пожал плечами Олег. — Обратился к Велесовой книге с просьбой дать ответ на один вопрос.

— Да, такое трудно было угадать, — хмыкнул мудрый Аркаим. — Человек еще не рожденный, но все же существующий. Расскажи мне, чужеземец, каково там, в будущем? Каким станет мир, что в нем изменится, что останется прежним?

— Ну всего ведь с ходу не упомнишь… — задумался Олег. — За эти века кшайцы изобретут бумагу, порох, шелк и фарфор… Или нет, шелк и фарфор они уже изобрели. Русские изобретут суд присяжных,[3] медицинский карантин и таблицу Менделеева. Англичане изобретут концлагеря, террор и бактериологическую войну. Арабы придумают арабские цифры, испанцы — испанскую инквизицию, немцы — немецкую философию, индийцы — войну без насилия…

— Это как? — перебил ведуна правитель. — Как можно воевать, не применяя силы?

— Это такая хитрая теория ненасильственного сопротивления. Махатма Ганди затеял. Англичане завоевали Индию и считали себя в ней хозяевами. А индийцы по призыву Ганди просто перестали их признавать. На их законы не обращали внимания, на их приказы плевали. Англичане издали приказ о монополии на продажу соли — индийцы стали добывать и продавать ее сами. Везде, по всей стране. Англичане ввели законы регистрации — никто не стал этого делать. Англичане требовали налогов — их никто не платил. Англичане пытались купить себе сторонников среди местных жителей — этих сторонников тут же истребляли.

— Надо было резать бунтовщиков, не глядя на возраст и положение! — гневно посоветовал мудрый Аркаим.

— Англичане резали, — подтвердил Середин. — Убивали тысячами, запугивали, арестовывали… То есть сажали в порубы. Но индусы все равно не обращали на них внимания. Умирали, но не обращали. Но ведь всю страну невозможно посадить в поруб. И какой смысл от захваченной земли, если истребить на ней все население? Англичане были сильнее, но их было мало. Они желали найти рабов — но что за смысл в рабе, не желающем выполнять приказы? Ты можешь убить раба, это твое право. Но ведь работа все равно останется несделанной! И англичане сломались. Ушли, оставив индусов жить так, как те хотели.

— Ужасно! — возмутился правитель. — Нужно было… Давить! Давить, пока не сдадутся!

— Индийцы доказали, что, помимо права кулака, есть еще и сила духа, мудрый Аркаим. Невозможно сделать человека рабом без его согласия. Если свобода для него дороже жизни — рабом он не станет. Впрочем, в мое время появились еще более лихие войны из разряда бескровных. Называются информационными. Это когда в чужой стране покупается телевидение и еще всякие рупоры словесности, и населению начинают постоянно говорить, что их правители дураки и предатели, поэтому на трон нужно посадить кого-нибудь другого. А отдельных умников, которые понимают, в чем дело, тихо вырезают. Якобы тати их убивают ради горсти серебра и лошади. Потом устраивается шум и гам, вместо законного правителя сажают другого, и все радостно засыпают, думая, что получили свободу А утром просыпаются и узнают, что отныне все голые, бездомные и безработные. Потому что новый правитель, которого они так старательно сажали на трон, первым же приказом подарил все их добро какому-нибудь соседу. Вот это, я думаю, высший пилотаж. Война без битв и походов, без мечей и колесниц. Несколько предателей, кучка идиотов, немного терпения — и враг у твоих ног. Причем вместе с нетронутым добром, населением и полными арсеналами.

— На виселицу предателей! Сразу, как только покажутся!

— Но кто станет вешать, мудрый Аркаим, если добрые люди уже уговорили твоих телохранителей, твоих воевод и смолевников, что ты предатель и тебя нужно поменять на более честного хозяина?

— Какие мерзости ты рассказываешь, чужеземец! — Правитель в гневе сдернул овчину. — Как вы там живете среди подобной пакости? Как можно на предательстве гнусном победы свои строить?!

— В мое время эпоха честных воинов давно миновала, мудрый Аркаим, — пожал плечами Олег. — Нравится это или нет, но время чести осталось в прошлом. Когда люди забывают о чести, изменники перестают считаться отребьем, подонкам пожимают руки, а предателей называют союзниками.

— Теперь я понимаю, почему ты сбежал к нам, ведун Олег, — глубоко вдохнул морозный воздух чародей. — Немудрено. Я бы тоже не смог там жить… Смотри, буран окончился. Пойдем, настало время сражаться. После твоих рассказов мне очень хочется кого-нибудь убить.

— Сперва кумаи, правитель! Мы должны знать, где находится твой брат. Если Раджаф вступит в схватку до того, как мы перебьем его смолевников, мы обречены.

— Он в храме, чужеземец. Подними голову, и ты увидишь в зените моего орла. Еще один сидит над прудом на склоне. Пруд замерз, никто не догадался слить с него воду… А еще перед нами, в полувыстреле из лука, сидят в дозоре двое воинов. Истребим их или обойдем?

— Конечно, обойдем! Если хоть один из них успеет вскрикнуть или звякнуть мечом, наш набег провалится, и повторить его больше не удастся.

— Тогда идем вправо, по самому краю.

— Идем…

На снежных наносах, обнимающих скалы, прикрывающих прогалины между камнями, стали появляться человеческие следы. Хозяин дворца опять шел первым, демонстрируя завидную уверенность. Олег, боясь вывихнуть, а то и сломать ногу в какой-нибудь невидимой под настом трещине, предпочитал не торопиться и шагать уже проверенным путем.

— Интересно, они на орлов внимания не обратят?

— Кумаи тут летают постоянно, — ответил правитель. — Я же тут жил, кормил их, растил. Привыкли.

— Это хорошо.

— Я знаю… Сейчас осталось совсем немного…

Еще метров сто — и они увидели перед собой крышу большого дворца. До нее спускаться было совсем немного, метров пятнадцать. Не то, что в само ущелье. Правда, здесь, поглядывая вниз через зубчатый парапет, прогуливались двое смолевников. У них даже имелись щиты и копья — но по извечной человеческой лености находились они не в руках, и даже не за спиной, а были прислонены к дальней скальной стене.

— Где Раджаф? — повернувшись в сторону соседних следов, поинтересовался Олег.

— Он в моем дворце, чужеземец. Выходил наружу, на карниз. Видимо, они заметили пропажу караульных. Потом вернулся. Перед дворцом толпится больше сотни воинов.

— Пускай, там они не мешают. Предлагаю снять этот дозор, спуститься во дворец и вычистить его сверху донизу. Снаружи нас не заметят, так что отработаем спокойно. А уж потом выйдем и во двор.

— Согласен.

— Тогда начнем…

Ведун снял веревку, сделал на конце петлю, накинул ее на ближний к краю камень. Сел на снег, оперся в него ногами, поднатужился… Нет, не поддается. Значит, вес человека выдержит.

Олег наклонился, слепил несколько снежков, метнул их в противоположный склон. Снежки с легкими хлопками разбились о камень, заставив караульных повернуть голову на звук. Середин тут же сбросил вниз веревку, соскользнул по ней и быстрым шагом пошел к смолевникам, на ходу стаскивая рукавицы и запихивая их себе за пояс.

— Глянь, веревка!

Поняв, что опасности нет, караульные вернулись к обычному брожению, и один из них тут же заметил постороннюю вещь. Больше он ничего сделать не успел: невидимый клинок рассек воздух, и оба врага рухнули с перебитым горлом. Олег не мог позволить себе такую роскошь, как гуманность, и просто оглушить мужиков. Ведь вскоре они бы пришли в себя и ударили противнику в спину.

— Это не люди, это живая сила противника, — снова, как заклинание, повторил он. — Правитель, ты здесь?

— Да, чужеземец.

— Тогда спускаемся…

По лестнице, ведущей с крыши, они сбежали в коридор и, не сговариваясь, разошлись в разные стороны, заглядывая во все двери. Пусто, пусто, пусто… А вот и новая жертва — тонкоскулый мужчина лет тридцати с коротенькой бородкой. Увидев, как распахнулась дверь, он поднялся с постели, шагнул к ней — видимо, решил, что сквозняк балует.

— Извини, так надо… — Олег решительно рубанул его поперек груди, двинулся дальше. Пусто…

Он развернулся, пошел назад, заглядывая в комнаты с противоположной стороны. Но это были всего лишь кладовки и чуланы. Дойдя обратно до лестницы, ведун тихонько окликнул:

— Ты здесь?

— Спускаемся… — ответил мудрый Аркаим.

Олег пробежал по пролету вниз, увидел двух беседующих пареньков и без пояснений рубанул по непокрытым головам. Грязное дело война. Но если уж взялся — прикидываться чистюлей поздно. Не дожидаясь напарника, он повернул в коридор, заглядывая во все комнаты. Засовов в большом дворце не предусматривалось — видать, мудрый Аркаим предчувствовал, что в один прекрасный момент они станут только мешать. В двух светелках обнаружились мужчины, и оба тут же отправились в известные только мертвым миры. Похоже, они так и не поняли, что же с ними случилось.

— Ты здесь? — поинтересовался ведун, вернувшись к лестнице.

Ответом была тишина. Но вскоре послышались шаги — хотя в коридоре никто не появился.

— Ты здесь?

— Спускаемся…

Новый этаж, пять комнат — и никого из людей. Еще один — опять пусто.

— Кто здесь? — На четвертом этаже поднял голову на шум шагов мужчина лет пятидесяти. Наверное, сотник. Был…

На шум упавшего тела из ближайшей комнаты выглянул еще один мужик, глаза его округлились — и в тот же миг сабельный клинок рассек ему горло.

— Скотобойня какая-то…

— А ты бы хотел, чтобы они все вместе насели на тебя? — неожиданно спросил оказавшийся рядом правитель.

— Я еще жить хочу…

— Вот и береги жизнь-то…

И снова пять комнат — одна жертва. Еще этаж — четыре комнаты, две жертвы. Лестничный пролет, этаж — три комнаты, пусто. Опять ступеньки — и Олег понял, что оказался внизу.

— Ну наконец-то. Правитель, ты здесь?

— Я тебя уже заждался. Пойдем заканчивать наше дело…

На вытоптанном до камня дворе следов не оставалось, но Середин отлично понимал, куда идет хозяин дворца, и поспешил за ним.

Садик перед яшмовым дворцом выглядел больным и тощим — абрикосы, яблони, словно в испуге, вздымали вверх голые черные ветви, а под ними, грозно взмахивая мечами, перемещались, смыкая плечо к плечу, небольшие отряды смолевников. Плотным строем, щит к щиту, нога в ногу… Похоже, великого Раджафа весьма впечатлили минувшие столкновения с мертвыми легионерами ведуна, и он тоже загорелся обучить своих воинов искусству боя пешими фалангами. Мысль, пожалуй, умная — вот только учитель воинам достался никудышный. Во-первых, смыкая щиты, смолевники не собирали «черепицу», в которой каждый щит удерживает соседа, выстраивая единую, монолитную стену. Во-вторых, легионеры используют в бою нижнее положение меча, «подрезают» противника по ногам и низу живота — а эти обормоты, по своей кавалерийской привычке, так и норовили из-за головы рубануть. Между тем в плотном строю такие выходки недопустимы: этак ты не врага, а товарища, сзади стоящего, на клинок наколешь.

— Я справа, ты слева… — еле слышно выдохнул мудрый Аркаим.

Олег кивнул, забыв, что его не видно, отвернул в левую сторону, зашел за спины крайнего отряда из пятнадцати выстроившихся в три ряда бойцов.

— А… А-ах-х… — У дальних скал один за другим начали падать смолевники. У кого-то из горла внезапно начинал бить фонтан крови, у кого-то вовсе слетала с плеч голова, у кого изо лба вырывались куски мяса и кости.

Смолевники все одновременно повернулись на звук, и Олег, пользуясь шансом, прошел вдоль заднего ряда, нанося сильные быстрые уколы под латную юбку и выше, под ремень. Двое бойцов упали бесшумно, третий захрипел, но последние двое все равно ничего не успели понять.

— Что? Что-о?! — Остальные воины отряда повернулись навстречу, и крайний паренек заметался, размахивая мечом и наугад тыча щитом.

Олег обошел его стороной и быстрыми движениями перерубил шеи четверым смолевникам второго ряда.

— А-а-а!!! Не подходи!!! — продолжал метаться паренек, отвлекая своих более старших и опытных товарищей, быстро сомкнувших круг спинами к центру, мечами наружу.

Середин обежал их со стороны растерянной толпы, быстро уколол одного в шею спереди, а когда тот стал падать, рубанул чуть выше ключицы тех, что были от него слева и справа, отвернулся, двинулся на тех, что оставались в середине сада, вне строя, растерянные и ничего не понимающие. Тут же широкими взмахами подрубил троих, отбежал в сторону, уколол саблей снизу еще двоих, опять перебежал, подрубил сзади ноги трех врагов. Остальные повернулись на крик — а он обежал вокруг и снова подрубил.

Мудрый Аркаим работал с размеренностью и настойчивостью мельницы, двигаясь от правой стены ущелья к левой и размолачивал всех на своем пути. Олег метался с места на место, заставляя противников падать с громкими криками то в одном, то в другом месте. Все это вместе заставляло смолевников кидаться из стороны в сторону, не давало им понять, откуда именно угрожает опасность, и организовать хоть какую-то оборону.

— А-а-а-а!!! Не-ет!!! Помогите-е!!! — метался от стены к стене непрерывный вой ужаса перед надвигающейся смертью. Снежный садик быстро наполнялся изувеченными телами и горячей кровью.

— Хоатхо ар-ры гдана схок!!! — вдруг перекрыл все эти крики громкий уверенный приказ.

И через мгновение Олег ощутил на себе пристальные взгляды сразу десятков глаз. Означать это могло только одно: морока больше нет. Он стал видимым.

— Убейте этого червяка. С братом я разберусь сам.

Ведун стрельнул зрачками по сторонам: справа человек пять, слева вблизи четверо, а дальше еще десятка два. Впереди трое.

— Электрическая сила! — решительно рубанул он воздух саблей и перекинул щит из-за спины в руку. — По-оберегись!!!

Из троицы, на которую он ринулся с таким грозным криком, один и вправду отскочил в сторону, но двое других выставили щиты, над верхним краем которых поблескивали кончики мечей. Ребром своего щита он ударил левого врага в то место, где у него выглядывал клинок, а на второго просто прыгнул, по инерции взлетев на полкорпуса вверх и уколов его вниз в основание шеи. Удержаться в таком положении было невозможно, поэтому уже в следующий миг ведун упал, потеряв равновесие, распластался на снегу и широким взмахом рубанул второго смолевника по ногам чуть выше щиколоток, вскочил, в несколько шагов добежал до стены, развернулся спиной к камню и облегченно перевел дух:

— Ну, мужики, теперь повоюем.

Неподалеку от сандаловых дверей яшмового дворца кружились два вихря — братья выясняли отношения в таинственном семейном стиле. Значит, пока что Олегу предстояло рассчитывать только на себя. А смолевников к нему подтягивалось еще человек сорок. Очень хотелось бы сказать, что бывало и хуже — но хуже, чем сейчас, его положение еще никогда не бывало.

— А-а! — первым ринулся смолевник с левой стороны, взмахнул мечом.

Клинок Олег встретил клинком, щит щитом, и в момент столкновения резко присел, нанося удар окантовкой по слишком далеко выставленной ступне противника. Тут же развернулся вправо, широким взмахом отвел направленный в голову меч, ребром щита с силой ударил в предплечье, мигом присел под деревянный диск, спасая голову от другого меча, наугад рубанул понизу — судя по толчку в рукояти, куда-то попал — и отскочил, выпрямляясь.

Слева, держась за сломанную ступню, катался, ругаясь, один смолевник, справа отбегал с перебитой рукой второй. Третий отползал, приволакивая ногу и оставляя за собой длинный кровавый след. Вот он, похоже, уже не жилец.

— Минус трое, — пробормотал Олег. — Осталось всего тридцать семь. Значит, еще поживу.

Но остальные враги не торопились подставляться под слишком быструю саблю. Они сомкнули щиты и медленно подступали, норовя прижать ведуна к стене. Опытным глазом Середин углядел справа щель между щитами, метнулся туда, вскинул свой деревянный диск, закрывая смолевнику обзор, пнул щит его соседа ногой. Тот поддался, и Олег тут же нанес укол в образовавшийся зазор. Послышался стон, смолевник начал оседать, но его сотоварищи сделали всего лишь шаг вперед, и стена щитов опять сомкнулась, отжимая ведуна, оставляя ему все меньше простора для маневра.

— Х-ха! — навалившись на щит плечом, прыгнул вперед Олег, но в этот раз его попытка не удалась. Стена оказалась жесткой и плотной, и он лишь отлетел на пару шагов назад.

— Вот и все, — понял ведун. — Сейчас притиснут так, чтобы шевелиться не мог, а потом кто-нибудь поднимет меч, и заколют, точно хряка.

Но внезапно стена щитов дрогнула, слегка расползлась. Середин увидел, как голова одного из воинов подпрыгнула вверх и покатилась, как упал другой, врезавшись лицом в камни. Смолевники спешно разворачивались, чтобы отразить удар в спину, однако далеко не все успевали это сделать, в то время как мечи напирающих на них недавних друзей с перерезанными шеями, окровавленными ногами, со следами уколов возле артерий работали быстро и безжалостно.

— Ко мне, воины! — Мудрый Аркаим, отскочив от брата на несколько шагов, довольно расхохотался: — Не ожидал такого, Раджаф? Ну так это еще не все…

И правитель указал на своего брата пальцем:

— Убейте его, воины! Убейте!

Оживленные мертвецы решительно двинулись на великого Раджафа, и тот, оценив обстановку, кинулся бежать в яшмовый дворец.

— Не уйдешь, братец… Нет, не уйдешь… — злорадно потер руки правитель. — Это конец, братец. Тебе пора отправляться к папе.

— Я думал, мне уже крышка. — Олег отер саблю о рукав безголового смолевника и убрал в ножны. — Вся жизнь перед глазами пронеслась, кажется.

— Я тоже думал, что тебе конец, чужеземец, — согласился мудрый Аркаим. — Но вспомнил хитрость, которую ты учудил со мной в прошлый раз на этом самом месте. Отбежал от брата и произнес заклятие. А потом послал мертвецов тебе на помощь.

— Спасибо тебе, правитель.

— Не за что, смертный. Сколько лет я тебе сохранил? Двадцать, тридцать? Какие пустяки. Не стоит благодарности.

— Понятно, у бессмертных свои понятия. Но все равно — спасибо.

— Пойдем, чужеземец. Посмотрим, что мертвые смолевники сделали с моим братом.

Ведун и мудрый Аркаим вошли в зал яшмового дворца, протиснулись через толпу мертвецов, сгрудившихся слева от трона, замерли.

— Вот это да… — пробормотал правитель. Вместо истыканного мечами тела, в уголке, прислоненное вертикально к стене из слоновой кости, скромно стояло сверкающее зеркало с серебряной амальгамой, нанесенной на гладко отполированный медный лист. Священное зеркало Раджафа.

— Электрическая сила… — облизнул пересохшие губы Олег. — Такого фокуса я ожидал меньше всего. Где же он теперь может быть?

— Везде. Везде, где угодно. Везде, где только могут быть эти проклятые зеркала! Чего столпились, дубье недобитое?! — рявкнул он на мертвецов. — Вон пошли! Приказываю всем забраться наверх, на стены, и стеречь подходы к ущелью со всех сторон от любых людей, живых и мертвых!

Зомби, развернувшись, потянулись к выходу.

— В иные страны вы зеркала никогда не продавали? — поинтересовался Олег.

— В иные страны? Не ведаю. Нет, вестимо. Уж больно носился с ними Раджаф. Семье каждой по одному выдавал, в знак благословения союза, чтить их заставлял, чуть не молиться. Нет, не продавал. Какое иначе уважение, коли, как поросят, зеркала эти на сторону продавать?

— Уже хорошо, — кивнул ведун. — Значит, он где-то неподалеку. В Каиме где-то, в одном из селений, где зеркала имеются.

Олег подошел к зеркалу, повернул его лицевой стороной к стене.

— Как думаешь, правитель, коли он сейчас в столице объявится, тебя там предадут? Рискнут ополченцы на господина прежнего руку поднять али наоборот, опять к нему перекинутся?

— Не ведаю… Но видишь ли, чужеземец, брат мой этого тоже знать не может. Посему, мыслю, рисковать не станет… В дальних селениях объявится.

— Ну вот, круг постепенно сужается.

— Ты чего затеял, чужеземец? — поднял на него голову хозяин дворца. — Давай, прямо сказывай.

— Первое, — вскинул указательный палец Середин. — Нужно сделать так, чтобы в тот момент, когда мы опять зажмем твоего брата в угол, ему некуда было уйти. Посему предлагаю поднять в поселке под дворцом ополченцев, посадить их в седло и разослать по всем городам с твердым приказом повернуть все зеркала светом к стене на восемь дней. Восьми дней нам, пожалуй, хватит. Соврать нужно чего-нибудь для правдоподобия, чтобы послушались, не оставили все как есть. Скажем, демон какой астральный жизнь из тех, кто перед зеркалом проходит, сосет — но ты за восемь дней его заловишь обязательно и на вертеле зажаришь. Тебе за храбрость и заботу слава, а простым смертным — немного страха, чтобы не ослушались. Второе. Надо наказать всем посланникам: коли что неладным им в селении покажется, пусть на выезде… Ну шапку снимут и за пазуху сунут. Ты это дело через глаза орлов сразу увидишь, и мы туда пошлем крепкий отряд, дабы Раджафа из укрытия выкурить.

— Разумно, — согласился правитель. — Только что значит «астральный» и что значит «выкурить»?

— Первое слово не значит ничего, но звучит внушительно. А второе означает, что мы его таки поймаем.

— Разумно, — повторил мудрый Аркаим. — Да будет так. Ступай за глупым сыном русалки и своей невольницей, пусть поднимаются сюда. А я спущусь в поселок и отдам нужные распоряжения.

Олег рассчитывал на отдых, но сильно ошибся. Во дворце после пребывания оккупантов не осталось ни дров, ни слуг, ни чистой одежды, ни даже воды. От сельчан пользы было мало: почти все мужчины разъехались по городам Каима, большинство женщин остались при своих хозяйствах — детей, скотину ведь не бросишь, даже ради горячо любимого господина. Вот и пришлось Олегу да купцу с помощью трех девок и одной дородной матроны с хозяйством разбираться. Подвозить дрова и продукты, собирать и оттаивать чистый снег, отогревать насквозь промерзший дом. Нормальное тепло, когда можно спать без шапки на голове и войлочных сапог на ногах, накопилось только на второй день.

Но уже утром в комнату к Олегу вошел правитель — на этот раз не демонстрируя дружелюбие, а просто потому, что послать за гостем ему было некого.

— В Ресеву доехал один из мальчишек, посланных с наказом о зеркалах, чужеземец.

— И что?

— Кумай только что видел, как его выбросили на лед. Без головы.

— Остальные селения упреждены?

— Да, чужеземец. Ресева — самый восточный из городов Каима. Посему и добрался бедолага до него позже всего. До него зимой хода нет, токмо по реке, по Северному Каиму вниз до Большого, а потом наверх. Но ныне снега еще мало насыпало, лесные дороги не завалены. Верхом добраться можно.

— Долго?

— Ден пять. Аккурат ко дню, как восьмой вечер истечет, и доберемся.

— Намек ясен… — Середин поднялся и начал быстро одеваться: — Заводные лошади есть?

— Будут ждать внизу, у главных ворот.

— Припасы?

— Мало, но бабы собрали. Без мужей кладовые трясти опасаются. Год ныне выдался больно… беспокойный. Мало припасов у людей.

— Хоть голодом не уморят?

— Нет, чужеземец. Не разносолы, но вам хватит.

— Ах да, на тебе экономить можно, — вспомнил ведун. — А ты чего не собираешься? Али меня одного послать намерен?

— Нет, я тоже! Я не отпущу тебя одного, господин! — высунулась из-под овчины невольница.

— Лошади приготовлены на всех, чужеземец. Мои припасы навьючены. Ждем только вас.

Выступили путники через два часа: вроде и нечего с собой собирать, давно своего добра все лишились, а как-то то одно, то другое… Урсуле — меховую накидку поверх шубы искать пришлось, Олегу — завязку на броне пришивать. Да еще сапоги каким-то образом подмочены оказались. А войлок — он таков. Мокрый зимой наденешь — до весны не высохнет. Тоже пришлось искать новые.

Наконец маленький отряд все же выехал. Четыре человека, если считать таковым и мудрого Аркаима, двенадцать лошадей. Правитель показывал дорогу, Середин погонял лошадей. Когда Любовод и Урсула попросили устроить дневку — он лишь позволил переседлать лошадей. Вместо ужина у костра каждый получил горсть сушеного мяса, а переседланные скакуны опять пошли рысью. Остановились только в темноте. Лошадям отпустили подпруги и повесили торбы с ячменем, люди, уже не заикаясь об огне, попадали на подстилки.

С рассветом — снова гонка. Без привалов, горячей каши, без костров и сена для лошадей. Зато по узким тропкам, пробитым через пока еще неглубокие снежные языки, путники дошли до Ресева не за пять и даже не за четыре дня, а к полудню третьего.

Первое, что увидел ведун, спешившись возле города, так это кол, на который была нанизана голова безусого мальчишки, которому, наверное, не исполнилось и двенадцати лет. Глаза его были открыты, зрачки смотрели в небо, а изо рта торчал репей. Видимо, это означало, что он принес в селение дурную весть. Несколько минут Олег созерцал это зрелище, потом окинул взглядом обледенелый склон. Похоже, город начал готовиться к осаде и штурму. На частокол времени не хватило, но, чтобы залить шестиметровый вал, имея рядом полноводную реку, а на улице — уже вполне крепкий мороз, много ума не надо.

— Любовод, — попросил ведун, не сводя глаз с головы, — сделай милость, сруби хлыст какой-нибудь, саженей на пять. Нам все равно костер разводить. Ветки на растопку, хлыст мне.

Пока Урсула расседлывала лошадей, а мудрый Аркаим утаптывал место для лагеря — тоже ведь кому-то делать нужно, — купец свалил березку в полторы ладони толщиной, посрубал ветки, подтащил ближе:

— Глянь, друже, подойдет?

— Вполне, — кивнул Середин, поднял комель и зажал его под мышкой. — А ну, друзья мои, давайте, тот конец подтолкните хорошенько.

За тонкий конец взялись только правитель и Любовод, но и их усилия хватило, чтобы под напором длинного шеста Олег легко взбежал наверх по обледенелой стене. Оказавшись на городе, он не торопясь пошел к центру.

Уже через минуту открылись два люка, наружу из них выбрались пятеро легко одетых горожан с хорошими длинными копьями. Держа оружие наперевес, ресевцы окружили гостя, едва не тыкая остриями в овчинный тулуп, под которым прятался чешуйчатый вороненый доспех:

— Кто ты такой, чего надо?

— Старший у вас кто?

— К нашему старшему с мечами и ножами не ходят, чужак. Скидывай давай все, тогда и спросим, хочет ли он с тобой перемолвиться али сразу повелит пинка дать.

— Это снять? — Олег расстегнул ремень, сложил его вдвое, закрутился, словно не зная, кому отдать, но рука продолжала лежать на рукояти сабли. — Дык, берите…

Ремнем он зацепил острие одного из копий. При повороте оно отошло чуть в сторону, появилась щель между пиками — ведун тут же ввернулся в нее, сабля выскользнула из ножен, резанула чуть ниже уха одного горожанина. Олег сделал длинный выпад и достал кончиком клинка живот другого. Подхватил выпавшее копье, отскочил на пару шагов. Ресевцы дружно ринулись вперед, но тут он трофейным копьем снизу вверх поддел сразу все пики, нырнул под них, широко резанул по животам, сделал еще шаг вперед, к взвывшим горожанам, эфесом сабли саданул одного из них в челюсть. Чем хорошо копье — так это близко врага не подпускает. Но уж коли прорвался — пользы уже никакой.

Шагнув вслед за упавшим рябым безбородым мужичком, Олег походя рубанул одного по затылку, другого по бедру, а рябого еще раз приложил оголовьем рукояти, схватил за шиворот и потащил за собой к краю, столкнул вниз, скатился следом. Поднял за шиворот, хорошенько встряхнул, указывая на кол с головой:

— Что это значит, гаденыш? Тебе что этот мальчишка сделал? Что? Пару слов передал? Весточку из столицы привез? Почему ты убил его, скотина?

— Не я… — замотал головой пленник. — Не я это! Это… Приказали…

— Тогда почему ты не вступился?! Почему никто из вас не вступился?! Весь город промолчал, когда мальчишку безоружного за слова безвинные убивали! Выродки! Но ничего, я научу вас, как с людьми правильно общаться, как с посыльными себя нужно вести. Не умеете чужую жизнь ценить? Вот и сами тоже получите. Ночь вам даю на сборы. Завтра город ваш спалю к электрической силе! Зиму в лесу, как звери, поживете. Кто уцелеет — в следующий раз усвоит, как с гостями себя вести надобно. Твари! Пошел вон! Передай всем: ночь на сборы! Завтра, кто не уйдет из домов, вместе с ними и сожгу! А коли не веришь, что я один с тремя друзьями сделать это могу, у Раджафа беглого спроси, который раньше великим звался. Он пояснит.

— Но… Но великий Раджаф… Это он приказал… Мы…

— Пошел вон, я сказал, — погрозил отпущенному пленнику саблей Олег. — Я не за ним приехал. За вами. Ночь на сборы. И бегом отсюда!

Он отвернулся и пошел к уже разгорающемуся костру.

— Однако гневен ты ныне, — заметил мудрый Аркаим. — Устал, вестимо, после похода.

— Устал не устал, а караульного нужно оставить на ночь обязательно. Как бы не учудили чего горожане.

— Да, могут, — согласился правитель. — Но отчего ты сказал им, что нам не нужен Раджаф?

— А куда он денется, если завтра мы сожжем город? — усмехнулся Олег. — Бежать ему некуда, в огне даже он, я так думаю, долго не выживет. Сдастся, как миленький. Против нас двоих ему не выстоять. Да и горожане — это не смолевники тренированные. Так, ополченцы. Управимся.

— Жечь-то почему? Куда люди зимой, в мороз трескучий денутся?

— А ты голову на колу видел, мудрый Аркаим? Мальчишке этому куда теперь идти? Они ведь не просто убили. Они этим еще и гордятся, коли напоказ выставили.

— Так ведь обычай такой исстари заведен. Коли с предложением вражеским не согласен, то посланника чужого казнишь, дабы ясно все было.

— А в Золотой Орде обычай заведен: города, где послов убивают, сжигать дочиста. Сжигать, чего бы это армии ни стоило. Так я больше к этому варианту склоняюсь. Три-четыре города с землей сровняю — глядишь, и о дипломатической неприкосновенности люди вспомнят.

— Тебе нужно отдохнуть, чужеземец. Дорога была трудной. Ты приляг пока. Утро вечера мудренее.

Олег послушался, прилег на овчину, глядя на пляшущие языки пламени. Урсула плотно набила снегом медный котел, повесила его над огнем.

— Ну хоть сегодня горяченьким подкрепимся, — бросил рядом охапку дров Любовод.

Это было последнее, что запомнил в этот день ведун.

— Чужеземец… Чужеземец, вставай. Посмотри…

Олег открыл глаза, приподнял голову. Костер уже изрядно прогорел, превратившись в кучку красных углей, поверх которой лежали, еще не полыхнув, три березовых полешка. Положив голову ему на грудь и накрывшись краем овчины, рядом посапывала невольница, чуть дальше, привалившись спиной к осине, спал Любовод, накрытый толстым конским потником. Тоже, похоже, неожиданно свалился и был укрыт от холода уже позднее. В общем, со стороны лагерь выглядел как туристская стоянка после изрядной попойки. С той лишь разницей, что никто еще не выпил ни кружки даже обычного хмельного меда.

Впрочем, самое интересное происходило не в лагере, а у города. Там, скатываясь со склона, выстраивались в снегу на коленях горожане — женщины, дети, мужчины. Причем, несмотря на мороз, все они были босы, простоволосы, в одних полотняных рубахах.

Нечто подобное Олег уже наблюдал. В Киве, Лами, Птухе — везде, где во время его первого похода на Каим города сдавались на милость победителя и приносили клятву верности законному наследнику — мудрому Аркаиму. Но там это происходило хотя бы летом!

— Что скажешь, чужеземец?

— Скажу, что весь город сегодня подхватит оэрзэ, воспаление легких, менингит, радикулит и воспаление коленных чашечек. А виноватым, разумеется, признают меня.

— А разве не ты приказал им покинуть свои дома, чтобы ты мог спокойно их сжечь?

— Вот оно и начинается, мудрый Аркаим, — кивнул Середин. — Виноват, конечно, я. Все остальные тут ни при чем. Особенно некоторые правители, что устраивают погоню за братом.

— Я назначил тебя воеводой, чужеземец. И клялся не вмешиваться в твои приказы и решения.

— Вот… Электрическая сила… — Ведун выбрался из-под теплой овчины, поправил саблю, скинул рабыне на ноги теплый бобровый налатник и направился к горожанам.

На его приближение никто не отреагировал. Люди продолжали выстраиваться на коленях, глядя или мимо него перед собой, или на землю. Создавалось впечатление, что все они уже осознали себя мертвыми и теперь лишь ожидали часа перехода в иной мир. Происходящее вокруг для них никакого значения уже не имело.

— Проклятие! — Олег остановился перед каким-то бледнокожим мужиком, безбородым, но с большими усами. — Где Раджаф, смертный? Куда вы дели брата нашего правителя?

— Он ускакал… — с потусторонней напевностью ответил мужик.

— Они чего, обкурились все, что ли? — выпрямился Середин. — Мудрый Аркаим, я ваших обычаев особо не знаю. Чего с ними?

— Молились за грехи, пели, танцевали прощальный танец, готовились к уходу в мир Итшахра, — лаконично перечислил правитель. — Теперь они готовы принять твою волю.

— Твою волю, мудрый Аркаим, — покачал пальцем ведун. — Раз они больше не воюют, значит, это уже твоя забота. Правильно?

— Может быть…

— Вот только… — Олег прошел перед первым рядом горожан, присел перед какой-то лохматой седовласой теткой: — Где Раджаф, что звался великим?

— Он ускакал…

— Слушай, правитель, — повернулся Олег к Аркаиму. — Ты можешь им объяснить, что апокалипсис на сегодня отменяется? Я верю, что они осознали свои ошибки и больше так не будут.

— Сейчас, попробую… Ты отойди токмо в сторону, как бы не зацепить.

Ведун поднялся отошел ближе к реке, повернулся — и увидел, как перед горожанами полыхнула огненная стена, пламя скользнуло им под ноги, лизнуло небо над головами. Среди этого адского кошмара вырос зеленый каменный монстр с разноцветными глазами, вытянул вперед когтистые лапы:

— Недостойные черви! Прах гнилой, тина болотная! Как смеете вы искать смерти, не приняв воли великого правителя Каима, кровь богов ваших, носителя вечности, владельца слов божьих, мудрого Аркаима?! Не будет вам ни смерти, ни жизни, покуда не заслужите его милости, покуда не вымолите его прощения! Назад, смертные, повелеваю вам служить и трудиться во имя мудрого Аркаима! Плодиться во имя мудрого Аркаима! И умирать лишь по указу мудрого Аркаима!

Зрелище явно встряхнуло горожан, выведя из предсмертного ступора. Многие чесанули в город сразу, соскальзывая с обледенелой стены, некоторые начали молиться, воздевая к огромному огненно-зеленому Итшахру руки, что-то у него прося или что-то обещая. Издалека в возникшем гуле было не разобрать ни слова. Однако бог простер лапу в сторону. Там возникла уходящая под землю огненная лестница, по которой и удалился от горожан зеленый бог мертвых. А когда закрылся тоннель в преисподнюю, погасли и огненные огни.

— Ну как? — послышался над самым ухом вкрадчивый голос.

От неожиданности Олег чуть не подпрыгнул, развернулся — и облегченно перевел дух, увидев перед собой всего лишь бессмертного чародея.

— Да, это было внушительно, — кивнул ведун. — Неужели просто морок? Они ведь не умеют издавать звуки!

— Но ведь я могу, — улыбнулся мудрый Аркаим. — Боюсь только, ближайшие час-два от горожан толку будет мало. Они пережили смерть, свидание с богом, новое возрождение. Слишком много, чтобы вести после этого обычные разговоры.

— Это было впечатляюще, — повторился Олег. — Даже непонятно, ради чего нужно было вести войны, оживлять мертвецов, если можно просто показать такую воспитательную картинку?

— Мороки умеем ставить мы оба, чужеземец. Я покажу один, брат другой, потом опять я третий… Покажи смертному морок раз пять — и он перестанет опасаться этих безобидных изображений, не будет обращать на них внимание. Мы с Раджафом давно поняли, что мороки нужно приберегать только на крайний случай, использовать как можно реже. Токмо тогда от них польза и случается. То ли дело ребенок мертвый, что домой вернулся. Этого не забудешь, от такого не отмахнешься. Однако же здешнее кладбище пусто. Равно как и в других городах. После первого твоего набега Раджаф полностью вычистил все погосты от мертвецов…

— Кумаи! — вдруг вспомнил Олег. — Если Раджаф ускакал, орел должен его увидеть! Не так уж много тут путников по зимним дорогам скачет. Он один, у него наверняка заводные лошади…

— Я посмотрю, — кивнул мудрый Аркаим. — Но извини, чужеземец, это получится только после рассвета. Хотя ждать уже недолго.

— Ладно, — согласился Олег, глянув на темное, затянутое тучами, небо. — Подождем.

Учитывая недавнее происшествие, горожан особо опасаться не приходилось, и Олег с удовольствием забрался обратно под овчину, прижав к себе горячую невольницу и засунув нос в ее волосы. Спустя минуту он уже опять провалился в глубокий сон. Ему снилось лето, пляж, огромная новгородская ладья, что проплывала вверх по течению мимо поросших розами берегов. На ладье выгибался алый парус с черным восьмиконечным крестом, вписанным в белый круг, из макушки мачты вился сизый дизельный дымок, а за кормой негромко постукивал, вспенивая воду, большущий винт. Волны с шелестом набегали на берег, запах мотора перекрывал сладостный аромат роз… Когда Середин открыл глаза, выяснилось, что стучит не винт, а Любовод, раскалывающий березовые чурбаки на угловатые полешки, что шипят не волны, а тающий в котле снег. И пахнет, естественно, не двигателем новгородской ладьи, а сырыми поленьями, что густо дымили на углях.

— Какой бред, — тряхнув головой, поднялся Олег. — Ладья с дизелем… И ведь не пил же на ночь! Где мудрый Аркаим?

— В городе он, друже. Ему тут клятву верности приносили, ноги целовали, в вечной преданности клялись. Ты все проспал. Ну да ничего. Кулеш сейчас заварим, перекусим, а там и правитель подтянется.

Вода в котле закипела — рабыня сыпанула туда горсть сушеного мяса, принялась строгать сало. В воздухе, заглушая дым, пахнуло яичницей с беконом.

— Больше, больше строгай, — потребовал, ежась, Олег. — А то я вчера ужин упустил.

— Не, больше не нужно. А ну горожане пир в честь нового хозяина устроят? Что же туда — с набитым брюхом идти?

Урсула тем временем убрала нож, зачерпнула в котел еще несколько горстей снега, а когда он растаял, а вода снова закипела, щедро насыпала в варево просяной крупки и тут же сняла котел с огня. Мужчины, прекратив спор, дружно вытащили ложки и придвинулись к угощению.

— Горячий! — предупредила невольница.

— В брюхе остынет, — отмахнулся купец и первым запустил ложку в котел.

Правитель, словно дожидался неподалеку, явился в лагерь, когда путники уже облизывали ложки, чтобы отправить их обратно в чехольчики или завернуть в тряпицы.

— Утро доброе, чужеземцы, — кивнул он. — Ресевцы сказывают, мой брат ускакал от них одвуконь еще вечером, когда они решили волю мою принять. О том, чтобы выдать Раджафа, ничего не замысливалось, но он ускакал. Кумай его на Большом Каиме видит. Вверх по реке уходит брат. В дикие земли.

— Зачем?

Мудрый Аркаим лишь пожал плечами.

— Это он туда скачет, где народ иши обитает? Тот, который мертвых своих всячески прячет от посторонних глаз?

— Да, там. Народ иши по берегам Большого Каима обитает и по лесам округ. Далее, за Уньгойскими горами уже остяков земли начинаются. А коли вниз по реке — то уже югры.

— Подожди, правитель, — мотнул головой Олег. — Вниз по реке — это ведь сюда?

— Нет, чужеземец, ты не понял. За Уньгойскими горами реки уже в другую сторону текут. На север, на восход, на запад.

— Что, во все стороны разом? — усмехнулся ведун.

— Во все стороны, — утвердительно кивнул мудрый Аркаим. — Место там такое. Пуп земли, перекресток миров, середина света. Люди тех мест сторонятся. Сказывают, великая гора, с которой земля начиналась, как раз там стояла, а потом внутрь себя оборотилась. Колдовское место, страшное. Древние силы там по сей день кипят, земля с небом сталкивается, боги мира неземного к нам заглядывают.

— Хорошее место, — кинул Олег. — Надеюсь, эти боги из Вселенной, что существовала до сотворения мира, не захотят помочь твоему брату в его бедах?

— Нет, чужеземец, — покачал головой правитель. — Им нет до нас дела. Они не понимают ни нас, ни наших хлопот.

— Это приятно, — поднялся на ноги ведун. — Коней придется поменять, наши совсем загнаны, им одного дня на отдых мало. Ресевцы дадут нам свежих лошадей? И припасов в дорогу тоже надобно добавить. На одном сушеном мясе мы скоро вконец озвереем. Так… Овчины еще нужны. Две. Зима крепчает, морозы скоро совсем убийственные начнутся. Как бы не замерзнуть ночью. И по попоне на каждую лошадь. Чтобы толстые были, войлочные. Двигаться надо. Твой брат уже и так почти полный день преимущества имеет.

— Раджаф уходит куда-то далеко, чужеземец. Куда-то очень далеко. Я правитель Каима, я не могу бросить свою страну. Да еще на столь долгий срок.

— Так… — остановился Олег. — Ты хочешь сказать, мудрый Аркаим, что мы бросаем погоню? Ты отпускаешь своего брата на все четыре стороны?

— Я сказал то, что сказал, чужеземец. Я не могу оставить свою страну, свой трон на столь долгий срок. До сего дня мы всегда находились в пределах Каима и боролись за его свободу и счастье. Но уходить куда-то в неведомые края, пропадать на десятки дней… Я не могу позволить себе такой роскоши.

— Значит, все?

— Обожди, друже, — протиснулся вперед Любовод. — А как же седьмой осколок, уважаемый? Ты готов заплатить за него оговоренную цену?

— После всего, что ты учинил своей ленью? Мой разоренный дворец, битва со смолевниками брата, в которой я едва не погиб, погоня, холод, метания? Нет, торговый гость, это мне совсем не нравится. Осколок стоил полную цену тогда, когда мы из-за него торговались. Ныне он упал в цене в двадцать раз.

— Может, все же в пять раз, правитель?

— В тридцать раз, несчастный! Ты забыл, что вызвал мой гнев, чужеземец? И ты еще смеешь со мной торговаться?

— У меня были еще многие успехи, многие награды от тебя, уважаемый. Я выручил тебя из плена, уберег от казни, от обмана. Мне придется мчаться в неведомые края к неведомым народам… Пусть она упадет хотя бы в десять раз?

— Ты упрям и чрезмерно жаден, чужеземец, — покачал головой мудрый Аркаим. — Однако толковый правитель должен уметь использовать во благо и достоинства своих слуг, и их недостатки. Мы сделаем так. Ты получишь одну десятую от оговоренной ранее цены, коли доставишь седьмой осколок ко мне в столицу, в древний Каим, через двадцать дней. Двадцать. За каждый день опоздания цена будет падать на один раз. Через тридцать дней ты получишь уже одну двадцатую. Через тридцать пять одну двадцать пятую…

— Я все понял. — Купец развернулся, подтолкнул Олега: — Давай друже, седлай, седлай. Пора нам. Благодарю за милость, мудрый Аркаим. Ты не пожалеешь о своей щедрости!

— Да успокойся ты, Любовод! — рявкнул ведун. — Менять лошадей надобно, а не седлать! И припасы пополнить. Горожане помогут нам в этом, правитель?

— Да, чужеземец, ты получишь все, что пожелаешь, — улыбнулся активности купца новый властитель Каима. — Так и быть, я сделаю вам на прощание подарок. Щедрый, как твоя храбрость, ведун Олег. Я начну считать дни только с завтрашнего вечера.

* * *

Первую стоянку великого Раджафа спутники обнаружили только на третий день, незадолго до полудня. Свергнутый правитель даже не пытался маскировать свои следы, и черное пятно на берегу ярко выделялось на фоне кристально чистого снега.

Небольшая утоптанная площадка, рядом — вытянутая вмятина в сугробе, наметенном на нижние ветви ели. Олег спешился, положил ладонь на кострище — хотя было понятно, что оно уже давным-давно остыло. Осмотрел лошадиные катыши, следы копыт.

— Обидно. Все подковы на месте, лошади здоровы. На два дня он нас опережает. И ведь никаких шансов нагнать!

— Може, пропустили одну из ночевок? — предположил купец.

— Нет, не пропустили. — Ведун поднялся в седло и опять выехал на речной лед. — Он ведь ввечеру выехал. Ночь скакал, день. Только к сумеркам остановился. А мы только после полудня на реку выбрались, а по ночам останавливаемся. Как же нагнать-то?

Он вздохнул, пустил коней рысью. Нужно было что-нибудь придумать, чтобы наверстать упущенное время — вот только что? Позже ночью останавливаться? Так ведь лошади — не машины, им отдых нужен. Двое суток подряд скакать не станут. На ночь их не заглушишь — надобно напоить, и желательно талой водичкой, а не снегом кормить. Не то застудятся. Овса насыпать, травы под снегом поискать, коли снега немного.

Одно хорошо — у беглеца тоже живые кони, и проблемы точно такие же. Иначе Раджаф, которому ни еда, ни питье не нужны вообще, так бы вперед ушел — никогда в жизни не нагонишь. А так — шанс был. Ведь зачем-то уходит правитель в дикие земли? Сотворить что-то хочет. А чего ни делай — время всегда требуется. Может, именно столько, на сколько погоня от него отстает. Тем более что, спасибо лошадям, в скорости они сильно беглецу не уступали. Путников трое: пока один лошадьми занимается, другой костер разводит, дрова запасает, Урсула еду готовит, кулеш разводит или кашу стряпает. Перекусили, спать залегли. Утром — быстрые сборы тем же порядком. И вперед!

Горожане собрали их в дорогу честно. Сами дали меховые штаны, про которые Олег просто позабыл, уложили полоски вяленого и копченого мяса, полти курятины, несколько свиных окороков, мешок рыбы. Зимой ведь никакой запас не портится, морозильник кругом. А запеченная на углях половинка курицы, свежая рыбешка — это не ежедневная крупяная каша с сухим мясом. Разнообразие и настроение поднимет, и сил лишних добавит. Спать в меховых штанах и налатнике можно прямо в снегу, хотя овчины и Любовод, и Олег с невольницей все-таки стелили Нет хлопот с одеванием-переодеванием — каждый день лишние минуты.

Выслеживать же беглеца было просто до наивности. Уже к концу первого дня пути с реки исчезли все следы человеческой деятельности: санные полосы, вешки рыбаков, привалы сборщиков хвороста и охотников, и по реке тянулась только одна-единственная рыхлая полоса — от копыт раджафовского скакуна и двух его заводных коней.

Второй и третий день но сторонам от следов Раджафа снег сохранял девственный вид, но уже на четвертое утро путники обнаружили вокруг своего лагеря строчки лисьих следов — несколько рыжих плутовок явно почувствовали, что тут есть чем поживиться, набить поплотнее пустые в зимнюю пору животики, но подойти к людям так и не рискнули.

— Хорошо, не росомахи, — смел ближний след ногою Олег. — Росомахи тупые и наглые, страха не чуют. Обязательно сумки бы наши разорили. С завтрашнего дня придется по ночам дежурных выставлять, а то можно и вовсе без припасов остаться.

Предосторожность принесла плоды уже следующим вечером: невдалеке от костра появилась четверка поджарых остромордых волков с опущенными мордами, с жадностью приглядывающихся к богатой добыче. Дальнобойного оружия у Олега не было — но даже просто брошенные в сторону хищников снежки заставили тех отступить. Видать, серые бродяги еще не настолько оголодали, чтобы рисковать шкурой ради сытного ужина.

— И где же это племя иши, что должно обитать здесь по берегам? — спросил темноту ведун. — Зверье совсем страх потеряло, вида человеческого совершенно не знает.

Где-то около полудня Середин разбудил купца, предупредил его о серых охотниках, забрался к Урсуле под овчину. Утром и Любовод, и невольница сказали, что волки больше не приходили. Хотя следы должное впечатление на них произвели. Это было странно: обычно серые довольно привязчивы, они рассчитывают если не на добычу, то хотя бы на объедки. А тут — ушли, даже не примерившись толком. Можно подумать, о голоде никогда и не слыхивали.

Разгадка пришла уже утром. Не успели путники проехать и десяти верст — как широкий рыхлый след раджафовских скакунов оборвался, превратившись в утоптанную площадку. Исчез, как и не было.

— Это еще что за фокусы? — не понял ведун. — Морок, что ли, стоит? Так ведь намного его не хватит… Урсула, вперед скачи. Коли в пределах версты новых следов не увидишь, возвращайся. Любовод, справа по берегу пошарь. Я слева посмотрю…

Олег отвернул к ивовому кустарнику, спешился, осмотрел ветки. На них почему-то начисто отсутствовал иней, которого хватало и на кронах деревьев немного выше, и на соседних зарослях. Хотя обломанных ветвей не имелось. Словно кто-то по воздуху тут пролетел, но слишком низко, и макушки ивовые таки зацепил.

Ведун набросил поводья скакуна на толстую ветку, отступил, прошагал немного назад, выискивая удобный проход в лес, и быстро нашел щель среди ивовой стены, по которой тянулась рыхлая борозда. За стеной имелась обширная прогалина. Летом здесь, скорее всего, была топкая болотина, которую даже ивы обжить не могли, но сейчас, в мороз, место казалось идеальным. Места много, уютно, заросли со всех сторон защищают от снега.

— Опа! А это что? — Середин быстро подошел к кострищу, присел. На месте покинутой стоянки лежали чересседельные сумки. Целых три. И два вьюка. — Это что — подарок?

Трогать мешки, опасаясь подвоха, он не стал, прошел вдоль стоянки по широкой дуге.

Следы копыт, копыт, копыт… Человеческие следы — кто-то один ушел в лес. Причем шел он навстречу ровным волчьим строчкам.

— Эй, друже!!! Колдун, сюда иди!

Олег повернулся, побежал на голос, на всякий случай проверив, не примерзла ли сабля к ножнам, но оказалось, что помощь сильно запоздала. И нужна она была отнюдь не купцу.

— Следы копыт я на берегу заметил! — еще издалека начал кричать Любовод. — По ним пошел, глядь: волчьи рядом тянутся! А потом и это…

Перед ним на широкой утоптанной поляне, местами покрытой красными пятнами, лежал конский костяк с жалкими остатками шкуры. Разумеется, волки так чисто его вылизать не могли, но им, похоже, удалось наесться от души. А уж на объедки потом желающих нашлось: и песцы, и лисы, и мышки наверняка от дармовщины не отказались. Все косточки и обгрызли, и обсосали, и даже снег окровавленный подобрали, чтобы добро не пропало.

— Теперь все ясно, — присвистнул Олег. — Похоже, пока великий Раджаф почивать изволил, волки его лошадей шуганули. Те перемахнули кусты и рванули на эту сторону. А потом…

— Вы где?! Где вы все? Господин! — послышался с реки звонкий голос.

— Кажется, Урсула знает продолжение. Идем.

— Вы здесь, господин? — весело поинтересовалась невольница. — А я следы нашла! Обмануть он нас пытался! Лесом объехал да дальше поскакал! Там, за излучиной. Токмо мало следов. Будто один всего конь. Но с подковами, не корова какая.

— Поймал, значит, одного, — кивнул Любовод.

— Точно, поймал. Привязал, верно, там. Сюда за сумками вернулся, взял самые нужные да по прямой через лес к скакуну и ушел. Давай, друже, за мной…

Вместе Середин и купец выволокли сумки из-за куста на лед, здесь на свету осмотрели. Седьмого осколка среди тряпья, веревок и овса не нашлось, хотя в глубине души каждый на такую удачу рассчитывал. Но…

— Но теперь у него нет заводных, овса для скакуна… Может, и еще чего нужного, — подвел итог ведун. — Теперь не уйдет, за пару дней догоним. Попался. Любовод, давай-ка сумки прихватим, авось на что сгодятся. Раскидаем по заводным. И вперед, по коням.

Между тем русло Большого Каима становилось все более узким. Это была уже не та полноводная река, на которой ладья могла легко отойти от возможного врага к противоположному берегу и не опасаться, что до нее добросят волосяной аркан или копье; на которой, словно по обширному озеру, можно идти под парусом и даже лавировать, чтобы лучше ловить ветер. К шестому дню это была уже обычная протока — над ней легко смыкались кроны деревьев, а прибрежные ивы, падая от старости, перекрывали русло от берега до берега. Вечером седьмого преследователи ехали уже по льду узкого ручейка.

— Глянь, друже, — указал купец на россыпь конских шариков, что утонули в рыхлом снегу. — Парят еще и пахнут. Знать, знакомец наш совсем недавно тут проехал. Мыслю я, и часа не прошло. Коли так, к вечеру и нагоним. — Он привстал на стременах и громко заорал: — Эй, подожди! Погоди, приятель! Разговор есть!

С близких деревьев сорвалась стайка мелких птичек и унеслась в сторону.

— Молчит, — немного подождав ответа, усмехнулся Любовод. — Ты позволишь, я его зарублю, друже? Все же моих родичей он истреблял. Опосля перед матерью не стыдно похвастаться будет.

— Да мне не жалко, — пожал плечами ведун. — Я скальпы не собираю.

— От и ладно. — Новгородец опять привстал на стременах и закричал: — Я уже рядом, Раджаф! Совсем рядом!

Следы копыт, по которым они шли второй день, вдруг отвернули с ручья влево, проследовали мимо вывороченной с корнями сосны, обогнули густой ельник, нырнули под березки, а потом снова повернули к ельнику, но еще более густому, и скрылись в нем.

— Добрались. — Олег медленно вытянул саблю. — Теперь жди засады. Урсула, девочка, коней всех заводных к себе забери… И езжай за нами в отдалении, шагах в двадцати… Всем тихо…

Он первым двинулся в плотные еловые заросли, старательно прислушиваясь к происходящему вокруг — от глаз тут толку мало. Скакун, чувствуя опаску всадника, двигался осторожными шагами, но при этом поминутно предательски всхрапывал. Шажок, еще шажок. Еще.

Ели немного расступились, дав возможность спокойно проехать с десяток шагов, и опять сошлись, заставив ведуна потянуться к висящему у задней луки щиту. Совсем не к месту над головой злорадно каркнул ворон. Но тут же, хлопая крыльями, свалился с ветки и полетел куда-то вперед.

— Не дождешься… — пообещал Середин и сильно пнул коня пятками.

Тот от неожиданности сорвался во весь опор, пробил грудью еще несколько смыкающихся ветвями завесей — и Олег оказался среди светлого, открытого во все стороны на сотню саженей березняка.

— Друже! Где ты?!

— Здесь, — облегченно перевел дух ведун и спрятал оружие.

Вокруг было чисто и совершенно безветренно. Под яркими солнечными лучами, покрытый изморозью, укутанный пушистым снегом, лес сверкал, словно только что был отполирован мастерами Фаберже. Прямо хоть дари на Рождество императорской фамилии.

— Это ты? — Шагах в десяти слева выбрался из ельника купец.

— Урсула, ты далеко?

— Я здесь, господин…

Невольница появилась за спиной Любовода, а за ней, связанные в цепочку, один за другим начали выходить заводные кони. Олег удовлетворенно кивнул, перевел взгляд вперед. За березняком открывалась пологая долина, по правую сторону которой поднимался на полукилометровую высоту совершенно черный, несмотря на зиму, лес, а слева вздымался так же высоко отвесный склон, слепленный из растрескавшихся гранитных валунов.

— Кажись, след потеряли, друже, — признался купец.

— Никуда он не денется, — спешился Олег. — Там он, в долине. Здесь другой дороги нет. Найдем. Давай-ка, друг мой, мы с тобой броню наденем. Сам сказывал, Раджаф рядом.

Он коротко дохнул, посмотрел, как пар стремительно превращается в снежную сверкающую пыль, и пошел к чалой кобылке за вооружением. Коли повезет, то погоня закончится сегодня. Раз и навсегда.

В ламинарный доспех облачаться быстро и просто: скинул налатник, надел через голову кожаный каркас с нашитыми чешуйками, завязал на боку пять кожаных ремешков, вернул налатник обратно на плечи.

— Холодный, — пожаловался Любовод.

— Ничего, был бы крепким, — ответил ведун. — По коням! Надеюсь, мы его не спугнули и он не несется во весь опор.

По открытому березняку Олег повел маленький отряд рысью, и уже через несколько минут кони зазвенели подковами по обледенелым камням, прикрытым лишь тонким покрывалом снега. Ведун внимательно смотрел под ноги и по сторонам, ища следы беглеца — не мог же тот завернуть в сосновую чащу, когда рядом чистый путь! А потому и упустил момент, с которого началось поистине кошмарное действо.

Земля вдруг содрогнулась, впереди послышался грохот осыпающихся камней. Середин поднял голову и увидел, как от скального обрыва отделяется каменный монстр высотой с семиэтажный дом и двигается им навстречу. Умом он еще ничего понять не успел, а руки уже с силой натянули поводья, заставив коня захрипеть от боли и не то что остановиться, но и попятиться назад.

— Кто ты такой, смертный? — гулким, словно из колодца, голосом вопросил монстр. — Кто такой и почему вошел в мою долину?

— Этого не может быть, — затряс головой ведун. — Этого не бывает. Каменных людей не существует… И такого роста… Они… Они своего веса выдержать не могут.

— Ты почему молчишь, смертный, когда тебя спрашивает Тойбой?! — Монстр присел и с такой силой треснул кулаком по земле, что во все стороны полетели брызги воды, ледяная крошка и осколки камня.

— Мы… — почему-то осипнув, ответил Олег. — Мы просто хотим проехать дальше…

— Ты хочешь оскорбить меня, смертный?! Как смеешь ты ездить по моим ущельям без моего согласия?!

— Это морок? — с надеждой спросил купец.

— Мороки не разговаривают, — так же тихо отозвался ведун.

— Мне скучно, смертный! — в два шага приблизился Тойбой. — Пожалуй, я не убью тебя сразу. Сперва я поиграю с тобой в загадки.

— А зачем мне играть с тобой, если ты все равно меня убьешь?

— Потому, что я так хочу! — Монстр захохотал, и с него посыпались камни, каждый размером с человеческую голову.

— Ты видел тут проезжающего человека, Тойбой? — тонким голосом спросил Любовод.

— Нет. Но ты сыграй со мной, и я тебе отвечу.

— Нет уж! — решительно ответил ведун, мучительно пытаясь сообразить, как можно убить такое чудовище, — и не находил ответа.

— Я задам три загадки! — сотрясая долину, потоптался на месте Тойбой. — Если ты ответишь на них, я тебя пропущу. Если не ответишь на одну, то я съем твоих коней. Если не ответишь на две, я съем тебя. Если не ответишь на три, я съем все вместе!

— Загадки? — не поверил своим ушам ведун. — Ущипните меня, я брежу. Какие загадки? Мы же не в сказке!

— Меня в лесу оставили, в земле торчать заставили, под шапкой снежною зимой и с мокрой лысиной весной!

— Не может быть… — Середин никак не мог отделаться от ирреальности происходящего.

— Гвоздь? — предположил купец.

— Семечко, — тут же ввернула Урсула.

— Неверно! — Монстр захохотал: — Слезай с коней, я стану их есть! Нет, не слезай. Может, съем вместе с тобой.

— С мокрой головой… Валежник! — крикнул Любовод.

— Пень! — уточнила Урсула.

— Поздно! — Тойбой затоптался на месте. — Вторая загадка! Два брюха, четыре уха!

— Лошадь?

— Какая лошадь, купец? — возмутилась Урсула. — Откуда у нее четыре уха?

— Тогда поросенок? Нет, муха? Два поросенка! Два брюха, четыре уха. Два поросенка!

— Неверно!

— Подушка, — не выдержал Середин.

— Поздно! Последняя загадка…

Нет, тут точно было что-то не так. Каменный монстр, идиотские загадки, сторожит долину, ест людей и лошадей… Ведун тронул пятками коня и осторожно двинулся вбок, за чудовище.

— Последняя загадка! Очень важная! Очень нужная! Очень уместная! Что за ужином самое нужное?

— Не объедаться!

— Ложка!

— Стол!

— Мед!

— Миска!

— Рот всего важнее, — пробормотал ведун. — Без остального можно и обойтись.

— Неверно! — радостно завыл, захохотал монстр, и теперь Олег уже с полной ясностью услышал, что звук идет не от Тойбоя, а из другого места.

Он пришпорил коня, подлетел к высокому камню, заглянул за него. Там лежал открытый кувшин, рядом в снегу валялась и затычка.

— Последняя загадка! — вылетело из горлышка. — Кто отгадает, тому все прочие прощу. Сколько тебе жить осталось?!

Увидев, как Тойбой замахнулся и прихлопнул его спутников, Олег спрыгнул с коня, подхватил кувшин и шваркнул о камень. Полетели глиняные осколки, монстр мгновенно онемел, хотя и продолжал делать какие-то движения, что-то объяснять. Хлопнул по людям второй раз.

Ведун подъехал к друзьям, взял их лошадей за поводья, вывел из-под ударов. Следом потянулись остальные скакуны. Они особо не беспокоились: на их мозги это изощренное колдовство не действовало, они не видели ничего.

— Все-таки Тойбой был мороком, — признал Олег. — Проклятый Раджаф спрятал разговор в кувшин. Заколдовал и убрал с глаз. Когда мы приехали, вылетела пробка, появился каменный призрак и одновременно с ним — разговор. То-то он все время к нам в единственном лице обращался. Беглый правитель услышал Любовода и подумал, что тот гонится один.

Ведун оглянулся. Монстр еще стоял и стучал ладонью по земле, но отсюда было видно, что снежный покров вокруг него остался нетронутым. И там, где он ступал, и там, куда треснул кулаком.

— Господин… — стащила с себя шапку невольница. — Господин, посмотри на мои волосы.

— Смотрю. И что?

— Они не побелели?

— Нет.

— Я думала, все… — Рабыня медленно нахлобучила на себя шапку.

— Я тоже чуть про медвежью болезнь не вспомнил, — отер лоб купец.

— Я понимаю, — кивнул Олег. — Вам бы сейчас отдохнуть. Посидеть у костерка, попить настоя горячего, перекусить. Но ведь уходит паразит. Раджаф уходит.

Он пустил коня рысью, спутники тоже подстроились под его темп.

Долина, подпертая с двух сторон горами с пологими склонами, превратилась в просторное ущелье. Между горами справа и слева раскинулась каменистая лента шириной добрых триста метров. Камушки проглядывали из-под снега, звенели под подковами, стучали, откатываясь в стороны. Возможно, это было русло какой-то реки — но настолько мелкой, что даже в половодье вода не поднималась выше нескольких сантиметров. Что, при ее ширине, было совсем не удивительно.

Минут через двадцать скачки Олег наконец заметил следы: цепочка овальных отпечатков от копыт уходила с левого края долины куда-то вправо, а потом и вовсе свернула под деревья. Ведун, разумеется, направился туда, вслед за Раджафом перевалил какой-то хребет — пологий с обеих сторон, как подтаявшее мороженое, но все же возвышающийся над речушкой метров на триста-четыреста. За хребтом обнаружилось уже настоящее ущелье — с высокими отвесными стенами, всего в полсотни метров от края до края, но при этом поросшее липой и орешником. Проскакав по следам пару верст, Олег увидел впереди, под высокой, усыпанной мерзлыми ягодами, рябиной сидящих на камне мохнатых чудищ, которые походили на обвалянных в дегте и перьях воришек. Правда, когда путники приблизились и те встали, выяснилось, что росту в очередных монстрах метра под два с половиной, а в руках они держат, одну на всех, увесистую дубину, похожую на вырванное из земли вместе с корнями молодое деревце. Мохнатые гиганты принялись раскачиваться, скалить зубы, размахивать руками и дубиной — но не произносили при этом ни единого звука.

— Опять великий Раджаф морок нам для развлечения оставил, — скривился Олег, проезжая мимо.

Но тут дубина промелькнула в воздухе, впечаталась ему в грудь, и…

* * *

— Где я?

— Рази ты не помнишь, друже? Мы гонимся за хитрым Раджафом… Ты совсем ничего не помнишь? Нас послал мудрый Аркаим. Он обещал нам изрядно самоцветов отсыпать, коли за двадцать дней обернемся. Но ныне уже девятый, а мы его так и не нагнали.

— А меня, меня ты помнишь, господин?

— Где мы, девочка?

— В лесу, в ущелье каком-то… Тут большие люди волосатые стояли. Они стукнули тебя, господин. Теперь ты лежишь. Мы костер развели.

— Значит, это был не сон?

— Какой сон! Эта двуногая тварь мне лошадь изувечила! Убила! Как даст в лоб дубиной — у той аж череп треснул сразу. Но я еще меч успел достать, заколол ее враз. А потом и вторую. Самкой оказалась.

— Они стонали? Когда ты их убивал, они стонали, кричали, рычали? — открыл глаза ведун. — Звук был?

— Вроде как нет, друже… — растерялся купец. — Не помню.

— Сволочь… Какая хитрая сволочь! — простонал Олег. — Ладно, морок сделать похожим… Но замаскировать под морок живое чудовище… Нет, друже, я убью его сам… Сам… Я давно лежу?

— Да с полдня будет, господин. Мы уж костер успели сделать, я рыбы в глине запекла. Тут ее много, прямо под ногами. Глины. Поешь, господин.

— Уйдет ведь! — Олег попытался встать, но от резкой боли в груди тут же откинулся назад. — Не могу… Любовод, может, в седло меня подымешь?

— Лежи, друже, лежи, — замахал руками купец. — Не уйдет от нас беглец аркаимовский. Нельзя тебе сегодня в поход, не увечься. Спасибо скажи, жив остался. Повезло, доспех надет, не дал ребра переломать. Отлежись, ночь поспи. А завтра, коли легче будет, придумаем, как нагнать хитреца нашего. А рыбу тебе полонянка почистит, руками не маши. Оклематься тебе надобно, хотя бы день отлежаться.

— Добился, стало быть, своего Раджаф. Ушел сегодня от погони, задержал нас на день, который еще нагонять придется. Не один переход нагонять!

— Ты пока не беспокойся, друже, — вскинул ладони новгородец. — Все едино теперича ничего не поменять. Забудь покуда. А ты отварчику ему дай. Горячее — оно завсегда на пользу. Особливо зимой.

Новгородец оказался прав: хотя, как казалось Олегу, грудь его болела по-прежнему, хотя каждый вдох давался с трудом, а движения рук тут же отдавались резью в плечах и грудине — но он все же смог встать, пусть и с посторонней помощью. Друг и рабыня осторожно сняли с него доспех, избавив от добрых двух пудов лишнего веса, потом придержали стремя и подтолкнули, когда он садился в седло. Рывок, короткая резкая боль — и он наверху.

— Только, чур, сегодня я больше не слезаю, — предупредил он, подбирая поводья. — И рысью не скакать! Только шагом или галопом.

И все же боги оставались на стороне преследователей. Раджаф смог задержать их почти на полный день, к тому же из-за состояния ведуна они двигались куда медленнее, чем раньше — но погода была неизменно солнечной и безветренной, а потому оставленные хоть час, хоть день, хоть два дня назад следы оставались четкими, будто свежие отпечатки.

По ущелью беглец двигался до тех пор, пока горы не разошлись, открыв перед ним долину, там опять повернул, перемахнул один перевал за другим, выбрал узкий петляющий ручеек и помчался по нему во весь опор — на льду не нужно бояться, что копыто провалится в трещину между корнями или валунами, что вывернувшийся камушек заставит скакуна охрометь. Лед ровный всегда — гони себе и гони.

Путники могли бы выигрывать в этой гонке у Раджафа по два-три часа в день — ведь у них были заводные кони. Но боль, которую испытывал Олег при каждом спешивании и подъеме в седло, не дала воспользоваться этим преимуществом. Хуже того, они даже потихоньку отставали. Двигаясь попеременно то галопом, то широким шагом, никак нельзя сравниться с банальной походной рысью.

— Ничего, это не навсегда, — пообещал Середин. — Еще пару дней, и мы свое возьмем.

Ручей же с каждым пройденным километром все больше проявлял амбиции реки. Уже к концу первого дня пути по нему можно было скакать бок о бок двум всадникам. К концу второго — всадникам и идущим с ними пяти лошадям тесниться не приходилось вовсе. Местность вокруг тоже изменилась. Горы как таковые — скалы, пики, ущелья — остались далеко позади. Земля сгладилась, возвышенности стали длинными, широкими и пологими, по берегам реки тянулась натуральная равнина — назвать долиной такой простор, когда пригорки различимы лишь где-то далеко у горизонта, язык не поворачивался.

Река, правда, капризничала, петляла, выискивая места, где можно просочиться еще ровнее, а на третий день вдруг повернула свое течение с северо-восточного на почти южное направление. Впрочем, решимости этой хватило всего на полтора дня, после чего река устремилась на восток, а потом все больше стала отклоняться обратно к северу. За два дня направление русла окончательно взяло на север — и река прекратила свое существование, влившись в более широкую, но текущую на восток. Впрочем, через день и эта река слилась с еще более крупной.

— Однако, — покачал головой Любовод, когда они, держась вдоль берега новой речки, вместе с ней повернули на север. — А ведь она с Итиль шириною будет. С Волгу то есть. У Итиля она все же просторнее.

— Лиха беда начало, — пробормотал Олег, пытаясь сообразить, куда они попали после всех петляний. Уральский хребет явно остался где-то позади. За Уралом из крупных рек он помнил Обь, Иртыш, Тобол. Причем к низовьям любой из этих рек они еще явно не добрались. — Лиха беда начало, Любовод. Это ведь еще малые протоки. Сами реки впереди будут.

И ведун решительно пустил коня рысью. Седло стало резко поддавать его снизу при каждом шаге, ноющая боль в груди возобновилась — но ее уже вполне можно было терпеть. Значит, с этой минуты расстояние между ними и беглецом снова начало быстро сокращаться.

Стоянки Раджафа попадались им на пути со вполне понятной регулярностью — каждый день, вскоре после полудня. И выглядели они тоже совершенно одинаково: кострище на широкой прибрежной поляне, разрытый снег, следы от тела в глубоком сугробе. Заметили еще один признак скорого успеха погони: свергнутый правитель кормил скакуна травой из-под снега. Не самое лучшее питание, на таком конь долго и быстро не проходит. Разумеется, путники тоже подкармливали лошадей травой, но не для сытости, а для улучшения пищеварения — на одном зерне у коней боли желудочные случаются, околеть даже могут скакуны. Но в сумках еще хватало и овса, и ячменя, так что сил у их четвероногих имелось куда больше.

Переход на широкую походную рысь да переседлывание три раза в день на заводных тут же дали результат. На следующий день путники нашли стоянку Раджафа на два часа раньше, потом — уже через четыре часа после выхода с лагеря. Ближе к вечеру река, столь восхитившая Любовода своей полноводностью, слилась с другой, втрое более могучей, заставив бывалого путешественника нахмуриться от неожиданности. Наверное, купец полагал, что земли и реки, где он родился и вырос, — самые богатые, полноводные и красивые в мире. Теперь становилось понятно, что красивые — может быть, но вот насчет самых богатых и полноводных…

Поутру стоянка Раджафа встретилась уже спустя полтора часа после выхода в путь. Кострище успело остыть, а поднявшаяся поземка — частично замести следы лагеря, но все равно сложилось впечатление, что, поднимись они раньше — и беглец был бы у них в руках.

— Вечером нужно пройти подальше, — предложил Середин. — Может, возьмем его у костра, тепленьким. Тебе повезло, друг, вязать Раджафа станешь ты. Я пока еще не боец.

Однако уже перед полуднем их ждал новый, совершенно неожиданный сюрприз: санный след. Две ровные полоски со следами узких и острых, не лошадиных копыт между ними. Они вынырнули из густого леса, стоящего неодолимой стеной у самой воды, больше километра тянулись по реке вдоль берега, а потом отвернули в узкую, шириной с Клязьму, протоку.

— Похоже, здесь есть люди, — негромко отметил Любовод. — Что делать станем, колдун?

— Ты так говоришь, будто вошь заметил и теперь спешишь избавиться, — усмехнулся Олег. — Ну люди и люди. Пусть живут.

Увы, скоро ведуну стало не до смеха. В главную реку, по которой они скакали, чуть не через каждый километр справа и слева вливались реки, речушки, протоки и ручьи. И на многих из этих ледяных дорог имелись следы копыт и саней, причем на крупных реках — довольно накатанные. Неведомые путники выезжали на главную реку, сворачивали с нее, пересекали, останавливались возле каких-то лунок, скрывались в лесу, выезжали оттуда. Солнечная погода, безветрие, приятный морозец — и снег сохранил следы каждого прохожего едва ли не за последний месяц.

— У Раджафа лошадь, копыто круглое, с подковами, — напомнил Олег. — Не перепутаем…

Как назло, река вдруг начала отчаянно петлять. Причем, в соответствии с полноводностью, делала это с размахом: километров пятнадцать путники скакали на север, потом вдруг поворачивали на восток, через два часа опять на север, потом до самого глубокого вечера — на юг, чтобы в темноте по широкой дуге вновь устремиться на север. Стало ясно, что значительная часть местных жителей, зная все зигзаги русла, значительно срезали путь, проезжая через лес. Вопрос: был ли настолько же умен великий Раджаф или он тоже все время скакал по реке?

В свете полной луны путники трусили почти до полуночи, но ни единого костра ни впереди, ни по берегам не заметили. Пришлось останавливаться и разбивать лагерь в мертвенно-сером лунном тумане, то ли освещающем лес, то ли наоборот — пытающемся запутать забредшего путника.

Поздно остановились, поздно и выехали. Только часа за четыре до полудня путники покинули стоянку, но ехали все равно не спеша, мелкой тряской рысью, глядя по берегам.

Санные следы, опять санные, три строчки волков, несколько тропок, пробитых от берега к берегу зверем с круглыми, как у лошади, копытами — скорее всего, лосем. Опять волки и, конечно же, сани, сани… Следов костра они так и не нашли, а вот два притока, исчерченные полозьями и растоптанные сотнями копыт, миновали.

Новая ночевка. В этот раз путники встали еще до рассвета, чтобы подняться в седла с первыми лучами, и сразу пустили лошадей в галоп, стремясь как можно быстрее преодолеть первые километры. Где-то через полчаса они перешли на широкую рысь, а еще через час, спасая взмыленных коней, — на шаг. Никаких стоянок, никаких путников заметить на реке не удалось. Теперь стало окончательно ясно, что великого Раджафа они потеряли.

— Двадцать второй день ныне, — с тоской вздохнул купец. — Давно вернуться должны были, а еще и догнать не успели. Интересно, это сколько же мы отмахали?

— Если в верстах, то тысячи полторы, — ответил Олег.

— Полторы?! — охнул Любовод. — Полторы тысячи верст, а конца и края еще и не видно! А коли от Новгорода считать, то, верно, тысячи четыре будет?

— Если по прямой, то немного меньше… Наверное, — пожал плечами ведун. — Если же проезжими путями, то раза в три больше получится.

— Четыре, четыре, четыре, — сложил пальцы купец и отмахнулся: — А, все едино никто не поверит. Чего делать-то станем, колдун? Как архаровца этого искать?

— По следам.

— Дык, уж который день следов этих не видывали! Затоптаны вконец.

— Значит, пойдем по тем следам, что видны, — невозмутимо ответил ведун. — А там спросим. Глядишь, и услышим чего интересного. Выбирай.

— Чего?

— След выбирай.

— А какой?

— Какая разница? — хмыкнул Олег. — Любой. Наудачу.

— Ну, — сбив на лоб шапку, зачесал в затылке купец. — Ну коли наудачу… Тогда вот этот, — ткнул он пальцем вниз. — Этот вроде пошире иных будет.

— Этот так этот, — согласился ведун, и всадники снова перешли на рысь.

Санный след тянулся вниз по реке примерно с версту, после чего вдруг повернул на узкую протоку, по которой всадники едва протиснулись втроем. После ледяного простора, по которому они мчались несколько дней, здесь, между осинами и когтистыми кустами шиповника показалось тесно, как в сундуке. Километра через три они, правда, привыкли, вытянулись в цепочку — и тут след повернул на ручей всего в сажень шириной.

— Еще чуток, и у него сани застрянут, — недовольно буркнул купец.

След, словно услышав предупреждение, выскочил на пологий бережок, поструился между соснами, свернул к ивовым кустам, пробил через них проход — именно пробил, по сторонам валялись сломанные ветки, — и выскочил на длинную прогалину, вытянутую в северном направлении, похожую на вырубку под линию электропередач. Ширины в ней было метров сто, может, чуть больше, а вот длина уходила куда-то за горизонт. На краю прогалины стояли несколько чумов. Два из них были крыты шкурами и имели наверху, сбоку от острой макушки, продых, из которого вился серый дымок, а три — крыты берестой и лыком, и никаких дымоходов у них не предусматривалось. Еще перед юртами стояла небольшая жердяная постройка с двускатной крышей, тремя стенами — но без окон и дверей. В центре виднелся очаг с черным котлом над ним, а также полочка, на которой аккуратными кучками лежали мелкие птичьи кости, пучки перьев и малопонятные овальные предметы: деревянная окантовка, внутри несимметрично натянуты нити в форме редкой паутины, а на паутине тут и там болтались одиночные перья. В общем, то ли святилище, то ли кухня, то ли свалка для ненужного барахла. На шум из обоих крытых чумов выглянули плосколицые женщины с большими глазами. Черные волосы были заплетены в длинные косы, в которые для красоты добавлялись разноцветные атласные ленточки и птичьи перья. Одеты они были в длинные суконные халаты, расшитые красными и зелеными крестиками, увешанные бисерными кисточками, меховой бахромой и меховыми же вставками на плечах, груди, на поясе. Третьим наружу высунулся мужчина, гортанно рыкнул. Женщины тут же синхронно вздернули платки, закрывая лица, юркнули обратно за пологи жилищ.

— Урсула, — тихо предупредил Олег, — забери лошадей да отъедь в сторонку. Какие-то обычаи тут с женщинами непонятные. Как бы на скандал не напороться. Любовод, у нас в сумках подарки какие-нибудь найдутся?

— Не знаю… Ремень есть, с медными накладками. Среди раджафовского добра валялся.

— Прихвати. Может, и пригодится.

Они спешились, отпустили подпруги, перебросили поводья девушке. Невольница поворотила коня, поехала обратно к ивовым зарослям.

— Мир вам, добрые люди, — вышел из чума хозяин, с достоинством поклонился.

Он был удивительно похож на своих женщин. Почти такая же суконная одежда — правда, у мужчины на халате имелся меховой капюшон, а животик его поддерживался широким ремнем с двумя ножами разного размера и тремя кожаными мешочками. Такое же плоское лицо, узкий нос с вогнутой переносицей, черные глаза, черные же прямые волосы. Хотя, разумеется, никаких косичек хозяин стойбища не носил.

— Мир этому дому, — поклонились в ответ путники. — Да будет в нем всегда достаток, да поселятся здесь покой и здоровье, да наполнят его детские голоса…

— Благодарю вас, добрые люди, — посторонился мужчина. — И да пребудут в ваших стойбищах те же радости, что вы желаете моему порогу. Проходите, согрейтесь с дороги. Я велю женам сварить для вас горячего чая.

— Чая? — навострил уши Олег. — Благодарю от всей души, не откажусь.

Вслед за хозяином они прошли в чум, расселись вокруг весело приплясывающего в центре огонька. Здесь было тесновато — все помещение метров пять в диаметре, не больше, — зато тепло. Пол устилали шкуры, брошенные мехом вверх, на стенах висела старая, засаленная кошма. Женщина куда-то пропала. Видимо, успела уйти, пока они спешивались.

— Ныне хороша зима встала, — усевшись на пол напротив входа, начал разговор хозяин. — Снег первый выпал, мороз ударил — и спокойно. Снег греет, земле не холодно, трава не померзнет, по весне расти хорошо станет. Наст тонкий — олени до земли легко дорываются, не голодны. Слабых нет совсем. Волкам еды хватает — стада не тревожат, стороной обходят. Коли так и дальше будет, хорошая зима получится. Не тяжелая.

— Да, — поддакнул Олег. — Хорошая зима. Вьюга не метет, пути не засыпает, путников не морозит. Не страшно в дальнюю дорогу пускаться. Я вижу, много ныне путников. По следам вижу. Всякие ездят, из разных мест.

— Всякие, всякие, да, — согласился мужчина. — Приятно побеседовать с умным человеком. Не каждый заметит. Много следов, много.

— Да, да… — закивал Середин, понимая, что хозяин просто говорит ему комплименты, хочет сделать гостю приятное. Надо было ответить ему тем же, но в голову ничего не лезло. Дом, что ли, похвалить?.. — Как тут посидеть приятно. Тепло, хорошо. Крепко сделано, умело, без щелей. Хорошие были руки у мастера.

— Да, этот чум мне больше нравится. Шкуры новые настелить — совсем удачный чум будет.

Тут колыхнулся полог. Прикрывая уголком платка лицо, в дом зашла женщина, поставила на краю очага котел, поклонилась, ушла прочь.

— Чай! — обрадовался хозяин, сунул руку в шкуры у самой стены, вытащил два деревянных ковша и глиняную кружку. Прямо голыми ладонями взялся за край котла, разлил угощение. Корцы придвинул гостям, себе взял кружку: — Вот, отпробуйте с дороги.

Чаем оказался мутно-коричневый напиток с янтарными пятнами жира, плавающими по поверхности. На дне просматривались мясные волокна и какие-то кубики. Корнеплоды порезанные, наверное.

— Чай, — разочарованно ухмыльнулся Олег, но угощение, разумеется, отпил. На вкус «чай» оказался чуть солоноватым, с легким кислым привкусом и необычайно густым. Казалось, что пьешь желе, а не жидкость. В общем, что-то вроде разогретого русского студня. Середин почмокал губами, после чего решительно допил до конца. — Спасибо, хозяин, вкусно необычайно. Давно ничего подобного не пробовал.

— Сосьми умеет варить чай. Меня всегда радовало это ее мастерство.

— Очень большое мастерство. Редкое, — тут же согласился ведун. — Приятно встретить человека, у которого умелая жена и острый глаз. Ныне много людей ездят по реке. Не видел ли ты среди них незнакомых чужеземцев?

— Ты же видишь, добрый человек, — развел руками хозяин. — Река от меня далеко, отсюда не разглядишь. Сам я отъезжаю редко, а ко мне и вовсе никто не заглядывает. Вы первые.

— Этой зимой первые? — на всякий случай уточнил Олег.

— Совсем первые, — покачал головой хозяин. Они помолчали, разочарованные друг другом.

Олег — тем, что не услышал ничего важного. Хозяин — тем, что гости задают вопросы, на которые он не в силах ответить.

— Скажи, добрый человек, — задумчиво поинтересовался Середин. — А нет ли здесь поблизости крупных кладбищ? Могильников, иных захоронений?

— Тебе зачем? — изменился одновременно и в лице, и в голосе хозяин, осторожно отодвинулся назад, рука его скользнула под шкуры.

Олег понял, что дело плавно покатилось к тем самым неприятностям, которых он так хотел избежать, демонстративно положил руки перед собой ладонями вверх.

— Друже, выйди наружу, принеси мне снега чуток.

— Зачем? — не понял Любовод.

— Очень тебя прошу, сделай, пожалуйста, — не отрывая глаз от хозяина, повторил Олег.

— Ну ладно… — Купец поднялся, шагнул к выходу, зачерпнул немного снега, протянул сотоварищу: — Вот, бери.

Ведун медленно поднял левую руку, принял в нее снег, крепко сжал над правой. Вниз полилась тонкая струйка.

— Клянусь водой, — торжественно произнес Олег и провел ладонью над самыми углями: — Клянусь огнем, клянусь землей. — Он приподнял одну из шкур, прикоснулся к мокрой глине и вскинул руку наверх: — Клянусь ветром! Мы с другом охотимся на демона, похищающего души мертвых. Мы потеряли его следы вчера на реке. Но мы знаем, что он шел в эту сторону. Демону нужны души мертвых. Значит, он станет искать могильники. Возле них мы поймаем его и уничтожим. Так скажи же, добрый человек, здесь где-нибудь есть большие кладбища или захоронения?

— Вы охотитесь на нгылека? — У хозяина отвисла челюсть, а глаза округлились до невероятного размера. — Сюда идет нгылек? Вы хотите его найти?

— Да, хозяин, — тут же ухватился за подсказку Олег. — Мы ищем нгылека. Где он? Ты его видел?

— Не-не-не-не… — испуганно замахал руками мужчина. — Но как же вы с ним управитесь? Ведь он может вас убить!

— Он может убить нас, мы можем убить его, — безразлично пожал плечами Середин. — Ты только скажи, где его найти. А уж там мы сами…

— Я… Я основал это стойбище сам, добрый человек, — торопливо заговорил хозяин. — Тут… Тут еще никто не умирал. Тут нет кладбища. Но много могил у большого города. Возле Юрган-Ваграя! Там живут многие брахушаманы. Они мудры, они знают, как найти нгылека.

— Здорово, — согласно кивнул ведун. — Где город? Как в него попасть?

— Назад, — махнул обеими руками мужчина. — На реку надобно. Вверх по реке до Юргана идти. Он… — Хозяин склонил голову влево и туда же стал тыкать руками. — Он слева впадает… У Кривого вяза. По нему наверх. На оленях три дня выходит. Там… Там он, на сопке. Город. Он большой, видать сразу.

— Спасибо, хозяин, — тут же поднялся Олег. — Сам понимаешь, нам спешить надобно. Пока нгылек жив, души мертвых в опасности. Прощай.

На улице выяснилось, что невольница Середина уже сплетничает о чем-то под навесом с очагом с местными тетками, попивая из корца густой бульон и закусывая его копченым мясом. Однако при появлении гостей местные красотки закрыли лица и кинулись бежать, оставив Урсулу одну.

— По коням, девочка, — махнул ей Олег. — Мы нашли подсказку. Допивай скорее, а поешь в седле.

Спустя час они уже выехали на лед, широкой рысью помчавшись обратно по реке. Только тут Любовод, нагнав ведуна и поехав рядом, смог поинтересоваться:

— А отчего ты взял, друже, что великий Раджаф ищет кладбище?

— Догадался. Помнишь, о чем нам мудрый Аркаим толковал, когда медного стража остановил? Оба братца используют силу мертвых. Силу что остается в мертвецах по окончании жизни… Один оживляет трупы, другой вкачивает их дух в бронзовое чудище, один колет камни и строит дворцы, другой дарует свет и шастает меж зеркалами. Но источник могущества у обоих общий: мерт-ве-цы. За время войны мы вчистую разорили Каим, там больше нет ни одного захоронения. Неведомое племя иши своих умерших научилось защищать от излишне мудрых соседей. Вот великий Раджаф и помчался туда, где есть много покойников. Доступных покойников. Что бы он ни задумал в своей борьбе против мудрого Аркаима, ему нужна сила. Понятно?

— И правда, — кивнул купец. — Как просто. Я бы и сам догадался.

Ночевали они сразу за поворотом на Юрган-Ваграй. Найти его оказалось несложно: река довольно широкая, впадает слева, напротив устья возвышается древний-древний вяз, изогнувшийся посередине, словно огибая какое-то невидимое, но неодолимое препятствие. Утро встретило теплом. Относительным, конечно. До оттепели не дошло, но шубы и налатники все трое решили скинуть, чтобы потом зря не обливаться. А еще впервые за время их пути стало облачно, и с неба неторопливо посыпались белые хлопья. Впрочем, теперь это не имело никакого значения — следов беглеца они не видели так и так.

Три дня пути на оленях оказались равны одному верховому переходу на рысях — еще задолго до заката путники заметили множество срубов, что сгрудились неряшливой кучей на взгорке по правую руку.

— Дикари, — презрительно хмыкнул Любовод. — Даже тына поставить не могли.

— У тебя типично европейское мышление, — скривился Середин. — Раз нет защитной стены — значит, не воюют. Раз не воюют — значит дикари. А может, они просто переросли уровень тупых разбойников?

— Если они не воюют, то как определяют, кто главный в стране? А если они не знают главного — кто их судит, кто издает законы, кто требует их соблюдения? Как они узнают, кто из людей чего стоит, чего достоин?

— Быть может, они просто выбирают достойного?

— Достойного мало выбрать, колдун. Еще нужно, чтобы с ним примирился сильнейший. А если сильнейший согласен с достойным — зачем выборы? Сильный может назначить достойного сам.

— Любовод, ты кое-что забыл.

— И чего, друже?

— Ты забыл, что ты не строитель, а я не раздаю подряды. Поэтому перестань морочить мне голову. Если люди не боятся жить без стены, значит, она им не нужна.

— Вот придут волки, вырежут им за ночь всю скотину, тогда узнают, зачем главные нужны… Как считаешь, колдун, где у них находится кладбище?

— Не знаю, Любовод. Но я так думаю, нам не стоит туда заезжать, не побывав в деревне. Жители могут неверно понять такое любопытство. Зачем плодить врагов там, где можно найти друзей? Заедем, найдем старшего, поговорим. Узнаем, что к чему. Не бывало ли гостей, не случалось ли чего странного, где поблизости есть другие селения.

— Я не ослышался, друже? Ты сказал «старшего»? Значит, главные все-таки нужны?

— Да нужны, нужны… Но не все решается войной. Чтобы узнать, кто старший, кто младший, иногда достаточно поединка.

За этим разговором они и въехали в селение. Вопреки обещаниям, его трудно было назвать городом. Три десятка изб под двускатными крышами. Некоторые двухэтажные, длинные, словно рассчитанные на проживание целой дружины. Правда, Олег уже знал, что большая часть пространства под крышей отведена на хозяйственные помещения, загородки для скота, амбары, птичники. В условиях долгих зим, да еще с морозами под сорок градусов — предусмотрительность отнюдь не лишняя. Однако большая часть домов были обычными пятистенками, стоящими прямо на земле. А может, и нет — поди разбери, что там внизу, если снегу по колено насыпало. Опять же, на севере низ дома обшивают, даже если он на столбах — чтобы холодом не задувало. И кстати, курятники там, в подполе, делать удобно.

Подъехав ближе к деревне, путники увидели дальше, за холмом, добрых три десятка чумов и пасущееся оленье стадо на две сотни голов. Рогатая живность активно рылась в снегу и выглядела вполне довольной своей судьбой. Между чумами и деревней стояли бок о бок два колодца, рядом маячили несколько женщин. Стеснялись они своих лиц, не стеснялись — неведомо, но без воды все равно не обойдешься. Что интересно, на реке имелась обширная прорубь с черной водой, но туда с бадьями никто почему-то не шел.

Путники медленно въехали в деревню. Улиц тут не было, приходилось петлять между домами, выискивая людей. Как назло, среди бела дня все почему-то сидели по домам. Перевалив вершину холма, Олег спешился, поднялся на крыльцо одного из больших домов, вынул нож и громко постучал рукоятью в дверь — рукой так громко не получилось бы.

— Я здесь! — На другом краю дома скрипнули ворота, из-за створки выглянул плосколицый мужчина с подобием растительности на лице. То есть борода и усы у него вроде бы и росли, но отдельными черными курчавыми волосинами такой длины, что едва хватило бы намотать на палец. Одет он был в грубую накидку из оленьих шкур — скорее всего, в теплую одежу для грязной работы. — А вы кто?

— Мы охотимся на нгылека! Мы бы хотели узнать, не приезжал ли к вам человек, в образе которого он прячется, и взглянуть на ваше кладбище.

Мужчина сглотнул и исчез, прикрыв за собой ворота.

— Зря ты так, друже, — заметил с седла Любовод. — Больше он уже не покажется.

— Должен появиться. Неужели не захочет о такой напасти на деревню узнать?

— Ты бы лучше спросил, кто у них в поселке за старшего?

— Как будто непонятно. У кого избы самые большие, те и будут за старших. Мужик на стойбище сказывал, тут мудрые брахушаманы какие-то живут. Аж несколько. Готов поспорить, большие дома — как раз их.

— Многовато главных для такой маленькой деревни.

— Для деревни — да, — согласился ведун. — А если это столица? Вон, за холмом, приезжих сколько. Приезжают за советами, приказами.

— Нет, друже, — покачал головой купец. — За приказами так не приезжают. Приказы рассылаются с лихими отроками, чтобы броня сверкала, флажок на ерихонке вился, да на ладных конях, да с посвистом, дабы все знали: посыльный княжий мчится. А съезжаются так к знахарям да к волхвам мудрым. За советом, за помощью. С бедой, с лихоманкой тяжелой.

Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился хозяин: весь в меховой одежде, увешанной множеством нитяных кисточек и беличьих хвостиков, на голове болтались несколько косичек с вплетенными лентами, на лбу и щеках были нарисованы непонятные знаки, похожие на руны. В руках находился резной деревянный шест длиной в локоть с оголовьем кольцеобразной формы. В кольце белела паутина, а снаружи торчали разноцветные птичьи перья, болтались веревочные узелки, опять же хвостики и кисточки. Все это богатство мужчина решительно прижал Олегу ко лбу и замер, высоко вскинув подбородок.

Ведун тоже застыл. Подождал около минуты. Затем вежливо спросил:

— Что-нибудь не так, добрый человек?

Хозяин дернул бровями, отступил обратно в дом и захлопнул дверь.

Купец обидно засмеялся:

— Видать, друже, ты должен был либо пасть пред ним на колени, либо испариться, ако нежить, морок болотный.

Олег вздохнул, опять постучал:

— Хозяин, гости пришли! Хоть бы поздоровался, что ли?

Дверь опять распахнулась, мужчина появился снова, но только вместо меховой куртки с кисточками на нем оказался балахон из домотканой материи, с меховыми наплечниками и капюшоном, кисточки из волос пропали, но шест остался в руках.

— Идемте, чужеземцы. — В мягких тапочках из оленьих шкур он спустился с крыльца и двинулся через селение, указывая дорогу.

Олег никак не мог оторвать глаз от его обуви. Это была настоящая мозаика из крохотных кусочков меха — черных, белых, рыжих, коричневых. Ведун не раз видел животных разной масти, пятнистых, в разводах. Но чтобы из этого разноцветья рисунки сшивать! Такого, кажется, никому в голову пока не приходило.

— Здесь мы вас пока поселим, — остановился у одного из пятистенков мужчина. — Заходите, топите, устраивайтесь, вещи заносите. А скотину я потом заберу, у меня постоит.

Он развернулся и торопливо засеменил обратно.

— Странно… — удивился купец. — Чего это нас решили в отдельную избу пустить? И отчего она здесь пустая стоит? Может, там яма с кольями под полом?

Середин пожал плечами, толкнул воткнутую в деревянные подпятники дверь, поставил ногу внутрь, медленно перенес вес. Пол держал. Олег прикрыл дверь, огляделся. Окна затянуты выскобленной рыбьей кожей, пол земляной, печь глинобитная с вмазанным котлом, по диагонали от нее стоял стол. Судя по размерам печи, за ней имелось еще изрядно места. Ведун по краешку, при каждом шаге проверяя пол на прочность, прошел туда, заглянул и обнаружил расположенные в три ряда полати, застеленные какими-то засаленными тюфяками. Там же, на полу, были свалены дрова.

— Понятно… — кивнул головой Олег. — Пожалуй, дом все-таки предназначен для жизни, а не для смерти.

Уже более уверенно он пересек горницу по диагонали, притопнул ногой. Нет, пол был жестким, прочным. Никаких ям-ловушек снизу не имелось. А если и имелось — ими никогда не пользовались, и все механизмы наверняка засорились или сгнили.

— Урсула, давай-ка затопи, — распорядился Олег, выйдя наружу. — А то там все инеем покрыто в палец толщиной. А мы пока с лошадьми разберемся.

Они с купцом стали снимать тюки и сумки, расседлывать скакунов, заносить вещи в дом. Там, в очаге, уже заплясал огонь, и Олег тут же повел носом:

— А чего это дымом так завоняло? — И почти сразу сам же заметил и причину: у стены на дымоходе чернела широкая щель. — Вот, бездельники, совсем за хозяйством не следят!

На полу у основания печи он по быстрому наскреб немного глины, размочил ее инеем, запрыгнул на край печи, замазал щель. Сочащийся в избу дым был остановлен.

— Пусть греется… — Олег спустился, отер инеем руки: — Сходи за водой, девочка. А то ни умыться, ни попить, ни приготовить чего. Любовод, ты на какой полке спать будешь?

— На верхней. Там теплее.

— Тогда нам средняя… — Он вытащил тюфяк, отнес в дальний угол, вместо нее расстелил овчину. Подбросил еще дров. Печь нагревалась медленно — но вот от медного котла уже потянуло жаром. — Ничего, за несколько часов раскочегарится, а там и от печи тепло пойдет.

Вернулась невольница с двумя бадьями. Одну из них путники сразу выплеснули в котел, из другой в круг напились, умылись, крякая от студеной воды. Однако в самой избе можно было уже раздеваться — иней стек со стен и просочился сквозь пол, над плитой дрожал горячий воздух.

— Ну, — хлопнул в ладони купец. — Чегой-то брюхо мое вечерять просит. Что там у нас еще имеется?

Но готовить не пришлось: в дверь постучали, а затем три женщины внесли каждая по большому горшку, поставили на стол и тут же удалились.

— Чего это там? — Любовод сунул нос в один, другой, третий. — Да нас, никак, на убой откармливать собрались? Запах-то какой, я сейчас умру. С тмином, никак, и с перцем. Давайте, садимся, пока горячее.

Новгородец достал ложку и принялся азартно черпать розовый, с черными бусинками перца, плов. Олег тоже вытянул свой обеденный инструмент, заглянул в один горшок, обнаружил там сочно поблескивающую копченую рыбу с капустой и репой, в другом — что-то однотонно-серое, похожее на паштет. Попробовал, зацепив немного кончиком ложки. Вкус кушанья был слабояичным, экономно подсоленным, с легким оттенком ореха. Олег зачерпнул уже полную ложку, съел. Еще одну.

— Что это, господин?

— Не знаю, девочка. Паштет какой-то. Попробуй.

Невольница зачерпнула половину ложки, кивнула:

— Вкусно. — И вернулась к копченой рыбе, от которой шел дивный запах, едва не перебивающий пряный аромат перченого плова со свининой. Разумеется, паштет среди всего этого кухонного марева не ощущался совершенно.

— Все, больше не могу, — отвалился наконец Любовод. — Вы уж простите, други, но под потолком уже тепло. Пойду я…

— И я наелась.

— Так и мы пошли, — согласился Середин. — В кои веки можно без спешки улечься, без тревоги поспать. Да еще и с крышей над головой, без налатников и меховых штанов.

Увы, едва ведун провалился в настоящий, сладкий сон, как его довольно бесцеремонно задергали за ногу. Олег приоткрыл глаза, глянул вниз. И судорожно дернулся: наружной стены дома не было! А возле полатей, кланяясь, стоял уже знакомый туземец и манил его обеими ладонями за собой.

Ведун осторожно, чтобы не потревожить Урсулу, слез с полатей, натянул сапоги, двинулся за мужичком. Когда он миновал место, где должна была стоять стена, по ногам сразу потянуло холодом, ветер задул за воротник рубахи и под ее подол. Но странный знакомец, продолжая его манить, вошел в чум, стоявший посреди деревни, в пятне желтого света. Олег поспешил следом, сквозь стену — и тоже вошел!

«Значит, сон», — понял он.

Очага в центре чума не имелось, и ведун, повинуясь какому-то наитию, встал на его место. Тут же семеро замерших вокруг туземцев поклонились:

— Прости, саттва, мы не узнали тебя! — Все они были одеты в меховые костюмы вроде того, в котором встретил его хозяин первого дома, в волосах болтались косички с лентами, в руках покачивались шесты с перьями и узелками. — Прости, саттва, ты принес нам известие о беде, но глупый старый Ирин не узнал тебя. Сперва он принял тебя за бродячего духа ныгду, потом за тамаса, пытающегося выдать себя за шамана. Прости, мы проверили тебя. Мы знаем, что ты чужеземный саттва, но мы не вняли твоему упреждению. Прости нас и повтори его еще раз.

— Нет, — тряхнул головой Олег, — я ничего не понимаю и сперва хочу получить ответы. Что за ныгду, что за тамас и почему вы называете меня саттвой? Мое имя — Олег, хотя я, конечно, немного занимаюсь ведовством.

— Он не знает, — повернулся единственно обозначенный здесь именем Ирин к соседу. — Он не знает, — повернулся тот дальше. — Он не знает, он не знает…

Шепоток пробежал по кругу и вернулся к Ирину.

— По воле богов, чужеземец, — начал тот, — люди изначально поделены на три касты. На саттв, раджасов и тамасов. Саттва — это высшая каста, это люди духа. У них пять душ, хотя все прочие люди имеют лишь четыре. Они умеют общаться с богами, видеть сущее и творить чудеса. Раджасы — это люди порядка. Они созданы, чтобы сражаться, защищая порядок, чтобы повелевать тамасами и обеспечивать покой саттв. Они делают это, не ведая, что творят, ибо такие желания вложены в их души богами. Тамасы — это рабы, созданные, чтобы работать, обеспечивая пищей высшие касты, они способны только выполнять приказы. Они глупы, исполнительны и довольствуются малым, ибо такими их создали боги.

— Интересная история, — оглядел здешних мудрецов Олег. — Нельзя ли поподробнее, как вы нас различили?

— Это было легко, чужеземец, — поведал сосед Ирина. Ты первым вошел в дом, не страшась неведомого, закрыл за собой дверь. Это поведение саттвы. Ибо они всегда ищут новое, мыслят и рискуют. Раджасы часто поступают похоже, но они ищут славы, а потому никогда не закроют за собой двери, дабы все видели их мужество. Саттва самодостаточен, поэтому не ищет чужой похвалы, славы. Он кажется скромным, поскольку все делает по своему желанию и только для себя.

— Но не для других?

— Когда он делает что-то для других — то все равно по своему желанию, чужеземец, и не ищет от других одобрения своему поступку.

— А тамасы?

— Тамасы боятся неведомого и всегда рады, когда другие ищут что-то новое вместо них. Они рады толкнуть в опасное место другого, а высшие касты стремятся вперед сами. Саттвы чисты в душе и ищут чистоты во всем. Тебе не понравился дым — и ты его убрал. Люди тамаса безразличны к таким тяготам и либо не обращают на них внимания, либо топят печь с дымом, а перед сном проветривают дом.

— А раджасы?

— Они могут отказаться топить печь и заснут в холоде, чтобы не нюхать дыма. Саттвы ищут чистоты, поэтому предпочтут убрать грязную подстилку и спать на жестком, но чистом покрывале. Тамасы ищут мягкости и предпочтут много грязных подстилок одной чистой. Раджасы не любят жесткости, хотя предпочитают чистоту. Они накрывают грязную подстилку чистой.

— Надо же, экзамен на экзамене! — удивился Олег. — Наверное, было что-то еще?

— Людям саттвы нравится пища, что сытна, сочна, масляниста. От нее в тело приходит долголетие, сила, бодрость, здоровье, радость. Люди раджаса тянутся к пище острой и соленой, возбуждающей чувства, злость. Эта пища дает силу и радость, но сокращает время жизни. Люди тамаса предпочитают вонючую, подгнившую, но обильную еду.

— Так вот почему я никогда не мог обедать в столовой нашего автопарка, — хмыкнул ведун. — Оттуда такой вонизм всегда шел… натурально тамасической пищи. Но многие каждый день ели и нахваливали. Я все понял. Мне пришелся по нраву паштет, Любоводу — перченый плов, моей рабыне — копченая рыба с овощами. Кстати, на привале я бы от нее тоже не отказался.

— Когда нет выбора, саттва, многим приходится смирять свои вкусы. Но если выбор есть, каждый человек выбирает пищу, изначально отведенную для его касты волею богов, — назидательно сообщил Ирин. — Мы видим, ты желаешь спорить. Тогда ответь: неужели мы ошиблись и ты не ищешь в своей жизни новое? Не рискуешь собой ради любопытства? Не дорожишь честью, даже когда это опасно? Не предпочитаешь тонкие ощущения грубым, не ищешь игры для ума в ущерб баловству для тела и плоти? Разве у тебя не пять душ? Разве ты не умеешь творить чудеса?

— Совсем чуть-чуть, — признался Середин. — Когда нет другого выхода. Но это всего лишь знания. Ведь я ведун.

— Знания одной касты не приходят к члену чужой. Потому что раджас никогда не станет искать мудрости саттвы. Для него с рождения будет интересно мастерство воина. Равно как тамас не станет стремиться ни к тому, ни к другому. Он предпочтет грубые игры трудному мастерству и простые наркотики — тонкой игре ума.

— Я не уверен, что у меня есть пять душ, уважаемые.

— Они есть, саттва. Ибо ты человек духа. Теперь скажи, о чем ты так спешил нас предупредить?

— В вашу страну пришел нгылек. Я хочу найти его и уничтожить. Он крадет души мертвых и может разорить все кладбища вашей страны.

— Вы видите! — встрепенулся Ирин. — Он опять сказывает про нгылека! Но нгылек не опасен мертвым, он опасен живым. Он поселяется в живом теле, и человека с тех пор начинают считать мертвым!

— Значит, я ошибся, — спокойно кивнул Олег. — Когда я спрашивал про этого демона, ворующего души мертвых, люди сказали мне, что это нгылек. Я решил, что в вашей стране он носит это имя.

Здешние мудрецы быстро переглянулись, по очереди кивнули.

— Мы согласны, саттва. Ты ищешь опасного демона. Опасного и для нас. Мы согласны — найди и уничтожь его.

— Он ищет кладбища! Расскажите мне, где они у вас, самые крупные? Я объеду их и поймаю демона!

— У нас большая страна, — заметил один.

— В ней много кладбищ, — добавил другой.

— Тебе не объехать все.

— Демон успеет сотворить беды.

— Ты разминешься с ним.

— Он наберет силу и одолеет тебя.

— Ты должен найти его сейчас, — последним, седьмым мудрецом высказался Ирин.

— Но как? — развел руками Середин.

— Ты должен выпустить пятую душу, она взлетит высоко над землей и увидит демона! Ведь ты знаешь, как он выглядит?

— Знаю, — кивнул Олег. — Но я не знаю, как выпустить пятую душу и есть ли она у меня вообще.

— Она есть, — уверенно сообщил Ирин. — Мы поможем тебе ее выпустить и вернуть.

— Есть, говорите? — Ведун задумчиво потер себя ладонями за ушами, будто проверяя — а не там ли она, родимая, прячется? Потом провел по бокам и обратил внимание, что оружия нет — пояс остался лежать в доме. — Что же, коли есть шанс найти его сразу, то грех не попробовать. Давайте, затевайте свое дело. Я согласен.

— Конечно, согласен. Ты же саттва! — Ирин вышел из круга, открыл стоящий у стены мешок, достал кожаный бурдючок примерно полулитровой емкости. Протянул его Олегу: — Выпей все.

Отказываться было поздно. Олег выдернул из горлышка деревянную затычку, поднес бурдюк ко рту. На вкус его содержимое напоминало грибной суп, но было совершенно без гущи. Когда последняя капля упала на язык, зазвучали бубны. Их было три, натянутых на деревянную и костяную основу, расписанных человечками, зверьми, деревьями и птицами. Причем, как смог заметить ведун, во время игры мудрецы били не просто так, а норовили попадать билом именно по фигурками, причем в каком-то определенном правильном порядке. В каком — он разобраться не успел. Четверо мудрецов вышли к нему, начали приплясывать рядом, а Ирин торопливо пояснял:

— Слушай бубен! Не стой, пляши. Слушай бубен, не отставай. Отпусти свое тело. Расслабь его. Позволь ему двигаться самому. Слушай бубен. Разум должен уйти к бубену, а тело — к свободе. Пляши!

Олег послушался, принялся скакать, двигая руками и ногами, выделывая всяческие кульбиты, дергая плечами, крутя головой, и одновременно, как было указано, старательно слушал медленно нарастающий ритм ударов. Поначалу у него получалось плохо, поскольку все движения приходилось делать сознательно, но постепенно отпущенное на свободу тело вошло во вкус, начало дрыгаться самостоятельно. Это позволило разуму еще качественнее сосредоточиться на звуках ударов, потянуться к ним.

Во всей его сущности настала какая-то невероятная легкость — легкость во всех суставах и конечностях, легкость в движениях, легкость в душе. Вслед за ритмом ведун двигался все быстрее и быстрее, в какой-то миг с изумлением осознав, что способен на танец еще более быстрый и решительный. Он закружился, он взмыл, он отдался легкости и ритму, он… Он понял, что находится уже не в чуме.

Олег парил где-то в вышине, с удивительной для ночи ясностью видя под собой леса и реки, поля и холмы. А еще — тысячи, миллионы красных огоньков, похожих на язычки свечей. Ему стало любопытно, что это — он спикировал к одному из них и увидел отдыхающего, завернувшегося в оленьи шкуры мужика. А недалеко от него два огонька обозначали спящих в обнимку маму и ребеночка.

В восторге от новых способностей Середин взметнулся обратно в небо, закружился там, думая, что бы еще такое легкое и веселое сделать. И вспомнил, ради чего все это затеял: ему нужно найти Раджафа! Раджафа… Но как же отличить его огонек среди миллионов других?

Хотя… Эти огоньки — души живых людей. Великий Раджаф — не живой. Он не ест, не пьет, он не умирает. Разве могут быть такими живые существа? Он питается силой мертвых — а значит, еще мертвее самых умерших из людей. Он не может быть красным огоньком — он должен быть черной пробоиной на фоне серой однотонной земли. И к тому же Олег примерно знал, куда тот направляется.

Сперва по широкой реке… Раджаф мог свернуть на любую из проток… Нет, ничего странного не видно. Тогда дальше — взглянуть на речушки, до которых путники не успели доехать… Тоже обычный мир. А если еще дальше?..

Олег увидел впереди, за широченной рекой, по которой они скакали, еще более солидную. Справа, к востоку на ней, густая россыпь из тысяч огоньков выдавала очень крупное селение. Возле которого наверняка имелось достаточно большое кладбище…

Середин пригляделся к этой реке внимательнее, на полпути между местом слияния и городом заметил темное пятно, нырнул к нему… Одинокая лошадь, сумки и седло на земле. Черный, как смола, путник спит, завернувшись в овчину. Олег заглянул с одной стороны, с другой — ничего не разобрать. Он попытался коснуться путника, крикнуть — но тут вдруг дернулась лошадь. Путник шевельнулся, приподнял край овчины… Лица ведун так и не разглядел. Зато увидел приколотый к чалме большущий колдовской камень — ограненный хрусталь.

Раджаф!!!

Раджаф!

— Раджаф… — тяжело простонал он, открывая глаза и с удивлением увидел бревенчатый потолок. — Электрическая сила, где же это я? Я ведь вроде на полатях засыпал. В худшем случае это должен быть чум.

— Мы принесли тебя сюда, саттва, — услышал он знакомый голос.

Олег рывком сел, но начал заваливаться набок и чуть не упал со стола на пол.

— Что ты, господин?!

— Его тело еще помнит свободу, чужеземка. Он останется немощным еще несколько часов. Половину дня.

— Так это было на самом деле? — блуждающим взглядом ведун нашел Ирина.

— Ты о чем, саттва?

— Конечно, было, если меня называют «саттва»! — сообразил Середин. — Любовод, тащи меня на улицу. Я нашел Раджафа!

— А на улицу зачем? — не понял купец.

— Там снег…

— Странный он ныне… Ну ладно, посторонитесь. Дайте на руки возьму.

Новгородец легко вынес друга, посадил на нижнюю ступеньку.

— Дай нож… Смотрите. Вот река, по которой мы ехали. Она впадает в еще большую по размерам. А мы — вот здесь, на узкой протоке… — принялся чертить на свежевыпавшем снеге ведун. — Вот тут город какой-то. Большой. А Раджаф сидит во-от здесь. Я уверен, он хочет напасть на город. Захватить его кладбище. А нам до него… День вниз по реке, день по большой реке к совсем большой, потом вверх по течению еще дня три… Пять дней. А он за это время тоже на пять дней вперед уйдет.

— Не нужно пяти дней, — решительно отрезал Ирин. — Я понял, что за город выбрал демон. Туда от нас есть прямой путь. За день туда поспеем. Демон доберется до города за один день, саттва?

— Нет… Скакун у него устал давно, расстояние еще большое. Нет, за день не доберется. Коли сегодня успеем домчаться, то завтра утром встретим на подступах. Тогда ему точно не уйти.

— Я укажу запрягать оленей, — повернулся Ирин.

— У нас же кони есть! — крикнул ему вслед Любовод.

— Олени надежнее, — ответил через плечо мудрец.

— Им виднее, друже, — согласился ведун. — Они местные, свои дороги лучше знают. Давай тогда собираться. Нужно взять доспехи, оружие, веревку — и с запасом, всю забирай. Еды на всякий случай… — Олег попытался встать, но тут же опять потерял равновесие, завалился в сугроб и попросил: — И меня в какие-нибудь сани кинуть не забудьте.

Момент, когда тело снова начало подчиняться своему владельцу, ведун упустил. Просто утром его уложили в плетеные сани с низкой задней спинкой, а вечером он смог встать из них уже сам.

Переход к предместьям большого города занял часов десять. Все это время четыре упряжки, в каждую из которых были запряжены широким веером аж по семь оленей, мчались через болота, легко узнаваемые по торчащим из снега камышам, через озера и реже — по сделанным в сосновых чащобах просекам. В первых санях, управляемых какой-то глазастой девчонкой, ехал сам ведун, накрытый, что удивительно, не оленьей, а медвежьей шкурой, во вторых — Любовод, в третьих — Ирин, в четвертых — доспехи и припасы. Так что маленькую погонщицу, у которой из одежды наружу только глаза выглядывали, дали гостю явно не в насмешку, а для снижения веса. Иначе не стали бы лишние сани ради сотни килограммов груза снаряжать, раскидали бы по остальным.

Олени мчались ходко. Может, и не так быстро, как кони в галопе, но уж рысакам сильно не уступали, да и отдыха им никто не давал. К полудню Олег начал беспокоиться, что зверей загонят — живые все же, отдых нужен. Но вскоре аргиш, как называли местные жители караван, остановился возле небольшого стойбища, состоящего из пяти чумов и двух домов-пятистенков. Середина такое сочетание ввело в полный ступор. Если люди кочуют — какой им смысл рубить избы? А если есть нормальные дома — к чему ставить рядом чумы? Обитатели же стойбища споро перепрягли оленей — и через полчаса аргиш помчался дальше, «похудев» на одни сани — Ирин остался в стойбище.

Города они с Любоводом так и не увидели. Детишки, управлявшие санями, выскочив из леса на реку, повернули влево, навстречу обещанному Серединым демону. Но до темноты его так и не встретили, и в быстро сгущающихся сумерках аргиш остановился на ночлег. Олег вылез из саней, помахивая руками и притоптывая успевшими затечь ногами — а тем временем маленькие местные ямщики споро обустраивали стоянку. Оленей связали за рога — не вплотную, а полутораметровыми концами, — и отпустили пастись. После чего на снег, меж двух саней, было брошено полотнище из оленьих шкур. Его края задрались, образовав подобие лодочки. Эти края тут же были закреплены на санях ремешками, сверху на полотнище сбросили шкуры со всего аргиша, а сверху странное сооружение накрыли еще одним полотнищем.

— Еда… — Подозвав гостей, дети споро настрогали им на руки мороженого мяса с какого-то окорока. — Быстрее ешьте, растает.

— Строганина. — вспомнил Олег. — Давай жевать скорее. Доходили слухи, что если дать ей оттаять, то можно отравиться.

Вкуса ведун не почувствовал — просто возникло ощущение, что в живот положили качественно промороженный кирпич. Ребята же, заев еду снегом, полезли в «лодочку» из шкур, позвали с собой:

— Спать. Спать идите.

Середин, пожав плечами, последовал приглашению.

Внутри меховое сооружение больше всего напоминали антресоли в малогабаритной квартире: потолок низкий, тесно, со всех сторон что-то мешается. Однако уже через минуту ведун заметил и одно существенное отличие. Здесь было тепло. Всего за несколько минут, укладываясь на меха, люди успели надышать так, что пришлось снять шапку и расстегнуть налатник, перебросив его на ступни ног. А ведь ночь еще только начиналась! Учитывая, что снаружи морозец наверняка зашкаливал за минус двадцать, удовольствие спать не под грудой тяжелых покрывал, а почти налегке, чего-то да стоило.

Утром Олег проснулся от холода. Детишки, выбравшись из меховой норы, оставили край верхнего полотнища откинутым, и колючий морозец тут же пояснил путникам: пора подниматься!

Ведун вылез на снег, слегка размялся и, пока погонщики собирали вещи и запрягали оленей, занялся оружием. Надел поверх меховой куртки и тщательно затянул по телу броню, проверил, как держатся на шапке пластины. Если у Раджафа такие же коготки, как у брата — никакое железо на теле лишним не будет. Затем выбрал из припасов купца веревку в пять саженей длиной, продел в рукав, обвязал вокруг пояса и, подсовывая под пластины доспеха, принялся развешивать большими петлями на груди и боку. На конце сделал петлю и оставил болтаться возле запястья.

— Ты чего это, друже? — наблюдая за его манипуляциями, спросил Любовод.

— Да так, есть одна мыслишка… — Ведун застегнул налатник, опоясался поверх него, хотя обычно ремень надевался снизу на броню. Кинул щит на сани поверх мехового полога. — Вроде готовы. Поехали?

Он уселся к спинке саней. Девчонка, стрельнув глазками, устроилась на передке, подхватила с наста шест с блестящим ледяным шариком на кончике. Олени тут же сорвались с места.

Управлялись сани, с одной стороны, просто, с другой — довольно оригинально. Из семи пристегнутых постромками оленей узда, а точнее, тонкий ремешок тянулся только к морде самого левого. Каким-то непостижимым образом подаваемые ему команды становились доступны всем животным. Наверное, телепатически. В правой руке девочка удерживала шест. Когда она его клала на снег — упряжка останавливалась, когда поднимала — мчалась вперед. Наверное, это была зачаточная система автоблокировки, системы безопасности. Если сковырнешься с саней — вместе с шестом, конечно же, — упряжка автоматически останавливается.[4]

— Ты, главное, не гони, — предупредил девочку ведун. — Когда демона встретим, он наверняка бежать кинется. Нужно, чтобы олени свежими были, не устали. Тогда точно догоним.

Погонщица не ответила, однако упряжка не помчалась по снежной целине во весь опор, как это было накануне, а потрусила со скоростью, немногим большей, чем у пешехода. Так они двигались часа два, когда за очередной излучиной впереди показался одинокий всадник. Девочка быстро оглянулась, и Олег тут же понял ее мысль: в здешних землях лошади не в чести. А значит…

— Только осторожнее, раньше времени не спугни…

Легко сказать — не спугни! Речушка имела ширину под триста мегров, и если аргиш двигался по середине русла, то беглец таился у самого берега. Великий Раджаф скакал неспешной рысью и на три оленьи упряжки внимания не обратил. Видать, уже успел насмотреться на местный транспорт. Не обеспокоился он даже тогда, когда эти упряжки повернули к нему. Мало ли кому чего надо? Похоже, он был совершенно уверен, что никакой опасности в здешних местах для него нет. И лишь в полусотне метров, увидев на поясе поднимающегося Олега длинную изогнутую саблю, он вдруг изменился в лице и тут же дал шпоры коню:

— Кха-а!

Скакун сделал несколько прыжков, промчался между санями Олега и Любовода, прежде чем те успели что-то сделать, и стремительным галопом понесся к неведомому здешнему городу.

— За ним! За ним гони!

Девочка и без того поняла, что нужно бросаться в погоню, по широкой дуге развернула упряжку и грозно взмахнула шестом. Олени, закинув голову, припустили во всю прыть. Увы, время разворота подарило беглецу лишних метров триста форы, да и галоп лошади оказался заметно быстрее оленьего бега. Расстояние увеличилось до четырехсот метров, потом до полукилометра. Еще немного… И тут произошло то, что и предвидел ведун еще позавчера: уставший скакун начал сдавать. Всадник и три упряжки промчались по реке еще где-то две версты — и конь начал спотыкаться, с каждым срывом на рысь даруя преследователям по полсотне метров. Ребятишки же лишь понукали рогатых зверей, требуя бежать быстрее и быстрее. В азарте погони мальчишка на пустых грузовых санях вырвался заметно вперед, его от Раджафа отделяло уже меньше трехсот метров. Хотя непонятно, что бы он стал делать, догнав свергнутого с трона колдуна.

Раджаф оглянулся, сделал рукой непонятные пассы, метнул что-то себе за спину. Это что-то упало на лед, подпрыгнуло — и поперек пути разверзлась огненная пропасть бездонной глубины и с полыхающими желтым угольным пламенем стенами. Мальчишка, бросив шест и натянув единственную узду, с трудом остановился на самом ее краю.

Олег качнулся вперед, схватился за шест и держащую узду левую руку погонщицы, не давая ей бросить одно и натянуть другое, заорал девочке в ухо:

— Не останавливай! Я построю мост! Ледяной мост! Мы проедем! Закрой глаза!

Неизвестно, закрыла она глаза или нет, но остановить упряжку не смогла. Олени, разумеется, морока не заметили и промчались через пропасть как ни в чем не бывало. За стеной огня беглец оказался еще ближе, метрах в двухстах. Всадник оглянулся, что-то кинул вниз. По льду во все стороны побежали трещины, речной панцирь начал рассыпаться в крошки, мелкую шугу, и течением ее быстро унесло под лед. На этот раз даже у ведуна екнуло внутри, и в животе появился холодок, словно он облопался строганины. Уж больно натурально, правдоподобно все выглядело. И надо сказать, допустимо. Если мудрый Аркаим мог летом строить ледяные мосты — почему бы его братцу не ломать зимой лед?

И все же…

— Мост! Я построю мост! — Олег продолжал удерживать руки погонщицы, но в этот раз и сам зажмурился, отвернул голову, ожидая рывка, громкого плеска и объятий ледяной воды. — И-и…

Ничего не случилось… Спустя несколько секунд ведун рискнул глянуть вперед — никакой проруби там уже не было, но копыта усталой лошади продолжали мелькать на расстоянии четырех копейных бросков. Раджаф, не оглядываясь, опять что-то швырнул — и поперек реки внезапно вырос густой непролазный бор — с цветущей сиренью, шишками, прыгающими с ветки на ветку белками. Насчет сезона колдун явно чего-то не додумал.

— Не бойся, я построю мост! — сгоряча ляпнул Олег несуразицу. Не будь предыдущих мороков, погонщица наверняка бы извернулась, не дала разбить оленей о толстые стволы. Но она лишь пригнула голову, и…

Лес внезапно исчез. Олег увидел кувыркающегося по льду беглеца, раскиданные сумки и дрыгающего в воздухе ногами скакуна. Похоже, усталый конь все-таки споткнулся. Или свалился сам. Для Раджафа это уже ничего больше не меняло.

Свергнутый правитель вскочил на ноги, широким жестом отшвырнул в сторону меховую накидку и принялся неспешно отряхивать халат. Олег взял щит, спрыгнул с саней и направился к нему.

— Что ты тут делаешь, чужеземец? — вскинул руку в его направлении Раджаф. — Стой там, или мне придется убить тебя! Что ты тут делаешь? Неужели ты не понимаешь, что я пытаюсь спасти мир! И тебя, несчастный, в том числе!

— Помнится, я не обращался к тебе с такими поручениями, правитель. Так что нечего изображать из себя заботливого радетеля. У тебя свои игры, у нас свои.

— Какие игры, несчастный?! Это смерть! Смерть для всей обитаемой вселенной! И для твоих близких, чужеземец, тоже. Для твоего народа, твоей земли, твоих близких. Ты должен помогать мне, а не мешать!

— Пустое словоблудие. — Олег вытянул саблю. — Ты просто хочешь, чтобы я рисковал своей шкурой ради твоих интересов. Тебе — трон, мне — кровь, пот, похлопывание по плечу и громкое спасибо. Плавали, знаем. Отведи руки за спину, и мы обойдемся без лишнего мордобоя.

— Но Аркаим хочет покорить мир! Всех, всех сделать своими рабами!

— А тебе разве не хочется того же самого, великий Раджаф? — засмеялся Середин. — Посмотри мне в глаза и скажи, что это не так.

— Но мой брат — кровавый упырь! Я же хочу подарить людям свободу и счастье!

— Где-то я все это уже слышал… — нахмурился ведун. — А, вспомнил! От Аркаима. Он тоже говорил о свободе и счастье для всех. Правда, кровавым упырем при этом называли кого-то другого. Угадай, кого?

— Проклятие! Но неужели вы не видите, что он служит богу мертвых?! Он хочет скормить ему всех, всех вас. Ваших детей, ваших жен! Почему же вы мешаете мне, а не ему? Что вы получите от моей смерти?

— Сорок сундуков, наполненных самоцветами, великий Раджаф… — наконец подъехал Любовод. — Друже, ты обещал, что убивать его буду я.

— Да, я помню. — Олег протянул новгородцу свой щит.

— Тупые, ненормальные чужеземцы! — затряс головой бывший правитель. — Что вам от меня нужно? Почему вы охотитесь именно на меня?! Почему гонитесь через половину мира, почему тратите силы и дни своей и без того крохотной жизни? Ведь я хочу спасти вас, ваш мир, вашу землю. Спасти! А мой брат желает ее уничтожить! Ведь он подлец, негодяй, лжец!

— Все правители подлецы, — безразлично пожал плечами Любовод. — Невозможно занять трон, не запятнав своих рук и своей совести.

— Тогда почему вы преследуете именно меня?!

— Потому, великий Раджаф, что другие подлецы не убивали моих родственников.

Эти слова заставили беглеца удивленно замолчать.

— Ах да, я же вас не представил, — спохватился Олег. — Ты хоть помнишь речных обитателей, Раджаф, которых на всякий случай истребил? Так вот, знакомься. Любовод, сын русалки. А я — тот, кто еще не рождался. Совсем. Кстати, ты не напомнишь, что ты хотел с нами сделать?

— А-а-а! — Раджаф резко, с места, закрутился и ринулся вперед. Купец еле успел выхватить меч.

Недавний правитель крутился так, что и полы его халата, и широкие рукава, и светлые кисти рук слились в единое смазанное марево, и новгородец замешкался, не зная, куда наносить удар. Заминка едва не стала роковой — Раджаф ринулся вперед, от сильного удара щит вылетел из рук купца легко, словно осенний лист, порхнул через полреки. Следующий шаг привел к тому, что налатник Любовода разлетелся спереди в клочья, брызнули в стороны пластинки брони. Купец выбросил вперед меч — и правитель отскочил, пошел вокруг него по кругу.

Олег ненадолго отвлекся, сбегал за щитом, а когда вернулся, то увидел, как его друг пятится, пытаясь попасть клинком врагу по пальцам. Но меч попадал то по рукаву, то по подолу и каждый раз со страшной силой дергался в сторону — это ощущение Олег уже испытывал. И уязвимого места на колдовском халате так и не нашел.

Ш-ш-ш-ших-х-х… — клинок серебряной искрой мелькнул в воздухе и задрожал, пробив шкуру саней у глазастой девчонки за спиной и войдя в лед почти на рукоять.

Раджаф высоко завыл, быстро надвигаясь на новгородца, и ведун тут же кинулся на помощь:

— По-оберегись! — Коричневый волчок на миг замедлил движение — и Середин оказался рядом, отвлекая беглеца на себя. — Голова не кружится, чуня?

Он чуть попятился, подпер плечом щит, подставляя его под касательные удары. Стук, стук, стук, стук! — полетели в стороны щепки. Олег отскочил, отошел чуть в сторону, рубанул саблей воздух, опять выставил вперед щит. Стук, стук, стук — крайняя доска с хрустом отлетела, изжеванная так, словно ею лет десять играли на оживленной псарне. Середин попытался повернуть щит так, чтобы удары приходились на другую часть диска. Сильный удар чуть не вырвал щит совсем — и у него в руках осталась только средняя доска из трех.

— Всегда мечтал повоевать с мельницами… — Он опять рубанул саблей кружащегося врага, метясь по кистям рук, но никуда, естественно, не попал и выставил остатки щита, в мгновение ока разлетевшиеся в крупную белую щепу. — И почти победить…

Ведун взмахнул рукой с рукоятью щита, на которой сиротливо болтались две палочки, бывшие поперечины, и попал сантиметров на десять ниже режущих воздух когтей, точно по рукаву. Палка, естественно, сразу вырвалась из рук. И не только она…

— Электри… — Сильнейший рывок веревки, едва не разрезавший его пополам, сорвал ведуна с места, крутанул. Он увидел перед собой изумленное вытянутое лицо, резко наклонился вперед, нанося удар лбом в переносицу, сбил правой рукой с Раджафа тюрбан с колдовским камнем и снова ударил, на этот раз оголовьем сабли в лоб, еще раз — и после этого они оба рухнули наземь. — Любовод, вяжи! Вяжи скорее, пока не оклемался!

Олег откинулся, перерезал саблей веревку, тянущуюся из левого, разорванного вдоль рукава, отполз чуть в сторонку и откинулся на спину, глядя на проплывающие по небу низкие облака. Рядом пыхтел купец, тщательно заматывая пленника веревкой.

— Ты как, друже? Ты цел? Ты как это сделал, а? Я и понять ничего не успел!

— А веревку, что я еще утром из рукава висеть оставил, помнишь? — простонал ведун. — Раджаф ее не видел. Из-за щита. А как щит расколотился, то рукавом, что даже мечи из рук вырывает, веревку и захватило. Сам вмиг замотался и меня к себе притянул. Пока соображал, как его угораздило — я, значит, дело и закончил. Рукоятью в лоб, и в дамки.

— Куда? — не понял купец.

— К нам в руки, друг мой, в руки тепленьким! — Олег рывком поднялся, похлопал себя по поясу. — Хорошая вещь броня. Второй раз жизнь спасает. Куда шапка моя улетела, никто не видел?

— Есть! Нашел!!!

— Шапку? — повернулся к нему ведун и увидел в руках радостно приплясывающего сотоварища вытянутый, с острым кончиком, кусочек зеленого камня, похожего на малахит, размером в половину ладони. Седьмой осколок наконец-то вернулся к своему владельцу.

Вторая жертва

После захвата великого Раджафа больше никто из обитателей земель, что лежали за серединой мира, ближе пяти шагов к Олегу не подходил. Ни в стойбище, ни в деревне мудрецов, ни позднее, на реке. Однако многие при сем, завидев его, подбегали и пялились так, словно Середин имел слоновьи уши и поросячий нос. Похоже, наговорили дети о схватке чужаков с иноземным демоном изрядно. Впрочем, впечатлений у них действительно должно было хватить с избытком. И на себя, и на соседей хватит, и на детей с внуками останется. А если к этому еще чего-нибудь и приврать — у-у-у, что получится. Страсть!

Во всяком случае, отнеслись к победителям со всем уважением, а двое мудрецов проводили гостей аж до самого истока реки, по которой прибыли путники. Мудрецы ехали на своих санях, а глазастая девчонка везла тщательно завязанного, с заткнутым ртом и замотанного в оленьи шкуры пленника на отдельной упряжке, у которой на санях была не одна спинка сзади, а три — одна сзади и две по бокам.

В верховьях речки, пока Олег искал выход к знакомым местам, Раджафа мудрецы тихо выложили на лед и, не прощаясь, исчезли.

Исток Большого Каима они искали почти пять дней. И Середин, и Любовод были бывалыми путешественниками, а потому прекрасно понимали: ошибешься здесь с ручьем на две версты — а в итоге за тысячи верст от нужного места окажешься. Поэтому, даже находя знакомые места, приметы, тропки — все равно проверяли и перепроверяли.

Но потом они миновали ручей, далее знакомую протоку и реку и спустя восемь дней увидели на заснеженном льду долгожданные следы повозки, что уходила вниз от торчащих из сугроба вешек.

— Вот и все, добрались, почитай, — скинув шапку, облегченно отер лоб новгородец. — Вот не обговорили мы, от какого дня возвращение считать. Как на земли каимовские въедем али когда до столицы доберемся? Али, может статься, он уж в горный свой дворец вернулся? Туда ведь, почитай, лишних три дня пути получится. Ведь так? Что же, туда его доставлять? Отчего же мы терять добро свое должны, коли мудрый Аркаим с места на место перекатывается? Мы сколько дней в пути, друже? Ты не считал?

— Дней сорок, я думаю, — пожал плечами Середин.

— Ну одна сороковая — это тоже неплохо, — заперебирал пальцами в воздухе Любовод. — Но ведь уходят дни-то! Уходят! Скачем скорее, друже. Скорее!

Ресеву они миновали тем же днем, еще до темноты. Она стояла целая, жечь ее мудрый Аркаим не стал. Но кол с головой несчастного мальчишки перед городом пропал.

Останавливаться не стали: припасов у путников еще хватало, так что и тратить в городе драгоценное время купец не дал. Олег пытался его уговорить, что лесные тропы занесены и надо бы поехать кругом по реке, но новгородец упрямо рвался напрямую, и ведун уступил.

Результат оказался примиряющим. Снега в лесах действительно намело человеку чуть не по пояс — но лошади, хоть и медленно, но заносы такие грудью пробивали, а по полям и лугам, открывающимся между чащами, двигались довольно ходко. Получилось серединка на половинку. До столицы они пробивались не три дня, как осенью, а все пять — но это в любом случае было быстрее, нежели круговым путем.

Каим за минувшие два месяца слегка облагородился. Проломы в стенах были очищены от гари, к ним приставили для удобства хождения приметы. Караульные стали пешими, стояли только перед проходами и заметно обленились — сил на понукание простых горожан они больше не тратили, а на подъехавших путников и вовсе внимания не обратили.

— Не спи, замерзнешь, — спешившись, кинул поводья одному из стражников ведун. — Давай, Любовод, снимай наш товар. Таковую ценность никому более доверить нельзя. Урсула, не отставай.

Купец, естественно, спорить не стал. Взявшись с двух сторон за меховой тюк, путники поднялись по примету, не спеша направились к центру города. Однако перед дворцом богов на их пути неожиданно встали незнакомые воины:

— А вы кто такие, бродяги?

Их было всего шестеро, но Середин и без того слишком устал, да и про обещание мудрому Аркаиму не забыл. Зачем пускать кровь тем, кто всего лишь старается честно исполнять свое дело?

— Сардара Ахтой Бао зови. — Олег первым опустил груз и облегченно отер лоб. — Скажи, друг давний вернулся. Пусть комнату мою готовит и вход парадный отдраит хорошенько. Родовитый гость по нему пройдет.

— Ты, что ли, родовитый гость, бродяга? Гляди, плетей на свою задницу выпросишь!

— А ты кто таков, смертный? — улыбнулся Олег.

— Тебе зачем, бродяга? — почуяв неладное, понизил воин тон.

— Назови свое имя, смертный. И все.

— Много чести — каждому горожанину имя свое называть.

— Я хочу знать, что за хам проник во дворец великого Аркаима.

— Да я!.. — Воин опять было повысил тон, но вдруг вспомнил, что у человека перед ним тоже есть оружие.

— Нет, ты продолжай, продолжай, — пригласил ведун. — Поскольку я намерен пройти, будет проще, если ты захочешь со мной сразиться.

— Я позову подмогу, — сказал один из воинов и побежал к входу для простых людей.

На некоторое время повисла тишина, а минут через пять, осторожно ступая по мерзлой земле остроносыми войлочными тапками с красно-синим шитьем, из люка появился толстый сановник в лисьей горлатной накидке с капюшоном. Увидев путников, он немедленно склонил голову:

— Рад тебя видеть, господин.

— И я ужасно рад видеть тебя, Ахтой Бао, — засмеялся Середин. — Ты даже не представляешь как.

— Вас не было здесь пятьдесят дней, господин, и вы провели это время явно не под крышей, — с тонкой улыбкой ответил щекастый сановник. — Поэтому я представляю. Идемте со мной.

— Два момента, мой дорогой великий сардар, — остановил его Олег. — Во-первых, мы достойны того, чтобы пройти через главный ход. Тот, что предназначен лишь для правителей. А второе: когда эта стража закончит сегодня службу, пришли, пожалуйста, этого бойца ко мне.

— Этого? — удивился сановник. — Зачем он тебе? У меня есть много более умелых слуг, а это всего лишь десятник!

— Мы просто сразимся в поединке, Ахтой Бао. Он оскорбил меня, но мне не хочется вносить беспорядок в дворцовую службу. Будет разумнее, если мы решим разногласия позднее.

— Кемил, Кемил, — покачал головой сановник. — Разве я не просил тебя быть вежливым? Скажи, разве не просил?

— Просил, уважаемый Ахтой Бао. А что такое вежливость, Кемил? Встречать без криков… Говорить с приятными словами… Не угрожать, если тебе… Если нет опасного…

— Ты ничего не понял, Кемил, — разочарованно поцокал языком толстяк. — Вежливость — это когда ты разговариваешь с людьми так, чтобы никому из них не захотелось тебя убить. Ты так и не понял. Теперь тебя все-таки убьют. Жаль, у правителя после войны и без того мало десятников. Прощай, Кемил. Прости, господин, я распоряжусь приготовить главный вход для твоих ног.

Верховный сардар ушел, а путники, давая ему время приготовиться к встрече, постояли еще немного.

— Ну, пора? — спустя несколько минут поинтересовался Любовод.

— Торопишься? — оглянутся на него Олег. — Чуть раньше, чуть позже — какая теперь разница? Мудрый Аркаим все равно обещал считать время по закатам, а до вечера еще далеко.

— Все едино, друже, лучше закончить поскорей.

— Хорошо, понесли.

— Позволь помочь тебе, господин, — внезапно поинтересовался десятник.

— С чего бы это вдруг?

— Я… Я хочу помочь… Ну я хочу попросить у тебя прощения, господин.

— Если ты сразишься со мной, Кемил, то тебе не придется этого делать. Вдруг ты уцелеешь? Я устал, моя сабля иступилась о сотни глупых голов. У тебя есть шанс.

— Я… Я не знал, что вы знакомый великого сардара.

— Какая разница? Как только что мудро помянул Ахтой Бао, вежливость состоит не в том, чтобы отличать господ от слуг, а в том, чтобы никому не хотелось тебя убить. Совсем никому.

— Я прошу прощения, господин. Я сделал глупость, Я никогда в жизни больше не произнесу таких слов.

— Даже не знаю. Хотя… Если тебя убить, ты уже никогда не сможешь воспользоваться этим уроком. Неси.

Как и обещал верховный сардар, люк над парадным входом во дворец был распахнут. Отпустив десятника, путники начали спускаться, но едва они преодолели первый пролет, как снизу появился мудрый Аркаим — в легком зеленом парчовом халате с рубинами на плечах и в небольшой шапочке, которую украшал кристалл. Он стремительно поднялся по лестнице, и семенящий сзади великий сардар отстал на три пролета.

— Опустите, — ткнул пальцем в ступеньки правитель, присел рядом с тюком, откинул край оленьего полога. Довольно рассмеялся: — Я знал, я знал… Я сразу понял, чужеземец, отчего ты потребовал впустить тебя через вход, предназначенный только для правителей. Сразу понял! Ну что, братец. Рад тебя видеть. Честно говорю, очень рад. — Он опять захохотал. — Сардар! Я дозволяю этим людям, моим друзьям, до самой смерти пользоваться главным входом дворца богов!

— Слушаю, господин, — склонил лысину толстяк, успевший избавиться от накидки.

— А ты доносчик, Ахтой Бао, — тихо сообщил ему ведун.

— Ну что ты, господин. Просто правитель должен знать все.

— Снимите с него веревки, сардар, — выпрямился мудрый Аркаим. — Ведь это мой брат. Наденьте на него кандалы. Золотые. Ведь это мой брат. Заприте не в порубе, а в укромной комнате дворца. Ведь это мой брат. И уберите из его комнаты все зеркала. Ведь это мой брат… А вы отдыхайте, отдыхайте. Вы честно заслужили свой отдых.

Правитель ушел вниз по лестнице, на втором этаже свернул и исчез за одним из пологов.

— Слуги уже готовят ваши комнаты, господин, — развел руками верховный сардар. — Простите, что не смогу проводить вас до них, но мне нужно исполнить приказы великомудрого Аркаима.

— Надо же, — удивился купец. — Аркаим так и не вспомнил про седьмой осколок. Может быть, он ему и не нужен? Может, он обхитрил нас и на деле хотел, чтобы мы догнали и пленили его брата? Насчет платы за Раджафа уговора не было. Значит, за него мы не получим ничего…

* * *

Верховный сардар Ахтой Бао умел быть вежливым. Войдя в свои комнаты, путники тут же увидели выставленные на подносах яства. На любой вкус, в любых количествах, которые мог вместить желудок. Уже была приготовлена и чистая одежда, и постель. Слуги заливали воду в котел умывальни, а одна из служанок любезно сообщила, что если господа желают навестить своих выздоравливающих друзей, то те проживают у них над головами.

И Ксандр, и раздобревший Будута, поселенные в соседних комнатах, чувствовали себя вполне хорошо. Раны затянулись, боли отступили — хоть сейчас в новые походы и новые битвы. Но пока собравшимся вместе давним спутникам удалось победить лишь четыре больших кувшина с медом и столько же — с пивом.

Так и прошли первые после возвращения три дня. Гости отмылись, два дня подряд спали от раннего вечера до позднего утра, наедались всякими разносолами, пили пиво и квас из репы. Однако на четвертое утро служанки передали им приглашение верховного сардара выйти к трону правителя.

Трон они узнали сразу — слегка пахнущего сладковатой мятой кресла из драгоценного сандала было невозможно не узнать. Наверное, на всей земле такая роскошь была только у одного человека. И если он решил перевезти ее из горного дворца в Каим, значит, он окончательно вознамерился обосноваться именно здесь.

— Наимудрейший из правителей передал мне важное поручение, господа, — наконец появился в тронном зале щекастый Ахтой Бао. — Он настоятельно просил вас посетить его брата в его узилище.

Сановник приторно улыбнулся и склонил голову, давая понять, что сам он с гостями не пойдет.

— И где он пребывает? — недовольно уточнил купец.

— Там же, где когда-то ждали своей участи и вы, господа.

— Это там, у кухни, — вспомнил Олег. — Идем, посмотрим, что ему нужно.

— Чего нужно? — недовольно буркнул Любовод. — Посадить нас рядом с Раджафом ему нужно. Мы все, что могли, уже сделали. Так чего держать? Опять же, опасны мы ему. Много знаем, много можем. Таких или на кол завсегда умные правители сажают, или в поруб на веки вечные. Заодно и платы обещанной давать не надобно.

— Ой, нога чего-то болит… — вдруг захромал холоп. — Вы идите, я посижу пока.

— Ты кое о чем забыл, друг мой, — усмехнулся ведун. — У меня на поясе сабля, у тебя меч. Так в поруб не сажают. Да и комнаты эти для родовитых узников. А мы рылом не вышли, нас бы в поруб за стены поволокли. Идем, Будута, потом вылечишься.

— А все едино, — буркнул новгородец. — Показать узилище хочет поначалу. Дабы поняли, чего ждет нас, коли не смиримся.

Нужный люк они нашли легко и просто — возле него стояли двое стражников. Видимо, предупрежденные, они сразу посторонились перед гостями.

— Все не поместимся, — остановился Олег. — Чего толпиться? Давай мы с тобой, друже. А вы тут обождите.

Они по очереди спрыгнули в полутемную комнату, свет в которую проникал только через узкую щель в углу потолка. Пленник сидел на скамейке у стены, рядом с роскошной периной. Запястье его обхватывали плотные обручи, соединенные цепью с такими же обручами на коленях. Судя по отблескам, мудрый Аркаим сдержал слово — кандалы были золотые.

— Ты желал перемолвиться с нами, великий Раджаф? — поинтересовался Олег.

— Я? — поднял на него голову свергнутый правитель. — О чем говорить с глупцами, со щенячьей радостью ищущими для себя смерти, еще и дерущимися за нее? Что? Что я могу вам сказать? Вы убили этот мир. Вы порушили уговор с богами, благодаря которому сотни поколений жили в радости и сытости, в счастии и благополучии. Этого мира больше не будет, он погиб. Если мой брат победит, он отворит врата Итшахра, врата мира мертвых, и сделает эту землю такой же мертвой, как и все, что находится во власти Итшахра. Если мой брат проиграет и победят боги — они уничтожат мир в наказание за отступничество. Как ни поступай, конец один. Вы убили землю, чужеземцы. Всю обитаемую Вселенную. Она сгинет в хаосе, из которого и была сотворена. Или, может, вы пришли, чтобы освободить меня во имя жизни и света? — Раджаф горько рассмеялся. — Нет, конечно же, нет. Какой ужас, ведь вы, ваши родичи, ваши дети могут остаться жить! Жаль, я не увижу ваших глаз, когда вы будете корчиться в муках пред ногами того, за кого так страстно сражались. Уйдите. Уйдите, от вас воняет предательством.

Середин пожал плечами, отошел к лестнице, поднялся наверх. Подождал друга.

— Странно, Любовод. Такое ощущение, что он не ждал нашего прихода. Наговорил каких-то гадостей, да и прогнал.

— Скорее он звал нас именно для того, чтобы наговорить гадостей и прогнать, — хмыкнул купец. — Такие развлечения многие любят. Идем, лучше меда хмельного выпьем.

Они пошли по коридору к большому залу и… И вдруг увидели, что от самого коридора к подножию трона выстелены ковры, а вдоль ковров по обе стороны от прохода в шахматном порядке стоят среднего размера сундуки, за которыми, расправив плечи, замерли юноши в белых костюмах. Рядом с троном стояли верховный сардар, еще несколько незнакомых мужчин в богато украшенных одеяниях, а сам мудрый Аркаим восседал на троне, положив руки на подлокотники, и улыбался, довольный приготовленным сюрпризом.

Друзья двинулись вперед — и стоило им поравняться с какими-то сундуками, как юноши немедленно распахивали крышки. Оттуда ту же ударяли разноцветьем груды ограненных драгоценных камней. Счет им шел не на караты, даже не на килограммы — на пуды!

Миновав ковры с сундуками, люди остановились перед троном. Правитель опустил вопросительный взгляд на новгородца, и тот, зашарив по себе дрожащими руками, нашел наконец зеленый камень со следами рун и, внезапно упав на колени, вскинул его над собой. Мудрый Аркаим принял подношение тоже двумя руками, выпрямился во весь рост, вознес его над головой. По залу пронеслись приветственные выкрики.

— Ты сосчитал сундуки? — отступив к Олегу тихонько спросил Любовод.

— И в голову не пришло, — чуть дернул плечами ведун. — А ты?

— На двадцать втором сбился…

— Идемте все! — пригласил мудрый Аркаим и первым направился к главному выходу.

— Ксандр, — сквозь зубы прошипел купец. — Присмотри за сундуками.

— Не вздумай, — также тихо предупредил Олег. — Увидит, что не пошел, — обидится.

Вместе с толпой приближенных из трех десятков мужчин путники поднялись наверх, пересекли внутренние валы, спустились в святилище, которое сразу стало тесным и душным.

— Он больше не нужен! — взмахнул рукой правитель, и закрывающий всесильную книгу Махагри балдахин отлетел в сторону. Помещение густо наполнилось похожим на зеленый туман сиянием.

Мудрый Аркаим с нежностью погладил книгу, проверяя пальцами каждую ее трещинку, каждую впадинку, потом воздел над собой седьмой осколок и плавно опустил его в последний, оставшийся незаполненным, скол.

Все дружно ахнули. Правитель, взмахнув руками, точно фокусник, отступил, замер в ожидании кульминации. Повисла тишина.

Прошла минута. Другая. Ничего не происходило. Третья. Гости начали шевелиться, хотя до шепотков дело еще не дошло.

Четвертая.

— А-а-а!!! — взревел мудрый Аркаим. — Все во-он! Все вон! Вон отсюда, вон! Все, кроме чужеземцев!

Люди кинулись к лестнице, затопали по ступенькам. Послышался натужный треск… Но хоть одно чудо в святилище сегодня произошло: древняя трухлявая лестница устояла, не угробив никого из набившейся на нее толпы. Несколько минут — и в святилище наконец наступила блаженная тишина.

— Клянусь, мудрый Аркаим, — кашлянув, начал купец. — Это тот осколок. Это именно тот, что я получил. Я не…

— Я знаю, что это он! — рявкнул правитель. — Ты не мог привезти с другого края света поддельный осколок, который точно встал бы в последнюю из щелей! Но..

Мудрый Аркаим описал вокруг возвышения с книгой широкий полукруг, остановился перед ведуном и натужным голосом попросил:

— Продай мне свою невольницу, чужеземец.

— Нет, правитель, — отрицательно покачал головой Олег.

— Я дам тебе за нее пять сундуков с самоцветами.

— Нет.

— Десять.

— Нет.

— Двадцать.

— Нет.

— Сто!

— Нет.

— Друже, — сдавленно охнул новгородец.

— Нет.

— Я подарю тебе за нее весь правый берег Каима.

— Нет.

— Весь берег, чужеземец! С моим дворцом, с селениями, с кладбищами, с людьми, с девицами. Там сотни девок, чужеземец!!!

— Нет! Моя невольница не продается!

— Проклятия Итшахра, неужели ты не понял?! Неужели ты не понимаешь, ведун Олег, это его сила! Сила бога Итшахра — в знании. Запретное знание скрыто здесь, в этой книге. Значит, чтобы восстановить книгу, чтобы получить силу Итшахра, мы должны принести вторую жертву!

— Я понимаю.

— Так отдай мне рабыню!

— Нет.

— Я должен принести жертву крови, чужеземец. Мы должны! — Правитель вскинул к вискам сжатые кулаки. — Всего лишь жертву крови. Продай мне ее кровь, чужеземец.

— Нет.

— Хотя бы каплю!

— Нет.

Мудрый Аркаим шумно втянул носом воздух, после чего вдруг кротко улыбнулся и повернулся к Урсуле:

— Скажи, ты когда-нибудь резалась, милое дитя?

— Да, порезалась два раза. Но давно, еще пока в гареме жила.

— У тебя текла кровь?

— Да, это было.

— Много? — наклонил к ней голову правитель.

— По-разному.

— Теперь послушай меня, милое дитя. Мне нужно немного твоей крови. Совсем немного. Вот столечко, — поднес он к ней руку. — Меньше, чем помещается на ладошке. Ты знаешь, на что я готов ради этого? Ты получишь за эти капли два сундука самоцветов. Ты навсегда будешь объявлена почетным моим другом, для которого открыт мой дом, и всегда, в любой момент, если твой хозяин покинет или прогонит тебя, ты сможешь найти приют здесь и жить, сколько пожелаешь, в сытости, богатстве и уважении. Тебе будут приданы десять слуг, которые станут выполнять любое твое желание… Нет, почему будут? Ты получишь их немедленно! Они станут твоими на все время, пока ты здесь, а если ты захочешь уехать, то я готов купить тебе десять невольников, дабы избавить тебя от любых тягот. Немедленно, сегодня же я объявлю, что ты можешь забирать, требовать, шить себе любые наряды из любых тканей, каких пожелаешь. Это будет твоя привилегия навсегда. Любые наряды, в любых количествах. Ты получишь все это, клянусь гневом Итшахра! Единственное, чего я прошу у тебя взамен, — это несколько капелек крови… Ответь же, милая, ты сделаешь это для меня? Несколько капель… Несколько капель, которые обеспечат тебя на всю оставшуюся жизнь.

Урсула повернула лицо к Середину, и в глазах ее была такая мольба, словно ее собирались казнить десять раз подряд.

— Ты видишь, она согласна, чужеземец, — вкрадчиво прошептал мудрый Аркаим. — Она согласна. Тебе не нужно ничего делать. Ты просто не запрещай.

Глаза рабыни отчего-то наполнились слезами. Похоже, девочка поняла, что больше уже никогда, никогда в жизни удача не подойдет к ней так близко.

— Хорошо, — сдался он. — Пусть будет жертва крови.

— Да пойми, пойми, — продолжал настаивать Аркаим. — Это же знание, это мудрость прошлого и будущего. Это огромные знания, которые откроются людям! Неужели тебе не интересно, чужеземец? Ты же колдун! Как может человек мудрости устоять перед возможностью узнать новые тайны?

— Я же сказал: согласен, — повторил Олег и тряхнул руками: — Да-да, я покажу, где приносилась первая жертва! Я отведу тебя к этому алтарю!

— Где он?! — вскинулся, словно готовый к броску тигр, правитель Каима. — Он далеко? Мы успеем добраться туда сегодня?

— Ксандр, — вздохнул ведун. — Ты же у нас кормчий. Ты представляешь, как далеко отсюда то место, где мы собирали первый плот?

— Точно не скажу, нужно к реке выйти. Но, так мыслю, дня три путь займет.

— Алтарь там? — повернул голову к Олегу мудрый Аркаим.

— Он в лесу. Неподалеку от того места, откуда мы хотели отплыть.

— Да… — Правитель развернулся, ласково погладил ладонями всесильную книгу. — Эй, жрец! Где ты прячешься, я не собираюсь тебя убивать. Приготовь священную реликвию к путешествию на алтарь. Будь осторожен. Если с книгой что-то случится, ты не будешь бояться смерти. Ты станешь молить о ней.

* * *

Как и предсказывал кормчий, путь к алтарю занял ровно три дня. Разумеется, всадники двигаются намного быстрее ладей и с заводными могли бы домчаться до нужного места и за день. Но в центре воинского отряда из полутора сотен всадников на огромных, в рост человека, колесах, в отделанном серебром сундуке, под навесом из мореного дуба, влекомая четверкой могучих буйволов, медленно перемещалась всесильная книга Махагри. И как ни торопился мудрый Аркаим, он не рисковал лишний раз тряхнуть священную реликвию или сильно ее накренить.

Кормчий есть кормчий — несмотря на зиму, Ксандр после очередной излучины уверенно указал на берег:

— Мы строились здесь! — Спешился, прошелся вдоль кромки льда, похлопал ладонью по заиндевелому стволу сосны на самом берегу: — Да, точно здесь.

— Где алтарь, чужеземец? — повернул голову к Олегу правитель.

— Если наш лагерь был здесь, — ведун тоже спрыгнул с седла, — то алтарь — примерно в трех верстах, недалеко от берега. Тут несколько скал должны быть, и он как раз с краю.

— Сотник, — распорядился мудрый Аркаим, — пошли людей заготовить дрова. Для лагеря и для моих нужд. Выставь охрану возле повозки. А ты ищи, чужеземец, ищи!

В том, что алтарь получится найти достаточно быстро, Олег сомневался. Он помнил, что вокруг площадки, на которой они с рабыней однажды предавались утехам, стояли густые, густые заросли. Но зима внесла свои коррективы — и в прозрачном безлиственном лесу ведун увидел скалы, не успев отойти от реки и на версту. Скрытые летом за густыми кронами, сейчас они четко прорисовывались на фоне серого неба за плотно растущими перед излучиной липами и березами. Ведун, не уверенный в столь быстром и простом исходе, пошел к каменным уступам, продрался через кустарник на округлую ровную площадку, раскидал ногой снег.

— Да, действительно. Ежику понятно, что тут рука человеческая поработала, а не игра природы. Как сразу не догадался? Хотя… Хотя тогда я думал совсем о другом. — Он пересек площадку, стер изморозь с камня, открыв свету участок зеленого полированного камня. — Однако как все просто и легко получается, когда идет на твою пользу, великий бог Итшахр. Уж не сделал ли ты меня своей игрушкой?

Скала молчала.

— А что будет, если я сейчас вернусь к реке и скажу, что не нашел твоего алтаря?

— Эй, чужеземец! Чужеземец! — Кусты затряслись, на площадку в сопровождении четырех стражников выбрался мудрый Аркаим, прижимающий к себе укутанную в соболью накидку невольницу. — Не подумай чего, чужеземец, но как ты ушел, твоя рабыня вдруг расплакалась, попыталась убежать и кричала, что желает быть рядом с тобой. Вот пришлось брать ее и по твоим следам поспешать. Прими ее, пусть успокоится. Прям и не знаю, как уговорить, что вреда ей не желаю… Какое странное место. Что ты тут делал?

— Я разговаривал с богом Итшахром, правитель. Задал ему вопрос. Думал, промолчит. Но он ответил.

— Итшахр? — Мудрый Аркаим наконец заметил на вертикальной стене зеленый след, подошел ближе, разметал иней вокруг. — Итшахр… Сотника сюда!!! Выставить оцепление! Прорубить дорогу, доставить припасы! Здесь разбить лагерь, поставить шатры, развести огонь, расчистить святилище!

— Стой! — вскинул руки Олег.

— Что тебе, чужеземец? — нервно дернулся правитель. — Ты передумал?

— Оглянись вокруг, мудрый Аркаим. Неужели ты не видишь? Вокруг святилища стоит стена. Не каменная, живая. Здесь царит покой, тишина, святость. Ты что — хочешь все разрушить и устроить тут базарный день? Ты уверен, что богу хочется именно этого?

— Да, — кивнул тот. — Да, чужеземец, ты прав, ты опять прав. Здесь все появилось по воле бога, и не нам все это нарушать. Эй, воин! Никаких дорог. Выставить оцепление, сюда перенести только шатер и жаровни. Пусть сотник выделит людей, очистит святилище от снега… Книгу доставим на носилках. Но это я сам… Воин, передай сотнику, чтобы поберег живую стену вокруг святилища! Она сотворена волей нашего бога.

Урсула, нервно всхлипывая, прижалась к груди ведуна, сведя локти вместе и засунув нос между кулаков.

— Да что с тобой, девочка? — обнял ее Середин. — Все было хорошо, и вдруг…

— Мне страшно, господин. Не знаю отчего. Вдруг так страшно стало…

— Не бойся. Все будет хорошо. Наверное.

— Ты не веришь, господин?

— Во что?

— Мне страшно. Мне никогда не было так страшно.

Тем временем вокруг закипела работа. Воины, взятые с собой слуги, жрецы храма спешно разгребли снег, очистили стену над площадкой, натянули над святилищем парусиновый полог, с которого по сторонам упали матерчатые же стены. Вдоль них слуги выставили два десятка низких треножников с широкими медными чашами, выложили на каждом небольшую поленницу, подожгли.

Рабыня повернула голову к скале, внезапно напряглась:

— Ты видел, господин?

— Что?

— Идол на скале, господин. Он зеленый, зеленый! Я говорила тебе про предсказание, что дал мне еще в гареме заезжий мудрец?

— Да, говорила. А теперь ответь, ты веришь мне?

— Я принадлежу тебе, господин.

— Так вот, девочка, сегодня тебе ничего страшного не грозит. Ты веришь? Твоя жизнь в полной безопасности. Правда, ты потеряешь несколько капель крови. Но ведь ты сама этого хотела? Всего несколько капель — и ты станешь в несколько раз богаче меня, сильнее меня, знаменитее, властнее…

— Я всегда хотела остаться рядом с тобой, господин. Лучше быть голодной с тобой, чем сытой в богатом гареме. Не обманывай меня. Все равно, пока ты меня не продашь, я остаюсь твоей рабой. Пусть даже самой богатой рабой во Вселенной.[5]

Костры на жаровнях тем временем разгорались, под пологом становилось более-менее тепло. Во всяком случае, пар изо рта больше не вырывался, а снег под ногами, не выметенный дочиста, превратился в мелкие капельки.

Колыхнулась матерчатая стена, внутрь заскочил жрец храма книги, упал на колени, поцеловал землю и, торопливо вскочив, отодвинул полог. В святилище, мерно покачиваясь, вошли восемь молодых служителей. На их плечах покоились носилки с сундуком, вместилищем книги Махагри. Следом появился мудрый Аркаим, кивнул:

— Опускайте.

Служители медленно поставили носилки на землю, отступили.

— Давай, давай, не тяни!

Пожилой жрец снова опустился на колени, склонил голову, вознося неведомую молитву, затем открыл сундук, извлек завернутый в парчу предмет, поцеловал, поднялся во весь рост и выложил его на крышу дубового навеса над сундуком, ставшего с этого момента возвышением под книгу. Края парчи расползлись, опадая вниз, и святилище наполнилось зеленоватым сиянием.

— Да! — Мудрый Аркаим развернулся к идолу: — Мы здесь, великий Итшахр! Мы пришли, дабы выполнить твою волю, запечатленную в тысячелетиях, чтобы выпустить твою силу, отнятую у людей, чтобы объединить наши миры и отдать их под руку единого, самого могучего бога!

Правитель опустился перед каменным изображением на колени, склонил голову и замер так на несколько минут. Все ждали. Наконец он поднялся, подошел к Олегу, положил руку Урсуле на плечо:

— Идем, милая. Пришел час второго жертвоприношения, жертвы крови.

Девушка двинулась за ним. но при этом мертвой хваткой вцепилась в руку ведуна, и тот, волей-неволей пошел следом.

— Сними это… — Мудрый Аркаим снял с ее плеч соболиную накидку, кунью шубу с бобровой оторочкой. Окинул взглядом плотную шелковую курточку и штаны. — Разденься.

— Нет, — замотала головой невольница.

— Послушай, милая, посмотри на себя. Ты вся в шелках! Не хочешь же ты, чтобы я резал тебе горло из-за нескольких капель крови.

— Нет! Никогда! — отпрянула к Олегу Урсула. — Не хочу!

— Что? Чужеземец! — У мудрого Аркаима заиграли крылья носа. — Что теперь?

— Она же женщина, — укоризненно покачал головой Середин. — Она стесняется.

— Все вон! — взмахнул руками правитель. — Оставьте нас одних.

Огни на жаровнях заплясали от ворвавшегося ветра и снова замерли после того, как матерчатые стены опустились за ушедшими людьми. Мудрый Аркаим проводил их взглядом, после чего неожиданно опустился перед рабыней на колено:

— Я никогда не говорил тебе, как ты красива, смертная. Ты удивительна, как проснувшийся подо льдом шафран, пробивающийся сквозь снег к солнцу, ты прекрасна, как небо, на которое невозможно налюбоваться. И меня не удивляет, что в тебе, словно в сияющем солнце, скрыта величайшая сила, недоступная никому из бессмертных колдунов и великих богов. Я потрясен твоею красотой, чудесное создание, порождение наступающей на мир весны. И я никогда не разрушу этой красоты, не нанесу ей урона. Отдай мне каплю твоей силы, великая богиня. И давай сделаем это так, чтобы у тебя не осталось после этого никаких шрамов. Помоги мне, милая. Помоги…

Урсула застыла, словно очарованная дудочкой крысолова, и уже не воспротивилась, когда мудрый Аркаим не торопясь расстегнул деревянные пуговицы у нее на плече, снял шелковую куртку, спустил левую лямку, обнажал все еще маленькую грудь, похожую на перевернутую фарфоровую пиалу с красной точечкой посередине, поднял ее руку вверх. Легонько тряхнул рукавом — и в его ладони оказался небольшой, размером с два сложенных вместе пальца, обсидиановый нож. Черный клинок сверкнул алыми отблесками множества жаровен, скользнул по внутренней стороне руки невольницы и исчез так же быстро, как появился. Урсула вроде даже и заметить ничего не успела. Во всяком случае, от боли не вскрикнула.

Мудрый Аркаим, как и обещал, прижал к женской руке ладонь, собирая в нее медленно струящуюся кровь. Капли, что поначалу легко выступали из кожи, собираясь в тонкий ручеек, проступали все реже и реже — рана закрывалась коричневой корочкой. Наконец правитель отступил, вскинул ладонь с драгоценной жертвой, повернулся к идолу, опустился перед ним на колени:

— К твоим ногам приношу жертву крови, великий Итшахр. Вторую жертву, жертву силы. Открой нам мудрость предков, Итшахр, возлюбленный бог наш. Сделай нас снова равными богам и раздели с нами общую радость!

Правитель торжественно вылил жертвенную жидкость, стараясь сделать это так, чтобы хотя бы немного ее протекло по зеленому полированному малахиту. Олег же подобрал соболью накидку, подошел к рабыне, обернул, шепнул на ухо:

— Руку пока не опускай. Пусть корочка засохнет. А то поломается потом, обдерется.

Мудрый Аркаим постоял на коленях пару минут, прислушиваясь к своим ощущениям. Кинул вороватый взгляд в сторону книги — та продолжала лежать ровной плитой из плотно подогнанных осколков. Правитель поднялся, странной покачивающейся походкой обогнул ведуна и девушку, вглядываясь ей в глаза. Наверное, хотел еще раз убедиться, что их цвет совпадает с цветом глаз зеленого бога. Остановился возле Махагри. Облизнул пересохшие губы. Опять глянул на идола, на невольницу, на кровавый потек на скале. Опять на книгу.

Нет, она продолжала оставаться в осколках. На щеках чародея заиграли желваки. Он вскинул к вискам плотно сжатые кулаки, поморщился, раскрыл правый кулак, недоуменно уставился на кровавую жижу на ладони. Его брови дернулись, правитель медленно опустил руку на нижний угол книги.

Внезапно край плиты дрогнул, и словно волна прокатилась по сияющей поверхности свяшенного сокровища. Кровь второй жертвы превратила книгу в странную густую жидкость, в некий гель, в котором утопали под собственным весом древние руны. Мудрый Аркаим испуганно отскочил — и лишь рука его оторвалась от книги, как та снова мгновенно окаменела. Но теперь, покрытая неведомыми надписями, плита была целой.

— А-а-а-а!!! — воздев руки к небу, торжествующе завопил правитель.

Тут же дернулись пологи, со всех сторон в святилище ринулись воины, слуги, жрецы.

— Воо-о-он! — не менее яростно зарычал Аркаим, заставив людей опять прыснуть наружу. — Вон! Я хочу побыть с ней один.

Ведун, укутав рабыню поплотнее, опустил ее руку на мех, отошел к чародею, остановился рядом.

— И все же она так и не стала книгой, — вздохнул Олег. — Это по-прежнему каменная плита.

— Ты ничего не понял, чужеземец, никогда не рождавшийся в нашем мире. И не можешь понять. Тебе не дано. Эти знания слишком велики, чтобы их записывать буквами. Они внесены в книгу иным способом. Принять, впитать в себя запретные знания способен только потомок рода первых каимцев, великих борцов и ученых, ставших равными богам в своей силе. Эти знания в готовом виде могу получить только я. Тебе же придется собирать их, отпущенные на волю, по малой крупинке.

— Ты хочешь сказать, что это что-то вроде обучающего устройства с генетическим замком?

— И генотип женщин с разноцветными глазами для него является ключом. Их кровь запускает устройство, устройство сравнивает мои гены с теми, что занесены в память в качестве эталона, и если я оказываюсь достаточно близким потомком расы каимцев, то получаю их знания. Их слишком много, чтобы познать обычным путем. Даже моей жизни будет мало для столь длинной зубрежки. Ты не понимаешь? Хорошо, чужеземец, ты помнишь, о чем мы говорили там, наверху? Возле моего дворца, во время бурана? Так вот, теперь я знаю, что такое телевизор. Что такое порох, бумага. Что такое электричество, которое ты так часто поминаешь, когда тебе плохо. Наверное, в том мире, где ты родился, тебя пытали электричеством? Да, кстати, а ты сам-то знаешь, что такое «расовый генотип»? Может, я зря тебе все это говорю? В твоем мире уже успели добраться до этих мудростей?

— Должен тебя огорчить, мудрый Аркаим, — пожал плечами Середин, — но твои знания абсолютно бесполезны. Ты можешь знать, как устроен телевизор — но какой в нем смысл без передающих станций, без электричества, без тысяч людей, что станут готовить передачи? Ты можешь знать, как устроена самая простенькая электролампочка — но чтобы сделать ее, тебе придется научиться плавить стекло и делать из него колбы. А это не пустяк, ибо в печи, растопленной дровами, такой температуры не достичь. Тебе придется сделать вольфрамовую нить, а этот металл плавится при столь дикой температуре, что вообще неизвестно, откуда ее можно получить. Значит, чтобы добыть его, понадобятся ученые. Много ученых, что придумают специальные печи. Но специальные печи должны строить не менее ученые мастера. И они будут большие. Такие большие, что делать их придется из искусственного камня. Составляющие для камня надо будет добывать и обрабатывать на заводах. Это тоже много рабочих, много строительных материалов, и потом, все эти материалы понадобится перевозить. И перевозить топливо, чтобы заводы работали. Но в мире не найдется столько лошадей и столько людей, которые смогут перевезти такой груз. Придется делать механизмы для перевозки и железные дороги, по которым механизмы побегут. Для таких дорог нужно невероятное количество железа. Значит — и новые заводы, для которых придется добывать руду и где будут ее плавить, сжигая еще больше топлива. Да, чуть не забыл, в колбе находится инертный газ. Его тоже нужно отделить от воздуха, сохранить, закачать. А это — опять новые заводы. И это — всего лишь для того, чтобы изготовить лампочку. Но ведь ее еще нужно осветить! То есть построить заводы для получения электричества и провода для ее передачи. Генераторы, преобразователи, трансформаторы. Миллионы, миллиарды пудов меди, которую тоже придется добывать и выплавлять. И миллионы рабочих рук. Причем обладателей этих рук кто-то должен кормить. Сами они ведь будут заняты другим делом! Для них нужно будет построить дома, напоить, обучить, вырастить… Это уже не миллионы, а десятки миллионов рук. Это только кажется, что достаточно изобрести автомобиль — и ты станешь героем. Его еще нужно сделать. А это невозможно без слесарных мастерских с умелыми рабочими и совершенным инструментом, без развитой химии, что изготовит шины, прокладки, масла и топливо. И главное — автомобиль совершенно бесполезен без дорог, по которым он станет носиться. Как бесполезен автомат без огромных заводов, что обеспечат его миллионами абсолютно одинаковых патронов. Как бесполезен прибор ночного видения, если для него не изготавливают новые батарейки. Как бесполезна праща, метающая камни на сто верст, если стрелок не видит цель, в которую он метится. Одно цепляет другое, мудрый Аркаим, каждая приятная и очень простая на вид мелочь должна поддерживаться огромной инфраструктурой, что создается десятилетиями, а то и веками. Хорошо придумать электричество и лампочку. Но даже зная, что нужно для электрического освещения и задавшись целью осветить свою страну… Нужно так много строек, заводов, металла, а главное — так много достаточно образованных людей, а не обычных чеканщиков и пастухов… Пожалуй, у тебя уйдет на это лет семьсот-восемьсот. Если все будет хорошо, по плану и без форс-мажоров. Тебе ведь ничего готового не купить, все самому делать придется. Да, лет восемьсот, примерно двадцать поколений людей. Да вот незадача: где-то через восемьсот-девятьсот лет люди и сами изобретут первую электролампочку. Безо всякого твоего плана.

— Это была очень пламенная, разумная и взвешенная речь, чужеземец, — согласно кивнул правитель. — Но ты, похоже, так ничего и не понял. Если я получил знание, это вовсе не значит, что я кинусь менять рабам гены или отливать телевизоры в свечной мастерской. Мои знания дают мне всего лишь понимание. Того, что происходит вокруг и куда движется мир. Главное не в этом. Всесильная книга Махагри — это книга запретного знания. Книга мудрости, запрещенной для познания смертными. Раскрыв ее, мы выпустили эти знания на свободу. Сила Итшахра в том, что теперь они стали доступными для всех. Книга раскрыта, запреты сняты, знания разлетелись, отныне они рассыпаны везде. Людям осталось лишь собрать их и использовать.

— То есть как «рассыпаны»? — действительно не понял Олег.

— Очень просто. По уговору с богами эти мудрости были запрещены для познания смертными. А потому полных семьдесят веков, семь тысяч лет круг их жизни оставался неизменным, словно жизнь енота или жизнь ольхи. Точно так же, как сейчас, предки смертных вспахивали поля, засевали их хлебом, чтобы потом запастись урожаем на зиму. Точно так же охотятся или выращивают скот, выделывают шкуры. Вот уже семь тысяч лет они жгут в очагах дрова и строят избы, чтобы на месте срубленных деревьев вскоре выросли новые, которые станут дровами и стенами для их внуков. Сегодняшний мастер изготавливает колесо для повозки абсолютно в точности, как делали его невероятно далекие предки семьдесят веков назад. Сколько же это поколений получается? Сто? Ты только что пугал меня тем, нерожденный чужеземец, что первого телевизора и электрического завода здешним пахарям, не умеющим писать и считать больше двух десятков, придется ждать двадцать поколений. Так вот, подумай над тем, что вот уже сто поколений людей не сделали ничего нового. Вообще ничего. Все, чем они работают, где живут, что добывают — все это неизменно уже семь тысяч лет, как неизменны клыки у каждой новорожденной кошки. Ты никогда не задумывался почему?

— Раджаф говорил, со времен уговора между людьми и каимцами прошла тысяча лет. Значит, тысячу лет назад люди все же были равны мудростью и силой богам?

— Либо брат тебя обманул, либо ты плохо его слушал. Равными богам стали не люди, а наши предки. Люди из древнего рода Каим. Из того рода, от которого ныне уцелели только мы. Вдвоем. По уговору с богами знания были отняты у людей обратно. Они стали запретными, а книга Махагри, хранящая мудрость предков — разбита. По уговору с богами людям сохранили умение добывать металл — но отняли знание об изготовлении механизмов. Им разрешили управлять животными — но отобрали умение оживлять кровью земли мертвые машины. Им оставили навыки врачевания — но запретили помнить, из чего выросло это искусство. Им разрешили жечь дрова — но лишили умения добывать бесконечное тепло из светящихся камней. Это и есть запретное знание. То, без которого люди не смогут стать равными богам.

Конечно, кое-что из мудрости нашим предкам удалось утаить, украсть, замаскировать под ненужное баловство. Именно благодаря этим тайнам смертные признали нас, последних потомков рода Каим, наших родителей, а потом и нас своими правителями, но из этого знания не построить целого мира.

— Наверное, ты сочтешь меня глупым, правитель, но скажи, так что же все-таки дала эта книга? Мы ее восстановили — и что?

— Отныне уговор с богами разрушен, чужеземец. Запретного знания больше нет. Рано или поздно, но кто-то из людей придумает запретный порох. Придумает запретное электричество. Постоит запретные механизмы. И люди снова начнут подниматься до той силы, что ныне доступна только богам.

— Этот благородный момент понятен. Но признайся, мудрый Аркаим, что это даст именно тебе, правителю Каима?

— Я уже постиг все запретное знание, ведун Олег, — развел руками правитель. — Постиг. Мне не нужно что-то выдумывать, ведь я не ремесленник. Но я уже сейчас знаю, какие из открытий нужно прятать от богов до тех пор, пока не откроются врата Итшахра. Прятать, чтобы не привлечь их внимание слишком рано. Пока я не стал властителем Вселенной, я раньше всех буду понимать, какие открытия у врагов Каима опасны и кого из чужих мудрецов нужно уничтожать прежде, чем их правители догадаются, к чему могут привести изыскания. А также, к кому из мудрецов Каима благоволить мне. После того, как врата Итшахра откроются, после того, как он станет единственным богом всех миров, а я — первым властителем после него, это же знание позволит мне развивать науки в самом приятном для меня направлении. Разве это не прекрасно, чужеземец? Эта мудрость не сделала меня равным богам — но своими неизменно сверхправильными решениями я стану казаться простым смертным полубогом… Ты молчишь так, словно пытаешься что-то вспомнить. Может быть, в твоем будущем были такие государи?

— Нет, мудрый Аркаим. Я могу вспомнить некоторых великих правителей, что своими деяниями и мудростью поразительно опередили время. Могу вспомнить отдельных ученых, отличавшихся тем же. Но все они оказались слишком знамениты, а потому одна из деталей их судеб известна совершенно точно. Они все умерли, мудрый Аркаим. А ты не поддался этой слабости даже после того, как тебя пронзили двадцать настоящих стальных клинков.

— Значит, это был не я…

— Я тоже так подумал, мудрый Аркаим. Скажи, я могу коснуться камня?

— Можешь. Но тебе это ничего не даст.

— Все равно. Очень хочется.

— Хорошо, чужеземец, — посторонился чародей. — Дотронься до нее.

Ведун повел плечами, вытянул правую руку и положил ее на малахитовую по виду, слабо светящуюся плиту.

— Теплая… Нет, ничего не чувствую. Совсем ничего. — Олег вздохнул и отступил. — Забавно. Книга запретных знаний. Теперь неделю руку мыть не стану.

Правитель засмеялся и хлопнул в ладоши:

— Идите все сюда! Вторая жертва свершилась, смертные! В наш мир вернулась радость. Всесильная книга Махагри цела!

* * *

Назад возвращались быстро. Великая и священная книга, правда, двигалась так же медленно, как и раньше, и ее охраняли все те же полтораста стражников, что ушли к святилищу вместе с правителем — но сам Аркаим интерес к древнему сокровищу явно утерял и вместе со спутниками умчался в столицу на рассвете следующего после обряда дня. Как и догадывался ведун, на рысях весь путь оказался пройден менее чем за световой день. Путники даже обошлись без обеда, решив, что удобнее будет поесть уже во дворце.

У северного пролома правитель бросил поводья караульным, легко взбежал на город, по прямой двинулся ко дворцу богов.

— Ты бы не торопился так, мудрый Аркаим, — нагнал его Олег. — А то твои верные друзья за тобой не поспевают.

— Ну и что? Вы же ко мне в свиту никогда не набивались.

— Но мы привыкли к тебе, правитель. Будет жалко, если тебя убьют.

— Убьют? — Хозяин Каима замедлил шаг. — Откуда у тебя такие мысли, чужеземец?

— Стража, что стояла на валу дворца… Видишь? Заметив тебя, они потянулись на дальнюю сторону вместо того, чтобы рвануть навстречу, встретить и доложиться о том, что все в порядке. Авось и милость какая перепадет. Один из караульных побежал ко входу для смертных. То есть кого-то предупредить о нашем появлении. А значит, тебе готовят некую неожиданность, о которой стража знает, но не хочет оказаться замешанной. Что бы это могло быть, как считаешь?

— Пока не подойдем, не узнаем.

Теперь мудрый Аркаим уже сам обернулся, дожидаясь остальных путников, и пошел только вместе с ними.

Впереди между тем на стену дворца один за другим начали выходить мужчины в рваных одеяниях и вставать на колени.

— Да это же верховный сардар! Неужели была попытка переворота?

— Милости просим, всемогущий. Милости и прощения. Милости… — еще издалека стали кланяться мужчины. Стражи рядом видно не было. Значит, каялись добровольно.

— Что случилось, несчастные? Ахтой Бао, говори!

— Твой брат сбежал, мудрейший из мудрых, и сильнее…

— Как сбежал?! Когда?! Куда делся?!

— Он потребовал, чтобы его обмыли, мудрый Аркаим, — уткнулся лбом в землю верховный сардар. — Он и вправду был грязен и пах недостойно твоего брата, господин. Поскольку в его светелке с водой обращаться сложно, стража повела его в умывальню, в которой его стали омывать самые доверенные из служанок.

— Дальше!

— Стража перед омыванием перевернула все зеркала, как ты и велел завсегда поступать при своем брате.

— Дальше!

— Но во время омовения великий Раджаф вдруг сказал, что ему плохо видно, встал и повернул к себе одно из зеркал. Служанки не посмели перечить ему… Они знали его еще со времени, как он был их господином. Он повернул зеркало к себе. И исчез.

От такой вести правитель болезненно застонал.

— Я повелел немедленно отсечь головы всем служанкам. За глупость и предательство.

— Идиот. Теперь мне даже некого допросить. — Мудрый Аркаим скрипнул зубами, повернулся к Олегу: — Чужеземец, нам нужно опять рассылать гонцов и поднимать орлов в небо. Надеюсь, его не поддержит ни один из городов.

— Бесполезно, — вздохнул Середин. — Нам его больше не поймать.

— Почему?

— Твой брат умен, мудрый Аркаим. Надеюсь, тебя не оскорбят эти слова. Вряд ли он допустит, чтобы его дважды поймали в одну ловушку. Я совершенно уверен, что после ухода из Ресевы первое, что он сделал — это оставил где-то в уютном и спокойном месте зеркало. Причем так, чтобы им можно было уверенно воспользоваться в любой момент. Наверняка там на всякий случай и одежда приготовлена, и колдовской камень про запас, и оружие. Во всяком случае, я поступил бы так. Вряд ли Раджаф, с его жизненным опытом и умом, не догадался сделать то же самое.

— Ты полагаешь, он прячется возле Ресевы?

— А теперь о плохом, мудрый Аркаим, — вздохнул Олег. — Я думаю, свой тайный схрон он сделал далеко, очень далеко. Дней за двадцать пути. Это самый безопасный вариант.

Конец пути

Когда у человека случаются неприятности, он может говорить о них много и долго. Когда у него все хорошо — говорить вроде и не о чем. Почти полный месяц все было хорошо и у Олега. Он отдыхал в обширных покоях бывшего гарема, пил и ел вдосталь и шутил над невольницей, над ее страстью шить какие-то невероятные, замысловатые наряды. Через день он гулял с нею вокруг города, дабы она могла опробовать и продемонстрировать свои фантазии. Если после этого она не разочаровывалась в них — устраивал потом верховую поездку. С кувырканием в сугробах, игрой в снежки и неожиданными ласками. Такого издевательства дорогие ткани почти всегда не выдерживали, и Урсула, упрямо поджав губы, принималась за новое одеяние.

Любовод в соседних покоях сторожил сундуки с самоцветами и время от времени их пересчитывал. Все боялся, что кто-нибудь из обитателей дворца богов попытается незаметно утащить кусочек сокровищ, благо пропажу одного сундука из добрых семи десятков так сразу не заметишь. Карауля их общее добро, новгородец пил мед и тискал пышногрудых красавиц — то ли служанок, то ли невольниц. Ведуну Ахтой Бао таких почему-то не присылал. А может, и присылал, но Урсула успевала встретить их первой…

Ксандр и холоп на жизнь тоже не жаловались, когда заходили повечерять к Любоводу. До их комнат Олег так и не дошел. Как-то не получилось.

Так и тянулась размеренная гостевая жизнь, пока однажды поутру к Олегу в спальню не постучал купец:

— Ты как, друже, не утомился за ночь?

— Так утомился, что бока уже болят. Ты чего хотел, Любовод?

— Да вот, собрались с Ксандром за кораблем ехать. Не желаешь размяться? Али сундуки сторожить останешься?

— Корабль хотите купить? Зачем, зима же на дворе!

— Кому зима, а кому первая капель, колдун. Зачем кота в мешке выбирать, коли можно на берегу и днище, и киль осмотреть, и по пустому трюму внутри полазить. Коли не так что, до ледохода и просмолить еще успеем, и доски, какие не понравятся, перешить, и пристроить что на судне, коли понадобится. Дык, едешь с нами али остаешься?

— Еду, конечно, — поднялся ведун. — Еду, пока пролежни не выросли.

— Чегой-то невольницы твоей не слыхать. Никак, зря я для нее мерина приготовил?

— Еду! — тут же отозвалась Урсула. — Не пущу одних, не надейтесь.

Через час путники уже покачивались в седлах, направляясь в сторону пустовавшего в каимские зимы торга.

— Будуты не вижу, — заметил Олег. — Совсем обленился холоп. Неужели отказался?

— Кто же холопов спрашивает? — хмыкнул купец. — Да, кстати, о нем тебя спросить и хотел. Как станем князю Муромскому его отдавать? Заворачивать ведь надобно будет к стольному городу. А у нас груз такой… Неровен час, выболтает кто раньше времени. Так чего скажешь, колдун.

Олег помолчал. По уму, по совести, по закону беглого холопа хозяину требовалось воротить. На ворованном добре, известное дело, прибытка не наживешь, а имя честное потеряешь. Да вот беда. Одно дело, когда добро это в сидоре болтается, а другое — когда оно смеется, разговаривает, в бою дерется рядом с тобой. И когда ведомо тебе, что при возврате его в лучшем случае запорют вусмерть, в худшем — в яме какой-нибудь сгноят.

— Есть у меня мысль такая, колдун. Что, если нам его у излучины высадить да в Муром пешком послать? Нешто мы его за свой кошт катать туды-сюды обязаны! Накажем строго, дабы шел к князю своему в ноги кланяться, а сами далее поплывем?

— Нехорошо, Любовод. Сбежать ведь может. Опять же видел я, рана у него на бедре от копья страшная. А ну откроется в пути? — с совершенно серьезным выражением лица забеспокоился Олег. — Помрет холоп — кто казне хозяйской убыток станет возмещать? Нет, друже, я на себя риска такого не возьму.

— Что же делать тогда? — усмехнулся новгородец. — И вести его, болящего, тоже ведь несподручно!

— Вот и я беспокоюсь, — согласился ведун. — Вот как я мыслю. Отписать князю Муромскому, что видели мы его холопа в здешних местах пораненного. По немощи его взять не смогли, дабы не зачах в пути трудном. Но князь завсегда ладью послать может и себе его забрать. Мудрый Аркаим ведь добро чужое укрывать не станет?

— Вестимо, не станет, — согласился купец. — Враз отдаст, едва сыск сюда доберется. Да и вправду, князя-то чего тревожить? Зачем писать? Как сыск будет, все людям его служилым и обскажем. Дескать, видели, знаем и сообщить можем. Ни нам, ни правителю здешнему чужого не надобно. Пусть забирают…

— Разве ж он пошлет ладью в даль такую ради холопа увечного? — не выдержала невольница. — Это же хлопоты какие!

— Наше дело пред богами и Русской Правдой чистыми остаться, — ответил ей кормчий. — Не врать, не вилять, дабы суд любой выдержать. И людской, и божий. А пошлет князь Муромский ладьи за холопом увечным, не пошлет — то дело не наше. Видели мы его? Видели! Стало быть, поведать о сем обязаны. Ранен был он? Был. Со мной рядом, бедный, валялся. Исцелился? Не знаю… Я кормчий, не лекарь. Греха на себя не возьму больного за тыщу верст везти. Коли помрет — кто перед князем отвечать за убыток станет?

— И я не возьму, — кивнул купец. — Рази я лекарь?

— И я не возьму, — добавил Олег. — Не я исцелял. Подозреваю, без меня его ладно вылечить не могли… Пусть, от греха, у Аркаима в палатах остается… Заслужил.

— А-а-а… — наконец сообразила невольница. — А вы здесь остаться не хотите? Хорошо все же. Дом большой, теплый. Правитель чтит и уважает. Слуги…

— Эк твоей невольнице жизнь-то со слугами понравилась! — засмеялся купец. — Однако же зря ты беспокоишься, Урсула. С теми двумя сундуками самоцветов отборных, что мудрый Аркаим тебе отсыпал, тебе в любом конце земли до последнего часа жизнь сладкой будет, в тепле, сытости и со слугами любыми. Так отчего же здесь, средь чужаков странных торчать? Куда как лучше в родной сторонке палаты поставить в три жилья, да с подклетью каменной, окнами слюдяными, с амбарами обильными, да чтобы двор с теремом! Тут и делом заняться можно, и слуг расселить, и детишкам где расти будет. А уж коли друг верный рядом живет — так и вовсе красота! Чего скажешь, колдун?

— Разве ты не с Урсулой разговаривал?

— Перестань, друг мой Олег, все ты верно понял.

— Ты же знаешь меня, друже. Ну какой мне дом да амбары с детишками?

— Я так тоже завсегда думал, колдун. Полный трюм, попутный ветер. Да токмо… Токмо того добра, что мы ныне от мудрого Аркаима заполучили, никаким торгом удачным не перекрыть и дорогами новыми не оправдать. С таким прибытком мы уже не дом, княжество прикупить можем. Так куда скакать, за что рубиться? Ну же, друг мой! У всякого пути конец должен быть. Так уж заведено, что любая дорога хоть рано, хоть поздно, а кончается. Чего еще нам с тобою искать? Хватит, Олег, пора останавливаться. Вот он, пришел. Конец пути.

— А мне здесь понравилось, господин, — грустно сообщила невольница.

— Меня в Угличе невеста ждет, красавица. Зорислава любая. Губы таковые, раз коснутся — до века не забудешь. А глаза, что море, бездонные. На чужбине, Урсула, и мед горький, а на Родине и уксус сладок. Друг мой соврать не даст. Так, Олег? Чего молчишь? Ужель обманываю.

Ведун вздрогнул. Под разговорами сотоварища мысли его уползли в историю, и он вспомнил, что за все существование новгородских земель с древнейших времен и до Смутного времени никому не удавалось Новгород ни победить, ни оккупировать. Так что если и искать конец пути, то, наверное, там. За детей будущих на много поколений вперед можно быть спокойным. В лапы дикарей окрестных не попадут, под пятой чужой не окажутся.

Так, значит, что… Конец пути?

— Друже!

— Что сказываешь?

— Как насчет меда чужого?

— Да верно все, верно сказываешь. За морем телушка — полушка, да рубль перевоз.

Любовод выразительно сплюнул, рабыня захихикала.

— Ты, никак, торговать затеял, колдун?

— Зачем мне, с такими-то богатствами? Лучше уж школу построить. Ныне, сказывают, науки можно любые учить. А я, помимо лекарств и колдовства, еще немало из учебников помню.

— Это вроде тех, что волхвы… — купец запнулся. — Так ты что, друже… остановиться вознамерился?!

— Ты же сам молвил, Любовод, — вздохнул ведун. — Все, конец пути.

— Да! — радостно засмеялся купец. — Стало быть, вместе отныне будем? Стало быть, соседи, рядышком… Ой, а это кто с охраной такой? — Купец привстал на стременах. — Ты глянь, легок на помине. Мудрый Аркаим!

Полусотня смолевников обтекла путников со всех сторон, правитель придержал коня напротив Олега. Кивнул:

— Стало быть, отправляетесь?

— Пока токмо судно выбирать поехали, мудрый Аркаим, — весело ответил купец и тут же напомнил: — Ты ведь нас одним кораблем с командой одарить обещался.

— Обещался — стало быть, одарю… — Он махнул рукой, и полусотня, повинуясь бесшумному приказу, тут же умчалась вперед. — Стало быть, собрался в дальние края, чужеземец? Не по нраву тебе мой кров, мои подарки?

— Все по нраву, благодарю тебя, мудрый Аркаим, — склонил голову ведун. — Но ведь и честь знать надобно. Сколько же можно гостеприимством чужим злоупотреблять.

— Так ведь не гонит никто.

— Ну ты догоняй, друже… — Почуяв, что между Олегом и правителем назревает серьезный разговор, кивнул купец и, прихватив за повод лошадь невольницы, поехал дальше.

— Судьба моя такая — дальний путь. Мой дом — дорога. Не привык я сидеть на одном месте, мудрый Аркаим.

— Что же, — пожал плечами правитель. — Прощай, чужеземец.

— Ты меня отпускаешь?

— Да, конечно, — удивился мудрый Аркаим. — Ведь ты же хочешь уехать? Или нет?

— Хочу.

— Тогда о чем ты беспокоишься?

— Ты делаешь это слишком легко. Я думал, ты попытаешься уговорить меня принести третью жертву.

— Ты ведь все равно не согласишься. Хотя давай попробуем. Чужеземец, продай мне свою невольницу за любую цену.

— Нет.

— Тогда позволь мне провести обряд третьей жертвы, и после того как врата мира мертвых откроются, а бог Итшахр войдет в наш мир, ты получишь в свою власть любую страну, какую только пожелаешь.

— Нет.

— Вот видишь, — развел руками правитель. — Ты не согласен. Как хочешь. Прощай.

— И все?

Мудрый Аркаим засмеялся:

— Ты недоволен, что я не угрожаю, не пытаюсь тебя убить или отнять рабыню силой? Я не стану этого делать, чужеземец. Потому что ты сильно помог в моем деле, а я умею быть благодарным. Потому что ты опасный противник, и я не стану искать с тобой ссоры. Потому… Вот скажи, ведун Олег, тебе доводилось побеждать?

— Раз я все еще жив, правитель, — значит, да.

— И что ты испытываешь после победы?

— Радость. Гордость. Ну… удовлетворение.

— Да, пожалуй. Но вот скажи, разве это не восторженное чувство, когда ты осознаешь, что победа уже здесь, рядом? Что она неизбежна и осталось сделать лишь один очень маленький шажок? Так зачем же спешить? Чем дольше ты задержишься на этом последнем шаге, тем дольше продлится это ощущение восторга. А сделаешь его — и все. Радость, гордость. Это длится долго? Нет. Все, победа осталась позади. Стремиться больше не к чему.

— Да, — согласился ведун. — В этом что-то есть.

— Я больше не изгнанник, чужеземец. Я не прячусь в горах, а сижу во дворце, правлю страной. Я знаю, что мне остался только маленький шаг. Так почему бы мне и не подождать? Рано или поздно, но в землях Каима снова родится девочка с разноцветными глазами. И тогда я открою врата Итшахра. Что мне эти сто или двести лет? Я могу и подождать.

— Спасибо тебе, мудрый Аркаим.

— Тебе спасибо, ведун Олег. Хотел бы поговорить, но до меня дошли тревожные вести. Нужно спешить в столицу.

— А что случилось?

— Пока не знаю. Кумаи только-только взлетели со дворца. Когда они увидят землю, тогда… Тогда будет понятно.

Правитель развернул коня и помчался вслед полусотни. Олег кивнул и повернул в другую сторону. Нагнать своих спутников он успел, но почти сразу позади послышался крик:

— Чужеземец! Чужеземец, мудрый Аркаим призывает тебя к себе!

— Я так и знал, — опять сплюнул Любовод. — Очень уж долго все было слишком хорошо!

Путники поворотили коней и помчались вслед за правителем.

Нагнать его удалось только у стен столицы. Вслед за полусотней дворцовой стражи они поднялись наверх, и здесь Олег, расталкивая воинов, наконец добрался до правителя:

— Что случилось, мудрый Аркаим?

— Раджаф вернулся.

— Где он.

— Он… — Правитель остановился, прикусил губу. Потом еле слышно выдавил: — Он вернулся не один.

— С кем?

— Идем вниз!

До дворца богов они хранили молчание, и только спустившись в зал, куда охрана вслед за правителем и гостями не пошла, мудрый Аркаим, расхаживая от стены к стене, продолжил:

— Поутру прибыл посыльный из Бхена. Он сказывал, один из жителей их селения ездил в Ресеву к родичам и застал город мертвым. Пустым. Везде кровь, ничего не тронуто, людей нет. Он вернулся, и староста Бхена решил отослать мне посыльного с известием. — У хозяина дворца тряслись руки. — Это было десять дней назад. Десять дней!

— А кумаи? — напомнил Олег. — Что увидели орлы?

— Они увидели смерть! Птух горит! Аналараф пуст! Тойха, Ламь, Тарахана, Гдох — все пусты! Тарта, Румь горят! Десять дней! Он разорил половину Каима! Чужеземец, у него тысячи, много тысяч воинов! Мертвых воинов! Весь Большой Каим в следах. Он привел с собой не меньше трех тысяч мертвецов. Может, и больше. Даже не знаю, где он мог их взять. Наверно, у югров. Он идет, он берет или выжигает города, убивает жителей, потом оживляет и идет дальше! Проклятие Итшахра! У него, наверное, уже десять тысяч мертвецов! И всех он ведет сюда!

— Ну да, он и мне так советовал поступать, — вспомнил ведун. — Убивать жителей и вливать в армию. Значит, Раджаф решил бороться до конца. Говорила мне мама, что добро всегда побеждает зло. А я не верил.

— Что мне делать, что мне делать, чужеземец?! Ты же, ты мой воевода. Я доверил все это тебе. Ты еще здесь, чужеземец. Так останови его! Ты можешь, ты должен мочь! Десять тысяч… Я обречен. Все обречены.

— А добро? Добро надо прятать, — просипел Любовод. — Разорят ведь захватчики. Спрятать все надобно, правитель. Схоронить.

— Подожди, — облизнул пересохшие губы Олег. — Ты говорил, что руководишь мертвыми лучше брата. Так, может, ты сможешь перехватить… Направить мертвых против него.

— Мертвецы подчиняются тому, кто их оживил! Я могу… Я могу перебить население столицы, оживить и кинуть мертвых против Раджафа. Но его слишком мало! Ну же, ведун Олег, придумай что-нибудь! Или не убивать их? Хотя какая разница, брат все равно перебьет всех. Бежать… Чужеземец, мой дворец удержится против них? Великие боги, Раджаф никогда раньше не воевал мертвыми!!! Десять тысяч! — Аркаим опять заметался от стены к стене, остановился перед ним: — Скажи, мой дворец устоит? Он устоит? Правду, скажи мне правду! Ну почему ты молчишь?!

— Дай подумать!

— Подумать? — Мудрый Аркаим опять заметался по залу. — Знание, у нас есть знание. Раджаф не касался книги, он его не получил. Проклятие Итшахpa, теперь книга опять достанется ему! Но теперь это будет целая книга! О чем ты думаешь, чужеземец? Ты сам говорил, что от нашего знания раньше чем через пятьсот лет пользы не будет! А Раджаф выжжет этот город дотла уже завтра. Да ответь же мне! Ты мой воевода! Нам бежать? Нам бежать — или ты справишься с ним?

— Куда бежать? — взвыл Любовод. — Куда? Зима вокруг, реки подо льдом.

— Не знаю, — мотнул головой Аркаим. — Не знаю. Некуда. — Он вдруг стал спокоен, хотя и угрюм. — Будем ждать здесь. Бесполезно, все бесполезно. И все же… Все же я почти победил. Мне оставалось лишь открыть врата… Врата! Чужеземец, если открыть врата, Раджаф ничего не сможет сделать! Итшахр — бог мира мертвых. Против него воины брата сражаться не станут, не смогут. Мертвые подчиняются ему! Прошу тебя, ведун Олег. Мы должны открыть врата.

— Нет, — покачал головой Олег. — Третья жертва — это жизнь девушки. Я не дам убить Урсулу.

— Но ее все равно убьют, колдун! Нас всех убьют!

— Нет, не убьют! — вскинул руку мудрый Аркаим. — Она не умрет.

Он подошел к Середину, встал перед ним, отер лицо ладонями, тихо заговорил:

— Пойми, чужеземец. Когда откроются врата Итшахра, наши миры соединятся. Они станут единым целым. Мир мертвых и мир живых. Это будет одно. Врата откроются, и через них твоя девушка вернется к тебе. Вы останетесь вместе. И я сделаю все, чтобы вы были счастливы, богаты, могучи, чтобы вы правили достойными странами. Смерти больше не будет. Твой друг встретится со своими умершими родичами, ваш кормчий — с погибшими товарищами. Если ты кого-то безвозвратно потерял в этом мире, то обретешь их снова. Врата соединят наши миры. Навсегда. Мы не станем убивать твоей невольницы. Мы убьем саму смерть.

— Олег, я умоляю тебя, соглашайся! — взмолился новгородец. — Ксандр, скажи ему! Урсула! Завтра нас перебьют всех! Мы лишимся всего, чего добились! Неужели вы хотите умереть? Урсула, мы вернем тебя! Мы вернем тебя назад. Великие боги, да вразумите же их!

— Как ты думаешь, ведун Олег, — так же тихо произнес Аркаим. — Что сделает мой брат, если твоя невольница попадет к нему в руки живой? Догадываешься? Забавно то, что тебя в таком случае никто и ни о чем спрашивать не станет. Не хочешь приносить в жертву — хотя бы убей ее, чужеземец. Тебя не обрадует, когда после открытия врат и соединения миров ты вернешься к жизни только для того, чтобы подвергнуться мести за свою борьбу против тирана. И эта месть будет длиться вечно. Ведь новое устройство мира установится навсегда.

— Ты угрожаешь мне, правитель?

— Угадай, кто станет второй жертвой вечной мести моего брата, чужеземец? Мне придется терпеть муку рядом с тобой. Вечно. Вечно! Ты думаешь, я этого хочу? Да решай же ты наконец! Не то вместо нас все сомнения разрешит Раджаф.

— Можно попробовать…

— Я верну тебе твою невольницу, ведун Олег, — расплывчатый ответ правителю почему-то не понравился. — Верну сразу же после обряда. Клянусь тебе, я отдам ее в тот же час, как откроются врата Итшахpa. Смерти не будет. Так ты согласен на обряд? Да или нет?

— Да, согласен.

— Коней! — Мудрый Аркаим отошел от него и закрутился, громко призывая: — Меня слышит хоть кто?! Седлайте коней!

Знакомый путь занял меньше дня — но к святилищу путники прибыли все же в темноте. Ночевать пришлось прямо у ног зеленого бога — лучшего места в потемках не нашли. Но Итшахр, судя по всему, не обиделся. Никаких бед на головы путников не обрушил.

На рассвете к святилищу прибыл караван из двух десятков вьючных лошадей, которых сопровождали около полусотни слуг. Они споро начали разворачивать уже знакомое Олегу действо: жаровни по краю площадки, полог, полотняные стены. Работали спокойно и уверенно. Где-то через час подъехали еще путники — жрец, трое молодых служителей. Они принесли и поставили возле алтарной стены странное сиденье — похожее на кресло с подлокотниками, но со спинкой, сильно откинутой назад, и с желобком от верхней части влево. Оставалось удивляться, когда только Аркаим успел все так тщательно приготовить.

Полыхнули жаровни, пространство под пологом начало быстро прогреваться. Еще бы — двадцать треножников на столь малый объем. На кресле служители разложили принесенные из воинского лагеря бурдюки с горячей водой — похоже, мудрый Аркаим подумал и об этом.

Наконец приготовления были закончены. Двое молодых служителей замерли у стены, справа и слева от ног Итшахра, — пожилой жрец встал за спинкой кресла.

— Ступайте все! — взмахнул руками мудрый Аркаим. — На священном обряде открытия врат не должно быть посторонних!

Смолевники из охраны, слуги, Любовод и Ксандр вышли. Олег упрямо остался. Но правитель, видимо, и не ожидал от него столь большой скромности, а потому промолчал.

— Всесильный Итшахр! — медленно подошел к алтарной стене чародей. — Мы, возлюбленные дети твои, склоняемся пред проснувшимся богом мира, обретшим силу и подошедшим к вратам. Мы, возлюбленные дети твои, ждем тебя здесь, молим о радости свидания и готовимся открыть врата мудростью, волею и ключом своим.

Все это было торжественно, величественно, исполнено радости — но в поведении присутствующих ведун совершенно не ощутил беспокойства, и это неприятно кольнуло его в душу.

— Возлюбленная наша сестра, — повернулся к невольнице мудрый Аркаим. — Спрашиваю тебя: добровольно ли и с радостью ты становишься ключом к вратам бога Итшахра?

Урсула повернула голову к Олегу. Он кивнул.

— Да, — тихо ответила рабыня.

— Сними с себя эти одежды, сестра. Для праздника открытия врат Итшахра нужны праздничные одежды.

Девушка послушно обнажилась, старенький жрец поднес ей груду золотых колец, потянул за крупные рубины сверху — и одеяние вдруг развернулось в длинную кольчугу, сплетенную из золотых колец, украшенную множеством самоцветов, золотых накладок и дисков.

«Да, с такого платья кровь отмоется без труда, — отметил Олег. — На тряпье, что ли, экономят?»

Урсула неуклюже одевалась, и Середин опять удивился спокойствию и торжественности Аркаима и служителей. Время уходило, но никого это не беспокоило. Так ли должны вести себя люди, к столице которых именно сейчас подступает безжалостный враг? А что, если Раджаф окажется более быстрым и решительным? Что, если Итшахр не успеет остановить его до момента падения города?

Олег вспомнил, что ни Раджафа, ни его войска он, вообще-то, не видел. Не видел горящих мертвых городов, посланников из селений, узнавших о беде, не видел ровным счетом ничего! Даже дымов на горизонте! Дымов от полыхающих городов…

— Неужели обманул? — одними губами прошептал ведун.

— Возлюбленная сестра! Второй раз спрашиваю тебя, добровольно ли и с радостью ты становишься ключом к вратам бога Итшахра?

Девушка опять повернула голову к Олегу. Он кивнул.

— Да, — еще тише, чем в прошлый раз, ответила она.

«А ведь как удобно! — понял Середин. — Несколько слов, пара громких панических выкриков — и я сам, своими собственными руками привел Урсулу на алтарь бога мертвых. И даже уговариваю ее соглашаться и вести себя спокойно и красиво».

— Всесильный Итшахр! — воздел руки перед идолом мудрый Аркаим. — Мы, возлюбленные дети твои, склоняемся пред проснувшимся богом мира, обретшим силу и подошедшим к вратам. Мы, возлюбленные дети твои, ждем тебя здесь, молим о радости свидания и готовимся открыть врата мудростью, волею и ключом своим.

«А что, если война все-таки идет? Если это правда, и сейчас мертвые сотни штурмуют стены, врываются в дома, режут детей и женщин, младенцев и стариков? И проведенный правильно, с точностью до последней мелочи, обряд единственно и сможет остановить их гибель, оборвать кровавую бойню, прервать войну?»

— Возлюбленная сестра наша! Третий раз спрашиваю тебя, добровольно ли и с радостью становишься ты ключом к вратам бога Итшахра?

Невольница опять скосила глаза на Середина.

«Так обманывает он или нет? Война кипит — или выдумана? Гибнет кто-то, кроме Урсулы, или это все блеф?!»

Ведун кивнул.

— Да, — еле слышно выдохнула девушка.

— Садись на это ложе, сестра. Да, и откинься назад.

Рабыня откинулась, и ее горло оказалось как раз над тем местом, откуда начинался желобок. Олег поймал ее затравленный взгляд.

— Всесильный Итшахр! Во имя единения миров наших! Во имя исполнения предначертания нашего! Во имя открытия врат!

Мудрый Аркаим высоко занес обсидиановый жертвенный нож. Олег тоже рванул саблю, кинулся вперед — и нож звонко клацнул о подставленный под него клинок.

— Ты что творишь, чужеземец? — как-то даже растерялся правитель.

— Верить можно лишь тому, что удается пощупать, мудрый Аркаим, сражаться за то, что понимаешь, и любить то, что не любить невозможно. Из всего, творящегося вокруг, я понимаю только одно, мудрый Аркаим. Я не хочу, чтобы она умирала.

— А-а-а-а!!! — Чародей с места сорвался в свою стремительную «мельницу», напирая на врага, и Олег еле успевал отмахиваться, два раза подряд едва не потеряв клинок, зацепленный рукавом.

Стоявший слева у стены служитель, увидев нападение на хозяина, вытянул спрятанный в поясе нож, ринулся на помощь. Но ведун атаку заметил, отпрыгнул на шаг назад, саблей подсек руку с ножом и толкнул противника вперед, прямо на правителя. Несколько мгновений — и человек превратился в разлетающиеся клочки мяса. Но мгновения — это жизнь. Олег успел отскочить к жаровне, метнуть ее в Аркаима, потом вторую, третью. Чародей, отмахиваясь, наступал, но после десятого треножника все ж таки металла, огня и углей стало для него слишком много. Он остановился, тяжело дыша — Середин, используя момент, перемахнул святилище, схватил Урсулу, сдернул с жертвенного кресла и прижал к себе, выставив вперед саблю.

— Проклятие Итшахра! Почему же ты мне все время мешаешь, чужеземец? Почему ты все время попадаешься у меня на пути? Откуда ты вообще взялся на мою голову?!

— Я, мудрый Аркаим, может быть, специально родился, чтобы оказаться на твоем пути. Специально учился колдовству и умению драться, чтобы в последний миг остановить тебя… Тебя… Те…

Сабля в его внезапно ослабшей руке опустилась. Урсула, больше не сжимаемая в объятиях, отступила в сторону.

Ведун минуты три стоял молча и смотрел перед собой, прежде чем в достаточной мере осознал, что находится на лестничной площадке панельного пятиэтажного дома. Яркий лунный свет падал на гексаграмму, вычерченную из двух треугольников. В нижнем, «магическом», еще горели три свечи. Верхний, естественно, был «чистым».

Медленным движением он заученно опрокинул свечи, отчаянно роясь в памяти. Когда же это было? Кажется, пять лет назад. Пять лет! Нет, какие пять лет? Вот же, свечи еще не догорели! Значит, всего мгновение?

С чего же все начиналось? Он приготовил магические мелки, формулу, фигуру. Он вроде бы хотел узнать, ради чего корячится, посещая военно-исторический клуб старика Ворона. Помнится, Ворон же его на это дело и подбил. Он все приготовил для заклятия мертвого змея — оно же заклинание Велесовой книги, прозванное «ум на халяву», — произнес заклинание с вопросом…

«Ты, птица алая, достань из сундука книгу Велесову, — пробормотал он тогда последние слова, — спроси книгу… Спроси, зачем нам знание колдовское да умение ратное?»

А что он ответил минуту назад мудрому Аркаиму?

«Специально учился колдовству и умению драться, чтобы в последний миг остановить тебя перед открытием врат…»

Вот, значит, и все. Он задал вопрос, он получил ответ — заклинание закрылось, он оказался дома.

— Ква, — подвел итог размышлениям Олег.

— Мы попали в мир мертвых, господин?

— Вот это ква… — Середин отчаянно попытался сообразить, невольница действительно перескочила сюда вместе с ним или это всего лишь небольшой глюк, который скоро пройдет? Потом опустил взгляд на себя. Он был в бобровом налаткике, меховых штанах и войлочных сапогах с кожаной подошвой. Похоже, заклинание вернуло его в одежде, а также со всем добром, что было при нем. Как с вещами закинуло туда, так же вернуло и обратно. Если это верно, то Урсула никуда не денется. Держал он ее крепко, никаким колдовством не оторвать.

— Только камень… — Она провела пальцами по крашеной стене, по ступенькам. С интересом потрогала перила. — Тут будет жестко спать, господин. И холодно. А почему ты умер? Тебя тоже убил мудрый Аркаим?

— Так, ключа у меня, конечно, нет… Не помню, запирал я замок или нет? Идем… — Он растер ногой колдовской рисунок, подобрал свечи, сбежал на площадку, толкнул дверь. Она открылась. Значит, обошлось. Он завел за собой рабыню, защелкнул замок.

— Это ты, Олежка? — спросили из большой комнаты.

— Да, мама. Чего не спишь?

— Фильм интересный.

— Угу… — Ведун открыл дверь в свою комнату, толкнул туда Урсулу, вошел следом. Указал ей на стул: — Садись. И помолчи, очень прошу…

Он скинул налаткик прямо на пол, расстегнул пояс, ногой задвинул саблю под кровать. Вытянул верхний ящик стола, нашел атлас автомобильных дорог.

— Так, Каим тут есть? Фигушки. Ну это понятно. Тогда посмотрим по рекам, они-то никуда не делись. Ага, вот и он, пуп земли, перекресток миров, середина мира.

Место, из которого реки текли в разные стороны: Урал — в Каспий, Кама — в Волгу, Тобол — в Северный Ледовитый океан, — находилось примерно посередине между городами Миассом и Белорецком и закрывалось на карте подушечкой мизинца. Что интересно, селений так не появилось до сих пор. По реке Урал Олег скользнул пальцем вниз.

— Так, это, получается, Большой Каим, а граница между землей отверженных и Каимом это… Сакмара. Зело выше Оренбурга. Башкирия, кажется…

Он закрыл атлас, вышел из своей комнаты, постучал в мамину:

— Раз ты все равно не спишь, дай мне энциклопедию взглянуть, на букву «Б».

— Заходи, бери.

Середин толкнул дверь, шагнул к книжной полке.

— Боже мой, на кого ты похож! Ты со своим клубом скоро совсем одичаешь! Как тебя милиция не арестовала? Прямо снежный человек. И пахнешь, как горилла. В душ бы лучше сходил.

— Сейчас, — вытянув нужный том, Олег вернулся к себе, принялся листать страницы. — Башкими, Башкин, Башкирия… Ла-ла-ла… Вот, исторический экскурс. Первые упоминания о башкирах относятся к девятому-десятому векам. В тринадцатом веке территория Башкирии захвачена монголо-татарами. В середине шестнадцатого башкиры приняли русское подданство на основе соглашения с Иваном Грозным. В результате вхождения Башкирии в состав Русского государства в крае прекратились феодальные междоусобицы, начали устанавливаться хозяйственные и культурные связи между башкирами и русскими переселенцами. Русское правительство гарантировало сохранение за башкирами занимаемых ими земель… Дальше неинтересно. Вот так, девочка. Похоже, ничего у нашего мудрого Аркаима не выгорело, ничего про каимцев в истории не упомянуто. Скажу больше. Кажись, два братика в своей сваре так разорили родные земли, что там вовсе никого из каимцев не осталось. Пришли новые люди и принесли новые имена.

Он захлопнул томик, понес его обратно.

— Олег, не обижай меня. Стыдно, право слово. Я же просила тебя принять душ!

— Я туда и иду, мама. — Он вернул том на полку. — Просто хотел взять чистое белье и одолжить твой халат.

— Халат-то зачем?

— Холодно…

У себя в комнате он стянул штаны и сапоги, потом снял с невольницы золотую кольчугу, накинул ей на плечи халат, повел за собой.

— Забирайся туда, — указал он на ванну, задернул занавеску, пустил из крана воду, настроил, переключил рычаг и полез вслед за Урсулой.

— Она теплая, господин! Сверху теплая вода течет!

— Я знаю…

Олег снял с крючка мочалку, сунул под воду. Он не испытывал иллюзий по поводу того, что рабыня быстро разберется среди мыл, шампуней и гелей, а потому решил для начала помыть ее сам.

— Какая странная стена, — погладила она кафель ладошкой. — Как же ее так отполировали? Красиво. Тепло. Хорошо быть мертвым, правда, господин?

— Должен тебя огорчить, — выдавил на мочалку гель Середин. — Ты совершенно жива. И пребудешь таковой еще очень долго.

— Откуда тогда вот это все… странное и невероятное?

— Тебе ли удивляться, девочка? После всего, чего ты насмотрелась за последний год.

— Если я жива — значит ворота Итшахра не открылись? Мир мертвых не соединился с нашим, бог не пришел, мертвые остались мертвыми, война не остановилась…

— Успокойся. Я думаю, Аркаим нас просто обманул. Никакой войны не было. Он придумал это, чтобы убедить нас добровольно принести тебя в жертву. Так что радуйся. Мы смогли спастись в самый последний момент.

— Да? Но у него во дворце все равно было хорошо. И самоцветы. Жалко, они так и остались там.

— Не жалей. Мы бы все равно не получили ни одного камушка.

— Почему, господин?

— Если про нападение Раджафа нам сказали правду, в чем я сильно сомневаюсь, все сокровища достались бы ему. Если нет — то, принеся третью жертву, Аркаим убил бы нас и оставил сокровища себе. Зачем ему отдавать такое богатство каким-то бродягам? Он поражал нас своей щедростью, чтобы мы доверились ему, чтобы трудились на него. Он ведь понимал, что зимой мы все равно никуда из Каима не денемся. Сказал, что сундуки самоцветов наши — но на деле собирался выполнить все жертвоприношения еще до ледохода. И все, мы ему больше не нужны. Можно топить в проруби. Бесплатно и без хлопот. Зачем делать из нас врагов, если можно посадить на такой поводок, чтобы мы сами себя и сторожили, и защищали, и на алтарь легли? Да еще и брата его за просто так разгромили! Подними руки, я тебя намылю.

— Все равно жалко, — послушно вскинула локти Урсула. — Ведь мы могли бы открыть врата Итшахра, соединить мир мертвых и живых, сделать его общим. И тогда все мертвые стали бы живыми.

— И в этом я тоже сомневаюсь.

— Почему?

— Пока я был там, в вашем мире, я воспринимал слова пророчества точно так же. Но у разных времен разные оценки. Вернувшись сюда, я сразу вспомнил очень о многом, что вам, к счастью, неведомо. Понимаешь, наши мудрецы придумали такие бомбы, что, если бросить на город всего одну, он превратится в обгорелую яму. А несколькими такими бомбами можно уничтожить целую страну. Начав войну такими бомбами, можно за один час сделать землю еще более мертвой, нежели мир мертвых бога Итшахра. Еще у нас придуманы такие хитрые… запахи — чесночный, ореховый. Если распылить его в чужой стране, там умрет все живое. А если начать запахами воевать, умрет все живое на земле. Еще мудрецы приучили лихоманок нападать на чужие города. Если начать воевать ими, то все живое умрет от болезней. Поэтому не нужно говорить об открытии врат Итшахра и соединении миров. Это будет означать не то, что мертвые станут живыми, а то, что живых не останется нигде. И будет единый мир под властью единого бога. Но этот единый мир станет самым мертвым миром из всех возможных.

— Неужели вы воюете таким оружием, господин?

— Нет, что ты, Урсула. В нашем мире есть одна-единственная страна, которая применила все эти виды оружия против людей. Но даже она не смогла истребить жизнь на планете. И теперь я знаю почему. Чтобы открыть врата Итшахра и соединить миры живых и мертвых в единое целое, нужно принести третью жертву. А я этого никогда и ни за что не позволю. — Олег чуть наклонился и поцеловал девушку в лоб. — Теперь давай немного помолчим, Мне нужно подумать кое о чем, куда более важном, нежели спасение жизни на нашей планете.

— О чем же ты мыслишь, господин?

— О том, что я скажу про тебя своей маме, когда мы вместе выйдем из ванной.

Примечания

1

Солнечным светом.

2

Плес — самый яркий пример. Известен с первой половины XII века, но основан Василием Первым в 1410 году.

3

Сейчас немодно вспоминать, но именно «Русская Правда», один из первых сохранившихся памятников отечественного права (IX век), утверждала, что лицо, уличенное в краже, но отрицающее свою вину, должно предстать перед 12 мужами, которые решат вопрос о его ответственности. Стойкость этого обычая подтверждается упоминаниями о подобных выборных судьях в договоре Смоленска с немецкими городами (1229 год) и в Псковской судной грамоте (1467 год). Позднее этот вид суда распространился и на многие другие страны.

4

Автор не изгаляется в своих фантазиях. Многие виды оленьих упряжек управляются именно так.

5

Читателю желательно помнить, что, с точки зрения человека прошлого, Вселенная — это вовсе не космос, а всего лишь обитаемые людьми земли. Вселенские соборы, например, решали вопросы не космогонии, а верования жителей одного относительно маленького полуострова.

Content

Александр Прозоров
Конец пути

Беглецы

Ищейка

Всесильная книга Махагри

Седьмой осколок

Вторая жертва

Конец пути

Примечания