Константин Случевский

В ПУТИ

В ЗАОНЕЖЬЕ

Верст сотни на три одинокий,

Готовясь в дебрях потонуть,

Бежит на север неширокий,

Почти всегда пустынный путь.

Порою, по часам по целым,

Никто не едет, не идет;

Трава под семенем созрелым

Между колей его растет.

Унылый край в молчаньи тонет…

И, в звуках медленных, без слов,

Одна лишь проволока стонет

С пронумерованных столбов…

Во имя чьих, каких желаний

Ты здесь, металл, заговорил?

Как непрерывный ряд стенаний,

Твой звук задумчив и уныл!

Каким пророчествам тут сбыться,

Когда, решившись заглянуть,

Жизнь стонет раньше, чем родится,

И стоном пролагает путь?!

ЦИНГА

Когда от хлябей и болот

И от гнилых торфяников

Тлетворный дух в ночи идет

В молочных обликах паров,

И ищет в избы он пути,

Где человек и желт, и худ,

Где сытых вовсе не найти,

Где вечно впроголодь живут, —

Спешите мимо поскорей,

Идите дальше стороной

И прячьте маленьких детей:

Цинга гуляет над землей!

«Ах, мама! Глянь-ка из окна…

Там кто-то есть, наверно есть!

Вон голова его видна,

Он ищет щелку, чтоб пролезть!

Какой он белый и слепой!..

Он шарит пальцами в стене…

Он копошится за стеной…

Ах, не пускай его ко мне!..»

Дитя горит… И сух язык…

Нет больше силы кликнуть мать…

Безмолвный гость к нему приник,

Припал! дает собой дышать!

Как будто ластится к нему,

Гнетет дитя, раскрыл всего,

И, выдыхая гниль и тьму,

Себя он греет об него…

Так, говорят, их много мрет

В лачугах, маленьких детей, —

Там, где живут среди болот,

У корелы и лопарей!

НА ВОЛЖСКОЙ ВАТАГЕ

Это на Волге, на матушке, было!

Солнце за степью в песках заходило.

Я перебрался в лодчонке к рыбацкой ватаге,

С ромом во фляге, —

Думал я, может, придется поднесть

Выпить в мою или в ихнюю честь!

Белая отмель верст на пять бежала.

Тут-то в рогожных заслонах ватага стояла.

Сети длиной чуть не в версту на древках торчали,

Резко чернея на белом песке, просыхали…

Домик с оконцем стоял переносный;

Края далекого сосны,

Из Ярославля, знать, срубом служили,

Смолы сочили…

Вижу: хозяин стоит; он сказал:

«Ваше степенство, должно быть, случайно попал?

Чай, к пароходу, поди, опоздали,

Заночевали?»

Также сказал, что улов их недурен

И что, хоть месяц был бурен,

Все же у них

Рыбин больших

Много в садке шевелится!

Может, хочу убедиться?

В ближнем яру там садок пребольшущий стоял.

Был поделен он на. клети; я шесть насчитал;

Где по длине их, а где поперек

Сходни лежали из тонких досок.

Каждая клеть была рыбой полна…

Шумно играла в них рыбья волна!

Стукался толстый лосось, и юлила стерлядка;

В звучно плескавшей воде, посреди беспорядка,

Чопорно, в белых тесьмах, проходила севрюга;

«Есть, — говорил мне хозяин, — у нас и белуга!»

Сунул он жердь и по дну поводил,

Поднял белугу! Нас дождь окатил,

Чуть показалась она… Мощным плесом хлестнула,

Точно дельфин кувырнулась и ко дну юркнула…

Ночь налегла той порой…

Очередной

Сети закидывал; прочие кучей сидели;

Два котелка на треногах кипели;

Яркий огонь по синеющей ночи пылал,

Искры метал…

Разные, пестрые люди в той куче столпились…

Были такие, что ближе к огню протеснились;

Были такие, что в мрак уходили, —

Точно они свои лица таили!

«Что его, — думали, — к нам сюда носит?

Ежели вдруг да про пашпорты спросит?

Правда, далеки пески! Не впервой уходить!

Дернула, видно, нелегкая нас посетить!..»

Фляга с ямайским осталася полной при мне:

И повернуть-то ее не— пришлось на ремне!

Даже и к слову прийти не пришлось никому;

Был я не по сердцу волжской ватаге, — видать

по всему! —

Выходцем мира иного,

Мало сказать, что чужого…

Только отъехавши с версту от стана,

Лодкой спугнув по пути пеликана,

Он на волнах уносившейся Волги дремал, —

Что пеликаны на Волге бывают, того я не знал, —

Издали песню я вдруг услыхал хоровую…

В звездную ночь, в голубую,

Цельною шла, не куплет за куплетом, —

Тьму рассекала ночную высоким фальцетом

И, широко размахнув для полета великого крылья,

Вдруг ни на чем обрывалась с бессилья…

Чудная ночь эту песнь подхватила

И в отголосках без счета в безбрежную даль проводила…

НА ВОЛГЕ

Одним из тех великих чудодействий,

Которыми ты, родина, полна,

В степях песчаных и солончаковых

Струится Волги мутная волна…

С запасом жизни, взятым на дорогу

Из недр глубоких северных болот,

По странам жгучим засухи и зноя

Она в себе громады сил несет!

От дебрей муромских и от скитов раскола,

Пройдя вдоль стен святых монастырей,

Она подходит к капищам, к хурулам

Другого бога и других людей.

Здесь, вдоль песков, окраиной пустыни,

Совсем в виду кочевий калмыков,

Перед лицом блуждающих киргизов,

Питомцев степи и ее ветров, —

Для полноты и резкости сравненья

С младенчеством культуры бытовой, —

Стучат машины высшего давленья,

На пароходах с топкой нефтяной,

С роскошных палуб, из кают богатых

В немую ширь пылающих степей

Несется речь проезжих бородатых,

Проезжих бритых, взрослых и детей;

И между них, чуть вечер наступает,

Совсем свободно, в заповедный час,

Себя еврей к молитве накрывает,

И Магомета раб свершает свой намаз;

И тут же рядом, страшно поражая

Своею вздорной, глупой болтовней,

Столичный франт, на службу отъезжая,

Все знает, видел и совсем герой!

Какая пестрота и смесь сопоставлений?!

И та же все единая страна…

В чем разрешенье этих всех движений?

Где всем им цель? Дана ли им она?

Дана, конечно! Только не добиться,

Во что здесь жизни суждено сложиться!

Придется ей самой себя создать

И от истории ничем не поживиться,

И от прошедшего образчиков не брать.

НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

В ясном небе поднимаются твердыни

Льдом украшенных, порфировых утесов;

Прорезают недра голубой пустыни

Острые углы, изломы их откосов.

Утром прежде всех других они алеют

И поздней других под вечер погасают,

Никакие тени их покрыть не смеют,

Над собою выше никого не знают.

Разве туча даст порою им напиться

И спешит пройти, разорванная, мимо…

Пьют утесы смерть свою невозмутимо

И не могут от нее отворотиться.

Образ вечной смерти! Нет нигде другого,

Чтобы выше поднялся над целым миром,

И царил, одетый розовым порфиром,

В бармах и в короне снега золотого!

Злая ли насмешка над людьми в том скрыта,

Иль подсказан ясно смысл успокоенья —

Если мысль, темнейшая из мыслей, слита

С самой светлою из всех картин творенья?!

ВЕЧЕР НА ЛЕМАНЕ

Еще окрашены, на запад направляясь,

Шли одинокие густые облака,

И красным столбиком, в глубь озера спускаясь,

Горел огонь на лодке рыбака.

Еще большой паук, вися на нитке длинной,

В сквозную трещину развалины старинной,

Застигнутый росой, крутясь, не соскользнул;

Еще и сумерки, идя от щели к щели,

В прозрачной темноте растаять не успели

И ветер с ледников прохладой не тянул, —

Раздался звук… Он несся издалека,

Предвестник звезд с погасшего востока,

И, как струна, по воздуху звенел!

Он несся, и за ним, струями набегая,

То резок и глубок, то нежно замирая,

Вослед за звуком звук летел…

Они росли, гармония катилась,

И гром, и грохот, звучная, несла,

Давила под собой, — слабея, проносилась

И в тонком звуке чутко замерла…

А по горам высокий образ ночи,

Раскрывши синие, увлаженные очи,

По крыльям призраков торжественно ступал;

Он за бежавшим днем десницу простирал,

И в складках длинного ночного покрывала

Звезда вечерняя стыдливо проступала…

ОЗЕРО ЧЕТЫРЕХ КАНТОНОВ

И никогда твоей лазури ясной,

Сквозящей здесь на страшной глубине,

Луч солнца летнего своей улыбкой страстной,

Пройдя до дна, не нагревал вполне.

И никогда мороз зимы холодной,

Спустившись с гор, стоящих над тобой,

Не смел оковывать твоей пучины водной

Своей тяжелой, мертвенной броней.

За то, что ты не ведало, не знало

Того, что в нас, в груди людей живет, —

Не жглось огнем страстей, под льдом не обмирало —

Ты так прекрасна, чаша синих вод.

СТРАСБУРГСКИЙ СОБОР

Когда случалось, очень часто,

Мне проходить перед тобой,

С одною башнею стоял ты —

Полуоконченный, хромой!

Днем, как по книге, по тебе я

О давнем времени читал;

Безмолвный мир твоих фигурок

Собою текст изображал.

Днем в отворявшиеся двери

Народ входил и выходил;

Обедня шла, и ты органом

Как бы из груди голосил.

Все это двигалось и жило,

И даже ряд надгробных плит,

Казалось мне, со стен отвесных

В латинских текстах говорит.

А ночью — двери закрывались,

Фигурки гибли с темнотой,

С одною башнею стоял ты —

Отвсюду запертый, немой!

И башня, как огромный палец

На титанической руке,

Писала что-то в небе темном

На незнакомом языке!

Не башня двигалась, но — тучи…

И небо, на оси вертясь,

Принявши буквы, уносило

Их неразгаданную связь…

ВИСБАДЕН

В числе явлений странных, безобразных,

Храня следы отцов и дедов наших праздных,

Ключи целебных вод отвсюду обступая,

Растут, своим довольством поражая,

Игрушки-города. Тут, были дни, кругом,

Склонясь, насупившись над карточным столом,

Сидели игроки. Блестящие вертепы

Плодились быстро. Деды наши, слепы,

Труды своей земли родимой расточали;

Преображались наши русские печали

Чужой земле в веселье! Силой тяготенья

Богатств влеклись к невзрачным городкам

Вся тонкость роскоши, все чары просвещенья!

Везде росли дворцы; по старым образцам

Плодились парки; фабрики являлись,

Пути прокладывались, школы размножались.

И богатела, будто в грезах сна,

Далеко свыше сил окрестная страна!..

Каким путем лес русский, исчезая,

Здесь возникал, сады обсеменяя?

'Как это делалось, что наши хутора,

Которых тут и там у нас недосчитались,

На родине исчезнув, здесь являлись:

То в легком стиле мавританского двора,

То в грузном, римском, с блещущим фронтоном,

Китайским домиком с фигурками и звоном!

И церкви русские взрастали здесь не с тем,

Чтоб в них молиться!.. Нет, пусть будет нем,

Пусть позабудется весь ход обогащенья

Чужой для нас земли. Пусть эти города

Растут, цветут, — забывши навсегда

Причины быстрого и яркого цветенья!..

MONTE PINCIO[1]

Сколько белых, красных маргариток

Распустилось в нынешней ночи!

Воздух чист, от паутинных ниток

Реют в нем какие-то лучи;

Золотятся зеленью деревья,

Пальмы дремлют, зонтики склонив;

Птицы вьют воздушные кочевья

В темных ветках голубых олив;

Все в свету поднялись Аппенины,

Белой пеной блещут их снега;

Ближе Тибр по зелени равнины, —

Мутноводный, лижет берега.

Вон, на кактус тихо наседая,

Отдыхать собрались мотыльки

И блистают, крылья расправляя,

Как небес живые огоньки.

Храм Петра в соседстве Ватикана

Смотрит гордо, придавивши Рим;

Голова церковного Титана

Держит небо черепом своим;

Колизей, облитый красным утром,

Виден мне сквозь розовый туман,

И плывет, играя перламутром,

Облаков летучий караван.

Дряхлый Форум с термами Нерона,

Капитолий с храмами богов,

Обелиски, купол Пантеона —

Ожидают будущих веков!

Вон, с корзиной в пестром балахоне,

Красной шапкой свесившись к земле,

Позабыв о папе и мадонне,

Итальянец едет на осле.

Ветерок мне в платье заползает,

Грудь мою приятно холодит;

Ласков он, так трепетно лобзает

И, клянусь, я слышу, говорит:

«Милый Рим! Любить тебя не смея,

Я забыть как будто бы готов

Травлю братьев в сердце Колизея,

Рабство долгих двадцати веков…»

ЗА СЕВЕРНОЙ ДВИНОЮ

(На реке Тойме)

В лесах, замкнувшихся великим, мертвым кругом,

В большой прогалине, и светлой, и живой,

Расчищенной давно и топором, и плугом,

Стою задумчивый над тихою рекой.

Раскинуты вокруг но скатам гор селенья,

На небе облака, что думы на челе,

И сумрак двигает туманные виденья,

И месяц светится в полупрозрачной мгле.

Готовится заснуть спокойная долина;

Кой-где окно избы мерцает огоньком,

И церковь древняя, как облик исполина,

Слоящийся туман пронзила шишаком.

Еще поет рожок последний, замолкая.

В ночи так ясен звук! Тут — люди говорят,

Там — дальний перелив встревоженного лая,

Повсюду — мягкий звон покоящихся стад.

И Тойма тихая, чуть слышными струями,

Блистая искрами серебряной волны,

Свивает легкими, волшебными цепями

С молчаньем вечера мои живые сны.

Край без истории! Край мирного покоя,

Живущий в веяньи родимой старины,

В обычной ясности семейственного строя,

В покорности детей и скромности жены.

Открытый всем страстям суровой непогоды

На мертвом холоде нетающих болот —

Он жил без чаяний мятущейся свободы,

Он не имел рабов, но и не знал господ…

Под вечным бременем работы и терпенья,

Прошел он день за днем далекие века,

Не зная помыслов враждебного стремленья —

Как ты, далекая, спокойная река!..

Но жизнь иных основ, упорно наступая,

Раздвинувши леса, долину обнажит, —

Создаст, как и везде, бытописанья края

И пестрой новизной обильно подарит.

Но будет ли тогда, как и теперь, возможно

Над этой тихою неведомой рекой

Пришельцу отдохнуть так сладко, нетревожно

И так живительно усталою душой?

И будут ли тогда счастливей люди эти,

Что мирно спят теперь, хоть жизнь им не легка?

Ночь! Стереги их сон! Покойтесь, божьи дети,

Струись, баюкай их, счастливая река!

ХАНСКИЕ ЖЕНЫ

(Крым)

У старой мечети гробницы стоят, —

Что сестры родные, столпились;

Тут ханские жены рядами лежат

И сном непробудным забылись…

И кажется, точно ревнивая мать,

Над ними природа хлопочет, —

Какую-то думу с них хочет согнать,

Прощенья от них себе хочет.

Растит кипарисы — их сон сторожить,

Плющом, что плащом, одевает,

Велит соловьям здесь на родине быть,

Медвяной росой окропляет.

И времени много с тех пор протекло,

Как ханское царство распалось!

И кажется, все бы забыться могло,

Всё… если бы все забывалось!..

Их хитростью брали, их силой влекли,

Их стражам гаремов вручали

И тешить властителей ханской земли,

Ласкать, не любя, заставляли…

И помнят могилы!.. Задумчив их вид…

Великая месть не простится!

Разрушила ханство, остатки крушит

И спящим покойницам снится!

НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

В ясном небе поднимаются твердыни

Льдом украшенных порфировых утесов;

Прорезают недра голубой пустыни

Острые углы, изломы их откосов.

Утром прежде всех других они алеют

И поздней других под вечер погасают,

Никакие тени их покрыть не смеют,

Над собою выше никого не знают.

Разве туча даст порою им напиться

И спешит пройти, разорванная, мимо…

Пьют утесы смерть свою невозмутимо

И не могут от нее отворотиться.

Образ вечной смерти! Нет нигде другого,

Чтобы выше поднялся над целым миром,

И царил, одетый розовым порфиром,

В бармах и в короне снега золотого!

НА ВЗМОРЬЕ

(В Нормандии)

На берегах Нормандии счастливой,

Где стенами фалез земля окаймлена,

Привольно людям, счастье не химера,

Труд не гнетет и жизнь не голодна.

Еще всесильны пестрые мадонны

И, приношеньями обвешаны, глядят,

И депутаты здешних мест в Париже

На крайней правой исстари сидят.

Еще живет старинная отвага

И крепкая душа в нормандских рыбаках:

Их мощный тип не может измениться,

Он сохранен, он взрос в морских солях!

Нейдет отсюда жить к американцам

Избыток сил людских; есть место для гробов;

Бессчетных фабрик пламенные печи

Не мечут в ночь пунцовых языков.

Меж темных рощ, над тучными холмами,

Стада и табуны, и замки, и дворы;

Из них, что день, развозятся повсюду

И молоко, и масло, и сыры.

Здесь, вдоль черты приливов и отливов,

В волнах, играющих между прибрежных глыб,

Роятся тьмы вертящихся креветок;

Морской песок — и этот полон рыб.

Повсюду, словно гроздья винограда,

Лежат синеющие мули под водой,

И всякой рыбою полны рыбачьи боты,

Бегущие на утре дня домой,

Пластом ракушки берег покрывают,

И крабов маленьких веселые семьи,

Заслышав шум, под камни убегают,

Бочком ползут в пристанища свои;

И всюду между них, спокойней чем другие,

Отцы «отшельники» различных форм живут:

То рачки умные, засевшие в скорлупки

Погибших братьев, в даровой приют.

Лежит «отшельник», счастлив и беспечен,

Лежит в песке и преспокойно ждет, —

Квартирою дешевой обеспечен,

А кушанье доставит море в рот.

Свой вкусный хвостик глубоко запрятав,

Таращит этот рак проворные клешни…

То дармоеды, феодалы моря,

Невозмутимей всех других они!..

Примечания

1

Часть Рима, преимущественно занятая садами, излюбленное место прогулок (ит.).

Content

Константин Случевский
В ПУТИ

В ЗАОНЕЖЬЕ

ЦИНГА

НА ВОЛЖСКОЙ ВАТАГЕ

НА ВОЛГЕ

НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

ВЕЧЕР НА ЛЕМАНЕ

ОЗЕРО ЧЕТЫРЕХ КАНТОНОВ

СТРАСБУРГСКИЙ СОБОР

ВИСБАДЕН

MONTE PINCIO

ЗА СЕВЕРНОЙ ДВИНОЮ (На реке Тойме)

ХАНСКИЕ ЖЕНЫ (Крым)

НА ГОРНОМ ЛЕДНИКЕ

НА ВЗМОРЬЕ (В Нормандии)

Примечания