ОТРЕЧЕНИЕ ОТ БЛАГОРАЗУМЬЯ

(МЕЖДУ ПРАГОЙ И ПАРИЖЕМ)

Историческая фантасмагория времен Реформации

В тишине бездыханной ночной

Ты стоишь у меня за спиной,

Я не слышу движений твоих, —

Как могила, ты темен и тих.

Оглянуться не смею назад,

И на мне твой томительный взгляд,

И, как ночь раскрывает цветы,

Что цветут для одной темноты,

Так и ты раскрываешь во мне

Все, что чутко живет в тишине, —

И вошел я в обитель твою,

И в кругу чародейном стою.

Ф. Сологуб, «Город».

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

СОЗЕРЦАТЕЛЬ

«Не знающее границ вожделение к золоту и неутоленная жажда бренной мирской власти — вот каково подлинное имя сатаны!..»

Из буллы Папы Римского Целестина V, 1294 г.

УВЕРТЮРА

Ночь в дождливом октябре

Странные времена царили в доброй веселой Англии. Настороженные и приглушенные, будто в ожидании перемен, связанные из недомолвок, опасливых взглядов и перешептываний.

На Континенте дым стоял коромыслом: монах-фанатик несколькими ударами плохо заточенного ножа отправил на тот свет не самого худшего из французских королей, на землях распадающейся Священной Римской империи творилось нечто, смахивающее на войну всех против всех: король против вассалов, вассалы же умудрялись перессориться между собой и собственными крестьянами, которые тоже времени даром не теряли, памятуя о примере Яна Жижки и его таборитах... И добавьте ко всему этому горожан, повадившихся иметь по любому вопросу свое мнение, да учтите, что первейшим вопросом, задававшимся встреченному незнакомцу, было не «Как тебя зовут?», а «Католик или протестант?».

Протестанты резали католиков, те, разумеется, не оставались в долгу, «Божьи собачки» — монахи-доминиканцы — с минуты на минуту ждали пришествия Антихриста, и, дабы не терять драгоценного времени в пустопорожнем ожидании, рьяно охотились на всяческого рода ведьм, чародеек, колдунов, предсказателей, гадалок и алхимиков (последних, впрочем, хватать без разбору опасались — неровен час, у эдакого еретика и безбожника окажется высокий покровитель, а к чему скромному монашескому ордену ненужные ссоры с сильными мира сего?).

Британскими островами ведьмы, похоже, брезговали — сыро, наверное. Со знаменитого Челмсфордского суда 1566 года, когда после долгих словопрений судьям удалось дотащить до виселицы троицу преклонного возраста особ, ничего интересного не случалось. Да, в 1592 изловили ведьму по прозвищу «матушка Аткинс», да еще в 1597 полусвихнувшийся мальчишка обвинил в ведьмовстве некую старуху Алису Гудридж, но результатом сих успехов инквизиции стала лишь развернувшаяся памфлетная баталия между сторонниками существования ведьм и их противниками, а время шло своим чередом, и часы по обе стороны Английского пролива отсчитывали секунды и минуты. Антихрист, правда, пока не появлялся.

Совсем недавно скончалась великая королева Британии Элизабет Первая, и на троне ее сменил Яков Первый, он же Джеймс из династии Стюартов, до того худо-бедно управлявшийся на вечно раскачивающемся шотландском троне. Молодой король не чурался изящной словесности и философских выкладок, а также твердой веры в пребывание на земле злокозненных врагов рода человеческого в лице всяческообразных ведьм и колдунов, результатом чего стал познавательный и ученейший труд Их величества под названием «Демонология», изданный в Эдинбурге.

Однако времена проходят, люди и их воззрения на жизнь меняются, и вот уже так замечательно начавшийся процесс малолетней Анны Гантер против околдовавших ее соседок, естественно, оказавшихся зловредными ведьмами, блистательно проваливается — настырному королю-правдоискателю, видите ли, приспичило выслать личного представителя для более подробного ознакомления с делом! И, увы, со всей очевидностью выяснилось следующее: малышка Гантер оказалась мошенницей по призванию. Процесс пришлось срочно свернуть, обвиняемых отпустить, а севшим в лужу инквизиторам — сделать хорошую мину при плохой игре.

Скептицизм короля Джеймса рос год от года, очистительные костры вспыхивали все реже и реже, выучившиеся красивым словесам писаки все громче заявляли о том, что ведьмы... нет, они, конечно, существуют, с этим никто не спорит, но как бы это сказать... они не столь могущественны, как нам кажется... да и ведьмы ли они, если вдуматься?.. и кто хоть раз лично, своими глазами наблюдал в наше просвещенное время караван летящих на метлах колдуний?.. И вообще, джентльмены, нам ли следовать за этими безумцами из-за Пролива, у которых любая женщина априори является ведьмой, а если она хорошенькая — вдвойне?

Вот так-то.

Жителей Англии куда больше интересовали корабли, приходившие из загадочного Нового Света, сокровища и тайны заатлантического материка, возможность сделать имя и выкарабкаться из мира обыденности, нежели охота за старухами, державшими у себя в доме по десятку разномастных кошек и якобы плававшими по волнам Ла-Манша на решетах. На худой конец, давайте раз и навсегда выясним, будем мы подчиняться Папе Римскому или нет, стоит ли давать приют беглым французским гугенотам или нет, и какую выгоду мы с этого будем иметь, но ведьмы?.. Извините, не до того! Желаем всяческих успехов на поприще, и прочая, и прочая, однако... Обойдитесь как-нибудь без нас!

Я тоже когда-то полагал, что ведьмовство, демоны или Черные Мессы — суть фантазии наших не в меру впечатлительных предков или бредни свихнувшихся от монастырского ничегониделания дутых святош. Хотя, конечно, нет дыма без огня, слухов — без почвы да и сам святейший Папа (уж на что авторитет!) подтверждает существование в мире смертных многообразной нечисти. Но покажите мне хоть одну настоящую, бородавчатую, клыкастую и хвостатую ведьму (ушедшую в магической науке дальше травничества да бабушкиных заговоров) и позвольте опробовать в качестве средства передвижения ее помело — тогда уверую безоговорочно.

Я — прагматик, и горжусь этим! Но именно сей неистребимый прагматизм заставил меня влипнуть в историю, в реальность которой, буде она произошла бы не со мной, поверить было бы невозможно. Просвещенный семнадцатый век не должен терпеть того, что ученые мужи Оксфорда, Толедо или Сорбонны ныне считают «варварством» или же «предрассудками», однако... Можете считать меня суеверным варваром. Обижаться тут нечему.

Впрочем, обо всем по порядку.

...Стоял октябрь 1610 года, поздний вечер. Дело происходило на границе Англии и Уэльса, в какой-то глухой деревушке, разумеется, в трактире, совмещавшим в себе место для посиделок окрестных выпивох и захудалый постоялый двор. Не помню, как он назывался. Может, «Серебряный щит», может, «Лиса и гончие» или «Королевский ужин», хотя ни один король, включая легендарного Альфреда Саксонца, никогда сюда не заглядывал, дабы с риском для жизни отведать местного варева. По крыше стучал непрекращающийся мелкий дождь, кое-где капли отважно проложили себе путь под кровлю и бодро плюхались в подставленные для этой цели помятые жестяные тазы. В общем, ничего особенного, все знакомо, привычно до отвращения, и еще более отвратительно, если у вас имеются деньги, поручение, которое вам надлежит исполнить (а вам не хочется), и осознание того, что ничего хорошего в вашей жизни не предвидится, зато плохого — сколько угодно.

У человека за соседним столом — пожилого низенького лысоватого типа с обманчиво простецким взглядом — денег не имелось. Зато в его распоряжении находилась потрепанная черно-белая хламида (в коей при некоторой игре фантазии угадывалась орденская одежда братства святого Доминика), и врожденный талант словоблудия, сиречь способности убедить собеседника в чем угодно. К сожалению, святой отец выбрал неподходящую аудиторию, и все его попытки убедить полусонного и туповатого владельца заведения в том, что само присутствие доминиканца в здешнем убогом жилище есть плата за уничтоженный помянутым доминиканцем обед и эль, не увенчивались успехом. Вдобавок, к перепалке начались прислушиваться другие посетители, и она грозила обернуться старой доброй потасовкой, к исходу которой слабосильному святому отцу изрядно намяли бы ребра.

В другое время я бы просто не обратил внимания на эту сцену, но, как уже говорилось, от скуки хорошо любое средство. Несколько шиллингов заставили хозяина снова погрузиться в дремоту за стойкой, а приготовившихся к лицезрению небольшого скандала зевак разочарованно вздохнуть, вернувшись к своим кружкам и пережевыванию местных сплетен. Я же заполучил собеседника — довольно остроумного, хотя и желчного, образованного, если судить по проскальзывающим в речи оборотам и выражениям, и как-то мало вяжущегося с расхожим представлением о служителях знаменитого инквизиторского ордена Domini Canes — Псов Господних.

Его, как выяснилось, звали Алистер. Алистер Мак-Дафф. Отец Алистер, если угодно. Очередная жертва затянувшейся войны католиков с протестантами — полгода назад церковь его прихода превратилась в груду чернеющих головешек, а изрядно обозлившийся отец Алистер подался в ряды «охотников за ведьмами». Как он признавался позже, особой радости это занятие ему не доставляло, но нужно же человеку чем-то заниматься и обеспечивать свое существование?

К концу вечера и третьему кувшину эля выяснилась интереснейшая подробность, заставившая меня насторожить уши — благочестивейший отец Мак-Дафф, оказывается, держал путь на Континент. Впрочем, он и не делал особого секрета, и мне даже предоставили право полюбоваться изрядно затрепанным и потертым на сгибах пергаментным листом, украшенным громоздкими печатями с изображением библейского агнца, и покрытым безликим вычурным почерком набившего руку писца. В сей эпистолии заключалось приглашение (а если называть вещи своими именами, слабо завуалированный приказ), зазывавшее отца Мак-Даффа, «как успешно доказавшего свою полезность на поприще искоренения зловредного ведьминского семени» прибыть к Рождеству нынешнего года в столицу Франции, и присоединиться там к «божественному воинству» — группе отцов-инквизиторов, на коих Папа Павел V (избранный четыре года назад на вакантный Апостольский престол бывший кардинал Камилло Боргезе) «возлагает обязанность по искоренению всевозможной ереси как во граде Париже, так и в королевстве Французском». Туда отец Алистер и направлялся, не слишком, впрочем, поспешая.

— Париж... — с искренней завистью вздохнул я. — Вы там бывали, святой отец?

— Нет, — мрачно сказал Алистер. — И век бы глаза мои его не видели! Вместилище суеты и праздности. Но... ничего не поделаешь, — он принялся преувеличенно тщательно скручивать пергамент, а я с внезапно пробудившимся интересом ожидал: прозвучит ожидаемый мною вопрос или нет?

Должно быть, у отца Алистера составилось обо мне определенное мнение, потому что сквозь похрустывание упрямого листа до меня донеслось:

— А вы, молодой человек, куда, собственно направляетесь, если не секрет? Уж простите, но вы явно не из числа местных жителей...

«Если я не выполню в срок своего поручения — мне же голову оторвут, — эту мысль я на разные лады повторял себе уже третий или четвертый день моего путешествия, но сейчас ее без труда заглушила иная, бесшабашная и тревожная: — Не найдут! А даже если найдут — оправдаюсь! Я им нужен! Какая разница — бесцельно мокнуть здесь или... Париж! Двор! Блеск! Решено!..»

— Я еду в Париж, — безмятежно заявил я. — Странное совпадение, не находите, святой отец?

— Нахожу, — с удивительно простодушным видом согласился отец Алистер, лишний раз убедив меня в подозрении, что с этим безобидным на вид святым братом лучше всегда держаться настороже и не терять внимания.

На следующее утро дождь так и не кончился. Не кончился он и через неделю, когда мы добрались до Глостера и бродили по длинным дощатым причалам, разыскивая судно, уходящее в Гавр или Брест, капитан коего согласился бы взять на борт еще двоих пассажиров. Таковая лоханка под парусами, пропахшая гниющей парусиной и тухлой рыбой, после нескольких дней болтанки по осеннему морю доставила на землю belle France двоих уроженцев Британских островов — отца Алистера Мак-Даффа, монаха-доминиканца и инквизитора, вкупе с его секретарем — несколько развязным и щеголеватым молодым человеком, откликавшимся на странноватое имечко «Райан».

Райан ап Гвиттерин Лливеллин — так меня зовут. Родился в Гуиннеде, Уэльс, ровно двадцать шесть годков тому. Владелец исправно приносящего доход имения, куда заглядываю раз в год, полагаясь на честность управляющего, и, если называть вещи своими именами — молодой обеспеченный бездельник с неплохо подвешенным языком и некоторым количеством невесть как залетевших в голову знаний.

Такая картина складывается у всех, кто со мной знаком, и так и должно быть.

Не сообщать же каждому встречному-поперечному, что пять лет назад за мной захлопнулись двери колледжа Святой Девы Марии, что в Саламанке, и что скоро уже восемь лет, как я состою в Ордене Иисуса с правом ношения светской одежды и сохранения титула, имея привычку злоупотреблять этим разрешением; что мое начальство весьма недовольно моим вольнодумством и фанфаронством, искуплять которое мне надлежало в Англии, помогая в расследовании запутанных ведьмовских дел, и от коего я с величайшим удовольствием сбежал, воспользовавшись подвернувшимся случаем?

Ну да, я иезуит. Брат Ордена Иисуса. Киньте в меня камнем и успокойтесь. Вдобавок что-то в последнее время я начинаю пренебрегать своими прямыми обязанностями и задумываться над творящимся в окружающем мире, чего мне никак не положено. Мое дело — подчиняться духом, волей и телом, как заповедовал основатель нашего братства пресвятой Игнациус Лойола, да помалкивать в кружевной платочек.

Отцу Алистеру я ничего не сказал — не время и не место. Доберемся до Парижа — посмотрим. Вдобавок мне слишком многое говорило громкое имя человека, под началом которого нам предстояло выступить.

Густав Мюллер. Инквизитор Густав Мюллер из Вормса.

Правильно сказал древний латинский автор: не начинайте разговоры с незнакомцами — хлопот не оберетесь...

КАНЦОНА ПЕРВАЯ

Париж: Добро пожаловать, господа!

Господи Боже ты мой Всемогущий, неужто это правда? Неужели это я сижу за огромным монументальным сооружением, которому и название «стол» не слишком подходит по причине размеров, за этим бескрайним океаном зеленого сукна, по которому отважно плывут бумажные корабли вверенного мне архивного хозяйства, а за окном шумит блистательный и немолкнущий Париж?

Насчет шума я несколько преувеличил — тихо у нас за окнами, только деревья шелестят. Господам инквизиторам щедро даровали во владение маленькую старую крепость французских королей — Консьержери, «Хранительницу», она стоит в предместье, окруженная идиллическими рощицами-перелесками-деревеньками. Мрачноватое такое здание серого камня, пребывающее в изрядном запустении и небрежении. Дом с башенками, стрельчатыми окнами, решетками, потайными дверями и самой настоящей крепостной стеной, наводящее на мысли о канувшем в Лету блаженной памяти Высоком Средневековье, Меровингах — Каролингах, тамплиерах с их тайнами и заговорами, похищенных красавицах, турнирах, Крестовых походах и еще чем-то таком... зловещем и притягательном, но, увы, невозвратно исчезнувшем.

На замковой арке — глубоко выбитый герб: три лилии. В углах — паутина, в подвалах — позабытые прежними хозяевами и перешедшие к нам бочки вина, в библиотеке — разномастное собрание книг, от рукописных, до нынешних, печатных. В первые же дни нашего пребывания я обнаружил на редкость хорошо сохранившийся томик сочинений небезызвестного Бернара Ги, его знаменитую «Practica Inquisitionis Hereticae Pravitatis» («Практика расследования еретических преступлений»), кою с большой помпой притащил нашему предводителю и немеркнущему духовному светочу — герру Мюллеру, удостоившись сдержанного одобрения. Теперь «Практика» вместе с Библией украшает большой стол в зале трибунала, служа к вящему посрамлению врага рода человеческого и присных его. М-да...

Итак, с весны нынешнего, 1611 года по рождеству Христову, мы обитаем в замке Консьержери. Нас, если не считать прислугу и швейцарских гвардейцев-охранников, пятеро — четверо братьев-доминиканцев составляющих трибунал инквизиции, и я, делопроизводитель, нотариус, библиотекарь, в общем, как выражается отец Алистер, «безответственный секретарь». В нашей маленькой компании, коей доверено дело сохранения Истинной веры во Франции, нет ни одного француза, каковое обстоятельство порой меня весьма забавляет. Один немец, один испанец, двое шотландцев и один валлиец. «Интернациональ», как изящно звучит наименование сего коллоквиума по-французски.

С отцом Алистером и мною благосклонный читатель уже знаком, представим же остальных.

Председателем нунциатуры Консьержери, нашим апостолическим наставником и руководителем Святейший престол, как упоминалось выше, соизволил назначить Его высокопреподобие Густава Мюллера, ранее прославившегося на весь католический мир громкими процессами над еретиками-протестантами в западных областях Священной Римской империи — эдакого образцового седеющего тевтона с рыжей щетиной на лице и мрачным взглядом, при виде коего хотелось немедленно пасть на колени, признаться, покаяться и клятвенно пообещать, что впредь в твоей головушке не заведется ни одной крамольной мысли, ныне и присно, и во веки веков! И аминь! Так?

Позже выяснилось, что образ мышления отца Густава несколько напоминает охотничью повадку разъяренного медведя — «дави, пока противник не запищит и не сдастся», а более всего герр председатель трибунала обожает созерцание тщательно и вдумчиво заполненных документов (при условии, что вести записи их будет кто-нибудь другой, разумеется), и моя привязанность к возне со всяческого рода бумажками оказалась тут как нельзя более к месту. В общем, с отцом Мюллером вполне можно было иметь дело, если держаться от него на почтительном расстоянии и воздерживаться от чрезмерного злословия в его преподобный адрес.

(Приписка на полях: Через неделю осторожного приглядывания и вдумчивых размышлений я напросился на приватную беседу с отцом Мюллером, в ходе которой пришлось приоткрыть завесу тайны над кое-какими моими делишками, а самое главное, признаться в недавнем дезертирстве с поля битвы, где неустанно сражались полчища английских ведьм и Святая Церковь... По окончании аудиенции мне было разрешено и далее вести не слишком добродетельный образ жизни, не забывая при этом смотреть и слушать в оба, занося все свои наблюдения на безотказную бумагу или сообщая о них в устной форме. Обо всем остальном герр Мюллер позаботится лично.

Через два дня отец Густав нежданно порадовал меня привезенным из города рескриптом приора Ордена Иезуитов об официальном переводе некоего Райана ап Гвиттерина в парижскую апостольскую нунциатуру. Да-а, связи и возможности у нашего патрона огромные...)

Верным помощником и настоящим оруженосцем герра Мюллера в тяжкой борьбе с кознями врага рода человеческого стал уравновешенный, дюжий и белобрысый отец Лабрайд из Глазго — pater Labride, как гласила его подпись на документах в нашем архиве. Родом происходил он из уважаемого в Шотландии клана Мак Калланмор и мне всегда казалось, что тартан в клеточку и устрашающих размеров меч подходят отче Лабрайду гораздо больше, нежели ряса доминиканца и кипарисовые четки. Впрочем, черного кобеля не отмоешь добела, свинью не заставишь петь соловьем, и во что шотландца не выряди, он все равно будет искать, где бы выпить и нету ли поблизости кого-нибудь из проклятых англичан, дабы в очередной раз доказать им, кому на самом деле принадлежит гористый кусок земли на севере Британских островов.

Здоровенный отец Лабрайд не составлял исключения, изо всех сил стараясь проявлять смирение и рвение в возложенной на него миссии, однако стоило вечерком пригласить его на стаканчик-другой, да еще непредусмотрительно положить на виду любой музыкальный инструмент, обладающий струнами... Поистине, любовь к отеческим гробам и неприязнь к давним захватчикам родины порой принимает весьма диковинные формы! Впрочем, надо отдать ему должное — пел он неплохо, и не его вина, что большая часть песен в трудом заслуживала название «душеполезных» и «благочестивых». Да здравствует Свобода Шотландии, и ничего тут не поделаешь!

Пятым в нашей сплоченной компании стал отец Фернандо — недавний студиозус богословского и теологического факультета университета в Толедо, лишь в этом году вступивший в Доминиканский орден — молодой человек, еще не утративший азарта начинающего охотника за ведьмами и любопытства к окружающему миру. Сия любознательность частенько открывала отцу Фернандо не самые лицеприятные стороны столичной жизни, и я искреннее надеялся, что через годик-другой мир приобретет если не стоящего инквизитора, то хотя бы еще одного разумного человека.

Итак, календарь показывал весну 1611 года. Залы, комнаты, подвалы и лестницы Консьержери слегка подновили, замазали самые большие трещины в стенах, вставили разбитые стекла, посыпали подъездную дорожку красным песком, и парижский ветер развернул над башней зеленое полотнище с белым крестом и древними, но нестареющими словами: «Misericordia et Justitia» — «Милосердие и законность», под которыми пересекались меч и лавровая ветвь. В караулке при воротах загалдели на своем невозможнейшем варварском наречии швейцарские стражники, прибывшие вместе с герром Мюллером из Рима, захлопали двери, зашелестели перелистываемые страницы ученейших трактатов, отче Лабрайд в который раз погрузился в перечитывание незаменимейшего монументального труда Шпренгера и Крамера «Malleus Maleficarum»1, цитируя вслух излюбленные места, я вполголоса спел апокрифический гимн доминиканцев «Веру очистим мы на века...» и окопался в библиотеке, составляя «Пособие для начинающего инквизитора».

Парижская Апостольская нунциатура в Консьержери начала свою работу.

КАНЦОНА ВТОРАЯ

Первые знакомства

Прошу прощения за нарушение целокупности повествования. Разумеется, до того, как двери Консьержери открылись для всех страждущих и ждущих, виновных и обвинителей, наше маленькое, но весьма спаянное общество отправилось наносить визиты, представляться и узнавать законы маленького государства в государстве, коим являлся королевский дворец и сам великий город Париж.

Лувр — огромное, расползшееся на несколько кварталов здание, поневоле наводящее на мысли о Критском лабиринте, помнящее и смуты, и перевороты, и Варфоломеевскую ночь, и Генриха III с его сворой миньонов, и сумрачную королеву-мать Екатерину Медичи, и еще много чего, наводящего на безрадостные мысли о том, что самое опасное из всех ремесел — ремесло короля. В залах, отведенных для ожидания приемов, на лестницах и во внутренних дворах обстановка царила самая непринужденная: мушкетеры, личная гвардия малолетнего короля Людовика, образцово-показательные солдатики под командованием молодого капитана де Тревиля, занимались чем угодно — от выяснения отношений меж собой до флирта с придворными дамами; чем угодно кроме, разумеется, охраны ворот. Благочестивый отец Мюллер негодующе фыркнул, узрев сие непотребное коловращение светской жизни, отец Мак-Дафф понимающе хмыкнул, а я, каюсь, помчался разнюхивать и разузнавать, каковы нынешние обстоятельства в этом маленьком мирке, заставляющем всю остальную Европу внимательно прислушиваться к отголоскам здешней болтовни.

Вдовствующая королева-регентша Мария Медичи милостиво согласилась принять представителей нунциатуры Консьержери, и нас вежливо потащили размахивать папскими грамотами и расшаркиваться. Мадам королева показалась мне женщиной весьма энергичной и целеустремленной, хотя несколько взбалмошной (что неудивительно — при эдакой неразберихе, царящей при дворе!).

В окружающем королеву пестром придворном вихре мелькнуло несколько лиц, о которых я уже был наслышан и на которых меня, буде окажусь в Париже, просили обратить пристальное внимание: молодой человек с настолько непроницаемой физиономией, будто ему ведомы все тайны мира — епископ Арман Жан дю Плесси, как шептались в коридорах, восходящая звезда на политическом небосклоне, знаток искусства интриги, предпочитающий дела мирские делам божественным.

Разодетый в пух и прах желчного вида старикашка — ходячая легенда, герцог д'Эпернон (тот самый, тот самый, последний из когорты миньонов короля-неудачника Генриха III), до отвращения смазливый красавчик итальянского типа — Кончино Кончини, то ли фаворит, то ли просто королевский любимчик, и его женушка-горбунья Леонора Галигай... Дамы, кавалеры, ленты, жемчуга, кружева, бриллианты, плащи и шпаги... Есть от чего закружиться бедным провинциальным головушкам.

Однако явление черно-белой четверки инквизиторов заставило всю эту расфуфыренную публику прикусить язычки, вовремя вспомнив, что есть в мире сила и пострашнее королевской немилости. Отец Мюллер стращая присутствующих потрясал папской буллой о собственном назначении, дававшей ему право карать и миловать, назначать и смещать священников любого ранга, независимо от мнения столпов французской церкви, а также разворачивать наступление на еретиков и ведьм на всех фронтах.

Мак-Дафф и я под шумок выясняли, когда и где должна состояться долгожданная казнь пойманного и наконец-то осужденного убийцы короля Генриха IV Бурбона — полусумасшедшего монаха Жана Равальяка, но услышанные нами сведения изрядно разнились, создавая впечатление, будто при дворе французских королей царит редкостная неразбериха. Даже господин королевский прокурор де Ля Бель, коему, вроде бы, надлежало ведать все об участи доверенных ему преступников, не смог дать нам вразумительного ответа, ограничившись смутным — «может, нынче вечером, а может, через неделю».

Ничем нам не помогли и во владении человека, состоящего в должности официальной оппозиции королевскому двору и ничуть не скрывающего этого обстоятельства — у принца Конде. Насколько я могу судить, двор Конде, объединенный железной дисциплиной и ненавистью к прихвостням наподобие Кончини, пришелся по душе нашим святым отцам Густаву и Лабрайду, тяготеющим к ровным армейским рядам, четким командам «налеву-напра-во!» и людям, знающим, чего они хотят от жизни.

У Конде мы вволю наслушались последних сплетен из колоний Новой Земли, о делах далекой от нас Священной Римской Империи. Особенно всех позабавило недавнее происшествие в столице Чехии Праге, где разошедшиеся горожане выбросили имперских наместников из окон ратуши (сие действо по научному именуется «дефенестрация»), а позже оправдывали свой поступок «особенностями национального чешского характера», утверждая, будто у них издревле принято именно так разрешать политические кризисы. Наместники, кстати, уцелели, приземлившись точнехонько в кучу навоза, и после подавления бунта вернулись на свои законные места.

Не знаю, как остальные, а из разговоров и полунамеков я сделал многозначительный вывод, что принц Конде с изрядной прохладцей относится к статьям заключенного в 1598 году Нантского эдикта, теоретически уравнивающего в правах протестантов и католиков, разделяя сожаления отца Мюллера о том, что более запрещено подвергать протестантов обструкции только за их вероисповедание и втайне мечтая о второй Варфоломеевской ночи, но более тщательно спланированной и проводимой под чутким руководством Матери нашей Святой Церкви. Я решил, что в скором времени эта парочка найдет общий язык, на редкость здраво судящий о людях отец Алистер со мной согласился.

После посещения дома Конде отче Густав с истинно тевтонской напористостью и невзирая на слабые протесты, потащил нас осматривать недавно отремонтированный Нотр Дам де Пари, собор Парижской Богоматери, но я счастливо избежал предначертанного, свернув в вовремя попавшийся узкий переулок квартала Марэ и завершив свой путь в новомодном заведении, которое многие расхваливали — кофейне мадам Нинон де Ланкло, «удивительные блюда и напитки из Нового Света, приятное общество, разумные цены»... Вдобавок на обратном пути мне довелось раззнакомиться с милейшими женщинами — соломенной вдовушкой госпожой Кокнар и ее подопечными. Муженек госпожи Кокнар лет десять или пятнадцать назад отправился поискать счастья в Новом Свете, и что-то не торопился обратно в Старый, к семейному очагу и шлепанцам. Однако бойкая госпожа Кокнар не собиралась предаваться отчаянию, вела хозяйство, держала нескольких мастериц-вышивальщиц, сдавала комнаты господам королевским мушкетерам, и вдобавок покровительствовала Бедным Сироткам — Франсин и Шарлотте Ларшан, двум очаровательным и языкатым девицам, своим дальним родственницам, любительницам собирать придворные сплетни (хотя они ни разу в жизни не бывали за воротами Лувра) и побеседовать о чем-нибудь «возвышенном и душещипательном» из великосветской жизни.

Излишне говорить, что вернулся я далеко за полночь, слегка повздорив с караульными, не желавшими отпирать ради меня ворота...

Наступившее утро принесло ворох новостей: казнь Равальяка отложена на неопределенное время в связи с новыми вскрывшимися обстоятельствами, в Лувре во время вчерашнего празднования седьмой пятницы на неделе подпалили шутихами крышу королевских покоев, а в нашей приемной зале, любовно отделанной в черных тонах, сидит некий весьма обеспокоенный добрый христианин, и преподобный Густав Мюллер желает немедленно — вы слышите, немедленно! — видеть господина секретаря вместе со всеми надлежащими атрибутами его ремесла, сиречь бумагой, чернильницей, перьями и быстро! Шнель!

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ

О притягательности доносительства

Доносчики полезны и необходимы, дабы не останавливалось вращение юридическо-теологической мельницы. С этим никто не спорит, более того — Святейшая инквизиция изо всех сил поддерживает благие намерения своих верных сыновей и дочерей, стремящихся помочь упомянутой инквизиции в деле скорейшего искоренения ересей...

Только почему у всех этих доносчиков — независимо от происхождения и статуса — шкодливые глазенки никогда не смотрят на собеседника, а в доносах (вроде бы написанных без принуждения и совершенно добровольно) не просматривается ни капли полета фантазии и игры воображения? В точности школяры — переписывают друг с друга, не трудясь овладеть подлинным смыслом начертанного!

Новоиспеченный борец со злом несколько отличался от подобных ему личностей, во множестве виданных мною в землях Испании, Франции и Англии. Во всяком случае, повествовал он с большим жаром, делая круглые глаза, отчаянно жестикулируя и вызывая изрядные колебания воздуха. Братья-доминиканцы внимали: герр Мюллер — со скучающей благосклонностью, отче Лабрайд невозмутимо, отец Фернандо — с нескрываемым любопытством, Мак-Дафф — равнодушно. Следовательно, еще неведомый мне господин осведомитель не излагает ничего полезного, за что можно было бы зацепиться в раскручивании вероятного дела.

Я пристроился в углу обширного стола, шлепнул перед собой первый подвернувшийся листок, украшенный изображением невинного агнца и словами «Consiergeri. Nunciatura Apostolica», и начал строчить, уловив первую же связную фразу незнакомца:

«...А еще сей Бернар в задней комнате своей книжной лавки содержит подозрительного вида книги, обтрепанные, переплетенные иная в старую кожу, а иная в бархат с позолоченным тиснением, и книги сии не продает, но выдает определенным лицам на руки с условием всенепременного возвращения. В числе его постоянных посетителей я не раз замечал некую даму, видом неказистую, однако, судя по наряду и обращению сопровождавших ее лиц, знатную, и сказали мне, что зовут ее Леонора Галигай и она из приближенных Ее величества королевы...»

— Вы сами держали в руках хоть одну из этих книг? — перебил словоизвержение увлекшегося звуками собственного голоса дворянчика (точно, дворянин — при шпаге, хотя ее почистить бы не мешало... и ножны новые купил бы, что ли...) отец Густав. Начинающий доноситель от неожиданности икнул и сбился:

— Ну... Я... Как бы вам сказать, ваше преосвященство...

— Ваше высокопреподобие, — страшным шепотом поправил я, зная, с какой легкостью наш председатель впадает в ярость берсерка, стоит кому-то перепутать его титул. «Преосвященство» — это к кардиналу, а герр Мюллер не кто-нибудь, а полномочный легат самого Папы Павла V и кардиналами может на завтрак закусывать.

— Ваше преподобие, — торопливо исправился застенчивый сикофант. — Я... В общем, я издалека поглядел, там на одной книге было написано — «Disquisitionum Magicarum», — ему пришлось совершить настоящий подвиг, чтобы выговорить заумное латинское название.

— Разрешено, — почти сразу откликнулся Мак-Дафф, — сочинение дель Рио, вдобавок направленное против колдунов. Еще что-нибудь, мсье де Варрен?

Более нашему раннему визитеру добавить оказалось нечего, и его быстренько выпроводили, предварительно позволив запечатлеть свою корявую подпись внизу заполненного мною листа, пожелав всего наилучшего и заверив, что инквизиция не дремлет.

— Провинциал, — высказался я, когда стражники захлопнули дверь за господином Гаммоном де Варреном. — Шарахается от карет, глазеет на дам, в любой книге видит оттиск копыта дьявола. Образцовый персонаж фарса — хоть сейчас в балаган на Новом мосту!

— Вам бы все по балаганам шляться, — неприязненно буркнул герр Мюллер. — Кстати, кто есть мадам Галигай? Почему уже который человек связывает ее дом с колдовским промыслом? И кому известно что-нибудь про этого Бернара, содержателя книжной лавки?

— Лавка на улице Сен-Мишель, — неожиданно заговорил отец Фернандо. — Ничего примечательного, разрешение на право торговли имеется, насчет запретных книг пока не знаю, но в ближайшие дни...

— Леонора Галигай, жена Кончини, фаворита королевы, — это уже Мак-Дафф. Вот тебе и святые отцы-отшельники. Всего несколько недель в Париже, а уже разузнали не меньше, чем я. — Устраивает у себя в салоне сборища якобы знатоков оккультных наук и чернокнижия, поддерживает устремления искателей философского камня и ведет обширную переписку с обитателями пражской Золотой улицы. Глуповата, но опасна, за ней стоит приглядеть. Из болтовни же сего чрезмерно увлекающегося молодого человека нам, к сожалению, досталось только уже ведомое нам имя и ничего, кроме подозрений. Скорее всего, его привело сюда неуемное юношеское воображение. Но этим букинистом с улицы Сен-Мишель мы всенепременно займемся, слышал я про него кое-что... Райан, у вас есть что-нибудь новенькое?

Участь рассортировывать поступающие анонимные письма возлежит на мне, но, покопавшись в утренней связке бумаг, слетевшихся к нашим стенам, я пожал плечами:

— Ерунда. Разве вот, для смеха, — и я с выражением зачел письмецо, написанное, впрочем, довольно грамотным человеком:

— «Отец мой! Мои искренние и глубочайшие вера и приверженность католической церкви не позволяют мне держать уста сомкнутыми: я ощущаю потребность довести до Вашего сведения следующие факты. Не далее, как вчера некая турчанка Джила была замечена распевающей странного рода псалмы, очень похожие на языческие молитвы. При этом она позволяла себе совершать подозрительного рода телодвижения: периодически была поклоны местной скале, лобызала ее уступы, доводя себя этим до исступления. Более того, вечером того же дня она с гордостью упоминала о своем варварском обычае каждую субботу посещать баню. Надеюсь, что ваш духовный сан позволит вам принять соответствующие меры».

Подпись, разумеется, отсутствует.

— Что за бред? Откуда в Париже взялась турчанка? — вполне обоснованно поинтересовался отец Фернандо.

— Из Турции, — съязвил я. — Из кофейни мадам Ланкло, святой отец, откуда же еще. Видел я ее там — милая девочка, ходит, звенит бубенчиками, подает чашки и строит глазки почтенной публике. Она такая же турчанка, как вы — китаец. Где-нибудь на Дворе Чудес подобрали, выкрасили, замотали в кисею, вот вам и...

Договорить мне не дали. В дверь гулко ударил огромный швейцарский кулак, засим всунулась светлобровая физиономия одного из гвардейцев и утробно доложила:

— Ваше преосвя... высокопреподобие! Там для вас письмо пришло какое-то важное, а еще человек в ворота бьется.

— Какой человек? — снисходительно осведомился господин председатель инквизиционного суда.

— Не могу знать, — лаконично отрезал гвардеец. — Только просится, чтобы его приютили в Консьержери, иначе, мол, конец ему. А письмецо — вот оно.

— Впустите этого несчастного, — великодушно распорядился герр Мюллер, изымая у швейцарца депешу. — Позаботьтесь там и все, что следует...

Толстый конверт, украшенный россыпью печатей, перешел из рук в руки, наш пастырь погрузился в чтение, иногда удивленно приподнимая брови и рассеянно хмыкая, откуда-то молчаливо изник широкоплечий отец Лабрайд, решивший присоединиться к нашему обществу и шепотом расспрашивавший, что происходит.

Осилив послание, отец Густав вручил его мне — для приобщения к архиву, а сам направил стопы свои на встречу с неведомым типом, явно угодившим в безвыходное положение, коли рискует просить защиты в нашей крепости, остальные потянулись следом, я же, задержавшись и собирая бумаги, наткнулся на подозрительного вида белый клочок, призывно мелькнувший из-под краешка ковра. Клочок испещряли неровные строчки, более походившие на запись подслушанного разговора человека с самим собой:

«Майн готт... Когда я выпить этот шайсен французишен вайн, мне тянет блевать. Но это еще хальф-беды. Я вспоминать дас кляйне Моник, протестантский стерва, который я имел несчастье либен в моей уютной теплой застенок когда жил в Дойчлянд. Я ее немножко бумзель, а потом — трах! Бах! Моник есть беременный. Я ее немножко сжигать. Если бы я ее сжигать цвай месяц раньше! Она успеть родить. Их бин христианин, доннер веттер, я находить дас кляйне киндер и ханган его на бруст дас кляйне крестик. О, почему я не предал его дас тодт? Нихт проблем, нихт головная боль спустя столько йарен.

А потом я встречать дас кляйне Мадлен и тоже ее немножко бумзель. Но эта шалава я не мог сжигать — она хабен варен католик. Я приказать утопить ее в параша. Но — шайсен Готт! — она тоже успеть родить. Я повелеть сдать малютка в дер монастир. А на днях майн мен сообщать мне — ди кляйне медхен Марлен служить у знатный господин, который есть еретик. Но майн мен варен зарезан при посредстве мессер, не успев сказать мне наме тот еретик. Служанка Марлен — ключ к сатаник гнездо? Служанка Марлен — майне дохтер? Варум бы не сжигать и гнездо, и дохтер? Их мюссе это обмозговать... когда проблеваться...»

У меня глаза на лоб полезли. Стиль изложения в точности соответствует речи нашего высокопреподобного, когда тот злоупотребляет шнапсом. Но какая Моника, какая Мадлен или Марлен, черт их дери? Отче Мюллер, насколько мне известно, сожительствует токмо с прекрасной Целибат, и горе тому, кто посмеет в сем усомниться! С другой стороны — все мы люди, следовательно, все мы не безгрешны — читайте апостола Петра. Но кто же балуется столь тяжким делом — записями похмельных речений нашего святого отца, и оставляет результаты своих изысканий на самом видном месте? Или это не случайная забывчивость?

Положив себе разобраться попозже с этим случаем, я сунулся в папку, узнать, кто пожелал вступить в переписку с нашей нунциатурой. Из Праги, надо же... Им-то что от нас понадобилось? В Чехии и так своих забот полно...

Письмо из чешской столицы отличалось изысканным почерком, высоким штилем и странностью приводимых в нем фактов. Теперь понятно, отчего наш святой отец так кривился.

«Дано в соборе святого Вита, Прага. Вручить Его высокопреподобию апостольскому нунцию Густаву Мюллеру лично в руки.

Ave, Mater Dei!

Приветствую вас, дражайший брат мой во Христе. Не удивляйтесь моему посланию, ибо пишу я вам по делу конфиденциальному. Во время трудов моих на благо Святой нашей Матери Церкви в славном городе Праге обнаружил я следы весьма загадочного сообщества, члены коего именуют себя «Рыцарями Ордена Козла». Это страшные люди... хотя в их людской сущности я сомневаюсь.

Любезный мой собрат, я осмеливаюсь просить Вас об оказании мне помощи. Как и всякая организация, упомянутый Орден имеет пастыря. Если удастся его уничтожить, дальнейшее пойдет проще.

И, поскольку любым делом, в особенности столь трудным, лучше заниматься сообща, я осмеливаюсь пригласить Вас и Ваших соратников в чешские земли. Вместе, я полагаю, мы сможем завершить эту миссию.

Смею надеяться, что о нашей переписке никто не узнает, ибо в противном случае мы рискуем оба. Вкратце я поведаю вам о своих наблюдениях.

Основное подозрение падает на весьма высокопоставленного чиновника. Его зовут Станислав фон Штекельберг. Он, в отличие от прочих членов Ордена, одержим двумя демонами, что, безусловно, отражается как на внешнем виде, так и на душе. Заклинаю Вас, брат мой, помогите мне в моих нелегких трудах. По приезде я постараюсь устроить Вам встречу с упомянутым господином. Уверяю, он ничего не заподозрит. За месяцы, проведенные мною в Праге, я превосходно изучил его натуру. Он неглуп, хотя весьма доверчив.

Мне необходима ваша помощь, брат мой. Уповаю на Ваше великодушие и благорасположение.

Засим остаюсь, искренне Ваш, et cum spiritu tuo,

Кардинал Луиджи Маласпина».

Мне пока не доводилось слышать ни о пражском кардинале Маласпина, ни о некоем господине Штекельберге, ни о непонятном Ордене, на каковой кардинал открыл охоту и, судя по паническим строчкам, не преуспевал. Однако что-то мне подсказывало: в ближайшие месяцы нам придется распроститься с уютом Консьержери и сменить эти ставшие почти родными древние стены на тяготы долгого пути.

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ

Тропою Магдалины

Спускаясь по лестнице, я почему-то пребывал в уверенности, что нашего гостя проведут в одну из комнат на нижнем этаже, но по дороге выяснилось — неизвестный пожелал быть размещенным не где-нибудь, а в подвале! Кого это к нам принесло? Неужели вернулись добрые старые времена и защищенные от чрезмерно любопытных глаз и ушей подвалы считаются лучшим местом для встреч?

В подземельях Консьержери сохранился дух минувших времен — спертый, тяжелый и отдающий застарелой плесенью. Вдобавок, добавляя необходимый завершающий штрих, там капало с потолка и стен, а откуда-то доносилось непонятного рода зловещее урчание, жужжание и гудение (потом я выяснил, что это всего лишь горячий воздух в каминных трубах и вода в, пардон, отхожих местах). Мсье Жак Калло, придворный художник принца Конде и автор десятков кладбищенских пейзажей от которых несносно разило плохо скрываемой некрофилией, наверняка остался бы доволен нашими интерьерами и не побрезговал бы перенести их на полотно, создав неплохую жанровую картину под названием «Инквизиторы допрашивают уличенного еретика». Хотя нет... Еретик-то, похоже, сам готов на дыбу забраться, ползает на четвереньках по полу, цепляется за рясу отца Густава (тот потихоньку, но все же брезгливо отпихивает его в сторону), завывает на разные голоса, переходя от благочестивейшего «Salve Regina» к таким словечкам, которые и во Дворе Чудес с трудом поймут.

— Нас что, решили превратить в приют для безумцев? — спросил я у отца Лабрайда, раскладывая на каменной столешнице необходимое бумажное хозяйство. Святой отец (коего все мы, включая и герра Мюллера, негласно почитали за эксперта по разновидностям еретиков, безошибочно вылавливавшего как шарлатанов, так и редкие жемчужины истины в многочисленных доносах и обрушиваемых на наши головы бреднях) отрицательно покачал указательным пальцем:

— Он не безумен. Скорее, одержим. Признаки налицо: суженные зрачки, непроизвольно гнущиеся конечности, истощение, животные звуки...

— Тогда экзорцизмом его! — с искренним воодушевлением неофита предложил отец Фернандо, и осекся, заметив укоризненные взгляды старших наставников.

— Успеется, — отрезал господин папский нунций и наклонился над елозившим по мокрому полу человеком, пытаясь выяснить, что привело его сюда. В ответ последовала долгая нечленораздельная речь, закончившаяся отчетливо различимой мольбой: «Покаяния, покаяния!»

— «Пеницентиаджите» — «Всепокайтеся», — злорадно буркнул отец Алистер, и, покосившись на наше грозное начальство, мы тихонько захихикали. Семнадцатый век на дворе, а не тринадцатый, но некоторых ошибки предшественников ничему не учат. Не нового же дольчинита к нам принесло лихими ветрами? Или спятивший флагеллант — вон как рьяно пытается вскарабкаться на скамейку, над которой висят орудия утонченного ремесла наших пытальщиков, и стянуть огромный, жутковатый кнут?

Отцу Лабрайду, неприязненно взиравшему на это безобразие, очень скоро прискучило исполнять роль зеваки, и он начал действовать, для начала кликнув скучавших за дверью стражников и весьма умело (видно, сказывался долгий опыт) устроив все наилучшим образом. Незнакомца бесцеремонно вздернули с пола, окатили ведром воды похолоднее — чтобы прекратил блажить, пихнули на привинченный к полу табурет и на всякий случай приковали к стене. Создалось впечатление, что он по-мазохистски обрадовался. Теперь нам всем удалось разглядеть столь внезапно заявившегося гостя, и я подумал, что присутствую при редчайшем случае — отец Лабрайд — умудренный в своем благородном ремесле эксперт-демонолог — ошибся. Безумец чистой воды, и даже хуже того — из тех, кого порой приходится наказывать за «излишнюю любовь к деве Марии и всем святым». Чрезмерное усердие столь же вредно, как чрезмерное пренебрежение своими обязанностями.

Возраст одержимого, чье имя пока оставалось для нас тайной, я определить затруднялся. С равным успехом ему можно было дать и двадцать, и тридцать, из чего следовало: истина где-то посредине. Национальность тоже непонятна, хотя в произношении отдельных слов мелькает смутный немецкий акцент. Черняв, тощ — от природы или из-за обстоятельств, явно пренебрегает заботами о собственной внешности и производит впечатление скользкого типа. Такие с затаенным удовольствием прикидываются увечными-калечными, дабы выклянчивать на паперти любого собора Европы побольше милостыни.

Отцы-инквизиторы тем временем напряженно совещались. Мнения разделились: скептический отец Алистер полагал, что к нам угодил мошенник, коего следует допросить, выдрать как следует и отправить на рудники, где от него будет куда больше пользы. Прямолинейный Лабрайд придерживался первоначального вердикта об одержимости злым духом, хотя и не настаивал. Отец Фернандо по молодости и неискушенности собственного мнения пока что не имел. Взоры присутствующих обратились к радетельному герру Мюллеру — в этом случае принимать решения надлежало ему.

— Значит, ты стремишься покаяться? — отец Густав пристально уставился на незнакомца. Тот задергался, мыча, резко кивая и неразборчиво проклиная одолевавших его бесов. — Отлично. Приступим, братие. Секретарь, записывайте.

Можно подумать, я тут пирожками на ярмарке вразнос торгую...

Экзорцизм — дело тяжкое, неблагодарное и долгое, наполненное заунывными голосами монахов, воплями не желающего покидать человеческое тело духа, перемешанных с ором этого самого тела, которому тоже приходится несладко. Мне приходилось бывать на подобных церемониях, и я заранее приготовился к тому, что в голове у меня до самого вечера будут звенеть крики, молитвы и проклятия, листы протоколов отсыреют и чернила начнут расплываться, а спасаемый начнет говорить с такой скоростью, что я не успею записать и половины его признаний. Впрочем, как раз это не беда — то, что я не запомню, наверняка будет проходить по ведомству бреда и белой горячки.

Однако я забыл, что нунциатуру Консьержери подбирали из знатоков своего дела. Отец Мюллер и его правая рука отче Лабрайд помнили ритуал, что называется, назубок, даже не справляясь с рекомендуемым для таких случаев «Thesaurus Exorcismorum», и мне оставалось только прислушиваться, как первоначальная литания об успехе задуманного сменяется положенным пятьдесят четвертым Псалмом и молением об изгнании «злобного дракона».

Кающийся тип сидел смирно, только дрожал и хлюпал носом, но когда герр Мюллер попытался вопросить обосновавшегося в нем демона, взвился, хлопая цепями по стенам, и заблажил так, что из-за двери заглянул стражник, узнать, не нужна ли какая помощь. Цепи, к счастью, оказались крепкими, демон (теперь я уже не сомневался в правоте отца Лабрайда) — слабоватым, и, вволю подрав горло, смирился с грядущим изгнанием. Мне стало немного жутковато — наш одержимый сидел, вытянувшись в струнку и, пялясь неизвестно куда выпученными карими глазенками, отвечал на вопросы, почти не раскрывая рта, размеренным и глуховатым голосом, весьма отдаленно смахивающим на человеческий. «Впрочем, — подумалось мне, — чревовещатели со Двора Чудес умеют проделывать трюки получше этого».

Допрос повел отец Густав, изредка вмешивался педантично уточняющий некоторые подробности отец Алистер, я деловито скрипел пером и прикидывал, на сколько может растянуться это представление. Выходило, что демону можно только посочувствовать.

Я в точности записал в протокол все, что говорил демон, устрашенный грозными инквизиторами, но здесь приведу лишь самые интересные вопросы и ответы. Допрашивали, разумеется, наши светоносные отцы Густав и Лабрайд:

— Я, Густав Мюллер, священник Христа и Церкви, во имя Господа нашего, повелеваю тебе, нечистый дух, если ты находишься и прячешься в теле данного человека, созданного Богом, дабы ты обозначил свое присутствие в привычной тебе манере, и назвал имя, на кое ты станешь откликаться.

— Адрамаэль, — неприязненно ответил демон и заставил подчиненного ему одержимца харкнуть в святого отца. К счастью не попал.

— Давно ли ты овладел этим человеком и при каких обстоятельствах?

— Год назад по вашему счету. Я вошел в него вместе с его нечестивыми мыслями и потому, что мне было приказано.

— Собираешься ли ты добровольно покинуть это тело?

— Нет, — судя по выражению лица одержимого, он пытался изобразить ухмылку, хотя получалось в точности то самое выражение, что у собаки с прищемленным дверью хвостом.

— Зачем ты вселился в этого человека?

— Дабы подчинить его.

— Ради каких целей?

— Сие ведомо моему хозяину, но не мне.

— Кто твой хозяин?

— Демон, принявший облик человека.

— Какого человека? Назови его имя.

— Нет (пауза). Он живет в Праге... — опять пауза, одержимый начинает раскачиваться взад-вперед, высовывает и втягивает язык, не в силах заговорить. — В Праге. В доме, полном личин.

— Есть ли в Париже или Праге люди, подобные тебе? Назови их.

— Есть, но я их не встречал, — последовала новая долгая пауза, сменяющаяся бульканьем и невнятно выговоренным именем, похожим на «Мартин». — Он среди них.

— Ведомо ли тебе что-нибудь о секте, именующей себя Орденом Козла?

Дальше понеслась хриплая, приглушенная скороговорка:

— Прага, Прага... Филипп... Филипп-алхимик. Он не такой как я, он может приказывать. Они кружат возле Праги, они ищут входа... Улетай, святая ворона, не то на тебя поставят силки...

На «святую ворону» герр Мюллер, кажется, обиделся. Вдобавок зловредный «Адрамаэль» явно сдавал позиции: отмалчивался или зло шипел в ответ, что предвещало его скорую кончину. Святые отцы, решив, что из этого на редкость бестолкового демона больше ничего не вытянешь, приступили к финальному экзорцизму, долженствующему окончательно изгнать злого духа из тела человека туда, откуда он явился. Не принимавший участия отец Алистер украдкой потянул меня за рукав.

— Что сказано в письме? — преспокойно осведомился он. Я сделал невинные глаза:

— В каком письме, святой отец?

— Ап Гвиттерин, не прикидывайтесь глупее, чем вы есть, — отец Мак-Дафф с неудовольствием покосился в сторону одержимого, от чьих воплей, казалось, сейчас треснет потолок. — Зная вашу натуру, могу смело предположить: стоило почтеннейшему господину Мюллеру отвернуться, вы тут же сунули нос в его почту. Послушайте, мы же вроде договорились: новости в обмен на новости.

Я подумал, прикинул так и эдак... И быстрым шепотом пересказал отцу Алистеру краткое содержание послания из Праги. Мне не понадобилось обращать его внимание на многочисленные совпадения и уже двукратно прозвучавшее упоминание об Ордене Козла. Он только кивнул и пробормотал: «Вот оно откуда тянется...»

— Может, этот тип тоже из этих... козлопоклонников? — предположил я. — Струсил и побежал к нам, просить защиты.

— Насчет «струсил» ты совершенно прав, но, будь я главой секты, я таких юнцов гнал бы из нее паршивой метлой, — не задумываясь, ответил отец Мак-Дафф, и, уже возвращаясь на свое место, через плечо бросил: — Как по-твоему, что такое «дом, полный личин»? Балаган? Театр? Кстати, в Праге есть театр?

— Помнится, лет десять назад император Рудольф издавал указ о запрещении любых лицедейских сборищ, — неуверенно сказал я. — Сейчас — не знаю...

Пока мы упражнялись в сообразительности, экзорцизм завершился, и пакостный дух, на прощание заставив свое неудачливое вместилище попрыгать на табурете и весьма похоже изобразить набор звуков, приличествующих скотному двору, сдался, то бишь...

— ...Изошел! — торжественно провозгласили отец Густав и отец Лабрайд, весьма довольные своими действиями. Бывший одержимый с нескрываемым ужасом огляделся по сторонам, соображая, куда это он угодил, затем, что-то припомнив и сопоставив, разразился очередной долгой благодарственной речью, и в завершение попросил пить. Теперь, когда он отвечал сам за себя, он стал выглядеть несколько получше, хотя мне по-прежнему не нравился этот уж больно искренний взгляд.

«Протокол допроса неизвестного человека, одержимого демоном. Продолжение — после изгнания оного демона.

Вопрос: Назовите свое имя, место рождения, место нынешнего проживания и ваш род занятий.

Ответ: Меня зовут... Меня зовут Каспер. Каспер фон Краузер. Я богемский немец, из Праги. Несколько месяцев назад я служил наместнику императора, господину Ярославу фон Мартиницу. Тайная полиция, слежка за подозрительными личностями... Скажите, почему я здесь? Меня привели или я пришел? Мне сказали, что тут мне помогут... Я живу, как в тумане... Какие-то города, люди... Это Париж?

Отцу Мюллеру пришлось отвлечься на более подробное выяснение истории этого несчастного. Как утверждал болезный господин Каспер, год назад в лесу под Прагой неизвестными личностями на него было совершено нападение, после которого он начал испытывать несколько противоестественные для доброго католика желания, как-то: стремление нападать на людей, в особенности молодых женщин, и пить их кровь, избегать посещения церкви и впадать в ярость при виде священных предметов, тягу к темным помещениям и прочее, и прочее... На него стали подозрительно коситься сослуживцы, и, прослышав об открытии Парижской нунциатуры, он решил отправиться во Францию, не рискнув обратиться за помощью к местным, пражским священникам. Он затруднялся описать свое путешествие, утверждая, что оно происходило как во сне, и главным его стремлением было не поддаться искушениям вселившегося демона, призывавшего бросить все и вернуться обратно. Теперь он, бедный маленький человек Каспер, желает покаяться во всех свершенных грехах и согласен принять любое наказание... Только, ради Бога, не на костер!! Умоляю!

А герр Мюллер наседал, как крестоносец на язычника. Не хватало только ножа у горла.

— Знаете ли вы напавших на вас людей?

— Было темно, я их не разглядел... Вернее, я до сих пор не могу примириться с тем, что увидел. Эти люди посейчас живут в Праге, ходят по улицам, пользуются уважением...

— Назовите имена.

— Они... они из венецианского посольства в Праге. Во всяком случае, один из них. Этот человек... Я знал его под другим именем и с другим лицом.

— Подробнее, пожалуйста. — рявкнул грозно нахмурившийся отче Лабрайд.

— Видите ли... У нас в Праге от лица императора правят трое — эта свинья Мартиниц, Вильгельм фон Славата и фон Клай. Франциск фон Клай. У этого молодого человека весьма трудное положение: его брат входит в клику воинствующих протестантов, а сам Клай пытается угодить и нашим, и вашим. Вдобавок, у него весьма независимый характер... В общем, полгода назад он исчез. Ходили разные слухи: мол, его убили протестанты за то, что он не желал перейти на их сторону, или прикончил на дуэли очередной ревнивый муж... Я разыскал людей, которые под присягой поклялись, что присутствовали на похоронах фон Клая, заглядывали в гроб и опознали покойника. У него что-то случилось с лицом — то ли перед смертью он здорово обжегся, то ли его облили каким-то алхимическим составом. Два или три месяца назад я снова встретил его, но теперь он — глава венецианского посольства. У него другое имя, однако этот тот же самый человек, тот же самый!

У фон Краузера вдруг случилась истерика, и пока его отпаивали настойкой крыжовника с валерианой да возвращали к жизни, я пытался было собрать цепочку из узнанных фактов, но не преуспел. Когда незадачливого визитера отхлопали по щекам, вытерли сопли и привели в удободопрашиваемое состояние, беспощадный отец Густав вновь завел свою музыку:

— Вы утверждаете, что погибший фон Клай воскрес из мертвых, обзаведясь иным обликом и иным прозвищем?

— Я не знаю... Но, когда я уезжал, прошел слух, будто синьора Фраскати, бывшая жена Клая, снова собирается замуж. За этого самого посла. За собственного мужа! (Истерическое хихиканье). Вы не знаете, святой отец, а она поклялась никогда более не вступать в брак, пока не отыщет убийц Франциска и не отомстит!

— Мало ли чего сгоряча наобещает женщина... — со знанием дела вполголоса прокомментировал отец Лабрайд, но осекся, увидев молнию в льдисто-серых глазах высокопреподобного патрона.

— Известно ли вам что-нибудь о секте, именующей себя «Орденом Козла»?

— Они существуют. Их много. Я нашел единственный след — девицу по фамилии Маштын. Марыся, то есть Мария Маштын. Возможно, это не настоящее имя, однако она должна быть в Праге. Разыщите ее. И прижмите Штекельберга, обязательно прижмите, он много знает и все расскажет, если ему пригрозить высылкой из Праги или тюрьмой! (Хихиканье).

— Кто такой Штекельберг?

— Секретарь фон Мартиница. По совместительству... (хихиканье переходит в откровенно глумливый смех). Поспрашивайте его, святой отец, поспрашивайте... Про Задний Двор, про актерок, и про вечерние прогулочки над Влтавой...

— Известен ли вам некто, обладающий прозвищем «Филипп-алхимик»?

— Никс с Золотой улицы. Филипп Никс. Он когда-то был придворным алхимиком императора Рудольфа, но с тех пор, как император... Никс теперь живет в Янковицах — это его имение в нескольких верстах под Прагой. Туда все шастают — и Мартиниц, и Славата, и Клай, когда был жив...

— Для чего?

— Философский камень ищут, зачем же еще... Пьют, само собой. Девок туда привозят. Демонов вызывают. Золото из свинца делают.

— Вы присутствовали на этих встречах?

— Нет. Слышал... О-о-о!!!.

Дальнейшие расспросы пришлось отложить — наш подопечный сделался буен и невменяем. Последствия экзорцизма явили себя в новых потоках пены, блевотины и слюней, измызгавших ангелические ризы святых отцов так, что герру Мюллеру и патеру Лабрайду пришлось потом переодеться в чистое, а мне — оттащить загаженные сутаны к нашей прачке, только руками всплеснувшей при виде вонючих и скользких следов работы бедолаги Краузера.

Впрочем, этот растяпа и в последующие дни не сказал ничего нового — то ли очень удачно наловчился врать, то ли действительно страдал потерей памяти. Отец Лабрайд, склонный к прямолинейным и быстро дающим результат действиям, предлагал допросить фон Краузера «с пристрастием», однако герр Мюллер, в противовес инквизиторской пенитенциарной традиции, такового разрешения не дал, заявив, что Краузер — не подозреваемый, а свидетель.

Я заподозрил, что наш духовный пастырь готовит некий процесс, и, точно подтверждая мои мысли, отец Мюллер наведался в Лувр, даровав от имени Папы Павла епископу дю Плесси полномочия легата и вручив ему надзор за душами парижан. После сего события Мак-Дафф тоном записного пророка изрек, что пора складывать сундуки и запрягать лошадей, а я поспешно наведался в квартал Марэ.

...Странная записочка, посвященная прошлому отца Мюллера, не давала мне покоя, и несколько пронырливых типов из числа тех, что всегда околачиваются в любой таверне в ожидании, не подвернется ли случая подзаработать, по моему поручению разыскивали некую девушку — молоденькую сиротку, воспитанную в монастыре, сейчас находящуюся в услужении у знатных господ, возможно, по имени Марлен или Мадлен. Я не мог в точности объяснить, зачем мне это нужно, но следовал вдолбленным заветам наставников-иезуитов: знай о своих врагах и друзьях все, что только можно узнать, и, если они стараются что-то скрыть, обязательно найди это, дабы использовать впоследствии.

Я ничего не имел против господина Мюллера. Ремесло просто у меня такое — знать все обо всех. Девушка пока не отыскалась, но я не терял надежды.

КАНЦОНА ПЯТАЯ

Пятьсот шестьдесят миль

Пятьсот шестьдесят миль — ровно столько укладывается между Парижем и Прагой, и с 1611 по 1612 годы я изучил эти мили и расположенные на них постоялые дворы также хорошо, как коридоры и лестницы Консьержери. Париж — Шалон-на-Марне или Реймс — Мец — Саарбрюккен — Майнц — Вюрцбург — Нюрнберг — Регенсбург — Плезень — Прага. На хороших лошадях и при удачном стечении обстоятельств — три недели туда, три недели обратно. Уж и не упомню, сколько раз мне пришлось проезжать этими дорогами — в компании и одному, зимой и летом. Но первый свой визит в Прагу, как первую любовь и первую дуэль, я, наверно, не забуду никогда.

К середине лета 1611 года мой архив пополнился еще несколькими прелюбопытными документами, и во всех них упоминались одни и те же лица, кружившиеся в непонятном хороводе. По поручению отца Мюллера я спешно изучал хитросплетения политики Священной Римской империи за последние пять лет, но выяснил только то, что известно всем: Империей правит престарелый Рудольф II Габсбург, после недавнего мятежа безвылазно засевший в неприступном Карлштейне, покровитель алхимиков и магов, заигрывающий с усиливающимися протестантами, то и дело даруя им новые привилегии. Власть в Златой Праге захватил назначенный императором Тройственный совет, сейчас ставший Двойственным, ибо, как совершенно верно передал нам фон Краузер, один из наместников сгинул этой весной неведомо куда. В высоких сферах поговаривают о том, что Рудольф зажился на свете, и из его брата Матиаса вышел бы куда лучший правитель... Пражские обыватели по большей части игнорируют указы Совета, и вообще Прага, в особенности университетские кварталы — редкостный рассадник вольнодумства и ереси.

От таинственного кардинала Маласпины писем больше не приходило, всю остальную почту я добросовестно относил герру Мюллеру, мимолетно ее проглядывающему, а затем тщательно изучал в обществе отца Мак-Даффа и отца Фернандо — наш начинающий инквизитор выказывал немалые успехи в деле связывания между собой нитей тайных человеческих устремлений.

Вот они, эти послания, приходившие к нам из неведомого края. Привожу подробно самое главное, послужившее (как и сообщения фон Краузера), основой для удивительного и поныне памятного мне «Пражского Дела о демоне Леонарде»:

«Смею донести до сведения трибунала священной Инквизиции, что прошлой зимою мной были замечены при отправлении сатанинского обряда следующие лица: посол Венецианской республики Аллесандро делла Мирандола, известный как маркиз Кьянти, пани Андреа Фраскати, а также алхимик Филипп Никс, и с ними еще некоторые, чьи имена мне пока неизвестны. В имении последнего все вышеуказанные особы творили безбожное празднество, хуля имя Господне, поклоняясь сатане и в качестве дьявольского причастия потребив живьем поросенка.

Аллесандро Мирандола также не является тем, чье имя якобы носит, истинного посла он убил и, глумясь над таинством брака, собирается жениться на девице Фраскати, коя все знает и все покрывает. Таким образом, замышляется великое осквернение святых обрядов, коего я потерпеть не в силах. Имею все основания полагать, что самозванец этот — демон и пьет кровь человеческую, дабы жить, затем и был им убит посол делла Мирандола. С теми же дьявольскими целями покровительствует он театру, что недавно прибыл в Прагу, рассчитывая обучить актеров своим богомерзким сатирам и направлять их на развращение душ.

Дело же пока не свершилось, но благоразумие не придет к актерам, только если их «покровитель» в страхе перед гневом Церкви публично от них не отречется. Смею смиренно предполагать, что только тогда всякий театр, научаемый этим примером, обратиться к постановке благочестивых пьес, одобряемых Церковью, отвернется навеки от всякого, что уводит от Света Истинного.

Остаюсь преданным сыном Святой Матери Церкви — Доброжелатель».

— Я все больше склонен полагать, что под названием «дом, полный личин» скрывается не театральная труппа, но посольство Венеции в Праге, — заметил отец Алистер. — Что вам сразу приходит на ум, если упомянуть Венецию?

— Карнавал, — быстро сказал я. — Думаете, во всем повинны венецианские маски?

— А что говорит по данному поводу эта размазня фон Краузер? — осведомился отец Фернандо. Мне пришлось развести руками:

— Ничего. Клянется, будто не помнит, что говорил, будучи одержимым. В основном жрет за наш счет да дрыхнет. Выгнать бы его, охламона... Читать еще?

— Читайте, — махнул рукой отец Мак-Дафф. — Слушайте, Райан, отче Мюллер видел эти эпистолы?

— Разумеется, — подтвердил я. — Кажется, в его тевтонской голове зреют далеко идущие замыслы.

— Догадываюсь, какие, — мрачно заметил отец Алистер. — И не только у него. Лабрайд, заразившись идеями нашего легата, тоже твердит: надо явиться с шумом да треском в Прагу и запалить ее с четырех концов...

— Что в этом плохого? — осторожно уточнил любознательный отец Фернандо. — Или вы так шутите?

— Почти, — я перебирал растолстевший архив, выискивая листы с пометкой «из Праги». — Спалить столицу Чехии нашему святому отцу, конечно, не позволят, но, если там действительно есть столь хорошо скрывающиеся еретики, они в общем шуме преспокойно улизнут, оставив герра Мюллера в дураках. Тоньше работать надо, верно, отец Алистер?

— Всенепременнейшее, — согласился наш искушеннейший отче.

«Святой инквезиции, что в Паруаре. Главному.

В городе Прага происходют богомерские вестчи. Например, скорости случитца шабаш ордена Черного Казла где прайдут выборы всиобщего магиштра тьмы. А намесник имперский Мортинис громагласно (в присутсвии гишпанской инквезиции) гаварил што ему двести лет, и он восстанит из гробу...»

— Восхитительно... Писали явно в трактире, закусывая жареной свининкой и попивая светлый «Пилзен», — поделился наблюдениями отец Мак-Дафф, изучив россыпь жирных пятен на мятом листке. — Чует мое сердце, ехать нам вскорости в Прагу...

Он, как обычно, не ошибся. Густав Мюллер (временно сдав самые насущные дела его преосвященству епископу Парижа Арману дю Плесси) с упорством взявшего след лисы фокстерьера рванулся в Прагу — дознавать, расследовать и (если потребуется) пожигать — разумеется, потянув за собой и наш инквизиционный конклав. Однако, господин нунций и легат не забыл выправить через Рим надлежащие верительные грамоты от самого Папы Павла, ибо нет на свете ничего более убедительного чем багровая печать наместника св. Петра и его корявая подпись. После трех недель тряски в седле через осеннюю Европу я вслед за каретой святых отцов прогрохотал по мосту через Влтаву-Мольдау и въехал в этот город, ставший моим проклятием и радостью.

Если Париж — город непрекращающегося хвастовства, ветреных заигрываний и затаенной готовности в любой миг бросить вызов и ответить на таковой, то в Праге, свернув за угол, ты либо угодишь в карнавальную толпу, либо врежешься в очередной крестный ход, либо попадешь в стычку между верными католиками и не менее верными Чешскими Братьями — так зовутся местные протестанты. Город, который никогда не засыпает, всегда настороже и всегда прекрасен, хотя красота его обманчива и сродни позолоте, скрывающей под собой... Что? Этого я пока не знал. Но человек, побывавший в Праге и рассказывавший мне об этом городе, бросил непонятную фразу: «Только здесь ощущаешь, как пронзительна легкость бытия, и как оно проскальзывает у тебя меж пальцев». Теперь мне начинало казаться, что понимаю смысл сего высказывания.

Мы приехали ранним утром, и теперь карабкались вверх по узким улочкам, к главенствующей над городом крепости, которую, как нам уже объяснили, называют Градчаны — Верхний Город. С холма на холм, то вверх, то вниз под любопытствующими взглядами обывателей, уставшие лошади выбивают дробь из мелких камешков мостовой. Кажется, я даже слышу летящий нам вслед шепот: «Инквизиция налетела, аж из самого Парижа... Никак жечь кого будут?.. Опять небось студиозусам не повезет... А вдруг прикажут кабаки закрыть?.. Может, они из-за фон Клая приехали? Неплохой человек был, по сравнению-то с остальными... Мартиниц, наверное, уже вертится, как карась на горячей сковороде... Поделом ему!»

Долгий путь наверх завершился у вычурных кованых ворот старинного здания на Градчанской улице — главному пути ведущему сквозь невообразимую кутерьму построек к Пражскому Граду и далее: через Малостранскую площадь, мимо Новой ратуши к Карлову мосту. Наше появление вызвало сдержанный переполох, сменившийся хлопотами по устройству гостей из блистательного Парижа, перетаскиванию имущества из карет в отведенное нам жилище, составлению письменных уведомлений о нашем прибытии, которые надлежало отправить господам наместникам, и еще тысячей и одним делом. Однако беготня не помешала мне выкроить мгновение, чтобы выяснить, где находится венецианское посольство и сходить глянуть на него. Оно оказалось неподалеку, в соседнем квартале Малой Страны, на Влашской улице. Там расположилась довольно большая итальянская колония с лавками, дорогими заведениями сомнительного предназначения и массой мастерских художников.

Барочный особняк, именуемый «Лобковицким дворцом», стоит напротив Итальянского госпиталя, над входом трещит полагающийся синий флаг с золотым львом. И никаких злокозненных еретиков поблизости пока не видно. Меня заинтересовали болтавшиеся на огромной деревянной доске бумажки, оказавшиеся копиями последних указов наместников, а в углу скромно приютилось объявление, сообщавшее, что в Нижнем городе каждый вечер дает представления театральная труппа под названием «Таборвиль», приглашая всех желающих. Значит, театр у них все-таки есть и кое-что в доносах соответствует истине...

С этими обнадеживающими известиями я вернулся к Мак-Даффу, узнав, что в скором времени нам предстоит нанести официальные визиты всем сильным мира сего, и начнем мы, как нетрудно догадаться, с посольства Венецианской республики. Видно, частые упоминания о нем в доносах сделали свое дело — отец Мюллер весьма заинтересовался его обитателями. Мы все помнили слова из доноса неизвестного «доброжелателя» — посол Алессандро делла Мирандола может быть не тем, за кого себя выдает, а может быть и вообще (страшно подумать!) вампир, демон под людской личиной и еще один черт знает что именно, но скорее всего просто ловкий авантюрист (как любой итальянец), вызвавший недовольство соперников, кои решили расправиться с неугодным при помощи разящего меча грозной инквизиции. Ложные доносы в нашей практике встречались часто, а в просвещенном XVII столетии хватать человека по первой же глупой цидульке как-то не принято (что иногда ужасно мешает работе)...

Придется начинать следствие и в точности выяснять, какие тайны скрывает в себе венецианский особняк. Опять гора бумажек и нескончаемые пинты дорогих чернил изведенных на столь любимую герром Мюллером бюрократию! Тьфу!

Приехавший с нами недотепа Краузер (поживши на дармовых хлебах инквизиции, он, похоже, уже зачислил себя в штатные осведомители) улизнул еще по прибытии в город, пообещав вернуться, как только узнает что-нибудь интересное. Подозреваю, помчался разыскивать свою таинственную Марысю Маштын или как там ее.

КАНЦОНА ШЕСТАЯ

Дом, где все кувырком

Должно быть, привратник у входа в посольство пережил несколько мгновений изрядного ужаса, когда напротив него остановилась черная карета в сопровождении верховых, и тип, говоривший с изрядным германским акцентом, сообщил, что «его высокопреподобие Густав Мюллер, легат и нунций Апостольского престола, желает видеть венецианского посла». Захлопали двери, забегали слуги, напоминая разворошенный муравейник, я немедленно подобрал валявшуюся на столе серебряную маску, изображавшую то ли плачущее, то ли смеющееся лицо, с намеком продемонстрировав ее сначала понимающе кивнувшему Мак-Даффу, а затем презрительно скривившемуся отцу Мюллеру, не признававшему радости светских развлечений и считавшему, что я переигрываю в изображении легкомыслия. Маску у меня отобрал вечно хладнокровный Лабрайд, молча вернув ее на место.

Господин посол изволил задерживаться. Святые отцы обсуждали недопустимое попустительство императора, почти уравнявшего в правах католиков и протестантов, причем с каждым новым аргументом герр Мюллер становился все раздраженнее. Я от нечего делать прогуливался по зале, краем уха ловя — не донесется ли чего любопытного из-за запертых дверей?

Предчувствия, как говорится, меня не обманули. Откуда-то из глубин дома прозвучал визг, или, скорее короткий отчаянный вскрик, сменившийся топотом быстро бегущих ног. Топот стремительно приближался, наше благочестивое общество недоуменно переглянулось, я вовремя отступил от дверей, потому что с другой стороны в них врезалось некое быстро летящее тело, ворвалось внутрь, захлопнуло створки, помчалось дальше, но запнулось о край ковра, шлепнулось на пол и оказалось точно у ног сурово нахмурившегося отца Мюллера.

— Спасите... — всхлипнуло тело. — Он хочет меня убить!

В коридоре загромыхали шаги преследователя, во всеуслышанье обещавшего «прикончить этого негодяя». Беглец сделал неудачную попытку забраться под кресло, укрывшись складками белоснежной сутаны и черного плаща преподобного Мюллера, а двери распахнулись во второй раз, впустив новое лицо неведомой нам драмы.

Упомянутое лицо имело самое непосредственное отношение к Матери нашей Римской Церкви, ибо носило ярко-красное облачение кардинала и лихо съехавшую набок бархатную шапочку (и что кардинал делает в чужеземном посольстве? Странно...). Лет ему было около тридцати, и никто бы не усомнился, что длинная череда предков незнакомца происходила из благословенной Италии. Увидев нас, он в некоторой растерянности остановился, быстро убрав правую руку за спину, однако я успел заметить, что в ней зажат короткий хлест, коим погоняют верховых лошадей. Весело у них тут...

— Соблагоизвольте объяснить, что происходит! — на редкость вовремя вострубил отец Лабрайд, разрушив немую сцену и заставив все придти в движение. Незнакомец в кардинальском одеянии, сообразив, что к чему и кто наведался в посольство, грохнулся на колени. Преследуемый им молодой человек весьма резво пополз на четвереньках к ближайшей двери, намереваясь тихонько исчезнуть, но был уловлен за шкирку Мак-Даффом и ввергнут в прямостоячее положение, в коем и остался пребывать, поглядывая на нас из-под рыжей челки взглядом опасливым и лукавым. Почему-то я проникся к нему симпатией — в юнце чувствовалось причудливое смешение порочного и незамутненного, эдакое веселое нахальство и самоуверенная убежденность в том, что ему все сойдет с рук.

— Он хочет меня убить, — повторил молодой человек, тщетно стараясь привести в порядок порванные кружева на рубашке и расшитом золотом, вызывающе ярком камзоле. — Он сумасшедший, святые отцы, честное слово, сумасшедший! Его недавно выпустили из приюта скорбящих на голову, а зря — там ему самое место!

— Заткнись, кобелиное отродье — рыкнул итальянец, но мигом прикусил язык и уже почти спокойно представился: — Луиджи Маласпина, кардинал этого многострадального города, к вашим услугам. Покорнейшее прошу вашего прощения, святые отцы, за то, что вам невольно пришлось стать свидетелями столь безобразной сцены, но кое-кто здесь иногда нуждается в хорошей трепке!

— А вы кто? — рявкнул громоносный отец Мюллер и повернулся к переминавшему с ноги на ногу молодому человеку.

— Станислав фон Штекельберг, секретарь при его светлости имперском наместнике Мартинице, — назвался тот, и я подумал, что от судьбы не уйдешь: вот перед нами человек, которого так рьяно обвинял во всех грехах злополучный Краузер. Однако мне по-прежнему казалось, что самые страшные преступления этого потрепанного красавчика — участие в пьяных дебошах и наставление рогов неосторожным мужьям. — И если вам угодно видеть господина посла делла Мирандолу, святые отцы, то его здесь нет. Его вообще нету в Праге, он вернется завтра или дня через три. Все городские головы сейчас в совете, кроме этого, — он выразительно ткнул пальцем в кардинала. — Его туда не пускают, вдруг еще блеять начнет, опозорит высокое собрание... Ай! Спасите!

Давненько же я не принимал участия в растаскивании драк. Нам с отцом Фернандо выпало держать Штекельберга, вопившего, что его убили и незаслуженная гибель во цвете лет требует отмщения, а здоровенному Лабрайду и престарелому Мак-Даффу — Маласпину, размахивавшего хлыстом и громогласно требовавшего, чтобы ему дали спустить шкуру с «этого мерзавца». Страсти кипели, пока не были заглушены поистине тевтонским ревом отца Мюллера, больше подходившим для какой-нибудь битвы при Грюнвальде :

— Шайсен Готт! Пре-кра-тить!! Немедля! Ваше преосвященство, стыдитесь! Фон Штукельберг или как вас там, придержите язык! Shtill bleiben!

— В самом деле, почему бы вам для разнообразия не помолчать? — мой совет предназначался только для одного человека, но, как водится, пропал втуне. Обвинения сыпались, как горошины из дырявого мешка, нам оставалось только внимать:

— Святой отец, все имеет свои пределы, и мое терпение в том числе! Неужели для вас не имеет значения, что забота о душах пражан угодила в руки самозванцу, да еще и еретику! Он таскается в Нижний горд, якшается с фон Турном и его протестантами, я сам видел!

— Лучше якшаться с протестантами, нежели с сатанистами, подобно вам!..

— Кто сатанист? Я сатанист?! Нет, вы послушайте этот лепет! Маласпина, вам лавры Торквемады не дают спать спокойно? Да вы Pater Noster не способны прочитать без запинок! Сидели бы в своем захолустье и не лезли, куда не просят!

— Штекельберг, вам не приходило в голову, что покровительство — вещь не слишком надежная? — в голосе кардинала просто заструился отравленный поток. — Вдруг во время ночных прогулок Мартиницу попадется на глаза кто-то более привлекательный? Что вы тогда будете делать, выскочка несчастный?

— Позаботились бы лучше о том, чтобы снова не угодить к любезным вашему сердцу умалишенным, — не замедлил с ответом секретарь наместника. — Кстати, Маласпина, как это вы в ваши пятьдесят восемь лет умудряетесь выглядеть на тридцать? Не поделитесь секретом, что за подарки вам присылают со Златой улички от некоего Никса? И, кстати, святым отцам наверняка будет любопытно узнать имена тех дам, что каждый вечер устремляются к вам на исповедь... Очевидно, на них действуют ваши вдохновенные проповеди?

Аристократическая физиономия Маласпины пошла яркими багровыми пятнами, сменившимися зеленоватой бледностью, отчего кардинал стал похож на изваяние карающего ангела, разве только положенный по канону огненный меч заменяла плеть. Отец Мюллер многозначительным кивком указал мне на дверь в коридор, и я на редкость вовремя выскочил из приемной залы, утащив за собой порывающегося что-то сказать юнца. Вслед нам громыхнули створки и понеслись рьяно дискутирующие голоса черного и белого духовенства.

— Вам не дорога жизнь, вы терпеть не можете церковников или развлекаетесь от нечего делать? — поинтересовался я, когда мы удалились на безопасное расстояние. — Что за шуточки насчет сатанизма в присутствии святейшей инквизиции? Да будет вам известно, что в Консьержери уже не знают, куда деваться от доносов на пражских сектантов, в число коих якобы входит ваш патрон Мартиниц и вы сами.

— Правда? — почему-то обрадовался фон Штекельберг, но тут же погрустнел: — Вот сволочи... Его сиятельная светлость Мартиниц обожает заводить врагов, а расхлебывать, как всегда, приходится мне... — от уныния он мгновенно перескочил на нахальную деловитость, осведомившись: — Знакомиться будем? Вы, судя по всему, тоже подвизаетесь в роли канцелярской крысы? Вы англичанин?

— Во времена моего дедушки за такой вопрос было принято убивать на месте, — хмыкнул я, и мой собеседник в притворном ужасе попятился:

— Матерь Божья, неужели шотландец? Заранее прошу прощения, я не хотел, не знал, и вообще всегда уважал ваших соотечественников и сочувствовал несчастной королеве Марии...

— Почти верно, хотя выражать соболезнования по поводу кончины мадам Марии Стюарт лучше не мне, а отцам Мак-Даффу или Лабрайду. Мои родные края несколько южнее, — я представился и с затаенным удовольствием полюбовался, как новый знакомый ломает язык, стараясь без запинки произнести мое имя. После третьей попытки он сдался, махнул рукой и прислушался к отдаленной полемике благочестивейших отцов церкви. Она затихала, как отползающая за горизонт гроза, значит, там пришли к общему решению.

— В сейм собрались, — озабоченно сказал фон Штекельберг. — Так я и знал! Хотите глянуть на представление? Куда забавнее того, что дают в балаганах или зверинцах, и, что немаловажно, совершенно бесплатно!

— Хочу, — кивнул я. — А вы опять станете бузить и пиявить Маласпину?

— Стану! — сердито рявкнул молодой человек. — И его, и кто под руку попадется! Они, между прочим, ничуть не лучше!

Он сорвался с места и устремился навстречу двуцветному угольно-снежному отряду доминиканцев, предводителем которых на сей раз оказался пражский кардинал, и, не дожидаясь разрешения, затарахтел:

— Совершенно правильно, святые отцы, воистину верно! Власти духовной и светской надлежит идти рука об руку, изничтожая всех врагов, начиная с тех, что ловко прикидываются друзьями... За мной, святые отцы, вперед, прильнем к шатающимся столпам отчества в поисках истины!

— Бойкий мальчик, — высказал свое мнение Мак-Дафф, как обычно, не рвавшийся в первые ряды. — Как полагаете, многое в его россказнях — правда?

— Если он — сатанист, то я — Екатерина Медичи, — честно сказал я. — Между прочим, просветите меня, отче — сей отрок что, стремится, кроме секретарского, обзавестись тем же званием, кое носили разнообразные миньоны блаженной памяти короля Генриха III Валуа?

— Если верить Маласпине и Краузеру... — пожал плечами отец Алистер, признававший только свидетельство собственных глаз и строгие логические выкладки. — Хотя вид у него, надо признаться, наводящий на размышления... Слушайте, Райан, вы все равно отправитесь шастать по здешним злачным местечкам, так прихватите господина имперского секретаря с собой и потолкуйте по душам о смысле жизни.

— Сделаем, — легкомысленно пообещал я.

Наше сообщество вывалилось из венецианских владений на залитую осенним солнцем Влашскую улицу, разместилось по каретам и седлам, и небольшой кавалькадой отправилось к оплоту имперской власти — королевскому дворцу, ныне отданному во власть совету наместников.

КАНЦОНА СЕДЬМАЯ

Сейм: вид через окно

Возможно, причиной того, что в Праге бытовало несколько странное отношение к представителям Святейшей инквизиции, послужило именно наше внезапное появление на очередном собрании местных власть предержащих. Можно даже сказать — «явление». И на этот раз вся вина целиком и полностью лежала на господине Станиславе фон Штекельберге и его не всегда оправданной неуемной жажде деятельности.

Пражский Град, без всякого сомнения был когда-то мощной оборонительной крепостью — «Порогом» (собственно от этого чешского слова — «Prah» и произошло название города), а как говорят увлекающиеся историей многомудрые мужи из Сорбонны первый храм во имя Пресвятой Девы Марии был заложен на холме еще неким князем Борживоем году эдак в восемьсот девяностом. Ничего себе, семь с лишним веков пролетело... Конечно, от столь древних построек сейчас ничего не осталось, а собор святого Вита начали возводить сравнительно недавно — только в 1344 году, когда печально знаменитый Папа-скупердяй Иоанн XXII повысил статус пражского епископата до архиепископата. Храм и сейчас недостроен, однако уже обрел более чем величественный вид (хотя, конечно, до Нотр Дам или Реймского собора не дотягивает...).

Мы спешились на Градчанской площади, миновали первый двор, перестраиваемые за счет казны в итальянском стиле Матиашовы ворота, замковый ров и наконец достигли центрального двора кремля. Прямо впереди — собор святого Вита с Золотыми воротами украшенными потрясающей по красоте венецианской мозаикой изображающей Страшный Суд (говаривали, будто посол Венеции, фигляр и зубоскал делла Мирандола, сделал этот подарок Праге, а заодно и господам имперским наместникам с намеком — вскоре после приснопамятного полета Мартинца и Славаты из окна в навозную кучу. Я бы обиделся, честное слово...).

Чуть слева, меж двух главных башен храма утвердился трехэтажный приземистый дом пробста под умилительной черепичной крышей. Прямиком перед собором — позеленевшая статуя святого Георгия, отлитая Мартином Клаузенбергским лет триста назад, а дальше за Святым Витом и находилась наша цель: Владиславский зал и чешская наместническая канцелярия: знаменитая на всю Европу арена легендарных «дефенестраций». Что ни говори, а чехи — оригинальный народ. В скучной Англии низвергнутым правителям рубят головы, или, если уж совсем не повезло, вешают. Но здесь... Как выразился этот гугенот Матиас фон Турн в дни последнего мятежа — «Из окна! По старочешскому обычаю, из окна!!»

Ну что ж, как видно добрые традиции созданные Яном Гусом живы и не позабыты потомками первого чешского реформатора. Ох, как бы и нам не отправиться однажды в недолгое воздушное путешествие — от сумасшедших пражан и знамя инквизиции не спасет...

Имперский секретарь, не забывая на каждом шагу препираться с еле сдерживающимся кардиналом, повел нас в обход (ремонт и строительство всегда доставляют жуткие неудобства что хозяевам, что гостям) какими-то террасами, открытыми галереями и внутренними дворами Градчан, пока вокруг не появились деревянные подпорки, уставленные ведрами с резко пахнущей краской, глыбы обтесанного гранита и уходящая в недра строительства широкая деревянная лестница. Фон Штекельберг бодро затопал по ней, остальные цепочкой потянулись следом — смертельно опасная змея двух несмешивающихся оттенков с ярко-алой, атласно поблескивающей головкой, неотступно выискивающая добычи, и беспечный золотой мотылек, порхающий впереди. В какой-то миг в мое душе зацарапалось подозрение: больно велика и несуразна по пропорциям казалась дверь, через которую мы вошли в зал Совета, но я давно усвоил, что в присутствии высокопоставленных особ такой личности, как я, лучше держать язык за зубами или срочно прикинуться немым с рождения.

Вацлавский зал поднимался над нами своими вычурными дубовыми перекрытиями, облепленными в равной степени многолетним слоем осаждающейся факельной копоти и недавней, обильно наляпанной позолотой разбавленной белой штукатуркой стен. В разноцветные окна лился дневной свет, превращая зал в подобие китайского калейдоскопа, еле пробивавшийся внутрь ветер с усилием шевелил тяжелые бархатные знамена, свисавшие со стен и потолка, дергал серебряные кисти и затихал на высокой резной кафедре председателя, заваленной горами очень официально и устрашающе выглядящих бумаг.

На первый взгляд, в зале собралось около полусотни человек, но, вспомнив наставления моих учителей, я принялся выискивать предводителей, ибо все остальные — лишь живая приставка к тем, кто ведет их вперед. Они говорят словами своих вождей, думают их мыслями, закрывают глаза на мелкие отступления и прегрешения, но, если достаточно умны и наблюдательны, имеют шанс когда-нибудь позволить себе роскошь иметь собственное мнение и выбраться из положения безликих «соратников» в чины «советников», «доверенных лиц» и «верных помощников».

Чешская верхушка слегка изумленно смотрела на нас, мы — на нее, фон Штекельберг незаметно стушевался куда-то в темный угол, а я пытался свести увиденное и замеченное в краткий памятный список и соотнести мелькающие передо мной лица с известными мне именами пражских правителей.

Толстяк в малиновом из рода «злых толстяков». Маленькие темные глазки, вроде бы полусонный, а на деле — все замечающий, опасный взгляд, взгляд хищного зверя, до поры сытого, но по впитанной в кровь привычке прикидывающего, кого бы загрызть следующим. Такой на словах хранит неколебимую верность власть предержащим, на деле — умудряется угождать(а заодно и гадить...) и нашим, и вашим, при этом никогда не забывая о собственной выгоде, а что думает на самом деле — ведомо только ему и Господу Богу, и то я не совсем уверен в последнем.

Вот он какой, камер-премьер, первый среди чешских наместников, Ярослав фон Мартиниц, благодетель для одних, заклятый враг для других, всегда себе на уме, всегда во славу Империи. Рьяно ненавидим местными протестантами, а у нас уже по которому доносу проходит как сатанист, покровитель алхимиков и устроитель Черных месс. Что это? Глупость, неосторожность, забавы скучающего дворянства, далеко рассчитанная игра или нечто иное, возможность чего вообще не приходила в мудреные инквизиторские головы? Меня предупреждали: «Попадете в Прагу — не рискуйте связываться с Мартиницем. Он там и император, и Господь во плоти, и Люцифер во славе своей». Мартиниц, независимо то того, имеет он отношение к сатанистам или пресловутому Ордену Козла — противник опасный и серьезный. Вот на нем наш твердокаменный герр Мюллер вполне может пообломать зубы...

Моложавый высокий блондин в золотистом камзоле, с зеленовато-синей лентой перевязи, небрежно перекинутой через плечо. Рассматривает нас не без интереса, но довольно-таки равнодушно, несколько отсутствующе, как взирают на привлекший ваше внимание пейзаж за окном кареты, удавшуюся картину или группу проходящих мимо людей, чем-то отличающихся от прочих обывателей. Мы еще не представляем для него ни опасности, ни возможности использования в своих целях, хотя в этой голове наверняка уже складываются какие-то свои, неведомые нам, политические перестановки и сочетания. Это — Вильгельм фон Славата. По слухам — обладатель холодного, до крайности расчетливого разума, молчалив, не примыкает ни к одной из многочисленных сеймских группировок, сам по себе и сам за себя, хотя какие-то последователи и далеко идущие замыслы у него имеются. Человек-загадка, но, в отличие от Мартиница, загадка, ответ на которую имеет некую определенность. Славата предпочитает дурной мир хорошей ссоре, а потому держится в стороне.

Из оставшейся толпы я, поразмыслив, выбрал на роль здешних властителей умов еще двоих. Во-первых, рыжеватого типа, бородатого, с несколько презрительным выражением узкой физиономии, в котором, несмотря на довольно-таки вычурный золотистый костюм, за милю безошибочно узнавался военный, причем не из простых, а привыкших отдавать команды и узнавать об их безукоризненном исполнении, но при случае вполне способном лично промчаться впереди строя с воплем, в котором насчитывается куда больше простонародных выражений, нежели высокой патетики. Тип меланхолично покуривал новомодное зелье, привозимое из колоний Нового Света, и глазел на нас с выражением хитроватого ребенка, попавшего в зверинец и увидевшего диковинных созданий с антиподного континента.

После некоторых размышлений я вспомнил его имя и звание — господин Сигизмунд фон Валленштейн, талантливый и почти что честный вояка, сейчас взятый на службу чешскими правителями. Презирает Мартиница, имеет какие-то непонятные делишки и переговоры со Славатой, вроде бы ходил в приятелях сгинувшего фон Клая, а нынче занимается тем, что гоняет отряды протестантов, время от времени появляющихся под Прагой, усмиряет не в меру буйных пражских студентов и мается от скуки, в целях борьбы с которой, как шепчутся, таскается на заседания Совета и затевает там перепалки.

Второй примеченный мной человек среди разряженного общества выделялся также, как содержимое чернильницы, с размаху выплеснутой на чистый пергамент. Настороженная молодежь, занявшая скамьи по соседству с этим типом — черные камзолы, черные шляпы, черные плащи с ослепительно белой и тонкой полосой оторочки на воротниках — как нахохленные воронята, готовые по знаку своего вожака в любой миг сорваться и если не заклевать, то хотя бы оглушить гамом, воплями и трещанием крыльев.

Бурграф Карлштейна, хранитель коронных регалий, человек, буквально выцарапывавший у императора грамоту за грамотой о вольностях для чешских протестантов — Генрих Матиас фон Турн, предводитель «чешских братьев», глава официальной оппозиции наместникам, смутьян, не склонный облекать свои речи в цветастую словесную мишуру, зачинщик большинства скандалов и словопрений в Сейме, и, не согласись император Рудольф с Нантским эдиктом — идеальный кандидат на костер инквизиции. Мне советовали обратить на него самое пристальное внимание и попытаться разузнать о его делах, но, похоже, тут и выяснять особо нечего, все на поверхности. Фон Турн предпочел бы увидеть наместников там, куда они были отправлены около года назад, во время поднятого по его слову и быстро подавленного мятежа — в навозной куче, императора Рудольфа — в гробу, а лучше — болтающимся на виселице, Чехию — свободной, и так далее, и тому подобное...

— Однако ж и манеры у святой инквизиции! — оглушительным рявком приветствовал нас фон Турн, и мне послышалось, как высоко вверху жалобно звякнули блестящие стеклянные подвески четырех устрашающе-тяжелых люстр. — Или это нынче последняя французская мода?

Окружение протестантского барона приглушенно захихикало, а наш святой отец наконец-то догадался оглянуться. Впрочем, оглянулся не только он один.

За нашими спинами от пола почти до потолка поднималось огромное распахнутое прямоугольное окно, чью верхнюю треть загромождали ажурные деревянные надстройки, а нижняя часть вполне могла сойти за гостеприимно открытую дверь.

— Добро пожаловать в Прагу... — деревянным голосом выдавил из себя Мартиниц, смирившийся с тем, что мы ему не мерещимся, а присутствуем здесь на самом деле. — Вы, собственно, кто будете, господа?

«Святая церковь!» — мысленно возгласил я и поискал взглядом Штекельберга, старательно делающего вид, что он тут не при чем. Отольется ж ему в ближайшее время за подобное недомыслие — провести господ инквизиторов в зал Совета через окно, и пусть скажет спасибо, если отделается только выговором своего сюзерена. Впрочем, что-то мне подсказывало, что господин Штекельберг не слишком расстроится от такового порицания. Надо отдать ему должное — шутка (задуманная заранее или родившаяся внезапно) вышла превосходной. К сегодняшнему же вечеру новость о столь необычном прибытии инквизиторов в сейм разнесется по всей Праге, и посмотрим, отыщет ли отец Густав хоть одного сочувствующего.

На кафедре председательствующего и вокруг оной распространилось некоторое смятение, словно от брошенного в стоячий пруд камня. Фон Турн во всеуслышание поинтересовался, привезли ли парижские инквизиторы с собой орудия своего ремесла, сиречь дыбы, испанские сапоги, колеса и прочее, ибо все богатое хозяйство пражских доминиканцев случайно сгорело полгода назад, во время прошлого мятежа, а новым все никак не обзавестись. Мартиниц прикрикнул на веселящегося протестанта и начался привычный долгий танец взаимных расшаркиваний и представлений, помахивания в воздухе бумагами с тяжелыми печатями наместника святого Петра на земле и весьма искренних уверений в готовности шагать одними дорогами в светлое католическое завтра. Славата по-прежнему хранил молчание, которое показалось мне слегка презрительным, а господин Валленштейн откровенно ухмылялся — еще бы, такое неожиданное развлечение!

Маласпина, все это время топтавшийся на месте, как застоявшаяся лошадь, наконец улучил миг встрять в мирное гудение голосов, из которых отчетливо выделялось приглушенное урчание отца Густава и бархатное воркование Мартиница, оживленно решавших, какими правами обладают представители Папы за землях Праги, находящихся под властью императора Карла, который пребывает в затянувшейся ссоре с Павлом V, и каково теперь положение местного представителя небесной власти, то бишь Маласпины...

Тут-то господин кардинал и потребовал справедливости, которая для него выражалась в желании покарать чрезмерно болтливого секретаря наместника за распространяемую клевету на него, смиренного служителя Церкви, а еще лучше — с позором изгнать оного секретаря из Праги. Фон Турн обманчиво сочувствующим голосом поинтересовался, в чем же заключается эта клевета, Маласпина сгоряча брякнул, что подлюга Штекельберг прилюдно именует его сумасшедшим и самозванцем. Окружение фон Турна заранее зафыркало, а их предводитель недоуменно осведомился, что же тут клеветнического, ибо самой последней шлюшке из Нижнего города известно: не далее, как два месяца назад, господин Маласпина пребывал в доме скорби, и не поторопились ли лекари выпустить его оттуда?

— Вы же знаете, что это было подстроено! — взвился Маласпина. — Что я попал туда по доносу завистников!

— Ну, если подстроено, тогда оно конечно... — понимающе закивал тошнотворный гугенот. — С кем не бывает...

— Попал-то он туда по доносу, зато оставался вполне заслуженно! — пискнул из своего угла Штекельберг, и, если он ставил своей целью довести кардинала до всепоглощающей ярости, то вполне добился желаемого.

— Ты, выкормыш потаскухи, ты же первым бросился подписывать эту бумажонку! — в полный голос завопил Маласпина. — Я своими глазами видел твои каракули!

— У вас, наверное, случилось очередное помрачение ума, если там было, чему помрачаться, — развязно отпарировал Штекельберг. — И вообще, господа, доколе мы будем терпеть среди нас самозванца, да еще и свихнувшегося самозванца?

— Штекельберг, помолчите, — негромко, однако многозначительно попросил Мартиниц, но секретаря не остановило бы и явление ангела с огненным мечом. Его, что называется, несло.

— Он нахально утверждает, будто он — Луиджи Маласпина, но гляньте на него! Ему что — пятьдесят годков? Он захватил чужое имя, натянул его на себя и ходит, не замечая, что из-под рясы торчит выдающий его волчий хвост! Овечка Господня!

— Где же в таком случае настоящий Маласпина? — проворчал якобы себе под нос фон Славата.

— Остывает где-нибудь в лесу под Прагой! — не замедлил с ответом Штекельберг, и безмятежное доселе общество взволнованно зашепталось.

— Не в том ли самом лесу, где сгинул фон Клай? — презрительно бросил кардинал. — Или верно говорят, что нынче в Праге достаточно считаться честным человеком, дабы призвать на свою голову скорую смерть?

— Я понятия не имею, где нынче пребывает фон Клай! — защищался секретарь. — Послушайте, вы же сами отлично знаете — его проще было доискаться в борделях, нежели на Совете!

— Зато всегда известно, где искать вас, ангелочек вы наш невинный с голубыми крылышками! Вы за своим патроном только шлепанцы носите или какие еще услуги оказываете?

— А вы что — свечку держали? Или за ковром прятались?

— Господа! — без всякой надежды воззвал не вмешивавшийся до того в общий гам Валленштейн. — Ясновельможные паны! Здесь сейм или где?

Его не услышали. Помрачневший Мартиниц потребовал от разошедшегося кардинала прекратить кидаться неоправданными обвинениями, больше напоминающими базарные сплетни. Штекельберг, донельзя довольный царящим вокруг бедламом, обменялся понимающим взглядом со своим покровителем и незаметно исчез, выскользнув в крохотную дверцу за кафедрой. Протестанты веселились, кто-то отчетливо мяукал, кто-то откровенно свистел, фон Турн взирал на все кротким взглядом, словно говоря: «Видите, я здесь абсолютно ни при чем!». Маласпина не умолкал, но, прислушавшись, я различил, что теперь его речь приобрела иную окраску, и идет рьяное выяснение, кто и сколько украл из городской казны. Сигизмунд фон Валленштейн безнадежным тоном отправлял в пустоту призывы к «ясновельможным панам» успокоиться, а все прочие развлекались кто во что горазд. Редкий случай: наши святые отцы потеряли дар речи и только недоуменно следили за шрапнелью реплик и обвинений, перелетающей из одного конца зала в другой. Отец Алистер, созерцавший весь этот балаган, ошибочно называемый «Пражским сеймом» с плохо скрываемым удовольствием, вполголоса поинтересовался:

— Хотелось бы знать, подобное представление устроено специально в честь нашего прибытия или оно является обычным для Праги?

— Да вы что, святой отец, — обернулся кто-то из сидевших неподалеку. — Сегодня, можно сказать, тишь да гладь, вкупе с Божьей благодатью... В прошлый раз фон Турновы головорезы драку устроили, Мартиниц уже собирался поднимать гвардию на подавление мятежа. А нынче только Маласпина со Штекельбергом цапаются, так это у них обычное развлечение. При фон Клае... — наш собеседник воровато оглянулся и понизил голос, хотя в общем шуме его все равно бы не услышали. — При фон Клае, мир его душе, они так не высовывались. И Мартиниц знал свое место. А теперь...

— Но наместник фон Клай вроде бы считается пропавшим без вести? — намекнул отец Мак-Дафф.

— У нас что пропавший, что мертвый — все едино, — уныло отмахнулся просветивший нас незнакомец. — Может, он в Далиборке скамью просиживает, а мы гадаем, куда человек подевался... Поживете в Праге с пару месяцев — привыкнете.

Мы отошли, слегка ошарашенные узнанным. Значение словечка «Далиборка» мы уже знали — так называли тюремную башню, приземистое сооружение из красно-коричневого камня, видимое из некоторых окон дворца. Почти то же самое, что парижская Бастилия: место содержания попавшихся интриганов, слишком много знающих и не в меру болтливых придворных, людей, по каким-то причинам неугодных властям, вольнодумных студентов и прочей говорливой братии. Возможности заглянуть в Далиборку и лично проверить истинность сказанного у нас пока не имелось.

— Райан, хотите посмеяться? — нарушил изумленное молчание отец Алистер.

— Хочу, — кивнул я.

— У нашего святого отца завелась новая идея, — ехидно начал Мак-Дафф, а я насторожился. — Он не без основания счел, что Маласпина не справляется со своими обязанностями, и Праге явно не хватает благодетельного присутствия назначенного свыше папского нунция.

— И кого же прочат на сию высокую должность? — об ответе я уже догадывался.

— Меня, — не то грустная усмешка, не то вымученное смирение.

— Тогда я с вами, — быстро заявил я.

— Позвольте, а кто будет заниматься бумажками в Париже? — не слишком уверенно напомнил отец Мак-Дафф.

— Отец Фернандо, — к такой ситуации я уже давно подготовился. — Все равно ему больше делать нечего. Пусть на собственной шкуре познает всю тягость инквизиторской работы. Или пусть наймут другого монаха — в столице Франции доминиканцев, простите за вульгарный каламбур, как собак нерезаных.

— Я подумаю, — неопределенно протянул отче Алистер, но в этом «подумаю» отчетливо просвечивало еще не высказанное «да». Я требовался ему здесь, и мы оба отлично это понимали.

...Вечер того же дня принес к стенам нашего обиталища две новости. Первая — в Париже на Гревской площади четвертовали блажного Равальяка. Во время казни он решил уподобиться блаженной памяти Жаку де Молэ, на все лады проклиная Бурбонов, и теперь по всей столице гулял шепоток: сбудется или нет?

Второе известие явилось самолично, в облике донельзя довольного собой фон Краузера. Он разыскал мадам или мадемуазель Маштын, имевшую некое отношение к недоброй памяти Ордену Козла. Теперь она, разумеется, носила другое имя и даже перебралась из мещанского в дворянское сословие, но фон Краузер клялся и божился, что это — она и никто другой. Подлиза и ябедник Краузер удостоился скупой похвалы крайне озабоченного местными сварами отца Мюллера и удалился в ночь — подозреваю, что пропивать полученную награду. В моей же душе заскреблось противное предчувствие: если пани Маштын окажется молодой и хорошенькой, то не кому иному, как мне, предстоит таскаться за ней и по каплям выяснять, что она знает, чего не знает, и как через нее можно выйти на тех, кто знает больше.

Иногда я просто ненавижу свое ремесло.

КАНЦОНА ВОСЬМАЯ

Praha Zidovska и другие чудеса

Снова дождь, снова октябрь, и снова трактир. Однако теперь не на забытой богом и людьми границе между Англией и Уэльсом, а в пражской Малой Стране — квартале золотой и золоченой молодежи, царедворцев и алхимиков, гадателей и астрологов, умопомрачительных дам, выходящих на прогулки только в сумерках, галантных кавалеров, многозначительно побрякивающих шпагами, каких-то подозрительного вида личностей, очень напоминающих тех, что состоят в верной свите фон Турна, обманчиво-тихих еврейских торговцев-перекупщиков со столь проникновенными взорами, что даже не хочешь, а купишь у них что-нибудь, горланящих по ночам студентов, воров и их подружек, выглядящих не хуже дворянского сословия, и еще тысячи и одного персонажа, почти неразличимого в вечерней полутьме.

Герр Мюллер, отцы Лабрайд и Фернандо давно уехали в Париж, бросив нас с отцом Алистером в Праге под охраной нескольких верных швейцарцев, без которых, впрочем, мы прекрасно обходимся — наши вояки от безнадзорности совсем разболтались, и вместо несения службы теперь пьянствуют, дерутся в трактирах, а один даже женился. Впрочем, Бог им судья, кто теперь не безгрешен?..

Здешний трактир (он называется «Лошадь Валленштейна», почему — я так и не выяснил) даже трактиром-то можно называть с большой натяжкой, скорее уж это здешнее подобие кофейни очаровательной Нинон де Ланкло из парижского квартала Марэ, и распоряжается тут местная знаменитость, как ни странно, почти соотечественница — мадам Уитни, пани Эля, Елена Прекрасная и легконогая Геба в одном лице. Мадам держит свое заведение железной рукой, благородные — направо, не слишком благородные, но с тугими кошельками — налево, всем прочим от ворот поворот, а кто не согласен с такими правилами — в миг вылетит яскоткой, то бишь ласточкой, и можно даже не трудиться отпирать дверь.

(Приписка на полях: Позже, где-то через год, у врат в маленький рай пани Эли некоторое время бдел самым обычным вышибалой родственничек отца Лабрайда приехавший в поисках счастья на континент (а заодно и возжелавший повидать нашего инквизитора, приходившегося ему не то троюродным дядей, не то восьмиюродным кузеном со стороны пятиюродного дедушки — в шотландских родственных связях сам черт ногу сломит). Это был подлинный диковатый кельт, выглядевший так, будто прибыл в просвещенную Европу прямиком из времен Ричарда Львиное Сердце или мятежей небезызвестного Уилли Уоллеса. Звали сие чудо шотландских гор Дугалом Мак-Эваном. Не знаю, каким он был стражем, но послушать его болтовню сбегалась половина Праги. Заезжих иностранцев специально водили поглядеть на говорливую диковину в клетчатом одеяле, а за время его службы выручка мадам возросла не то в три, не то в четыре раза. Что бы там не говорили насмешники, бывает все же польза и от кельтов!)

За два месяца, что мы — отец Алистер, коего не обманули предчувствия, и коего все же возвели папской буллой в должность Апостольского нунция в граде Пражском, и я при нем в качестве не то секретаря, не то порученца по особо важным делами — здесь обитаем, я, кажется, успел насквозь пропитаться местными ароматами и колоритами. Прага и в самом деле не город, но состояние души пребывающего в ней человека. Порой мне кажется, что даже улицы в ней не стоят на месте, как им положено от роду, а плавно перемещаются по собственному усмотрению, и, пройдя по какому-нибудь узкому переулку, плотно стиснутому между уходящими к небу домами, завтра ты его уже не отыщешь.

В еврейском квартале — гетто — бытует легенда о так называемой Холодной Синагоге, еврейском молельном доме, странствующем ночами по городу. Говорят, будто вошедших в распахнутые двери этого дома больше никогда не видели среди живых, однако некроманты и заклинатели духов со Златой улички клянутся, что и среди мертвых никто не откликнулся на имена пропавших. Такова Прага — пропитанная сотней тысяч дымов и десятком тысяч легенд. Здесь любят страшные сказки, извлекая их из глубины времен, а по необходимости — сочиняют сами. Даже в таком прозаическом месте, как «Лошадь Валленштейна», прислушавшись, всегда можно различить витающий под потолком отголосок нового предания, родившегося только вчера и не успевшего обрасти подобающим мхом древности.

О чем только не шепчутся!.. О пропавшем и так и не найденном фон Клае, об участившихся случаях внезапной гибели пражских священников, о подробностях бытия наместника Мартиница и его верного секретаря (сии подробности вроде бы не выходят за двери спальни наместника, а вот поди ты — все знают!), о новых происках Ордена Козла (членов коего никто в глаза не видел), о делах Парижа, Лондона, Вены, Нюрнберга, Мадрида, далекой, таинственной Московии (после смерти короля московитов Бориса Годунова внезапно оказавшейся под полным влиянием польского монарха Сигизмунда и известной красавицы панны Марины Мнишек, вышедшей замуж за нового русского владыку Димитрия, сына Иоанна по прозвищу «Грозный») и заморских колоний в Новом Свете, о подозрительных гостях алхимика Филиппа Никса, о дамских модах, о дуэлях и новозаведенных романах... О театре — эти слухи пользуются самым большим успехом.

Да, пражский театр. Именуется «Таборвиль», владелец и автор большинства идущих пьес — некий выходец из Венеции, Лоренцо Фортунати, остроумный долговязый тип с гнусоватым голосом и манерами, представляющими нечто среднее между робким нахальством и скрытым заискиванием.

В труппе у него около десяти человек — среди которых весьма миловидные и дерзкие на язык девицы, репертуар составляют незамысловатые пьески о неверных мужьях, обманываемых сметливыми женами, о хитроватых монахах, предпочитающих одинокую тишину кельи поучительным беседам с теми же неверными женами, и о ловких пройдохах, морочащих головы богатым купцам, коих Господь на старости лет обделил разумом. Впрочем, когда поблизости насчитывается достаточное количество молодых людей в черных плащах с белыми воротничками, и лучше всего, ежели они окружают особу барона фон Турна, а поблизости не видать ни одного инквизитора или монаха, мессир Лоренцо немедленно выводит на подмостки героических фламандских гезов, несгибаемых протестантов и пресловутых прованских менестрелей, коим что бы не петь, лишь бы насолить церкви.

Мессир Лоренцо, конечно, отлично сознает, что рискует не только собственной головой, но и жизнями своих людей (отца Мюллера до возвращения в Париж как-то занесло на их представление «Штаны святого Франциска», так он полдня плевался и отправил владельцу театра рескрипт с грозным предупреждением), ибо приснопамятный указ императора Рудольфа запрещает любые разновидности балаганов и вертепов, и даже выступления специально приглашенных в честь какого-либо события актерских трупп в дворянских домах. Но время идет, император нынче почти отстранился от власти, указ не то, чтобы забыт, но отодвинут в тень, а у «Таборвиля» имеется влиятельный покровитель — глава венецианского посольства, Аллесандро делла Мирандола, маркиз Кьянти. Тот самый, на кого что ни день, то новый донос, и которого Краузер едва только не на всех углах честит самозванцем. В таком случае, кто у них в Праге тут не самозванец? Маласпина, видите ли, не настоящий Маласпина, и делла Мирандола тоже не Мирандола...

Вот, пожалуйста, образцы ежедневно получаемых нами жемчужин сикофантической словесности:

«Первый министр Праги позволяет венецианскому посольству распускать еретические слухи, а само посольство служит приютом еретикам. Также господин министр принимает участие в богомерзких ритуалах и содержит в подвалах дворца статую черного козлищи, коему еженощно поклоняется в извращенной форме.

Подпись: Эркюль де Рогаре».

«В Праге ночами замечаются странные существа: в черных одеждах, под масками, якобы обладающие рогами и хвостами. Существа возникают из уличных теней, ведут разговоры о покупке душ, от них происходит заметный запах серы, а также звук, напоминающий цокот копыт, а глаза их отливают красным. Один из них называл себя Мефистофелем и глумился над святым Крестом и догматами церкви.

Подпись: Баронесса Катрин фон Айзенбах»...

И так далее, и тому подобное. Все красоты Праги не искупят необходимости читать эти бумажки. Поневоле засядешь в трактире, под бархатным крылышком пани Эли, где все намного проще и понятнее. Однако сегодняшнее мое пребывание в «Лошади Валленштейна» вызвано насущной необходимостью: неподалеку от него расположен небольшой уютный особняк, в коем обитает очаровательная женщина по имени пани Маргарита Домбровска. Она же — Марыся Маштын, если медоточивый разгильдяй фон Краузер не наврал и ничего не спутал.

Моя цель — присматривать за входящими и выходящими из дверей сего особнячка, дополнительно же — попытка войти в доверие к пани Маргарите. Это мне уже почти удалось, используя безотказно срабатывающий повод общей неприязни к инквизиции, порой выражающейся в самой оскорбительной и забавной форме. Последняя шутка престарелого и впадающего в маразм императора: указ о сооружении и размещении во всех кварталах Праги собачьих поилок, крашеных в черный и белый цвета с золотой полосой. Сей указ, покатываясь от хохота, мне зачитывал мсье Штекельберг, который, полагаю, самоуверенно числит секретаря папского нунция из ордена «Псов Господних» в своих друзьях-приятелях. Упомянутые поилки, кстати, уже кое-где появились, и в первую очередь — возле венецианского посольства. Этот наглец делла Мирандола считает себя весьма законопослушным человеком...

Наконец-то мое ожидание чем-то увенчалось. Из дверей украдкой выскользнул уже знакомый мне молодой человек, огляделся и с независимым видом (который вряд ли кто оценил по причине дождя и темноты на улицах) прошествовал мимо трактира, направляясь в сторону темной громады собора Святого Вита. Сего юнца зовут Витольд Жегота, мелокопоместный дворянчик на побегушках у всех, кто хорошо заплатит. Я как-то видел его даже в приемной кардинала Маласпины, и, выждав миг, когда его преосвященство отвлечется, сунул нос в ворох бумаг на столе, быстро найдя искомое:

«Дано в соборе св. Вита.

Подателю сего документа, барону Витольду Жеготе за его верную службу и оказание посильной помощи Матери нашей Святой Церкви по моему прошению и утверждению имперского наместника Его светлости Вильгельма фон Славаты выдать в счет годового содержанию наличную сумму в 80 марок. Оные деньги указанному барону Жеготе надлежит выдать незамедлительно из казны господина Славаты. Также должно проследить за исполнением воли господина Славаты касательно вступления в законное владение земельным наделом господином Жеготой сообразно его титулу и положению.

Кардинал Луиджи Маласпина».

Хотелось бы знать, что за услуги оказывает молодой пан Жегота Матери Церкви в лице Маласпины, и на чем основана та нежная дружба, что связывает его и пани Домбровску? Я уже не раз видел их вместе, воркуют, в точности как голубочки на площади перед собором святого Вита.

Спустя пару чарок богемской сливовицы на крыльце появилась закутанная в длинный черный плащ фигура — похоже, женская — из-за угла вывернула, тарахтя колесами по булыжниками, крохотная коляска, дама забралась внутрь и отбыла. Даже сколько забрызганное дождинками мутноватое стекло я опознал мою ненаглядную пани Маргариту. Такую красотку ни под какими плащами не спрячешь. И она тоже куда-то отправилась на ночь глядя... Пора мне тоже подниматься и отправляться в дорогу по темным мостовым, блестящим от дождя.

Отче Алистер должен ждать меня в лавке пряностей неподалеку от венецианского посольства. Мы собираемся туда, а поводом к столь неожиданному ночному визиту послужило странноватое письмецо, утром обнаруженное мною в прихожей нашего дома на столике для различного рода бумажек, прибывающих на имя господина папского нунция. Опрос слуг ничего не дал: никто не видел, как и когда появился тут этот запечатанный пакет, небрежно перевязанный красной нитью.

«Алистеру Мак-Даффу, инквизитору.

Дано почти в кроне Райского Дерева, когда таял на небе привкус грешного яблока, и пели Геспериды, и Бык входил в Великую Реку. И иссякло время мое...

Мой друг! Я вряд ли известен вам, но не премину представиться. Имен у меня достаточно, укажу лишь некоторые из них. Когда-то я посещал Сократа, Сирано де Бержерака, Жиля де Реца под именем Барон. В вашей родной Шотландии меня называют «белобрысый Роберт Артисон». Я — демон, поневоле носящий человеческую оболочку. В Провансе и Италии меня называют Леонард.

Дорогой Алистер, я услышал ваши колебания. Я помогу вам, коль не побрезгуете. Приходите на Праздник Праздников — на венчание в посольство пленительной и лукавой Венеции. Я верю вам — и играю честно — я часть Мира Незримого. На празднике я подам вам яблоко. Немножко от Люцифера, немножко от Михаила... Приятнейший Мак-Дафф, как и ваш предок, я не рожден женщиной, мне известно, что в Праге вас поджидает опасность. Что за невероятные времена, когда даже дьяволы помогают черноризцам?..

До встречи, и помните обо мне. Леонард».

— Пойдете? — спросил я, когда Мак-Дафф дочитал размашисто написанные строчки (я заглядывал через его плечо).

— Отчего ж не пойти, коли приглашают? — подражая еврейскому торговцу, ответил вопросом на вопрос отец Алистер.

— Так приглашение эдакое... — несмело заикнулся я. — От демона...

— Не вы ли меня убеждали, что в Праге возможно все? — язвительно напомнил господин папский нунций. — Райан, помните так взбудораживший нас донос? Все нити ведут в посольство Венеции — тут тебе и объявившийся в Праге демон-кровопийца, и странное венчание этого посла-не-посла на сеньоре Фраскати, исчезновение Франциска фон Клая, непонятная эпидемия смертей, косящая местных священников, предполагаемое самозванство Маласпины... Я, кстати, уже отправил запрос в Рим, затребовав в курии подробное внешнее описание настоящего кардинала. Сравним с имеющимся образцом и получим доказательство самозванства или опровержение порочащих его преосвященство слухов... Но чтобы я отказался пойти в посольство и самому осмотреться? Если это не розыгрыш и не глупая шутка итальяшек — мы стоим на пути, ведущему к раскрытию некоего сатанинского заговора, перед которым померкнет приснопамятное дело тамплиеров! Шутка ли: одна из крупнейших европейских столиц — заповедник нечистой силы! Вы вообще, Райан, в демонов верите?

Ответ «нет» при работе с обвиняемыми обычно квалифицировался как злокозненная ересь, а потому я грустно кивнул и поинтересовался:

— Хотите узреть пару новых штрихов в картине под названием «Жизнь блистательной Праги»? Опыты небезызвестного раввина Иегуди Льва Бен Бецалеля из еврейского квартала наконец увенчались успехом. Он уподобился Создателю, путем алхимических пертурбаций (вот какое словечко мне пришлось выучить!) и каббалистических заклятий явив на свет существо со всеми признаками живого, но таковым не являющееся...

Мак-Дафф истово перекрестился и знаком потребовал продолжения.

— Эту тварь зовут или называют Големом. Он сходен видом с очень крупным человеком в длинном плаще, по ночам его выпускают бродить по улицам гетто — для охраны от воров и любителей безнаказанно швырять камни в окна еврейских лавок и ломбардов. Я случайно видел, какое оно... Бр-р! Идет, шатается, бурчит что-то под нос, руками размахивает, а ручки длиной с добрую оглоблю будут!

...Здесь я ничего не приукрасил и не приврал. Такие достопримечательности как Злата Уличка со всеми ее алхимиками, предсказателями и колдунами — в большинстве своем шарлатанами, отлично освоившими нелегкую науку вождения за нос ближнего своего — мне давно приелись. Ну какое, скажите, наслаждение можно получить от созерцания плохо исполненного чучела крокодила, висящего под потолком в грязной лавчонке торговца амулетами? Тем более, что выставленный на продажу товар имел ценность, аналогичную содержимому выгребной ямы при казарме ландскнехтов: до отвращения знакомые склянки со «слезами Марии Магдалины», выломанные из ближайшего забора частицы древа Святого Креста, клочок волос Жака де Молэ (это уже на любителя), осколки скрижалей Моисеевых (а это — для легковерных евреев, если таковые вообще в природе встречаются), пахучие железы мускусных кошек, предохраняющие от чумы, проказы и карманных воров и так далее до бесконечности.

Тут я не выдержал и, не торгуясь, купил подарок для отца Алистера — восхитительный уникум, принявший вид ребра святого Доминика в возрасте пяти лет (умудренный Мак-Дафф потом, едва сдерживая хохот, объяснил, что господину Райану ушлый торгаш всучил за две марки даже не человеческое, а ягнячье ребрышко, видимо, обсосанное в ближайшем кабаке за кружечкой «Фазана» и выкинутое за полнейшей ненадобностью собакам). Но я не вешал нос — умилял сам факт.

Куда интереснее было в лаборатории алхимика Филиппа Никса, однако внутрь пускали только избранных, а любознательного секретаря инквизиции, если он появлялся на пороге, выставляли прочь с помощью ледяной и надменной вежливости, граничившей с изощренным хамством. Никс действительно что-то знал и что-то умел, но вся его таинственная магическая наука скрывалась за пока непреодолимым для меня барьером моей же репутации филера проклятых доминиканских бульмастифов.

Посетив гадалку и прикинувшись человеком потерявшим после дуэльной раны память, я возжелал вызнать о себе всю подноготную, но престарелая колдунья разложив карты и почиркав острым носом по моей ладони сообщила, что я ни кто иной как незаконный сын императора Рудольфа от дворцовой прачки, что в ногах у меня бубны, а в голове — трефы, и означает это скорую кончину напополам с дальней дорогой. В качестве виньетки прилагалась несчастная любовь к неизвестной но богатой бюргерше, проживавшей в Старом Мясте.

С вас полмарки, господин хороший.

Окончательно разогорчившись я решил отправиться погулять в Старо Място, и поискать предназначенную мне пани (полную, кривую на левый глаз вдову, проживающую в синем доме с нарисованной бычьей головой — гадалка выдала все возможные ориентиры суженой) и тогда... Вот тогда я действительно попал в самое невероятное и жуткое место этого удивительного города.

В гетто.

Я спустился с холма миновав Злату Уличку и зловещую Далиборку, вышел к острову «пражской Венеции» образованному речкой Чертовкой и Влтавой (и действительно — там громоздилась огромная водяная мельница вполне заслуживавшая названия «чертовой»), вступил под своды малостранских башен Карлова моста и быстро зашагал по его длинному пролету к Старому городу, раскинувшемуся в низине правого берега полноводной реки.

Тут не просто пахло древностью, а буквально смердело. Я знал, что первые постройки появились в этой части Праги лет шестьсот назад, а, например храм Девы Марии перед Тыном и без того выглядящий ужасно старым, уже третий по счету построенный на этом месте. Старомястские улицы видывали многое — и бунтовщиков Жижки, и помпезные кортежи Германо-римских императоров, но все равно оставались бесстрастными и независимыми частями Праги — города в котором святость и нечисть сплелись в невероятный, нигде более в Европе не виданный конгломерат.

Рассеянно, ради чистого интереса рассматривая дома и выискивая синестенное обиталище обещанной мне вдовушки (надо же хоть посмотреть на нее!) я как-то упустил из виду, что вокруг все чаще появляются бородатые люди в широкополых шляпах и украшенных кистями накидках, говор прохожих стал малопонятен, а стиль построек изменился. Наконец мой взгляд упал на громадное темное здание и я запнулся о неожиданности. Привычного шпиля с латинским крестом не было, хотя дом и напоминал храм, витражная розетка над порталом входа изображала вовсе не благочестивые жития святых, но внушительную по своим размерам шестилучевую звезду составленную из наложенных друг на друга правильных треугольников.

— А... я зацепил какого-то прохожего за плащ, — Сударь, что это за дом?

— Разве ж то дом? — сварливо и с привизгом ответили мне, — Вы-таки посмотрите — благородный господин пришел в гетто и не узнает Староновой синагоги! Юноша, вас проводить к старому Рафаилу Бен-Ассафу? Он делает отличнейшие в этом городе очки!

Ага, понятно... В Англии и Испании (лучше всего исследованных мною государствах) евреев исповедующих веру Моисея и Авраама днем с огнем и следователем инквизиции не сыщешь — повывели. Отлично, делать мне все одно пока нечего, можно поизучать жизнь пражского гетто изнутри и проверить насколько слухи соответствуют действительности. До вечера пока далеко, успею.

Ну я и погулял. Вперед, вперед по Майзеловой улице, к Еврейской ратуше, затем на Широкую — главную улицу гетто — запруженную людьми и меняльными конторами вкупе с вывесками ростовщиков. Будучи несколько осведомлен по роду службы о непривычных добрым католикам иудейских правилах я не особо удивлялся тому, что некоторые лавки начинают закрываться уже днем. Сегодня пятница, преддверие священного дня евреев. В домах готовится еда впрок, засыпаются дополнительные меры овса скотине, так чтобы лошади отжили сутки не нуждаясь в пище, завершаются самые неотложные дела.

Для еврея совершить любую работу в субботний день — великий грех. Нельзя, пардон, перепеленать изгадившего пеленки младенца или подогреть пищу, разведя очаг. Полные сутки полного безделья в самом прямом смысле данного слова. Ну, можно, только не особо утруждаясь, прогулочным шагом, сходить в ближайшую синагогу — их тут штук тридцать, на выбор. А если вдруг приспичило помолиться не вечером в пятницу, а завтра, на тебе уже должна быть соответствующая одежда, ибо нельзя будет даже нацепить непременно положенный всякому мужчине-иудею головной убор: это работа, а значит — грех. Не удивляйтесь, я ничего не преувеличиваю. Позднее, за время жизни в Праге, я раззнакомился со многими евреями и в подробностях вызнал, что такое правила Субботы и Левита, кашрут и другие прелести жизни гетто.

— Пирожки! Ясновельможный пан, купите пирожок! С капустой, яблоками, изюмом, сливой... И совсем дешево! Пирожки!

Рядом с моим ухом несносно орал совсем юный голос. Я повернулся и рассмотрел ярко-рыжего мальчишку лет тринадцати-четырнадцати в обязательной черной кипе, расшитой жакетке и с деревянным лотком где лежали последние пять румяных пирожков. Как видно, остальные успел распродать за день.

— Давай все, — я полез за кошельком. Вдруг захотелось есть — сейчас бы, конечно, попробовать свининки в сметане из трактира «У трех петухов», но не будем забывать, что мы в том районе города, где подобное сочетание продуктов у любого правоверного хасида вызовет тошнотные спазмы и приступ религиозного бешенства. — Сколько?

— Пан заблудился? — участливо поинтересовался мальчишка когда я сгреб оставшиеся пирожки себе в сумку и расплатился. — Пана проводить до Карлова моста или Старомястской площади?

«Хочет получить несколько монет сверх положенного отцом или матерью, — решил я. — Выручку надо будет отдать хозяину пекарни, вознаграждение родителям... Можно дать парню возможность заработать».

— Тебя как зовут?

— Мотл. — ответил парнишка. — Я работаю у рэба Эммануила, пекарня на Сальваторской улице. Здесь рядом. Так пана проводить? Только сначала надо сбегать отдать выручку и лоток. Пан не очень торопится?

— Не очень, — великодушно сказал я. — Идем. Потом я дам тебе пять марок золотом и ты покажешь мне самые красивые места в гетто. Согласен?

Отец Алистер опять будет сердиться и недовольно разглагольствовать о том, что я разбазариваю деньги Святого престола, выделенные на содержание нашей маленькой нунциатуры. Да и плевать! Папа римский богат.

Пока обрадованный гойской щедростью Мотл бегал к хозяину, а я жевал пирожки оказавшиеся неожиданно вкусными и пышными (не расстроил даже факт обнаружения в начинке одного из них хорошо пропеченного дохлого таракана), небо посмурнело тучами, солнце скрылось за тяжелыми серыми облаками и Прага из веселого светлого города мигом превратилась в обитель полумрака и колеблющихся неясных теней. Градчаны, видные почти из любой точки города, вырисовывались на фоне предгрозового неба и посверкивающих вдалеке молний в виде замка сказочного злодея наподобие графа Влада Цепеша из Трансильвании. Меня всегда поражала способность Праги к мгновенному преображению — словно город одним движением менял маску Карнавала на бельма Тощего Поста, и делал это легко, привычно, сам того не замечая.

— А тебя родители не высекут, если придешь домой после заката? — вопросил я Мотла, когда тот наконец появился. — Сегодня пятница.

— Сечь детей в день субботний — есть ни что иное как работа, — улыбнувшись, заявил Мотл и хитро повел бровями морковного цвета. — Папаша и мамаша не станут грешить против закона Моисеева, а к понедельнику все забудут. Что хочет посмотреть пан? Новую синагогу? Кладбище? Дом рабби Бен Бецалеля?

— Все, — восхитился я предложениями мальчишки. — Показывай самое занятное!

Обиталище знаменитого раввина показалось мне малоинтересным. Дом как дом, два этажа, ставни плотно затворены. Но в конце концов, иезуит я или кто? По роду призвания и профессии брат Ордена Иисуса обязан в точности знать места, где приходится нести тяжкое, но благородное бремя службы во славу Матери Церкви. Получивший свои деньги Мотл стоял на страже, пока я залезал на кирпичную ограду, чтобы осмотреть внутренний дворик, и тихонько засвистел, узрев появившихся в конце переулка людей.

Но я успел выяснить достаточно. Свое чудовище — Голема, о котором по городу уже вовсю ходила масса самых невероятных домыслов, почтенный Иегуди содержал не здесь, а где-то в другом месте. Двор был пуст и только бродили по застланной соломой земле меланхоличные куры. Что ж, отсутствие результата уже результат. Любопытно, а где сейчас сам раввин?

«Где, где! — опомнился я, — конечно в синагоге! Пятница...»

— Теперь на кладбище, — скомандовал Мотл, когда я спрыгнул вниз и отряхнулся. — Пан, как я думаю, иностранец? Прежде в Праге не бывал?

— Точно. А что нам делать на кладбище?

Многочисленные некрополи виденные мною во время путешествий по Европе никогда не вызывали рьяного интереса. Ну что за удовольствие люди находят в созерцании могил, когда пышных, а когда совсем незаметных надгробных памятников? Я понимаю, мементо морэ и все такое прочее, но... Все это напоминает болезненно преувеличенное поклонение смерти, когда думать надо о жизни — что нынешней, что Вечной.

— Пану понравится, — отозвался Мотл. — там очень необычно. Для христиан.

Из-за проклятого мальчишки я тем вечером едва не умер от страха во цвете лет. Но ничуть не жалею об этом походе.

— Там начали хоронить давно, — просвещал меня рыжий юнец по дороге, — и только иудеев. Место, как бы это сказать пану, превесьма замечательное. Будто оказываешься в преддверии царства смерти и стоишь на его пороге.

«Земную жизнь пройдя до половины, я оказался в сумрачном лесу...» — вспомнил я строки из апокрифической поэмы Данта Флорентийского, когда мы свернули с улицы за мшистую каменную ограду кладбища, — Действительно, похоже...»

Стремительно темнело. Во-первых близился закат, а во-вторых подходящие с запада к городу грозовые тучи уже висели над отдаленным холмом Града, но пока еще можно было видеть сравнительно хорошо. Древнее еврейское кладбище и впрямь являлось отдельным мирком не похожим ни на что известное мне прежде. Тесное нагромождение покосившихся пепельно-серых каменных плит — квадратных, конических и закругленных, напоминало зубы некоего забытого чудовища, чьи выветрившиеся челюсти остались валяться посреди Праги. Незнакомые и притягательные своей чуждостью узоры, надписи выбитые известными мне после саламанского колледжа Девы Марии еврейскими буквами, Давидовы звезды, контуры семисвечий, строки Торы... Даты очень старинные. Вот захоронение 1239 года по христианскому счету, 1407, 1503, другая могила вообще принадлежит новейшим временам. Только как можно хоронить настолько тесно? Плиты стоят не просто впритык, а буквально одна на одной!

Завороженный напряженной тишиной кладбища я двинулся вперед по узкой тропинке извивающейся среди надгробий. Чувствовалось, как этот погост следит за мной, чужаком, так, будто имеет свой вечно настороженный разум и силу способную остановить возможного осквернителя. Чахлые кривые деревца вытягивавшие длинные ветви к моей голове, виделись в полумраке и внезапно появившейся туманной измороси тощими змеями или лапам чудовищ антиподного мира, ветер внезапно стал очень стылым, буквально ледяным... Признаться, меня пробила дрожь.

В Саламанке уважаемые преподаватели накрепко вбили мне в голову, что опасаться нужно не столько нечистой силы, сколько ее слуг-людей, чьи руки сжимают кинжал, пузырек с ядом или мешочек с нечистым золотом. Иезуиты не суеверны — мы отлично знаем, что прадедушкины предрассудки в тяжелой ситуации могут только повредить. Однако здесь, в сердце древнего и непонятного прагматическому разуму города, в сгущающейся полутьме я начал ощущать себя крайне неуютно.

— Пан, — еврейский мальчик потянул меня за рукав и поежился, — Пан, идемте обратно в город. Ночь наступает, мало ли что случится...

«Что еще может случиться в этом жутком месте??»

— Дорогу помнишь? — по возможности уверенным и хладнокровным голосом спросил я Мотла, однако получилось не слишком убедительно. Я видел, что даже привыкший к особенностям бытия гетто парень робеет, а что теперь говорить обо мне, иезуите, оказавшемся посреди Универсума, насквозь чуждого католику? — Кажется мы далеко забрались.

— Далеко, — уныло подтвердил Мотл. — Заблудимся в тропинках на ночь глядя. Хотя постойте.. Ой, вельможный пан, вы гляньте! Я ж знаю это место!

Юнец ткнул пальцем в надпись на одной из плит. С трудом разобрав во мраке еврейский алфавит, я прочел: «Натан Бен Тахар-лев»

— И что?

— Это мой дядя со стороны папашиного дедушки! — куда бодрее сообщил проводник. — сворачиваем на вторую тропку налево и выходим на противоположный конец кладбища, к садам над Влтавой. А потом пан может идти по берегу до Карлова моста и сразу на Малу Страну.

Мальчишка был совершенно прав. Некрополь кончился сам собой, едва мы прошли около трехсот шагов и перед нами появилась широкая незастроенная поляна за которой встала гряда черных деревьев. В отдаленных высотах мерцали сквозь туман и начинающийся дождик смутные пятнышки факелов на стенах Града. Оставалось только не переломать ноги о древесные корни запущенного парка и выбраться на мощеную набережную Старого города.

И тут Мотл сдавленно завизжал. Будто лисенок попавший в капкан.

— Что?? В чем дело? — схватившись за шпагу я судорожно оглянулся, однако понял: оружие сейчас не поможет. Если только молитва и Святой крест.

Прямиком на нас двигался дом, если только это видение можно было назвать столь привычным каждому человеку словом. Показавшийся мне гигантским черный силуэт здания под двускатной крышей выплывал из колеблющихся туманных полос, медленно пересекая лужок точнехонько меж кладбищем и зарослями. Дом словно летел над землей, при этом вокруг стояла гробовая тишина, делавшая зрелище вполне достойным пера только что упоминавшегося мною Данта. Мотл пискнул еще раз, прижался ко мне, и я почувствовал, как его колотит. Впрочем, мои ощущения мало отличались от панического состояния проводника.

Вот она, ожившая легенда: Холодная Синагога, проклятие и самое жуткое пугало пражского гетто. Я наслушался леденящих кровь рассказов об этом фантоме еще в Париже, где некоторые эзотеры из окружения Леоноры Галигай с болезненным наслаждением обсасывали расплывчатые слухи о незримой обители тайн Каббалы и древних заветов Палестины... Но чтобы увидеть ее самому?..

Я мигом вспомнил все, что мне было известно и постарался отсеять наиболее глупые вымыслы. Получилось выстроить крайне скупой пейзаж: это здание постоянно перемещается по городу, ночами возникая то в одном, то в другом месте, заходящий в двери призрачного дома исчезает навсегда, увидеть Холодную Синагогу — к беде и несчастью, а прикоснуться к ее стене — навсегда отдать душу... Кому? Даже не дьяволу, но чему-то похуже, силе, с которой христиане вообще никогда знакомы не были...

Изо рта валил пар, мороз усиливался и я наконец понял, отчего призрака назвали своим именем — от Холодной Синагоги волнами исходила промозглая стылость заставлявшая жухнуть траву и охладевать человеческое сердце. Воздух вдруг наполнился шелестящими, едва различимыми звуками — отдаленное пение шамесов, гортанные шепотки множества людей, тихие вскрикивания, незнакомая музыка... Бежать было невозможно. Позади город мертвых (я в панической растерянности оглянулся и едва не взвыл — вершины могильных плит засияли синеватым гнилушечным огнем), впереди — смертоносный призрак, а по бокам почти непроходимые ивовые заросли, которые, в добавление ко всем мрачным сюрпризам этого вечера, начали отчетливо шевелиться.

Pater Noster произнесенный почти неслышной скороговоркой не помог, Дева Мария и все святые остались глухи: надо полагать в райских кущах сейчас ни у кого не было времени обратить внимание на почти истерические призывы какого-то занюханного иезуита. Я так и представил себе скривившегося Игнациуса Лойолу, который, отложив арфу, презрительно бросил восседающему на облачке рядом Доминику Гусману: «Пусть сам выпутывается, не ребенок».

— Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай Эхад... — стуча зубами Мотл забормотал иудейскую молитву, но Холодной Синагоге было решительно наплевать на призывы юного еврея к Отцу и насмерть перепуганного секретаря инквизиции к Сыну. Она придвинулась к нам ближе, шагов на двадцать и я поразился размерам призрачного здания. Не меньше двух третей высоты колокольни собора Святого Вита. Впечатляет.

Тяжеловесный полет черного дома внезапно прекратился — Холодная Синагога заметила нас, это я почувствовал всем потрохами. А может, она специально направлялась к нам? Черт разберет этих проклятых иудеев с их кошмарными фокусами и страшилищами!

И что дальше? Из окон и дверей полезут демоны? Заполощат крыльями нетопыри и мелькнет тень зубастого вампира? Постойте, мы ведь не в Трансильвании или Валахии, а еврейская магия Каббалы и Талмуда, как мне достоверно известно, не оперирует персонажами христианской мифологии и демонологии. Остается только ждать.

— П-пан...— Мотл заикался, — м-мне холодно, п-пан! И с-страшно...

Извольте видеть — ему страшно! А я, надо полагать, безмерно счастлив находиться рядом с чужим кладбищем и огромным черным призраком, посреди самого загадочного города Европы! Но я все равно прижал маленького еврея к себе, прикрыв полой накидки и сжимавшей обнаженную шпагу рукой. Перед лицом смертельной опасности нет ни эллина, ни иудея... Писание не переспоришь.

Пятно сплошной тьмы, которое представляла собой Синагога, внезапно посветлело у основания. Звуки шепотков и музыки лившиеся из пустоты исчезли столь же внезапно, как и появились, заместившись долгим скрипом открывающейся двери. Мама дорогая, неужто нас приглашают войти? Ну уж нет! Если не затащат силой, я лучше умру, но внутрь не пойду. Кстати, если дверь скрипит, значит имеют место проржавевшие петли, а я никогда не слышал о том, чтобы привидения ржавели. Следовательно, Холодная Синагога не столь уж и иллюзорна. Только вот нам с Мотлом от этого не легче.

Дверной проем обозначился полуовалом неяркого и туманного бело-голубого света исходившего из глубины здания. Однако, сколько я не всматривался, различить внутреннюю обстановку не удавалось — очертания терялись и размывались в наполнявшем дом мареве. И только один силуэт был виден ясно: вышедший на порог человек в круглой, лепешкой, шапке, светлом талесе и с длиннющими пейсам. Лицо разглядеть было невозможно.

— Гои, гои... Идет дева по колено в лесных кронах... — человек говорил устами, но одновременно звуки лились отовсюду; тихий, но вместе с тем оглушительный шепот проникал в мозг как вельзевулов яд или райская амброзия. — Уйдет покой, светильники обратятся кострами... Косарь займется не сеном, но плотью... Слушай, Израиль, поступь...

«Что за бред? — невольно подумал я, — ничего не пойму...»

Вдруг призрак раввина выдал врезавшуюся мне в память единственную более-менее осмысленную фразу:

— Гои пусть отберут лозу у Козла, или он пожрет ее.

— Что? Как вы сказали? — я осмелился переспросить, но человек повернулся спиной, его контур расплылся, а широкие створки ворот плавно затворились.

— Ничего себе... — выдавил я.

Холодная Синагога начала разваливаться. В полной тишине провалилась внутрь крыша, камни стен падали наземь, разбиваясь в серебристую пыль, почему-то не оставлявшую следов на траве лужка, треснули окна над порталом и беззвучно канули во тьму. Фундамент держался еще меньше минуты, но и он вскоре выветрился под неощутимым ураганом. Призрак, запугивающий несколько столетий гетто и изрядно озадачивший меня, напрочь исчез. От Влтавы потянуло прохладным ветерком, показавшимся мне сейчас солнечным дыханием египетских пустынь — настолько мы замерзли.

— Бежим отсюда, — я подтолкнул Мотла, и он, хоть и был почти невменяем от страха резво кинулся в уютную темноту приречной буковой рощицы. Я несся за ним, уговаривая себя не оглядываться. Хватит впечатлений для одной ночи.

Дополняла декорации наконец пришедшая в Прагу гроза — фиолетовые молнии и ревущие громовые раскаты сделали эту осеннюю пятницу просто незабываемой. Наконец, исхлестанные струями ливня мы вывернули на Широкую улицу, направившись к переправе через Влтаву. В гетто было безлюдно — буквально ни одного человека, и все равно я, неудачник, ухитрился в кого-то врезаться на бегу. Прохожий был высоким и очень твердым.

— Простите, — сквозь одышку буркнул я, однако ответа не получил. Мотл, в который раз за вечер, истошно заорал.

Голема я не рассмотрел, да и после всех переживаний минувшей полуночи не имел никакого стремления подробно изучать очередную диковину еврейского города. Мрачное порождение Бен Бецалеля попросту не обратило внимания на хама, отдавившего ему ноги, и потопало себе дальше, а у господина секретаря нунциатуры бесповоротно сдали нервы. Вместе с мальчишкой мы составили отличный дуэт, в котором утонченно сочетались визг и яростные проклятия на помеси английского, немецкого и французского. Опомнился я только на освещенной фонарями Кржижовницкой площади перед Карловым мостом. Гетто осталось позади.

— Ну, — отдышавшись, произнес Мотл и поглядел на меня, — пан доволен прогулкой?

* * *

...Хозяйка «Лошади Валленштейна» госпожа Эля сразу поняла, что пану срочно требуется лекарство в виде горячего вина со специями, сухая одежда и комната для ночевки. До Градчанской улицы и нашего дома я бы уже не добрался — сейчас мне меньше всего хотелось идти одному по ночной Праге. Словом, я благополучно накачался сливовицей и проснулся только утром, когда умытый сильным дождем город вновь сиял великолепием и напоминал незамутненный никакой мистической мерзостью храм чистого света. Сообщив хозяйке Эле, что если в заведение явится рыжий еврейский парнишка по имени Мотл, ему следует рассказать, где можно найти пана Райана, я отправился по делам, которые закончились встречей с отцом Алистером в уже знакомой вам лавке пряностей.

— Ну и история... — покачал головой Мак-Дафф. — И вы, Райан, не врете. Выдумать такое... такое необычайное действо невозможно. Ладно, давайте отложим дела евреев до лучших времен и займемся вещами насущными.

— А слова раввина Холодной Синагоги?! — меня слегка обидело столь явное пренебрежение последними новостями из гетто. — А как же Голем? И Бен Бецалель? Вы, инквизитор, станете терпеть подобное безобразие в католической столице? Я там едва в штаны от страха не наложил!

— Следует поближе раззнакомиться с этим почтенным рабби, — ледяным голосом Торквемады изловившего самого дьявола, проговорил отче Алистер, и я мысленно посочувствовал многоученому еврею. Живи он в Испании — костер под Иегуди раздули бы незамедлительно, да и в либеральной Праге подобные эксперименты могут запросто окончится аутодафе со всеми вытекающими. — Еще что-нибудь?

— Еще говорят, будто Ди приехал, — припомнил я услышанную в кабаке свежайшую сплетню.

— Магистр Джон Ди? — переспросил Мак-Дафф и озадаченно прищурился. — Придворный маг и астролог покойной королевы Элизабет Тюдор? Что ему понадобилось в Праге? Точно говорю, этом году сюда словно собралась вся нечисть мира. Клянусь кровью Христовой! Наводит на нехорошие размышления...

— Не знаю, — честно признался я. — Просто на Златой уличке видели господина магистра расхаживающим под ручку с любимой ученицей Джейн Келли. Той самой, которая вроде как умеет разговаривать с духами и потусторонними силами. А при них ошивался небезызвестный мэтр Ла Гранж, который на каждом перекрестке трезвонит, будто не сегодня-завтра докопается до секрета создания философского камня, начнет воскрешать мертвых, изготовлять золото возами и гулять по воде, аки посуху...

— Райан, не ерничайте, — остановил мое словоизвержение отец Алистер. — Скажите лучше, как обстоят ваши дела с панной Домбровской?

— Почти что никак, — я пожал плечами и скорчил унылую физиономию. — Поначалу госпожа Маргарита производит ошибочное впечатление крайне взбалмошной и экзальтированной особы, но, если приглядеться... Ей что-то известно, возле нее крутится этот юнец, Жегота, она неплохо знакома с фон Штекельбергом и сочувствует ему... Кстати, святой отец, крайне удивительно, что из Парижа еще не примчался отец Густав с оравой закованных в железо швейцарцев. Арестовывать всю эту теплую компанию — Мартиница, Штекельберга, алхимика Никса и прочих. У нас половина архива забита доносами, где они поминаются через слово!

— Не время, — покачал лысеющей головой Мак-Дафф. — Кроме того, Мартиниц — имперский наместник. Мы пока не можем его тронуть. Вот если бы... — он замолчал, глядя на гаснущее пламя камина, а я терпеливо ждал, когда святой отец изволит огласить вслух свои замыслы. — Вот, пожалуй, что мы сделаем. Постарайтесь в ближайшее же время убедить панну Домбровску, что ее дружку Станиславу угрожает серьезнейшая опасность, и что черные доминиканские вороны примериваются к его бесталанной головушке. Единственный способ спасения — свалить все грехи на Мартиница. Пусть напишет обо всем — о бдениях в имении Никса, о чернокнижии, о чем только в голову придет. Главное, чтобы от души. И еще... — смиренный доминиканец ухмыльнулся так, что мне стало не по себе. — Пусть прекрасная панна намекнет кому следует, что для его патрона было бы весьма неплохо написать аналогичный опус, посвященный недостаткам господина секретаря.

— Гм, — глубокомысленно сказал я. — И что с того?

— Посмотрим, как они себя поведут и что сделает мадемуазель Домбровска. Напишут — хорошо, подошьем в дело, отлично сойдет для дознания. Не напишут — прихватим наших ангелочков на недоносительстве, а панну Маргарет — на укрывательстве. Займитесь, вам такие дела неплохо удаются. Женщины легко поддаются на угрозы, особенно если угрожают не им.

— Но... — отважился заикнуться я. — Если она мне не поверит?

— Значит, заставьте поверить, — слегка раздраженно отмахнулся Мак-Дафф. — Вам за что жалованье платят? Чтобы вы расхаживали тут по уши в болонских кружевах, напропалую куртизи... простите, куртуазировали пражских дам и ровным счетом ничего не делали? Так, что меня еще интересует... Вам доводилось слышать что-нибудь про этого самого демона Леонарда? Я имею в виду не то, что говорится в трудах по демонологии, а о чем болтают в трактирах.

— На основе того немного, что до меня долетело, я бы рискнул сравнить это создание не со злобным демоном, а, скорее, с заблудившимся во времени и мире языческим божком, — слегка рассеянно начал я. — С кем-то вроде Мома, бога насмешки, которого еще называли «Правдивой ложью». Мом давал мудрые советы, но следовавшие им всегда попадали не в лучшие ситуации, потому что в его советах всегда крылась подвох. А может, «Леонард» — очередная новорожденная легенда Праги? Сказка и слух?..

— Ладно, — перебил меня отче Алистер. — С демоном, кем бы он ни был, мы разберемся попозже. Что вам есть поведать мне плохого и хорошего о господине венецианском после делла Мирандола?

— Молод, невероятно богат, умен, образован, меценатствует направо и налево, особенно жалуя театр «Таборвиль» — это известно всем, — отчеканил я. — Однако при столь незаурядных качествах не обременен большим кругом друзей и знакомых. Чаще всего его видят в обществе кардинала Маласпины и некоего молодого барона Орсини, состоящего при венецианском посольстве. Женское окружение — девицы Фраскати. Андреола, не столь уж безутешная вдова фон Клая, и ее сестра Лючия. Однако в это благостное содружество совершенно не укладывается некая Либуше Кураже, пражская мещаночка, частенько бывающая в гостях на посольском подворье. Особа эта, надо признать, весьма мила собой, говорлива и искушена в жизненных трудностях. Ходит слух, что какое-то время она, прикинувшись мальчиком, прослужила в денщиках у некоего австрийского или немецкого генерала...

— Церковь запрещает женщинам носить мужскую одежду, — машинально заметил мой патрон. — Дальше?

— Имеется дополнительная странность — сеньор Мирандола почти никогда не показывается на людях, а при необходимости отдачи визитов носит маску, мило извиняясь и говоря, что недавно неудачно упал с лошади, а посему созерцание его помятой физиономии безмерно пугает окружающих. Возможно, это всего лишь невольная дань моде на создание вокруг своей персоны романтическо-загадочного ореола, но вдруг... Делла Мирандола заступил на должность посла около шести или семи месяцев назад, и до сих пор никто не может похвастаться, что в точности опишет внешность сего господина. Портретисты Малой Страны слегка удивлены — такой человек, как посол Венеции, обязательно должен был наведаться в их мастерские, однако там его до настоящего времени не встречали.

— Понятно... — нараспев протянул мой нынешний работодатель, не пожелав, однако, познакомить секретаря со своими выводами. — Что ж, кажется, нам предстоит весьма занимательное времяпровождение. Только какое время обозначено словами «нынче вечером»?

— Обычное для начала пражских интрижек — после того, как окончится представление труппы сеньора Фортунати и начнут зажигать уличные фонари, — просветил я отца Алистера. — То есть часов в семь-восемь вечера. Сделаем так: знаете погребок бен Эзры? Ага, тот самый, где приторговывают сладостями, пряностями и почти настоящими дворянскими грамотами? Встретимся там около половины седьмого. Сдается мне, никому не обязательно знать, что папский нунций наведывался на крайне подозрительное сборище в венецианском посольстве.

Мак-Дафф понимающе кивнул. Хотя отбывший в Париж отец Густав вроде бы предоставил нам полную свободу действий, никто не поручится, что за нами не присматривают чьи-то бдительные глаза, а натренированное перо не скользит по бумаге, запечатлевая каждый наш шаг и каждое сказанное слово. Предосторожность еще никому не мешала и спасла множество жизней, а грядущий визит к итальянцам нравился мне все меньше и меньше.

И кто такой, в конце концов, демон Леонард? Остроумный розыгрыш — дразнилка для инквизитора, или?.. Время покажет.

КАНЦОНА ДЕВЯТАЯ

Полуночное венчание

Во владениях славной венецианской республики царило непривычное оживление.

Под словом «оживление» подразумевается обстановка, которую некоторые мои французские знакомые предпочитают именовать «воскресный пожар в борделе, происходящий во время наводнения и студенческих каникул». Войдя, мы с отцом Алистером некоторое время просто стояли, ошеломленно вертя головами и пытаясь выхватить из мелькающей перед нами разряженной и крайне озабоченной толпы хоть одно знакомое лицо. Судьба сжалилась над нами, послав в качестве ангела-хранителя отца Бенедикта, подвизавшегося в качестве духовника обитателей посольства. Сей умудренный опытом прожитых лет муж, с благостной улыбкой доброго дедушки созерцавший творившееся в коридорах и залах особняка пестрое мельтешение, углядел мнущихся на пороге гостей и увлек их за собой, на ходу многословно поясняя, что свадьба состоится в часовне посольства и к церемонии почти все готово, только вот невеста никак не может выбрать перчатки, а жених — оторваться от решения проблем политического свойства, но на это не стоит обращать внимания, ибо сейчас их обоих изловят и поставят перед наиболее важным вопросом в их жизни, а пока проследуйте вот сюда, святой отец, и будьте уверены...

Монолог отца Бенедикта прервался по той банальной причине, что мы прибыли на место, аккуратненько пристроившись обок перешептывающейся и шелестящей нарядами группки немногочисленных приглашенных на церемонию. Трепетавшие огоньки свечей выхватывали из полусумрака то одно, то другое лицо (по большей части я не имел чести знать их обладателей), по часовне плыл сладковатый запах неизменного флердоранжа, белыми гирляндами коего завесили все свободное пространство на стенах и возле алтаря, и еле слышно звучал репетирующий хор — призрачные отголоски еще не прозвучавшей музыки.

Из глубин особняка донеслись приближающиеся голоса, по стенам часовни запрыгали радужные блики — изволили прибыть молодые с сопровождающими их приятелями и подружками, несущими крохотные фонарики с цветными стеклами.

— Почему бы просто не зажечь все свечи? — недоуменно шепнул я отцу Алистеру. — Неужели они боятся, что их заметят с улицы?

— Скорее, опасаются, как бы кто из присутствующих не разглядел того, что ему не следует видеть, — туманно отозвался Мак-Дафф и вдруг изумленно присвистнул, что напрочь не вязалось с его обликом почтенного пожилого доминиканца.

Обернувшись, я едва не последовал его примеру, и было от чего.

Пара, которой через несколько мгновений предстояло стать мужем и женой, чинно шествовала по узенькому проходу меж скамей навстречу утвердившемуся за алтарем его преосвященству Маласпине. Она — очаровательная брюнетка в синем платье, вежливо улыбающаяся гостям, но мыслями явно пребывающая вдалеке, и он — молодой человек в ослепительно роскошном черном камзоле с серебром... и в маске. Золотой маске венецианского карнавала, изображающей бесстрастную физиономию солнечного диска, обрамленную блестящими шипами лучей.

В дверях часовни возникло какое-то лихорадочное копошение и, оторвавшись от изумленного глазения на сеньора Аллесандро делла Мирандола, прибывшего на собственную свадьбу в столь странном облике, и сеньориту Андреолу Фраскати, я покосился на источник невнятного шума. Хотя вечер еще только начинался, мне представилась возможность еще раз серьезно удивиться.

Припожаловала моя мечта во плоти — панна Домбровска. Сия прекрасная девица рьяно пыталась войти в часовню, в чем ей не менее усердно противодействовали несколько человек — юная дама аристократического вида, имевшая определенное внешнее сходство с невестой, молодой человек, в коем я признал барона Джулиано Орсини, а также женщина, выглядевшая как зажиточная горожанка. Если первые двое отчаянно пытались сохранять необходимую вежливость, то разбитную рыженькую бюргершу великосветские условности не беспокоили. Шипя, как разъяренная змея, она без труда вытеснила робко протестовавшую панну Маргариту в коридор, после чего с торжествующим видом захлопнула двери и встала возле них с видом неподкупного часового. Для полного сходства не хватало только заряженного мушкета, и я не сомневался, что стервозная полноватая особа, отзывавшаяся на имя Либуше Кураже, отлично сумела бы управиться с этим новомодным и жутким оружием. Лючия Фраскати (я наконец сообразил, почему она напоминает мне стоявшую у алтаря Андреа) и Орсини переглянулись, облегченно вздохнув. По неизвестным мне причинам они явно не желали, чтобы панна Домбровска находилась в числе гостей.

Да в чем дело-то? Нич-чего не понимаю!

Венчание тем временем благополучно одолело все надлежащие преграды, включая верное произношение всех титулов жениха и невесты, отзвучали положенные вопросы и ответы, и, наконец, кардинал Маласпина крайне торжественным тоном провозгласил давно ожидаемое: «Именем Господа и Святой нашей Матери Римской Церкви объявляю вас мужем и женой! Ступайте, дети мои, и живите в мире. Аллесандро, можете поцеловать свою законную супругу». Грянул орган и ненадолго часовня погрузилась в феерию волшебных звуков райского песнопения.

Для совершения приятной процедуры супружеского поцелуя господину послу, естественно, понадобилось сдвинуть маску. Впрочем, через несколько мгновений он вообще предпочел от нее избавиться, небрежно сунув кому-то из слуг. Под равнодушным солнышком с надутыми щеками скрывалось вполне обычное человеческое лицо без каких-либо изъянов: в меру привлекательное, умеющее порой складываться в ослепительную улыбку, которая, правда, совершенно не задевала выражения глаз, остававшихся настороженными, очень внимательными и тронутыми непреходящей грустью. М-да, вот таков, оказывается, господин посол блистательной Венеции...

Ритуал продолжался — настало время искренне-фальшивых поздравлений, поклонов и жеманных поцелуев, но делла Мирандола ловко свалил обязанность выслушивать перлы изысканного красноречия на супругу, каким-то непостижимым образом очутившись возле уже распахнувшейся двери и проворно выскочив наружу. На пороге он оглянулся, выискивая кого-то, увидел нас и призывно махнул рукой. Отец Алистер на всякий случай изобразил на лице недоуменное уточнение — «Это вы нам?»

— Идемте, идемте, — рядом, как чертик из табакерки, выскочил неугомонный отец Бенедикт и легкими подталкиваниями направил нас к выходу. — Сеньор Мирандола поручил мне пригласить вас на небольшую вечеринку по поводу его свадьбы. Надеюсь, вы не откажетесь?

Отец Алистер разлился в ответной благодарности, а я подумал — с какой это радости никогда не имевший с нами дела посол, по слухам, недолюбливающий церковников любой разновидности, вдруг воспылал к такой привязанностью к представителям всеевропейского пугала — инквизиции? И что за подозрительная манера — венчаться в маске? Да, и с какой целью приходила мадемуазель Домбровска и куда потом делась? Когда мы вышли из часовни, ее, разумеется, и след простыл.

Под готовящуюся вечеринку отвели одну из комнат посольства, где уже заманчиво возвышался накрытый стол и отражения свечей вытягивались на выпуклых бутылочных боках. Приглашенных оказалось немного — человек пять или шесть, да еще мы с отцом Алистером, скромно державшиеся в сторонке. Пили мало, больше изощряясь в цветистости поздравлений, намекавших на прощание господина маркиза Кьянти с холостяцкой свободой, и понимающе ухмылялись. В какой-то миг к нам присоединилась диковинно смотревшаяся на сборище утонченных аристократов бюргерша — панна Кураже, вручившая виновнику торжества подарок: небольшой замшелый кувшин весьма почтенного вида, лежавший в тростниковой корзине. Мирандола без долгих раздумий выковырял наманикюренными ногтями залитую темной смолой пробку, восхищенно принюхался к тонкой струйке аромата и, отхлебнув прямо из горлышка, пустил подарок по кругу.

Такого вина мне пробовать еще нигде не доводилось — бархатное, горьковатое и, если так можно выразиться о вине, отдающее непролитыми слезами. Гости, отведав, немедля замолкали, задумчиво глядя куда-то внутрь себя...

Кувшин пошел по второму кругу, когда сидевший справа от Мирандолы кардинал Маласпина судорожно схватился за горло, качнулся вбок и, хрипя, тяжело опрокинулся набок. Падая, он вцепился в край скатерти, увлекая ее за собой, и короткие пронзительные удары отметили бесславную гибель нескольких свалившихся тарелок и графинов. Панна Кураже ахнула, делла Мирандола взвился с места, отшвырнув стул, оказался подле кардинала, слабо подергивающегося на ковре посреди разноцветных лужиц расплескавшегося вина и недоеденных закусок, и свистящим шепотом распорядился:

— Заприте двери! Никого не впускать! Никому ни слова! Лекаря, быстро! Это падучая!

Кто-то из гостей стрелой вылетел за дверь. Священник посольства, отец Бенедикт, похоже, обладавший некоторыми познаниями в мудрой науке медицине, присел рядом с Маласпиной, издающим малоприятные животные звуки, и захлопотал над ним, бормоча что-то успокаивающее. Слегка ошалевшие и на глазах трезвеющие гости сбились в кучку в дальнем углу комнаты, и тут инициативой внезапно завладел воспрявший от обычного меланхоличного состояния Мак-Дафф.

— Двери закрыты? — резко осведомился он. — Где бутылка, из которой мы пили?

— Здесь, — изрядно растерянный Орсини протянул ему кувшин, на дне которого еще плескалось немного божественной влаги. Отец Алистер подверг глиняный сосуд долгому тщательному изучению и грозно вопросил:

— Где та особа, что его принесла?

— Мы туточки, — говорливая рыжая мещанка в присутствии грозного инквизитора несколько присмирела.

— Откуда вы взяли это? — отец Алистер помахал кувшином перед носом отпрянувшей бюргерши.

— Оно с наших виноградников, — вдруг зачастила мадам Кураже, словно базарная торговка, расхваливающая залежавшийся на прилавке товар. — Это хорошее вино, доброе вино, мы выделываем его уже несколько десятилетий и все наши покупатели всегда оставались довольны!

— Кому принадлежат ваши виноградники? — грозно вопросил Мак-Дафф. Женщина почему-то замешкалась с ответом, нервно комкая в руках складки обширной красной юбки, но тут вмешался делла Мирандола. Его голос был усталым и терпеливым:

— Какая разница, откуда вино? Панна Либуше — наша давняя и добрая знакомая, и вряд ли ей пришло бы в голову преподносить столь коварные подарки. Вдобавок мы все отведали из этого кувшина, и, если потребуется, я готов выпить еще, дабы доказать, что вино — всего лишь вино, не более того. Только учтите одно обстоятельство, святой отец, — посол обвел всю нашу притихшую компанию взглядом, в котором смешивались тревога и недоверие. — Надеюсь, то, что я сказал, не выйдет за пределы этого круга? Сеньор Луиджи, как это ни прискорбно, страдает падучей болезнью, обостряющейся при употреблении большого количества горячительных напитков. Так что вина за сегодняшнее происшествие целиком и полностью лежит на мне — я должен был присмотреть за тем, сколько и чего он пьет.

В дверь робко постучали. Явился разысканный неизвестно где лекарь, по виду — вчерашний студиозус, по извечной привычке молодости прикрывавший свое смущение и испуг наигранной бодростью и крайней самоуверенностью. Для начала он распорядился перенести подающего слабые признаки жизни Маласпину на кушетку, затем оттеснил желающего помочь отца Бенедикта, раскрыл принесенную с собой вместительную кожаную сумку и деловито загремел склянками.

— Будет чудо, если он выживет после такого, с позволения сказать, лечения, — вполголоса, но с крайним раздражением буркнул отец Бенедикт, отойдя в наш угол.

— Это действительно падучая? — осторожным шепотом поинтересовался я. На мой, не слишком искушенный взгляд, мы имели дело с образцово-показательным отравлением, однако факты — вещь упрямая. Если бы вино разливали по бокалам, то при удачном стечении обстоятельств можно было незаметно сыпануть господину кардиналу чего-нибудь, не слишком способствующего улучшению здоровья. Но, как верно заметил делла Мирандола, вино пили прямо из кувшина, передаваемого из рук в руки, и я затруднялся назвать разновидность яда, имеющего столь избирательное действие — только на кардиналов. Пострадал один сеньор Маласпина, прочие же ничего не почувствовали.

— Может быть, — неопределенно развел руками отец Бенедикт. — Во всяком случае, внешние признаки очень похожи...

— С равным успехом они могут быть похожи и на последствия настоя из листочков белладонны, — вмешался отец Алистер, изрядно раздраженный тем, что у него буквально из-под носа утащили подозреваемую.

— Позвольте задать вечный вопрос всех крючкотворов и законников: «Кому выгодно»? — напомнил я. — Кому вдруг потребовалась смерть господина кардинала?

— Да никому, — сказали за моим плечом голосом делла Мирандолы. — При всем моем уважении к представителям церкви вынужден заметить: Луиджи Маласпина был тем, что называется «много шума из ничего». Он еще не обзавелся сколь-нибудь достойными врагами. Так что примите мои извинения, досточтимый святой отец.

— Вы позаботитесь о нем? — мрачно осведомился Мак-Дафф, указывая на пребывающего где-то в иных мирах Маласпину. — Вообще-то, господин посол, в мои прямые обязанности входит немедленное начало расследования и выяснение наличия или отсутствия злого умысла в случившемся, а также установление обстоятельств, дающих возможность судить о возможных кознях дьявола и присных его... — никогда не видел отца Алистера в столь мрачном настроении, и вытянувшаяся физиономия Мирандолы явственно свидетельствовала об осознании глубины той лужи, в кою он неосмотрительно уселся. — Однако из уважения к вам и радостному событию, ради которого мы все собрались, я не стану настаивать на строгом соблюдении буквы закона. При выполнении некоторых условий...

— Каких? — невозмутимо уточнил взявший себя в руки делла Мирандола.

— Вы лично проследите, чтобы в эту комнату никто не входил и не выходил, кроме вас и мсье медикуса, а также обеспечите охрану господина кардинала, — венецианец кивнул, а отче Алистер оглянулся. — Мадам Кураже, вы останетесь в этом доме и не покинете его до моего разрешения. Завтра мы с вами побеседуем. Всем прочим надлежит хранить молчание, а лучше всего — немедля позабыть о том, что они видели, и проследовать к выходу. Господин посол, я бы хотел, чтобы вы последовали их примеру. Вас ожидают гости и молодая жена, если вы еще помните о ее существовании. Можете не беспокоиться обо мне — я в состоянии найти выход из вашего обиталища, но предварительно я собираюсь посетить вашу часовню, дабы вознести молитву о скорейшем исцелении моего собрата, — с этими словами святейший нунций Праги прошествовал наружу, и мне ничего не оставалось, как изобразить преданного слугу. За мной потянулись мрачные гости, пытаясь изобразить на лицах нечто вроде положенных рассеянных улыбок. Последними вышли Мирандола и панна Кураже, тщательно заперев двери.

В часовне, по счастью, никого не оказалось. Даже словоохотливый брат Бенедикт куда-то испарился.

— Отравили или нет? — спросил я, убедившись, что вокруг вроде не болтается посторонних ушей. — Если да, то кто, каким образом, и самое главное — зачем, ради чего? Единственное, что я могу предположить — он что-то знал и собирался рассказать...

— Погодите вы с этим многострадальным пьяницей, — оборвал меня отец Алистер. — Лучше взгляните на это.

Из складок своей рясы он извлек некий маленький, округлый предмет, при ближайшем рассмотрении оказавшийся...

— Яблочко, — растерянно протянул я. — Неужели то, обещанное этим проклятым Леонардом? Кто вам его дал, святой отец? Ну скажите, а то я умру от неутоленного любопытства!

Маленькое, зеленоватое, производившее впечатление слегка недозрелого и уж точно не представляющего никакой опасности, яблоко спокойно лежало на ладони, и, казалось, слабо светилось изнутри. Чем-то оно напоминало волшебные яблочки сказок и преданий, о которых мне приходилось слышать. Возможно, именно такими непритязательными фруктами зачаровывали легендарных красавиц и искушали святых. Не знаю почему, но мне всегда казалось, что «райские яблоки» — не огромные вульгарные золотые шары, а именно такие, даже на вид невкусные и кислые, но если попробовать...

— Понятия не имею, — озадаченно сказал Мак-Дафф. — Оно просто появилось. Не было — и возникло. Что мне теперь с ним делать?

— Отец Лабрайд окропил бы его святой водицей, да швырнул в огонь, от греха подальше, — по привычке съязвил я, вовсе не ощущая потребности острить.

— Нет, — мое предложение решительно отмели в сторону. — Я его оставлю... пока. Лучший способ узнать врага — это...

— Находиться в его рядах, — уныло подхватил я. — Ладно, вернемся к нашим баранам, святой отец. Признаться, я опасаюсь, что Маласпина не дотянет до утра или ему помогут не дотянуть. Не лучше ли было попробовать перевезти его к нам?

— Чем меньше шуму, тем лучше. Пусть остается здесь, — отрицательно покачал головой отец Алистер. — Этот начинающий врачеватель при всех своих недостатках, кажется, знает свое дело, а господин посол будет охранять безопасность Маласпины бдительнее, чем добродетель супруги. Он сообразительный человек, и понимает — если с Маласпиной за эту ночь что-нибудь случится, инквизиция из него душу вынет вместе со всеми печенками и селезенками. Едемте домой, в самом деле! Для нас праздник закончился. Никакого демона мы не увидели, если не считать пьяного кардинала.

Как выяснилось, отец Алистер немного поторопился с выводами.

Мы незамеченными отбыли из посольства, обрадованно выяснили, что дождь кончился, прошли несколько перекрестков, и тут мне очень захотелось остановиться да заглянуть в скромный переулочек, в глубине которого призывно мелькала пара огоньков, заточенных в слюдяные фонарики по бокам одноколки с поднятым верхом.

— Подождите минутку! — торопливо бросив эти слова вопросительно поднявшему бровь отцу Алистеру, я чуть ли не рысью понесся на столь манящий свет.

О, радость сбывшихся надежд! Она действительно была там: обворожительная, загадочная, непостижимая, и, к величайшему сожалению (а может, к счастью) — не моя. Выражаясь понятным языком, я имел честь лицезреть панну Домбровску, явно сидевшую в своеобразной засаде возле дома, в котором, как было известно доброй половине горожан, обитает господин папский нунций.

Она не дала мне даже рта раскрыть, оборвав не успев начаться приветственную речь и в упор спросив:

— Эта проклятая свадьба — она состоялась?

— Да, — осторожно ответил я, и немедля обрушился новый вопрос:

— А кардинал Маласпина — он жив?

— Жив, конечно, — наверное, мой голос прозвучал недостаточно искреннее, потому что в полутьме коляски завозились и послышался слабый звук удара кулаком о бархатные подушки.

— Проклятье, — безжизненно вздохнула панна Домбровска. — Они не позволили мне войти! Теперь ничего не исправить. Сегодня Венера в Скорпионе, Марс и Сатурн стремятся соединиться, это ночь заключения союзов, которым не дано разорваться никогда, вы знаете об этом?

В подобной астрологической зауми я не понимал ровным счетом ничего, но, даже если бы она сказала, что сегодня Луне суждено упасть на Солнце, скрестившись таким образом в знаке Катафалка, я бы согласился, не раздумывая. Однако времени терять голову, к сожалению, совершенно не оставалось.

— Миледи Маргарет, — я оглянулся по сторонам, но поблизости никого не замечалось — ни патрулей, ни подгулявших студентов. — Миледи Маргарет, звезда моя, вам отлично известно — я сделаю ради вас все, что в моих силах, и больше, но для мне нужна ваша искренность. Почему вы так стремились попасть на свадьбу Мирандолы, а теперь называете ее «проклятой»? Почему беспокоитесь о Маласпине? Вы спросили, жив ли он. Что, сегодняшние сочетания звезд предрекают ему гибель?

Прекрасная Маргарита ничего не ответила, явно колеблясь и решая, какую часть своих секретов она может мне доверить. Я терпеливо ждал, напоминая себе, что смирение и терпение — две добродетели, которые обязательно да вознаграждаются.

— Все обман, — наконец прошелестела панна Домбровска. — Не красавчик Кьянти женился на вдовушке Фраскати, но вернувшийся из Тьмы обрел обещанную невесту и скрепил кровью клятву согласившегося служить ему. Маласпина не умрет, нет, напротив, завтра он будет замечательно себя чувствовать и вспоминать о нынешнем вечере, как о досадном недоразумении. Они избрали вождя, и восстанут в силе своей, и одолеют врагов, и...

— Панна Маргарита! — эту высокопарную ахинею требовалось немедленно остановить или повернуть в иное русло. — Панна Маргарита, какие «они», кто? Эти, из поклонников шкодливой крестьянской скотины с бородою и рогами?

— Не шутите так, — явившаяся на свет точеная ручка в шелковой перчатке осторожно зажала мне рот, и я с готовностью заткнулся, гадая, где это изготовляют духи со столь сногсшибательным запахом. — Орден... Ордена не существует, запомните это. Так будет лучше для всех. Мне пора. Простите, я не должна была втягивать вас в свои дела.

— Погодите, погодите, — мне удалось вовремя сделать несколько шагов и сцапать лошадь под уздцы. Мадам Домбровска или смелая, или безрассудная женщина, если осмеливается ночами в одиночку раскатывать по улицам Праги. — Мне нужно кое-что вам сказать... — и я поспешно изложил ей план отца Алистера, разумеется, бессовестно выдавая его за собственную неусыпную заботу о друзьях моих друзей. Панна Маргарита слушала, не перебивая, только под конец спросив:

— Думаете, поможет?

— Вреда, во всяком случае, не принесет, — мысленно я возликовал — клюнуло, клюнуло! — Так вы постараетесь предупредить Штекельберга? Пусть несколько ближайших дней сидит тихо, не шумит в сейме и не высовывается.

— Хорошо, — согласилась она и, подавшись вперед, вдруг проникновенно спросила: — Почему... почему вы, человек из инквизиции, заботитесь о нас?

— Я служу в инквизиции, но не инквизиции, — нашелся я с достойным ответом. — Миледи, глупо в наше время всерьез говорить о происках ведьм и вынюхивать повсюду следы нечистого. Мы, как-никак, дети просвещенного времени. Кроме того, кто сказал, что сила принадлежит только Господу? Сгинувшие катары были во многом правы, утверждая, что есть и иные пути, помимо того, которым нас насильно гонят святоши в рясах...

— Вы знаете господина Никса, алхимика? — без всякой связи с предыдущей выспренной тирадой поинтересовалась моя прекрасная леди. Я активно закивал. — Почему бы вам как-нибудь не навестить его? Поместье Янковицы, три версты от города по дороге на Кралупу. Он пожилой человек и почти всегда дома... Что это?

Издалека донесся пронзительный свист, заставивший лошадь насторожить уши и заплясать на месте. Вместе со свистом прилетел и обжигающе-холодный ветерок, вкрадчиво прошелестевший мимо нас. Я прислушался и озадаченно покосился на выглянувшую из коляски панну Домбровску. Она выглядела не на шутку встревоженной.

— Кажется, нам лучше убраться подальше отсюда? — предположил я. Словно в ответ, из-за угла выметнулась невысокая фигурка и галопом понеслась к нам, на ходу выкрикивая:

— Уезжайте, панна, уезжайте! Он идет сюда!

Витольд Жегота. Так и знал, что маленький проходимец ошивается где-то неподалеку. Значит, стоял на карауле. Надо отдать должное предусмотрительности госпожи Домбровской — она вовсе не собиралась шататься по темным кварталам в гордом одиночестве. Пан Жегота, конечно, не Бог весть какая защита, но лучше, чем ничего.

— Спасибо вам за все, — неотразимая панна снова исчезла в мягких глубинах экипажа. — Я никогда не забуду, что вы для меня сделали... А теперь — уходите. Тут и в самом деле становится небезопасно.

Спутник леди Маргарет, торопливо кивнув мне, забрался на козлы и погнал явно обрадовавшуюся лошадь вверх по улице. Я уныло проводил взглядом удаляющиеся фонарики, поежился — стало ощутимо холодней — и затрусил в сторону нашего обиталища, здраво рассудив, что вряд ли светлейший нунций подвергает свою драгоценную особу опасности замерзнуть, ожидая замешкавшегося секретаря. Небось уже сидит перед камином, потягивая свое любимое бордосское со специями. Только я тут бегаю, якшаюсь с подозрительными особами, вынюхиваю — и все во имя Матери нашей Римской Церкви, мои отношения с которой затруднительно описать в нескольких словах. Но почему же так холодно? Всего лишь конец октября, а мороз — как на Крещение... Или опять Холодная Синагога заявилась? Тьфу, тьфу, второй раз за одни сутки я этого не переживу, сколько же можно!

Шаги. Тяжелые, грузные шаги где-то неподалеку, кованые подошвы топочут о булыжник мостовой. Человек, даже обремененный доспехами стражник, не может так громыхать, но и лошадь не в состоянии столь ритмично отбивать такт копытами. Юркаю в стенную нишу, прячусь за статуей. На душе мерзко. Шаги приближаются, и вот Он проплывает мимо — раскачивающийся из стороны в сторону бесформенный силуэт в развевающемся балахоне, по-бычьи наклоненная вперед голова неправильной формы, глаза, как две трещины, за которыми — надмировая пустота, и холод, холод, вымораживающий до костей, сводящий с ума...

Создание рабби Бецалеля неспешно сворачивает в соседний переулок, а я перевожу дыхание, обнаруживая, что сердце самовольно переместилось куда-то в горло и судорожно колотится там, не пропуская воздух. Вообще-то я уже встречал Голема, но тогда я был не один и все наше общение не заняло и четверти минуты — мы с Мотлом умудрились унести ноги. А сейчас, рассмотрев чудовище вблизи и всех подробностях, поневоле забудешь мудрые рассуждения о просвещении, культуре да веротерпимости, и радостно присоединишься к оголтелой толпе, желающей погромить гетто. Кто позволил этой дряни разгуливать за пределами еврейского квартала? Или, не приведи Боже, она вырвалась из-под власти хозяина?

Но, несмотря на нешуточный испуг, я все же был доволен собой. Меня пригласили в гости к Никсу — это раз. Я получил наглядное подтверждение тому, что панна Домбровска и мсье Жегота связаны с имперским секретарем, а через него, наверное, и с Мартиницем — это два. И, наконец, третье, самое важное: козлопоклонники где-то поблизости, я слышу их таинственные перешептывания и шелест листаемых гримуаров. Надо поделиться с отцом Алистером — пусть тоже порадуется. Трепещите, еретики, инквизиция стоит на страже и бессонно бдит!

КАНЦОНА ДЕСЯТАЯ

Подозреваются все!

На следующий день нас ожидало несколько странноватое и путаное послание от его преосвященства:

«Дано в Венецианском подворье на Малой Стране.

Алистеру Мак-Даффу.

Отец мой, спешу вас уведомить, что дерзкий инцидент, произошедший после венчания господина посла, был мною расследован. Ни в коем разе не смейте сомневаться, что это не было попыткой отравления. Однако, если бы не ваша своевременная помощь, не писать бы мне этих строк. Нимало не сомневаюсь, что сеньора делла Мирандола состоит с кем-то в сговоре. Я подозреваю, что она занимается неким колдовством. Я заметил на ее шее некий странный амулет, неизвестный мне по значению.

Отец мой, я прошу вас прибыть ко мне, дабы посоветоваться. Но я не хотел бы пока начинать процесса, ибо я не уверен до конца в ее вине. Я не могу взять на себя грех обвинения невинной души.

Отец мой, помогите мне. Я знаю, что не должен говорить этих слов, но мне становится не по себе. Приезжайте скорее, но, умоляю, ни слова никому, чтобы другие святые отцы не узнали о моих колебаниях. Отче, я прошу вас исповедовать меня. Приезжайте скорее. Отче, мне угрожает смертельная опасность. Уничтожьте этот документ и приезжайте тотчас.

Искренне ваш, Луиджи Маласпина».

— Что там стряслось? — недоумевал святой отец, перечитывая полную нескрываемой паники депешу, написанную на каком-то обрывке бумаги, с разъезжающимися вкривь и вкось строками, так не похожими на обычный вычурный почерк Маласпины. — Мадам Мирандолу приплел, амулеты какие-то... Ваш любезный Штекельберг, часом, не правду ли говорил, мол, у господина кардинала с разумом не все в порядке? Кстати, где он?

— Маласпина или Штекельберг? — уточнил я. — Если вы о милейшем пане Станиславе, то ему положено находиться во владениях Мартиница. А вы, отче, грозились давеча навести в венецианском посольстве порядок, разобраться как следует и наказать кого попало. Они, наверное, трепещут в ожидании вашего прибытия.

Отец Алистер пропустил мои колкости мимо ушей, распорядившись:

— Соберите ваши бумажки, мы отправляемся к итальянцам. Маласпина жив, и это уже хорошо. Кстати, что вы там вытянули из милейшей леди Маргарет? Помнится, что-то о скрепленной клятве?

— Я тут вечером покопался в нашей библиотеке и разыскал весьма интересную вещь, — всегда полезно ненавязчиво обратить внимание начальства на собственные скромные достижения. — Считается, что при заключении сделки с представителем нечистой силы колдун или ведьма подписывают некий договор, причем в качестве чернил используется кровь подписывающегося, так? А вот в языческих ритуалах — да погодите кривиться, вы еще не слышали самого интересного! — существует нечто похожее, только там не подписываются, а смешивают добытую из раны кровь, и это крепче всяких печатей заверяет нерушимость какого-либо соглашения. Если же забраться в еще более отдаленные времена, то у греков ходило поверье: божество, берущее себе в слуги или доверенные лица смертного, наделяло его каплей своей крови, дающей если не бессмертие, то долголетие и здоровье. Процесс наделения отличался крайней простотой — кровушку просто-напросто смешивали с вином и пили за здоровье благодетеля.

— Панна Маргарита должна сожалеть, что сболтнула вам о ночи заключения союзов, — со смешком заметил отец Алистер. — Вы полагаете, что вчера мы стали свидетелями не только свадьбы, но и некоего сатанинского и языческого ритуала?

— Все может быть, — ушел я от прямого ответа. — Только согласитесь, весьма необычный ряд событий: приглашение инквизитора на дружескую вечеринку, яд, воздействующий только на господина кардинала, горячие и, на мой взгляд, чересчур старательные заверения делла Мирандолы в том, что мы имеем дело с приступом падучей болезни... Яблочко еще это. Вы его не потеряли?

— Не потерял, — буркнул Мак-Дафф, явно не желавший развивать тему неведомо откуда берущихся фруктов.

И мы отправились прогуляться по уже ставшей знакомой дороге — от нашей Градчанской улицы на расположенную в соседнем квартале Влашскую, в синий особняк с белыми колоннами, охраняемый золотым львом святого Марка. Сегодня там властвовали благолепие и прославленное итальянское гостеприимство, так что нам пришлось второй раз позавтракать, дабы не обидеть хозяев, а компанию нам составили его высокопреосвященство кардинал Луиджи Маласпина, отец Бенедикт с его неизменной добродушной улыбкой и ясным взором, барон Джулиано Орсини и пани Либуше, по такому случаю изо всех силенок старавшаяся подражать великосветским манерам. Господин посол, как церемонно объявил Орсини, после вчерашнего празднества пребывает в несколько... э-э... смятенном состоянии духа и тела, а посему присоединиться к нам не сможет и просит передать свои глубочайшие извинения.

К концу речи Орсини начал фыркать, а маленькое сообщество клириков и светских лиц дружно выпило за всех молодоженов вообще и парочку делла Мирандола в частности. Внешность и поведение Маласпины в точности соответствовали предсказанным пани Маргаритой — он явно испытывал неловкость за вчерашний инцидент и определенное неудобство в голове и желудке, однако я не назвал бы его чрезмерно волнующимся или перепуганным. Напротив — кардинал изволил шутить, рассказывал не совсем пристойные байки про престарелого императора Рудольфа, прохаживался насчет наместника Мартиница (впрочем, этот тип давно стал в Праге излюбленной мишенью для остряков) и подкусывал фон Турна, каковой понимал борьбу за свободу Чехии излишне прямолинейно — политика политикой, но господин фон Турн всегда предпочитал выставить напоказ грубую силу. Остальные с удовольствием поддерживали.

После завершающего блюда (крохотной чашечки модного, ужасно дорогого и горчайшего арабского кофе) отец Бенедикт и сеньор Джулиано понимающе удалились, сославшись на неотложные дела, а пани Кураже вежливо попросили выйти и подождать где-нибудь неподалеку. Отец Алистер извлек на свет Божий пришедший утром конверт и вопросил:

— Итак, сын мой, какие грехи столь безмерно отяготили вашу душу, что вы желали немедля покаяться в них?

Маласпина уставился на него с неподдельным изумлением:

— Простите, святой отец? Я, конечно, грешен, как всякое создание Господне, и не сомневаюсь в вашем праве принимать исповеди, однако позвольте выразить свое недоумение...

Мак-Дафф щелчком отправил свернутый листок к Маласпине, тот развернул его, пробежался глазами по строкам и нахмурился:

— Не припоминаю, чтобы писал к вам, да еще со столь трагическим надрывом. Вдобавок, я просто физически не успел бы написать этого письма и отправить по назначению, ибо проснулся незадолго до вашего прихода... Кроме того, здесь упоминается очаровательная сеньора делла Мирандола, а я последний раз видел ее на церемонии венчания и более не встречал по известным вам причинам, в коих действительно раскаиваюсь. Не сочтите за попытку оправдаться, но я в самом деле не имею представления, откуда взялась сия эпистола.

— Может, вы написали нечто подобное при иных обстоятельствах и в иное время, а затем потеряли? — осторожно намекнул я. Маласпина сдвинул брови, видимо, перебирая в памяти последние недели и месяцы, затем покачал головой:

— Не могу точно ответить. Возможно... — он еще раз тщательно изучил лист и более уверенным тоном добавил: — И я бы не поручился, что это в точности мой почерк. Да, в состоянии душевного волнения у меня частенько выходят вместо нормальных букв схожие каракули, однако... — он вдруг скривился и вполголоса выругался: — Porco Madonna! Простите, святой отец, вырвалось. Похоже, я догадываюсь, чьи пакостные ручонки сотворили этот шедевр. Штекельберг!..

— Опять и снова, — сокрушенно вздохнул отец Алистер. — Мсье имперский секретарь, похоже, тут притча во языцех и затычка в каждой бочке. Как к нему мог угодить образец вашего почерка?

— Он частенько шляется к нам, — кардинал состроил презрительную мину. — Якобы поплакаться отцу Бенедикту на свою несчастную судьбу, а заодно пошарить, где что плохо лежит. Слуги уже несколько раз ловили его на попытках сунуть нос в мой кабинет или к господину послу...

— Кстати, сколь давно сеньор делла Мирандола занял должность главы посольства? — якобы невзначай осведомился светлейший нунций, обладавший способностью под шумок выспрашивать вещи, о которых собеседник предпочел бы умолчать.

— Месяцев шесть или семь тому, — без раздумий откликнулся Маласпина. — Прежний посол, сеньор Фрескобальди, человек весьма почтенных лет, скончался минувшей осенью, какое-то время обязанности посла возлежали на мне, пришлось даже переселился сюда, в Лобковиц. Как человек Церкви, я не мог занимать светскую должность, посему отписал в Венецию о постигшей нас утрате и взамен прислали Мирандолу. Он, конечно, слегка взбалмошен, любит пустить пыль в глаза и страдает пристрастием к не совсем достойным эскападам, но, думаю, с возрастом это пройдет. Что же до Штекельберга, этого содомиста...

— Содомита, — подавив смешок, уточнил я, и это невинное вмешательство оказало на сеньора кардинала такое же воздействие, как острейшее шило, с размаху воткнутое пониже спины:

— Содомиста, содомита — какая разница! У нас в Праге такой вид сожительства запрещен!

— Успокойтесь, ваше преосвященство, — мягко вмешался Мак-Дафф. — Избранное сим молодым человеком поприще и его поступки, конечно, заслуживают всемерного порицания, но меня интересует иное. Значит, он наведывается в посольство?

— Почти каждый день.

— И делла Мирандола не возражает?

— Скорее, не обращает внимания, — Маласпина очень удачно изобразил сдержанное негодование. — Хотя я не раз его предупреждал — подобные гости нам ни к чему!..

Никаких сведений, проливающих дополнительный свет на вчерашнюю неприятность, нам раздобыть не удалось. Маласпина витиевато и не совсем искренне каялся в грехе несдержанности и винопийства, от изрядно струхнувшей пани Кураже мы добились только вымученного признания в том, что сделать подарок кардиналу в виде бутыли старого вина ее якобы надоумил некий друг сеньора Маласпины, но имени этого «друга» она не знает и встретила его единственный раз на венецианском подворье. Мирандола явиться не соизволил (что я вполне понимаю!), нам оставалось только откланяться.

Выйдя на улицу и втянув стылый осенний воздух, отец Алистер вдруг отпустил замысловатую и откровенно неблагочинную фразу на благородной латыни, из коей следовало, что уроженцам Италии доверять никогда не следует, ибо... Дальше шло длинное перечисление нелицеприятных качеств итальянского характера.

— Вы чего, святой отец? — изумился я.

— Да того, что они мне лгут в глаза и даже не краснеют! — зло бросил наш всегда сдержанный инквизитор. — И Маласпина врет, и эта рыжая торговка с рынка. Ладно, она, может, по скудоумию и незнанию, но Маласпина-то каков! Быстренько свалил все на чужую голову, благо за Штекельбергом грехов — как блох на бродячей шавке, а сам прикидывается ангелом в белых ризах! Писал он это письмо, сегодня утром писал, и отправил тайком, а потом увидел нас, струхнул и начал отпираться. Только почему? Что его напугало? Или кто?

Отец Алистер погрузился в размышления, и молчал всю дорогу домой, только у позолоченной воротной решетки соизволив обратить на меня внимание:

— Вот, пожалуй, что... Вы мне пока не требуетесь, так что получите нынешний день в свое полное распоряжение. С условием — не увлекаться, не позорить высокое звание служителя инквизиции больше необходимого и не встревать в подозрительные истории наподобие вашего давешнего визита в Холодную Синагогу. Марш отсюда. Катитесь на все четыре стороны. Можете даже нанести визит пани Домбровской.

— Разрешаете? — с восторгом спросил я.

— Разрешаю, — великодушно кивнул святой отец. — Только постарайтесь вернуться домой на собственных ногах и, как обычно, держите уши открытыми. Впрочем, не мне вас учить...

— Будет исполнено! — ради такого случая я даже вытащил шпагу, отсалютовал господину папскому нунцию и развернулся в направлении собора святого Вита. Напрашиваться в гости к очаровательной, но помешанной на астрологии и прочей эзотерическо-каббалистической чуши леди Маргарет пока не хотелось. И вообще, в Праге, как во всяком цивилизованном городе, с визитами отправляются под вечер, а не в середине дня. Схожу-ка я лучше к столь приглянувшейся «Чертовой мельнице», вроде в прошлый раз я углядел поблизости оттуда тихий кабачок. Нельзя же постоянно околачиваться у пани Эли, тамошним посетителям моя физиономия уже приелась, а главное в жизни что? Верно, разнообразие! По неизвестным причинам мой организм не переносит пива, а вот разнообразные местные наливки и настойки — всегда пожалуйста!..

Трактир «Добрый мельник» затаился между бюргерскими зажиточными домами, обозначив свое присутствие изрядно облезшей вывеской, покачивающейся на цепях. Внутри имелось все, что может пожелать страждущая душа — неподъемные дубовые столы вкупе с такими же стульями, внушающие трепет своими размерами бочонки в углах, пылающий очаг, добродушный хозяин и даже такая роскошь, как отдельные маленькие столики, отделенные от общей залы пыльными, некогда бархатными занавесками жухло-зеленоватого цвета.

Я как раз увлекся разглядыванием бутылок за полках за спиной хозяина, сосредоточенно решая, чего бы отведать на сей раз, когда услышал собственное имя, произнесенное тем жутким шепотом, который разносится за милю. Неужели я становлюсь в Праге такой известной личностью, что не могу спокойно зайти пропустить стаканчик-другой?

Обернувшись, я с изумлением узрел несколько помятую, но, без сомнения, знакомую физиономию, опасливо выглядывавшую из-за обшарпанных занавесей и отчаянными жестами подзывавшую меня поближе. Прихватив свой заказ, я прошествовал в потаенное убежище.

— Что это вы здесь поделываете, пан Станислав? — с интересом спросил я, отодвигая в сторону разбросанные на столе листы чистой бумаги вперемешку с уже замаранными, сломанными перьями и бутылками различной степени наполненности.

— Живу я тут, — буркнул господин имперский секретарь, выглядевший намного хуже, чем обычно, о чем я ему немедленно сообщил.

— И давно?

— С сегодняшней ночи. Или с утра. Не помню. Вы к Мирандоле на свадьбу таскались? Да? Я так и думал. А меня не позвали, мерзавцы...

— У синьора Мирандолы свои представления о том, кого звать, а кого нет, — отпарировал я. — Во всяком случае, вы уже второй человек, который стремился туда попасть и не попал, зато я вовсе не рвался, но получил приглашение и вынужден был пойти на это скучнейшее сборище, — я завладел валявшимся неподалеку листком и попытался разобрать каракули Штекельберга. — Кстати, не вы сегодня утром подбросили нам письмецо от имени Маласпины?

— Не-а, — помотал лохматой головой неудачливый секретарь наместника Мартиница. — Кого еще не пустили?

— Пражское воплощение очарования — небезызвестную пани Маргариту Домбровску. Она была весьма недовольна. Ваше здоровье.

— Prosit! — без всякого выражения отозвался фон Штекельберг, глядя куда-то сквозь меня и каменные стены трактира. — Значит, она все-таки приходила?

— Приходила и ушла несолоно хлебавши, — весело хмыкнул я. — Слушайте, чего вы сидите и страдаете? Мартиниц отругал или отказался подарить вам новую побрякушку?

— Смейтесь, смейтесь, — всепрощающим жестом отмахнулся пан Станислав, ухватил нетвердыми пальцами перо и тщетно попытался вывести на бумаге какую-то фразу. — Всем вам только бы ржать. И вам, и Маласпине, и даже падре Бенедикту...

— Вы ему рясу слезами промочили, — безжалостно сказал я. — Не поделитесь, что является предметом ваших творческих мук? Сонет в честь шлепанцев градоначальника? Рондо для прекрасной незнакомки или незнакомца?

— Донос в инквизицию, — четко выговорил Штекельберг, не замечая, что старательно водит пером по столешнице, а не по бумаге. — На фон Мартиница. Скажите, как их правильно пишут, эти самые доносы? Вы же специалист в подобных вещах?.. Я уже сколько голову ломаю, а ничего не выходит...

«Браво, мадам Маргарет! — я мысленно зааплодировал. — Вот это подлинное умение распространять слухи!»

— Чего вам вдруг взбрело в голову порочить честное имя благодетеля? Неужто отказали от дома?

Станислав предпринял героическое усилие попасть пером в чернильницу, дважды промахнулся, и вдруг принялся яростно рвать почти чистый лист на мелкие клочки. Покончив с этой тяжелой работой, он совершенно по-детски захлюпал носом, а из уголков тщательно подведенных по последней французской моде глаз потекли тонкие черные струйки размывшейся туши. Зрелище было смешное и грустное одновременно, долго выдерживать его у меня не хватило сил, так что пришлось кликнуть служку, велев принести ковшик с чистой водой, полотенце или любую не слишком грязную тряпку, за исключением предназначенной для мытья полов, а также зеркало. Водрузив этот нехитрый набор перед окончательно впавшим в слезливое уныние Штекельбергом, я постарался как можно лучше изобразить командный рык герра Мюллера:

— Прекратите хныкать! В вашем возрасте пора бы знать, что рано или поздно приходится отвечать за содеянное!

Господин секретарь ткнулся физиономией в погнутый оловянный ковшик, и оттуда, сквозь бульканье, приглушенно донеслось:

— Вам легко рассуждать...

— Только не говорите, что вас одолел внезапный припадок совести, — почему-то я невовремя развеселился. Прав мудрейший отец Алистер — нет у меня ни на грош христианской жалости к ближнему своему, только злой язык да стремление всюду сунуть любознательный нос. — Слушайте, мсье Штекельберг, кто вам Мартинец, если разобраться — отец родной или Господь Бог? Вы ж по его милости превратились в главное пражское посмешище. Где ваша дворянская честь? Ваше человеческое достоинство, наконец? Неужели вам не хочется хоть раз заставить эту толстую свинью повизжать и подергаться под ножом мясника? Или вы согласны и дальше разгуливать с кличкой миньона? Сколько вам годков, кстати?

— Двадцать три... будет весной, — нехотя признался пан Станислав. Теперь, когда он смыл свою жуткую парфюмерию, в это верилось больше. В испуганном и мающемся с похмелья существе совершенно не узнавался нагловатый юнец, повсюду тенью следовавший за грозным Ярославом фон Мартиницем. На миг я пожалел о жестокой игре, затеянной отцом Алистером при моем соучастии, и уже раскрыл рот, собираясь предложить Штекельбергу не маяться дурью, отправиться домой, выспаться и постараться вернуть себе прежнее легкомысленное расположение духа. Но тут пана секретаря прорвало, и мне оставалось только уповать, что в трактире не окажется любителей подслушивать чужие беседы:

— Достоинство?! Какое, к бесам, достоинство? Без Мартиница я ничто — нуль, зеро, пустота, дырка от бублика, нищеброд с дворянской цепью, единственная польза от которой — заложить ее евреям! Думаете, карьера мальчика на побегушках и сомнительного фаворита коадъютора — мечта всей моей жизни?! Мне не оставили выбора! Мартиниц подобрал меня, как бродячую псину, и я служу ему... Что вы ухмыляетесь?! Да, псина, честно отрабатывающая свою миску похлебки, теплый коврик и сахарную косточку! Если инквизиция загребет пана Ярослава, следующим стану я! Он продаст меня, даже не поморщившись, и его отпустят, потому что кто он — канцлер Империи!! -, и кто — я? Мне придется стать виноватым во всем, меня, не его, отправят на костер, а я не хотел, я умолял найти кого-нибудь другого, в Нижнем городе полно умельцев обращаться с ножом и удавкой, но Мартиниц пригрозил, что прогонит меня, если я не выполню его приказа и мне пришлось это сделать... Откуда я знал, какую гадость они намешали в этой склянке?.. А теперь он приходит и смотрит... Ничего не говорит, не обвиняет, не грозит местью, только смотрит... — Штекельберга трясло, и тяжелая глиняная кружка, за которой он потянулся, вывернулась у него из руки, расплескав содержимое по полу.

— Кто смотрит? — оторопело спросил я, уловив в этой своеобразной пьяной исповеди смутное признание в том, что господин секретарь выполнял какое-то не слишком чистое поручение своего сюзерена и теперь смертно опасается разоблачения. Чем, видимо, Мартиниц и удерживает его на короткой привязи. До боли знакомая история, непреходящая метода кнута и пряника. Мне в аналогичной ситуации повезло, я оборвал свой поводок и успел скрыться.

— О-он... — еле слышно выдохнул пан Станислав. — Франци-иск...

— Какой Франциск? Франциск фон Клай? — меня аж подбросило на стуле. — Пропавший наместник? Вы знаете, куда он делся? Где он?

— Под палой листвой, под осиной лесной... — абсолютно немузыкально сообщил Штекельберг и вернулся к прозе: — Мартиниц хотел, чтобы отыскались несомненные доказательства причастности протестантов, но мы не успели — вмешался этот католичнейший дурень и нам пришлось улепетывать без оглядки. Впрочем, о нем я тоже позаботился. Если б не Мирандола, он до сих пор сидел бы за решеткой в приюте умалишенных и плел коврики... А мне теперь страшно. Пани Маргарита твердит — пиши донос, пиши донос, тогда простят! Ей что, ее вообще не тронут, кто же знает, какая она... С виду-то ласковая, а внутри — ледышка ледышкой. Наплевать ей на всех нас, это пока ты ей нужен, она вокруг увиваться будет, а потом бросит и дальше пойдет. Ты за ней не ходи, — он перешел на доверительный шепот. — Мирандола вот побегал, высунув язык, а чем все закончилось? Никто ей не важен, только она сама... — шепот становился все тише и тише, окончательно прервавшись в миг, когда неудержимо клонившаяся голова пана Станислава с легким стуком пришла в соприкосновение с досками стола. Я остался сидеть, пытаясь разыскать в ворохе обрушенных на меня небылиц крупицы истины.

Несомненно одно: милейший фон Штекельберг входит в число свидетелей, если не участников предполагаемого «исчезновения» фон Клая. Сюда же каким-то боком причастны пани Домбровска и «католичнейший дурень» — часом, не его высокопреосвященство Маласпина? Обвинение кардинала в сумасшествии, как выясняется, в самом деле имело некий потаенный смысл...

— В Златой Праге просто обожают морочить друг другу головы, — со вздохом заключил я, принимаясь за работу, которую герр Мюллер счел бы откровенно преступной: сбор исписанных паном Станиславом бумажек и безжалостное швыряние оных в разинутую пасть очага. За ними последовали искалеченные перья, а затем наступила очередь самого неблагодарного труда — перетаскивание беззаботно посапывающего господина секретаря к дверям трактира, спешный розыск наемного экипажа, долгая торговля и, наконец, отправление живого груза в Градчаны со строжайшим наказом довезти посылку до ворот особняка господина Мартиница и передать там с рук на руки слугам, а лучше — самому пану наместнику.

Только после этого я наконец сумел присесть за стол, но желание выпить уже пропало, а поисками ответов к услышанным загадкам лучше всегда заниматься вдвоем.

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЯ ПЕРВОГО

...Последующие две или три седмицы прошли в относительном спокойствии. Генрих фон Турн на заседании Совета опять скандалил, за что Мартиниц торжественно лишил его права в течение десяти дней посещать Вацлавский зал. В честь этого события Турн вместе со своими приспешниками учинил в Нижнем городе небольшое буйство. К счастью, обошлось без жертв. Резиденцию папского нунция посетил неожиданный гость — наместник Вильгельм фон Славата, якобы решивший нанести визит вежливости. Просидел у нас часа два, беседуя с отцом Алистером о всяких разностях, от особенностей чешской политики до последних театральных новинок Парижа, и отбыл, не изменив своей репутации человека-загадки. У венецианцев, куда мы частенько заходили на ужин, стояла подозрительная тишина. Делла Мирандола вовсе не покидал пределов особняка, разбирая груды бюрократической переписки посольства, Маласпина безупречно отправлял свои обязанности кардинала, время от времени наведываясь к нам и подбивая скучающего отца Алистера на долгие теологические диспуты. Даже неугомонный Штекельберг притих — во всяком случае, до меня не доходило слухов о его новых выходках, и больше он мне на глаза не попадался — ни у пани Эли, ни в «Добром мельнике», ни в сейме.

Я продолжал изучать Прагу, несколько раз снова наведывался в гетто — теперь только днем! — и, разыскав моего добровольного проводника, рыжего Мотла, облазил почти весь иудейский квартал. Мотл, за определенную мзду, был готов водить меня где и когда угодно, и знакомить с любыми известными ему достопримечательностями. Холодной Синагоги и прочих устрашающих диковин нам, слава Богу, пока на пути не попадалось.

Пани Маргарита куда-то уехала, ее дом стоял запертым, а соседи на расспросы только разводили руками — мол, знать не знаем и ведать не ведаем. Не помогали даже щедро раздаваемые злотые. Оставалось только ждать, когда госпожа Домбровска завершит свои таинственные дела и соизволит вернуться.

Затишье всегда предвещает бурю — в этом я уже не раз убеждался на собственной шкуре. Нынешние времена не составили исключения.

Она не замедлила грянуть, с положенными молниями и громами, сотрясая небо, землю и людские души. В одно прекрасное ноябрьское утро в Прагу вернулся его высокопреподобие Густав Мюллер, сопровождаемый изрядно увеличившейся свитой отцов-доминиканцев и печатающей шаг швейцарской гвардией. Вернулся с единой целью — карать во имя Господа и именем Его. Сбылись наши худшие предчувствия: нам не позволили постепенно размотать запутанный клубок, отделяя правду от лжи и агнцев от козлищ. Герр Мюллер признавал только один вид принятия решений — то, что в незапамятные времена использовал блаженной памяти Александр Великий, когда ему предложили развязать сложнейший узел.

Как говорится в любимой песенке наших швейцарцев: «Махнешь своим мечом — и никаких проблем!..» Что ж, посмотрим, какие результаты принесет такая политика...

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

СВИДЕТЕЛЬ

«...Вера должна быть внедрена путем убеждения, а не навязана еретикам. Однако, было бы гораздо лучше, чтобы они были принуждены мечом того, кто носит свой меч не напрасно, нежели позволить им вовлечь многих других в свое заблуждение».

Святой Бернар Клервосский (1091 — 1153)

УВЕРТЮРА

Парижские тайны

«1611 год, 5 октября.

Париж, Консьержери.

ЕГО ВЫСОКОПРЕОСВЯЩЕНСТВУ... (старательно зачеркнуто).

Его Высокопреподобию отцу Густаву Мюллеру или любому из святых отцов.

Будучи благочестивой католичкой и верной подданной нашего доброго короля, осмеливаюсь почтительнейше попросить вашей помощи и совета. Мой сеньор, господин Кончино Кончини, велел мне раздобыть портрет юного короля Людовика, особенно настаивая, чтобы создателем его был мэтр Жак Калло или кто-нибудь из его учеников, дабы, по его словами, «молиться за него». Однако сей поступок кажется мне весьма странным, ибо молиться следует лишь в святом храме на изображение Господа нашего или святых. Скажите, не может ли господин Кончини нанести какой-то вред Его Величеству через портрет посредством магии и злого колдовства? Умоляю Вас, дайте мне совет, как поступить.

С почтением — Марлен Тарбуа».

Несмотря на французские имя и фамилию, посетительница до смешного напоминала типичнейшую «фройляйн Гретхен» откуда-нибудь из Саксонии или Баварии: серо-голубоватое платье, наверняка лучшее из имеющихся и накрахмаленное до пергаментной твердости, кругленькая мордашка со слегка испуганными серыми глазами и вздернутым носом, рыженькие косички, уложенные на затылке в аккуратнейшую, волосок к волоску, «корзинку». Так описал ее отец Лабрайд, и даже почерк соответствовал словесному портрету: старательные буквы недавней воспитанницы какого-нибудь приюта для бедных сироток при храме святой Женевьевы или великомученицы Агнессы. Лет через пять — десять из мадемуазель Марлен вырастет образцовая хозяйка дома и мать семейства, у которой на кухне все будет расставлено по местам и начищено до блеска, которая станет незаметно вить из мужа веревки, а он только на смертном одре сообразит, кто был главным в семье, и чьи детишки будут самыми благовоспитанными в квартале.

В общем, обычная девушка годков семнадцати-восемнадцати, служанка в богатом парижском доме, да не просто безликое существо с ведром и шваброй, убирающееся в комнатах, но личная горничная мадам с перспективами и хорошим жалованьем. Должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы подобная особа вдруг решилась тайком явиться в Консьержери и добилась у швейцарцев на входе личной встречи с любым из святых отцов. Она вручает отцу Лабрайду письмо на тщательно обрезанном куске хорошей веленевой бумаги с еле заметными голубоватыми разводами, наверняка утащенном с рабочего стола «госпожи», смотрит испуганно-честными глазенками и ждет ответа.

Спустя полтора месяца письмецо девицы Тарбуа, подшитое в толстую папку с размашистой надписью «Дело д'Эпернона и его сообщников», оказывается в столице Чехии Праге, его с любопытством изучает секретарь папской нунциатуры Райан ап Гвиттерин, а успевший расправиться с половиной содержимого пузатого бочонка «Великопоповского Козела» отец Лабрайд неторопливо рассказывает:

— ...После визита мадемуазель Тарбуа все и завертелось. На Кончини и супружницу его Галигай бумаг набралось — воз с тележкой, но доказательства, которое можно взять в руки и ткнуть им в нос любому усомнившемуся не было... Девчонка же достает из мешочка маленький такой портретик в ореховой рамке, кладет на стол и говорит: «У меня есть один знакомый, подмастерье мсье Жака Калло, я дала ему денег, которые мне передал господин Кончини, он принес вот это. Сказал: мэтр Калло недавно рисовал большой портрет короля, остались наброски, сходство изумительное».

Господа инквизиторы из Парижа прибыли сегодня утром, а вечером в лучших традициях подхалимов всех времен и народов я запасся в ближайшей винной лавке бочонком столь любимого отцом Лабрайдом крепкого чешского пива и явился с предложением: пиво — в обмен на рассказ о событиях минувших месяцев, а коли этого не хватит, я куплю еще.

— Искуситель, — проворчал отец Лабрайд, пристальным взором буравя подношение. — Сходи посмотри протоколы, там все записано.

— Читать протоколы — фи, какая скука! — заявил я, демонстративно помахав изъятой из архива толстой сафьяновой папкой с торчавшими из нее разномастными листами. — К тому же отец Фернандо пишет, как курица лапой, не в обиду ему будет сказано. Посудите сами, что может сравниться с подлинным повествованием очевидца? Отец Лабрайд, ну расскажите скелу о Париже, я вам тоже кой-чего любопытного поведаю...

Соблазнить ближнего своего очень просто, главное, точно знать, кому что предлагать и выбрать подходящее время. На руку играло одно немаловажное обстоятельство: отец Лабрайд недолюбливал меня за излишнюю болтливость и праздность, однако не отрицал моего скромного умения быть хорошим слушателем. Я никогда не перебивал рассказчика, даже если он сбивался на сторонние рассуждения, и задавал правильные вопросы в нужных местах, подталкивая историю по еще не пройденным дорогам. Самому патеру Лабрайду тоже явно хотелось поделиться впечатлениями, так что дополнительных уговоров почти не потребовалось. Я просто нюхом чуял: в мое отсутствие в сердце Франции произошло нечто, намертво связавшее две столицы, и моя прямая обязанность — разузнать все об этом «нечто».

— Итак, служанка из дома Кончини, — напомнил я, отвлекая отче Лабрайда от вдумчивой дегустации содержимого вместительной кружки с белоснежной пенной шапкой. — Она принесла портрет малолетнего короля работы Калло. Что случилось дальше?

Дальше отец Лабрайд, подхватив оробевшую мадемуазель Тарбуа под ручку, резво направил свои стопы в обитель господина председателя нунциатуры. Вышеупомянутая девица слово в слово повторила свою печальную исповедь, теперь уже в присутствии герра Мюллера, отца Фернандо и прочих борцов с происками Князя Ночи. Начался небольшой переполох.

«Ни синьор Кончини, ни мадам Галигай, известная своими пристрастиями к различного рода колдовским тайнам, не должны заполучить никаких предметов, имеющих хоть мало-мальское отношение к королю, — не терпящим возражения тоном заявил отец Густав. — С другой стороны, если они ничего не приобретут сейчас, они продолжат поиски и все равно раздобудут требуемое, но мы об этом уже не узнаем. Поэтому...»

Рожденный несколькими сообразительными головами план мгновенно начали приводить в исполнение. Отца Фернандо в сопровождении пары гвардейцев отрядили в кварталы Монмартра, где располагаются лавки и мастерские художников, с наказом любыми средствами приобрести несколько портретов детей мужского полу в возрасте десяти-одиннадцати лет, похожих на изображенного вот здесь. Лучше всего, если оригинал портрета является плодом воображения художника или нарисованный ребенок уже умер.

Изучив показанный рисунок, отец Фернандо неуверенно поинтересовался: как быть, если он не сможет отыскать ничего подходящего?

— Все дети в сущности похожи друг на друга! — отрезал герр Мюллер. Сие оказалось правдой: спустя пару часов обитатели Консьержери пристально рассматривали целых пять кусков холста с детскими лицами, имевшими несомненное смутное сходство. Трое из них, как утверждал отец Фернандо, вымышлены, один давно в могиле, судьба еще одного остается неизвестной.

Девица Тарбуа смирно сидела в приемной зале, сложив руки на коленях и терпеливо ожидая решения святых отцов. Наконец ей принесли тщательно завернутую в отрез черного бархата картину, велев передать господину Кончини. Служанке также вменялось в обязанность непременно разузнать, какой окажется судьба портрета, и сообщить в Консьержери. Лично приходить не обязательно, достаточно передать письменное или устное сообщение владельцу лавки галантерейных товаров, что на пересечении улиц Бенедиктинок и Сен-Николь.

— Еще ей заплатили десять ливров и, думаю, вполне заслуженно, — добавил отец Лабрайд. — Редкий случай: честная и неиспорченная душа, беспокоящаяся за маленького короля. Марлен кивнула, ушла, через пару дней прислала весточку. Все, как мы ожидали: портрет обретается в покоях госпожи Леоноры Галигай, перед ним горят свечи из черного воска, мадам Галигай также поставила возле картины медную курильницу, регулярно жжет в ней травы с неприятным запахом и какие-то порошки. Вам это ничего не напоминает?

— Maleficia, порча как она есть, знакомо до головной боли, — снисходительно протянул я. — Заключение договора известно с кем, мазь из толченых лягушачьих лапок, гадючьих языков и ворованных облаток для причастия, свечи из собачьего сала... Неужто мадам Галигай еще не надоело? Может, наведя порчу на Людовика, она решила составить достойную конкуренцию несравненной умелице по изведению ближних своих, ныне покойной мадам Екатерине Медичи? У той имелось больше шансов на успех, ибо к колдовству она непременно добавляла разнообразные яды. Отче, как полагаете, мадам Леонора просто неумная женщина, не понимающая, что играет с огнем, или настолько уверена в покровительстве королевы-матери и своих многочисленных друзей?

— Второе вероятнее, — отозвался отец Лабрайд. — Дружба регентши — вещь серьезная. Кстати, надо будет подбросить отцу Алистеру повод для размышления: каковы могут быть последствия колдовства, направленного на никогда не существовавшую личность?..

Имея на руках свидетельства мадемуазель Тарбуа, полномочный папский легат в сопровождении обширной свиты отправился наносить визит господину королевскому прокурору, мсье Антуану де Ля Белю.

— К прокурору, а не в отель Кончини? — слегка удивился я. — Как-то против его обычного образа действий: явиться с шумом, треском и швейцарскими громилами наперевес, схватить подозреваемых на месте преступления и перевернуть все вверх дном в поисках неопровержимых улик, кои не замедлят обнаружиться. Зачем ему понадобилось прибегать к силе светского закона?

Отец Лабрайд сделал неопределенный жест рукой:

— Мадам Галигай все-таки давняя, еще с юношеских лет, подруга королевы и ее любимица...

Отца Густава ожидало разочарование. Прокурор в весьма вежливых, но недвусмысленных выражениях растолковал, что лично ему, де Ля Белю, пока не надоели ни его должность, ни жизнь, которых он рискует очень быстро лишиться, затеяв процесс против непобедимого тандема Кончини — Галигай. И он осмеливается посоветовать господину верховному инквизитору примириться с безусловно предосудительными увлечениями мадам Галигай, ибо сия дама есть привычное и всем давно известное зло. Вдобавок, ее оккультные потуги ни разу не приносили видимого результата, и, если вдуматься, сборища в ее салоне — не более, чем забава скучающей аристократии. Что же до Его величества Людовика, господин Мюллер может собственными глазами убедиться: малолетний король Франции на редкость хорошо себя чувствует, между враждующими группировками придворных в кои веки установилось хрупкое равновесие, и, поскольку плохой мир лучше доброй ссоры, не изволит ли Его высокопреподобие отвратить свое пристальное внимание от мадам Леоноры Галигай, занявшись спасением иных заблуждающихся душ? Разумеется, госпоже Галигай будет сделано надлежащее внушение, и де Ля Бель обещает позаботиться, чтобы это внушение исходило от королевы...

— Проще говоря, вас выставили, попросив не лезть не в свои дела, — подвел я неутешительный итог. — Как это пережил досточтимый герр Мюллер?

Отец Лабрайд скривился:

— Вам повезло, вы отсиживались в Праге, а нам пришлось слушать все, что он думает о королеве-матери, ее прихвостнях, законах Франции и болване-прокуроре. Я под конец не выдержал, сочинил правдоподобную причину и сбежал, а испанцы еще полдня уговаривали отца Густава не приказывать гвардии Консьержери отправляться штурмовать Лувр. И добились своего.

Испанцев в составе нунциатуры теперь двое: помимо отца Фернандо, в коллегию отныне входит его соотечественник с устрашающе-благородным имечком Хуан-Карлос-Игнацио-Леон де Кабортальеза-Монтальво, уроженец Сарагосы, обладатель импозантной внешности Доминика де Гусмана в начале подвижнической карьеры, всеми силами стремящийся взобраться на место доверенного лица господина председателя. Еще в Консьержери наконец-то появился хоть один француз, доминиканец Робер Мален из Труа, занявшийся наведением порядка в библиотеке. Старая крепость вообще становилась день ото дня оживленнее — прибавилось слуг, писцов, охранников и иного полезного люда. Отец Фернандо, временно возведенный в секретари герра Мюллера, обзавелся помощником из числа послушников аббатства Сен-Жермен, поручив сему великовозрастному оболтусу таскать бумаги, чернильницы, перья и все, что может понадобиться. По мнению аскетичного отца Лабрайда, апостольская нунциатура неумолимо превращается из святой обители в разновидность Луврского дворца. Как вечер, так под дверями с неотступностью смены времен года возникают многообразные «духовные дочери» и «сыновья», прибывающие в каретах с пышными гербами, осведомители шастают, словно к себе домой, а отец Робер додумался до того, что лично сколотил и вывесил на воротах крепости огромный ящик с прямолинейной надписью «Для обращений». За ночь сие поместительное сооружение заполняется доверху.

— Кстати! — перебил сам себя отче Лабрайд. — Лысый коротышка с черной повязкой на глазу, якобы потерянном при очередной осаде Ля-Рошели — ваша креатура?

Спешное перебирание в памяти круга работающих на меня лиц:

— Моя. Жан Барбетт по кличке «Дубовый нос». Что ему понадобилось?

— Пять ливров и передать вам конверт, — мой собеседник небрежно махнул в сторону груды еще не расставленных по местам вещей. — Шкатулка черного дерева, ключ привязан к крышке.

В стопке бумаг без труда отыскался небрежно свернутый и запечатанный коричневой кляксой сургуча пакет, украшенный моим именем (написанным по-французски с несколькими ошибками). Поблагодарив святого отца и мысленно пожав плечами (я относил Барбетта к числу самых ненадежных конфидентов), я забрал письмо и вернулся в свое кресло возле камина. Раз оно подождало до прибытия в Прагу, вполне подождет до сегодняшнего утра. Потом гляну, что там.

А патер Лабрайд продолжал свою захватывающую повесть.

...Лишенный возможности нанести удар с одной стороны, отец Густав принялся изыскивать иное приложение своей энергии, направленной на изведение эзотерическо-еретического сообщества вокруг мадам Галигай. Случай не замедлил представиться. Как известно, если ты достаточно настойчив, судьба сама шагнет тебе навстречу, приводя нужных людей или удачно располагая обстоятельства.

— Найдите распоряжение с пометкой «Из Сорбонны», — распорядился отец Лабрайд. Я поспешно зашелестел бумагами в зеленой папке. — Оно стало второй ступенькой...

— Погодите, погодите, — я озадаченно потряс головой. — Вы хотите сказать, что герру Мюллеру удалось свалить незыблемый оплот поддержки королевы-матери — Кончини и Леонору? Почему мы ничего не слышали? Что с ними сталось? Как это произошло?

— Имейте терпение, — отец Лабрайд назидательно поднял кружку с пенящимся «Козелом». — Просили рассказать по порядку, так не рвитесь вперед. Нашли?

Я с выражением зачел:

«Повеление святейшей инквизиции.

В ответ на нижайшую просьбу преподавателей и учащихся факультетов Парижской Сорбонны, находящейся под высоким покровительством Ее величества королевы-матери Марии Медичи де Бурбон, нунциатура Консьержери распоряжается провести обряд экзорцизма, направленный на изгнание злых духов, демонов и призраков, заполонивших здание Университета. Обязанность провести сей священный обряд возлагается на отцов Фернандо и Хуана, преподавателям и учащимся Университета вменяется оказывать им всевозможное всепомоществование.

Подпись: легат святейшего Папы и нунций града Парижского Густав Мюллер».

— Эти двое могли сами отлично справиться, — заметил рассказчик. — Но я решил глянуть, какие такие злые духи имеют нахальство резвиться посреди католичнейшего Парижа. Только собрались выезжать, является отец Густав — ему, мол, возжелалось посетить обитель учености. Ладно, захотел и захотел, отправились все вместе.

Автор «нижайшей просьбы» ожидал святых отцов в доме, отведенном для жительства профессоров Сорбонны. По мнению отца Лабрайда, сей тип производил впечатление неумеренного живчика, более походя на великовозрастного студиозуса, нежели на ректора прославленного учебного заведения, коим являлся на самом деле. Однако первые впечатления частенько бывают обманчивы...

Мэтр Люка де Милано говорливым шариком катился по бесконечным коридорам теологического и философского факультетов, расписывая зловредные проделки духов-невидимок, и каждым словом укрепляя подозрения отца Лабрайда в том, что якобы обитающие в зданиях Университета привидения служат лишь подходящим предлогом для устроения визита братьев-доминиканцев. Мэтр де Милано, столь бойко рассуждавший о сущностях призрачных видений, ждал от приезда обитателей Консьержери чего-то иного, нежели изгнание демонов из лекционных комнат.

Это выяснилось со всей очевидностью сразу после завершения обряда экзорцизма, когда мсье Люка пригласил святых отцов «почтить своим присутствием его скромное жилище».

— Он закрыл за собой дверь, заговорил, и трепал языком ровно час без передышки, — отец Лабрайд мученически закатил глаза. — Когда он закончил, его высокопреподобию оставалось только кликнуть стражу и прямиком отправляться в Лувр, к королеве-матери. Ибо господин ректор брал на себя смелость утверждать, будто почти все окружение живой легенды правления Валуа, как там бишь его?..

— Герцога д'Эпернона, — ненавязчивым шепотом подсказал я.

— Вот-вот, его самого, вечно я путаюсь в именах французской аристократии... — закивал патер Лабрайд. — Мэтр де Милано клялся и божился, что д'Эпернон и присные его давно уже сляпали обширный заговор, имеющий целью свержение малолетнего короля и его матери-регентши. Лист девятнадцатый или двадцатый, там перечень всех, кого изволил обвинить господин Люка.

— Герцог де Монбазон, граф де Ла Форс, граф де Роклор, кардинал Руанский де Ла Валетт... — с все возрастающим изумлением прочел я. — Какие люди! Какие лица!

— Королева-мать, когда нам удалось добиться аудиенции, а Люка снова выпалил свою историю, сложила пухлые ладони над диафрагмой и сказала то же самое: «Ах, какие имена, какие имена!.. Всех — в Бастилию!» — хмыкнул отец Лабрайд и продолжил, все более увлекаясь течением событий: — В Лувре под руководством молодого командира синих мушкетеров де Тревиля и нашего преподобного отца развернулась самая настоящая облава. Не хватало только собак, загонщиков с рогатинами и воплей «Ату их, ату!». Мэтр де Милано явно вообразил себя карающим судией, указывая все новых и новых подозреваемых, пока кардинал Руанский в отчаянии не завопил, что Люка сам принимал живейшее участие в заговоре, а теперь, уподобясь Иуде, продает бывших союзников, надеясь на милость инквизиции, чего в природе не существует, как нет сердец у камней. Остальные подтвердили, а кто-то назвал мсье де Милано выкрестом — крещеным евреем, и заявил, будто место в Сорбонне он заполучил мошенничеством, используя поддельные бумаги. Господина ректора немедленно взяли за шиворот, подвергнув дотошному расспросу касательно обстоятельств, при которых он оказался в центре заговора. У мэтра Люка внезапно случился припадок немоты, а для довершения картины всеобщего смятения явился его преосвященство Арман дю Плесси и в самых скорбных выражениях сообщил: только что в квартале Марэ на улице Бурж найден труп маркиза д'Анкра, то есть Кончино Кончини, с перерезанными горлом. Честное слово, я думал, мадам Медичи от подобного известия хлопнется в обморок. Надо отдать ей должное, она оказалась в большей степени королевой, нежели обычной женщиной. Она даже не побледнела, зато примчавшаяся на шум госпожа Леонора ударилась в истерику.

От неожиданности я едва не выронил тяжелую папку:

— Значит, Кончини мертв?

— Мертвее не бывает, — кивнул отец Лабрайд. — После такой новости Ее величество заметно потеряла интерес к происходящему и довольно поспешно удалилась в свои покои, распорядившись, чтобы судьбой арестованных занялись совместно мсье де Ля Бель и нунциатура Консьержери, ибо речь идет не только о покушении на жизнь короля и королевы, но практиковании чародейства. Герр Мюллер, воспользовавшись удачным моментом, присовокупил к числу арестованных скоропостижно овдовевшую синьору Галигай, а д'Эпернон поднял шум, требуя, чтобы ему позволили переговорить с кардиналом Парижским.

«Переговорите в камере», — жестко бросила через плечо регентша.

— Герцога словно дубинкой по голове шарахнули, так и застыл с разинутым ртом, — отец Лабрайд весьма артистично изобразил описываемую сцену. — Его преосвященство дю Плесси, который обычно шествует со столь многозначительной физиономией, будто знает все про всех, вдруг перекосился и вылетел вслед за королевой, как черт, унюхавший запах ладана. Тут любой бы смекнул, что дело нечисто, однако отец Густав слишком увлекся возней с пленными и ни на что не обращал внимания. Тогда я махнул на все рукой и бросился догонять Армана дю Плесси. Поймал на парадной лестнице, сцапал за сутану и задал всего один вопрос: прав ли я, полагая, что между ним и заговорщиками есть что-то общее?

«Да и нет, — ответил этот непостижимый тип. Глянул эдаким печальным взором непризнанного святого и обреченно добавил: — Вы поторопились. Как же вы поторопились, господа, теперь придется все исправлять...» И поскакал вниз через три ступеньки, а я остался ломать голову — в чем мы поторопились и что такое намеревается исправлять господин парижский кардинал? Впрочем, на следующий день мы получили часть ответа: посаженный в Бастилию д'Эпернон отдал Богу душу. Кто-то, не мудрствуя лукаво, проткнул его стилетом. Отец Густав бросился лично допрашивать стражу, те в один голос твердят: заключенный настойчиво призывал исповедника, но местный капеллан его не устраивал, вынь да положь кардинала дю Плесси! Так всем надоел своими криками, что собрались послать за кардиналом, а тут он сам вкатывает в тюремный двор в карете четвериком. Прошел в камеру, поговорил с д'Эперноном и отбыл. Стражник, что выпускал дю Плесси и выпускал обратно, клянется всеми святыми и собственным жалованьем, что герцог после ухода этого, с позволения сказать, исповедника, был вполне жив и здоров, только злился на весь свет.

— Я бы тоже злился, — согласился я. — Из Лувра да в Бастилию, да впереди брезжит близкое знакомство с инквизицией — веская причина для потери душевного равновесия. Тем более старый герцог помнит времена, когда он, с попустительства короля Генриха Третьего единолично правил Францией... Надо полагать, господин легат приступил к поспешному допросу тех узников, что еще оставались на местах?

— Само собой, — не разочаровал меня отец Лабрайд. — Расследование смерти д'Эпернона свалили на де Ля Беля и коменданта Бастилии, который от страха вообще перестал соображать и на любое обращенное к нему слово выкатывал глаза, рявкая: «Будет исполнено!» Первым в допросный зал потащили де Монбазона, он продержался с полчаса, утверждая, что о каком-либо заговоре слышит первый раз, но, чуток поболтавшись на дыбе, стал куда разговорчивее. Однако он утверждал, что им в голову не пришло бы злоумышлять на жизнь короля и королевы-матери, они, мол, просто хотели скинуть Кончини, вообразившего, что Франция принадлежит лично ему. Такое стремление я бы нашел даже похвальным, ибо нет ничего худшего, нежели рвущийся к власти временщик, подзуживаемый алчной женщиной...

Отец Лабрайд прервал рассказ, чтобы посмотреть в мелко застекленное окно, за которым серая хмарь ноябрьской ночи неспешно перерождалась в блеклый голубенький рассвет, чуть подкрашенный оранжевым.

— Новый день, — задумчиво и чуть патетически изрек он. — Новый костер...

Я поперхнулся и судорожно закашлялся.

— Отче, в следующий раз, как соберетесь отколоть что-нибудь в духе Томаса де Торквемады, не забудьте предупредить, ладно? Какие костры? Тут и без того забот хватает...

Про себя я решил, что обязательно расскажу отцу Лабрайду про мимолетные знакомства с пражским гетто, Големом и Холодной Синагогой — пусть на досуге позавидует, а то до сих пор уверен, будто вся нечисть мира сохранилась только в горах его родимой Шотландии.

— Будет костер, — настырно повторил отец Лабрайд. — И не один. Слушайте дальше, там такое началось...

Я пошевелил кочергой начавшие затухать угли в камине, забросил мешавшую папку под кресло, уселся поудобнее и приготовился внимать, как под проницательным оком инквизиции раскрываются тайны французской столицы.

КАНЦОНА ПЕРВАЯ

Рассыпанная мозаика

Пражане не замедлили откликнуться на приезд господина папского легата. На следующее же утро ворота нашего дома на Градчанской украсились живописной композицией: некие личности (явно обладавшие художественным вкусом и чувством стиля) развесили на бронзовых завитушках с десяток дохлых сорок. Причем не просто развесили, а не поскупились накупить тонких позолоченных шнурков и соорудить петлю для каждого трупика. Черно-белые пташки расположились по кругу, в центре же на обрывке обычной размочаленной веревки болтался здоровенный смоляной ворон с брюхом, щедро вымазанным белой краской.

— Очень символично, — холодно процедил отец Фернандо, созерцая некротический натюрморт. — Полагаю, сие призвано изображать нас, доминиканцев?

— Надо снять это добро, пока отче Густав не видел, — зачем лишний раз искушать судьбу, дразня нашего Великого инквизитора? Я оглянулся, ища, на кого бы свалить неблагодарную работу по очищению решетки. — Герр Альбрехт! Идите сюда, полюбуйтесь, как вас встречают!

Альбрехт фон Цорн. То ли немец, то ли швейцарец, то ли не разбери кто. Человек войны, давно потерявший всякий интерес к тому, за кого и ради чего он сражается. Характером напоминает флаг Тифенбахского полка аркебузиров: лицевая часть полотнища несет изображение латинского креста и ключей святого Петра, если же знамя в нужный момент вывернуть, как наволочку, получится протестантская хоругвь с евангельским изречением на немецком языке...

Отец Густав наткнулся на фон Цорна и его отряд, незамысловато именующий себя «Черной Сворой», где-то под Штутгартом, в бытность свою председателем тамошнего инквизиционного суда. Местный герцог собирался повесить вояк — они оказались на проигравшей стороне и вдобавок изрядно набедокурили в захваченном городе. Святой отец решил, что, коли Свора будет ему обязана, лучшей охраны на всем свете не найти, и, как ни странно, не ошибся. Вчера, наверное, добрая половина Малой Страны дефилировала под нашими воротами, зачарованно внимая, как герр Альбрехт устраивает разнос своим подчиненным, что оставались в Праге для охраны отца Алистера. В какой-то миг я не без оснований решил, что выволочка грозит закончиться гибелью незадачливых ландскнехтов и утром под нашими окнами будут валяться остывающие трупы со следами насильственной смерти.

А тут пожалуйста, сороки!

Мрачноватый и обычно неразговорчивый капитан швейцарцев чуть свысока кивнул нам с отцом Фернандо, коротким понимающим смешком оценил добавление к воротной решетке и ушел, вскорости пригнав парочку проштрафившихся давеча солдафонов, долженствующих навести порядок. Птиц отвязали, небрежно покидали в мешок и оттащили на задний двор. Один из гвардейцев украдкой выдернул у ворона маховые перья — похоже, решил украсить ими шляпу. Отец Фернандо, убедившись, что повсюду вновь торжествует благолепие, с достоинством удалился — полгода обитания в Консьержери и общество отца Густава, к сожалению, сделали из него редкостного лицемера.

Во дворе царил собачий холод, лужи подернулись тонким ледком: близилась зима. Нормальный человек вряд ли бы стал торчать поутру на стылом ветру и уже давно отправился бы завтракать, но сейчас мне не хотелось ни есть, ни спать, несмотря на бессонную ночь, скоротанную за повествованием отца Лабрайда. Я собирался перечитать добравшееся из Парижа письмо мсье Барбетта, причем заняться этим в таком месте, где меня никто не сможет застать врасплох. Накорябанная размашистым почерком не слишком грамотного, но усердного человека бумажка таила в себе нешуточную опасность и, развернув ее, я невольно покосился по сторонам.

«Девица Тарбуа Марлен — весьма похожа на требующуюся вам особу.

Родилась приблизительно в феврале или марте 1593, на первой неделе мая ее подкинули к дверям монастыря кармелиток, что в деревушке Шуази-ле-Руа, около лье от Парижа. При ней не имелось никаких записок, рваных пеленок с гербом, золотых крестиков и прочих примет. Обычный младенец — судя по всему, незаконное творение какой-то небогатой горожанки или крестьянки. Имя и фамилию ей дали монашки. Выросла тихая, послушная девочка. После совершеннолетия по ходатайству аббатисы ее пристроили горничной в дом Кончини, где она пребывает посейчас. О родителях не имеет ни малейшего представления, никогда не пыталась узнавать об их судьбе или разыскивать.

Теперь — некоторые события, возможно, связанные с малышкой Марлен.

Примерно в те же дни неподалеку от монастыря выуживают тело молодой женщины, не утопленницы — задушенной. Местные представители закона пытаются выяснить имя и происхождение жертвы, им везет — парижское семейство Румеркур с осени минувшего года разыскивает исчезнувшую неизвестно куда Мадлен Румеркур, двадцати с небольшим лет, младшую дочь, белошвейку в мастерской мадам Фаннюш. Описания выуженной покойницы и пропавшей девицы вроде совпадают, вызывают главу семейства, он под присягой подтверждает, что неизвестная — его дочь.

В апреле 1592 года Мадлен Румеркур угодила к инквизиторам, в коллегию округа Иври. Ее обвиняли в соучастии — кто-то из уже обвиненных назвал ее имя. Мадлен продержали за решеткой до сентября, и выпустили, якобы не найдя поводов для обвинения. Она вернулась домой. Родные утверждают, что во время пребывания в тюрьме Мадлен, девушка и без того впечатлительная, слегка повредилась разумом. 22 ноября, на святую Цецилию, в сопровождении двоюродной сестры и подружки она отправилась к праздничной мессе и, затерявшись в толпе, пропала. Больше ее никто не видел, где она находилась и что делала с ноября 1592 по май 1593 года — неизвестно.

Мне удалось найти кое-кого, кто помнит эти события, и я получил два намека. Первый: Мадлен выбралась на свободу благодаря кому-то из инквизиторов или их помощников, испытывавших к ней симпатию определенного рода. Второй: покойница из Сены, как утверждали те, кто ее осматривал, недавно родила. Есть ли тут какая связь — судите сами. На всякий случай сообщаю имена людей, входивших в трибунал Иври или имевших к нему отношение...»

Дальше шел список из полутора десятков имен, однако меня интересовало одно-единственное, и оно там имелось. Возгордившись, я почувствовал себя кем-то вроде ученого математика из Сорбонны, только что успешно доказавшего сложнейшую теорему. Мсье Барбетт превзошел все возложенные на него ожидания. Как ему удалось забраться в архивы инквизиции в Иври? Что мне теперь делать с человеком, знающим слишком много, и письмом, под завязку начиненным возможными нешуточными проблемами?

Рисковать не хотелось и доказательства мне тоже не требовались. Достаточно знать и ничего больше. Бумага хорошо горит, а огонь — лучшее из известных мне средств заметания следов и уничтожения улик. Посланию из Парижа не суждена долгая жизнь, оно выполнило свое предназначение и может упокоиться в пылающей могиле.

Разорвав конверт и вложенную в него записку, я преувеличенно тщательно ссыпал клочки в разведенный на заднем дворе костерок, положил себе не забыть по возвращении в Париж разобраться с Барбеттом, и бодро зашагал к черному входу в особняк. Есть письмо — есть проблемы, нет письма... Впрочем, от проблем все равно никуда не денешься. Зато теперь у меня имеется кусочек от созданной лет двадцать назад и рассыпавшейся мозаики. Где одна разгадка, там и остальные, глядишь, соберу по частям всю замысловатую картину. Значит, мадемуазель Марлен Тарбуа, она же, возможно, Марлен Румеркур...

Завтрака мне не досталось. Стоило войти, как я неосмотрительно попался в коридоре на глаза отцу Густаву, выглядевшему мрачнее обыкновенного.

— Вас-то мне и надо, — свирепо буркнул он вместо обычного «доброе утро». — Садитесь, напишете кое-что.

Возвращение господина папского легата в Прагу расставило нас по прежним должностям: отца Фернандо — в инквизиторы-дознаватели, меня — в секретари и нотариусы. Отец Фернандо, впрочем, только порадовался этому обстоятельству: бюрократические хлопоты нагоняли на него непреодолимую скуку и сонливость, из-за чего обширный архив Консьержери пришел в частичное небрежение, а мне грозили долгие дни единоборства с протоколами, приговорами и relatio — записями добровольных признаний еретиков.

Без долгих разговоров устроившись за столом, я придвинул поближе чернильницу и бумагу, и замер, вопросительно глядя на свое начальство в ожидании начала диктовки.

— Не на этом, — герр Мюллер извлек из плоской шкатулки, украшенной по углам золотыми накладками, большой пергаментный лист, горделиво отсвечивающий внушительными красными печатями папской курии. Я едва не присвистнул вслух — знаменитый «Le carte blance», булла ватиканского распоряжения, подписанная лично папой Павлом V, однако незаполненная! Могущественная штука, вне зависимости от того, в чьи руки попадет. Отцу Густаву как-то удалось ее раздобыть, и спорю на месячное жалование, что одним листом он не ограничился. Полетят головы и вспыхнут костры, прав отче Лабрайд...

— Пишите, — выдернул меня из размышлений суховатый голос герра Мюллера с его неистребимым немецким акцентом. — «Мы, папа и епископ Рима Павел Пятый, по представлению инквизиции в лице нашего легата и нунция преподобного отца Густава Мюллера даем санкцию на арест кардинала Луиджи Маласпина и следствие по его делу...»

Бездумно выведя первые слова, я глянул на написанное, остановился и как можно вежливее спросил:

— Святой отец, не поймите меня неправильно, однако я рискну уточнить — вы действительно намереваетесь это сделать?

— Более того, я собираюсь позаботиться, чтобы господин кардинал не испытывал недостатка в приятном обществе, — злорадно хмыкнул герр Мюллер. — Посему начнем мы не с него, а с самого галантного пражского кавалера...

— С делла Мирандолы? — я отложил перо, оставив распоряжение недописанным, и рискнул: — Послушайте, ваше высокопреподобие, я с вами никогда не спорил, но сегодня настал именно такой день... Позвольте заметить — вы ошибаетесь. Мирандола и Маласпина — не те люди, которые вам нужны.

Внутри моей души раздался отчаянный предсмертный писк, напоминавший, что в случае неудовольствия господин легат не замедлит стереть возомнившего о себе секретаря в мелкий порошок и развеять скорбный прах над водами Влтавы. Отец Лабрайд и парижские записи о ходе разбирательства «дела герцога д'Эпернона» недвусмысленно свидетельствовали: несостоявшиеся заговорщики имели самые тесные связи с Прагой, с обитателями Златой улички и с венецианским подворьем на Влашской. Между салоном мадам Галигай и господами чешскими алхимиками велась оживленнейшая переписка, обмен редкими книгами, реликвиями и экзотическими сувенирами, рецептами то ли колдовских, то ли трансмутальных зелий, на конвертах то и дело встречались надписи: «Достопочтенному рабби Льву Бен Бецалелю» (как многоуважаемый иудей позволил втянуть себя в гойское сообщество?), «Мэтру Жерому Ла Гранжу» (неудивительно, мэтр всегда ищет, где бы раздобыть денег для продолжения опытов и ради оных готов вступить в союз все равно с кем и на каких условиях), «Магистру Джону Ди», «Господину Филиппу Никсу, лично, передать в собственные руки»...

Одно из писем вызвало у меня крайнее любопытство, и отец Лабрайд всецело разделял его. Послание, адресованное мадам Галигай, содержало весьма туманный отчет господина Никса о проведенной несколько месяцев назад попытке установить, как было написано, «устойчивую незримую связь между миром вещным и не-вещным», для чего предполагалось уговорить или заставить одну из сущностей этого самого «не-вещного мира» покинуть свое обиталище и временно переместиться на нашу грешную землю. Однако дело у мэтра и его подручных не заладилось, вызываемая тварь оказалась с норовом: перетащить они ее перетащили, а удержать и придать какие-либо вещественные формы не сумели. Наделав изрядное количество шуму, подопытный демон удалился в неизвестном направлении. Мэтр Никс высказывал по этому поводу крайнее огорчение и выражал надежду, что следующий опыт пройдет удачнее, особенно если заранее озаботиться подготовкой всех необходимых компонентов.

Упоминание о «компонентах» мне здорово не понравилось. Знаем, знаем, что обычно кроется под сим непритязательным наименованием: мох, снятый с человеческого черепа, выкопанного в новолуние из неосвященной могилы, печень черной кошки, только что принесшей семерых котят, рука повешенного убийцы... Почему чернокнижники так обожают возиться с подобной гадостью?

Все же мэтру Никсу удалось частично добиться своего. В письме черным по белому сказано: «Инфернальное существо вступило в пределы мира тварного». Нет ли прямой связи между этим событием и тайной, разделенной между мною и отцом Алистером — о существовании в Праге некоего демона по имени Леонард?

Я понимал, что начинаю безнадежно запутываться, а обратиться за помощью мне не к кому. Среди моих расплывчатых подозрений только одно заслуживало наименования относительно стойкого: я почему-то верил, что ни делла Мирандола, ни кардинал Луиджи, несмотря на все свои странности и кружащие вокруг них слухи, не причастны ни к каким темным делишкам. Да, они участвовали в местных интригах — так кто в нынешние трудные времена не пытается сделать себе имя или увеличить состояние, используя не совсем законные средства?

Эти путаные соображения я рискнул высказать герру Мюллеру, но оправдательная речь получилась не слишком убедительной. Господин папский легат дал себе труд выслушать мое невразумительное бормотание и вкрадчиво осведомился:

— Ап Гвиттерин, тут до меня дошли слухи, что вас частенько видят в обществе мсье Штекельберга, да и в Лобковицах к вам относятся более чем любезно...

— Это Штекельберга видят в моем обществе, — огрызнулся я. — Вам ли не знать, что через него мы получаем свежайшие новости с политических верхов? Визиты к итальянцам?.. Всем известно, что господин секретарь инквизиции изрядно недолюбливает своих работодателей, при нем можно высказываться открыто, а сие обстоятельство работает опять же нам на руку. Скажете, не так?

— Скажу, что вы замечательно умеете выдумывать правдоподобные оправдания любым своим поступкам, — покачал головой мой зловещий патрон. — Продолжайте в том же духе и радуйтесь — вам удалось меня заинтересовать своими россказнями. Позвольте уточнить: по вашему мнению, обитатели венецианского посольства — ангелы во плоти?

— «Нет праведного ни одного», — ввернул я цитату из Писания. — Невозможно жить в Праге и не оказаться втянутым в борьбу между власть имущими или между приверженцами той или иной религиозной конфессии. Осмелюсь повторить — вы ищете не там. Даже алхимики и доктора многоразличных оккультных наук со Златой улички не годятся на роль серьезной добычи. Это кто-то из Градчан, из замка наместников... Либо же человек, которого нам просто не приходит в голову заподозрить.

— Он сказал то же самое, — с неожиданно серьезным видом кинул отец Густав.

— Кто?

— Арман дю Плесси, нынешний кардинал Парижский. Кстати, слышали что ему высочайше пожаловали титул герцога де Ришелье?

— Слышал. Я прекрасно осведомлен, кто такой его преосвященство дю Плесси, — сердито сказал я. — Какое отношение он имеет к делам Праги?

— Такое же, как и к заговору д'Эпернона, о котором вы наверняка уже все разузнали, — легкомысленно, чего за ним обычно не водилось, хмыкнул герр Мюллер. — Этот предприимчивый молодой человек решил, что просто обязан прикинуться сочувствующим заговорщикам, войти в их конклав, а затем развалить его изнутри. К сожалению, его далеко идущие планы разрушила не вовремя проснувшаяся совесть господина ректора Люка де Милано. Впрочем, вряд ли тут может идти речь о совести. Боязнь разоблачения и стремление избежать скамьи подсудимых — вот что двигало мэтром де Милано, ныне пребывающим под охраной надежных стен монастыря Сен-Мишель.

— И что он там делает? — поневоле хмыкнул я, уже догадываясь об ответе. — Замаливает грешки молодости? Кто он все-таки такой, этот досточтимый сорбоннский ректор — невинная жертва обстоятельств, злостный обманщик или?..

— Всего понемногу, — задумчиво откликнулся святой отец. — Да, он происходит из семьи флорентийских евреев-ростовщиков, начинал с мелкого мошенничества, пару раз попадался, сидел за решеткой, затем вдруг бросил все, сменил веру и имя, подался в Болонью, в тамошний Университет. За пять или шесть лет успешно закончил оный, вполне заслуженно получив титул доктора философии и место учителя при дворе какого-то тамошнего знатного сеньора. Женился, жена умерла, оставив дочку, и, когда ребенок подрос, мэтр Люка повторил давний трюк: не говоря худого слова, собрал вещички, бросил покровителя и отправился ловить удачу в Париж. Случилось это пятнадцать лет назад, из них последние восемь годков мэтр Люка успешно ректорствовал в Сорбонне, а заодно водил тесное знакомство с упомянутым д'Эперноном и его друзьями, разузнавшими кое-что о его прошлом. Поскольку за мсье де Милано ходила слава человека не слишком надежного, герцог позаботился о том, чтобы господин ректор держал язык на привязи, не оспаривал получаемые распоряжения и не вздумал снова удалиться в неведомые пределы. Угадайте, каким способом?

— С помощью ребенка? — предположил я. — Мэтр Люка, надо полагать, был хорошим отцом? — герр Мюллер снисходительно кивнул. — Тогда самое надежное решение: похитить отпрыска, поместить в недосягаемое место, и время от времени позволять опечаленному родителю получать весточки от чада. Будет вести себя хорошо — расщедриться на свидание и так далее.

— Люди герцога продали дочь Милано во Двор Чудес, — невозмутимо продолжал отец Густав, а меня слегка передернуло: парижский Двор Чудес, воровской квартал — не самое лучшее место на земле, уж точно неподходящее для проживания малолетней девочки из хорошей семьи. — Иногда мэтру разрешали видеть ее. Она, разумеется, понятия не имела, кто ее родители, куда они делись и почему она находится тут. Из нее вырастили неплохую, как меня заверяли, воровку, но в один прекрасный день она попалась с поличным. Сумма похищенного оказалась довольно кругленькой — она с приятелями рискнула обчистить ювелирную лавку...

— Тюрьма, ссылка или казнь? — деловито уточнил я.

— Ее приговорили к повешению, — герр Мюллер со скорбной миной возвел очи горе и перекрестился. — Люка, узнав, что дочка влипла в такую неприятность, бросился за помощью к герцогу, но тот не успел ничего сделать... или не пожелал, сочтя, что ректор достаточно крепко сидит на крючке и с ним теперь легко справиться без шантажа. Никому не известную воровку, означенную в документах судопроизводства как «Жоан Пикотен», вздернули, а через несколько дней мэтр де Милано принял решение отомстить всем своим врагам, невзирая на чины, лица, навсегда погубленную репутацию и собственную жизнь. Что и проделал. Д'Эпернон мертв, де Монбазон и де Ла Форс казнены, прочих наградили различными сроками заключения, лишением имущества, высылкой из страны... Неплохой венок на могилку падшей дочурки. Мсье де Милано, которому не понадобилось дважды намекать на то обстоятельство, что у погибших имеются семьи и влиятельные друзья, с нашей небольшой протекцией сменил мантию ректора Сорбонны на рясу бенедиктинца и имя брата Жана. Можно сказать, ему повезло: Сен-Мишель не отличается чрезмерно строгими порядками, там есть хорошая библиотека, и у него будет вдоволь времени поразмыслить о всем сделанном и помолиться за душу покойного отпрыска.

— А Кончини и Галигай? — рискнул напомнить я. — Маркиз д'Анкр погиб, это я знаю, хотя неясно, при каких обстоятельствах. Что сталось с его женой?

— Она надоела королеве, стала позволять себе слишком многое, а потому... — отче Густав рассеянно махнул рукой. — Мадам Леонора никого больше не побеспокоит.

Я решил в кои веки проявить благоразумие, не уточняя, каков был конец давней фаворитки королевы. Все равно парижские новости не преминут доползти до нашего захолустья.

(Приписка на полях: судьба и люди оказались не слишком милостивы к госпоже Галигай. Ее судили — по отзывам очевидцев, она держалась на суде с редкостным достоинством, какового за ней ранее не замечалось, и защищалась до последнего, причем самостоятельно, отказавшись от положенного ей адвоката. Услышав решение судейских, признававших ее колдуньей и приговаривавших к отделению головы с последующим сожжением тела, она не опустилась до воплей и молений о пощаде, а заявила, что единственная ее вина — обладание умом, более быстрым и острым, нежели ум королевы Марии.

В какой-то мере это смелое утверждение соответствовало истине...

Наследника семейства Кончини — Галигай, крестника Генриха IV Наваррского, лишили всех званий и почти всего имущества, стремительно переместившегося частично в королевскую казну, частично к новым любимчикам королевы — де Люиню и Бассомпьеру. В жизни французского двора перевернулась очередная страница, теперь всех занимало предполагаемое заключение брачного контракта между дофином Людовиком и испанской принцессой Анной. Так проходит земная слава!)

— Так что удалось разузнать его эманенции дю Плесси, благодаря чему на нас вновь снизошло счастье лицезрения в Праге его высокопрео... преподобия господина легата? — вернулся я к прерванному разговору.

— Не стройте из себя прожженного подхалима, — скривился святой отец, хотя мне показалось, что он доволен. — Его бойкое преосвященство дю Плесси, вращаясь среди заговорщиков, пришел, как ни странно, к тому же выводу, что и вы — где-то в Праге кто-то дергает за ниточки, а мы видим лишь последствия этих дерганий. Поэтому сегодня я собираюсь перерезать часть этих ниток и посмотреть, что будет. Не переживайте, кара вполне заслуженная: за вашими друзьями из венецианского посольства полно грешков. Начнем с синьора Маласпины.

— Чем он провинился? — обеспокоено спросил я. — На него опять сочинили очередной донос? Послушайте, ваше высокопреподобие, не каждый донос является истиной в последней инстанции, вы это хорошо знаете...

— А еще я знаю то, чего не знаете вы и что Маласпина предпочел бы держать в строжайшей тайне, — герр Мюллер жестом заставил меня заткнуться и внимать. — Скажем, свое настоящее имя. Его зовут Чезаре. Чезаре Маласпина, родной племянник Луиджи Маласпины, мирно почившего в феврале сего года по дороге из Рима в Прагу, куда он следовал, дабы приступить к выполнению пастырских обязанностей. Синьора Луиджи Маласпину действительно назначили кардиналом пражским, но тяготы долгого пути и преклонные годы взяли свое. Не доехав до Мюнхена, престарелый кардинал скончался, введя тем самым племянника во искушение, против которого тот не смог устоять.

— Значит, он приехал в Прагу под видом собственного дядюшки и с его бумагами, а Штекельберг был прав от первого до последнего слова, называя его самозванцем... — несколько растерянно подытожил я.

— Истинно так, — отец Густав назидательно поднял наманикюренный перст. — Редкий случай, когда ваш на редкость безалаберный приятель умудрился попасть в цель. Что, кстати, заставляет задуматься над его потрясающей осведомленностью.

— Где же Маласпина-младший допустил роковую ошибку? — заинтриговано уточнил я.

— Ему не пришло в голову, что его в чем-то заподозрят и пошлют запрос о его персоне в Ватикан. Это сделал отец Алистер и, независимо от него — я. Мы оба получили ответ, сравнили его с имеющимся в нашем распоряжении человеком, и пришли к одним и тем же неутешительным выводам, — герр Мюллер изобразил на физиономии сложное выражение скорби и сочувствия одновременно. — Кроме того, господин самозванный кардинал совершил еще одно неосторожное действие — отправил тело почившего дядюшки на родину, в Болонью. Прах синьора Луиджи благополучно свершил обратный путь, дав наблюдательным людям повод к размышлению: если в фамильном склепе почиет Луиджи Маласпина, кто тогда занимает пост кардинала в Праге? Его неведомо откуда взявшийся тезка? У меня нет особых претензий к тому, как новоявленный кардинал выполнял свои обязанности, я даже готов похлопотать, чтобы его оставили на прежнем месте — Чезаре рукоположенный священник и вполне справляется с обязанностями пастыря... Если синьор Маласпина даст вразумительные ответы на интересующие меня вопросы, — добавил он после многозначительной паузы, не предвещавшей ничего хорошего.

— А делла Мирандола? — торопливо напомнил я. — В чем вы собираетесь обвинить его?

— С этим господином дело обстоит гораздо сложнее, — отец Густав побарабанил пальцами по столешнице, оценивающе посмотрел на меня и решил, что я достоин узнать кое-что из его секретов. — Видите ли, мне удалось побеседовать с людьми, имевшими честь знать молодого Кьянти в Венеции. Их мнение о сем юноше выражалось весьма однообразно и неприглядно. Цитирую дословно: «Целеустремленный карьерист, педант, скряга, буквоед, ханжа».

— Это говорили про Мирандолу? — не на шутку оторопел я. — Может, они имели в виду другого человека?

— Аллесандро делла Мирандола, маркиз Кьянти, венецианец, двадцати семи лет, единственный наследник богатейшей фамилии, успешно делавший карьеру при Совете Десяти и благодаря своим качествам назначенный посланником в Прагу, — въедливо перечислил отец Густав. — Вы знаете в Праге какого-нибудь иного Мирандолу, подходящего под это описание?

— Н-нет... — промямлил я.

— Тогда молчите и слушайте. Новый посланник прибывает на место службы, и тут его характер разительно меняется. Он забрасывает дела службы, превращает особняк посольства в настоящий вертеп и лупанарий, берет под свое покровительство актерскую труппу, и в довершение всего с удивительной поспешностью вступает в брак с синьорой Андреолой Фраскати-Клай, которую еще официально не признали вдовой!

— И постоянно ходит в маске... — растерянно дополнил я. — Но согласитесь, святой отец, в поступках делла Мирандолы, может, чувствуется отголосок легкого безумия или крайнего легкомыслия, однако их трудно назвать противозаконными, а тем более имеющими отношение к ереси, козлопоклонничеству или чему такому... Прага кого угодно сведет с ума.

— Глядя на вас, в это верится все больше, — злорадно отметил господин папский легат. — Нет, делла Мирандола не безумен и не одержим, подобно бедняге Краузеру, неотступно таскающемуся за нами. Слишком уж часто его поминают в доносах и письмах, и мне это не нравится. Если он ни в чем не виновен, во что я не верю — мы его отпустим. Если же нет...

— А что скажет господин Мартиниц, когда вы заявитесь арестовывать двух не последних людей в Праге — посла Венецианской республики и назначенного папой кардинала? — отомстил я. — Как вы собираетесь оправдываться, когда известие о ваших действиях дойдет до Венеции?

— Святейшая инквизиция не обязана никому, кроме Апостольского престола, давать отчет в своих действиях, — непререкаемо отрезал герр Мюллер, исчерпав сегодняшний запас откровенности. Впрочем, он и так сказал больше, чем обычно, и я тщетно ломал голову — почему он рассказывает это мне, пятому колесу в телеге, человеку, значившему в штате инквизиционной коллегии чуть больше, чем ничего? — Дописывайте и собирайтесь. Я еду к наместнику и хочу, чтобы вы меня сопровождали. Известите также отца Лабрайда, он отправляется с нами.

Преподобнейший отче вышел, а я остался сидеть, тупо пялясь на наполовину заполненный строчками желтоватый лист. Значит, наш Великий Инквизитор решил объявить войну. Первыми в ней предназначено пасть Маласпине и делла Мирандоле. Неважно, виновны они или нет, они просто фигурки на шахматной доске, которыми решено пожертвовать. Маласпина еще может доказать свою полезность, если согласится на условия отца Густава и станет в ряды его добровольно-принудительных помощников. Мирандола же... Я закусил кончик пера, соображая, что можно предпринять. Отправить в посольство кого-нибудь из слуг, пусть передаст записку с предупреждением? Бесполезно: любую попытку бегства сочтут лишним доказательством вины. К тому же тогда под удар попадут все обитатели Лобковицкого дворца, в том числе синьора Андреа, чего ее муж никогда не допустит.

Значит, остается положиться на волю случая и надеяться на лучший исход, в возможность коего мне совершенно не верилось.

И хотелось бы еще узнать, кто из нашей маленькой теплой компании нацарапал кратенькую записочку, посвященную прошлому отца Густава, из-за которой мне поневоле пришлось начать свое собственное inquisitio, то бишь расследование? Ничего из ряда вон выходящего в столь неожиданно выплывшем на поверхность секрете не наблюдалось, особенно в наши просвещенные и тревожные времена. Святейший папа Александр VI Борджиа имел выводок незаконнорожденных детишек, да и многие другие наследники апостола Петра были не без греха, что дало софистам возможность с апломбом утверждать: «Раз среди пап немало злодеев, само столь долгое существование христианской веры есть свидетельство покровительства Божьего». И все же, все же... Мадемуазель Марлен сама по себе не представляет ни малейшей опасности, но факт ее существования, особенно если он станет известен кому-нибудь из наших врагов... Мои порученцы сумели за три месяца откопать то, что почиталось надежно захороненным и давно позабытым. Кто поручится, что их деяние не сможет повторить кто-нибудь другой, и с гораздо худшими намерениями, нежели мои? Вдобавок, где-то в Европе вполне может отсчитывать годы своей жизни ребенок сожженной протестантки Моники, о котором вообще ничего не известно. Я не знаю, какого он пола, не имею представления, сколько ему может быть лет и в каких краях его разыскивать.

Судьба любит жестокие шутки. Но жизнь человеческая — всего лишь перо, которым пишет Создатель, и тогда я задаю себе вопрос: правы ли мы, считая Его милосердным и всепрощающим?

Немного подобных рассуждений — и господин папский легат сможет добавить к реестру изобличенных еретиков еще одного. Не-ет, пребывание в чешской столице никого до добра не доводит!

КАНЦОНА ВТОРАЯ

Падение сильных мира сего

В особняк его светлости, камер-премьера Ярослава фон Мартиница, наместника Праги и второго человека в Чехии после императора, мы явились без приглашения, без предварительного уговора и в сопровождении внушающего уважение отряда швейцарской гвардии (предводительствуемого по такому случаю лично герром фон Цорном), громыхавшим, как целая пехотная рота на марше. Выскочивший на шум в приемной секретарь наместника, то бишь мсье Штекельберг, оценил происходящее наметанным взглядом опытного церемониймейстера, собаку съевшего на устроительстве всевозможных приемов, и торопливо умчался предупреждать патрона. Не знаю, что он там наговорил своему хозяину, но спустя ровно десять минут, отмерянных мною по стоявшим в прихожей вычурным бронзовым часам, господина папского легата и его спутников смиреннейше пригласили войти.

Возле дверей я предусмотрительно отстал и не ошибся — меня тут же настойчиво подергали за рукав и оттянули в сторону.

— Они за нами? — боязливо косясь на черно-белые инквизиторские костюмы, прошипел изрядно сбледнувший с лица пан Станислав. — Пора зашивать злотые в матрас и готовиться к публичному покаянию?

— Знаете, вам безумно идет это выражение невинного агнца, влекомого на заклание, — не удержался я от маленькой подначки. — Перестаньте ерзать. Герр Мюллер — это земное воплощение небесной кары — пока не интересуется вашими проказами, а зря...

— Уф! — господину секретарю несколько полегчало, хотя он по-прежнему не испытывал доверия к моим словам. — Что им тогда понадобилось?

— Не что, а кто. Можете ликовать и подбрасывать чепчик — ваши усилия не канули в небытие и вашим врагам суждено вскоре испытать горечь поражения. Наведайтесь к святому Виту и поставьте свечку за упокой души его преосвященства Маласпины.

— Так ведь я его недавно видел, он живой, — растерянно заикнулся Штекельберг, с утра плоховато соображавший.

— Это ненадолго, — зловещим шепотом ответил я. Имперский секретарь, наконец, сообразил, что к чему, обрадованно хрюкнул, выпустил мой рукав и юркнул за ближайшую штору, явно таившую за собой дверь в глубины особняка. Не натворил бы на радостях глупостей... Впрочем, ему выгодно падение Маласпины, так что с этой стороны подвохов ждать не придется.

Просочившись в небольшой темноватый кабинет, обставленный с той самой разновидностью роскоши, которая неприметна на первый взгляд, но создание коей вылетает в кругленькую сумму, я, украдкой перемещаясь с дивана на кресло, а с кресла — на пуфик перед камином, отыскал место, откуда мог слышать беседу отца Густава и господина наместника, не вызывая ненужных подозрений.

Разговор представителя светской власти с воплощением власти духовной представлял из себя нечто среднее между обменом тщательно завуалированными угрозами, подкрепляемыми ссылками на авторитеты в образе престарелого императора Рудольфа или не менее дряхлого папы Павла Пятого, и слегка облагороженной этикетом перепалкой двух евреев, старательно пытающихся выторговать хоть один лишний сикль.

Господин Мартиниц не имел ни малейших намерений чинить препятствия воителям Святой нашей Матери Церкви многотрудном деле изведения ересей и колдовства и не возражал, если двое изрядно мозолящих глаза людей исчезнут с жизненного и политического горизонта Праги. Однако пан наместник желал знать, насколько серьезны выдвигаемые обвинения, не будут ли они в ближайшем будущем оспорены Святейшим Престолом и Венецианской республикой, и самое главное — кто займет опустевшие должности, ибо Прага вполне может обойтись какое-то время без посла, но без кардинала, сами понимаете, жизни никакой... Ах, у его высокопреподобия имеется достойная кандидатура на место Маласпины? И кто же, позвольте узнать? Отец Алистер... Действительно, разумный выбор. Тем не менее, отцу Алистеру придется согласиться с тем, что его лишь временно облекают званием кардинала пражского, ибо, при всем уважении к полномочиям папского нунция, здесь все-таки не Рим, а Прага, столица королевства Чешского, входящего в Священную Римскую империю, и раздача церковных должностей находится в ведении императора... Инвеститура, как это не прискорбно, в Империи процветает... Коли Его величество одобрит представленного ему священника, то все в порядке, а если сложится по-иному — что ж, Фортуна переменчива. На время проведения дознания на отца Алистера возлагаются обязанности столь неудачно павшего с вершин власти его преосвященства Маласпины, а что до посольства... Посольству Венеции волей-неволей придется закрыть двери, отложить намеченные празднества и сидеть тихо. Ничего, потерпят. Слишком много они себе позволяют, и святейшая инквизиция абсолютно справедливо заинтересовалась наконец этим сборищем вольнодумцев и распутников... Кстати, если делла Мирандола будет-таки осужден, как святая Церковь предполагает распорядиться его имуществом?

— Дележ шкуры неубитого медведя, — беззвучным шепотом откомментировал происходящее отец Лабрайд. Я молча кивнул. Тот, за кем закрываются двери инквизиционной камеры, может смело не рассчитывать когда-нибудь выбраться наружу. Семейство делла Мирандола богато, синьор Аллесандро — единственный наследник, и пан Мартиниц вполне обоснованно рассчитывает обменять свое невмешательство в дела святых отцов на изрядный куш. Господи, все к вящей славе твоей, но почему охрана чистоты веры все явственнее отдает запашком наживы? Интересно, отче Алистер знает, что его прочат в кардиналы пражские? Он, в отличие от всех нас, вроде бы не одержим грехом стяжательства и не рвется к вершинам власти. Надо будет сообщить ему эту радостную новость. Посмотрим, что он тогда скажет и сделает. Кардинальская шапка — это, знаете ли, такая вещь, которой не разбрасываются и дважды не предлагают. Всегда найдется множество желающих взобраться на это тепленькое местечко и удобно там расположиться.

Их высокопреподобие и наместник расстались, весьма довольные друг другом. В какой-то миг они напомнили мне парочку африканских обезьянок, сидящих в позолоченной клетке и весело скалящих зубы над горкой апельсинов или сладостей. Пока апельсинов хватает на всех, обезьянки будут лучшими друзьями, но что произойдет, когда фрукты закончатся? Герр Мюллер в буквоедстве своем не преминул запастись внушительными бумажками с печатью и подписью господина Мартиница, дающими представителям святой инквизиции право на задержание заподозренных лиц, вне зависимости от их звания и положения. Штекельберг разумно предпочел лишний раз не показываться на глаза и провожать нас не явился.

...Синий с белыми колоннами дом на Влашской пребывал в своем обычном состоянии — то есть слегка хаотическом и готовым в любой момент обернуться если не всеобщим ночным гулянием, то внеочередной вечеринкой. По неведомым мне причинам отец Густав распорядился, чтобы большая часть гвардейцев дожидалась его в нижнем приемном зале, и в посольство блистательной Венеции мы вошли, как гости. Тут же выяснилось, что, кроме нас, пожаловал синьор Фортунати, содержатель театра. Поскольку сам делла Мирандола пребывал в делах, нас препроводили в гостиную, под ясны очи очаровательной пани Андреолы Фраскати-Клай-Мирандолы.

Там царило сущее благолепие. Мадам посольша, задумчиво смотрясь в зеркало, примеряла разложенные на туалетном столике карнавальные маски — вычурно-изящные, обрамленные мелкими яркими перышками, сверкающие мишурой и бисером. Расположившиеся по соседству Джулиано Орсини и синьор Лоренцо самозабвенно переругивались на том простонародном наречии, в которое за прошедшие века превратилась благородная латынь, поспешно черкая на густо исписанных листках. Я предположил, что мы свидетельствуем рождение очередного лицедейного шедевра, предназначенного для труппы «Таборвиля».

Изысканное общество слегка встрепенулось, завидев незваных посетителей — то бишь герра Мюллера, отца Лабрайда, благоразумно державшегося позади секретаря и маячившего под дверями угрюмого здоровяка фон Цорна сопровождаемого парочкой головорезов — однако не слишком встревожилось. Они выглядели такими беспечными и ничего не подозревающими, что на миг мне захотелось крикнуть: «Да очнитесь же! Это конец вашей спокойной жизни, неужели вы не понимаете?!»

Отец Густав, заподозрив неладное, бросил на меня хищный взгляд, я подавился еще несказанными словами и предпочел занять позицию подальше от своего работодателя. Неровен час, попадусь под горячую руку и окажусь по уши в неприятностях...

Пани Мирандола, при нашем явлении торопливо закрывшая «греховодные личины» шелковым покрывалом, с милой улыбкой извинилась и, прислушавшись, заверила нас, что через минуту-другую ее муж спустится сюда, дабы присоединиться к гостям. Так оно и случилось, только вместе с господином послом пожаловали святые отцы: кардинал Маласпина и капеллан венецианцев падре Бенедикт. Итальянская троица с легким изумлением уставилась на нас, и делла Мирандола не нашел ничего лучшего, как проявить свое всегдашнее остроумие, любезнейшим тоном осведомившись:

— Чем обязаны столь ранним визитом, ваше высокопреподобие? Неужто протестанты фон Турна осмелились взять приступом ваш дом на Градчанской и вы намерены попросить у нас военной поддержки? Как не жаль, тут мы помочь не в силах, разве только предоставить убежище в здании посольства...

Постепенно до делла Мирандолы дошло, что в гостиной царит подозрительно-недоуменное затишье, а его насмешки не достигают цели, производя скорее обратный эффект. Он посерьезнел и уже деловито поинтересовался:

— Святой отец, в городе случилось нечто, о чем нам необходимо срочно переговорить? Или вы получили какие-то важные новости?

— Прошу прощения, господа, я вынуждена вас покинуть, — прощебетала пани Андреола, сообразив, что ее присутствие может оказаться нежелательным. Ее сложенный кружевной веер дрогнул, недвусмысленно указывая недоумевающим Орсини и синьору Лоренцо на дверь.

— Останьтесь, пожалуйста, — ледяной тон отца Густава заставил женщину и двух ее спутников замереть на месте. Они с неумолимо нарастающей тревогой понимали, что нынешнее появление инквизиторов в посольстве не относится к простым визитам вежливости. Маласпина беспокойно забегал взглядом по сторонам, отец Бенедикт недоуменно нахмурился, Фортунати безуспешно попытался добраться до дверей и ускользнуть, но вовремя заметил фон Цорна и немедля передумал. Всесильный легат, как мне показалось, искренне наслаждался сложившейся ситуацией, когда никто не осмеливался ни задать вопрос, ни завести разговор, ни тем более покинуть комнату. Он терпеливо выждал, пока молчание не приобретет болотную вязкость, и только тогда бросил — небрежно, почти равнодушно, будто сказанное не имело никакого значения:

— Господин Аллесандро делла Мирандола, именем Матери нашей Апостольской Римской Церкви и святейшей инквизиции вы арестованы по обвинению в...

— Это что, шутка? — с оттенком просыпающейся ярости в голосе перебил венецианец, непроизвольно делая шаг назад. — В таком случае, ваше преосвященство, разрешите напомнить: здесь не Париж и не ваше Консье...

Ему тоже не удалось договорить. Супруга делла Мирандолы, доселе ошеломленно взиравшая на разворачивающийся перед ней пролог будущей драмы, качнулась, неловко задев рукой легкий туалетный столик. Тот с готовностью опрокинулся, мадам Андреола еще несколько мгновений стояла, смотря куда-то мимо нас, а затем без малейшего признака грации рухнула на пол, став мятым комком сиреневого шелка посреди разлетевшихся карнавальных масок.

Это падение послужило камешком, сдвинувшим лавину. Как подозреваю, герр Мюллер и его карающий меч швейцарской закалки давно привыкли к подобным сценам и не испытывали затруднений в распределении обязанностей. Нам с отцом Лабрайдом достались роли молчаливых свидетелей.

Бедная женщина невольно оказала своему мужу, еще не до конца осознавшему, что происходит, дурную услугу: делла Мирандола растерялся. Конечно, у него не существовало ни малейшего шанса скрыться, однако он мог попытаться втянуть отца Густава в юридический спор, сослаться на дипломатическую неприкосновенность, договориться, в конце концов... Вместо этого он рванулся к упавшей Андреоле и, разумеется, прямиком угодил в медвежьи объятия подчиненных фон Цорна. Далее последовала не слишком-то приглядная сцена, более напоминавшая скандал в трактире пани Эли, когда вышибалы удаляют из приличного общества не желающего платить и не в меру буйного посетителя.

Господин посол схватился за шпагу и не очень связно, однако яростно пригрозил порубать всех божьих псов в мелкую шелуху и начать это увлекательное занятие с преподобнейшей особы папского легата. Отец Бенедикт, ни на кого не обращая внимания, проложил фарватер к мадам Мирандола, подававшей слабые признаки жизни и захлопотал вокруг нее, ровно наседка вокруг свалившегося в лужу цыпленка. Позабытый в суматохе синьор Фортунати и здраво решивший покинуть поле сражения Джулиано Орсини благополучно шмыгнули в оставшуюся без присмотра дверь и ретировались. Винить их не за что: коли инквизиция заявилась по душу вашего соседа, вам лучше притаиться и переждать в укромном месте. Орсини, впрочем, через некоторое время вернулся обратно — надо полагать, провел владельца театра черным ходом на улицу и решил разделить судьбу обитателей посольства.

Ручаюсь, хозяин «Таборвиля» сделает все от него зависящее, чтобы как можно быстрее оповестить Прагу о событиях в Лобковицком дворце. Теперь для господ актеров настанут плохие времена. Их покровитель имел неосторожность попасться на зубок братьям-доминиканцам, глядишь, из забытья извлекут давний императорский указ о запрещении публичных представлений, и придется труппе синьора Лоренцо собирать вещички да отправляться на поиски лучшей доли.

Отче Лабрайд наблюдал за происходящим с выражением плохо сдерживаемого отвращения, и какая-то часть моего соображения устало подивилась: неужели правая рука господина председателя инквизиционного трибунала недовольна происходящим? С чего бы? Осуществляется наяву давняя мечта — самый злостный еретик Праги скоро получит по заслугам. Может, ему не нравится, что арест происходит с таким шумом и треском? Но это уже дань склонности герра Мюллера к драматическим эффектам...

Андреолу привели в чувство и она немедленно вмешалась в общую сумятицу. Робкая попытка отца Бенедикта и Джулиано выставить ее из гостиной потерпела неудачу — женщина вырвалась из поддерживающих ее рук. Когда ее не подпустили к обезоруженному и зажатому в угол комнаты делла Мирандоле, она перешла к безотказному способу воздействия — залилась слезами и снова упала, но теперь на колени перед отцом Густавом. Пришедший в себя венецианец закричал, чтобы она не смела, не смела унижаться, пытаясь разжалобить того, кто не способен испытывать обычные человеческие чувства, но я сомневаюсь, чтобы слова синьора Аллесандро достигли слуха той, кому предназначались. Насмерть перепуганная Андреола находилась в малоприятном состоянии, когда человеческий разум снимает с себя всякую ответственность за поступки своего владельца и вдалеке появляется ухмыляющийся череп призрака грядущего безумия.

Тут на сцену выступил его преосвященство Маласпина. Пока вокруг кипели страсти и рушился привычный мир, он пребывал в странном оцепенении, рассеянно изучая прилетевшую под ноги маску-баутту — бело-золотой бесстрастный лик с носом-клювом и черными провалами глазниц. Доселе герр Мюллер не обращал внимания на кардинала Пражского, и тот видимо, решил лишний раз не раздражать зловещего любимца римского понтифика. Теперь же Маласпина сорвался с места и бросился в клокочущий водоворот событий: поднял пани Андреолу на ноги, яростно зашептал ей что-то на ухо, подтолкнул в направлении дверей, приставив в качестве охранников и сторожей отца Бенедикта и Орсини. Женщина неуверенно сделала несколько шагов, нервно оглянулась — Маласпина закивал, вполголоса бормоча: «Я разберусь, это какая-то нелепая ошибка, все скоро выяснится, главное, успокойтесь, синьора... Да уведите же ее ради Бога!»

Стоило мадам Андреоле удалиться в относительную безопасность внутренних покоев особняка, к делла Мирандоле немедленно вернулась прежняя самоуверенность. К сожалению, он направил ее в порочное — русло, собственными руками углубляя свежевырытую яму, над которой торчал покосившийся крест из гнилых заборных досок с небрежно приколоченной табличкой «Аллесандро делла Мирандола». Венецианец набросился на герра Мюллера, всецело оправдав свою репутацию смутьяна и требуя немедленно объяснить, по какому праву сеньор Мюллер чинит откровенный произвол, каковы обвинения, в чем претензии, отчего нарушена дипломатическая неприкосновенность посольства (хотя отлично знал — для Святой Церкви государственных границ не существует), и так далее до бесконечности.

Мирандола не добился ровным счетом ничего — наш Великий Инквизитор его просто не слушал. Господина посла (который теперь смело может прибавлять к своим многочисленным званиям безнадежное словцо «бывший») пока еще предупредительно, однако настойчиво потащили к дверям. Из коридора долетел его голос, с отчаянной бравадой требовавший: «Эй, уберите руки! Я пока еще в состоянии идти сам!..»

Возня постепенно затихала, отдаляясь в сторону парадного входа. Интересно, на Влашской улице уже собрались зеваки со всей округи или нет? Когда еще увидишь столь уникальное зрелище — инквизиторы торжественно арестовывают довольно-таки высокопоставленного чиновника? Герр Мюллер величественно удалился, не глядя по сторонам и словно бы нарочно наступая на рассыпанные по полу карнавальные маски, ломавшиеся под его сандалиями. Маласпина лакейски увивался вокруг святого отца, сотрясая воздух непрерывными уверениями в собственной преданности и готовности оказывать помощь во всем. Господин кардинал прекрасно знал, что у него, словно у хитроумного лиса из богемских сказок, к рыльцу густо прилипли окровавленные перья от неправедно сожранных куриц, однако надеялся выкрутиться.

«Папская булла на свет пока не явилась, — отстранено подумал я, глядя им вслед. — Отче Густав ее придерживает... расставляет ловушку. Если Маласпина не будет следить за своим языком, непременно угодит в сеть и тогда... Прости-прощай, Злата Прага и бархатная кардинальская шапочка!»

Замешкавшийся отец Лабрайд с некоторым недоумением озирался по сторонам, точно не мог вспомнить, как он здесь очутился, и рассеянно подобрал изрядно помятый картонный лик — золотое солнце. Я скромненько жался в углу.

— Что-то не так, — вдруг бросил отче Лабрайд, крутя в руках наполовину разорвавшуюся маску с уныло обвисшими лучами. Не уверен, что он заметил мое присутствие, а не обращался к себе самому. — Не совпадает... Концы не связаны.

Он небрежно швырнул солнечный диск на пол и вышел, задев косяк полами разлетающегося черного плаща. Я остался в одиночестве — правда, ненадолго.

Украшавший стену гобелен с галантной сценой из жизни пастушков и пастушек Аркадии дрогнул и чуть приподнялся. Из-за его края осторожно высунулась обрамленная темными кудряшками головка Лючии Фраскати. Сестра невезучей мадам Андреолы испуганно огляделась по сторонам, приглушенно ойкнула, узрев меня, но, поняв, что злополучные доминиканцы удалились, рискнула выбраться из своего убежища. Видок у нее был тот еще, краше в гроб кладут.

— Аллесандро увели? — еле слышным шепотом спросила она. Я кивнул. Лючия еле слышно всхлипнула: — Почему так случилось? Он ни в чем не виноват...

— Там разберутся, — с трудом вытолкнул я из себя набившую оскомину отговорку. Фраскати-младшая одарила меня весьма недоверчивым и нелюбезным взглядом:

— Вы вправду так думаете? Мне пока не доводилось слышать, чтобы суд инквизиции кого-то оправдывал!

— Мужу вашей сестры еще не предъявляли обвинения, — кажется, я начал приходить в себя и соображать. — У вас найдутся в Праге друзья, занимающие какую-нибудь значимую должность под крылышком Матери-Церкви? Помимо Маласпины, разумеется, потому что он тоже скоро окажется по уши в хлопотах? — Лючия задумалась, прикусив губу, и неуверенно наклонила голову. — Попытайтесь обратиться к ним. У вас есть в запасе два-три дня, пока не начнутся допросы...

— Куда его повезут? — синьорита Фраскати на удивление быстро ухватила смысл моих недосказанностей.

— Скорее всего, в Клементину. Добейтесь у герра Мюллера разрешения на свидания — будет лучше, если этим займется отец Бенедикт, ему вряд ли откажут. Не получится, тогда наскребите побольше злотых и суньте охране. И самое главное, — за окном загромыхали колеса отъезжающей кареты в сопровождении дробного перестука множества лошадиных копыт. На мое отсутствие, видимо, никто не обратил внимания, — убедите вашего дражайшего родственника не играть с огнем и не злить святейшую инквизицию больше необходимого. Будет сидеть смирно — может и уцелеет.

— Все настолько плохо? — Лючия судорожно сжала ладони в кулачки.

— Не хотелось бы преувеличивать, но... — я пожал плечами, чувствуя себя изрядным мерзавцем. Что бы не предпринимали сестры Фраскати и их немногие сторонники, тягаться с могучим орденом святого Доминика и наделенным почти королевскими полномочиями герром Мюллером им не по силам. — И будьте осторожны. На вашем месте я бы постарался увезти мадам Андреолу из Праги в какое-нибудь безопасное место и позаботился о вашем состоянии.

— Она никуда не поедет, — безапелляционно заявила Лючия. — И я тоже. Мы останемся до конца, каким бы он не был. Спасибо... спасибо за все, — она помолчала и внезапно, точно набравшись смелости, добавила: — Аллесандро всегда хорошо о вас отзывался. Говорил, что в пражской инквизиции только два приличных человека — отец Алистер и вы.

Умеют ведь женщины брякнуть нечто такое в самый неподходящий момент... Значит, по мнению господина посла, я — приличный человек? И с каким чувством теперь прикажете мне оправляться заполнять протоколы его же допросов и присутствовать на дознаниях? Я уже начал подзабывать значение пакостного словечка «совесть», зачем мне снова его напоминают?

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ

Берег левый, берег правый

Как справедливо заметил делла Мирандола, вокруг нас расстилался не Париж, а Стобашенная Прага, и в нашем распоряжении более не имелось толстостенных подвалов старой надежной крепости Консьержери. Здесь их заменяла печально известная Клементина, монастырь святого Клемента чьи острые башни и шпили возвышались на правом берегу Влтавы, надежно отделенные от нас полосой реки и Карловым мостом, вотчина доминиканцев и братьев ордена Иисуса. Я рассчитывал, что смогу догнать неспешно удаляющуюся вверх по Влашской улице процессию, срезав дорогу через россыпь переулков Малой Страны, и для меня, в отличие от Мирандолы, сегодня выдался удачный день. Громоздкая карета герра Мюллера стояла всего в сотне шагов от венецианского посольства, позади нее уныло маячила крохотная крытая повозка, обшитая тонкими листами жести и с наглухо зарешеченными окнами, внутри коей пребывал делла Мирандола.

Вокруг двух загромоздивших улиц экипажей крутилось подозрительно много вооруженных всадников и глазеющих обывателей. Неужто слух о взятии господина посла под стражу успел разлететься по всему городу и объявились безумцы, намеревающиеся отобрать у инквизиции ее законную добычу?

Возле итальянского подворья наоборот, людей словно метлой повымело. Так случается, когда над воротами дома болтается черная тряпка, безмолвно и страшно предупреждающая: «Здесь чума».

С первого взгляда я решил, что господин легат угодил в осаду, но, присмотревшись внимательнее, понял, что преувеличил опасность. Да, его остановили, но не пытались насильно открыть дверцы или причинить какой-то вред. Со второго взгляда я признал человека на вороной лошади, разговаривавшего с высунувшимся из окна кареты отцом Густавом. Пан Сигизмунд фон Валленштейн собственнолично, да еще в сопровождении небольшого, однако грозно выглядевшего отряда городской стражи. Что ему понадобилось от святой инквизиции?

— ...Чехия, если мне не изменяет память, не входит в Папскую область и не уж точно не стала с нынешнего дня вашим личными имением. Впрочем, как и Венеция. Здесь действуют законы императора Рудольфа...

— Над которыми стоят законы Церкви. Надеюсь, этого вы не будете оспаривать, мсье Валленштейн? Кстати, вас не затруднило бы приказать вашим людям освободить дорогу?

Го-осподи всемогущий!.. Не знаю, каким образом, но к господину Валленштейну долетела весточка о последних новостях из венецианского посольства, и он решил вмешаться. Могу заранее предсказать исход: ничего это не даст. Законы мирской власти — одно, а порядки инквизиции — совсем иное.

Смешиваюсь с растущей толпой зевак на тротуаре, пинаю каблуками недовольно всхрапывающую лошадь, пробиваясь ближе. Так и есть, отец Густав громогласно вещает:

— Расследование преступлений против веры есть дело смиренных слуг Божиих и лишь после оглашения приговора уличенные еретики передаются светским исполнителям для надлежащего наказания. Кому-кому, а вам, слуге порядка, надлежит затвердить это покрепче, чем «Отче наш». Извольте разогнать ваш сброд и тогда, может быть, я постараюсь забыть сей прискорбный инцидент. Не портите свою карьеру, mein Herr Валленштейн, ради какого-то...

Еле различимый, по-прежнему неунывающий голос из недр мрачной железной повозки:

— Сигизмунд, это вы? Кажется, я по уши в дерьме, простите за некуртуазность! Заглядывайте как-нибудь в гости, нынче я перебираюсь на хлеба к гостеприимнейшей Клементине! И не стоит обижать монашков, такое уж у них сволочное ремесло!..

Выкрики внезапно оборвались, будто человеку, заточенному в металлический ящик на колесах, поспешно и грубо заткнули рот. Возможно, так и произошло — вряд ли предусмотрительный герр Мюллер оставил Мирандолу без двух-трех сопровождающих. Затрудняюсь представить, как они умещаются в такой тесноте.

Пан Валленштейн, похоже, засомневался, подсчитывая соотношение сил, возможные потери и вероятность навлечь на свою голову гнев папского легата. Последнее могло обернуться чем угодно: от снятия с должности и высылки из Праги до долгого пребывания в неуютной подвальной камере Далиборки.

Конец колебаниям мсье Сигизмунда положил маленький листок бумаги, выпорхнувший из окна кареты и несший на себе распоряжение всесильного Ярослава фон Мартиница. Перечитав его несколько раз, Валленштейн досадливо сплюнул, дернул поводья, разворачивая коня, проорал: «В колонну по два — тронулись!» и увел свою гвардию куда-то вниз по улице. Должно быть, Мирандоле пришлось испытать сильное разочарование.

Карета святых отцов, которой больше ничто не препятствовало, загромыхала дальше, провожаемая не слишком верноподданными взглядами и отчетливо доносившимся до моего слуха нелестными посулами в адрес всех инквизиторов вообще и герра Мюллера в частности. Толпа не спешила расходиться, среди мирных обывателей мелькали черные плащи с белой каймой — преданные молодчики фон Турна, как всегда, находились в центре событий. Между духовным отцом пражских протестантов и венецианским послом, насколько мне известно, не существует особой привязанности и общих дел, однако кто их знает... Если вам непременно хочется учинить бунт, сгодится любой повод. Инквизицию никто не жалует, почему бы не выставить ее в качестве общего врага?

Процессия неспешно ползла вверх по склону холма. Влашская улица, Тржище, то бишь Торговая (когда-нибудь я непременно сломаю язык в попытке научиться хоть отчасти верно выговаривать здешние названия. Вообще в Чехии изрядная путаница с наречиями — в ходу собственно чешский и немецкий, среди аристократии — французский и, как ни странно, латынь), поворот направо по Кармелитской, Малостранская площадь с собором святого Николая, главенствующим над холмами и улицами Малой Страны, ратуша. В углу площади — большое недостроенное здание красно-коричневого мрамора с вычурными колоннами. Ему, наверное, вскоре предстоит стать местом протестантского паломничества. Это Смиржицкий особняк, и не столь давно барон фон Турн именно здесь произнес свою горячую речь о гибнущей родине и необходимости спасения оной, приведшую к вынужденному полету имперских наместников из окон Града. Родина, как ни странно, жива до сих пор, также как и господа Мартиниц со Славатой, а вот его гугенотская светлость Матиас фон Турн нынче не в чести и рискует угодить в преизрядную опалу. Впрочем, ему на это обстоятельство глубоко плевать — без постоянной борьбы, опасностей и врагов его жизнь просто потеряет смысл.

Потянулась длиннющая, как человеческая жизнь или еврейская тоска, Мостецкая, в конце которой поднимались стрельчатые башенки древнего Карлова моста. Внимание общества нас по-прежнему не оставляло: на обочинах сбивались и распадались группки зевак; кто-то, набравшись храбрости, швырнул в сторону кареты святых отцов гнилой тыквой. К сожалению, не попал и предпочел поспешно исчезнуть. Я держался позади общей мрачной кавалькады, пытаясь представить, что сейчас испытывает делла Мирандола, и втайне гадая — хватит ли у кого-нибудь решительности Валленштейна, чтобы попытаться остановить нас?

Пятьсот с небольшим ярдов и шестнадцать арок моста, утыканного статуями святых и покровителей города, благополучно остались позади. Мы перебрались в пределы Старого города — Старо Мяста. Соборы Клементины, храм святого Сальватора и стоящий чуть подальше и ближе к реке святой Клемент — справа, по левую руку — монастырь блаженной Анежки, между ними Кржижовницкая площадь: вымощенное булыжником и заставленное по краям полосатыми торговыми навесами пространство, упирающееся в набережные и башни моста. Остается только взять правее и мы на месте...

Ага, вот и втайне ожидаемый мною неприятный сюрприз. Хотя сомневаюсь, что его готовили специально к нашему прибытию. Скорее всего, совпадение из числа тех, которые называются «нарочно не придумаешь». В жизни, как ни странно это прозвучит, происходит очень много совпадений — гораздо больше, чем кажется сочинителям модных светских романов вроде мадемуазель де Скюдери.

Полукольцо шумливой и нездорово оживленной толпы охватывало гранитное подножие мостовой башни, в точности уподобясь волнам морского прилива, затопляющим прибрежную скалу. Даже висевший над сборищем гул отдаленно напоминал урчание с размаху вгрызающейся в землю воды. По большей части в число собравшихся входили молодые люди, и мне некстати вспомнилось, что всего в нескольких кварталах от нас расположен Каролинум, Пражский Университет, и прилегающие к нему Масляные Лампы — равноправное владение студиозусов, разнообразного ворья, цыган-мадьяров, дешевых шлюх, наемных убийц, уличных комедиантов и неудачливых алхимиков, не добившихся возможности занять дом на Златой уличке. Тот же Двор Чудес, только слегка облагороженный присутствием учащейся братии. Отче Густаву следовало бы принять в расчет, что питомцы Каролинума и их находящиеся не в ладах с законом приятели куда опаснее, нежели мирные обыватели. Университет — город в городе, со своими законами и привилегиями, скрыться там проще простого, особенно если вам помогут.

В другой день появление черной кареты инквизиторов и марширующей вокруг охраны непременно сопровождалось бы истошными воплями «Ату, божьи собачки!» и парой-тройкой прицельно запущенных булыжников, но сегодня у общества имелось иное развлечение. Издалека я его не очень хорошо видел, хотя этот тип взобрался как можно выше, нахально взгромоздившись на каменный сапог основателя моста Карла IV, зато отлично слышал. Должно быть, отголоски проникли и за задернутые шторы экипажа святых отцов, потому что наша процессия остановилась на полпути к воротам Клементины.

Рвущаяся в осеннее небо песня, впрочем, справедливо заслуживала пристального внимания со стороны братьев святого Доминика.

...Друзья, прощайте, с Богом, карта бита,

Расклеилась картонная повозка.

А в двух шагах — Великий инквизитор,

Кадавр больного западного мозга.

Теперь пойдет забава для костей,

Где вместо струн натянутые вены...

Ах, лучше б на базаре я лишился челюстей,

Ах, лучше бы упал по пьяни в Сену!..

Хэй, пусть Мадлен купит черный креп,

Жан, сбей с ворот наш труворский герб.

Смерть за меня допоет рондель,

Хэй, по счетам платит...

— Псы! Псы вынюхивают! — истошный вопль не позволил мне дослушать последнюю строчку. Впрочем, я догадывался, какое слово отлично рифмуется с «рондель». Толпа колыхнулась, озираясь, и мгновенно рассыпалась на множество маленьких групп, больше похожих на сердитые осиные рои, готовые зажалить до смерти любого противника. Певец, невысокий рыжеватый блондин в ярко-зеленой куртке с алыми полосами, забросил за спину пузатенькую лютню и бесстрашно сиганул вниз, камешком нырнув в разноголосый людской водоворот. Хотелось бы знать, кто он: студент, актер или просто неплохой исполнитель песен собственного сочинения? Лучше бы ему теперь быть поосторожнее — святая инквизиция не прощает подобных шуток над собственной персоной.

Расстановка сил и настроение на Крижижовницкой резко изменились, причем к худшему. Первым это почуял многоопытный фон Цорн, короткими жестами заставив свой отряд сомкнуться вокруг кареты и следующей за ней арестантской колымаги. Я заколебался: удрать или остаться? Несколько шагов в сторону — и я уже не имею никакого отношения к грозным инквизиторам, став одним из случайных зевак, невовремя оказавшихся на площади. С другой стороны, герр Мюллер не преминет устроить мне выволочку за позорное бегство. А что бы сказал мой дедушка, узрев, как внучок пытается сделать ноги в момент опасности?

При мысли о дедушке и том, что он мог бы изречь, мне всегда становится нехорошо. Моему деду, Меуригу ап Кинллайту, следовало родиться лет триста или четыреста назад, драться с англичанами за независимость родного края, героически пасть в очередной битве и не отравлять родным жизнь. Но, увы, мечты редко сбываются, потому мой дед живет сейчас, слывет самым большим сквернословом в Гуиннеде и окрестностях, и искренне презирает родного внучка за бесхарактерность и стремление ни во что не вмешиваться. Дед ненавидит священников любой разновидности, а потому, когда до него дошел слух, что я поступил в иезуитский колледж, он пообещал меня проклясть. Наверное, так и сделал. Какое счастье, что нас разделяет половина Европы и воды Па-де-Кале, ибо мы не можем мирно сосуществовать в одном доме, в одном городе и даже в одной стране.

Я все-таки решил не покидать место грядущей баталии и спустя миг горько пожелал об этом. Студенческой толпе, подзуживаемой мальчиками фон Турна (черные плащи роились здесь во множестве — правый берег Влтавы и Старо Място искони считались их законной вотчиной, где-то здесь крылось тайное обиталище пана Матиаса и его преданного сторонника, старшего из братцев Клаев — Игнациуса), которому в отличие от мсье Валленштейна, не грозило крушение карьеры и опала Матери-Церкви. Они жизнерадостно взревели и пошли на приступ.

Несколько последовавших мгновений я стараюсь лишний раз не вспоминать. Вокруг экипажей вскипело орущее и размахивающее тяжелыми предметами Нечто, состоящее из тысячи лиц с застывшим на каждом одинаковым выражением детски-варварского стремления крушить и разносить все увиденное вдребезги и пополам. По стенкам кареты мелким частым градом застучали вывернутые из мостовой камни, схваченные с лотка фрукты и все, что в горячке подворачивалось под руку. Пронзительно завизжала ни в чем не повинная лошадь, несколько особо удачливых камней прорвали плотную ткань занавесок на окнах и наведались во внутренности кареты. Оттуда, словно игрушечный чертик из табакерки (да простит меня святой Доминик за подобное сравнение!), возник отче Густав, попытался что-то выкрикнуть и столь же стремительно канул обратно, точнехонько получив по физиономии капустным кочашком. Пребывавшие во чреве повозки вместе с ним отец Лабрайд и Маласпина здраво предпочли вообще не высовываться наружу.

Веселье нарастало. Студенческая братия не решалась броситься на нас и задавить числом, опасаясь многообразного огнестрельного и колющего вооружения подчиненных фон Цорна, зато вовсю пользовалась безнаказанной возможностью закидывать господ инквизиторов всякой дрянью и выкрикивать оскорбления, порой не лишенные крупиц истины. Мы продвигались через это улюлюкающее скопище со скоростью улитки, штурмующей облитый клеем лист бумаги, однако спасительные ворота Клементины становились с каждым шагом все ближе и ближе. В монастыре, похоже, заметили наше бедственное положение, и нашли единственный выход из положения.

Тяжелые дубовые створки, окованные полосами железа, вдруг распахнулись, появилась цепочка людей, кто-то взмахнул рукой и спустя миг ухнул слитный залп полутора десятков мушкетов. Оружейные дула пока целились в небо, переполошив всех окрестных ворон и голубей, шумным облаком закружившихся над крышами домов, но достигнув требуемой цели. Площадь оторопело примолкла, заполонившая ее толпа, поняв недвусмысленный намек, нехотя расступилась, над спинами лошадей торопливо свистнул кнут, фон Цорн рыкнул на ландскнехтов, приказывая держать строй, и мы на рысях влетели в убежище, в какой-то миг показавшееся мне недосягаемым. Ворота неспешно затворились, надежно отсекая оставшиеся снаружи вопли и угрозы.

В кои веки, свалившись из седла, я искреннее возблагодарил Господа за спасение одной не слишком достойной жизни, то бишь моей.

Выражение лица герра Мюллера, выбравшегося из кареты и слегка покачивающегося, безусловно, заслуживало наименования «разъяренного». Отец Густав жаждал отмщения за нанесенное оскорбление, причем немедленно. Вслед за ним показались совершенно невозмутимый отче Лабрайд и его преосвященство Маласпина, нервно озиравшийся по сторонам и заметно вздрагивавший, когда в ворота с глухим стуком ударялся очередной камень. Со стороны монастырского корпуса к нам, переваливаясь с ноги на ногу, спешил аббат Якуб Гибернов, глава Клементины, неизменный конкурент Маласпины в делах религиозных и столь же неизменный соратник герра Мюллера по истреблению еретиков. Увидев этот приближающийся бочонок на ногах, обряженный в доминиканскую рясу, и десяток следующих за ним монахов, Маласпина мгновенно забыл о бушующей площади, небрежно поправил съехавшую набок кардинальскую шапочку и подобрался, готовясь к очередной словесной баталии.

Внутри железной повозки раздался лязг отодвигаемых засовов, дверца отошла в сторону, выпустив сначала охранника, затем несколько помятого и отчаянно прикидывавшегося ни капельки не боящимся делла Мирандолу и второго стража, крепко удерживавшего посла блистательной Венеции за локоть. Утвердившись на покрытых инеем булыжниках монастырского двора, итальянец с вызовом огляделся, увидел Маласпину и небрежно кивнул ему, как кивают встреченному на улице давнему знакомому. Пражский кардинал несколько переменился в лице, став похожим на человека, которому предстоит совершить дело, грозящее бесповоротно изменить всю его жизнь — или мне показалось?

Мирандолу, слегка подталкивая, повели вглубь огромного монастырского комплекса, занимавшего почти два городских квартала. Он не слишком сопротивлялся, только постоянно оглядывался, взмахивая растрепанной каштановой шевелюрой. Кричать он тоже перестал — видимо, догадался поберечь голос до начала судебного разбирательства по его делу.

— Синьор Чезаре? — я не сразу сообразил, что ровный, спокойный голос принадлежит отцу Густаву, на удивление быстро спрятавшего все свое раздражение под обычной величественно-равнодушной маской. — Синьор Чезаре, не уделите мне немного вашего внимания?

— Всегда к вашим услугам, — бездумно откликнулся кардинал, неотрывно смотревший вслед Мирандоле, хотя венецианский посол и его сторожа скрылись из виду, свернув за угол, и сейчас, наверное, шагали по направлению к старому зданию темного камня — одному из бывших амбаров монастыря, нынче переделанном под место содержания нераскаявшихся еретиков. Мысленно я снял шляпу перед своим патроном: удар нанесен безукоризненно, хотя Маласпина еще не осознал всей глубины сделанной им ошибки. — Что желает узнать ваше высокопреподобие?..

— Для начала хотелось бы услышать ваше подлинное имя, — чуть растягивая слова, произносит герр Мюллер. Итальянец запоздало спохватывается, но ничего уже не исправишь, ибо рядом стоят свидетели его поражения и на поросячьей физиономии аббата Гибернова расплывается понимающая недобрая ухмылка. За воротами Клементины ворочается недовольная толпа, упустившая добычу, и чей-то голос с надрывом выкрикивает:

— Папские псы! Святые убийцы! Придет время платить!

Странно, на чешском наречии это звучит куда внушительнее и грознее, чем, скажем, по-французски. Или все оттого, что кричат пугающе близко?

В монастырском дворе продолжает разыгрываться иная драма. Отче Густав невозмутимо подхватывает под ручку Маласпину — опешившего и наверняка ломающего голову над разгадкой, откуда святая инквизиция прознала о его секретах — и увлекает его за собой, по направлению к облетевшей липовой аллее. Мы неторопливо тянемся следом, пока не вмешиваясь, но одно наше присутствие заставляет беднягу кардинала постоянно держаться настороже. Мне удается подобраться поближе, я иду почти в двух-трех шагах от святых отцов, отчетливо различая их голоса.

— Понимаете ли, друг мой, — проникновенно разливается герр Мюллер в своем лучшем стиле, заглазно именующемся «Я так сочувствую вашим бедам и делаю все для вашего блага», — дело даже не в том, что вы уже полгода злостно морочите головы пражскому и ватиканскому клиру. Чезаре Маласпина, Луиджи Маласпина — в сущности, имена не имеют решающего значения. По молодости лет вы не устояли перед искушением, поддались соблазну, воспользовались подвернувшейся под руку возможностью возвыситься, выбраться из безвестности... Да, это грех, великий грех, и тем более ужасающий, что он совершен духовным лицом, однако...

Отец Густав делает многозначительную долгую паузу. Маласпина не отзывается, поддевая кончиком остроносого сапога смерзшиеся комки опавших листьев.

— ...Однако любой грех может быть искуплен и прощен, — забрасывает свой крючок господин легат.

Итальянец продолжает молчать. Поглядеть со стороны — двое святых отцов погружены в благочестивейшую беседу. Небось, обсуждают избранные места из «Суммы теологии» Фомы Аквината.

— Вы наверняка полагаете, будто я желаю вам гибели и унижения? — отец Густав меняет тактику. В ход идет другое оружие, под названием «У меня нет от вас никаких секретов». — Напрасно, напрасно, синьор Чезаре. Или вам больше нравится — Луиджи? Скажу больше — в нынешние непростые времена нам, недостойным сынам великой матери, как воздух необходимы люди наподобие вас: молодые, предприимчивые и знающие, к чему они стремятся. Вы неплохо начали свой долгий и трудный путь к вершинам.. Скажу больше, я испытываю восхищение вашим упорством и целеустремленностью. Прага — очень коварный и неприступный город, но вам удалось подчинить его себе, что бы там не утверждал отец Якуб...

— Чего вы хотите? — тихо, однако очень отчетливо спрашивает Маласпина. — Ладно, признаю, я выдал себя за собственного дядю и занял его место. Что дальше? Церковный суд, лишение сана или?..

— Зачем же так сурово? — добродушно ворчит герр Мюллер, и на миг даже я верю в его искреннее стремление помочь оступившемуся собрату. — Конечно, нам придется вынести вам порицание, наложить тяжелую епитимью, иначе немедля отыщутся желающие последовать вашему пагубному примеру. Не думаю, что грядущее наказание окажется чрезмерно строгим, особенно если вы добровольно...

— Может, хватит ходить вокруг да около, ваше высокопреподобие? — резко обрывает собеседника Маласпина, по-прежнему разглядывая россыпь опавшей листвы. — Вы отлично знаете, что можете сейчас завить меня веревочкой или заставить квакать при слове «лягушка». Добивайте, не стесняйтесь. Что вам от меня нужно?

— Коли предпочитаете откровенность, будем говорить откровенно, — напускная снисходительность отца Густава улетучилась вместе с холодным осенним ветерком. — Я хочу получить ясные и четкие ответы на кое-какие, весьма интересующие меня вопросы. В том числе мне хотелось бы знать: какого рода связи налажены между венецианским посольством и его светлостью Генрихом Матиасом фон Турном, подробности так и не раскрытого исчезновения наместника фон Клая, и, наконец, я желаю самым подробнейшим образом обсудить с вами личность некоего Аллесандро делла Мирандолы, а также женщины, которая нынче считается его женой. Это для начала.

— Взамен, надо полагать, вы позволите мне время от времени выходить в город якобы без надзирателей из числа ваших швейцарских ландскнехтов-головорубов и продолжать смиренно разыгрывать роль кардинала Праги? — в голосе Маласпины прозвучала столь едкая горечь, что, обрати ее в алхимический раствор, она без труда прогрызла бы любой металл. Итальянец остановился, заставив весь следовавший за нами процессионный хвост замереть и срочно изобразить увлеченные светские беседы. Я успел вовремя юркнуть за ближайшую липу.

— При ваших обстоятельствах приходится довольствоваться малым, — пожал плечами герр Мюллер. — Впрочем, я вас не тороплю. Ступайте, подумайте, посоветуйтесь со своей душой... или с друзьями, например, с мадам Мирандолой. Бедная женщина наверняка нуждается в утешении. Нашу познавательную беседу мы продолжим завтра. Кстати, в ней обязательно примет участие синьор Аллесандро. Начнем, скажем так, около полудня. Постарайтесь придти вовремя, чтобы не пришлось высылать на ваши поиски десяток, как вы изволили выразиться, «головорубов».

И полномочный папский легат удалился, в своем разлетающемся черном плаще с белым подбоем в самом деле похожий на огромного ворона. Крики и свист за воротами стихли: студенты отлично понимали, что штурмовать Клементину полезет только безумец, а драть глотку перед запертыми створками бессмысленно. Многострадальный кардинал еще немного постоял, еле слышно бормоча что-то себе под нос, затем внезапно развернулся и зашагал по направлению к собору. Меня он не заметил.

«Я бы мог его предупредить, — пришла откуда-то неожиданная и опасная мысль. — Сказать о папской булле с разрешением на его арест и объяснить, что Мирандолу все одно не спасти».

Идея вмешаться, после вдумчивого размышления, мне не понравилась. Я не встреваю в дела тех, кто стоит намного выше меня. Маласпина догадывался, на что шел, когда предъявлял наместникам дядюшкины бумаги, вот и пускай выкручивается. Допрашивать венецианца начнут не раньше завтрашнего дня, сейчас около шести вечера, уйма свободного времени и куча новостей, которыми надо бы поделиться. Похоже, события начинают приобретать все более непредсказуемый характер.

...Но, я все-таки иезуит. И подчиняюсь уставу Ордена.

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ

Игры в загадки

Кржижовницкая площадь постепенно возвращалась к первоначальному виду. Толпа, еще немного покричав для очистки совести, разошлась. Торговцы, ворча и изобретательно проклиная студенческую братию, подсчитывали сегодняшние убытки, городские стражники зацапали каких-то не в меру буйных юнцов и волокли в кутузку — разбираться, над городом сгущался ранний вечер, и в сумерках особенно ярко мелькнула знакомая морковно-рыжая шевелюра. Мальчишка-разносчик приплясывал со своим неизменным лотком на углу Анежковой улицы, и впервые за этот долгий день я, кажется, немного обрадовался.

— Ой, пан, а я как чуял, что вы сегодня приедете! — жизнерадостно заверещал Мотл, когда я остановил лошадь рядом с его пристанищем — глубокой нишей в стене дома. — Тут такое было, такое было!.. Вот, это я для вас отложил... — на свет явился тщательно перевязанный веревочкой пергаментный сверток. Надо же, хоть кто-то обо мне позаботился. — Слыхали новость? Говорят, инквизиторы собираются венецианского посла засудить?

— Собираются, собираются, — подтвердил я, выбираясь из стремян и присаживаясь на чугунную тумбу с цепями. — Это что, опять пирожки с тараканами? — я нарочито подозрительно оглядел сверток, прежде чем разворачивать. Сказать по правде, есть хотелось ужасно.

— Ни Боже мой! — оскорбился мой верный проводник по Праге. — Вы ж у меня постоянный покупатель, как можно!.. А правда, что этот итальянец, ну, Мирандола — ведьмак и колдун?

— Трепло он, вот и все, — недовольно буркнул я. — Кстати, ты видел представление от начала до конца? — Кивок. — Не знаешь, что за парень сидел на Карловом сапоге и распевал, а потом быстро смылся?

Подвижная физиономия Мотла приобрела крайне задумчивое и невинное выражение. Истинный сын своего народа, мой рыжий приятель следовал древней, как мир, заповеди: любой товар стоит денег, а сведения — тем более.

— Малолетний вымогатель, — я полез за кошельком, удивляясь, как его не срезали в такой толкучке. — Да, я у тебя еще покупаю вон тот пирог. Надеюсь, моя лошадь не отбросит копыта, когда съест его?

Вместо ответа мальчишка принялся разламывать слоеную лепешку на кусочки, скармливая их благодарно зафыркавшей кобыле. Я отсчитал пять имперских марок, продемонстрировал их оживившемуся Мотлу, но вовремя отдернул руку:

— Сначала рассказ.

— Он живет в Целетной улице, — Мотл здраво рассудил, что обещанные злотые с лихвой покроют его дневную выручку, и щедро угостил ничуть не возражавшую лошадь остатками своего товара. — В Прашной Бране.

Я вопросительно нахмурился. Прашна Брана, то есть Пороховая Башня — это уцелевшая часть старинных городских укреплений, сейчас в ней находится пороховой склад, по которому она получила свое название, и единственные обитающие в ней люди — солдаты пражского гарнизона, несущие охрану.

— Да не в самой башне, а в трактире неподалеку, — уточнил понятливый мальчишка, переворачивая опустевший лоток и усаживаясь сверху. — Трактир «Прашна Брана» со сдачей комнат.

— А поподробнее? — я добавил в кучку монет еще одну. Мотл насторожился и очень осторожно поинтересовался:

— Зачем пану знать про какого-то рифмоплета?

— Неутоленное любопытство, — честно объяснил я. — Будешь говорить или мне поискать кого-нибудь другого, менее подозрительного и более сговорчивого? Или ты на самом деле ничего не знаешь и только корчишь из себя умника?

— Кто не знает? Я не знаю? — возмущенный до глубины души Мотл взъерошился, как рассерженный бродячий котенок. — Я не знаю? — повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Да этого типа вся Прага знает, кроме вас! В общем, так. Он приехал месяца три назад, откуда-то из Германии — из Нюрнберга или Регенсбурга. Привез с собой подружку, родом француженку, по имени Яна.

«Жанна или Жаннет», — мысленно перевел я на привычный лад, решив не перебивать.

— Они сняли комнату в «Бране», за полцены, — вдохновенно продолжал излагать Мотл. Я мимолетно поразился тому, насколько сложно в Праге укрыться от взглядов таких вот все подмечающих и незаметных еврейских детишек. — Взамен второй половины по вечерам развлекают посетителей: парень бренчит на лютне, девица танцует и рассказывает всякие истории. Людям нравится. Они частенько наведываются в Масляные Лампы — там у них приятели, водят дружбу с актерами из венецианского театра, который у вас, на Малой Стране, — он задумался, покивал и несколько разочарованно закончил: — Все... Хотите — приходите нынче вечером в «Прашну Брану», сами увидите...

Я бы в самом деле сходил, но подозревал, что вряд ли выкрою необходимое время.

— Лови, заслужил, — монеты перешли из рук в руки. — Только забыл сказать одну вещь — как зовут этого парня?

— Лэрц, — Мотл тщательно спрятал праведный заработок, поднялся и принялся навьючивать на себя опустевший лоток. — Это, конечно, не настоящее имя, но так его все называют.

«Лэрц, — озадаченно повторил я про себя. — Ясно, что прозвище, только на каком языке?.. Похоже, по-немецки: Lerche — Жаворонок. Вполне подходящая кличка для того, кто зарабатывает на жизнь собственным голосом».

Мальчишка собирался домой, и я тоже — через мост над хмурой серо-стальной Влтавой в оправе трепещущих на набережных огоньков, перебирая и раскладывая по полочкам все увиденное и услышанное сегодня. По моему разумению выходило, что через недельку-другую в Праге стрясется шумный судебный процесс по делу изловленных еретичных злоумышленников. А может, и два процесса — если Маласпина не побоится рискнуть. В последнем я сомневался: добытыми со столь великим трудом должностями не швыряются. Правда, оставался крайне подозрительный и оставшийся невыясненным эксцесс во время венчания делла Мирандолы и моя собственная идея о заключении договора... Но какого и с кем?

На Градчанской меня ожидало разочарование: отче Алистер вопиюще отсутствовал. Что самое загадочное, никто — ни охрана, ни слуги, ни отец Фернандо, злостно оторванный мною от штудирования толстенного трактата в черной обложке, на которой красовались золотые тисненые буквы «De Strigimagarum Daemonumque Mirandis» и в котором я опознал творение мэтра Сильвио Приераса, обвинителя на суде над Мартином Лютером — не мог точно сказать, куда он ушел и когда намеревается вернуться. Весьма не в духе нашего педантичного святого отца — исчезнуть без предупреждения в самый разгар событий. Поломав голову над вопросом, куда мог подеваться Мак-Дафф и ничего толком не надумав, я изрядно напугал впечатлительного отца Фернандо описанием драматических событий на площади у Клементины — надо признаться, малость сгустив краски для пущего колорита. Сидеть весь вечер взаперти в обществе архивных бумажек совершенно не хотелось, а потому я украдкой выскользнул через черный ход, втянул стылый воздух ночного города и порысил давно знакомым путем на Янскую улицу, к «Лошади Валленштейна».

Невезение продолжалось. Втайне я рассчитывал застать в трактире мсье Штекельберга и устроить нечто вроде маленького пира во время чумы, ибо завтрашний день и последующие за ним не сулили ничего хорошего. Но господин имперский секретарь то ли предпочитал пьянствовать в другом месте, то ли не покидал нынешним вечером пределов особняка своего патрона.

Зато у мадам Эли имелось для меня несколько любопытных новостей. Завершив свои таинственные дела, вернулась в город Маргарита Домбровска, вкупе с преданным клевретом Жеготой. В ее доме, что стоит неподалеку от «Лошади», опять допоздна жгут свечи и лампы, съезжаются гости, похожие на обитателей Златой улички и студентов натурфилософского факультета, а пан Жегота как-то заглядывал в трактир в обществе небезызвестной Джейн Келли, девицы-медиума, а также мэтра алхимии и непревзойденного мастера по общению со звездами Ла Гранжа. Компания заняла самый темный и дальний угол, откуда немедля полился нескончаемый зловещий шепот и куда прислуга непрерывно таскала подносы с вишневкой и сливовицей. Спустя три часа и десять бутылок изысканное общество, так, похоже, и не придя к общему решению, удалилось, причем мэтр Жером едва не грохнулся на пороге, а молодой Витольд вовсю ухлестывал за мисс Келли, напрочь позабывшей о потустороннем мире и кокетливо хихикавшей.

Хорошей компании не подобралось, пить расхотелось, на представление в «Таборвиле» я давно опоздал, и неизвестно — вдруг его отменили из-за сегодняшних волнений в городе? Можно, конечно, собраться с духом и вернуться на левый берег: разыскивать на ночь глядя трактир возле Пороховой башни, где, если верить болтливому еврейскому мальчишке, выступает заинтересовавший меня тип, именующий себя Лэрцем, но стоит ли? Схожу завтра. В венецианском посольстве наверняка царит гробовая тишина, сестры Фраскати предаются скорби, делла Мирандола привыкает к жизни узника в Клементине, а Штекельберга, способного хоть немного развеять наползающую тоску, нет, и податься мне совершенно некуда. Впрочем...

Оставив на столе россыпь серебряной мелочи, я выбрался на улицу, и, пройдя десяток шагов, очутился возле неприметного дома, над парадной дверью которого выступал каменный нос корабля. В окне второго этажа призывно мерцали отсветы горящих свечей. Попробовать напроситься в гости? В худшем случае меня вежливо пошлют ко всем чертям, что станет достойным завершением этого сумасшедшего дня.

Тук-тук-тук — приглушенные удары дверного молотка. Скрип нехотя отодвигаемой заслонки на зарешеченном оконце, прорезанном в створке. Дремлющий на ходу слуга, с идиотским глубокомыслием изучающий мою физиономию, долгие маловразумительные расспросы, затянувшееся ожидание и переминание с ноги на ногу, пока старикан одолевал лестницы и докладывал госпоже — и внезапный скрежет отпираемых замков. Пани Домбровска соглашалась принять неожиданного позднего визитера.

...До Клементины я добрался не в полдень, а только часам к двум следующего дня. Отнюдь не по той причине, что, как кажется, лежит на поверхности. Неотразимую мадемуазель Маргарет совершенно не волновали устремленные к ней грешные помыслы. Думаю, если бы под окнами ее дома затеяли очередную свару католики и протестанты, она бы того не заметила, поглощенная высоконаучными штудиями. Вдобавок, у драгоценнейшей дамы моего сердца сидели гости, люди, о которых я давно слышал, но пока еще не имел сомнительного удовольствия встречаться лично.

Первой мне на глаза попалась девица с лошадиной физиономией профессиональной старой девы и водянистыми бесцветными глазами, создающими обманчивое впечатление многозначительно-загадочных. Мисс Джейн Келли, надежда и опора дряхлеющего магистра всевозможных естественных и оккультных наук Джона Ди. Хотелось бы знать, чем сия особа умудрилась прельстить поднаторевшего в искусстве плетения интриг и заговоров мэтра, что он почти официально признал ее своей ученицей? Можно еще понять выбор магистра, будь мисс Келли хорошенькой, но в данном случае приходилось согласиться с тем, что мадемуазель Джейн обладает некими скрытыми достоинствами, о которых ведомо только мэтру Ди. Трещала она без умолку, и казалось, будто на каждом произнесенном ею слове красовалась огромная пылающая печать с надписью: «Глубинный смысл сего ведом только посвященным».

Подвижный, чрезмерно элегантный для алхимика и остроумно-языкатый человек средних лет, предпочитавший в одежде черные цвета, но слегка изменивший хорошему вкусу, нацепив на себя массивную золотую цепь, оказался Жеромом Ла Гранжем, сумевшим лет пять назад воспользоваться расположением императора и занять местечко под солнцем, то бишь на Златой уличке. Однако теперь, насколько я знал, дела мэтра находились не в лучшем состоянии — его исследования по нахождению философского камня зашли в тупик и обещанное короне магическое золото по-прежнему оставалось недосягаемым. Мсье Ла Гранжа со всех сторон осаждали кредиторы, и он удерживался на плаву лишь благодаря скучающим аристократам Малой Страны, пользовавшимися его услугами предсказателя будущего и астролога. Составляемые им гороскопы выгодно отличались от творений его коллег и неплохо оплачивались, что позволяло мэтру смотреть в будущее с определенной долей оптимизма.

Вместе с Ла Гранжем пришел его постоянный спутник и, видимо, компаньон в раскрытии тайн Вселенной — немногословный англичанин, питомец Кембриджа, доктор Майкл Уолш. На периферии общества болтался неизменный пан Жегота, явно понимавший в ученой беседе одно слово из десяти, но внимавший всему сказанному с восторженностью новообращенного.

Меня представили как «давнего друга», мэтры благосклонно кивнули, мисс Келли, слегка смутив хозяйку дома, выдала тираду о том, как они все счастливы видеть человека, чей разум не замутнен фальшивыми проповедями римских святош, и началась вековечная игра в загадки, доведшая меня к утру до головной боли похлеще той, что приносит тяжкое похмелье. Благородное общество мастерски умело напускать туман и жонглировать многозначительными полунамеками, я старался не отставать, лихорадочно запоминая все подозрительное и пытаясь понять — что же им от меня надо? В конце концов у меня сложилось пакостное впечатление, будто мадам Маргарет допустила незадачливого секретаря папского легата в свой маленький салон лишь для того, чтобы ее друзья вволю могли отточить свою сообразительность.

Новость об аресте Мирандолы слегка удивила и, похоже, обрадовала ученое сообщество, так же как предположение о возможном крахе карьеры Маласпины. Они явно знали что-то об этих двух людях, но не собирались открывать своих тайн первому встречному. Мне удалось перевести разговор на приснопамятный Орден Козла и выслушать заверения в том, что Орден — не более, чем плод воспаленной фантазии инквизиторов, которым повсюду мерещатся заговоры чернокнижников и которые готовы подозревать всех и каждого если не в сатанизме, то в колдовстве. Посплетничали о наместнике Мартинице, в последнее время вдруг начавшем благоволить к сообществу Златой улички, повздыхали над печальной судьбой мадам Галигай (правда, вполголоса назвав ее «неудачницей» и «недоучкой»), и под утро разошлись, весьма довольные проведенным временем.

Не слишком настойчивая попытка на прощание слегка прижать пани Маргариту в темном уголке успехом не увенчалась, однако сильного протеста тоже не вызвала, что обнадеживало...

Я вернулся в дом на Градчанской, намереваясь хоть немного вздремнуть и заодно узнать, не объявился ли сгинувший отец Алистер. Напрасно: Мак-Дафф по-прежнему разгуливал неведомо где, а на столике для корреспонденции лежала присланная из Клементины записка герра Мюллера, адресованная ему и мне, со строжайшим наказом прибыть к завтрашнему полудню на правый берег.

Требования своего начальства я не выполнил, но, как выяснилось, немногое потерял. Когда я примчался в монастырь святого Клемента (полаявшись со стражниками на воротах, не желавшими впускать какого-то подозрительного типа), добрался до непримечательного строения, выполнявшего роль тюрьмы, и робко сунулся в дверь, из-за которой доносились громкие и раздраженные голоса, то застал самый пик скандала. Его преосвященство кардинал пражский Чезаре-Луиджи Маласпина за минувшую ночь пришел к выводу, что не станет так просто сдаваться на милость победителей. Маласпина принял вызов представителя всемогущей инквизиции и в данный миг отстаивал свое решение с мужеством, заслуживающим уважения.

Слухи о том, что нижние этажи зданий Клементины по щиколотку залиты водой и кровью невинных жертв инквизиции, оказались лишенными всяких оснований. Обычная полуподвальная комната со сводчатым кирпичным потолком, сквозь маленькие зарешеченные окна пробивается тусклый дневной свет, смешиваясь с отсветами горящего камина. Длинный стол под красным сукном, предназначенный для членов трибунала, над ним висит огромное распятие черного дерева, возле стен тянутся ужасно неудобные на вид скамейки для свидетелей. Задвинутый в угол стол с письменными принадлежностям, очевидно, был предназначен для секретаря. Никаких тебе скрипучих колес, дыб и блоков для страппадо. Впрочем, они вполне могут скрываться вон за той низкой дверцей, охраняемой парой равнодушных подчиненных фон Цорна. Сам герр Альбрехт сидел на массивном табурете возле забранного решеткой очага и отчаянно скучал.

Из знакомых лиц присутствовали собственно его высочайшее преподобие герр Мюллер, отче Лабрайд и аббат Якуб, расположившиеся за столом. Тихонько сидели несколько здешних монахов, занявших места свидетелей. Неподвижная черная тень в доминиканском плаще, обосновавшаяся на сундуке под окном, пошевельнулась и, к моему величайшему изумлению, обернулась молчаливо взиравшим на развитие событий отцом Алистером. Мое запоздалое появление прошло почти незамеченным, только отец Густав кратким кивком указал мне на стол с бумагами.

Слово держал кардинал Маласпина, стоявший в центре зала. Он громыхал, обличал, срывал маски, призывал к справедливости и тщательности, дабы не покарать невиновных, цитировал отцов церкви и, кажется, решил взять на себя роль добровольного защитника делла Мирандолы. К сожалению, это ни на кого не произвело особого впечатления. Герр Мюллер не дал Маласпине довести свое юридически выверенное логическое построение до конца, перебив резко заданным вопросом:

— Помнится, вчера мы обсуждали грядущую судьбу некоторых хорошо знакомых нам людей?.. Вы просили дать время на размышление, я уступил вашей просьбе. Теперь я жду ответа — да или нет?

Маласпина замялся. На поддержку ему рассчитывать не приходилось. Однако неведомые нам обязательства, взятые на себя самозванным кардиналом, не позволяли ему отступать, и итальянец попытался найти обходной путь:

— Ваше высокопреосвященство, мой долг верного сына Церкви...

— Да или нет? — рыкнул отец Густав так, что вздрогнули охранники у дверей, а я едва не опрокинул чернильницу.

— Нет, — очень тихо сказал Маласпина. — Я... Я не могу.

— Хорошо, — казалось, господин легат ничуть не удивился. — Стража, впустите свидетеля.

Дверь скрипнула, явив монаха-доминиканца и следующего за ним приснопамятного Каспера фон Краузера, нацепившего на физиономию маску благостной почтительности. Мне захотелось выругаться. Фон Краузер сгинул из нашего поля зрения еще летом, пристроившись к свите герра Мюллера и последовав за ним в Париж. Я искреннее надеялся, что мы никогда больше не увидим этого скользкого типа, однако он вернулся, словно фальшивая монета или дурная новость. Место и время его появления выбраны самые подходящие — перед нами предстает не кто иной, как добропорядочный горожанин, стремящийся обличить скрывающихся еретиков.

Маласпина с недоумением покосился на нашего внештатного стукача, но ничего не сказал.

— Этого человека вы имели в виду? — вопросил отец Густав. Краузер ожесточенно затряс головой:

— Его, его, святой отец! Он самый, как есть он!

— Достаточно, — повинуясь жесту председателя суда, безымянный монах аккуратно и умело вытащил продолжавшего что-то выкрикивать фон Краузера наружу.

— Позвольте узнать, что означает сей фарс? — холодно осведомился Маласпина.

— Теперь это вас не касается, — непререкаемым тоном отрезал герр Мюллер. Аббат Якуб быстро зашептал ему что-то на ухо, но отче Густав отрицательно скривился. — Видит Бог, я пытался отнестись к вам по справедливости, дать вам шанс осознать свои заблуждения и отступиться от них, но вы предпочитаете упорствовать. Что ж, с этого мгновения из пражского кардинала Луиджи Маласпины вы становитесь Чезаре Маласпиной, обвиняемым в присвоении чужого имени и чужой должности, соучастником в преступлениях, направленных против Господа и созданий его, в практиковании чародейства, вызове духов и, помимо того, в заключении договора с одним из присных Князя Тьмы.

Маласпина оторопел. Признаться, я тоже. Отец Густав вернулся к своей излюбленной тактике «битья в лоб». Впрочем, итальянец еще неплохо держался — надо отдать должное. Видывал я таких, кто, осознав, что попался в лапы инквизиции, тут же либо хлопался в обморок, либо еще до начала допросов начинал признаваться во всем, включая греховное сожительство с собственной покойной прапрабабушкой и содержание имеющих вид тараканов злобных демонов в пустых бутылках из-под шнапса.

— Ваши обвинения беспочвенны! — если красноречие и изменило кардиналу, то сообразительность пока еще оставалась при нем. — Кроме того, ваши полномочия не распространяются на меня, ибо на этот пост я назначен...

Ему опять не дали договорить.

— Герр Альбрехт, подведите этого человека поближе, — скучающе распорядился папский легат. — Синьор Маласпина, подойдите и ознакомьтесь.

Герр Мюллер отодвинул в сторону разложенные перед ним чистые листы и несколько книжных томов. Под ними скрывалось бумага, появления каковой я, в сущности, давно ожидал — заполненная не далее как прошлым утром ватиканская булла с подписью святейшего Папы, всецело одобряющая арест грешного кардинала города Праги.

Маласпина уставился на нее так, как человек мог бы смотреть на ядовитую змею, заползшую в дом и устроившуюся подремать в его любимом кресле. Кажется, он изучал каждое слово, каждый завиток на украшающей края листа широкой кайме и каждую трещинку в печати красного сургуча, на которой глубоко оттиснулись изображения тиары и посоха с изогнутой в виде бараньего рога рукоятью. Он смотрел и смотрел, точно пытался навсегда сохранить в памяти прямоугольный отрез желтоватого пергамента или испепелить его взглядом. Бывший кардинал даже попытался дотронуться до ставшего губительным текста, чему воспрепятствовал фон Цорн, стоявший позади него и невозмутимо отведший слегка подрагивавшую руку сеньора Чезаре в сторону.

— С сегодняшнего дня вы лишаетесь всех своих привилегий и званий, — немедля забубнил отец Лабрайд, ткнувшись в поспешно развернутый листок с какими-то записями. — Посему вам надлежит передать в руки представителей церкви незаконно присвоенные вами символы священного сана и проследовать в отведенное вам место, где со смирением дожидаться дня заседания суда.

Маласпина попятился. Не знаю, на что он надеялся, придя в Клементину, но сейчас все его надежды рассыпались в прах, уносимый ледяным ветром. Он в упор посмотрел на отца Густава (тот не отвел взгляда, должно быть, давно привыкнув к подобным состязаниям в выдержке), огляделся по сторонам, словно не понимая, как здесь очутился и что это за место, и дергаными движениями испортившейся заводной игрушки начал снимать висевший на груди крест — изящное произведение искусства из слоновой кости и серебра. Избавившись от знака принадлежности к духовному сословию, итальянец не положил его на стол, а продолжал держать, раскачивая на цепочке и болезненно-внимательно следя за мерцающими на чеканном серебре бликами.

Отче Лабрайд, не выдерживавший тягомотных проволочек, привстал, дабы забрать распятие. Бывший пражский кардинал вскинулся, и, прежде чем ему успели помешать, резким движением швырнул маленький сверкающий предмет прямо в распахнутый зев камина.

А потом запрокинул голову и закричал. Просто закричал, как угодившее в капкан животное — без слов, на одной долгой, пронзительно свербящей в глубине мозга ноте. И я все-таки разлил этот злосчастный пузырек с чернилами. Впрочем, на сей прискорбный факт никто не обратил внимания.

КАНЦОНА ПЯТАЯ

Практическая демонология

«...Правда и Добродетель, присущие Господу, являются вечными истинами, а не предметом переменчивых людских суждений о добре и зле. Все люди обязаны следовать по пути, указанном Церковью, и только Церковь обладает правом определять жизненное предназначение человека. Все другие идеи являются ложными и не могут быть приемлемыми. Существует не просто единый для всех Бог, но только один единственный Господь. Поэтому дьявол постоянно прилагает усилия, дабы собрать своих сторонников среди людей и установить свое правление. Всякий, кто поддерживает дьявола, выступает против христианского Бога, и, следовательно, должен быть остановлен Церковью прежде, чем распространит свои порочные идеи дальше...»

Затрепанный томик «Молота Ведьм», постоянно сопровождающий отца Лабрайда, подвернулся как нельзя более вовремя. Мне настоятельно требовалось отвлечься. Не желаю больше ничего видеть и слышать. Я не участник, я только свидетель и хочу им оставаться. Отгородился развернутой книгой и помалкиваю. Вроде присутствую и вроде как меня нет. Записывать мне особо нечего, все равно сейчас идет terrifio — предварительная стадия дознания без применения средств телесного устрашения. Вот он, допросный лист, да несколько строчек на нем — результат двухдневных усилий господина Мюллера и отца Лабрайда, разбавленных сладкоречивыми увещеваниями аббата Клементины и незамысловатыми намеками ландскнехтов фон Цорна. Как я уже не раз убеждался, за сорок восемь часов можно сломать самого закоснелого еретика и самую злейшую ведьму. Но Маласпина держится. Пока держится, ибо отец Густав проявляет несвойственное ему человеколюбие и не отдает распоряжения перейти к допросам с пристрастием. Взбучка, недавно полученная бывшим кардиналом от не в меру рьяных швейцарских солдафонов — это еще цветочки.

А допрос обвиняемого тянулся и тянулся, как нескончаемая греческая трагедия или пьяный разговор...

— Ваше имя?

— Чезаре-Джанбаттиста-Людовико Маласпина.

— Когда и где вы появились на свет?

— 11 октября 1582 года от Рождества Христова, Болонья, провинция Эмилия-Романья, Италия.

— Известна ли вам причина, по которой вы находитесь здесь?

— Меня безосновательно обвиняют в колдовстве.

— Одно ваше пребывание здесь является доказательством вашей вины. Однако вам дается возможность раскаяться. Начинайте ваше признание и расскажите, как вы оказались вовлечены в этот чудовищный порок.

— Не имею представления, о чем вы говорите. Мои возможные пороки, как грешного создания Господня, сводятся разве что к честолюбию и присвоению чужого имени вкупе с чужой должностью, в чем я охотно признаюсь и готов понести наказание.

— Кто надоумил вас так поступить?

— Собственная гордыня.

— Вам были зачитаны показания свидетеля, пострадавшего от ваших колдовских действий. Признаетесь ли вы в попытке сделать из означенного человека вампира?

— Эта невинная овечка, случаем, не фон Краузер?

— Отвечайте. Личность свидетеля не имеет никакого значения.

— Пусть он повторит свою ложь мне в лицо!

— Как обвиняемому, вам запрещено видеться со свидетелем, дабы не оказывать на него колдовского влияния. Вы признаете истинность обвинения?

Вторые сутки подряд одно и то же. Допрос длится по шесть-семь часов, иногда больше. Не знаю, как Маласпина до сих пор умудряется сохранять здравомыслие и присутствие духа. В протоколах пока не значится ни одного зловещего Affirmat — «подтверждает». Итальянец всякий раз умудряется уйти от прямого ответа. На что он надеется? Герру Мюллеру вот-вот надоест изображать милосердие и тогда за дело возьмутся всерьез.

Судебная комната, находящаяся в одном из корпусов Клементины, маленькая, темная, в ней постоянно висит запах гниющих отбросов — долетает с монастырской выгребной ямы, что ли? Меня от этой вони уже тошнит. Никто не разговаривает, кроме председателя суда, сиречь герра Мюллера, и помогающего ему отца Лабрайда. В кратких перерывах, впрочем, тоже царит молчание. У отсутствовавшего целые сутки отче Алистера внезапно испортился характер: после ареста Маласпины я кинулся было к нему со своими новостями и догадками, а в ответ получил недвусмысленное предложение заниматься своими делами и не лезть туда, куда не просят. Я открыл рот, дабы возмутиться, затем немного подумал и решил не торопиться с умозаключениями. У отца Алистера вполне могут иметься какие-то свои соображения и планы, которые пока не следует разглашать. Однако минул уже второй день, а Мак-Дафф по-прежнему хранит молчание и упорно игнорирует мои вопросительные взгляды. Что-то тут не так...

Делла Мирандола все это время провел под замком, однако его не допрашивали. Все правильно: человека сперва надо выбить из колеи привычной жизни, лишить уверенности в себе и заставить понять, что отныне его жизнь и смерть находятся в руках братьев ордена святого Доминика. Что там у нас сказано по поводу необходимости допросов с применением физического воздействия у благочестивых Шпренгера с Крамером?

«Поскольку преступное содействие дьяволу носит не физический, а духовный характер, оно не может быть доказано в рамках законного получения показаний. Колдовство — исключительное преступление, «crimen excepta», настолько сложное и серьезное по составу, что все обычные процедуры установления истины здесь недействительны. Наилучшим способом доказательства связи между дьяволом и человеческим существом было бы свидетельство самого дьявола. Но, поскольку Творца Зла невозможно вызвать в суд и заставить свидетельствовать, надлежит получить полнейшее признание от совращенного им человека. Действия, направленные против христианской Церкви, считаются изменой, заслуживающей смерти, следовательно, ни один находящийся в здравом уме человек, мужчина, женщина или ребенок, не мог бы самостоятельно свершить столь сурово наказуемый поступок. Таким образом, подозреваемого в сотрудничестве с дьяволом на основании определенных признаков и предположений, нужно пытать до получения признаний, а затем покончить с ним во имя всеобщего благосостояния мира, дабы остановить разрушение дьяволом Царства Божия. Еретика следует убить и во имя его собственного блага, чтобы, умирая раскаявшимся, он не впал еще в больший грех, избежал еще больших мучений и был принят в Царство Божие...»

Вот так. Все для вашей же пользы, господа нераскаявшиеся еретики. Согласно выводам многоученых профессоров теологии и отцов-инквизиторов.

...Вчера нам сообщили, что в Клементину явилась некая пани Фраскати, расспрашивающая о судьбе делла Мирандолы. Монахи отказались с ней разговаривать, отец Густав вкушал обед, заявив, что не станет прерывать трапезу ради беседы с родственницей подозреваемого, и поручил сию тягостную обязанность отцу Лабрайду. Я увязался следом.

Нежеланных гостей сунули в одну из пустующих комнат странноприимного дома. Лючия, на чьем лице застыло выражение спокойного упрямства, лучше всяких слов доказывающее, что она способна дожидаться ответа день, два, и сколько понадобится, прибыла не одна. Унылое подкрепление составляли отец Бенедикт и Орсини, чему я не удивился, а также пара, которую я совершенно не ожидал тут увидеть — пани Либуше и Фортунати, нынче больше смахивавший на обычного горожанина, нежели владельца опального театра. Он притащил с собой вместительную кожаную сумку и извлек из нее связку документов, каковые незамедлительно всучил отцу Лабрайду.

Документы оказались верительным грамотами, подтверждающими личность Лоренцо Фортунати как представителя Венецианского Совета Десяти, выборного сообщества, надзиравшего за нерушимым соблюдением религиозных догматов и занимавшегося отловом вольнодумцев в Республике Венеции. Отец Лабрайд нахмурился, я, приглядевшись к бумагам повнимательнее, хмыкнул себе под нос, но промолчал. Тексты и печати предъявленных грамот весьма походили на настоящие, а вот вписанное в них имя...

Синьор Лоренцо пустился в многословные и путаные объяснения того, как представитель Совета оказался в должности главы лицедейской труппы, а закончил двумя почтительнейшими просьбами: не выдавать его подлинное имя и позволить увидеться с арестованным делла Мирандолой — если не ему лично, то хотя бы синьорине Фраскати или духовнику посольства. Первую просьбу отец Лабрайд пообещал выполнить, по поводу второй заявил, что разрешение свиданий не входит в его полномочия и при всем уважении к должности синьора Фортунати... В общем, обратитесь к отцу Густаву. Нет, не сегодня, а дня через три-четыре. Возможно, он согласится вас принять и подумать, что можно сделать, ведь вообще-то заключенным не разрешается общаться с оставшимися на свободе родными.

— Держались бы вы отсюда подальше, мадемуазель, — вполголоса добавил отче Лабрайд, поняв, что Лючию не переубедить. Итальянка надменно вскинула подбородок:

— Я имею право знать, что случилось с моим родственником! Вы не можете выставить меня за дверь, как... как...

Отец Лабрайд безнадежно махнул рукой и ушел, хлопнув на прощание дверью. Пани Кураже показала ему вслед не слишком пристойный жест. Я потихоньку отвел Лючию в сторону и зашипел:

— Синьорина, вы чем думаете? Скажите спасибо, что отче Лабрайд не сцапал вашу теплую компанию как сообщников и соучастников! Где вы раздобыли эти паленые бумажки?

— У друзей, — робко сказала Фраскати-младшая. — Думаете, он заметил подделку?

— Даже я различил ее с расстояния в десять шагов! Пани Лючия, вы рискуете не только своей головой, но и жизнями ваших приятелей. Поезжайте лучше домой, а синьору Лоренцо скажите, чтобы не выпускал актеров без охраны даже пробежаться до соседней лавки. Кстати, как себя чувствует мадам Андреа?

— Плохо, — Лючия бессильно развела руками. — По-моему, у нее лихорадка. Я хотела позвать лекаря, но теперь никто не рискнет связываться с нами. — Она посмотрела на своих единомышленников, сбившуюся в тесную группку, и печально добавила: — Вот все, что осталось. Друзья познаются в беде, n'est ce pas?

— Qui, — мрачно согласился я. — Но не все потеряно. Мирандола и господин кардинал еще живы, и это главное. Мало ли что может случиться?

Кого я пытаюсь убедить — ее или себя? Финал этого дела был предрешен в тот давний день, когда Краузер явился в крепость Консьержери. Ну почему я позволяю втягивать себя в то, что меня не касается? Я пытаюсь оставаться только очевидцем событий, но никак не их участником!

Третий день. Снисходительность отца Густава приказала долго жить. Наш конклав переместился этажом ниже, в комнату для допросов, щедро предоставленную аббатом Якубом. Пан Гибернов в своей любезности даже провел небольшую познавательную экскурсию — для стремящегося к всестороннему познанию мира отца Фернандо и меня. Маласпина должен поблагодарить фон Турна и господ протестантов: во время прошлогоднего мятежа им удалось проникнуть в монастырь, где они спалили или переломали все орудия допросов. Монахи, конечно, обзавелись новыми, но самыми простейшими, которые нетрудно соорудить с помощью обычных веревок, позаимствованных на мельнице старых жерновов и ремней от конской упряжи.

Возник краткий спор на тему: кому, собственно, предстоит заняться самой тяжкой стороной дознания, то есть управляться со всем этим добром — людям фон Цорна или обычно нанимаемым для этой цели мастерам? Отец Густав надавил авторитетом, и герр Альбрехт отправился подыскивать добровольцев. Таковые не замедлили отыскаться, и теперь действо происходит в сопровождении аккомпанемента, производимого скрипуче проворачивающимися колесами, натягивающимися ремнями и тягуче-бесформенными звуками, отдаленно напоминающими человеческую речь. Чтение больше не спасает. От сегодняшнего завтрака я предусмотрительно отказался, однако подступающая тошнота то и дело напоминает о себе. После часовой обработки Маласпина вроде бы задумался о почетной капитуляции, но герр Мюллер сам все испортил, решив преждевременно прибегнуть к методу «доброго» и «злого» следователей. Отец Алистер отнесся к навязанной ему роли «сочувствующего» без должного старания, итальянец его раскусил, и все началось сызнова.

— Верите ли вы в существование ведьм?

— Мне не доводилось встречать ни одной особы женского пола, заслуживающей подобного наименования.

— Значит, вы утверждаете, будто все приговоренные и сожженные доселе еретики осуждены невинно?

— Я на подобных судах не присутствовал и лично никому приговора не выносил.

— Заслуживающий доверия свидетель заявляет, будто вы навели порчу на имперского наместника Франциска фон Клая, отчего он преставился. Так ли это?

— Вот уже седьмой месяц я безуспешно пытаюсь разыскать хоть какие-то следы пропавшего фон Клая. Как по-вашему, святой отец, похоже это на наведение порчи?

— Имеются показания свидетеля, утверждающие, что вы совместно с делла Мирандолой, послом Венеции, занимались чародейством. Так ли это?

— Ложь от первого до последнего слова.

— Вы заключили брак между делла Мирандолой и женщиной по имени Андреа Фраскати, хотя последняя к тому времени еще не была признана вдовой перед лицом Церкви. Вы знали об этом обстоятельстве?

— Первый супруг синьоры Фраскати исчез более полугода назад, о нем не имелось никаких известий, его сочли умершим. Возможно, этот брак был несколько поспешным, но против него никто не возражал.

— Имеются показания свидетеля, утверждающего, будто делла Мирандола и сгинувший фон Клай — один и тот же человек, колдовским образом изменивший свою внешность. Так ли это?

— Конечно, нет! Большей чуши мне еще не слышать еще не доводилось!

Допрос, кажется, зашел в тупик: Маласпина не подтвердил ни одного выдвинутого против него обвинения, а прибегать к более сильным методам воздействия герр Мюллер почему-то не спешил.

За дощатым столом председателя суда вспыхнуло яростное и неразборчивое перешептывание. Как я заметил, отче Лабрайд в союзе с аббатом Якубом настойчиво пытался в чем-то убедить нашего Великого инквизитора. До странности молчаливый Мак-Дафф от участия в дискуссии уклонился, хотя отец Густав несколько раз интересовался его просвещенным мнением. Наконец партия сторонников перехода к решительным мерам одержала победу, его высокопреподобие снисходительно кивнул, к столу подозвали стоявшего у дверей караульного и отдали ему какое-то распоряжение. Ландскнехт поспешно удалился, Маласпина получил заслуженную передышку — ему даже позволили посидеть в углу на охапке почти свежей соломы и принесли ведерко с водой — но для меня все это представало сменой декораций перед следующим актом трагедии.

Продолжение не замедлило последовать. Из коридора донеслись звуки яростной возни, перемежаемой сдавленными вскриками, ударами и топотом кованых сапог по каменным плитам. Кого-то без всякого почтения волокли вниз по лестнице в подвал, а он изо всех сил сопротивлялся. В узком дверном проеме возникла очередная заминка, разрешенная чьим-то могучим пинком, и в допросную комнату подобием пушечного ядра влетело новое действующее лицо. Его немедля подхватили стражники, быстро нацепили «ярмо» — увесистый железный брус с болтающимися на концах браслетами наручников и расположенным посредине широким ошейником — и определили на положенное место: в трех шагах от высокого трибунала. Привлеченный шумом Маласпина, к тому времени впавший в полуобморочное состояние, туповато воззрился на собрата по несчастью.

— Мрачноватое местечко, — невозмутимо высказался делла Мирандола, тщетно пытаясь найти такую позу, в которой «ярмо» казалось бы менее тяжелым. — А-а, господин Мюллер? В иные времена я сказал бы «Добрый день», но сегодня что-то не хочется. Признаться, ваш способ приглашать гостей мне тоже не нравится. Что это такое — схватили, запихали в какой-то гроб на колесах, привезли, затолкали в камеру и бросили на произвол судьбы! Там, знаете ли, холодно и весьма неуютно. Сижу вот третий день, размышляю...

— О чем же, позвольте узнать? — без малейшего признака иронии осведомился отец Густав. — Может, о спасении вашей заблудшей души?

— Скорее, о спасении моего угодившего за решетку тела, — беспечно откликнулся бывший посол Венеции. — Душа, если верить мудрецам, создание эфирное, неуловимое, а потому заточению принципиально не подлежащее. Но ваша душа, святой отец, если таковая имеется, напоминает мне, с позволения сказать, шарманку с одной-единственной мелодией. Да и та не отличается благозвучием, — он переступил с ноги на ногу и уже иным, деловитым тоном продолжил: — Скажу сразу, дабы не повторяться. Каяться и признаваться в чем-либо я не собираюсь, ибо на мне нет никакой вины перед людьми. Что же до провинностей перед Богом... В свой срок Он сам рассудит, чего я заслуживаю. Полагаю, люди, подобные мне, одним своим существованием и непризнанием установленных порядков невыносимо отравляют жизнь вашей чернорясой братии, а потому я очутился в сем заведении. Если так, то отпустите непричастного к нашему маленькому конфликту Чезаре, и попробуйте поговорить со мной. Нет, в самом деле, святой отец, вы что — боитесь меня? Зачем вам эти толстенные стены, цепи, вышколенные караульные и все такое прочее? Давайте поговорим, как подобает посвященным людям: вы выскажете свое мнение, я свое, и разойдемся с миром!

— Заманчиво, но совершенно неприемлемо, — в голосе герра Мюллера прозвучал смутный намек на сожаление, не знаю, насколько искренний. — И рассуждения ваши, синьор Аллесандро, несмотря на их притягательность, тоже ошибочны. Впрочем, вы вольны заблуждаться, как угодно, пока личные воззрения не становятся общим достоянием. На вашей родине существует поговорка, вы наверняка ее слышали: «Голос дьявола сладок, как мед». Боюсь, что с вами случилось то же самое, и одному из тех, кто прислушался к вашим речам, придется сполна расплачиваться, — святой отец широким жестом указал на сжавшегося в углу Маласпину. — Потому меня заботит только одно: не позволить вам и далее разбрасывать семена вашего сладкого обмана. Будем считать, что я не слышал ваших громких слов о том, что вы не намерены каяться. Вы покаетесь и, если понадобится, сделаете это прилюдно, перед всеми, кто имел несчастье вам поверить. Я забочусь о душах, синьор Мирандола, об этих, как вы выразились, эфирных созданиях, беспокоюсь об их благополучии и о том, чтобы они не попали в недостойные руки. Если для их спасения придется уничтожить вас — что ж, я это сделаю. Не без горечи, потому что мне жаль ваших родных, на которых обрушится такой позор, и жаль вас, так неосмотрительно распорядившегося полученным от Господа существованием. Может, вы хоть сейчас прислушаетесь к голосу собственного благоразумия?

Теперь-то я понимаю, отчего в Риме столь благоволят к уроженцу Вормса, брату ордена святого Доминика Густаву Мюллеру. Надо быть окончательно очерствевшим душой или глухим от рождения, чтобы не откликнуться на такую проповедь. Маласпина, кажется, поверил — зашевелился и сделал попытку что-то сказать. Делла Мирандола, тоже внимательно слушавший, покачал головой:

— Не верь ему. Он умеет только пугать. Все, чего он добивается — запретить человеку думать собственным умом и иметь мнение, отличное от вдолбленных благоглупостей. Помни, что я тебе говорил и чему учил. Боль преходяща, смерти не существует, и никто не вправе распоряжаться твоим разумом.

— Значит, вы не желаете проявить добрую волю и смирение, — подвел итог отче Лабрайд и для пущей важности добавил: — Секретарь, занесите в протокол.

Что его дернуло за язык? Бюрократ несчастный... До того Мирандола не замечал моего присутствия, чему я потихоньку радовался, но теперь он специально развернулся вместе со своим «ярмом», дабы полюбоваться, как я ерзаю за колченогим столом и неуклюже пытаюсь прикинуться предметом скудной обстановки.

— Вот еще одна боязливая душа, — спокойно и отчасти разочарованно заметил итальянец. — И добро бы страшилась чего-нибудь стоящего. Нет, шарахается от себя самой! Эй! — сделать вид, будто обращаются не ко мне, не получилось. — Перестаньте бояться! Вам не надоело изображать скучного типа, якобы только и умеющего скрипеть пером да злословить себе под нос? Вы же нечто совершенно иное!..

— Довольно, — отец Густав треснул ладонью по столу, отчего закачался и едва не опрокинулся шандал с чадящими свечами — даже на этом расчетливые монахи Клементины сэкономили. — Мирандола, у вас еще будет возможность вволю потрепать языком, а сейчас заткнитесь. Возьмите этого, — слабо трепыхавшегося Маласпину рывком подняли на ноги. — Господин аббат, с чего бы вы посоветовали начать увещевание сего упорствующего в своих заблуждениях грешника?

Глава Клементины многозначительно прокашлялся, надулся, уподобившись бойцовому петуху, и с видом вещающего надмировую истину оракула изрек:

— Выпороть мерзавца!

— Оставьте его, он ни в чем не виноват! — это уже делла Мирандола.

— Вам необходимо его молчание, дабы он не разгласил порочащие вас сведения? — любезнейше уточнил герр Мюллер. Бывший посол не нашелся с ответом, но ничто больше не имело значения, потому что его толкнули в угол, а кто-то раскрутил длинную, тонко свистящую плеть, и оставалось единственное спасение — уставиться перед собой, медленно перебирая множество чисел от единицы до бесконечности, запретив слуху воспринимать хлесткие, царапающие звуки.

— На каких условиях вы заключили договор с дьяволом?

— Что стало причиной смерти Франциска фон Клая?

— Вы убили Луиджи Маласпину по наущению дьявола?

— Многих ли вы околдовали и сделали кровопийцами?

— Какой амулет вы видели у Андреа Мирандолы и верно ли, что она пробавляется чародейством?

— Кто еще соучаствовал вашим злодеяниям?

В спертом воздухе маленького, облицованного серым гранитом помещения, где из стыков между камнями медленно сочилась вода, клубилось нехорошее предчувствие. В большей или меньшей степени оно завладело всеми нами, и, косясь по сторонам, я видел его приметы. Темным ангелом оно стояло позади отца Лабрайда, отнимая его врожденную уравновешенность и подсовывая взамен воинствующее неприятие. Оно заставило наиболее разумного из нас, отца Алистера, отодвинуться в тень, прекратив любые попытки вмешаться в ход дела, и превратив аббата Гибернова в точное подобие сытно похрюкивающего борова. Из-за него герр Мюллер все больше походил на явившегося из средних веков фанатичного мракобеса, приносящего церкви, которой он так рьяно служил, больше вреда, нежели пользы. А может, они всегда были такими, а я просто не хотел замечать очевидного?

— Нет-нет-нет-нет, — зашелся истошным визгом Маласпина, и я вдруг увидел, что на разложенных передо мной бумагах поверх чернильных строк расплываются мельчайшие брызги крови — или показалось? — Ты же обещал, что не допустишь этого! Ты обещал! Обещал и бросил меня подыхать! Спаси меня! Ты говорил, что...

— Я не разбрасываюсь обещаниями.

Голос — ясный, металлически-чистый, умный и лукавый, бесстрастный и дразнящий.

Лицо — совершенная золотая маска, не мужчина и не женщина, но нечто общее, лик древней статуи, остановленная юность, не ведающая тления. Чуть вытянутые к вискам глазницы заполняет густая смолистая чернота, в глубине которой плавают еле различимые серебряные искры. Иссиня-белые волосы, больше похожие на плохо выделанную шерсть или грубоватый парик.

Оно напоминает человека — туловище, голова, две руки, две ноги, но я не возьмусь объяснить, что в нем от человека, а что нет. Неизменно одно — золотая бесстрастная маска, живая темнота глаз, лишенных даже намека на зрачки, жесткие белые пряди с синеватым отливом.

Вот он и пришел. Вызванный неведомо кем неизвестно откуда, новая пражская легенда, то ли демон, то ли языческий бог, зовущий себя легким, звонким именем, схожим с именем удивительнейшего из художников времен Возрождения.

Леонард.

КАНЦОНА ШЕСТАЯ

Снегопад в темноте

— Мирандола! Синьор Мирандола! Аллесандро!

Тишина. Попробуем по-иному.

— Леонард, отзовитесь! Эй, есть кто дома?

Два этих имени, как ни странно, принадлежат одному человеку, или существу, если вам угодно. Тому, что содержится в самом надежном из имеющихся подвалов Клементины, и которому я тайком наношу визиты. Пока везет, за минувшую неделю не попался. Если святые отцы прознают об этих прогулках — можно смело заказывать поминальную мессу.

В камере завозились, забрякали цепями, натужно раскашлялись и ворчливо осведомились:

— Кого там принесло? Опять на допрос, что ли?

— Это я, — тяжелый деревянный щит, закрывающий крохотное оконце, через которое стража должна неусыпно наблюдать за узником и передавать ему пищу, нехотя поддается моим усилиям и сдвигается. В камеру проникает узкая полоска света от горящего в коридоре факела. Впрочем, щель слишком маленькая, чтобы разглядеть что-то внутри. Отец Густав распорядился отпускать арестанту свечи и разрешил жечь их три часа в сутки, но запас тощих монастырских свечек быстро иссяк, а о новых не побеспокоились, здраво рассудив, что тратиться на смертника не обязательно. — У меня для вас подарки в преддверии грядущего Рождества, ловите.

Принесенные свертки один за другим исчезают в отверстии, ворчание с недовольного сменяется на обрадованное.

— Свечи. Бумага, пара карандашей. Припрячьте получше. Так, это письма. Прочтете — сожгите. Теперь пошла пища насущная. Пирог с яблоками, только что из печки, еще теплый. Правда, пекли его иудеи, вас это не коробит? Нет? Тогда дальше... Что предпочитаете — местную паленку или херес?

— Херес откуда? — деловито уточняет мой невидимый собеседник.

— Из Малаги, купил на днях в лавке возле пристани. Похож на настоящий.

— Давайте, — маленькая плоская фляга ныряет в полутьму оконца, за ней следует увесистый промасленный пакет:

— Отбивные и немного пражских колбасок — с наилучшими пожеланиями от пани Эли. На сегодня все.

— Благодарствуем, — усмехаются за дверью. — Слушайте, вам не надоело каждый день таскаться туда-сюда с этими мешками? А поймают?

— Надают по шее и отпустят, — бодро отвечаю я, стараясь не задумываться над такой возможностью. — В худшем случае, засадят переписывать протоколы, сляпанные отцом Фернандо. Человек закончил Толедский Университет, а до сих пор пишет с ошибками...

Молчание. Похрустывает разворачиваемый пергамент.

— Как там Маласпина?

— Хуже некуда, — говорить правду чрезвычайно неохота, но другого выхода нет. Только зная действительное положение событий, можно планировать дальнейшие действия. — Кажется, он в самом деле сошел с ума, что для святых отцов равнозначно одержимости. Проводят экзорцизм за экзорцизмом, а толку пока — чуть, — прислоняюсь к толстой, обшитой в несколько слоев железом, створке, чтобы видеть пролет скупо освещенного коридора и вовремя улизнуть, если на лестнице в дальнем конце появится тень приближающегося стражника или монаха Клементины, решившего проверить, все ли здесь в порядке. Впрочем, ни караульные, ни святые братья не горят чрезмерным рвением, отлично зная — бежать отсюда невозможно.

— Я его подвел, — с трудом проталкиваются наружу еле слышные слова. — Обещал больше, нежели мог дать.

Ни добавить, ни возразить мне нечего. Пытаюсь сменить тему:

— Синьорина Фраскати просила передать — у них все в порядке, она пытается хлопотать об отсрочке суда и более полном расследовании...

Замолкаю, понимая, насколько нелепо это звучит. Решающее заседание трибунала состоится через пять дней, и ничто не в состоянии этому помешать. Лючия разрывается между больной сестрой, которой становится все хуже, и пражской коллегией адвокатов. После неудачной попытки Фортунати она разыскала какого-то безумца, решившегося выступить на грядущем процессе в защиту Мирандолы. Думаю, это намерение не осуществится. Завтра, в крайнем случае послезавтра, сей правовед обдумает все хорошенько и пойдет на попятный — по собственному решению или вняв подсказкам более умудренных опытом коллег. Святая инквизиция в лице господина Густава Мюллера не собирается выпускать из когтей такую добычу. Еще бы — настоящий воплощенный демон, да еще еретик и вольнодумец впридачу.

Однако сейчас тот, кто молча стоит с другой стороны дубовой двери — обычный человек по имени Аллесандро делла Мирандола, некогда посол блистательной Венецианской республики, а ныне заключенный монастыря святого Клемента в Праге. Где шляется Леонард — сказать трудно. Он обязательно вылезет во время допроса, чтобы поддержать своего... владельца? друга? собрата по несчастью?.. но в иное время он отсутствует. Я уже научился понимать, когда разговариваю с Мирандолой, а когда — с обитающим внутри его души демоном. Впрочем, трудно не заметить различия. Леонард — подлинное стихийное бедствие, заключенное в человекоподобную форму, ничего не боящееся, но, как я все больше убеждаюсь, почти ничего не могущее в этом мире. Дело не в проникновенных молитвах святых отцов (как они твердо убеждены) и не в чарах холодного железа, созданного человеческими руками (как полагает сам Леонард и некоторые другие сочувствующие, в том числе я). Дело в окружающем мире. Он слишком изменился с той далекой поры, когда в нем заправляли Леонард и его сородичи.

Если бы знать, как повернуть все вспять... или как отправить Леонарда обратно. Это наверняка знает мэтр Никс, по ошибке призвавший демона сюда, но как заставить его пойти на союз? Магистр не в фаворе при императорском дворе, больше жизни боится инквизиции и пребывает незнамо где. Даже если — рискнем предположить — мне удастся как-то его убедить, провести в Клементину и обеспечить безопасное осуществление ритуала возвращения, у герра Мюллера все равно останется лакомый кусочек — делла Мирандола. Только теперь лишенный защиты своего запредельного покровителя, обычный человек, способный вытерпеть определенное количество часов на дыбе и над жаровней, который затем начнет подтверждать все, что потребуется. Этого-то господину инквизитору и надобно. Показания Мирандолы отлично совместятся с показаниями наполовину свихнувшегося Маласпины, их дополнит готовый на все фон Краузер и иже с ним, за которыми далеко ходить не надо, и загремит по Европе такое дело, какого не видывали со времен разгрома ордена тамплиеров и Жака де Молэ, обрастая соучастниками, добровольными помощниками и кострами. А потом?

Да, что потом?

— Мне пора, — заслонка, поскрипывая, встает на место, прочно отрезая Мирандолу от крохотного островка свободы. Сквозь толстые доски еле слышно доносится:

— Эй! Не приходите больше, слышите? А то будем жариться на одном костре!..

У него еще сохранилась способность находить в сложившейся ситуации что-то забавное... Впрочем, так ему и положено, ведь в его душе обитает неизвестно как проникший туда демон смуты, карнавалов и веселья, не знающего преград. Интересно, а Леонард понимает, насколько глубоко он влип? Что с ним станется, когда Мирандолу затащат поверх груды сухой соломы и поднесут факел? В том, что это произойдет, я не сомневался. Отец Густав закусил удила и пер напролом: «Демон и его приспешники должны быть уничтожены, а до того — раздавлены морально!»

Наконец, отцу Алистеру удалось вдолбить в крепколобую тевтонскую голову господина председателя трибунала немудрящую истину: что, ежели существо, обитающее в душе Мирандолы и не поддающееся никаким экзорсизмам, вообще не подвластно физической смерти? Хороши же будут братья святого Доминика, пытаясь сжечь или каким иным способом извести бессмертное создание! Неудача, естественно, предоставит еретикам и прочим злопыхателям возможность вволю посмеяться над оплошавшими инквизиторами, и не причинит ни Мирандоле, ни связанному с ним Леонарду ни малейшего вреда. Вывод? Нужно срочно определить слабые места демона!

От Маласпины в этом отношении толку не добились — после первых допросов он вообще стал невменяем, и либо начинал выкрикивать нечленораздельные проклятия, либо незамысловато удалялся в страну грез. Отец Фернандо безвылазно просиживал в библиотеке Клементины, перерывая сочинения по демонологии — от новейших до самых древних, относящихся к XIII или XIV веку — в поисках ответа на вопрос: чем можно запугать демоническое существо, да не обычное, а никак не укладывающееся в рамки теологических описаний? Ничего подходящего он пока не обнаружил, а день суда неумолимо приближался.

«День суда — Судный день, — ернически подумал я, выбираясь из подвалов Клементины. Ведущие наверх ступеньки носили посередине плавный изгиб — след множества прошедших по ним ног. — Как бы меня не запрягли помогать Фернандо... И все же — кто такой этот Леонард, как он попал сюда и почему из всех людей выбрал для своего вместилища именно Мирандолу? Не может быть, чтобы он захватил первого попавшегося человека! Зачем он подарил отцу Алистеру яблочко? Это наверняка знак, сакральный символ, а мы не можем разгадать его потаенного смысла...»

О зеленом яблоке отец Алистер, как я понял, предпочел умолчать. Разумно. Каждый имеет право на маленькие тайны.

Пока я торчал в подвале, из нависших над шпилями пражских колоколен пепельно-сизых туч просыпался мелкий, колючий снег. Я шагал вдоль длинного флигеля, красного, с грязно-желтыми выступами плоских колонн, и уныло размышлял, куда податься — сегодня, в воскресенье, допросов не намечалось. Флигель примыкал в дому настоятеля, несколько комнат в котором теперь принадлежали отцу Густаву и его помощникам, в том числе и мне. Узкий переулок отделял владение аббата Гибернова от левого крыла собора святого Климента и заканчивался возле стены, означавшей границу монастырских владений. Там имелась небольшая калитка, запертая на засов. В самом деле, прогуляюсь-ка я в город. Послушаю vox populus, так сказать. Заодно и передохну от царящего здесь тихого кошмара.

Затверженное правило вначале изучать все подозрительные места на предмет возможных засад и нежелательных встреч, а только потом соваться, оправдала себя целиком и полностью. Возле приоткрытой калитки беседовали двое: человек в черном плаще доминиканца и какой-то вертлявый тип. Присмотревшись, я без труда узнал герра Мюллера и фон Краузера, а вслушавшись, весьма насторожился.

— Театр, вот в чем загвоздка! — быстро говорил пан Каспер, оглядываясь через плечо в поисках шпионов и не догадываясь взглянуть чуть дальше по переулку. — Он же чего демон? Не стяжательства там, и не обжорства, а именно карнавалов, святой отец! Всяческих лицедейских представлений, богопротивных зрелищ и греховных празднеств! Потому все, кто околачивается в этом балагане — его служители. Пока они остаются с ним, ничего ему не сделается, святой истинный крест! Как в языческие времена — пока люди верят в своего божка, таскают ему жертвы и молятся, он существует!

— Значит, если актеры герра Фортунати исчезнут из Праги... — задумчиво протянул отец Густав.

— ...Не поможет! — перебил фон Краузер. — Уехать-то они уедут, но повсюду разнесут новость: мол, у лицедеев отныне имеется свой покровитель, и с каждым днем число его адепетов... адептов будет прибывать и прибывать! Ежели вы попытаетесь его убить, чего он заслуживает, выйдет еще хуже — его будут чтить как мученика.

— Однако допустим, что изгнанная из Праги труппа сгинула по дороге. Например, угодив в разбойничью засаду или оказавшись на поле военных действий, — кинул пробный камешек председатель инквизиционного трибунала. Пан Каспер задумался и отрицательно помотал головой:

— Без толку. Слухи неистребимы. Взамен «Таборвиля» придут другие. Говорю вам, святой отец, единственное надежное средство — заставить актеров отказаться от союза с демоном во плоти. Пусть при всем честном народе выйдут и заявят, что больше не желают иметь с этой тварью ничего общего, что ошибались, заблуждались, обманывались и так далее. Вот тогда посмотрите, как он запоет!

— Хм, — озадаченно произнес герр Мюллер. — Идея не лишена некоторого изящества. С исчезновением моральной и духовной поддержки верующих в него людей демон может не только потерять изрядную часть своего могущества, но и вообще сгинуть...

— Ага, ага, — с наводящей на нехорошие размышления горячностью подхватил господин осведомитель. — Ни к чему нам никакие демоны. Мы тут, в Чехии, с ними завсегда так боролись. Объявится какой, изловить и к ногтю — кто твои приспешники? И приспешничков-то на костер, на костер... Сразу становятся как шелковые, уж поверьте!..

Мелко кланяясь, фон Краузер толкнул задом незапертую калитку и вывалился на улицу. Отец Густав посмотрел ему вслед с выражением одновременно презрительным и сочувственным, прикрыл чугунную створку и быстро зашагал вдоль крепостной стены к входу в дом аббата, явно намереваясь обсудить полученный совет. Я потоптался на месте, ожидая, пока он скроется из виду, и выскочил наружу. Пан Каспер удалялся в сторону Карловой улицы. Пойти за ним? А смысл? Он сообщил председателю трибунала все, что хотел (сомневаюсь, чтобы подобный способ борьбы с демонами был национальной чешской традицией. Мысль о возможной связи между Леонардом и актерами фон Краузеру нашептал обладатель куда более изощренного ума), и с чистой совестью отправился по своим делам. С другой стороны, а вдруг он сейчас направляется на встречу к этому самому загадочному умнику, дабы доложить о своих успехах и посеянных зубах дракона?

Значит, начинаем играть в соглядатая и, пользуясь жаргоном парижского Двора Чудес, «падаем на хвост». Будет любопытно узнать, кто это в Златой Праге такой сообразительный и какие у него цели.

Каспер фон Краузер топал себе по улице короля Карла IV, одной из старейших в городе и некогда служившей коронационным путем чешских королей, останавливался возле лавок и разносчиков, а шагах в тридцати за ним плелся я, изображая скучающего бездельника. Снег прекратился, под ногами хлюпала размокшая грязевая каша. Улица завершилась на Малой площади, отведенной под зеленный рынок, но сейчас половина лавок стояла закрытыми, а торговля в открытых не отличалась заметной живостью. Мы обогнули Старомястскую радницу — ратушу (я чуть не упустил моего подопечного, заглядевшись на огромные куранты с золотыми астрономическими символами и фигурками святых. Говорят, создателя этого шедевра по завершению работы ослепили, чтобы он не мог создать ничего подобного для другого города), вышли к темной двубашенной громаде храма Девы Марии перед Тыном, и тут кто-то окликнул меня по имени.

От неожиданности я оглянулся. Шагах в трех от меня стоял Джулиано Орсини, а в отдалении маячила группка развеселых юнцов студенческого вида вкупе с хихикающими девицами-мещаночками.

— Изучаем Прагу? — спокойно и чуть насмешливо поинтересовался итальянец. Я не встречал его с времен шумного ареста Мирандолы, и впервые подумал: собственно, какую должность занимал в венецианском посольстве этот на редкость невозмутимый молодой человек? Мы с самого начала воспринимали его присутствие в особняке на Влашской как нечто само собой разумеющееся, ни разу не задумавшись, откуда он там взялся.

— Изучаем, — подтвердил я, краем глаза продолжая следить за фон Краузером. Тот миновал площадь перед собором и застрял возле лавочки, торгующей статуэтками Мадонны, крестиками и прочими чудодейственными реликвиями. — А вы тут какими судьбами?

— Так занятия кончились, — недоуменно пожал плечами Орсини.

— Какие занятия? — не понял я.

— В Каролинуме, само собой. Вам что, никто из наших не разболтал? — сообразил Джулиано. — Я там учусь, на юридическом факультете. Осталось еще два года, и тогда в свет явится синьор адвокат Джулиано Орсини, с правом ведения гражданских и уголовных дел...

Он невесело фыркнул, а я в очередной раз подумал, что нет более сложной загадки, нежели ближние твои. Отпрыск знатнейшего итальянского семейства изучает юриспруденцию в пражском Университете... Все в порядке вещей. Нынче власть заключается не в благородном происхождении, а в деньгах и знаниях.

Пан Каспер закончил болтать с продавцом реликвий, приобретя какую-то безделушку, и бодро зашагал вверх по неизвестной мне широкой улице, уходящей куда-то в сторону бывших городских укреплений. Мысль пойти за ним уже не казалась такой привлекательной. Какое мне, в сущности, дело до проблем фон Краузера, никогда не вызывавшего у меня ничего, кроме отвращения?

— Не хотите с нами? — добрался до моего слуха голос Орсини. — Мы собирались в «Прашну Брану», есть тут неподалеку такое приятное местечко. Дальше по Целетной, — он махнул рукой, указывая направление. Та самая улица, по которой отправился Каспер. От судьбы, как говорится, не увильнешь.

Идти в самом деле пришлось недолго, и, к моей радости, мы оказались позади студенческой компании, отделившей нас от фон Краузера, но позволявшей мне иногда видеть сутулящуюся фигуру моей добычи. Похоже, она устремлялась к той же цели, что и мы.

По молчаливому уговору Джулиано не задал ни одного вопроса о судьбе делла Мирандолы, догадываясь, что расспросы ни к чему не приведут, а помочь ему я не в силах. Потому разговор крутился возле последних пражских сплетен: фон Турн опять повздорил с Мартиницем; безвылазно засевшего в Карлштейне императора Рудольфа, по слухам, непрерывно бомбардируют письмами из Рима с требованием принять меры к разошедшимся «чешским братьям»; вчера на Златой уличке кто-то из алхимиков скрещивал красного льва с золотым быком на водяной бане и устроил изрядной силы взрыв, завершившийся пожаром... Кстати, знаете пана Витольда Жеготу, ну, того юнца, который старательно пытается влезть в какое-нибудь оккультистское сообщество? Мальчишка от чрезмерных умственных усилий подцепил горячку. Теперь мэтр Ла Гранж демонстрирует на нем свое искусство врачевателя, но пока безуспешно.

Пороховая башня внезапно появилась над окружавшими ее домами — трехъярусное золотисто-коричневое сооружение в готическом стиле, с множеством тонких башенок, стрельчатых бойниц и красной черепичной крышей. Пан Каспер, помедлив и воровато оглядевшись, юркнул в гостеприимно приоткрытые двери дома, на чьем фасаде красовалась заметная даже в наступающих ноябрьских сумерках ярчайшая вывеска: золотой донжон в полукруге надписи «Прашна Брана». Выходит, у меня есть возможность совместить два дела: проследить за фон Краузером и глянуть на объявившегося в городе певца по кличке Лэрц. Если он, конечно, тут.

Студиозусы и их подружки шумно ввалились в трактир, следом вошли мы с Джулиано. Небольшой продымленный зал с десятком столов, казалось, до отказа наполнял звук хрипловатого голоса, уже знакомого мне по давешним беспорядкам на Кржижовницкой площади:

Когда неделя за неделею в тюрьме неслась,

И приближался час отправки на галеры,

Я на нее смотрел в окно, к железным прутьям прислонясь,

И говорил себе: «Любовь моя, химера!»

Но даже в сказочных морях такой красотки нет,

И даже в Африке не знал бы я покоя.

Скучней нормандского коровника казался Новый Свет,

И потому я деру дал из-под конвоя.

Она летела впереди,

И вывела к своим стопам,

С душою демона в груди,

Химера с крыши Нотр Дам...

— Вам повезло, — наставительно сообщил Орсини. — Перед вами новейшая достопримечательность Праги. Смотрите и запоминайте.

— Это кто? — немедля поинтересовался я.

— Дерек Шиммель, он же Лэрц, он же, по образному выражению круга его рьяных поклонников и поклонниц, Последний Мейстерзингер, — с кривоватой ухмылкой перечислил Джулиано. — Талантлив, но мрачноват. Синьор Фортунати, по слухам, намеревается сманить его в свою труппу...

Песня о воришке, влюбившемся в статую химеры с собора Парижской Богоматери, пришла к своему печальному завершению, студенческая братия, молотя кружками по столам, заголосила «Еще!», а я рыскал глазами по сторонам, ища, куда запропастился фон Краузер. Инквизиторский осведомитель отыскался в дальнем углу, где коротал вечер в одиночестве, и я почувствовал разочарование — видимо, пан Каспер пришел сюда без всяких тайных целей.

Лэрц тем временем спрыгнул с огромной пивной бочки, исполнявшей роль сцены, крикнув, что продолжение воспоследует, как только он перекусит, и начал пробираться к очагу, по пути отказываясь от многочисленных приглашений разделить компанию и остановившись только возле крохотного стола на двоих. Там сидела девушка — пухленькая, с круглой симпатичной мордочкой и длинными каштановыми косами, наряженная в крикливо-яркое красное платье и таращившаяся на своего приятеля прямо-таки обожающим взглядом. «Француженка Яна или Жанна, про которую рассказывал Мотл», — решил я.

В трактире повис обычный неразборчивый гул беседующих голосов, нарушаемый то пронзительным смехом девиц, то ученым спором между студентами, то обрывком разудалой песни. Фон Краузер под шумок тоже обзавелся собеседником: к его столу подсел невысокий тип, только что вошедший с улицы и с ног до головы завернутый в мокрый темный плащ. Вот незнакомец откинул капюшон, мелькнули рыжеватые локоны и я с некоторым изумлением признал не кого иного, как доверенное лицо наместника Мартиница — Станислава Штекельберга. «Прашна Брана» что, становится самым модным заведением Праги? Какого черта сюда принесло Штекельберга, без насущной необходимости не высовывающего носа за пределы Градчанского кремля и Малой Страны? Или он исчерпал свой кредит у пани Эли? Я буду не я, если не узнаю, о чем они шепчутся!

Кто-то из приятелей позвал Орсини, итальянец извинился и ушел. Воспользовавшись моментом, я переметнулся поближе к столу фон Краузера, ткнулся в чью-то оставленную кружку и навострил уши.

— Он поверил, — приглушенно, но торжествующе сообщил пан Каспер. — Эта тупоумная саксонская скотина поверила всему, от первого до последнего слова!

Штекельберг кивнул и вымученно улыбнулся. Вид господина секретаря наводил на мысль, что этот человек вынужден заниматься делом, которое ему совершенно не по душе, а потому испытывает не только муки совести, но и физические страдания, однако не в состоянии сделать решительный шаг, бросить все и уйти. Краузер не обращал на это внимания, разглагольствуя:

— Им конец. Точно говорю, конец! Скажите пану наместнику, пусть ни о чем не беспокоится и занимается своими делами. Еще до Рождества господа инквизиторы разделаются с ними. Глядишь, повезет, и театр заодно приберут к рукам. Кстати, мэтр Никс говорил, что ему для дальнейших опытов нужны молоденькие девицы. Актерки не подойдут? Там такие есть — загляденье... — Каспер выкроил масляно-восхищенную физиономию.

— Я спрошу, — отсутствующим тоном пообещал Штекельберг и поднялся, снова запахиваясь в черную ткань. — Значит, можно передать, что все готово?

— Заключительное заседание трибунала назначено на следующую пятницу, через пять дней, — фон Краузер допил свое пиво, бросил на столешницу пару серебряных марок и тоже оторвался от табурета. — Если все пойдет, как задумано... Загляните сюда денька через два, тогда я буду в точности знать, как обернутся дела в Клементине, — он хмыкнул и вполголоса добавил: — Да успокойтесь вы, все идет, как надо. Не выкрутиться им, святой истинный крест, не выкрутиться! Пан наместник — умнейший человек, он все правильно рассчитал, а в инквизиции, где всем заправляет упрямая бестолочь Мюллер, никто ничего не заподозрит. А коли вдруг заподозрят, возмущаться не станут. Где это видано, чтобы инквизиторы признавались, будто загребли кого-то по ошибке? Идите, я выйду следом.

Пан секретарь снова кивнул, точно выполняя заученное движение, и тенью выскользнул из зала. Осведомитель задержался, снисходительно взирая на веселящихся студентов, и степенно прошествовал к выходу. Я смотрел ему в спину, и в голове моей воцарялось звенящее, тревожное предчувствие грядущих неприятностей.

Кто-то осторожно дотронулся до моего плеча, ехидно осведомившись, не увидел ли я призрака — вернулся Джулиано. Времени на раздумья и колебания не остается, нужно либо начинать действовать, либо плюнуть на все, тянуть сладковатую наливку с привкусом лесных орехов, слушать Лэрца и постараться все забыть. Мне это не касается. Меня это не касается. Меня...

— Джулиано, мне потребуется ваша помощь. Возможно, придется набить кое-кому морду. Также возможно, что нам в руки попал кончик нити, способной вытащить Мирандолу и Луиджи из-за решетки. Но это наверняка будет опасно.

Боже, это что, я сказал?

— Пошли, — Орсини, спасибо ему, не стал выспрашивать подробности.

Мы выскочили из теплого уюта трактира в плывущий мимо ноябрьский вечер, промозглый и запорошенный снова начавшимся снегопадом. Штекельберг, похоже, успел уйти довольно далеко, чему я в душе порадовался. Мне вдруг захотелось, чтобы этот запутавшийся в собственных прегрешениях юнец получил возможность расстаться с прежней жизнью и начать все заново.

— За кем мы идем? За ним? — деловито спросил Джулиано, показывая на почти неразличимые в серых сумерках очертания движущейся впереди фигуры. — Я могу узнать, кто это?

— Каспер фон Краузер, вроде бы как человек инквизиции, но в последнем я теперь здорово сомневаюсь, — на ходу бросил я. — Синьор Джулиано, похоже, что братья святого Доминика вляпались в коровью лепешку таких размеров, что и представить страшно...

— Что я должен делать? — без малейшего признака волнения спросил итальянец.

— Сам не знаю, — честно признался я. — Думаю, мы сейчас попытаемся расспросить его кое о чем. Скорее всего, он не захочет отвечать или начнет выкручиваться. Тогда... мне ничего не приходит в голову, разве что попытаться оглушить его, дотащить до Клементины и допросить там с помощью отца Алистера.

Мы быстрым шагом шли по безлюдной и засыпаемой мокрым снегом Целетной улице, догоняя Краузера, мелькали фонари в подъездах домов, далеко впереди сквозь снежную круговерть проглянули два острых шпиля над собором Богоматери...

Тут-то все и случилось.

Человек возник откуда-то из переулка, уходящего в глубины гетто, и громко позвал:

— Краузер!

Любимчик отца Густава остановился, как-то странно перекосившись на один бок. Я дернул Орсини за рукав и затащил в ближайшее укрытие — глубокую арку перед входом в зажиточного вида особняк.

— Думал, отсидишься в Париже под рясами инквизиторов? — с нескрываемой издевкой поинтересовался неизвестный. — Зря, зря... Я обещал, что найду тебя — и вот нашел. Не желаешь ничего сказать на прощание?

Пан Каспер молча развернулся и бросился бежать, поскальзываясь на грязной мостовой. Он не звал на помощь — то ли воздуха не хватало, то ли догадывался, что никакой помощи не придет. Его противник устремился вдогонку, мы с Орсини, не сговариваясь, выскочили из-под арки, торопясь успеть к месту развязки неведомой нам трагедии. Краузер требовался мне живым. Когда он скажет все, что ему известно, а я сохраню это на бумаге — пусть тогда разбирается со своим прошлым и неоплаченными долгами.

Шагов через десять незнакомец поравнялся с Краузером и сцапал того за отворот плаща. Они развернулись лицом к лицу, с какой-то безукоризненной и неуместной грациозностью, точно выполняя па старинного танца. Каспер размашисто качнулся назад и упал, так и не издав ни звука.

Джулиано вполголоса отпустил заковыристое итальянское проклятие. Я услышал тихий шелест покидающей ножны стали и потянулся за собственной шпагой, хотя не думал, что она пригодится. Убийца — я не сомневался, что господин Каспер фон Краузер только что отправился прямиком к святому Петру, давать отчет о своей не больно-то праведной жизни — не пытался убежать или скрыться. Он стоял посреди улицы, держа чуть на отлете правую руку с коротким широким ножом, и смотрел, как мы приближаемся. Усиливающийся снег падал на его непокрытую светловолосую голову, таял в медленно растекающейся между булыжниками блестящей черной луже. Где-то неподалеку хлопнула дверь, истошно завизжала женщина, загромыхали приближающиеся шаги. Городская стража, как всегда, подоспела вовремя: когда все закончилось.

— Лэрц? — растерянно спросил Орсини. — Лэрц? Зачем вы это сделали?

— Из-за него погибли... — начал певец, но я не дал ему договорить:

— Потом, господа. Сейчас наша забота — смыться незамеченными. Лэрц или Дерек, как вас там, уберите ваш тесак и сделайте лицо попроще, а лучше — прикиньтесь пьяным в лежку. Запомните, мы ничего не слышали и не видели. Возвращаемся в «Башню».

Лэрц, пропустивший половину моих слов мимо ушей, вяло попытался свернуть в первый попавшийся переулок. Джулиано сокрушенно вздохнул, наградил певца коротким чувствительным ударом в живот, и, когда тот с оханьем согнулся пополам, мы подхватили его и поволокли в сторону «Прашны Браны», вопя, свистя и всячески стараясь изображать подгулявших прожигателей жизни из богатых семей. Стражники с топотом пронеслись мимо, не пожелав принять нас даже за подозреваемых.

— Что дальше? — вежливо, но озабоченно спросил итальянец, когда мы удалились на безопасное расстояние. — Краузера мы не поймали, этот тип, похоже, ничего не соображает... Я, признаться, тоже.

— Взаимно, синьор, — с истерическим смешком откликнулся я. — Как ни странно, я знаю не больше вашего. Потому сейчас мы добредем с горем пополам до трактира, сдадим этого неудачливого мстителя в заботливые руки подружки да отправимся по домам. Кстати, будет лучше, если вы воздержитесь от расспросов.

Орсини тряхнул головой, сбрасывая налипший на капюшон плаща снег, внимательно посмотрел на меня, но промолчал.

КАНЦОНА СЕДЬМАЯ

Цели и средства

Пресловутое «женское чутье», оказывается, существует на самом деле. Иначе я не представляю, чем объяснить то обстоятельство, что неподалеку от «Башни» нас перехватила юная и чрезвычайно целеустремленная особа в небрежно накинутой на голову длинной шерстяной шали. Она подкарауливала нас, прячась в чьем-то заметаемом снегом палисаднике.

— Так и знала! — горестно возопила она, увидев свое сокровище не слишком бережно влачимым двумя незнакомцами. — Стоило мне отвлечься, как он немедля во что-то встрял!

— Вы, мадемуазель, собственно, кто будете? — поинтересовался я. Начавший приходить в себя Лэрц завозился и промычал что-то маловразумительное. Джулиано огляделся и аккуратно прислонил его к облепленным мокрым снегом прутьям чугунной решетки.

— Я Жаннет, — назвалась девушка, торопливо приседая в полупоклоне. В ее речи явственно звучала французская картавость, что подтвердилось миг спустя. — Жаннет Обенкур из Лиона, Бургундское герцогство, актриса... А вы кто?

Мы представились. Жаннет смотрела на нас настороженно, но без боязни, и, еле дождавшись окончания ритуала знакомства, нетерпеливо спросила: — Так что случилось?

Орсини выжидательно покосился на меня, предоставляя право ответа, и я решил не ходить вокруг да около. Девица выглядела достаточно битой жизнью, чтобы не грохаться в обморок и не визжать на весь квартал.

— Ваш приятель четверть часа назад прикончил человека, работавшего на инквизицию, — с удивившим меня самого спокойным равнодушием сказал я. -Представители власти поспели к шапочному разбору, так что пока он вне подозрения. Из свидетелей имеемся только мы, и можете поверить — мы не собираемся кричать об этом на всех углах. Имя покойного — Каспер фон Краузер. Вам оно ничего не говорит?

— Merde! — красноречиво отозвалась Жаннет, безжалостно терзая концы шали. Ее беспечная физиономия стала чрезвычайно серьезной, а в карих глазах появилось недоверие.

— Можно поточнее? — мягко спросил я. — Видите ли, мадемуазель Жаннет, ваш друг лихо вмешался в события, затрагивающие интересы довольно обширного круга лиц, и тем нарушил многие планы... Я бы хотел знать, ради чего?

Девушка покосилась на своего приятеля, потянула меня в сторону и быстрым шепотом заговорила:

— Прошлым летом по доносу этого самого фон Краузера епископ города Пассау обвинил в колдовстве нескольких человек. В это число попали Лэрц и кое-кто из его друзей. Лэрцу удалось бежать, остальных судили и сожгли. Он пообещал найти доносчика, выяснил, что Краузер поступил на службу к чешскому наместнику, господину Мартиницу и срочно уехал с каким-то поручением в Париж. Нам сказали, что к осени он вернется, и мы ждали. Вот, дождались... — она вздрогнула, услышав громкие голоса, оглянулась, но это всего лишь изрядно набравшаяся компания студентов покидала трактир.

— Вы не знаете, какого рода миссию исполнял фон Краузер в Париже? — осторожно поинтересовался я, не надеясь, впрочем, на успех.

— Нет, — Жаннет с сожалением покачала головой. — Думаю, он опять погубил какие-нибудь невинные души, обвинив их в занятиях колдовством. Говорят, у него хорошо получалось влезать в доверие или прикидываться одержимым, чтобы вызвать к себе сочувствие... Мне ни капельки не жаль, что его убили! — почти выкрикнула она и уже спокойнее добавила: — Я только боюсь за Дерека. Знаете, его мать сожгли как ведьму спустя два месяца после его рождения. Наверное, поэтому он стал таким...

— Где это произошло? И как ее звали? — по какому-то наитию спросил я.

— Моника Шиммель из Вормса, — удивленно ответила актриса. — Это случилось почти двадцать пять лет назад, какое отношение...

— Никакого, — отрезал я, переходя к более практическим вопросам: — Мадемуазель, вы сможете провести вашего друга туда, где вы обитаете, не показываясь на глаза посетителям трактира, и позаботиться, чтобы он больше не отколол никаких трюков?

— Мы войдем через черный ход, — подал голос очнувшийся Дерек. — Потом мне придется спуститься в зал и спеть им что-нибудь, иначе начнутся расспросы, куда я подевался... За мной теперь долг, и я непременно постараюсь его вернуть. Спасибо.

Он преувеличенно торжественно поклонился, развернулся и не очень уверенно заковылял к «Башне». Жаннет бросила на нас короткий благодарный взгляд и убежала следом. Серая шаль развевалась за ее плечами, как обрывок снеговой тучи.

— Поздравляю, отныне мы соучастники преступления, — саркастично произнес Орсини. — Впрочем, если этот Краузер действительно таков, как его описывали, он получил по заслугам. Человек, сознательно и в поисках выгоды клевещущий на невиновных... Бр-р! Вы, кстати, уходите или посидите еще?

— Ухожу, — мрачно сказал я. — В Клементину. Не бойтесь, не собираюсь врываться к герру Мюллеру с радостной новостью, что знаю убийцу его осведомителя. Пусть у городской стражи и пана Мартиница головы болят. Правда, мне необходимо кое с кем посоветоваться...

— С отцом Алистером? — сообразил Джулиано. Нахмурился, обдумывая, и нерешительно спросил: — Вы настолько ему доверяете?

— Да, — в свою очередь насторожился я. — Он, конечно, инквизитор, но человек разумный и здравомыслящий...

— Вам виднее, — пошел на попятный Орсини, не пожелав объяснить свои подозрения. — В любом случае желаю удачи. Addio!

Куранты Старомястской ратуши гулко отбили десять часов вечера, их протяжный звон разлетелся над всем Старым Градом. Воскресенье подходило к концу, и я направлялся к своему временному жилищу. Сколько их еще наберется в моей жизни, этих временных крыш над головой, лишенных тепла и покоя? С другой стороны, хочу ли я упомянутых тепла, покоя и незыблемо-скучной уверенности в завтрашнем дне?

Возле тела безжалостно убиенного Краузера, несмотря на поздний час, собралась небольшая толпа, состоявшая из жителей окрестных домов и гвардейцев городской стражи. Сборище охало, ахало, оживленно обсуждало подробности и наперебой строило самые невероятные предположения. Самые притягательные зрелища в мире — пожар и насильственная смерть ближнего твоего. Никогда не приедаются.

Обойдя зевак стороной, я пошлепал по лужам дальше, припоминая начатки правил построения логических рассуждений и по мере сил применяя их к нынешним обстоятельствам. Получавшаяся картина неприглядно сверкала множеством белых пятен, но давала возможность свести часть известных мне событий воедино и прикинуть, кто в них замешан.

Итак, все или почти все, случившееся с момента нашего столь бурного знакомства с Каспером фон Краузером, можно считать заранее подстроенным. Каспера, уже зарекомендовавшего себя удачливым доносчиком и провокатором, отрядили в Париж, поручив с шумом и треском явиться в апостольскую нунциатуру Консьержери и любым способом привлечь внимание инквизиторов к определенным событиям и лицам, как-то: венецианское посольство, делла Мирандола и Андреола Фраскати, исчезновение и предполагаемая смерть наместника фон Клая, Орден Козла (что-то они в последнее время подозрительно притихли), пражские оккультисты со Златой улички, и так далее, и тому подобное... Он с блеском выполнил свое задание, герр Мюллер под грохот барабанов и с развернутыми знаменами явился в Прагу, результаты не замедлили последовать. Кардинал Маласпина изобличен в самозванстве, почти что лишен священнического сана и постепенно сходит с ума, делла Мирандола за решеткой, сидевший смирно Леонард вот-вот вырвется на свободу, театр под угрозой истребления, и за всем этим неотвратимо маячит фигура зловещего пана Мартиница, мы же как не знали ничего толком, так до сих пор не знаем. И не хотим знать.

Вот такую речь я произнес перед отцом Алистером, мирно коротавшим вечер перед камином в обществе толстенного фолианта и бутылки розового анжуйского. Он терпеливо выслушал мой крайне эмоциональный монолог, по окончании коего заботливо подвинул ко мне на три четверти полную бутыль, оловянный стакан и вазочку с мелкими сухариками, а сам впал в глубокую задумчивость. Я ел, пил и терпеливо ждал, какое решение вынесет человек, безоговорочно признаваемый мною изрядно умудренным жизнью и ее проблемами.

— Неплохой план, — наконец проронил Мак-Дафф. — Несколько рискованный, но, кто не рискует, как известно, не ездит в карете четвериком и не пьет мозельского... На многое теперь можно взглянуть иначе. Жаль, конечно, что у вас нет никаких вещественных доказательств, только подозрения и логические выводы.

— Укажите хоть один процесс, где ведьму осудили бы на основании предъявленных вещественных доказательств, а не доносов, чья истинность более чем сомнительна, — нахально заявил я. — Вопрос в другом, святой отец: что нам делать с этим знанием? Господин Великий Инквизитор вряд ли прислушается ко мне, но вам-то он должен поверить!

— Возможно, — без особого рвения согласился отец Алистер и побарабанил пальцами по столу. — Полагаете, когда мы ознакомим его с истинным положением дел, задержанных немедля отпустят и вежливо извинятся перед ними за причиненный ущерб? Как по-вашему, коли за всем этим стоит Мартиниц, он молча смирится с крушением своих замыслов?

— Какая нам разница, смирится он или нет? — недоуменно спросил я. — Он, конечно, имперский наместник и все такое прочее, но за герром Мюллером — сила Ордена и возможности Рима! Отец Густав пользуется расположением святейшего Папы Павла! Разумеется, нет никакой необходимости устраивать из освобождения Мирандолы и Маласпины грандиозное представление с шествиями и фейерверками. К тому же бывшему кардиналу понадобится долгое и серьезное лечение, а Мирандоле можно недвусмысленно намекнуть, чтобы сидел тише воды, ниже травы, и радовался жизни.

— А демон? — многозначительно напомнил Мак-Дафф. — Демон, заточенный внутри Мирандолы? Вы что же, всерьез намерены заново открыть ему дорогу в мир?

— Мир справлялся не с такими напастями, — беспечно отмахнулся я, наливая второй — а может, и третий — стаканчик. — Отче, скажите откровенно: какую опасность может представлять демон, давным-давно лишившийся могущества и угодивший в этот мир несколько против собственного желания?

Поскольку ответа не воспоследовало, я продолжил разглагольствовать, для пущей убедительности помахивая опустевшей бутылкой:

— Убедив господина председателя в невиновности обвиняемых, мы совершаем сразу несколько благих дел. Натягиваем нос Мартиницу — раз! Восстанавливаем справедливость — два! Опровергаем клеветнические измышления о произволе инквизиторов — три! Разве этого мало? Мы сюда козлопоклонников ловить приехали, помните? Орден Козла выпалывать! А чем занимаемся? Какой-то бессмысленной ерундой! Дался вам этот Мирандола с его выходками!..

— Угомонитесь, — резким и непривычно жестким голосом приказал отец Алистер. От неожиданности я осекся, поняв, что в запале вскочил с кресла, осторожно поставил бутылку на стол и присел обратно, мысленно наказав себе в следующий раз не злоупотреблять дармовой выпивкой. Мы немного посидели в тишине, нарушаемой потрескиванием поленьев в камине: я приходил в себя, Мак-Дафф собирался с мыслями. Когда он наконец заговорил, мне сперва показалось, будто я ослышался.

— Нет, — внушительно произнес отец Алистер. — Нет и еще раз нет. Я не собираюсь участвовать в предлагаемом вами беззаконном деянии и... И запрещаю вам беспокоить господина Мюллера подобными прожектами.

Никогда в жизни я не трезвел так стремительно, как сегодня. Мир летел кувырком в глубочайшую пропасть, на дне которой плясали огненные языки, небо и земля поменялись местами, а мне оставалось только растерянно хлопать глазами.

— Даже если эта итальянская парочка невиннее новорожденных младенцев, это не играет большой роли, — бесстрастно продолжал Мак-Дафф, а я оцепенело внимал. — Утверждаете, их оклеветали? Пусть так. Вы же не станете отрицать, что один из них подложно занял чужое место, а второй одержим злым духом? Они все равно пойдут на костер, но прежде послужат делу Церкви, обличив своих сообщников и единомышленников. Признаться честно, меня ни в коей мере не волнует предполагаемое участие в этом деле господина Мартиница. Процесс должен состояться и состоится, невзирая ни на что, а вам следовало бы беспокоиться не об участи взятых под стражу еретиков, а о своей судьбе. Вы знаете, что в Саламанке вами весьма недовольны?

— При чем тут Саламанка? — попытка изобразить полнейшую неосведомленность бездарно провалилась. Откуда, откуда ему известно о моих делишках?

— Вы сами себя выдали, — отец Алистер наклонился вперед, деловито поворошив россыпь углей в камине. — Слишком образованы и сообразительны для бездельничающего юнца из хорошей семьи, подозрительно хорошо осведомлены о церковных тайнах. Поначалу, еще в Англии, я принял вас за соглядатая, приставленного лично ко мне, затем решил, что ваше задание — присмотр за делами Консьержери, но для пущей уверенности глянул в бумаги отца Густава. Не вы один пробавляетесь невинными шалостями. Я не удивился обнаруженному, ибо подозревал нечто подобное — но мне хочется узнать: неужели вам не совестно? Ведь вас уже уличали в преступном небрежении своими обязанностями и потворстве тем, кто должен был пасть под ударом карающего меча Церкви? Ведь так?

Я вымученно кивнул, от всей души желая оказаться где-нибудь далеко отсюда и не слышать этого укоризненно-обвиняющего голоса.

— Генерал вашего Ордена, помнится, дал вам возможность оправдаться? — сочувственно поинтересовался старый доминиканский лис. — Вас отрядили в распоряжение Бирмингемского инквизиционного трибунала, куда вы благополучно не доехали, предпочтя отправится со мной, грешным, на континент. Отец Густав закрыл глаза на ваши минувшие прегрешения и до недавнего времени отзывался о вашей работе в весьма лестных выражениях, но теперь вы, кажется, опять взялись за старое. Я буду вынужден сообщить об этом господину Мюллеру... Как думаете, что он сделает, узнав о ваших похождениях?

— По головке точно не погладит, — буркнул я. Очень хотелось заорать, сорвать на ком-нибудь злость за собственную доверчивость и непредусмотрительность, но я прикусил язык и затолкал все мечты о возможной мести как можно глубже.

— Рад, что вы это понимаете, — снисходительно кивнул отец Алистер. Мне показалось, что он еле заметно улыбается. — Значит, мой совет не пропадет втуне. Перестаньте мутить воду и совать всюду свой любопытный нос. Полагаю, завтра вы приступите к выполнению своих обязанностей, не доставляя никому излишних хлопот? Кстати, вы не знаете, при каких обстоятельствах погиб несчастный фон Краузер?

— Понятия не имею, — чуть заплетающимся языком ответил я и нерешительно предположил: — Возможно, его убили те, кто не желал допустить его выступления на грядущем дознании...

— Хорошо, — по достоинству оценил мои мучения Мак-Дафф. — Так как насчет Маласпины?

— Закосневший грешник, еретик, безбожник, самозванец, вероятно, баловался с черной магией, заслуживает самой строжайшей кары, — уже живее отбарабанил я, проклиная все на свете.

— Просто замечательно. Видите, как все просто? — одобрительным тоном доброго дядюшки проворковал святой отец. — Про Мирандолу, так и быть, я вас не спрашиваю, ибо любому верному сыну Церкви должно быть ясно, что такое чудовище в человеческом обличье недостойно существовать на свете... Шли бы вы спать, в самом деле, — он внезапно переменил тему. — Ваши шатания по пражским вертепам не доведут до добра.

Я послушно поплелся к двери, удачно избегая столкновения с предметами обстановки, и почти добрался до створки, когда в спину мне прилетело слегка ехидное:

— Кстати, я совсем забыл сообщить вам последние новости. Его высокопреподобие распорядился взять под стражу театральную труппу Фортунати. Не представляю, зачем ему это понадобилось? Еще он возжелал усилить караулы возле камеры демона — монахи заметили там подозрительного типа, передававшего Мирандоле какие-то свертки, и встревожились: как бы обвиняемый не ускользнул колдовским способом.

Выбравшись в коридор, я бездумно зашагал сам не знаю куда, и очнулся от холода. Оказывается, я расположился на покрытых тонкой коркой льда ступенях дома настоятеля и глубокомысленно пялился в ноябрьскую темноту, разрываемую двумя тусклыми фонарями над входом. Мое душевное состояние описывалось одним емким словечком — «паршивое», и я совершенно не представлял, как буду выкручиваться. Стоит мне завтра открыть рот, и отче Алистер из лучших побуждений позаботится, чтобы мне отвели камеру по соседству с Мирандолой. Актеры «Таборвиля» под арестом, значит, предупреждения Краузера достигли цели. Единственное хорошее событие сегодня — безвременная кончина пана Каспера. Герр Мюллер и господин Мартиниц лишились своего драгоценного осведомителя и доносчика. Аминь. Однако я тоже хорош, напрочь забыв, какие нынче царят времена на земле. Никому нельзя доверять больше необходимого, а если вынужден довериться, позаботься сперва о том, чтобы знать что-то тайное о своем союзнике...

Стоп. Эта мысль заслуживает, чтобы над ней тщательно поразмыслили. Мне ведь известно кое-что из секретов отца Алистера. Если он решил действовать по принципам итальянца Николо Макиавелли, то почему я не могу поступить точно также? Правда, я понятия не имею, к чему это приведет, но ведь не ошибается только тот, кто ничего не делает, верно?

Я посидел еще немного, обдумывая возможные трудности в осуществлении своего плана, и нашел, что их не так много, как кажется на первый взгляд. Настроение слегка улучшилось, выволочка, полученная от господина Мак-Даффа, представала вполне заслуженной — впредь буду умнее и осторожнее.

«Почему бы тебе не последовать мудрому совету и не угомониться?» — исподтишка осведомилась боязливая часть сознания, но я велел ей заткнуться. Ненавижу, когда на меня пытаются оказывать давление. Из принципа поступлю иначе, чем от меня ожидают. Соваться к председателю трибунала со своими подозрениями я, конечно, не рискну, однако предпринять кое-какие шаги не помешает. Главное — не слишком задумываться, не позволять колебаниям завладеть собой и не останавливаться. Рановато сбрасываете меня со счетов, господа хорошие. Мы еще побрыкаемся, покажем, на что способны!..

Вернувшийся из недолгой отлучки оптимизм потребовал какого-нибудь подвига и, оторвавшись от промерзлых ступенек, я совершил пробежку к библиотечному корпусу Клементины, предполагая, что многострадальный отец Фернандо даже в столь поздний час корпит над рукописями и книгами. Пришлось изрядно порыскать между высоченными шкафами и полками, прежде чем я отыскал убежище младшего из святых отцов, брошенного одиноко барахтаться среди книжного моря в поисках жемчужин истины.

— Я пришел вам помогать! — жизнерадостно объявил я, увидев страдальческую физиономию недавнего выпускника Толедской школы. — Вы еще живы, мученик во имя веры?

— Почти, — Фернандо явно не мог взять в толк, с какой радости занимавшему относительно привилегированное положение секретарю нунциатуры вдруг приспичило копаться в залежах трудов по различным «логиям», но здраво решил воспользоваться подвернувшимся моментом и скинуть на меня хотя бы часть своих трудов. Он потянулся, не выбираясь из-за стола, и сквозь зевок спросил: — Который час, кстати?

— Полночь! — зловеще сообщил я. — Самое время вызывать демонов и заключать союзы с силами тьмы. Между прочим, я недавно ходил в гости к самым настоящим чернокнижникам, хотите узнать, как они это проделывают?

— Тьфу на вас, — отец Фернандо торопливо перекрестился. — Слушайте, если вы в самом деле собрались помогать, то сделайте одолжение — пошарьте на верхней полке во-он того шкафа, только постарайтесь ничего не уронить...

В библиотеке мы просидели почти до рассвета. Не сказать, чтобы наши совместные усилия принесли какой-то зримый результат, ибо на меня напал стих болтливости, а отец Фернандо, как выяснилось, имел весьма смутное представление о течении светской жизни за пределами монастырских ворот и я принялся срочно восполнять этот зияющий пробел в его образовании. Заодно, как водится, мы перемыли косточки нашим начальникам и знакомым, я выслушал добрую порцию сплетен о бытии Клементины, а под самое утро Фернандо вдруг задал весьма неожиданный и странный вопрос: известно ли мне что-нибудь о китайском искусстве?

Подумав, я честно ответил, что видел в пражских лавках редкостей гравюры и рисунки на шелке, привезенные из этой далекой и малознакомой европейцам страны, попадались мне также безделушки навроде вееров, ножей, украшений и статуэток, да еще пара очень красивых и столь же дорогих шкатулок из неизвестного дерева, инкрустированных перламутром и черепаховой костью. Этим мои познания и ограничиваются.

— А у ваших знакомых вы подобных вещиц не встречали? — сузил круг своего любопытства отец Фернандо.

— Почти в каждом доме имеется хоть одна, — я развел руками, едва не перевернув стопку мою же сложенных фолиантов. — Вас интересует некая определенная вещь?

— Черная лакированная шкатулка с перламутровым узором в виде геометрических фигур, — чуть приоткрыл завесу тайны Фернандо, но тут же разочарованно добавил: — Хотя вряд ли она здесь... Скорее всего, в Париже.

— В ней есть нечто особенное? — скорее из любезности, нежели из любопытства уточнил я.

— Не знаю, — ушел от ответа мой собеседник. — До меня дошел слух, что такую шкатулку очень целеустремленно разыскивала покойная мадам Галигай и ее дружки, вот я и спросил, может, вы что слышали...

Если бы я умел предугадывать события, то обратил большее внимание на предмет неопределенных поисков Фернандо. Однако в те дни меня занимали иные дела и иные тревоги.

КАНЦОНА ВОСЬМАЯ

Смертные приговоры

Утром следующего дня план, родившийся с воскресенья на понедельник одной промерзлой ноябрьской ночи, претворился в жизнь, но ничего хорошего из этого ровным счетом не вышло. Наоборот, все стало намного хуже.

Замысел был прост, как все поистине гениальное: дождаться, когда отче Алистер покинет свое жилище, направляясь сначала на мессу к святому Сальватору, а потом в подвалы, и явиться к нему в гости. Дверь стояла незапертой, но мне пришлось вспомнить давние занятия по искусству проведения обысков и потратить около часа, тщательно обшаривая комнаты, заглядывая во все возможные тайники и щели. В какой-то миг я испугался, заподозрив, что святой отец догадался о моих замыслах и прихватил искомое с собой, но для проформы опрокинул стоявшую в углу пустую корзинку. Из нее выпали какие-то старые тряпки и выкатилось Оно — маленькое, зелено-золотистое и свежее, точно сегодня утром сорванное с ветки.

Яблоко с яблони Гесперид, подарок Леонарда, непонятно с какими целями врученное Мак-Даффу на свадьбе делла Мирандолы и Фраскати-старшей. На ощупь оно казалось чуть теплым и, как я выяснил с помощью собственного чутья, вокруг него витал слабый медвяный запах. На миг возникло сильнейшее искушение откусить кусочек и посмотреть, что произойдет, однако осторожность победила. Сунув загадочный фрукт в прихваченную с собой сумку, где уже пребывал пяток его собратьев (купленных у уличной торговки и напрочь лишенных магических свойств), я постарался придать комнатам первозданный вид и без особого желания зашагал к месту своих ежедневных мучений — флигелю, в котором скрывались допросные помещения.

Особо не мудрствуя, я решил подсунуть яблочко отцу Густаву. Сверхъестественные и потусторонние существа, если верить демонологам, способны предвидеть будущее, и, если Леонард догадывался, что угодит в подобный переплет, он наверняка постарался заранее предусмотреть какое-нибудь средство спасения. Как поступают с волшебными яблоками в любом предании? Разумеется, едят, а потом выясняется, что закусивший редчайшим деликатесом приобрел способность либо понимать звериный язык, либо размахивать мечом с утра до вечера, а потом с вечера до утра, либо незамысловато погрузился в сон на триста лет.

«Что бы ни случилось, все на руку Мирандоле и кардиналу, — убеждал я себя. — Привычное течение следствия нарушится, а в суматохе можно провернуть многое. Я выполню обещание, данное отче Алистеру: не скажу ни слова в защиту обвиняемых. Риск исключается. Коли он заметит и опознает свое яблочко, то не сможет упрекнуть меня в краже. Ведь тогда ему придется объяснять герру Мюллеру, откуда у него завелся сей артефакт. Не опознает — еще лучше. В любом случае яблокам самой природой предназначено оказаться съеденными, и вряд ли Леонард имел в виду другой способ употребления его подарка».

Комната для дознаний пустовала, если не считать полусонного монаха Клементины, разводившего огонь в камине, и околачивающихся под дверями стражников, втихомолку дувшихся в кости. Пробравшись за стол председателя трибунала, я состроил ужасно деловитое выражение и принялся раскладывать по местам допросные листы, протоколы и прочую бумажную мишуру, заодно водрузив среди них скромную деревянную вазочку, наполненную поздними осенними яблоками. Леонардов подарочек лежал на самом верху — никто не рискнет взять угощение прежде господина папского легата, а мне того и надо.

Покончив с этим, я устроился за своим столом и стал ждать прихода святых отцов, мысленно потирая руки и чувствуя себя кем-то вроде сочинителя пьесы перед началом спектакля. Декорации расставлены, действующие лица вытвердили свои реплики назубок, зрители рассаживаются, и полотнища занавеса вот-вот разойдутся в стороны...

Но вместо успеха представление ожидал полный провал.

Сегодня тяжести молота святой инквизиции предстояло обрушиться на содержателя пражского театра Лоренцо Фортунати. Его арестовали прошлым вечером и минувшая ночь наверняка показалась ему самой долгой из всех ночей. В дознавательный зал его не привели, а скорее, приволокли, и двоим подчиненным фон Цорна пришлось во время всего слушания стоять позади итальянца, не позволяя ему упасть. Моя вера в благополучный исход дела начала стремительно таять, ибо человек, еле переживший допрос, охотно согласиться со всем, что от него потребуют сказать, но я от души надеялся на яблочко.

Тяготы предварительной стадии дознания возложили на отче Лабрайда, с чем он справился безукоризненно. На свет явился длинный исписанный лист, и неофициальный заместитель господина нунция провозгласил на той разновидности языка, что именуется «канцелярско-бюрократической» и на которой обычные люди не разговаривают:

— В ходе расследования подозреваемый добровольно дал обширные, развернутые и всецелые показания, скрепленные присягой на Библии в присутствии святых отцов и представителей светского судопроизводства... — тут он сделал паузу, небрежно пробормотав: «Тут с десяток имен, я, с вашего позволения, пропущу», и продолжил: — подтвердив все выдвинутые против него обвинения, назвав имена особо злостных единомышленников, покаявшись в отрицании Создателя и преступном поклонении врагу рода человеческого...

— Понятно, понятно, — снисходительно кивнул отец Густав и пристально воззрился на синьора Лоренцо, обритого и обстриженного в соответствии с порядком ведения допросов. Обвиняемый попытался что-то выговорить, не преуспел и вернулся к прежнему полубессознательному состоянию: — Что вам удалось узнать относительно его сообщничества с демоном?

Отче Лабрайд зло зашуршал бумажками. Герр Мюллер заметил вазочку, потянулся, выбирая крупное красное яблоко, притулившееся сбоку... И вдруг, рука его дернулась, будто ладонь отца Густава кто-то направил. Великий Инквизитор небрежно прихватил лежавший сверху зеленовато-желтый плод и с отчетливым хрустом откусил изрядный кусок. Я затаил дыхание.

Ничего не произошло. Ладно, подождем. Чудеса не обязательно должны происходит мгновенно и сопровождаться шумными эффектами.

— Отрицает, — сообщил Лабрайд, явно разочарованный, что не сумел полностью оправдать доверие патрона. — Клянется, будто понятия не имел о двойной сущности своего покровителя и всегда считал его обычным человеком.

— Принимал ли обвиняемый от делла Мирандолы какие-либо амулеты, участвовал в проводимых им колдовских ритуалах или заключал договоры о служении, предлагая в качестве оплаты душу? — господин председатель расправился уже с половиной яблока, второе украдкой присвоил аббат Гибернов, пребывавший с утра в дурном настроении, вызванном, как мне показалось, тяжелым похмельем.

Фортунати, расслышавший часть вопроса, замотал головой, уронив на каменный пол несколько красных брызг, и еле слышно проговорил: «Нет».

— Деньги брал, — дотошно уточнил отче Лабрайд. — Для устроения представлений и выплаты жалования актерам. Золотые и серебряные монеты венецианской и местной чеканки. При обыске у обвиняемого изъяли несколько штук, испытали святой водой — обычные...

— На мой взгляд, — бесцветным голосом сообщил герр Мюллер, — виновность доказана apriori. Обвиняемый подтвердил, что получал золото от господина делла Мирандолы. Нам известно, что в действительности под личиной венецианского посла скрывается инфернальное существо, именующее себя Леонардом. Следовательно, синьор Фортунати добровольно согласился принимать помощь от дьявола через одного из адских демонов. Отсюда напрашивается очевидный вывод: обвиняемый заключил договор с сатаной и погубил свою бессмертную душу. Секретарь, запишите мои слова.

Пока я записывал, отец Густав жевал зеленоватую плоть гесперийского фрукта.

— Напомню, — со знанием дела продолжил святой отец, — договор с дьяволом является основой для колдовства. Таким образом, можно предположить, что обвиняемый Фортунати, заключив соглашение с силами ада, противоречил и не покорялся Господу, и действовал по наущению демонов, получивших власть над его душой. Однако...

Герр Мюллер запнулся и его речи вдруг продолжил тяжеловесный Лабрайд.

— Для его души еще не все потеряно, — заявил святой отец. — Дьявол здесь в менее выгодном положении. Во-первых, как известно, сатана действует с дозволения Господнего. Следовательно, если обвиняемый просил демона сделать что-нибудь такое, чего Господь ему не мог позволить, то потусторонняя тварь могла потерять доверие человека и подтолкнуть его к покаянию. Во-вторых...

— Сказано же, — сварливо перебил внезапно проснувшийся аббат, — вина доказана! Передать поганца в руки светских властей, чем раз и навсегда покончить с этой мерзостью! Аминь!

Отец Густав повертел то, что осталось от колдовского яблочка, в руке, и огрызок по плавной дуге отправился в камин, полыхнув там оранжевой искоркой. Теперь или никогда!

— Что говорят остальные задержанные? — поинтересовался Мак-Дафф. — Кстати, сколько их?

— Пятнадцать человек, — сверился с принесенными списками Лабрайд. — Восемь мужчин, семь женщин. Святые братья проводят с ними душеспасительные беседы, физическое устрашение пока ни к кому не применялось. Четверо просят помиловать их на любых условиях, остальные колеблются.

В дверь без стука (очевидно, следуя заранее отданному распоряжению) ввалились трое или четверо солдафонов, таща за собой слабо упиравшегося Мирандолу — именно Мирандолу, не Леонарда. Увидев, какую встречу ему подготовили, бывший венецианский посол замер, как вкопанный. Появление нового человека ускользнуло от внимания Лоренцо, изо всех сил старающегося удержаться на этом свете.

— Вы вовремя, — бесстрастно заметил герр Мюллер. — Полагаю, нет необходимости вас знакомить? — Мирандола растерянно кивнул. Фортунати оклемался до той степени, чтобы повернуть голову, увидеть своего покровителя и отчаянно затрепыхаться. — Сей субъект утверждает, что вы по доброте душевной оплачивали расходы его балагана...

— Это не преступление, — облизнув губы, спокойно проговорил Мирандола.

— Как же не преступление? Фортунати деньги брал?

— Это всем известно, сударь. И никогда не скрывалось. Я не считаю меценатство чем-то ужасным или оскорбительным. Вам моих денег жалко?

— Если бы ваших... — преувеличенно горько вздохнул инквизитор. — Я понимаю, золото — это только золото, и ничего больше. Главное, не что принимать, а от кого. Всем нам знакомый демон Леонард...

— Я не отвечаю за действия Леонарда! — заорал Мирандола. — Кого и за что тут судят, я хочу знать?

Никто не обратил на крики венецианца никакого внимания. Хотя во многом он был прав: ухватившиеся за обвинение инквизиторы действовали по своему излюбленному принципу «Каждый хоть в чем-то, да виновен».

— ...Известный нам демон Леонард, — продолжал герр Мюллер, — существо, без всяких сомнений, имеющее инфернальное происхождение, одаривал вертеп Фортунати. С чего бы явившемуся из самых черных глубин ада чудовищу помогать людям, буде они благочестивыми и искреннее преданными Господу нашему и Святой Церкви? А вы лично, уж не знаю, по наущению демона или сами, сочиняли безнравственные опусы, которые Фортунати и его приспешники показывали добрым людям, отвлекая их от служения Небесам и забот о хлебе насущном.

— Не хлебом единым жив человек, — отпарировал итальянец словами Нового Завета. — К тому же в ваших церквях слишком однообразные представления. Нельзя разыгрывать одну и ту же пьесу почти полторы тысячи лет подряд — она приестся и наскучит.

— Богохульство, — вполголоса заметил отец Алистер.

— Правда, которую вам неприятно слышать, — возразил Мирандола. — Ваше высоко-как-вас-там, чем провинился бедняга Фортунати? Да, признаюсь, я содержал его театр. Что такого? Повторяю: я за Леонарда не в ответе и помогал актерам по своей воле. Или вы решили извлечь из небытия указ старой развалины Рудольфа, запрещающего театральные представления, и сделать его своим боевым знаменем?

Светлейший легат не ответил. На его малоподвижной физиономии появилось и исчезло мимолетное выражение человека, обнаружившего досадный непорядок в своем до того безукоризненном организме, но еще не уловившего, какой именно. Я невольно подался вперед — неужели яблочко вступило в действие? Герр Мюллер слегка поерзал в своем кресле, вызвав недоуменные взгляды сидевших слева и справа отче Лабрайда и аббата Якуба, суетливо перебрал оказавшуюся под рукой пачку бумаг, закашлялся и резко встал:

— Прошу извинить меня, братья, но... Кажется, я неважно себя чувствую. Отец Алистер, завершите следствие и сформулируйте приговор. Мы располагаем и признаниями, и свидетельствами третьих лиц, следовательно, с юридической точки зрения обвинение построено безупречно. Я был бы склонен требовать у светских властей очистить эту скверну огнем, ибо церковь не допускает кровопролития...

Яблоко, похоже, оказалось бессильным — как все чары Леонарда. Мой план рухнул. Почему я не догадался лично прикончить Краузера еще вчера, когда он с таким азартом советовал господину председателю трибунала взять под стражу актеров театра? Почему не устроил побег Мирандоле? Почему позволил втянуть себя в эту смертельную кутерьму? Почему?..

Мирандола протестующе завопил. Мак-Дафф, столь внезапно получивший возможность руководить судебным процессом, распорядился заткнуть ему рот и запереть в маленькой комнатке по соседству — пусть смотрит и слушает. Отче Лабрайд раздраженно нахмурился. Говоря по совести, полномочия судьи должны перейти именно к нему, однако, следуя букве закона, отец Алистер почти что возведенный в сан кардинал Праги, он находится выше Лабрайда по должностной лестнице и герр Мюллер имел полное право оставить его своим заместителем.

Я механически водил пером по бумаге, записывая вопросы и ответы, и словно со стороны наблюдал за дальнейшими событиями. Отец Алистер, временно оказавшийся на вершине власти, развернул бурную деятельность, вызвавшую полное одобрение и поддержку оживившегося аббата Якуба. Фортунати временно оставили в покое, в зал по одному, по двое начали приводить людей из труппы «Таборвиля». С каждым из них святые отцы имели краткий, но содержательный разговор, иногда подкрепляемый внушением со стороны ландскнехтов. В итоге почти все девушки-актрисы и четверо актеров согласились публично отречься от союза с демоном карнавалов, и выслушали приговор: бичевание и изгнание из города. У кого повернется язык обвинить их в малодушии? Только не у меня. Оставшись живыми и на свободе, они еще смогут что-то сделать, пытаясь отмыть пятно, навсегда остающееся на их совести.

Шестеро отказались. Их увели в пыточную — уговаривать. Судьбу Лоренцо решили за четверть часа: владелец театра собрал остатки решительности и нетвердо, но упрямо заявил, что не собирается порочить доброе имя человека, поддерживавшего их во всем, будь их покровитель демоном или все равно кем. Пошептавшись, святые отцы обозвали Фортунати «упорствующим во грехе» и состряпали документ о передаче уличенного еретика в руки светского правосудия для осуществления положенной кары. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить, что это означает.

Конец всему.

В каком-то полусне я расслышал, как отец Алистер, преподобный аббат Гибернов и отче Лабрайд обсуждают место и время проведения грядущей церемонии воздаяния, и сходятся в едином мнении, что послезавтрашний день — среда, и Старомястская площадь ничуть не хуже всех прочих. Вдобавок наказание послужит хорошим уроком всем, кто полагает, будто святая инквизиция утеряла бдительность и своеобразным прологом к суду над основными злодеями, Мирандолой и Маласпиной. Заупрямившиеся актеры к тому времени осознают, что их старания ни к чему не приведут, и либо подчинятся, либо разделят судьбу своего бывшего содержателя.

Стукнули отодвигаемые кресла, зашуршали по полу длинные подолы ряс и плащей, кто-то аппетитно захрустел оставшимся яблочком. Как все просто. Был человек — и нет человека. Виновен, не виновен — какая разница? Все к вящей славе Божией. Глупо и наивно пытаться что-то изменить. Смирись и подчиняйся. Все равно мы все умрем, раньше или позже.

Отец Алистер, проходя мимо моего стола, посетовал на неразумие еретиков, не желающих смириться, и намекнул, что мое отсутствие на процедуре казни может быть истолковано не в мою пользу. Слабо ворочающимся языком я выговорил, что непременно заявлюсь и буду стоять в первых рядах, размахивая хоругвью с символами святейшей Инквизиции, лишь бы господин Мак-Дафф оставался доволен.

— Зря вы так, — мягко пожурил меня старый доминиканец. — Вы не хуже меня знаете, что они виновны, не в этом, так в чем-нибудь другом. А ежели мы ошиблись, значит, им обеспечено место в раю средь сонма мучеников. Постарайтесь придти и воздержаться от каких-либо выходок, о которых впоследствии пожалеете.

Они ушли. Заглянувший в комнату дознаний мальчишка-послушник в великоватой ему рясе решил, что я остался перебелять судебные документы, притащил ведро с водой и тряпку, и принялся старательно намывать изгаженный кровью и блевотиной каменный пол. Я следил за игрой гаснущих языков пламени в камине, устало отметив, что записываю на обратных сторонах протоколов какой-то текст, но не трудясь вдумываться в его смысл. Огонь погас, правая рука заныла, отказываясь держать перо, чернила кончились, свеча погасла, монашек закончил свою работу и ушел. Пришлось рыться по ящикам стола, искать новую и зажигать от сохранившихся под слоем золы угольков.

Три густо исписанных листа оказались подробным отчетом о действиях Краузера, послуживших толчком к началу Пражского процесса, моими соображениями о том, кто может за этим стоять и какие цели преследовать, а в самом низу красовалось размашистое: «Пошли вы все!» Хотелось бы знать, что я имел в виду и что мне делать с этим опусом? Сжечь? Жалко... Может, спрятать? Или просто швырнуть с Карлова моста в Влтаву?

Затолкав отчет в папку между прочими бумагами, я поковылял к выходу. Почему-то мне казалось, что уже поздний вечер, а на самом деле стоял самый разгар дня. Для разнообразия даже светило легкомысленно-яркое солнышко, отражаясь на позолоченных куполах и шпилях, отчего Прага полностью соответствовала своему эпитету «Злата» — «Золотая».

Я дошел до жилища аббата, поднялся на второй этаж, сунувшись в покои господина председателя трибунала, где наткнулся на стоявших на страже монахов. Меня вежливо выставили, растолковав, что пан Густав неважно себя чувствует и никого не принимает. «Может, помрет», — равнодушно подумал я, зачем-то всучил недоумевающему доминиканцу из Клементины свои записи и попросил с наилучшими пожеланиями передать его высокопреподобию, когда тот соизволит очнуться. Монах посмотрел на меня, как на сбежавшего из дома скорби, но обещал выполнить поручение. Я отправился дальше, предоставив ногам самим выбирать дорогу. Кажется, я бродил по облетевшей липовой алее и там меня отыскал отец Фернандо, хотевший о чем-то поговорить. Я послал его подальше и сбежал.

Очередная вспышка памяти — стою в полутемном коридоре, ведущем к камере Мирандолы. Понятия не имею, что мне тут надо, вдобавок, там теперь круглые сутки дежурят караульные. Меня окликают, спрашивают, не я ли служу секретарем у господина инквизитора Мюллера. Киваю и удивленно слышу: «Проходите. Только не сидите там больше получаса».

— Кто разрешил?

— Отец Алистер. Сказал, что вы наверняка придете и захотите повидать заключенного.

Издевается он, что ли? Интересно, как он воспримет исчезновение волшебного яблочка и догадается ли, кто его стащил? Наверняка догадается, ведь о подарке демона знали только он и я. Это мне тоже при случае припомнят. А, все равно...

Натужный скрип оттаскиваемой заслонки. Почему я не догадался притащить пузырек с маслом и хорошенько смазать ее? Или это тоже входило в игру — тюремная дверь обязательно должна скрипеть? Игры кончились, настала жизнь, и кому-то предстоит умереть раньше срока.

— Мирандола!..

Шорох внутри. О чем, собственно, нам толковать? Все потеряно и бессмысленно. Правда, мое не желающее склонить голову любопытство тянет за язык и подталкивает к краю пропасти. Терять мне все равно нечего и я отчетливо произношу:

— Я хочу поговорить с Леонардом.

— Я здесь, смертный, — без всякой паузы отзывается из темноты золотисто-звенящий голос. И этот тоже сообразил, что меня непременно принесет в этот пахнущий пылью и застоявшейся водой подвал. Неужели я настолько предсказуем?

— Твои слуги отказались от тебя. Почти все. Те, кто решил идти до конца, погибнут через день. Что скажешь?

— Они не были моими слугами. Я никого не принуждал. Они сделали свой выбор.

— Ты обещал им покровительство и не сдержал слова.

Молчание.

— Надеюсь, тебе станет хоть немного больно, когда они сгорят, черт тебя побери!

Молчание.

— Кто ты — бог, демон или что-то, чему мы не знаем названия? Зачем ты явился в наш мир? Повеселиться или заставить нас что-то понять?

— Меня вынудили придти.

— Кто? Человек по имени Филипп Никс? Зачем?

— Он ошибся. Я — не то создание, которое вы именуете «демонами», а он искал союза с демоном, причем способным уничтожать. Да, разрушать умею и я, но не материальные вещи, а понятия, устаревшие догмы, паутину воззрений, которую люди ткут вокруг себя и в которой запутываются. Меня создавали для этого — учить смотреть с иной точки зрения.

— Кто тебя создал?

— Тот, кто создал все, самой собой. Больше, насколько мне известно, во Вселенной творением никто не занимается.

— Почему ты ушел от Никса?

— Мне нечего было там делать, а подчиняться ему я не собирался. Решил воплотиться и посмотреть, сильно ли переменились смертные за прошедшие века. Нашел подходящее тело, соединился с ним, но нить жизни этого человека подходила к концу, я не мог удержать его здесь. Пришлось найти другого, согласившегося впустить мое сознание в свое.

— Мирандолу? Того, в ком ты живешь теперь? А кто был первым?

— Не знаю. Имена не слишком важны для меня.

— Что для тебя вообще важно? Ты насмотришься всласть и улизнешь, а мы останемся разгребать все, что ты натворил!

Молчание.

— Ну и пропади ты пропадом. Я ведь почти тебе поверил... Мирандолу жаль. Не повезло человеку. Вселился в него на редкость сволочной демон.

Тишина. Ухожу. Стражники косятся вслед с недоумением и чем-то, весьма похожим на испуг. Наверное, подслушивали наш разговор и непременно донесут о нем отцу Алистеру.

Высокие тяжелые ворота, окованные железом. Маленькая узкая калитка в левой створке, чтобы пройти, нужно нагнуть голову. На Кржижовницкой — обычная будничная толкотня, пестрые лавочные навесы, шум рьяно торгующихся голосов, ржание лошадей, хлюпанье грязи под ногами. Огибаю площадь слева, неуклюже лавируя между людьми и прилавками, кто-то хлопает по плечу. Встревоженный Орсини, с ним — Лэрц и Жаннет. Что им от меня нужно? Какие приговоры? Где начали возводить помост и ставят столбы? Ничего не знаю и знать не хочу. Отталкиваю чью-то руку, бреду дальше. Гранитные башни при въезде на мост, в просветах ограды качается стальная вода с желтоватыми пятнами первых льдин. Опять меня зовут или послышалось?

Изящная одноколка, затянутая сверху тисненой золотисто-красной кожей, пританцовывающая гнедая лошадь, звякают крошечные бубенчики на упряжи. Из бархатной глубины загородившей мне дорогу коляски изучающе-сочувственно смотрит женщина. Серебристый беличий мех на отворотах шубки и маленькой круглой шапочки, эбеново-черные пряди гладких волос, пристальные яркие глаза, губы Лилит — искусительницы.

— Матерь Божья, что стряслось? На вас лица нет! Куда вы идете? Вы меня слышите?

Пани Маргарита Домбровска. Пражский ангел, пражская ведьма.

— Забирайтесь сюда. Молчите, не желаю ничего слушать! С таким видом топиться впору, а не по улицам шататься! Повздорили с кем? От господина Мюллера досталось? Да скажите хоть слово!

Одноколку слегка покачивает, колеса негромко тарахтят по булыжникам, вязко чавкают через подтаявшие островки снега, бодро постукивают копыта идущей рысью лошади. Тепло, спокойно, полное отсутствие мыслей в голове. Какая разница, куда ехать? Остановились. Прибыли на место, чего-то ждем или меня дальше не повезут? Выйти? Сейчас выйду и даже постараюсь не промахнуться мимо откидывающейся ступеньки. Крыльцо, распахивающаяся навстречу дверь, коридор, блекло-зеленый ковер под ногами, матовые колпаки ламп на стенах, похожие на колокольчики. Лестница на второй этаж, высокие ступеньки, не споткнуться бы. Дверь вишневого цвета, лакированная, с бронзовым кольцом вместо ручки. Нам туда? Почему эта женщина так на меня смотрит? Я должен что-то сделать? Хорошо, я все сделаю, только не прогоняйте меня обратно, к шелесту не знающих снисхождения бумаг, падающему снегу и нависающим над головой серым сводам...

КАНЦОНА ДЕВЯТАЯ

Господа оккультисты

Важно, не с кем заснуть, а где проснуться. Место нынешнего пробуждения выглядело приятно и совершенно незнакомо: не Консьержери, не комната в особняке на Градчанской и уж точно не холодная конура в Клементине. Бледно-розовый потолок, обтянутая серебристым атласом мебель, тяжеловесный книжный шкаф в углу и по соседству, словно для контраста — жеманный туалетный столик с тремя зеркалами в причудливых резных рамах, весь заставленный коробочками-шкатулочками-флакончиками. За огромными полукруглыми окнами, наполовину задернутыми кремовыми портьерами, мелькают редкие снежинки.

Разгадку подсказал запах, витающий повсюду тонкий аромат духов, в которых преобладали вербеновая эссенция и жасмин. Значит, мы в гостях у пани Домбровской, но, хоть убей, не помню, сколько времени я тут нахожусь — день, два? И где, собственно, владелица дома?

Единственный верный способ получить ответы на вопросы — встать, отыскать кого-нибудь, кто знает больше, чем я, и расспросить. Кроме того, мне наверняка предстоит долгое и запутанное объяснение с мадам Маргарет. Надеюсь, я не позволил себе лишнего... впрочем, обычных гостей вряд ли укладывают дрыхнуть в спальне хозяев. И все-таки, какой сегодня день? Мак-Дафф с меня шкуру живьем спустит, если выяснится, что я благополучно увильнул от обязанности присутствовать на церемонии... Церемония! Лоренцо! Мирандола! Суд! Господи, спаси и помилуй! Мне нужно убираться отсюда и со всех ног мчаться в Клементину!..

Одежда нашлась почти сразу, вычищенная и аккуратно сложенная стопка занимала сиденье одного из кресел. Покончив с туалетом, я заглянул в плоскую глубину дорогого венецианского зеркала. Обитавший внутри тип мне крайне не понравился. Выражение физиономии этого субъекта поневоле наводило на мысли о парочке тревожно проведенных ночей и зреющих в его неугомонной голове далеко идущих замыслах. Тип прекрасно сознавал, что влип в нехорошую историю, но не собирался останавливаться на полпути. Он жаждал мести и весьма туманного понятия, называемого им «справедливостью», правда, не представлял, как их добиться.

Дверь спальни выходила в коридор, чудом сохраненный в моих расплывчатых воспоминаниях — зеленовато-оливковый ковер и деревянные панели на стенах. Один его конец завершался тупиком и длинным узким окном с мелкими стеклами, потому я направился в другую сторону, очутившись на уводившей вниз лестнице. С первого этажа доносились несколько раздраженные голоса, и я немного постоял на площадке, решая: спуститься или подождать, пока разговор не завершится? Кто знает, как будет воспринято мое пребывание здесь и не скомпрометирую ли я ненароком пани Маргариту. Лучше не спешить.

Присев на ступеньку, я по привычке вслушался в долетавшие обрывки реплик, быстро опознав в одном из собеседников Жерома Ла Гранжа. Его оппонент, похоже, давно преодолел рубеж пятидесятилетия, но, судя по уверенному тону, занимал не последнее место в этом мире. Возродившееся любопытство украдкой посоветовало передвинуться ниже и осторожно выглянуть между балясинами перил. К сожалению, вид сверху дал только общее представление: в самом деле, мэтр Жером и некий высокий, мрачного вида старик в складчатом черно-лиловом плаще, застегнутом на массивную золотую пряжку, и в огромном бархатном берете с легкомысленным белым перышком сбоку, опиравшийся на толстую дубовую трость.

— ...Нельзя всю жизнь оставаться карликом, суетящимся внутри следа гиганта! — увлеченно вещал мэтр Жером, подкрепляя слова размашистыми жестами. — Аристотель написал, что у мухи восемь лап, и его последователи веками повторяли слова Учителя, хотя любой, поймав упомянутое насекомое, без труда убедится, что количество его лап — шесть! Наука и мы, ее творцы и служители, просто обязаны видеть далее наших предшественников! Иначе к чему все эти университеты, школы, библиотеки и лаборатории! Возьмем, к примеру, мэтра Тихо Браге...

— Мэтр Браге следит за своими звездами, пытаясь обнаружить закономерности в их перемещении по небу, и тем опровергнуть платоновскую космогонию, в этом вы совершенно правы, — невозмутимо заметил старик. — Однако, насколько мне известно, он использует при этом только предметы, созданные по законам оптики и механики, и уж точно не прибегает к заклинаниям Темной Кибелы...

— Какая Кибела? — взвился Ла Гранж. — Послушайте, почему бы не назвать вещи своими именами? Вы явились за мадемуазель Джейн? Так вот, ее здесь нет, и, при всем уважении лично к вам, мэтр, вашим познаниям и вашим титулам, позволю себе заметить — вы начинаете смешивать различные понятия. Пани Келли — ваша ученица, но отнюдь не ваша собственность! Она самостоятельна как перед лицом светского закона, так и перед требованиями нашего ремесла, и вольна сама выбирать, у кого ей учиться и какой образ жизни вести!

Незнакомец в темно-лиловом издал неопределенно-возмущенный звук, но мэтр Жером его не услышал, поглощенный собственной отповедью:

— Если мадемуазель задумывается о том, чтобы покинуть вас, это означает только одно — ей надоело быть безгласным инструментом, о котором вы вспоминаете, когда вам требуется в очередной раз навестить ваших духов-подсказчиков! Магистр Ди, вы оказали ей несравненную честь, взяв в ученицы, но пренебрегаете своим долгом наставника, отведя ей роль...

«Так это Джон Ди! — ошеломленно сообразил я. — Великий магистр нашего времени собственной персоной! Странно, я представлял его совсем другим... Что же он не поделил с Жеромом и его приятелями — ученицу? По мне, радоваться нужно, избавившись от такой, с позволения сказать, последовательницы!..»

— Ладно, ладно, — магистр Ди обреченно махнул рукой. — Возможно, вы правы, я уделял Дженни слишком мало внимания. Тем не менее это еще не повод, чтобы переманивать ее на свою сторону. Только не пытайтесь меня убедить в бескорыстии вашей теплой компании! Хороший медиум потребен всем, а таланты пани Домбровской в этой сфере Знания весьма относительны... — старик повернулся, намереваясь уйти, но вдруг передумал, остановившись и заговорив гораздо тише, однако напряженней:

— Ла Гранж, постарайтесь меня понять. Если вы сумеете научить Джейн чему-то, чему не успел или не смог я — прекрасно, я первый выскажу вам свое одобрение. Но мне не хотелось бы узнать, что вы втягиваете ее в какие-то темные дела... Да погодите вы оправдываться, я вас еще ни в чем не обвиняю, хотя мог бы! Прекратите ваши нелепые игрища в тайные ордена, пока ненароком не угодили на костер. Этот нынешний пастырь, Мюллер — человек серьезный и опасный, а вы резвитесь у него на виду, как беспечные детишки. Так вы погубите не только себя, но и дело, которому, по вашему собственному утверждению, столь пламенно служите. И еще, — он поднял палец, останавливая готового вновь разразиться речью Ла Гранжа, — если уж вы решили признать мэтра Никса своим наставником, не позволяйте ему делать из вас слепое овечье стадо. Он погонит вас темными дорогами впереди себя и снимет все сливки, а потом бросит на произвол судьбы. То, к чему он стремится, никого еще не доводило до добра... Всего хорошего. Передайте от меня нижайший поклон пани Домбровской, а если встретите Джейн — скажите, что я не сержусь, но прошу ее серьезно поразмыслить, прежде чем принимать решения.

Хлопнула парадная дверь. Грозный магистр белой, серой и черно-буро-малиновой магии удалился, оставив Ла Гранжа в крайнем возмущении, безмерно усугубленном тем, что мэтру не позволили высказаться, и подбросив мне пригоршню новых загадок. Какой тайный орден он имел в виду? Не блаженной ли памяти Черных Козлов? Разве Ла Гранж, мадам Маргарет и их дружки являются духовными союзниками Филиппа Никса? Мне казалось, они сами по себе... Неужели Орден — их рук работа? Но зачем? Может, это очередная разновидность своеобразных забав ученых мужей, любящих придумывать несуществующие сообщества и создавать вокруг них шумиху? Недавно объявившиеся розенкрейцеры со своей «Fama Fraternitatis»2 всю мыслящую Европу на уши поставили, теперь иезуиты с доминиканцами едва ли землю носом не роют, пытаясь отыскать авторов и побеседовать по душам...

— Что он хотел?

Внизу объявилась пани Маргарита. Как всегда, безупречная, очаровательная и пребывающая вовне грешного мира. Она заворковала, пытаясь успокоить взбешенного единомышленника и выспросить подробности краткого визита господина Ди. Мэтр Жером патетически изобразил в лицах состоявшийся разговор, Маргарита, выслушав, пожала плечами и холодно отрезала:

— Его снедает зависть, только и всего. Он отлично понимает, что с кончиной Рудольфа потеряет почти все, и в первую очередь Джейн. Не волнуйтесь, mon ami Жером. Ди теперь лишь тень прежнего великого магистра, лишенная и сотой доли его влияния. Он нам не страшен.

— Однако он упомянул о некоем «тайном ордене» и настоятельно советовал держаться подальше от Никса, — доложил Ла Гранж, преданно уставившись на женщину. Пани Домбровска нахмурилась, но спустя миг ее чело разгладилось:

— Пусть говорит, что хочет. Собака лает — ветер носит. Да, мэтр Филипп не лишен странностей, но мы сумеем найти к нему подход. Главное, чтобы он не вздумал обвести нас вокруг пальца. Что же до ордена... Пора заняться слухами о прекращении его существования, он свое сделал, заставил инквизиторов побегать, как ошпаренных. Кстати, вы ходили на Старомястскую, посмотреть на этот ритуал жертвоприношения? И после этого они еще смеют называть себя «милосердными»!

— Да, — мэтр Жером недовольно скривился. — Много крика, дыма и вони. Студенты из Каролинума и люди фон Турна устроили очередное побоище, пытаясь остановить аутодафе. Кого-то ранили, кого-то помяли в толпе... Пани, вы уверены, что это действительно требовалось?

Маргарита снисходительно кивнула, и с этого мига я понял, что ненавижу эту красивую, утонченную, на редкость образованную даму оккультного полусвета, ненавижу просто и незамысловато, как некоторые не могут выносить зрелища ползущей змеи или раздавленного таракана. Значит, Лоренцо Фортунати и неотрекшиеся актеры погибли. Кто следующий?

— Кстати... — мэтр Жером глянул наверх и я невольно сдвинулся в сторону, опасаясь быть замеченным. — Как ваш подопечный?

— Пока жив, — пани Домбровска испустила короткий гортанный смешок, похожий на мурлыканье довольной кошки. Меня перекосило, ибо сомнений в характере моего здешнего времяпровождения более не оставалось. Вот тебе и отыскал родственную душу. — Пришлось его слегка опоить, чтобы угомонился. К вечеру, наверное, придет в себя и начнет выспрашивать, как да что. Милый мальчик, но до чрезвычайности любознательный и сообразительный.

— Зачем он вообще вам понадобился? — сварливо поинтересовался Ла Гранж. — Думаете, убедите его стать нашим осведомителем в стане инквизиторов?

— Почему нет? Говорят, я умею находить к людям должный подход... — голоса отдалялись, становясь все тише и неразборчивей, потом долетел скрип открываемой и закрываемой двери. Я еще посидел немного, обдумывая услышанное и мысленно извиняясь перед своей удачей, которую слишком рано счел вероломной изменницей, а затем начал спускаться вниз, настораживаясь при каждом подозрительном звуке. Желания попрощаться с гостеприимной хозяйкой не замечалось. Пусть думает о моем побеге, что хочет.

Лестница лепилась к стене обширного нижнего зала, который я пересек едва ли не на цыпочках. Юркнул в прихожую перед высокими темными створками, сунулся в гардеробный шкаф, с радостью обнаружив там собственный плащ и изрядно потрепанную шляпу, навалился на дверь и торопливо выскочил наружу, к неизвестно какому дню недели и мелкому снегопаду.

Мне хотелось догнать мэтра Ди и рискнуть задать ему парочку вопросов, но я здорово сомневался, что прославленный магистр снизойдет до беседы с каким-то там мальчиком на посылках из инквизиционного трибунала. К тому же величественный старик в черной накидке отбыл в неизвестном направлении, а где он проживает, я не знал. Ладно, отложим визит к магистру Ди до лучших времен.

Желудок во всеуслышание напомнил о себе и своих насущных потребностях. Такое чувство, что ему ничего не доставалось дня три или четыре. Оглянувшись назад, я счел, что мое бегство пока остается незамеченным, но будет весьма разумно не маячить и далее под окнами жилища пани Домбровской. С нее вполне станется затащить меня обратно и снова угостить какой-нибудь отравой собственноручного изготовления.

Через два дома по Янской улице я узрел знакомый и притягательный лист жести, украшенный изображением бравого всадника на лихо вздыбленном коне и надписью «Лошадь Валленштейна». Стрелки любых городских часов, по моим прикидкам, должны сейчас находиться между десятью и одиннадцатью утра, значит, заведение мадам Эли наверняка открыто. Пусть в Клементине меня ждет мучительная казнь за долгую и неоправданную отлучку, но я предпочитаю умереть сытым!

Человек предполагает, а судьба располагает. Яичница с ветчиной, большой пирог, начиненный земляничным вареньем, и бутылка вишневой наливки обратились в тающий снег и с прощальным бульканьем утекли в канаву. Вина за эту трагическую метаморфозу целиком и полностью лежала на родственничке отца Лабрайда. Том самом жутковатом громиле-хайлендере, которого я, помнится, уже упоминал, и который подрабатывал вышибалой в трактире Эли. Утром, надо полагать, время его трудов заканчивалось и он уходил домой, отсыпаться до вечера.

Дугал приехал в Прагу недавно, прежде побывав в Париже. Незнамо каким ветром этого шотландца сдуло с вершин каледонских гор, и понесло на континент. Он говорил, будто хотел навестить родича — патера Лабрайда, которого не видел несколько лет, но, похоже, просто решил мир посмотреть и себя показать. Не обнаружив нашего святого отца в Консьержери и получив сведения, что господа доминиканцы уехали в Чехию, Дугал рванул в Прагу. Будучи человеком самостоятельным, горец категорически отказался жить за счет нунциатуры и принимать деньги от умилившегося приездом троюродного братца-племянничка-кузена Лабрайда и нашел себе работу у пани Эли (кстати, я порекомендовал). Для пущей экзотики Дугал вырядился в шотландский костюм, а будучи еще и человеком простодушным, целыми днями развлекал гостей салона своими разглагольствованиями о цивилизации, по его мнению, «не стоившей и ломаного фартинга». Я уже слышал сплетни, будто в этого дикаря, решившего малость задержаться в городе, успела влюбиться какая-то маркиза, и посылала Дугалу весьма ценные подарки, но малознакомый с куртуазией бесхитростный шотландец все продавал евреям и пропивал. Словом, родственничек нашего патера Лабрайда превратился в очередную диковинку Праги.

— Здрас-стье, — изумленно процедил Дугал Мак-Эван, глядя на меня сверху вниз и заставляя страдать от сознания собственной неполноценности и черной зависти. — Все мечутся, как курицы с отрубленными головами, ищут его, думают — зарезали человека в темном переулке, а он вот где шляется!

— Ничего не знаю, — с этими словами я сделал попытку проскочить к спасительной трактирной двери. Безуспешную попытку, надо сказать. Рука, небрежно опустившаяся мне на плечо, по тяжести напоминала латную перчатку рыцарей прошлых времен.

— Они хотят тебя видеть, — чуть извиняющимся тоном сказал Мак-Эван. — Господин Мюллер и отец Алистер. Я обещал, что ежели встречу тебя, сразу приволоку. Пошли.

Я прикинул свои шансы в возможной драке, признал их ничтожными, вздохнул и сдался на милость победителя:

— Ладно, идем... Только сперва скажи, какое сегодня число.

Шотландец наклонил голову, подозрительно принюхался и вслух поделился наблюдением:

— Вроде не пьян... Двадцатое ноября сегодня. Суббота, к твоему сведению. Где тебя носило? Как ушел в город, так и с концами. Этот парень, итальянец, как его... Джулио?.. так вот, он говорит, будто шел в понедельник с дружками, встретил тебя на площади за мостом, хотел заговорить, а ты набросился на них, отругал ни за что, ни про что и убежал. Они решили, что ты окончательно спятил и хотели пойти за тобой, но сначала потеряли в толпе, а потом ты вроде забрался в коляску к какой-то богатой шлюшке и укатил с ней. Эй, ты случаем не у нее все это время проторчал? Ну, и как она, стоила того?

Мы поднимались вверх по Янской, я краем уха слушал разглагольствования моего спутника и стража, терпеливо дожидаясь, пока в моей голове усядется мутный осадок всех полученных сведений, а затем спросил, прервав на середине захватывающее повествование о случившейся вчера потасовке:

— Фортунати сожгли?

— Угу, — кивнул Мак-Эван. — Его, потом еще двух девиц и двух парней из его балагана. Остальные по очереди кричали, что отказываются от якшания с каким-то демоном смуты и во всем каются. Их всех выпороли, покидали в ихние фургоны, объявили указ, мол, возвращение в Прагу им отныне запрещается под страхом смертной казни и повезли прочь из города. Один вдруг заявил, что не станет каяться, начал орать, мол, все подстроено, их мучили, чтобы они отреклись... Его там прямо и задушили. А студенты и эти... вольные братья, ну, черные плащи, полезли на стражу, и стряслась такая заварушка, что до конца я не досмотрел, ушел от греха подальше. Лабрайд потом сказал, что все неправильно...

Неправильно? Благочестивый падре Лабрайд находит сожжение уличенных еретиков неверным? Интересно, в каком смысле — что церемония не отличалась положенной торжественностью или?..

— Что решили на суде? — сил оттягивать неизбежное больше не нашлось. Рубить — так сразу.

— На каком суде? — уточнил Дугал.

— По делу Мирандолы и кардинала Маласпины, — терпеливо пояснил я. — Когда их казнят?

— Так не случилось-то суда, о чем и толкую! Отложили его, а святые отцы все перегрызлись между собой!.. Да ты не пугайся, Лабрайд говорит, что ты прав и он в случае чего заступится...

Час от часу не легче. Как Великий инквизитор Густав Мюллер мог отменить долгожданный и любовно выпестованный процесс против настоящего изловленного демона из-за отсутствия какого-то секретаря? С какой такой радости отче Лабрайд, терпевший мое присутствие лишь по обязанности и заради возможности обзавестись собутыльником, вдруг выражает готовность взять меня под свое высочайшее покровительство? Что происходит в этом мире, панове? Расспрашивать Мак-Эвана бесполезно: до трактирного вышибалы, пусть и родственника инквизитора, долетают только обрывки сплетен и чужих пересудов, безжалостно перевранные и перепутанные. Вывод: пока я прохлаждался в блудуаре пани Маргариты и предавался греху уныния вкупе с пороком распутства, все переменилось и перевернулось с ног на голову, а может, с головы на ноги. Неужто не угас свет во тьме?

Я невольно прибавил шагу, но на перекрестке Янской и Яновского Вражка Дугал удержал меня, развернув не направо, к Влашской и дороге к Карлову мосту, а налево, к Градчанской. На мой удивленный взгляд последовало невозмутимое объяснение:

— Господин Мюллер захотел переехать обратно. Мол, тут спокойнее, а вокруг Клементины вечно какие-то бунты...

Путь до щедро предоставленного нам особняка я почти пробежал, забыв о голоде, усталости и недавнем отчаянье. Пред водительствуемая верным фон Цорном, стража на воротах оживилась, заметив наше приближение, и встретила издевательски-торжественным салютом.

— Вот, привел, — ухмыляясь, отрапортовал Мак-Эван. — Я ж говорил, ничего с ним не сделается. У девки он околачивался.

Кто-то украдкой заржал. Мне захотелось дать нахальному родственнику отца Лабрайда хорошего тумака, чтобы не трепался зазря. Открылась калитка, нас впустили в обширный внутренний двор и мы зашагали по припорошенным снегом булыжникам к дверям, обрамленным фигурами двух атлантов. Почему-то выражения их каменных лиц всегда напоминали мне людей, только что узнавших о давно ожидаемой кончине богатого дядюшки и о том, что их забыли упомянуть в завещании.

Кажется, я перенимаю дурную привычку делла Мирандолы острить в самый напряженный и неподходящий момент. Кстати, где он — по-прежнему в Клементине или его куда-нибудь переселили?

— Вас-то мне и надо! — первым человеком, которого мы встретили в большом круглом зале первого этажа, как назло, оказался отец Алистер, и владевшее им настроение не предвещало мне ничего хорошего. — Извольте немедленно объяснить, что...

— Райан? — требовательный голос отче Лабрайда с галереи второго этажа. -Дугал, ты его все-таки отыскал? Отлично, поднимайтесь сюда! Отец Алистер, извините ради всего святого, но его высокопреподобие настоятельно потребовал, чтобы этого бездельника тут же привели к нему. Потерпите немного, и вы ему все выскажете!

Замечательно. Это и называется: «Из огня да в полымя».

КАНЦОНА ДЕСЯТАЯ

Истина где-то рядом

Двери в кабинет его апостолического преподобия Густава Мюллера захлопнулись за моей спиной с тем же обреченным лязгающим звуком, какой издают ворота склепа. Отче Густав восседал за столом, обложившись книжными томами и бумагами самого официального вида. Он даже не повернул головы в мою сторону. Я нерешительно топтался у входа, гадая, что меня ждет и поневоле принюхиваясь. Самая страшная из пыток — откуда-то долетал аромат свежемолотого и только что приготовленного арабского кофе. Душу бы продал за глоток...

— Подойдите же сюда, — буркнул герр Мюллер, по-прежнему не отрываясь от своих записей. Я сделал шаг, другой, узрел источник дразнящего аромата — крохотную жаровенку, стоящий на ней высокий, медно-блестящий ковшик-джезву, до краев полный черной густой жидкости, и поневоле сглотнул. — Вам что, нравится эта сарацинская гадость? Тогда поищите в шкафу, там завалялась пара чашек.

Ничего не соображая, я послушно слазал в буфет, отыскав серебряный поднос и требующиеся чашки, перенес это все на стол господина легата и осторожно присел на краешек стула напротив. Так я в опале или нет? Придется рискнуть и выяснить.

— Можно отправляться собирать вещички? — как можно развязнее поинтересовался я, не забывая прихлебывать горьковатый напиток. — Или для меня готова уютная камера в Далиборке? А может, мне предстоит совершить захватывающее путешествие в Саламанку — сидя в запертой карете и старательно перепиливая цепь на колодках?

Отец Густав отложил в сторону перо и воззрился на меня с видом великомученика, раздумывающего, не отказаться ли от идеи непротивления злу смирением и не проучить ли злобных недругов дрыном по голове?

— Где вы изволили пребывать? — хмуро осведомился мой патрон.

— У пани Домбровской, — нахально отозвался я. — Имею полное право, ибо не давал монашеских обетов и не принимал целибат. Как и многие братья Ордена Иезуитов...

— И вам удалось узнать там нечто, чего вы не знали доселе? — в тон мне ответил герр Мюллер. Я слегка оторопел. Господину легату полагалось исходить паром от злости, а он изволит мило пошучивать. Или это завуалированное любезностью предвестие ожидающих меня строжайших кар?

— Ла Гранж, Домбровска и прочие находятся в изрядных контрах с мэтром Джоном Ди, известным колдуном и алхимиком,— неожиданно для самого себя выпалил я. — Ученица магистра, Джейн Келли, тоже намеревается покинуть наставника и примкнуть к ним. А вообще вся эта клика состоит под высоким патронажем Филиппа Никса, чем Ди изрядно недоволен. Он полагает, что Никс использует своих подмастерьев в корыстных интересах и обучает их не тому, чему следует. Вдобавок есть бредовое предположение, что приснопамятный Орден Козла является плодом воображения мэтра Ла Гранжа и его приятелей. Это их, так сказать, досужее развлечение и игра ума... Можно еще кофе?

Его высокопреподобие рассеянно кивнул, поцокал языком и заявил, обращаясь больше к самому себе, чем ко мне:

— Скверно... Хотя, признаться, я ждал чего-то похожего. Орден вполне мог оказаться как дымовой завесой, так и реальностью... Ладно. Что вы можете поведать насчет этого?

Он наклонился, скрипнув выдвигаемым ящиком стола, и бросил поверх зеленого сукна мой печальной памяти отчет, написанный на оборотных листах судебных протоколов. Значит, он все-таки добрался по назначению.

— Почему вы не известили меня об этих фактах еще до начала разбирательства по делу Фортунати? — настойчиво вопросил отец Густав.

— Что бы это изменило? — ответил я вопросом на вопрос. — Только не говорите, что вы остановили бы процесс. Кроме того... кроме того, святой отец, я вам больше не могу верить до конца. Уж простите. Можете сколько угодно грозить немилостью Ордена Иисуса и лично вашей, мне, честно говоря, теперь плевать. Я выведал все, что смог, но мне запретили беседовать с вами на эту тему, убедительно доказав, что виновность или невиновность обвиняемых — понятие относительное, а престиж святейшей инквизиции и ее непогрешимость стоят превыше всего.

— Кто был столь убедителен, отец Алистер? — уточнил герр Мюллер. Пометил что-то в своих записях и глубокомысленно уставился в окно, за которым раскачивались черные безлистые ветви лип. Я помалкивал, запрещая себе надеяться на лучшее. Что-то изменилось вокруг. Что-то, не поддающееся словесному описанию, но улавливаемое несуществующим шестым чувством. Разгадка кружила поблизости, зазывно помахивая длинным лисьим хвостом, и отче Густав, похоже, не меньше моего хотел поймать ее за шкирку и затолкать в надежную клетку.

Мой любящий поболтать язык не выдержал первым:

— Зачем все это? Словно весь город участвует в заговоре против нас! Какого рожна кому-то — скорее всего, Мартиницу — понадобилось затевать эту дьявольскую свистопляску, втянув в нее столько действующих лиц? Чего он добивался? Убрать с глаз долой Мирандолу и Маласпину? Неужели они представляли для него какую-то угрозу? Кардинал — может быть, но посол Венеции? Каков подлинный смысл охоты на театр? Труппы синьора Фортунати — полагаю, он занял свое место в райском театре — более не существует, но почему по неведомым мне причинам это играет на руку кружку оккультистов, возглавляемому Никсом? Что здесь настоящее, что обман? Мы пляшем под чужую дудку, говорим с чужих слов и бредем совершенно не той дорогой. Истина лежит поблизости, но мы ее не замечаем!..

— Осуждение Маласпины изрядно пошатнуло бы авторитет католической церкви в Праге и в Чехии, — медленно проговорил отец Густав. — Сами понимаете. Назначенный Римом кардинал — и вдруг еретик... С другой стороны, если это дело от начала до конца состряпано и призвано служить отвлекающим маневром, то какую тайну оно скрывает? Кто засыпал нас потоком доносов и кляуз? И потом... Демон. Существо из чужого мира присутствует среди смертных...

Мы посмотрели друг на друга. С самого начала нашего знакомства я не без оснований полагал отца Густава Мюллера жестким и расчетливым мерзавцем, преспокойно оправдывающим все свои грязные дела благом церкви и неустанной борьбой с еретиками, но в Праге он наткнулся на кого-то еще более расчетливого, сумевшего использовать карающий меч инквизиции в своих целях. Герр Мюллер намеревался достойно отомстить, и, пока он не изменит своим намерениям, нам по пути.

— В ближайшее же время мне придется навестить Градчаны и побеседовать с господином наместником Ярославом Мартиницем, — холодно процедил наш Великий инквизитор. — Он, кстати, прислал мне вчера обширнейшую эпистолу с выражением своего неудовольствия тем, что расследование по делу Маласпины приостановлено. И отец Алистер, обуянный неожиданным приступом благочестивого рвения, его поддержал... Между прочим, вы не знаете, кто прикончил Краузера?

— А где Маласпина и Мирандола? — я решил показать, что тоже владею искусством перекидываться вопросами.

— Выше этажом, — преспокойно сообщил отец Густав. — Я распорядился перевезти их сюда. Один находится под присмотром лекарей, второй — стражников. Так что там с бедолагой Каспером?

— Он получил по заслугам, — я решил не вдаваться в подробности. — Попался людям, напомнившим Краузеру о его прошлых авантюрах. Тем, чьи друзья или близкие пострадали от его доносов. Значит, отец Алистер добивается продолжения следствия?

— Я бы сказал «упорно добивается», — в голосе папского легата послышалось легкое недоумение. — Насколько я знаю господина Мак-Даффа, он всегда сохранял умеренность, предпочитая отпустить виновного, нежели обвинить честного человека. В последние несколько дней он сам на себе не похож, особенно после того, как я заявил о своем намерении попытаться обелить имя Маласпины и восстановить его в должности... Это будет сделать довольно трудно, однако я напишу письмо Папе. Святейший понтифик пока что благоволит ко мне. Полагаю, я смогу убедить Павла Пятого и тот отдаст кардинальскую шапку сеньору Чезаре...

Моя подозрительность отчаянно затрезвонила во все колокола. От кого я слышу подобные речи? Не очередная ли ловушка для наивных простачков, полагающих, будто братьям святого Доминика ведомо раскаяние в совершенном? Где гарантия, что мне удастся выйти из этого кабинета или что за дверями меня не дожидаются бравые ребятки фон Цорна, не страдающие пагубной привычкой задавать лишние вопросы? Мне что, мало неприятностей?

В коридоре что-то грохнулось об пол и, судя по звуку, разлетелось вдребезги. От неожиданности я вскочил, вопросительно глянув на моего собеседника. Тот тоже выглядел не на шутку удивленным, если не прикидывался. Шум в коридоре повторился, теперь больше напоминая звук перетаскиваемого тяжелого предмета, и приблизившись к кабинету.

— Это что? — шепотом спросил я. Герр Мюллер озадаченно поднял бровь:

— Представления не имею.

Нечто тяжелое с размаху ударилось о дверь, послышалось странное шуршание, сопровождаемое не то всхлипами, не то бульканьем. Пожав плечами, я совершил очередной дурацкий поступок в своей жизни — аккуратно приоткрыл дверь, выглянул и охнул.

Свернувшись, точно спящее животное, на полу лежал человек, завернутый в черный плащ. Он, видимо, полз по коридору, оставляя за собой безжалостно скомканный ковер и цепочку размазанных кровавых пятен. Кровь? Раненый? Откуда? Почему головорезы герра Альбрехта не носятся по всем этажам в поисках злоумышленников? Собственно, кто это такой?

Отец Густав оказался быстрее меня — присел рядом с неизвестным и откинул в сторону полу плаща, закрывавшую лицо. Тут я вообще перестал что-либо соображать.

Фернандо. Наш отец Фернандо, позавчерашний студиозус Толедской школы, начинающий инквизитор, архивариус и самый безобидный человек во всей нунциатуре Консьержери. Кто-то проделал в нем достаточное количество дырок, чтобы отправить на тот свет, но упрямый юнец все же сумел добраться до кабинета отца Густава и, кажется, еще дышит... Где шляется фон Цорн?! Что происходит?

— Фернандо, — тихо, однако настойчиво позвал герр Мюллер. — Фернандо, вы меня слышите? Можете говорить? Кто на вас напал?

Веки с трудом приподнялись, явив мутные, ничего не соображающие глаза. Возможно, до умирающего еще долетали наши голоса, потому что он слабо дернулся, попытался заговорить и вместе с вытекающей из угла рта струйкой крови мы разобрали почти беззвучное и невнятное:

— Наверху... наверху...

Спустя миг мы остались в безлюдном коридоре вдвоем, и я затрудняюсь сказать, кто из нас испытывал большую растерянность. Отче Густав забормотал отходную, я отчаянно пытался осознать происходящее. В особняке на Градчанской три этажа, на первом расположены приемные залы, комнаты прислуги и охраны, на втором — архив и покои святых отцов, третий вообще-то пустует, если не считать комнат, отведенных под библиотеку, где нет ничего ценного. Если дом подвергся нападению, почему охрана ничего не заметила? Ведь у обеих лестниц на первый и третий этаж должны околачиваться стражники...

С улицы прилетел отдаленный грохот разряженного мушкета и сразу за ним — разноголосые испуганные вопли. Кричали где-то за пару кварталов от нас, возле Малостранской площади. Что еще — бунт, мятеж, драка на рынке, штурм Градчанского кремля, мор, глад и землетрясение?

— Мирандола и Маласпина, — словно очнувшись, проговорил святейший легат, поднимаясь на ноги. — Надо проверить, что с ними. Куда подевался фон Цорн со своими идиотами, черт их всех задери?

Я не знал. Идея подняться на третий этаж, навстречу неизвестности, в сопровождении одного только старика пятидесяти с лишним лет, мне тоже не нравилась. Хотя идти придется. Впрочем... Мак-Эван, доставив меня на расправу Великому Инквизитору, ныне отбыл домой или отправился навещать родственника? Комнаты Лабрайда расположены чуть подальше, в ответвлении коридора, там вполне могут пребывать в неведении относительно творящегося бардака.

— Надо позвать Лабрайда и Мак-Эвана, — быстро сказал я. — Тогда у нас будет подкрепление, с которым можно соваться наверх. Похоже, в городе что-то случилось, и вся стража умчалась туда. Слышите выстрелы?

На этот раз бабахнуло несколько ближе, оконные стекла в особняке отозвались тонким жалобным перезвоном. Невдалеке стукнула открывающаяся дверь, и тут произошли две вещи одновременно: в коридор выглянул встревоженный отче Лабрайд, явно намеревавшийся спросить, что творится в мире, а на площадке лестницы между первым и вторым этажом возник незнакомый мне и точно не принадлежавший к числу охраны человек, чью физиономию скрывала темная то ли маска, то ли просто тряпка. Мгновенно оценив расстановку сил, он кинулся к опешившему герру Мюллеру, на ходу встряхивая рукой и разворачивая нечто длинно-тонкое.

«Гаррота! — слишком поздно догадался я. — Удавка!»

Как всегда в подобных случаях, все менялось слишком стремительно, и только потом удалось выяснить, кто где находился, что видел и чем занимался. Неизвестный, очутившись позади отца Густава, неуловимым и отработанным движением набросил петлю ему на шею. Лабрайд выкрикнул что-то неразборчивое, но яростное, кинулся на помощь патрону и отлетел в сторону, едва не сбитый с ног выскочившим из комнаты родственничком, тоже наконец почуявшим неладное. Затем шум схватки внезапно оказался позади меня и обнаружилось, что я несусь навстречу еще одному типу в маске — на этот раз точно в маске, вырезанной из куска плотной черной ткани — поднявшемуся по другой лестнице. Мы столкнулись где-то посреди коридора, я невовремя вспомнил, что преподаватель фехтования в Саламанке называл меня «чуть большим, нежели обычной бездарностью», а дальше все завертелось, закружилось и залязгало, оборвавшись, как водится, в самый напряженный момент, когда уже начинаешь прощаться с бренным существованием. Мне повезло, а моему противнику — не очень. Похоже, он не ожидал нападения, понадеявшись, что монахи не окажут вооруженного сопротивления.

Возня в другом конце коридора прекратилась, сменившись чьим-то шумным пыхтением и неразборчивыми проклятиями. На всякий случай я перерезал шнурки маски и взглянул в лицо добычи, убедившись, что мне этот человек незнаком. Зато мне достался трофей — парочка тяжелых пистолей и положенные к ним мешочки с порохом и свинцовыми пулями.

Зарядить пистолет — дело нехитрое, но кропотливое и долгое. Пока я возился, гадая, за какие грехи на нас свалилась такая напасть, примчался Дугал Мак-Эван. Дядюшка-инквизитор и его десятиюродный племянничек одержали победу, отбив его высокопреподобие Густава Мюллера у нападавшего раньше, чем тот успел выполнить свое дело. К сожалению, шотландцев тоже охватил энтузиазм и в запале они (естественно, большая часть вины относится на счет не в меру кровожадного племянничка) прикончили душителя — Дугал с такой силой приложил в шею нападавшему пудовым кулаком, что сломал позвонки. Жаль, нам бы не помешало расспросить его и узнать, кому мы так не нравимся... Герр Мюллер почти не пострадал, но чувствовал себя не лучшим образом. Лабрайд остался при нем — присматривать, защищать и ждать помощи. Такое чувство, что, кроме нас, в особняке никого не осталось. Интересно, где Мак-Дафф?

Дугал поймал меня за рукав колета:

— Куда теперь, наверх? Слушай, что стряслось? В городе пальба, Мюллера едва не прикончили и еще там какой-то монашек валяется, выпотрошенный не хуже чем твоя курица к обеду...

— Заткнись, а? — зло буркнул я. Как ни странно, Мак-Эван не стал затевать ссоры и прекратил сыпать вопросами, на которые у меня не имелось ответов. Мы постояли в начале лестницы, прислушиваясь, не донесется ли сверху каких подозрительных звуков. Шотландец, настроившийся хорошенько подраться, начал подниматься первым, еле слышно насвистывая себе под нос. Я сунулся вслед, со шпагой и пистолетом в руках, и чувствуя себя настоящим дураком. Как приятно наконец обрести свое место в жизни.

Стражник, охранявший третий этаж, валялся мертвым, преграждая дорогу. Мы осторожно переступили через него и с легкой растерянностью огляделись, озирая четыре уходящих в глубины здания коридора. Отче Густав сказал, что где-то здесь размещены привезенные из Клементины бывший кардинал и посол Венеции, но где? Можно рыскать по коридорам до самого вечера...

Вопль. Дугал сориентировался чуть быстрее и понесся налево, топоча будто слон. Вдалеке распахнулась дверь, выскочивший человек бросил торопливый взгляд в нашу сторону и кинулся бежать. Похоже, он рассчитывал добраться до лестницы черного хода или улизнуть от нас и затаиться в одной из пустующих комнат. Мак-Эван поднажал, догнал неизвестного, сбил с ног и они покатились по полу, рыча, вопя и больше смахивая на дерущихся собак, чем на людей.

Полагая, что здесь вполне обойдутся без моей помощи, я добежал до оставшейся приоткрытой двери и заглянул внутрь. Открывшаяся моему взору удручающая картина вполне заслуживала наименования «После побоища». Два заколотых стражника на входе, еще один покойник в черной маске — значит, подчиненные герра Альбрехта не зря получали свое жалование — монах-доминиканец средних лет, очевидно, приглашенный отцом Густавом лекарь... и Маласпина.

— Чезаре!

Чего теперь кричать... Еще одна жизненная повесть оборвалась, не дойдя до слова «конец». Но как эти типы в черных масках умудрились провернуть свое дело так, что никто ничего не слышал? Каким образом выманили из особняка почти всю стражу? Фон Цорна и его Черную Свору точно выманили — в этом я уже не сомневался.

— Прощайте, ваше высокопреосвященство, — с этими несколько патетическими словами я выскользнул наружу. Мак-Эван скрутил своего противника, сорвал с окна штору и теперь ножом кромсал ее на ленты, вполне могущие заменить веревки. Где могли содержать Мирандолу? Наверняка где-то поблизости. Наши неведомые соперники все время оказываются на шаг впереди. Если они прикончат и венецианца — никогда себе этого не прощу!

Я припустил по коридору, дергая каждую дверь и надеясь, что убийцы в поднявшейся суматохе не успели смыться и запереть ее за собой. Окликать я не решался — вдруг услышат не те, кому следовало? Догнавший меня Дугал на ходу осведомился:

— Кого теперь ищем?

— Делла Мирандолу! — выкрикнул я.

Мы лихо свернули за угол и увидели их — троих человек в масках возле открытого окна, еще одного, уже начавшего спускаться по прислоненной или подвешенной снаружи лестнице, и пятого, сидевшего возле стены и медленно заваливающегося набок — Мирандола потерял сознание. Похоже, они намеревались забрать бывшего посла с собой.

На нашей стороне пока еще оставалась внезапность, но эта компания не собиралась так легко сдаваться. Кто-то выстрелил навскидку, и, заметив поднимающуюся руку, мы метнулись к стенам, уходя с воображаемой линии полета смертельно опасного свинцового шарика. Узкий и длинный коридор наполнился грохотом и сизоватым дымом, пронзительно зазвенело разбитое стекло. Почти не размышляя, что делаю, я выстрелил в ответ, целясь в плохо различимую фигуру на фоне окна и молясь, чтобы не случилось осечки. Отдачей меня швырнуло назад, а из рассеивающихся дымных клубов болезненно завопили. Попал. Не знаю, в кого, но попал. Одним врагом меньше.

Мак-Эван, нагнув голову, с рыком кинулся вперед, врезался в кого-то и принялся отвешивать тумаки направо и налево. Я выпалил еще раз, теперь в потолок — для морального устрашения и чтобы дать знать возможным спасателям, где мы, ибо с первого этажа отчетливо донеслись воинственные вопли с явным германским акцентом. Голоса и топот приближались, наша краткая схватка тем временем завершилась, но, к сожалению, не принесла нам почти никаких плодов. Правда, в наших руках остался Мирандола.

Из четырех похитителей один валялся раненым — моя работа. Второй пребывал без сознания — трудами Дугала. Двое все-таки умудрились скатиться под шумок по лестнице и сбежали. Взобравшись на подоконник и выглянув в окно, я увидел их: они миновали прилегающий к особняку облетевший сад и сейчас лихорадочно перебирались через решетку. На улице их поджидал человек, державший в поводу троих или четверых лошадей. Бросив лишних животных, беглецы вскарабкались в седла и рванули галопом, поспешно скрывшись в переулках Малой Страны.

Не знаю почему, но мне померещилось, будто стоявший на карауле человек — женщина. Хотя что можно сказать определенного, издалека и мельком разглядев плотную фигуру в толстом полушубке? Может, меня насторожила манера незнакомца держаться в седле? Ладно, не до того...

Ворвавшийся в коридор взмыленный фон Цорн понял все с первого взгляда и отпустил такую фразочку, что даже плохо знавший немецкий язык Мак-Эван уважительно хмыкнул. Я присел рядом с Мирандолой, убедился, что итальянец все еще пребывает на этом свете и, кажется, приходит в себя, после чего собрал весь имеющийся сарказм и крайне вежливо поздоровался:

— Доброго утречка, герр Альбрехт. Как спалось?

Меня послали куда подальше, правда, без особенной ярости и скорее по привычке, нежели от злости. Из последующего бессвязного монолога я уловил только одно разборчивое слово: «Голем».

— Что вы не поделили с этим творением старого раввина?

— Он перешел мост, шляется по Тржищу и крушит лавки! — рявкнул фон Цорн. — А этот... — далее последовало живописное, и донельзя непристойное описание почтенного рабби Иегуди Льва Бен Бецалеля, его появления на свет, привычек и склонностей, — ...этот старый хрен, видите ли, забыл вчера вытащить из жопы своей твари бумажку, от которой она оживает! А сегодня раввин не может этого сделать и прячется в гетто!

— Почему сегодня не может? — ошалело спросил я. Заметно оживившийся Мирандола с интересом прислушивался.

— Суббота, — кратко пояснил Мак-Эван. — Еврей скорее сдохнет, чем почешется в субботу. И что там с этим глиняным болваном?

— Ходит, — устало махнул рукой фон Цорн. — Нас городская стража позвала на помощь. Мы в него уже и стреляли, и железом тыкали — никакого проку. Мы туда примчались вместе с отцом Алистером, он там и остался — думает, сможет как-то усмирить эту мерзость. А мои ребята повернули обратно — кто-то прибежал и заорал, что у инквизиторов на Градчанской вовсю стрельба и крики. Что вы тут натворили?

Значит, отец Алистер в момент нападения на особняк благополучно отсутствовал, спасая обывателей от разбушевавшегося создания иудейского магистра? Любопытно...

Прагу можно назвать какой угодно: жестокой, таинственной, бездушной, мрачной. Из множества эпитетов, существующих в языках Европы, ей не подходит только один — «скучная».

Я в восторге от этого города! И пусть он провалится на самое дно ада, вместе со всеми своими жителями!

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЯ ВТОРОГО

...С Големом управился мэтр Джон Ди. Вышел на разоренную площадь, встал перед чудовищем, выискивающим, что бы еще разломать, и произнес несколько словечек, от которых создание плюхнулось на мостовую и осталось сидеть, глубокомысленно созерцая собственное брюхо. «Шем» — бумажку с заклинанием оживления, вложенную отнюдь не в задницу, но в рот Голема — извлекли наружу, после чего глиняную статую погрузили на телегу и повезли обратно, в гетто, а магистр Ди, приняв благодарности и поздравления, таинственно испарился. Прихватив, кстати, заветную записку раввина Бен Бецалеля. Подозреваю, что в среде алхимиков и колдунов конкуренция такая же, как среди обычных торговцев, купцов и банкиров, а маленький «шем» имеет значительную ценность. Господину Бен Бецалелю придется изрядно потратиться, дабы заполучить свое сокровище обратно.

Допрос пленных ничего не дал. Они оказались обычными уличными грабителями. Шайку нанял неизвестный, приказал напасть на определенный дом и прикончить людей, на которых бандитам укажет старший в отряде. Фернандо убивать не предполагалось, он просто оказался в ненужное время в ненужном месте и собирался поднять тревогу. Моя попытка продолжить поиск в городе пока ничего не дала. Похоже, этот налет планировался давно и в глубочайшей тайне. Или наоборот — чрезвычайно поспешно.

Чезаре Маласпину отпели в соборе святого Вита, уложили в сандаловый гроб и отправили тем же путем, каким бывший кардинал прибыл сюда — с севера на юг, с полночи на полдень... На отпевание собралось неожиданно много народу — кардинал пользовался если не всеобщей любовью, то заслуженным уважением горожан.

Его место занял отец Алистер Мак-Дафф. Признаться, мало кто из нас ожидал такого поворота судеб и карьер. Тем не менее, кандидатуру отца Алистера поддержал сам пан Мартиниц, и состоялась вульгарно пышная церемония возведения в сан, с зачитыванием буллы Папы Павла и латинскими песнопениями. Герр Мюллер, кажется, пребывает в некотором затруднении — один из его подчиненных теперь стал почти что равен ему. Лабрайду все происходящее категорически не нравится, однако высказывать свое мнение вслух он не желает.

Убийц Каспера фон Краузера так и не нашли. Орсини подружился с Лэрцем и Жаннет, теперь они иногда заходят ко мне в гости.

Делла Мирандолу не обвинили, но и не оправдали. Отец Алистер — вернее, его высокопреосвященство кардинал пражский Алистер Мак-Дафф — все еще вынашивает планы возобновить процесс по делу демона, однако натыкается на серьезное противодействие герра Мюллера. Мирандоле разрешили вернуться в Лобковицы, на Влашскую, но посольство по-прежнему стоит закрытым. Пани Андреа, по слухам, тяжело больна, и обязанности представительницы Венецианской республики выполняет госпожа Лючия Фраскати.

Леонард молчит. Проклятый демон со времени процесса над Фортунати не входил в тело Мирандолы и предпочитал не показываться на глаза смертным. Однако я точно знаю, что демон по-прежнему остается в Праге и чего-то ждет.

Я рылся в записях отца Фернандо в поисках намеков или указаний, касающихся китайской шкатулки. Нашел странный чертеж, похожий на конструкцию головоломки. Чем занимался Фернандо, на что наткнулся? Непонятно...

В Праге затевается что-то нехорошее. Император Рудольф, разозленный непрекращающимися письмами из Рима, отнял у протестантов еще несколько дарованных раньше привилегий. Гугеноты приняли это решение кесаря вроде со смирением, хотя не думаю, что оно несет в себе хоть каплю искренности. Фон Турна вывели из состава городского совета, против чего вроде бы возражал Славата, но его не послушали.

Больше всего меня беспокоит гробовое молчание имперского наместника Ярослава фон Мартиница. Он тоже ждет. А вот чего — неизвестно...

Мои дела не хороши и не плохи. Пани Маргарита несколько раз присылала многозначительные записочки, на которые я решил не отвечать. За пренебрежение обязанностями я схлопотал неделю заключения на хлебе и воде, однако не слишком расстроился, ибо мне высочайше разрешили взять в камеру несколько книг и вести записи. По выходе на свободу меня ждал сюрприз: герр Мюллер решил на некоторое время отправить меня с глаз долой, ибо отец Алистер неоднократно намекал, что секретарь нунциатуры слишком много себе позволяет. Так что на Рождество я отправляюсь в Париж — с отчетами, документами, уймой ничего не значащих поручений, а также грудой подарков для всех знакомых и приятелей. Первый раз в жизни еду с такой помпой: подорожная инквизиции, векселя на предъявителя к парижским банкирам, огромная карета и швейцарская охрана...

Так и возгордиться недолго.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

МЯТЕЖНИК

Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены.

Римлянам, 13:1.

УВЕРТЮРА

Рождественские встречи

Заблудился я абсолютно нелепо и внезапно, как это всегда происходит. Все, что я мог с уверенностью сказать: сейчас вечер одного из дней середины января 1612 года, а где-то в пятнадцати-двадцати милях к югу находится Прага. Окружающий мир безнадежно тонул в круговерти летящих снежных хлопьев, неожиданно возникающих кустарников, каменных оград на склонах холмов и полнейшей неизвестности. В нее мы и устремлялись бодрым шагом — я и две мои лошади, пока у более сообразительных животных не хватило ума встать на месте, повернувшись крупами к налетающему ветру, и категорически отказаться идти дальше. Мне все же удалось уговорить их пройти еще немного, а потом мы едва не врезались в какую-то постройку, совершенно неразличимую за косыми росчерками метели.

Бросив лошадей на произвол судьбы, я, спотыкаясь на каждом шагу, отправился вдоль деревянной стены, обнаружил закрытые на хлипкий засов ворота и пришел к выводу, что наткнулся на обыкновеннейший сенной сарай. Неприкосновенность чужой собственности вскоре оказалась грубейшим образом нарушена, и мы забрались в крохотный мирок, пахнущий мышами, сухой травой и минувшим летом. Снаружи завывал ветер, заталкивая в щели пригоршни снежной крупы, сарай время от времени содрогался от особо сильных натисков стихии, но лошади вели себя спокойно, и я решил, что вполне заслуживаю права вздремнуть до рассвета или пока не окончится буран.

Снилось мне Рождество в Париже, бойкие сестрички Ларшан — Бедные Сиротки, крепость Консьержери и прочие приятные вещи, которых я лишился...

Я возвращался в Прагу, выполнив все данные мне поручения, развезя и вручив адресатам все предназначенные им письма, переговорив со всеми нужными людьми, потратив почти все выделенные мне деньги и не вернув кучу долгов. Рождественские праздники в столице Франции, надо заметить, обходятся недешево как устроителям, так и участникам. И я бы ни за что не угодил на нынешнюю должность игрушки природы, если бы не благородный дон Хуан-Карлос-Игнацио-Леон де Кабортальеза-Монтальво, в отсутствие герра Мюллера потихоньку присвоивший себе все полномочия главы нунциатуры...

Мы друг другу сразу не приглянулись. Он счел меня любимчиком господина легата (безосновательно и незаслуженно), я его — эгоистом и неуемным честолюбцем (по-моему, он вполне соответствовал этим критериям). Вдобавок я слегка перестарался с исполнением возложенной на меня отцом Густавом миссии приструнить разошедшегося подчиненного.

— Выскажите ему мое высочайшее неудовольствие — либо за проявленную нерадивость, либо за чрезмерное усердие, — распорядился герр Мюллер. — Все равно за что, лишь бы он не слишком много себе позволял. С этими испанцами никакого сладу, всегда стараются казаться святее Папы Римского... Да, и передайте наилучшие пожелания монсеньору кардиналу де Ришелье. Этот далеко пойдет, попомните мои слова... если не споткнется, — он чуть смущенно хмыкнул и добавил: — Кстати, извинитесь перед ним от моего имени за позаимствованные папские буллы.

— Святой отец! — укоризненно взвыл я. — А как насчет «не укради»?

— Во имя благих целей, — отпарировал с надменным видом его высокопреподобие. — И вообще, не судите, да не судимы будете. Марш отсюда! Вас ждут не дождутся в Париже.

Вообще-то я полагал, что герр Мюллер тоже надумает вернуться во Францию, однако и его покорило призрачное очарование Праги. А может, он предчувствовал грядущие перемены и хотел оказаться их свидетелем. Не знаю. Я отправился пересчитывать знакомые пятьсот шестьдесят миль в другую сторону, навстречу закату и прекрасной Франции. Отец Хуан, как я уже говорил, моему появлению не слишком обрадовался, особенно когда я вывалил на него груду нуждающихся в рассортировке докладов, отчетов и инструкций, а сам гордо удалился навстречу незатейливым радостям бытия.

Консьержери, как совершенно верно заметил отец Лабрайд, все больше приобретала черты некоей полусветской-полуцерковной канцелярии, заметно пополнилась новыми лицами и занимала в умах придворных и горожан статус того общества, с которым лучше не связываться. Под чутким руководством дона Кабортальезы за полгода состоялось уже с десяток шумных процессов, закончившихся кострами и виселицами, остатки эзотерического кружка мадам Галигай безжалостно разогнали, а всем уцелевшим ведьмам и колдунам недвусмысленно предлагалось сидеть и не высовываться.

Я решил, что отче Густав будет доволен. Потом подумал еще и засомневался. В последнее время грозный герр Мюллер несколько изменился, не знаю только, к лучшему или худшему. Он стал более здравомыслящ и циничен, несколько раз отменял приговоры, одобренные его высокопреосвященством Мак-Даффом и аббатом Гиберновым, проводил изрядное количество времени в библиотеке и мало с кем общался. Может, потребленное им колдовское яблочко действительно имело какие-то свойства? В чем же тогда они проявляются?

Из Консьержери я прямиком отправился в квартал Марэ, где с изумлением выслушал очередную сногсшибательную новость. Мадам Кокнар переехала — вместе со своей мастерской, белошвейками и Бедными Сиротками. Общество перебралось на улицу Бурж и обзавелось званием «поставщиков двора», что свидетельствовало об возросшем богатстве мадам и смене места на крутой сословной лестнице. Неужто мсье Кокнар вернулся из Нового Света с титулом вице-губернатора какой-нибудь Ямайки и приведя галеон, до отказа груженный золотом?

— Мы нашли нашего папочку! — ликующе сообщила Франсин Ларшан, когда я отыскал их новое жилище — небольшой уютный особнячок, наверняка вылетевший в кругленькую сумму, и ввалился туда эдакой разновидностью Святого Николая, ибо до Рожества оставалось всего три дня, а я привез с собой уйму подарков для сестричек и их покровительницы. — И он нас признал!

Сохранились еще на свете честные люди... Загадочный отец Бедных Сироток, человек благородного происхождения, будучи лет восемнадцать назад в гостях у своих друзей (дальних родственников госпожи Кокнар), не то в порыве высоких чувств, не то спьяну проникся страстью к тамошней молодой домоправительнице, Жаклин Ларшан. Последствия не замедлили сказаться спустя положенные девять месяцев, когда на свет явились очаровательные близняшки Франсин и Шарлотта. К сожалению, Жаклин умерла при родах, оставив детишкам в качестве приданого несколько неподписанных куртуазных записочек их папочки к ней, да полную шкатулку всяких безделушек, подаренных им же.

Достигнув более-менее разумного возраста, сестрицы Ларшан с самоуверенностью и целеустремленностью не знающей преград молодости решили отправиться в Париж, отыскать блудного папашу и потребовать своего законного места в жизни. Что, как ни странно, им удалось.

— Кто же вы теперь? — поинтересовался я.

— Виконтессы де Гранвиль, — торжественно объявила Франсин. — Наш папа служит при канцлере королевы, господине де Люине, так что нам разрешено бывать в Лувре! И у нас есть собственный дом! Здорово, правда? А чем вы занимаетесь в Праге? Еретиков ловите вместе с этим жутким Мюллером? — на мгновение она перестала засыпать меня сплетнями парижской жизни пополам с расспросами и серьезно заметила: — Знаете, вы изменились. Я вас сначала даже не узнала.

Это что, тонко завуалированный комплимент или пребывание в столице Чехии пагубно сказалось не только на состоянии моего ума, больше заслуживающего названия «помраченного», но и на внешности?

Франсин и Шарлотта в доказательство своей близости к высшему свету Парижа раздобыли мне приглашение на рождественский бал у Люиней, который намеревалось осчастливить своим визитом королевское семейство. Упустить такое зрелище? Да никогда в жизни!

Благородное собрание меня слегка разочаровало. Захотелось обратно, в Прагу, к моим сумасбродным и непредсказуемым друзьям-приятелям, в трактир пани Эли или к студиозусам в «Прашну Брану». Внимание мадам королевы устремлялось только к безотвязно следовавшему за ней кардиналу дю Плесси, отныне еще и герцогу де Ришелье (ехидная Франсин не преминула шепотом наябедничать, что кардинал не только духовник Ее величества, принимающий исповеди и отпускающий грехи, но и постоянный источник этих самых грехов. Более скромная или более благоразумная Шарлотта потупила глазки и ткнула сестру локтем в бок), подрастающий Луи XIII терялся в тени всесильной родительницы, его нареченная невеста, инфанта Анна Австрийская, в своем черном одеянии с огромным гофрированным воротником и неизменными четками в руках больше смахивала на послушницу, чем на блистательную принцессу и будущую королеву Франции. Двор пребывал в обычном состоянии — красовался, интриговал и бездельничал.

Короткий разговор с кардиналом де Ришелье меня ни к чему не обязал — его высокопреосвященство имел вид рассеянный, и только по цепкому холодному взгляду я мог определить, что молодой министр королевы Марии запомнил и принял к сведению все привезенные мною новости. Но светлейшего Армана дю Плесси больше интересовали не пражские чудеса и приветы от герра Мюллера, а французская политика, посему Ришелье вскоре сухо со мною раскланялся, а когда я уже был в дверях, вдруг окликнул:

— Ап Гвиттерин, постойте! — у кардинала всегда была отличнейшая память на имена и лица. — Передайте преподобному отцу Густаву вот что... Пусть ждет. В Священной Римской империи накопился гной и, по моему мнению, фурункул скоро прорвется. А напрямую вмешиваться в дела императора и его наместников весьма чревато... Следует выждать, не привлекая к себе внимания. Предостерегите мсье Мюллера. Можете идти, сударь.

Меня так и подмывало спросить, что именно Ришелье имел в виду, но субординация оставалась таковой даже в будуаре Луврского замка. Вечно-то кардинал темнит, не договаривает и делает вид, будто осведомлен обо всех секретах мироздания. Хотя кто его знает — по общим утверждениям, герцог де Ришелье очень умный и серьезный человек. Надо будет обязательно рассказать нашему преподобнейшему отцу о предупреждении кардинала, пусть герр Мюллер делает свои выводы...

В общем, я дождался ужина, стащил парочку пирожных, экзотический фрукт, привезенный из колоний Нового Света, и смылся незамеченным высшим светом, как и пришел. Подумаешь, еще один неудачливый искатель милостей Фортуны.

Облетевшие деревья в саду при отеле канцлера разукрасили гирляндами цветных фонариков, раскачивавшихся на ветру и выхватывающих из темноты человеческие силуэты. Желающие посекретничать всерьез отправлялись сюда, надеясь не стать подслушанными и увиденными. Миновав этот рассадник тайн, я протолкался через толпу стражников и разнообразных лакеев у ворот, прошел мимо дожидающихся хозяев экипажей, размышляя, куда бы податься. В Консьержери? Там мое присутствие необязательно. К госпоже Кокнар, слушать воркотню ее благочестивых и занудливых приятельниц? Скучно. В кофейню к мадам Нинон? Пожалуй...

Раздавшийся из уличных сумерек двойной свист извещал о том, что в соседней подворотне скрывается некто, желающий побеседовать со мной с глазу на глаз. Этот условный знак был мне известен, но на всякий случай я сдвинул поудобнее ножны с кинжалом и предусмотрительно остановился неподалеку от темного провала арки. Там зашевелились и наружу выглянула не слишком законопослушного вида физиономия, перечеркнутая кожаной лентой повязки.

— С возращеньицем, — не то подобострастно, не то саркастически поприветствовал меня одноглазый. — Как доехали?

— С нетерпением ожидаю наступления того радостного дня, когда настанет пора собираться обратно, — откликнулся я. — Мое почтение, мсье Барбетт. Что новенького в Париже?

— Пока стоит, — Жан Барбетт, неизвестно почему носящий прозвище «Дубовый Нос», карманник и мошенник, по совместительству также осведомитель инквизиции, ищейка и устроитель темных делишек, сплюнул на мостовую и небрежно осведомился: — Записку привезли?

Я молча кивнул, решив вынудить его заговорить первым. Что-то у него есть, и за это «что-то» он рассчитывает получить недурственный куш, иначе зачем ему понадобилось узнавать о моем приезде и том, где меня найти?

Однако прозвучавшего вопроса я не ожидал.

— Фернандо здесь?

Какие у него могут быть дела с нашим отцом Фернандо? Чем дольше живешь, тем больше узнаешь о секретах ближних своих и больше поражаешься причудливости судеб... Пожалуй, не стоит говорить ему о том, что отец Фернандо ныне пребывает в лучшем из миров.

— Нет, в Праге. Что ему передать?

Барбетт помялся. Огляделся по сторонам, никого не заметил и решился:

— Он просил меня разыскать тех, кто знает про китайскую шкатулку. Особенную шкатулку, — эти слова он выделил голосом. — Я нашел. Двадцать ливров.

— Жадность вас погубит. Пятнадцать. Есть гарантия, что имена подлинные?

— Так они расписывались в подорожных и у хозяина гостиницы. Восемнадцать или я пошел, — он добавил значительности, заявив: — Кой-кто готов отвалить и полсотни, лишь бы прознать про эту коробочку...

— Тогда почему вы здесь и торгуетесь, а не там и не получаете свою честно заработанную мзду? — съязвил я. Барбетт надулся и замолчал. — Ладно, держите ваши восемнадцать. Внимаю каждому слову.

— Тип, величающий себя астрологом и провидцем, по имени Карл Иеронимус фон Рамштейн, — сообщил Дубовый Нос. — И англичанин Мишель Волш или Волч, не знаю, как правильно. Оба таскались к мадам Галигай и считались ее лучшими дружками. Называли себя учениками какого-то Филиппа Никса, из-за этого их побаивались. Рамштейн околачивался в Париже с прошлого года, Мишель приехал в июне, прожил до октября. После казни Леоноры оба спешно упаковали сундуки и исчезли в направлении Праги. Шкатулка наверняка у них.

— Наверняка или вы только предполагаете? — уточнил я. Интереснейшая картинка вырисовывается: мадам Галигай и ее общество — неизвестный мне фон Рамштейн и некто Мишель Волш, который вполне может оказаться добропорядочным доктором Майклом Уолшем — шкатулка из Китая — магистр Никс, а с ним за компанию и верный мэтр Ла Гранж со товарищи — Прага. Что за вещица, ради обладания которой понадобилось разворачивать такую охоту?

— Шкатулка точно находилась у Галигай, — твердо заявил мсье Барбетт. — Она ее купила у какого-то торговца с востока. После ее смерти все ее дружки попрятались по углам и затаились, не успев прибрать к рукам имущество. Дом и обстановка пошли с торгов, драгоценности покойной Леоноры и всякие редкости разделили де Люинь и мадам королева, а китайская коробочка исчезла, это я точно узнал.

— Понятно... — медленно протянул я, хотя ровным счетом ничего не понимал. — Что ж, благодарю. Пожалуй, это стоит еще пяти ливров, вам не кажется?

Ему казалось. Он шагнул вперед, с готовностью протягивая руку, но вместо ожидаемых денег получил десять дюймов хорошо заточенной стали под ребра. Я не имел права рисковать. Попадись ему кто-нибудь, готовый заплатить за его сведения ливром больше, и это порождение Двора Чудес выболтает все, не моргнув глазом. Если уже не выболтал. Значит, на моей душе будет лежать одним грехом больше.

Труп я затолкал поглубже в подворотню и оставил там. Утром подберут. Осмотрелся, прислушался — тихо. Покойный Дубовый Нос счел меня слишком легкой добычей и пришел один, не захватив с собой парочку надежных друзей. Маленький инцидент, один из многих в ночном Париже, остался незамеченным, и я тронулся дальше — в кофейню обворожительной Нинон. Совесть, как ни странно, помалкивала. Таков наш упадочный век: или ты, или тебя.

Отшумела праздничная неделя, и я без большой охоты засобирался обратно, поддерживаемый недвусмысленными намеками отца Хуана, коему я надоел хуже занозы в башмаке. Он сумел отомстить, всучив мне перед отъездом тяжеленную зашитую сумку с бумагами и распорядившись доставить их в Дрезденскую нунциатуру. Я заикнулся, что я секретарь, а не курьер, но вскоре понял: проще уступить, чем связываться. Пришлось изменить обычному маршруту, свернув после Майнца на север, к Франкфурту.

Фульда — Эрфурт — Йена — Хемниц — Дрезден... Чем дальше я пробирался через германские земли, тем меньше мне нравилось происходящее вокруг. По сравнению с размахом дел здешних инквизиционных трибуналов, в Париже и Праге инквизиторы относились к еретикам чуть ли не с любовью. До меня долетели смутные слухи о чудовищных репрессиях в городе Бамберг, о котором в придорожных трактирах рассказывали столь невероятные истории, что я отказывался верить — такого не может быть никогда, а если услышанные рассказы правдивы, то бамбергского князя-епископа фон Эренберга давно стоит посадить в дом для умалишенных: проклятый курфюрст малюсенького городишки сжег за минувший год не меньше ста человек....

При столь печальных обстоятельствах не миновать беды. Рано или поздно кто-то сообразит, что столь огромного количества ведьм и колдунов просто не может быть, а в противном случае придется признать, что нашим миром давно уже правит не Господь, а его вечный противник. Так или иначе, но инквизиторов начнут бить, причем ненависть к общему врагу послужит отличным скрепляющим раствором между католиками и протестантами.

В Империи, вдобавок, слишком много воевали. Князья и их вассалы увлеченно грызлись между собой, крестьяне разбегались, по лесам Рудных гор, отмечавших границу Чехии, бродили банды грабителей и беглых солдат, и стража в Теплице предупредила меня, что одиноким путникам на дорогах грозят большие неприятности. Вставал выбор: подождать большого торгового каравана, идущего в сторону Праги, или положиться на удачу?

«В конце концов, живем только один раз!» — самоуверенно заявил я и поехал дальше. Благополучно добрался до старого тракта над Лабой, по нему — до слияния Лабы и Влтавы, и здесь везение оставило меня. Погода испортилась надолго и всерьез. Здешние зимы, как мне не раз говорили — это нечто особенное, ее нужно пережить, чтобы понять. Хуже только в Московии...

На глазах заметаемая снегом дорога исчезла. Расположенные вдоль трактов деревушки пропали. Небо смешалось с землей, белая летящая пелена закрыла все. Вскоре я понял, что сбился с пути и направляюсь неведомо куда, потом одна из лошадей провалилась в русло прячущегося под сугробами ручья, мы угодили в какие-то холмы-перелески... И неожиданно наткнулись на старый сарайчик — как на брошенную утопающему соломинку.

КАНЦОНА ПЕРВАЯ

Ведь наши виноградники в цвету...

Под утро метели надоело швыряться снежными зарядами в стены жалобно скрипящего сарая, ветер улегся, и я рискнул высунуть нос наружу. Передо мной расстилалось бескрайнее искристо-белое поле, отороченное у горизонта кромкой синеватого зубчатого леса. Налегая изо всех сил на покосившуюся дверь амбара, я отодвинул ее в сторону, и вывел лошадей. Те принюхались к свежевыпавшему снегу, зафыркали и изъявили желание продолжить путь.

— Куда это нас занесло? — вслух поинтересовался я. Дорога отсутствовала. Ехать напрямик, через снежную целину, взяв за ориентир край далекого леса? Неизвестно, сколько времени это займет и куда я попаду. Отыскать бы человеческое жилье — вряд ли эту развалюху строили далеко от поселка — закусить и разузнать, как поскорее добраться до Праги...

Проваливаясь в сугробы и чертыхаясь, я неуклюже заковылял в обход сарая. Вдруг окрестности с другой стороны выглядят более обнадеживающе?

Амбарчик, как выяснилось, торчал на вершине небольшого откоса, отмечающего границу равнины — наверное, летом она становилась полем или лугом — и гряды невысоких холмов. За холмами тоже тянулся лес, а в полумиле от меня над темной купой деревьев к серовато-голубому небу поднималась отчетливо различимая пепельная струйка дыма. Не одна — ветерок размазывал в холодном воздухе три или четыре неосязаемых столбика. Деревня? Уединенное поместье? Второе вероятнее — над деревней таких дымков плавало бы не меньше десятка. Остается верить, что в этой усадьбе не откажут в гостеприимстве туповатому путешественнику, умудрившемся сбиться с дороги и укажут, в каком направлении и как далеко отсюда располагается столица королевства.

Вернувшись к лошадям, я вскарабкался в седло и мы начали изнурительную борьбу за возможность преодолеть очередной снежный занос, а потом долго спускались по склону, причем я больше всего опасался двух вещей: как бы многострадальные кони не наткнулись на какое-нибудь скрытое препятствие и как бы не упустить из виду еле различимый знак присутствия людей. Удачно преодолев откос, мы взобрались на следующий холм — тут нам повезло, ветер сдул с вершины почти весь снег — и я увидел свою цель.

У нас на Острове это назвали бы «манором». Крохотный укрепленный городок: бревенчатые стены, пара башенок, стерегущих запертые ворота, темно-красная черепичная крыша господского дома и соломенные кровли изб. К югу — замершее озеро и черный проблеск впадающего в него ручья, над берегом неспешно вращаются широкие мельничные крылья. Из звуков присутствует еле различимый собачий лай и истеричное кукареканье обитающего где-то в усадьбе петуха. Идиллия деревенской жизни.

Лошади замотали головами, намекая, что неплохо бы заглянуть в этот тихий уголок. Полностью согласившись, я предоставил коням самим выбирать путь. Они дружно устремились вниз, поднимая рассыпающиеся фонтанчики снега и наверняка предвкушая теплую конюшню, где непременно найдется полная кормушка.

Краем глаза я поймал среди ослепляющей белизны зеленую вспышку листвы и дернул за поводья, пропустив мимо ушей возмущенное ржание. Изумрудное пятно сгинуло, затем снова появилось, стоило мне развернуться и проехать шагов десять назад, внимательно озираясь по сторонам. Оно имело вид неправильного прямоугольника длиной ярдов сто и шириной чуть поменьше, занимая обширный склон пологого холма, летом освещаемый солнцем с утра до вечера. Пятно ограждала стенка из плоских валунов высотой в половину человеческого роста и несколько облетевших тополей, уныло поскрипывавших на ветру.

Решив рассмотреть загадочное явление во всех подробностях, я толкнул лошадь коленями, заставил ее подняться по склону, остановил неподалеку от каменной ограды, заваленной снегом, спрыгнул и подошел ближе. То, что находилось передо мной, являло самое мирное и самое невозможное зрелище на свете. Я смотрел и отказывался видеть.

Виноградник. Обычный виноградник, каких полно по всей Европе. Колья и перекладины, поддерживающие вьющиеся корявые лозы, резные листья, тяжелые созревающие кисти, вытянутые, похожие на капли дождя, полупрозрачные ягоды необычного густого красновато-черного оттенка...

Я закрыл глаза, ожесточенно потряс головой. Не помогло. Стянул перчатку, с размаху укусил себя за палец. Боль есть, а видение не рассеивается. Ну не цветут зимой виноградники! Не цветут, и все!! Господом и природой не допускается!!!

Последовавшая за мной лошадь вытянула шею, без малейших сомнений пытаясь ухватить зубами ближайший раскачивающийся лист. Я в панике рванул за повод, оттаскивая ее назад, убежденный, что попытка сорвать даже самую маленькую ягодку с такой плантации не доведет до добра. Везет мне на странности... То Синагога, то Голем, теперь виноградник посреди зимы. Или сие — следствие неписаного закона противоречий: тому, кто не верит в чудеса, они попадаются чаще всего?

Толстые, в шелушащейся коре стебли поднимались над снежным покровом, на зазубренных листьях поблескивали снежинки — виноградник присутствовал здесь, я не мог отрицать его реальность, как не мог отрицать холода камней ограды и мягкости стиснутого в пригоршне и тающего снега.

С другой стороны, в отличие от приснопамятной Синагоги, это место не выглядит ни устрашающим, ни опасным... Может, оно заколдованное? Легенд о подобных местах хватает с избытком, правда, в них чаще описываются волшебные замки, пещеры и озера, иногда — рощи и леса. Насчет виноградников ничего не припоминалось. Это ведь настолько привычная и знакомая вещь!

Пока я тщетно примирял противоречащих друг другу рассудок и зрение, в узком проходе между деревянными шпалерами появилась невысокая фигурка в светло-желтом овечьем тулупчике. Человек волок за собой вместительную корзину, иногда останавливаясь и деловито щелкая небольшими садовыми ножницами, обрезая с ветвей засохшие листья. Обыденнейшее занятие, летом вы всегда можете застать кого-нибудь за этим нудным, но необходимым трудом.

Работник пока не замечал моего присутствия. Доверху набив корзину, он направился к расчищенной от снега и выложенной камнями круглой площадке, вывалил на ее середину кучу собранной палой листвы и, повозившись, аккуратно поджег. Листва неохотно занялась, над виноградником поплыл горьковатый и еле различимый дымок. Убедившись, что костерок разгорается, человек торопливо засеменил прочь и вдруг остановился, наконец-то сообразив, что за ним наблюдают.

— Dobry den, — боязливо поздоровался незнакомец (какого полу это существо — мужского или женского?) и добавил фразу на чешском. К сожалению, я не разобрал ничего в многочисленных «пш», «жш» и «зс», предположив только, что меня спрашивают, откуда я взялся и что мне здесь нужно.

Нынешним утром мне настоятельно требовалась дорога на Прагу — cesta do Praha. Теперь же я больше жизни хотел узнать — кто занимается такими чудесами, как разведение винограда в январе, и каким будет вино здешнего изготовления?

— Вы по-немецки понимаете? — на краю сознания мелькнуло сумасшедшее предположение: вдруг неизвестный по ту сторону ограды вовсе не человек, а, к примеру, последнее уцелевшее создание Малого Народца, явившееся на свет во времена славы языческих божеств, а теперь доживающее оставшиеся деньки?

— Ja, — замотанная в драный платок и накрытая облезлой меховой шапочкой голова поспешно закивала. — Ich binn Deutche sproche.

— Я тут немного заблудился, — как можно невозмутимее сообщил я. — Не подскажете, что это за местечко? Любопытный у вас садик, кстати... Никогда такого не встречал.

— Другого такого нет, — с легкой обидой проговорил человечек. Оглянулся через плечо, с ужасом ахнул, вприпрыжку бросился к каменной стене, попытался перелезть, но не преуспел — множество напяленных одежек сделали его неповоротливым и неуклюжим. Я сцапал незнакомца за шиворот (затрещал отрываемый «с мясом» воротник) и перетащил на свою сторону, недоумевая — чего он испугался?

— Уходите, уходите, — вырвавшись, пискнул мальчишка-виллан (я решил, что столкнулся именно с подростком). — Не смотрите назад! — подавая пример, он резво поковылял вниз по склону. Лошади, до того относившиеся ко всему происходящему совершенно равнодушно, заразились паникой и затоптались на месте, тревожно похрапывая.

— Да убирайтесь же, пан! — с отчаянием завопил маленький виноградарь, успевший отбежать на полусотни шагов. Моя заводная лошадь вырвала повод, решив не дожидаться хозяина и спасаться самостоятельно. На вторую, наоборот, нашел столбняк — она прижала уши и как-то съежилась, отказываясь двигаться с места.

Позади раскатисто ухнуло, точно с отвесного склона упал огромный снежный ком. Тихо тлевший костерок из палой листвы вдруг полыхнул малиново-золотым языком, взвившимся на добрый десяток футов, и над тревожно зашуршавшей зеленью всплыло быстро разбухавшее дымное облако — непроницаемо-свинцовое в центре и пепельное по краям. Оно поднималось все выше и выше, увеличиваясь в размерах и обзаведясь черно-огнистой кромкой, смахивающей на ту, что возникает на срезе горящей бумаги. В какой-то миг облако поменяло очертания, и мне показалось, будто над заснеженными холмами медленно вращается огромное колесо, ось которому заменяет тусклый и еле различимый солнечный диск, а к ступицам привязаны бьющиеся и кричащие люди. Жутковатый призрак, ничего не скажешь... Видение, продержавшись два или три удара сердца, растаяло. Я внезапно вспомнил, что человеку для жизни необходимо дышать.

— Довольны, да? — произнес за моим плечом злой и напуганный голосок, от испуга коверкавший немецкие слова до полной неузнаваемости. — Налюбовались? Теперь побежите все встречным-поперечным рассказывать, что видели?

Очень осторожно, словно держа в руках нечто хрупкое, а не кожаный ремень уздечки, я повернулся, лицом к лицу встретившись с работавшим на винограднике человеком. Простенькая скуластая физиономия, вздернутый нос, карие, по-кошачьи раскосые глаза и выбившиеся из-под шерстяного платка темно-рыжие пряди. Добавим к этому высокий даже для подростка тембр голоса, и получим очевидный ответ — перед нами крестьянская девчонка лет восемнадцати, готовая вот-вот сорваться в истошный визг.

— Э-э... — ничего более разумного и членораздельного выдавить не удалось.

Девица отступила на шаг, пристально осмотрела меня с головы до ног и растерянно спросила:

— Вы знаете, куда попали?

— В край, противоречащий всем законам, — слегка заплетающимся языком выговорил я. — Фройляйн, сделайте милость, скажите, что мне все мерещится, а?

— Не мерещится, — тяжело вздохнула крестьяночка. Нерешительно подняла руку в пестрой варежке, погладила сунувшуюся поближе лошадь по морде и, старательно отводя взгляд, произнесла:

— Простите, пожалуйста, что я раскричалась. Хозяин сердится, когда кто-нибудь видит его, — она махнула в сторону зеленой поросли и неуверенно предложила: — Хотите, отведу вас в усадьбу?..

— Я хочу знать, какого демона здесь посреди зимы собирают урожай! — со злостью, которой сам от себя не ожидал, рявкнул я. Рыжая незнакомка испуганно ойкнула, попятилась, едва не плюхнувшись в сугроб, и сбивчиво забормотала:

— Извините, господин, я девушка простая, ничего в этом не понимаю... Раз цветет, значит, так должно быть... Велено срезать старые листья — вот, срезаю...

— Ладно, — я попытался взять себя в руки. Сколько раз уже сталкивался с такой породой деревенских дурочек, на которых не действует ни великосветское обаяние, ни золото, ни лесть, ни угрозы. Потупят глазки, спрячутся, как улитка в раковине, и заунывно талдычат: «Мы люди неученые, исполняем, что приказано, да помалкиваем». — Ладно, простая девушка... Имя у тебя, надеюсь, имеется? Можешь толком сказать, кто владелец сего вертограда и поместья?

— Пан Филипп Никс, — четко выговорила девица, по-прежнему не отрывая взгляда от носков разношенных и перевязанных веревочками чебот. — Это его владение, зовется Янковицы, — она помолчала и смущенно добавила: — А меня кличут Яромирой. Яромира Гондзикова. По-простому — Уна.

Она повернулась и резво затопала вниз по склону, оставляя за собой неровную цепочку следов и по пути сумев подозвать мою убежавшую заводную лошадь. Ничего не оставалось делать, как пойти за ней, но через десяток шагов я едва не споткнулся о собственные ноги, запоздало сообразив, в чьи земли забрел. Мэтр Никс из Янковиц! Неужели тот самый Никс — бывший придворный маг Рудольфа, ныне пребывающий в отдалении от двора, человек, столь неудачно призвавший в наш мир Леонарда! Что же делать? Прикидываться обычным заплутавшим путником или рискнуть сослаться на знакомство с Ла Гранжем, пани Домбровской и остальной честной компанией господ пражских оккультистов? Интересно, чтобы сказали наши святые отцы, узрев столь невероятное явление, как Виноградник (похоже, в моем сознании ему навсегда суждено остаться именно Виноградником — с большой буквы)? Чем бы его сочли, Божьим чудом или дьяволовым искушением? Кстати, что там плел раввин Холодной Синагоги? Что-то про лозу и необходимость то ли сохранить ее, то ли очистить от скверны... Не этот ли небывалый сад он имел в виду?

Жутковато, когда пророчества начинают сбываться. Совершенно не знаешь, как быть — продолжать плыть по течению, надеясь, что со временем все образуется, или пытаться вмешиваться? Но как, если я не имею ни малейшего представления о том, интересы каких сил и людей замешаны в происходящем?

Я поневоле обернулся, но таинственная зеленая прореха в холодной белизне снегов уже скрылась из виду, исчезнув за склоном холма. Туманных видений над ней больше не возникало.

— Э-э... Уна! А пан Никс дома?

— Нет, — девушка чуть приостановилась, ожидая, когда я поравняюсь с ней. — Он уехал. Дня два тому. Остался управляющий — господин фон Рамштейн.

Рамштейн... Где-то я совсем недавно уже слышал это имя... Поминали его вкупе с фамилией владельца Янковиц. Если это не совпадение, и управляющего поместьем зовут Карл Иеронимус, то придется признать, что мне удалось на редкость удачно заблудиться. Хотя как сказать... Визит в предполагаемое логово чернокнижников — отнюдь не то, к чему стремятся мои мечты.

Моя проводница всю дорогу помалкивала, не мешая мне размышлять. Изредка я ловил на себе сосредоточенно-внимательный взгляд, никак не вязавшийся в моем представлении с образом глуповатой крестьянской девчонки. Впрочем, многое ли мне известно об обычных людях Чехии, которые, собственно, являются кровью и плотью этой земли? Да почти что ничего. Другой пласт бытия, совершенно иной мир, со своими традициями, представлениями и секретами.

Под снежным покровом угадывалась заметенная дорога, ведущая к входу в усадьбу, защищенному башенками, однако Уна решительно свернула в сторону озера и вскоре мы очутились возле других ворот — поменьше и поскромнее, эдакого «черного хода». Девица перекинулась несколькими словами с караульным, скучавшим на площадке шаткой сторожевой вышки, тот, в свою очередь, крикнул что-то вниз, очевидно, распорядившись впустить незваного гостя. Изнутри долетели недовольные голоса, надрывный скрип проворачивающихся воротов и створки, дрогнув, нехотя приоткрылись.

«Классический сказочный сюжет, — язвительно хмыкнул я, протискиваясь в узкую щель. — Заплутавший герой попадает в замок злого волшебника. Остается только наткнуться на вход в подземелье, полное скелетов моих неудачливых предшественников, или заглянуть в провонявшую серой алхимическую лабораторию с пентаграммами на полу и черными свечами по углам. Впрочем, мне с лихвой хватило краткого созерцания Виноградника и порожденного им видения...»

— Сюда, — Яромира по-прежнему держалась впереди. Я украдкой покосился по сторонам и пришел к заключению, что мое неожиданное появление прошло почти незамеченным, а обитатели Янковиц внешне ничуть не отличаются от иных представителей рода человеческого. В глубине души я ожидал, что магистру Никсу прислуживают ожившие мертвецы или злобные духи.

Лошадей определили на конюшню, меня провели в примыкавший к господскому дому флигель и оставили в маленькой, пропыленной комнате, больше походившей на склад отслуживших свое предметов мебели. Улизнувшая куда-то девица вернулась, принеся с собой уставленный тарелками и горшочками поднос, и примостилась в углу на сундуке, наотрез отказавшись составить мне компанию. Без толстенного полушубка и прочих драных тряпок она выглядела довольно миленькой, но по-прежнему испуганной.

Я как раз собирался выяснить, чего она так боится, когда в коридоре загромыхали быстро приближающиеся шаги. Увидев вошедшего, Уна слетела со своего насеста, торопливо поклонилась и юркнула за дверь. Из ее поведения я заключил, что явился управляющий — разузнавать, что за подозрительного типа впустили во вверенное его заботам поместье.

В течение следующего получаса упомянутый тип из шкуры вон лез, стараясь произвести благоприятное впечатление и не запутаться в поспешно сочиненной легенде. Мне почему-то ужасно не хотелось называть свое настоящее имя, но больше всего я опасался ненароком сболтнуть, что видел Виноградник. Как-то невовремя вспомнилось, что в любой сказке слишком много знающий герой рискует не выбраться из колдовского замка, а желчный и несколько напыщенный пан Рамштейн как нельзя лучше подходил на должность хранителя тайн, которым никогда не суждено выплыть на свет. Я с облегчением перевел дух, когда допрос, выдаваемый за светскую беседу, закончился, причем не без пользы — мне подробно растолковали, как доехать до лежащего в пяти милях отсюда городка Кралупы, откуда тянется прямая дорога к столице, и даже пожелали счастливого пути. Правда, это пожелание изрядно смахивало на приказание поскорее избавить Янковицы от моего навязчивого присутствия. Надо же, как в поместье господина Никса не любят гостей...

Рыжая крестьяночка, вопреки моим ожиданиям, не пришла. Наверное, ей не разрешили, сочтя, что она может выболтать лишнего. Пришлось самому искать дверь на улицу. Побродить по усадьбе, ссылаясь на розыски конюшни, и попытаться завести разговор с местными обитателями мне вежливо не позволили — первый же встречный потрудился довести заплутавшего чужака до нужного места. Моих лошадей накормили, но не расседлали: значит, тут привыкли, что приезжие надолго не задерживаются.

Досадно. Наткнулся на одно из самых любопытных и загадочных мест во всей стране, а разузнать ничего не могу. И не уверен, что в случае чего вновь отыщу дорогу сюда. Сплошное невезение.

Вздохнув, я собрал поводья и повел коней к светлому проему выхода, уговаривая себя, что неудачи преходящи. За этим занятием, я даже не заметил, как возле дверей появился человеческий силуэт, быстро проскользнувший внутрь и обернувшийся девчонкой по имени Уна. Говоря по правде, я не очень удивился. С первого мига нашего знакомства девица с Виноградника строила такую физиономию, будто знала некий секрет, но не могла решить — поделиться им или нет.

— Пан поедет трактом на Кралупу? — быстро проговорила она, вначале по-чешски, затем, сообразив, что я не понимаю, повторив свой вопрос на немецком. Я кивнул, ожидая продолжения. — В двух верстах отсюда будет перекресток, где растут три сосны вместе. Сверните там налево и езжайте, пока не увидите каменный колодец. Его трудно не заметить — он под высоким навесом, его зимой не заносит. Шагах в ста на закат от него тянется большой овраг. Найдите на его берегу поляну со старым буком, она неподалеку...

— ...И что дальше? — действо продолжало развиваться по законам сказки или театрального представления, наступало время разглашения великих секретов. — Дождаться полуночи и трижды прокричать филином?

— Ne, — вилланка не поняла моей шутки. — Поищите Франтишека, он там.

— Какого Франтишека? — озадаченно переспросил я.

— Сами узнаете. Он уехал отсюда и никуда не приехал, — лицо девчонки приобрело отсутствующе-трагичное выражение свихнувшейся нищенки, выкрикивающей на паперти церкви проклятия всему миру. — Вы ведь разыскиваете его, да?

— Никого я не ищу... — вяло заикнулся я, соображая, что правила местной игры установлены не мной. Уна пропустила мои слабые возражения мимо ушей и подалась вперед, настойчиво повторив:

— Вы приехали, чтобы узнать о его судьбе. Вы видели наш виноград. Знаете, где растут самые лучшие сады? — она мелко захихикала и ответила сама: — На полях сражений и на кладбищах. Этот цветет на кладбище и порождает чудовищ...

Она бросилась к двери и уже оттуда крикнула:

— Берегитесь на дороге! Они поскачут в сумерках, чтобы успеть к ночи! Не вставайте у них на пути, ступайте вослед!..

Насколько бы облегчилась жизнь человечества, если бы пророки и провидцы давали себе труд высказывать свои откровения более вразумительно. И какой спокойной стала бы моя жизнь, если бы в ней с пугающим постоянством не возникали женщины, одержимые сознанием собственной исключительности и уверенностью, будто знают надмировые тайны. Сначала томная Маргарита Домбровска, теперь вот Уна. Тоже мне, доморощенная предсказательница. По уши в навозе, двух слов толком связать не умеет, а туда же...

КАНЦОНА ВТОРАЯ

Замок на высоком холме

До сих пор не могу внятно и разумно ответить на вопрос: зачем я последовал совету Яромиры?

Благополучно добравшись до перекрестка, отмеченного, как и было обещано, тремя сросшимися соснами, я остановил лошадей и задумался. Дорога направо вела в Кралупы, к людям и наезженному Пражскому тракту. Дорога налево сулила очередные неприятности и приключения, в которых нет ничего хорошего. Разумный человек, не колеблясь, тут же постарался выкинуть из памяти краткое пребывание в Янковицах и чокнутую девчонку с ее болтовней, повернул бы направо и поблагодарил Господа за то, что легко отделался.

Однако я обязан удостовериться. Для этого требуется совсем немного — свернуть налево и проехать полторы или две мили через зимний лес, высматривая стоящий неподалеку от дороги каменный колодец. Если таковой обнаружится, нужно пройти от него около сотни шагов на закат, пока не наткнешься на полуосыпавшийся овраг, сейчас наверняка доверху забитый снегом. Прогуляться вдоль него, ища приметный старый бук, и пошарить рядом. На редкость точные и исчерпывающие указания. Вдобавок весь этот бред связан с пропавшей личностью, носящей имя «Франтишек», что в переводе с чешского означает «Франциск». Это меня и насторожило. Я слышал только об одном человеке с таким именем, сгинувшем где-то в окрестных краях...

Я дернул за поводья, разворачивая лошадь головой влево. Если рыжая Уна подшутила над доверчивым путешественником, не пожалею времени, вернусь в поместье и выдеру ее так, что неделю потом сидеть не сможет.

Древний колодец в обрамлении длинных сосулек и овраг оказались там, где им надлежало быть. Поиски дерева заняли около часа, причем я в полной мере осознал, что такое блуждание по пояс в сугробах среди цепкого подлеска и устал ругаться. К моменту, когда к окончательно выбился из сил и заподозрил, что опять заблудился, я вдруг выбрался на крохотную открытую полянку. Разумеется, искомый бук — патриарх местных лесов в три или четыре обхвата толщиной — рос именно здесь.

Равнодушно глянув на величественное дерево в сверкающем холодном уборе, я нетерпеливо огляделся по сторонам в поисках обещанного мне секрета и обескуражено понял, что взялся за безнадежное дело. Снег укрыл все.

Проваливаясь на каждом шагу по колено, я все же добрел до изрытого трещинами ствола, решив обойти его по кругу. Может, на что наткнусь. И даже не сразу сообразил, что пялюсь в точности на предмет своих розысков — его макушка поднималась над сугробами шагах в двух от меня. Оставалось только сделать последнее усилие, дойти до него и смахнуть высокую снежную шапку.

Две наспех сколоченные доски, образующие крест. На перекладине — грубовато вырезанная надпись, которую я прочитал скорее на ощупь, нежели глазами, и давно высохший венок умилительного вида.

Круг замкнулся.

Вольно или невольно я отыскал место, ставшее завязкой ко многим последующим событиям. Если это не кенотаф — пустая могила, то передо мной захоронение Франциска фон Клая, третьего из имперских наместников Чехии, пропавшего без вести весной прошлого года. Значит, он нанес свой последний визит в Янковицы, выехал оттуда, направляясь на какую-то встречу возле старого колодца, и эта встреча стала для него последней. О заброшенной лесной могиле наверняка известно пану Мартиницу, уж точно — его верному секретарю, принимавшему непосредственное участие в удалении Клая с арены местных политических игрищ — и еще нескольким лицам, в том числе странноватой крестьянке Уне Гондзиковой, работающей в усадьбе Никса. Теперь и мне.

Я постоял рядом с утонувшим в снегах крестом, размышляя, но ничего толком не надумал. Слишком много недомолвок, слишком много оставшегося в тени, слишком много неизвестных мне участников трагедии, чтобы предпринимать какие-либо шаги. Единственное, что я точно знал: нужно вернуться в поместье мэтра Никса и еще раз потолковать с Яромирой. Обо всем — о загадочном Винограднике и его владельце, о том, не привозил ли пан Рамштейн своему патрону из Парижа редкий китайский сувенир, и многих других вещах. Может, уговорить ее бежать? Или подбить кого-нибудь из людей Цорна устроить налет на поместье и выкрасть девчонку? Доставить в Прагу, спрятать под крылышком инквизиции... Герр Мюллер разрешит, с недавних пор Великий инквизитор стоит на моей стороне — не иначе, яблочко Леонарда сработало.

У нас наконец-то появится хоть один живой свидетель, если только я не принял желаемое за действительное. Интересно, кто все это время заботился о могиле? Уна? Ее что-то связывало с фон Клаем или она делала это по доброте душевной? И почему она решила доверить свою тайну именно мне — совершенно постороннему человеку, увиденному первый раз в жизни? Вдруг она действительно обладает чем-то вроде колдовского дара? Или все случившееся являет очередной поворот в развитии неведомой мне интриги, а девчонка из Янковиц — всего лишь звено в цепи? Совсем запутался... Кому верить, кому нет?

Оставаться в лесу не имело смысла. Дела мирские почившего Франциска фон Клая больше не волновали, а мои лошади, привязанные возле колодца, наверняка замерзли и нетерпеливо ждут, когда мы снова отправимся в путь. Одно предсказание Уны уже сбылось... Сбудется ли другое, насчет того, что мне предстоит встретить нынче вечером каких-то «едущих в сумерках» и отправиться по их следам?

Возле колодца все осталось по-прежнему. Я зачем-то приоткрыл толстую дверцу, прорезанную в двускатном навесе и заглянул в стылую гулкую темноту. Колодец как колодец, ничего особенного. Я уже собирался забраться в седло, когда со стороны перекрестка долетел быстро приближающийся шум. Источник его определялся моментально — именно такие звуки сопровождают продвижение довольно большого конного отряда. Судя по скорости передвижения, люди — кто бы они не были — очень быстро доберутся сюда, а мне совершенно ни к чему встреча с незнакомцами.

Схватив обеих лошадей под уздцы, я поспешно потянул их в сторону густого ельника — прятаться. Будем надеяться, что спешащему куда-то отряду не до того, чтобы высматривать оставшиеся на дороге следы. Кроме того, на моей стороне сгущающийся вечер. Если ни одному из моих коней не придет в голову заржать, мы благополучно переждем опасность в укрытии. Вот только кто и куда спешит по укромной лесной дороге?

Потревоженные нами еловые ветки только-только перестали раскачиваться, когда в просветах между деревьями замелькали очертания верховых. Они держались плотной группкой, выстроившись где-то по два, где по три человека в ряд. По моим весьма приблизительными прикидкам всадников насчитывалось довольно много — около семидесяти или восьмидесяти человек. Штандарта или гербов я не заметил, хотя мог бы поспорить, что проезжающие мимо меня люди — не разбойничья шайка, а единое целое, спаянное железной дисциплиной и задачей, которую необходимо выполнить. Жутковатое впечатление они производили, честно признаться — молчаливые стремительные всадники в плотных зимних плащах, освещенные редкими отблесками факелов.

Замыкали цепочку двое больших саней, на которых возвышались плотно укутанные холстиной крупные предметы. Вторые сани перевозили нечто тяжелое и объемистое, судя по тому, с каким усилием налегали на постромки впряженные в них лошади.

Отряд пролетел мимо и скрылся, оставив развороченный и перемолотый в кашу снег, запахи разгоряченных коней и едкого факельного дыма. Я еще немного подождал, убедившись, что за этой группой не появится следующая или из-за поворота не выскочат отставшие, рискнул выбраться на дорогу и озадаченно уставился вслед еле различимым трепещущим огонькам. Получается, Уна знала о том, что неизвестные проедут именно в это время и именно через это место, и из каких-то своих соображений прислала меня сюда? Кстати, куда ведет дорога, по которой ускакали таинственные всадники?

— Любопытство кошку сгубило, — вполголоса поделился я с лошадьми унылой мыслью. — А меня изведет стремление разгадывать загадки. Не вмешивался бы ни во что, жил долго и счастливо...

Служившие мне на теряющейся в сумерках дороге путеводными звездочками факелы вдруг остановились, сбившись в кучу — то ли краткое совещание, то ли осматривают местность. Нас разделяло около сотни шагов, и мне очень хотелось знать, чем заняты странные незнакомцы. Солнце почти исчезло за горизонтом, оставив мир в медленно надвигающейся темноте, и я вполне мог подъехать поближе. Рискнуть? Господь, как известно, хранит безумцев, а моя нынешняя затея не заслуживает иных названий, помимо «опасной», «безумной» и «авантюры чистой воды». Стоит кому-то заметить таящегося в лесу соглядатая, и мою карьеру можно смело считать завершенной.

Всадники толпились возле саней, кое-кто спешился. Несколько человек отвернули в сторону полосы холста, прикрывавшие груз, и поспешно раздавали остальным какие-то свертки. Слышались приглушенные голоса — в основном разговаривали по-чешски, хотя иногда долетали и немецкие слова. Кто-то даже засмеялся, на весельчака тут же строго прикрикнули, велев молчать и готовиться.

Смысл «подготовки» заставил меня на миг приоткрыть рот, а затем дать страшную клятву, что на протяжении сегодняшнего вечера и наступающей ночи я постараюсь больше ничему не удивляться. Люди, получившие свертки, отходили в сторону и разворачивали их — это оказались широкие черные плащи с капюшонами, надежно скрывающие личность своих владельцев. К мрачным одеяниям прилагалось любопытнейшее дополнение — маски. Большие маски из дерева или твердой бумаги в виде козлиных голов, обтянутые настоящей черной шерстью, с витыми рожками и бородками.

— Помнится, один мой знакомый утверждал, будто прибыл в Прагу выискивать Орден Черного козла? — пробормотал я. У меня уже не оставалось сил на попытки осознать, что означает увиденное. Я просто наблюдал, стараясь запомнить все мельчайшие подробности. Теперь мне придется пройти весь путь до конца, выясняя, куда направится отряд и чем займется. Не розыгрыш же это все?

Обладатель самой страховидной головы, украшенной рогами, больше подходившими дикому быку, нежели простой скотине с крестьянского двора (для простоты я счел этого типа предводителем) подъехал ко вторым саням и заговорил с возницей. Говорили они долго: судя по всему, обсуждали стратегию грядущего предприятия. Остальные терпеливо дожидались, проверяя снаряжение, привязывая маски, чтобы не свалились в самый ответственный момент, и выстраиваясь в колонну по двое. Из опустевших саней выпрягли лошадей, а сам возок столкнули с дороги в кусты — похоже, возвращаться сюда они больше не собирались.

Наконец, главарь и его собеседник пришли к общему решению. Вожак, привстав на стременах, оглядел свое воинство, остался доволен производимым эффектом и махнул рукой, приказывая трогаться. Не могу поклясться на Библии, но мне показалось, будто вокруг масок, особенно рядом с отверстиями для глаз и рта, и возле движущихся конских ног возникло еле заметное свечение — бледное пламя призрачного зеленоватого оттенка, похожее на отсвет болотных гнилушек.

Мы преодолели около трех или четырех миль — все по той же безлюдной лесной дороге, с каждым мгновением все больше погружающейся в сероватую зимнюю мглу. Я уже не сомневался, что мне предстоит стать свидетелем нападения, вот только кто будет жертвой? Действительно ли эти люди составляют Орден Козла или обзавелись столь жуткими обличьями ради того, чтобы напугать своих будущих противников? Но зачем?..

Задумавшись, я едва не упустил из виду, что мы вроде как выбрались на опушку леса и мои преследуемые вновь сделали остановку. Я торопливо свернул с обочины в лес — не хватало, чтобы кто-нибудь оглянулся и увидел торчащего позади незнакомца.

В отряде шли быстрые перестановки. Сани с поклажей, пребывавшие в арьергарде, под охраной троих или четверых человек выехали вперед и покатили вниз по склону. Остальные посыпались за ними. Кажется, отряд достиг места своего назначения.

Не решившись снова выбраться на дорогу, я двинулся через сосняк, стараясь не терять из виду факелы и все усиливающийся зеленоватый отблеск. Теперь я отчетливо различал его — некое подобие клубящегося тумана, настойчиво следовавшего за всадниками.

Высокие деревья кончились, я выбрался на срез длинного откоса, поросшего кустарником и засыпанного снегом, и, точно с балкона дома, увидел глубокую равнину, зажатую между грядами лесистых холмов. Я разглядел изгибы замерзшей реки и несколько расплывчатых темных пятен на ее берегах, означавших спящие деревушки, отыскал взглядом отряд, быстро спускавшийся вниз в сопровождении блеклого марева, и, проследив их возможный путь, удивленно присвистнул.

Макушку противоположного холма, поднимавшегося за рекой, оседлал замок. В темноте виднелись лишь общие очертания: двойной ряд стен с мелькающими между зубцами факелами стражников, массивный четырехгранный донжон и острые шпили многочисленных башенок, прорезанных щелями стрельчатых окон. Загадочные козлопоклонники что, намереваются захватить это укрепление? В таком громадном замке гарнизон не меньше пяти сотен человек, а у нападающих ни стенобитных машин, ни пушек, вообще ничего! Может, они исполняют должность разведывательного отряда и потому так вырядились? Странноватые методы ведения военных действий... Или в Чехии так принято?

Мое место наблюдения располагалось слишком далеко, не давая возможности хорошенько рассмотреть грядущие события под стенами замка. Придется спуститься вниз и перебраться на другую сторону. Отряд это уже проделал, без малейшего колебания проскакав по затаившейся деревушке, а затем прогрохотав через мост, связывавший берега безымянной реки. Я не решился повторить их путь, опасаясь попасться на глаза, и пересек реку по льду, гадая, какие мысли придут в голову любому из жителей поселка, брось он сейчас взгляд в окно или окажись на улице. Встреть я подобных созданий на дороге — точно бы заголосил от ужаса и помчался, куда глаза глядят, а потом во всех трактирах с пеной у рта рассказывал, что встретил настоящих демонов, выбравшихся из ада. Так, наверное, и рождаются легенды.

Пока я форсировал реку и продирался через еловый лес в сторону замка, случилось две вещи: на небо вскарабкалась яркая зимняя луна, окрасив мир в черно-синие и серебристо-белые цвета; всадники в козлиных личинах сосредоточились шагах в пятисот от закрытых ворот крепости, спрятавшись за поворотом дороги. Несколько человек развязывали веревки и скатывали холст, укрывавший поклажу на санях. Затем тяжеленный груз общими усилиями стащили с повозки на дорогу. Как я ни вглядывался, не смог определить, что они привезли с собой. Издалека громоздкая вещь походила на необработанный каменный блок. Собираются мастерить таран?

Люди из отряда расступились, образовав круг и пропустив внутрь одного из своих — как я заметил, не носившего маски. Человек постоял над бесформенной глыбой, проделывая руками странные плавные движения, коротко выкрикнул неразборчивое слово...

«Ничему не удивляться, — устало напомнил я себе. — Это Чехия, здесь возможно все».

Каменный обломок зашевелился. Неуклюже поднялся, воздвигнувшись вровень с лошадиными головами, утвердился на коротких и толстых ногах, подвигал тяжелой башкой. Ожививший его человек повелительным жестом указал на замок. Создание помедлило, соображая, затем кивнуло и затопало вверх по дороге — размашисто покачиваясь на каждом шагу, неторопливо и неудержимо.

Голем. Снова Голем, воплощение одухотворенной косной материи. Дважды я уже сталкивался с этим колдовским существом, теперь настал третий раз. По всем сказочным законам — решающий. Только хотелось бы выяснить, кто отдает приказы глиняной статуе? Ее творец, рабби Бен Бецалель, или мэтр Ди, в прошлом месяце завладевший кусочком пергамента с заклинанием, вдыхающим сознание в бессознательное? Ни тот, ни другой вроде никогда не мешались в политические дрязги... Хотя кто знает, что произошло в Праге за время моего отсутствия, какие союзы заключены, какие распались, кто нынче на коне, а кто в опале?

Человекоподобное создание беспрепятственно доковыляло до изогнутого моста, переброшенного через заметенный снегом неглубокий ров, приблизилось к окованным железными полосами створкам и остановилось. Кажется, стражники в барбикене и надвратных башенках заметили внизу подозрительное перемещение. Кто-то забрался через проем между зубцами и швырнул факел, закувыркавшийся в воздухе и на мгновение высветивший огромное существо. Голем не обратил на свет никакого внимания, отступил на пару шагов назад и со всего размаху грянулся в ворота. Те загудели. Наверху замелькали фонари и послышались встревоженные голоса. Живая статуя повторила свой маневр, по ней чувствовалось, что она может продолжать это занятие до бесконечности. Или пока ворота не рухнут под натиском. Никакой таран не понадобится.

По мере того, как жутковатая тварь молотила по створкам, по замку распространялась паника. В окнах донжона вспыхнули огни, донеслось лязганье железа о железо — спешно поднимаемый гарнизон собирался на стенах. Отряд в козлиных масках пока не торопился показываться, терпеливо ожидая в своем укрытии. Внутри зеленоватого облака зародились крохотные, сухо потрескивающие молнии, и мне пришлось признать, что я вижу магию в действии. Настоящую магию, не фокусы базарных шарлатанов, не иллюзию и не ухищрения алхимиков, эффектные на взгляд неуча, но совершенно простенькие в изготовлении. Человек без маски занимался колдовством, у него получалось, и его, разумеется, совершенно не волновало, что убеждения какого-то там секретаря инквизиционного трибунала начинают трещать по швам. Впрочем, если я следовал своим убеждениям, то ни за что бы не оказался в этом месте...

От очередного удара Голема правая створка ворот издала далеко слышимый хруст и прогнулась внутрь. С барбикена на голову существа обрушилось с десяток камней и чугунных ядер, не причинивших ему особого вреда. Предводитель отряда хлестнул своего коня по шее поводьями и выехал на дорогу, так, чтобы люди в крепости заметили его. На козлиной маске, плаще и сбруе лошади плясали постоянно двигавшиеся язычки разноцветного пламени, и целый фонтан колдовских огней распустился на наконечнике высоко поднятого копья. Такое адово зрелище на кого хочешь произведет впечатление.

Даже из своего отдаленного убежища в лесу я услышал изумленный и испуганный вопль осажденных и едва не поддался искушению заорать вместе с ними. Всадник походил на одного из Четверых, тех, что служат Божьим Бичом и Господними Карами — на воплощение Войны. Он подчеркнуто медленно опустил копье, с которого сорвались полупрозрачные огненные ленты, устремившиеся в сторону крепостных стен.

Мне никогда не доводилось видеть более захватывающей и пугающей сцены, и потому неудивительно, что я снова позабыл о необходимости поглядывать по сторонам. За что и поплатился — случайно покосившись влево, я без всякого удивления обнаружил шагах в тридцати-сорока грузно проламывающуюся сквозь подлесок лошадь. Намерения ее седока сомнения не вызывали.

Итак, я обнаружен. Влип по уши, говоря простыми словами.

Драться или бежать? Всадник один. Если я справлюсь с ним, его отсутствие скоро заметят, но у меня останется немного времени, чтобы сбежать. Если не буду вступать в схватку и попытаюсь скрыться, он позовет на помощь и начнется развеселая охота. Переговоры и сдача в плен исключаются — вряд ли этой компании нужны очевидцы. Как не досадно, придется браться за оружие. Дерьмо, у меня даже пистолеты не заряжены!

Мой противник тоже носил маску, но не козлиную физиономию, а обычную личину из черного шелка с прорезями для глаз. Это я разглядел, когда он проскочил мимо меня, сделав не совсем удачный выпад шпагой, который даже отбивать не понадобилось: он промахнулся на добрых две или три ладони. Однако...

Бросив поводья заводного коня, я развернулся навстречу новой атаке, закончившейся еще более бесславно. Вдобавок на излете движения клинка мне по случайности удалось заполучить трофей — повисшую на острие шляпу. Я безжалостно зашвырнул ее в кусты. Пусть помучается, пока достанет. Незнакомец, обнаружив пропажу, досадливо вскрикнул, замотав светлыми локонами.

Голос показался мне смутно знакомым. Как, впрочем, и слегка разболтанная манера держаться в седле, и даже завитые кудряшки, казавшиеся в лунном свете белесыми. Только что сей изнеженный типус делает в подобном обществе?

— Эй! — я поднял шпагу в знак временного перемирия. — Эй, мсье! Сдается мне, что мы знакомы, только не припомню, чтобы у нас имелся повод для ссоры! Или вы меня больше не узнаете?

— Матерь Божья, — ошеломленно пробормотал мой визави, рывком останавливая лошадь, отчего бедное животное сердито взвизгнуло. — Вы откуда взялись?

— Еду из Парижа, — честно ответил я. — Натолкнулся по дороге на увлекательное представление под названием «Рыцари Ордена Козла отправляются в поход» и решил досмотреть до конца... Слушайте, откройте страшную тайну: кто вас учил фехтовать? И почему вы до сих пор живы, с такими выдающимися способностями к шпажному бою?

— Потому что судьба бездарности никого не интересует, — торопливая возня со шнурками маски завершилась ожидаемым итогом. Пан Станислав фон Штекельберг рассеянно уставился на клинок в собственной руке, словно позабыв, для чего нужна эта вещь, сунул его в ножны и, тронув коня с места, поехал навстречу мне.

Со стороны замка донесся протяжный гулкий удар, сопровождаемый воплями и довольным уханьем. Значит, створки не выдержали.

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ

Владеющие секретами

Добившись своего, Голем ввалился во внутренний двор крепости, где, судя по звукам, мгновенно вспыхнула нешуточная заварушка. Усугубили ее козлоголовые, с разлихим улюлюканьем выскочившие из засады и рванувшие вверх по склону, торопясь захватить незащищенный проход. Большая часть отряда последовала за созданием рабби, двое или трое остались охранять колдуна, успевшего развести прямо на дороге крохотный костерок и хлопотавшего над ним — явно не в попытках согреться. Поднимавшийся над пламенем сизоватый дымок начал закручиваться в воронку, внутри которой переливались красноватые и серебристые искры.

В деревне заметили, что в расположенной по соседству крепости творится неладное. На улицах и в окнах домов замельтешили поспешно зажигаемые факелы и свечи, с десяток трепещущих огоньков сгрудился возле начала моста: люди пытались разглядеть, что творится возле замка.

— Не боитесь, что здешние вилланы решат сохранить верность своему сюзерену и ударят вам в спину? — любезно осведомился я.

Штекельберг, только что с изрядными трудностями вернувший свою шляпу, злорадно фыркнул:

— Не посмеют. Кроме того, приготовлена пара вещиц, способных заставить любых незваных помощничков разбежаться по домам и отсиживаться в подвалах. Мэтр Никс...

Он осекся, упомянув имя, но вылетевшее слово, как известно, не поймаешь. Вдобавок мне здорово поднадоели местные тайные игрища. Нынешний случай — самый подходящий, чтобы вытянуть из господина имперского секретаря побольше сведений.

— Ах, значит, в вашем невинном развлечении принимает участие магистр Филипп Никс?

Вместо ответа мой собеседник сделал вид, будто внимательно изучает свалку подле крепостных ворот. Обладателей козлиных личин вытесняли наружу, в темноте ослепительно-короткими всполохами сверкало пламя, вылетавшее из дул пистолетов. Трудно сказать, чем занимался Голем, но я порой слышал испускаемое им глухое ворчание, похожее на отдаленный гром.

— Кстати, я тут побывал в поместье под названием Янковицы, — беспечно продолжал я. — Редкостная глухомань, подходящее местечко для страждущих мизантропией и упрятывания подозрительных концов в воду. Насчет могилки Клая не волнуйтесь, за ней приглядывают. И виноградник у мэтра Никса хорош, красота неописуемая. Не знаете, где можно разжиться бутылочкой тамошнего вина?

Пан Станислав издал неразборчиво-яростный звук и судорожным движением потянулся за шпагой. На мгновение я ощутил нечто вроде отчаянной радости: неужели он все-таки решится и попытается прикончить человека, завладевшего слишком большим количеством чужих секретов? Однако мало кто в силах одолеть собственную природу — вспышка миновала, мсье Штекельберг безнадежно махнул рукой и тоскливо вопросил:

— Откуда вы узнали?

— Таково мое ремесло, — с заслуженной гордостью ответил я. — Вдобавок вы сами проболтались. Ладно, не посыпайте голову пеплом. Тайное, как известно, рано или поздно становится явным, а кое-чего я еще не знаю, у вас остается преимущество... Между прочим, ваши козломордые друзья вас не хватятся? Что вообще происходит? Это чей замок? Стоило отлучиться на пару недель, все сразу пошло наперекосяк. С какой радости вас угораздило примкнуть к этакому мрачному сообществу?

— Послали присмотреть, чтобы все прошло гладко, — неохотно заговорил сгорбившийся в седле любимчик пана Мартиница. — Чем и занимаюсь по мере сил. А они, — он махнул в сторону атакующих, — не обращают на меня внимания. Держусь где-то неподалеку — и ладно.

— «Они» это кто? — тоном дотошного инквизитора уточнил я. — Валяйте, ясновельможный пан, признавайтесь. Нам, канцелярским крысам и записным прихвостням, сам Господь заповедовал делиться тайнами хозяев. Не тряситесь, как осиновый лист, я же не сказал, что помчусь рассказывать о ваших подвигах герру Мюллеру... Кстати, как поживает мой многоуважаемый патрон?

— Никак, — пренебрежительно хмыкнул начавший оживать Штекельберг. — Нынче всеми церковными делами заправляет новоявленный кардинал. С конца декабря по середину января — пять процессов, три закончились аутодафе, два — повешением. В Праге начинают поговаривать, что покойный Маласпина по сравнению с отцом Мак-Даффом вполне заслуживает звания святого.

Я оторопел и только собрался переспросить, как события начали принимать неожиданный оборот.

Количество огоньков и людских силуэтов на мосту увеличилось до двух или трех десятков, и сперва нерешительно, а затем все смелее двинулось к противоположному берегу. Отряд в козлиных масках почти полностью оттеснили за стену, неразборчивое бурчание Голема стихло, заглушенное обрадованными воплями защитников неведомого замка. Предводитель нападавших светящимся вихрем крутился в темном проеме бывших ворот, не обращая внимания на выстрелы и яростно отражая все попытки скинуть его со спины лошади.

Дымок над костром магистра Никса — теперь я точно знал, что это он — стремительно ринулся вверх, разрастаясь и приобретая очертания гигантской человеческой фигуры. Пан Станислав мог считать себя полностью отомщенным: я еле успел прикусить язык, чтобы не взвыть в голос. Опять, как на Винограднике, в воздухе колебался жуткий призрак, и ему потребовалось не так уж много времени, чтобы в полный рост подняться над лесом, окружающим замок.

На сей раз это оказалась женщина, выглядевшая почти осязаемой и реальной... Если не считать того обстоятельства, что острые макушки высоченных елей качались возле ее колен, задевая подол невзрачного платья, какое носят крестьянки. По серовато-зеленой ткани расплывались бурые пятна, весьма напоминавшие засохшую кровь. Ее лицо... Даже не знаю, как сказать. Иногда оно является ко мне во снах, и я вскакиваю, давясь собственным воплем. Для этого создания человеческая жизнь имела такое же значение, как для нас важны комья грязи, разлетающиеся из-под конских копыт.

Великанша устало и равнодушно глянула на нашу возню, а затем начала медленно поднимать правую руку, в которой что-то блестело — ярче луны и зимних звезд. Серп. Отточенный до бритвенной остроты серп. Она взмахнула им в направлении моста, и собравшихся на берегу людей словно метлой повымело. Бегство происходило в полнейшем беспорядке и, что меня озадачило гораздо больше — в молчании. Штекельберг еле слышно захихикал, смех отдавал явственным привкусом безумия.

— Кто это? — с трудом выговорил я. — Вернее, что это?

— Уж точно не Белая Панна, — прозвучал едкий ответ. — Фантом, ожившая легенда, выдумка суеверных крестьян и невежественной солдатни. Образованные и скептически настроенные личности вроде вас в подобные глупости не верят.

— Мой скепсис приказал долго жить, — вполголоса буркнул я.

— Иногда ее зовут Жницей, иногда — Моровой Девой, — Станислав, не отрываясь, смотрел на обороняющуюся крепость, удостоившуюся внимания колдовского творения, и говорил слегка подрагивающим голосом: — Вместе с ней приходят беда и смерть. Нет ничего хуже, чем встретить Деву, собирающую урожай жизней, но эта — не настоящая. Ее сотворил Никс с помощью своего проклятого сада...

Призрачная Дева совершила несколько огромных беззвучных шагов, оказавшись рядом со стенами замка и снова замахнулась пронзительно сияющей дугой серпа. Кто-то — видимо, от отчаяния — выпалил в нее из кулеврины. Раскаленное чугунное ядро навылет прошило неподвижную фигуру, засветившуюся бледным голубоватым светом, и упало в лесу, с далеко разнесшимся хряском переломав несколько деревьев.

Из глубин замка донесся ликующий — как мне показалось — рев Голема. Воспрявшие духом носители козлиных личин сбились в плотный клин с предводителем в роли острия и вновь рванулись к воротам. Теперь они миновали их беспрепятственно, как игла протыкает тонкую ткань, и оказались во внутреннем дворе.

— Все, — обманчиво спокойно изрек имперский секретарь и дернул поводья, трогая лошадь с места. — Дело закончено. Хотите глянуть, как выглядит высокая политика по-чешски?

— Ваши друзья могут заметить, что в их сплоченные ряды затесался некто, лишенный приглашения... Ой, а куда она подевалась?

Висевший над верхушками деревьев силуэт померк, рассыпаясь на множество крохотных снежинок. Налетевший ветер из чистого злорадства швырнул их именно на нашу полянку, засыпав нас мелкой холодной крупой.

«Идет дева по колено в лесных кронах, — невовремя припомнил я сентенцию иного призрака, раввина Холодной Синагоги. — Мне уже удалось повидать почти все упомянутые части предсказания — цветущую среди зимы виноградную лозу, страховидных Козлов и карающую великаншу с серпом. Остается понять, что сие означает и при этом постараться не сойти с ума...»

— Если заметят новое лицо, соврем, что вы человек кардинала и ожидали нашего приезда в деревне, — после краткого размышления предложил Штекельберг. — Что до призрака, то Никс пока не наловчился надолго задерживать этих колдовских ублюдков в нашем мире.

— Какого кардинала? — кажется, вместе со скептицизмом меня покинула и способность быстро соображать. К счастью, Станислав этого то ли не заметил, то ли не придал значения:

— Его высокопреосвященства Алистера, разумеется. Другого-то у нас теперь нет. Слушайте, — он рывком повернулся ко мне, блестя тревожными глазами из-под полей низко надвинутой шляпы. — Скажите правду — вы меня не обманываете? Как вы могли отыскать захоронение Клая? Мы ведь не ставили там ни креста, ничего. Просто забросали наскоро землей и удрали. Я вам места не называл! Неужели вы сумели вытянуть хоть слово из Рамштейна? Или нас выследили? Или?..

— Второе ближе к истине, нежели первое, — туманно отозвался я. Станислав с досадой ударил кулаком по луке седла:

— Так и знал! Как чувствовал — за нами кто-то шел!

— Слово за слово, — я поспешил завладеть нитью разговора. — Поведайте-ка мне взамен о винограднике в Янковицах.

— А что виноградник? Цветет себе и цветет, есть не просит... — пан имперский секретарь вяло попытался изобразить непонимание.

— Мюллеру скажу, — пригрозил я. — Не прикидывайтесь деревенским дурачком. Что-то мне не доводилось слышать, будто в Европе вывели сорт винограда, способного плодоносить в середине зимы!

Наши лошади медленно топали вниз по склону, мимо темно-зеленых высоких елей, иногда ронявших с ветвей крохотные снежные лавины. В просветах между стволами иногда мелькал замок, над западной частью которого поднимался пока еще слабый дымок, окрашенный снизу дрожащим красноватым заревом рождающегося пожара. Магистр Филипп давно загасил свой костерок и вкупе с двумя охранявшими его людьми отбыл в захваченную крепость. Я не поленился выбраться из седла и аккуратно поворошить носком сапога сизоватые угольки еще не остывшего кострища. Нашлось ожидаемое — скрутившиеся от жара, почерневшие виноградные листья. Парочку наиболее хорошо сохранившихся я с величайшей осторожностью поднял и многозначительно предъявил уныло дожидавшемуся Станиславу. Тот безразлично пожал плечами:

— Я все равно ничего не знаю. Хоть режьте, хоть сдавайте инквизиции. Да, мне известно, что Виноградник существует, не более того. Никогда не разбирался во всей этой колдовской зауми.

— Никс сам его вырастил? — я решил прибегнуть к старым, надежным «Вопросам-и-ответам». Этот незамысловатый способ частенько помогает здорово оживить память рассказчика и заставить его вспомнить услышанные или увиденные мелочи, на основе которых можно строить дальнейшие умозаключения.

— Нет. Купил по дешевке, — желчно хмыкнул мой собеседник.

— У кого? — не отставал я.

— Будто сами не догадываетесь, где совершаются такие покупки... — пан Штекельберг оглянулся и понизил голос, хотя все живые души, способные нас подслушать, находились либо за каменными стенами замка, либо прятались в деревушке. — Сам я в Праге живу только третий год, потому не знаю, правда это или нет... Раньше возле Янковиц не росло никакого виноградника. Пока лет десять назад это поместье не приобрел Никс — он тогда пребывал в зените славы и считался едва ли не личным астрологом и советником Рудольфа. А где-то через год появился Виноградник. Просто появился.

— И это никого не удивило? — поразился я.

— Те, кто служит людям навроде мэтра Никса, давно отвыкли задавать вопросы и лезть не в свои дела. Меньше знаешь — крепче спишь, — сухо отозвался Станислав и продолжил: — С тех пор, если верить слухам, Виноградник здорово разросся. Раза в два или три. Как мне пытались втолковать, Никс каким-то образом получает от своего хозяйства способность... — он пошевелил в воздухе пальцами, тщетно пытаясь найти подходящее слово, — способность делать всякие невозможные вещи.

Хм. Кажется, мы имеем дело со случаем, который в терминологии инквизиции именуется «получением дара от представителя потусторонних сил». Однако владение таким подарком всегда чревато угрожающими последствиями.

— За подобное умение всегда приходится расплачиваться, — вскользь заметил я. — Вряд ли мэтр Никс составляет исключение. Интересно, как он выкупает право на владение?

— Vice versa3, — бросил Штекельберг. — Это еще вопрос, кто кому принадлежит: Виноградник — Никсу или Никс Винограднику. Платить за него магистр будет ой как долго. Может, всю жизнь. Сегодняшнее представление ему точно обойдется недешево, не говоря уж о мести за похищенного Голема.

— Он его украл? — я поневоле фыркнул, оценив ситуацию: ученые мужи без зазрения совести таскают друг у друга магические артефакты. — У кого, Бен Бецалеля или Ди?

— Статую — у еврея, бумажку с заклинанием у Ди, — уточнил мой спутник, вновь извлекая из кармана черную маску и затягивая шнурки. — Сам Никс, разумеется, в этих злодеяниях не участвовал и даже близко не подходил. Все сделали за него. Рабби Лев отнесся к похищению в традициях своего племени, с философическим смирением, а вот Ди разозлился. У него в доме устроили изрядный бардак и, кажется, самому мэтру тоже досталось.

— Кто же взял на себя труд осуществить сие противозаконное деяние? — как бы невзначай осведомился я.

— Они, — Станислав кивнул в сторону замка и необычно серьезно попросил: — Сделайте одолжение, постарайтесь сейчас не упоминать имени Клая. Узнаете кого-нибудь — тоже молчите и постарайтесь забыть. Кстати, у вас отыщется шарф или какая тряпка, закрыть лицо?

— К чему такие предосторожности? — с невиннейшим видом спросил я. — Все-таки, откройте страшную тайну — за кем вы следите? И где, в конце концов, мы находимся?

— Разве вы здесь никогда не бывали? — настала очередь пана Штекельберга удивляться. — Это же Карлштейн.

— Императорская резиденция? — в моей голове ослепительно вспыхнул целый фейерверк противоречащих друг другу предположений и догадок. — Вы хотите сказать...

— Именно, — короткий ответ вдребезги разбил все надежды.

Поравнявшись с воротами крепости мы, не сговариваясь, остановились. Правая створка лежала на земле, левая раскачивалась на одной уцелевшей петле. В который раз за долгую нынешнюю ночь я не поверил увиденному — под ударами Голема огромные железные крепления, глубоко вбитые между каменными блоками и залитые там не одним ведром скрепляющего раствора, просто вывалились. Уцелевшие факела скупо освещали внутренность низкой въездной арки и расшвырянные повсюду последствия штурма — трупы как защитников, так и нападающих в козлиных масках. Бросались в глаза расплывающиеся по стенам и потолку грязно-белые полосы смерзшегося снега и льда: знак пребывания Голема, всегда сопровождаемого ореолом нездешнего холода.

Мне совершенно не хотелось въезжать внутрь. Секретарь наместника, похоже, целиком и полностью разделял это незамысловатое желание. Но если у меня еще оставалась возможность смыться, то его отсутствие сразу вызовет подозрения. Вдобавок мне не хотелось бросать Штекельберга в одиночестве. Не каждый день предоставляется возможность самолично увидеть, как штурмуют — причем успешно — оплот королевской власти. Переворачивается страница истории, кто и что напишет на следующей?

— Поехали? — обреченно вздохнул Станислав. — Мне нужно быть там, убедиться, что Клай и его мальчики не прикончили больше народу, чем требуется. Старший Клай, — он угадал мой еще не прозвучавший вопрос. — Игнациус.

— Так это переворот? — как можно равнодушнее спросил я, шаря по мешкам и сумкам в поисках неизменно возимой с собой полумаски из черного фетра. Видимо, я переступил некий порог, за которым человек перестает испытывать любые чувства, включая страх и удивление, и просто созерцает происходящее.

— Какой переворот? — в голосе Штекельберга прозвучало такое искреннее возмущение, что вряд ли кто усомнился бы в его верноподданности. — Господь с вами! Разве годиться восставать против законного правителя? Да сотня уважаемых и добропорядочных представителей почтенного крестьянского сословия клятвенно подтвердит, что из лесов примчались разъяренные демоны, ведомые Жницей, и уничтожили короля, погрязшего во грехах!

— Полагаете, гарнизон замка присоединится к этим уверениям? — я наконец отыскал смявшуюся маску.

— Те, кто останутся в живых — несомненно. И их свидетельства будут весьма убедительны, — Станислав поднял голову, глянул на возвышающийся над нами бастион, казавшийся в наступившей ночи непроницаемо-черным, и деловито осведомился: — Вы как, с мной или предпочтете бесследно исчезнуть?

— Еще парочка честных ответов, и моя жизнь в вашем распоряжении, — откликнулся я. — Можете объяснить, какая бешеная собака цапнула фон Клая, после чего он примчался сюда? И как Генрих фон Турн допустил подобное?

О крутом нраве старшего сыночка почтенного семейства Клаев знали все. Смысл его существования определялся двумя понятиями: ненавистью и стремлением нарушать любые запреты. Старый барон, не выдержав очередной эскапады наследника, официально лишил Игнациуса прав на имя, семейные владения и капиталы, передав их младшему, Франциску — более уравновешенному, но склонному к мотовству и легкой жизни. Игнациус в отместку порвал с Римской Церковью, перейдя на сторону протестантов и став в Праге вторым человеком после фон Турна — единственным, кто умел держать своего помощника в стальной узде и направлять его силы в необходимую сторону. Неужели за время моей поездки во Францию произошла смена власти и фон Турн больше не у дел или мертв?

— А он за решеткой, — охотно доложил господин секретарь. — Вторую неделю торчит в Далиборке, дожидаясь разбирательства своего крайне запутанного дела по обвинению в неуважении к законной власти, подстрекательстве к бунту и распространении слухов, порочащих королевское имя. Вдобавок господин кардинал тоже требует свой кусок протестантского мяса. Вот Игнациус и остался без надлежащего присмотра.

— Но нападение на королевский замок... — заикнулся я.

— Как ему намекнули, это лучший способ разрешить большинство тягостных вопросов, — под маской возникла кривоватая язвительная ухмылка, невидимая, но отчетливо различимая в интонациях.

— Понятненько... — ничего я не понимал, но нельзя же это выдавать? Следующий вопрос сам сорвался с языка: — Кто такая Белая Панна, вы недавно ее упомянули? Тоже местное предание?

— Она давно покинула нас, — глухо и чересчур поспешно проговорил пан Штекельберг. — Так в народе зовут княгиню Либуше, основательницу Праги. Ее дух сберегает Чехию от бед, да только непохоже, чтобы она уделяла нам в последнее время хоть капельку внимания...

В дальнем конце проема возник всадник с рогатой звериной головой, по которой пробегали язычки темно-фиолетового пламени, и свирепо махнул рукой, приказывая не торчать на виду, а войти в крепость. Нам ничего не оставалось, как подчиниться.

— Помните, — настойчиво шипел Станислав, пока мы проезжали под тяжелыми арочными сводами, покрытыми многолетней копотью и тающими морозными разводами: — Никаких имен, никаких расспросов. Если Клай хоть что-то заподозрит, нам не жить. Вас прикончат прямо здесь, а с меня в Праге пан Мартиниц шкуру снимет в прямом и переносном смыслах. Молчим, никуда не лезем, подчиняемся приказам.

— Не лязгайте так громко зубами, за лигу слышно, — довольно громко посоветовал я. Штекельберг немедля оскорбился, что и требовалось — пусть лучше злится на меня, чем отчаянно трусит.

Длинный арочный проезд завершился поднятой решеткой, и мы очутились в небольшом внутреннем дворе, наглухо замкнутом крепостными стенами. Посередине стоял возок, а неподалеку от него еле заметно раскачивалась уродливо-гигантская фигура высотой в полтора человеческих роста, замотанная в грязный холщовый балахон. Присутствовавшие во дворе люди и лошади непроизвольно старались держаться от нее подальше, и мы благоразумно последовали их примеру.

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ

Малая кровь большой политики

Наверное, в небесах кто-то иногда дает себе труд приглядывать за моим нелегким существованием. Или я просто родился неоправданно везучим. По всем законам я не должен был выйти из Карлштейна живым, но время прошло и пришло, а я все-таки добрался до Праги. И теперь мы сидим в покоях его высокопреподобия Мюллера, пялимся на стол, где лежит привезенная мною вещь, и не знаем, что сказать. «Мы» — это собственно отец Густав, отче Лабрайд и его светлость делла Мирандола, который задумчиво насвистывает похабную песенку, чего никто не замечает. Я уже трижды пересказал свою историю, и в горле у меня пересохло, но ничего не хочется — ни есть, ни пить, ни даже спать, хотя последние часы пути до столицы я только об этом и мечтал. Именно в таком порядке: поесть, напиться и заснуть. И пожалуйста, пусть, когда я проснусь, в этом безумном мире обнаружатся хоть какие-то начатки здравомыслия.

За окнами старого особняка на Градчанской улице лежит притихшая и настороженная Прага — сердце Чехии, Praha caput regni. Я слышу прерывистый стук этого сердца и понимаю, что он грозит вот-вот оборваться. Предсказанного Конца Времен, конечно, не случится, слишком маловато нынешнее событие в общей картине мира, чтобы отметить начало Конца, однако ничего хорошего тоже не произойдет. Мятежи, голод и войны — первое, что приходит на ум, и это еще не самое страшное.

Куда страшнее будет вырвавшаяся в мир Сила. Сила, что бурлит в корнях и листьях маленькой виноградной плантации, затерянной среди лесистых холмов этой загадочной и притягательной страны. Сила, которая скоро переполнит созревающие гроздья и которую не удержит вся самоуверенность мэтра Филиппа Никса. И я представления не имею, кто сможет встать у нее на пути.

...Снег во внутреннем дворе Карлштейна действительно потемнел от пролитой крови. Впрочем, подозрительные бурые комья вполне могли оказаться банальнейшей грязью — там все перепахали копыта и сапоги. Единственным чистым, пронзительно-белым пятном оставался медленно расширяющийся круг инея вокруг Голема. Выполнившее свою задачу создание пялилось себе под ноги и еле слышно урчало.

— Вы на еврейском языке говорите? — вполголоса поинтересовался Штекельберг. Мы только что отыскали подходящее местечко, чтобы привязать лошадей, и теперь оглядывались по сторонам, решая, куда направиться. Человек, велевший нам пройти в ворота, куда-то делся, все прочие выглядели слишком занятыми, чтобы обращать на нас внимание. В дальнем углу двора копошились уцелевшие и весьма мрачные солдаты замкового гарнизона, под присмотром козлоголовых стаскивавшие в одно место трупы погибших при штурме крепости. Наверное, гадали, что с ними станется по завершению работ и не разделят ли они судьбу своих товарищей.

— На иврите, — поправил я, даже не задумавшись, с чего вдруг пану секретарю понадобилось узнавать глубину моего образования. — С горем пополам и жутким гойским акцентом. Читать с листа получается лучше.

— Можете перевести слово, которое произносится вроде как «эмэт»?

— Истина или жизнь, — удивленно сказал я.

— А если отнять первую букву? — не отставал Станислав. Похоже, для него это имело некое важное значение.

— Тогда получится «мэт», — кажется, я сообразил, к чему он клонит. — Иврит не похож на европейские языки, в нем от одного лишнего звука смысл слова иногда меняется на прямо противоположный. «Мэт» означает «мертвый», «неживой». В целом же сочетание «эмэт» — «мэт» означает мрачноватое высказывание наподобие «Истина ведома только мертвым» либо «Жизнь и смерть слиты воедино».

— Так я и думал, — Штекельберг кивнул в сторону огромного бесформенного силуэта Голема и рассеянно добавил: — Однажды при мне так назвали эту дрянь. Как думаете, вдруг ему в самом деле известна какая-то истина, недоступная нам?

— Глиняному болвану?.. — начал я, но тут же прикусил язык. За последние часы я столкнулся с количеством невероятного, достаточного для разубеждения целой армии скептиков, и твердо усвоил одно простое правило: не шути с тем, чего не понимаешь.

Чтобы попасть к донжону, центральной башне замка — мы здраво предположили, что основные события развиваются именно там — требовалось подняться по нескольким узким каменным лестницам, пронизывающим толщу внутренней крепостной стены. Огонь, метавшийся в западной части укрепления, наткнулся то ли на дровяной склад, то ли на залежи архивов, и теперь нас время от времени осыпало жирным черным пеплом. Бои в крепости почти закончились, лишь кое-где вспыхивали редкие последние стычки. Говоря по справедливости, неприступный внешне замок взяли малой кровью, и, как я заметил, нападавшие почти не понесли никакого урона.

На верхние ярусы башни, откуда доносилась громкая перебранка и где в узких окнах мелькали вспышки света, вела крытая галерея, начинавшаяся на караульной площадке бастиона. Я не удержался, подошел к зубцам и выглянул: беззвездное небо, затянутое серыми тучами, темные окрестные холмы и начинающийся снегопад. Возле моста и на улицах притихшей деревни — никого. Топтавшийся позади Штекельберг презрительно хмыкнул:

— Я же говорил — шмыгнут в подвалы и носа не высунут до завтрашнего утра.

— Как называется река? — зачем-то спросил я.

— Бероунка, — пан Станислав чихнул и недовольно осведомился: — Будем здесь мерзнуть или все-таки пойдем внутрь? Мне нужно посмотреть, что они там натворили.

За его обманчиво-капризным брюзжанием явственно корчил рожи таящийся страх. Он догадывался, какое зрелище нас ждет, больше жизни не хотел оказаться свидетелем и ничего не мог поделать — у него тоже имелся покровитель, чьи приказы не стоило нарушать.

Возле массивных бронзовых дверей, покрытых рельефами на библейские темы, маялись двое караульных в явно надоевших им козлиных личинах. Они подозрительно уставились на нас сквозь глазницы масок, обведенных уже тускнеющим колдовским огнем, но, признав Штекельберга и услышав от него пару фраз на чешском, очевидно, служивших паролем, посторонились, разрешая войти.

Обитатели замка, видимо, испытывали те же трудности, что и повсюду в Европе — как превратить мрачное сооружение средневековых времен (Карлштейн, если мне не изменяла память, строили в XIV, если не в конце XIII века) в нечто, соответствующее нынешним представлениям о надлежащей жизни. Посему некогда голые каменные стены везде, где только можно, завесили гобеленами с игривыми сюжетами, заменили громоздкие деревянные люстры изящными позолоченными и фарфоровыми светильниками, понаставили всюду закупленную во Франции и Италии вычурную мебель с гнутыми ножками и атласными подушками, выглядевшую здесь несколько неуместно.

Мы поднимались по широкой винтовой лестнице, застеленной красным ковром, скомканным и щедро вымазанным грязью после того, как по нему пробежались нападающие. По дороге нам попались на глаза два или три трупа — судя по одежде, невовремя выскочившие на шум слуги — потом снизу долетел женский визг и тут же смолк. Штекельберга слегка передернуло, а я подумал, насколько все неизменно: пока высшие чины делают политику, их подчиненные наскоро вознаграждают себя за тяжкие труды. Интересно, согласуется ли грабеж захваченной крепости с учением протестантизма? Наверняка отлично согласуется, как и в любой армии — не оставим врагу того, что может пригодиться нам самим!

Основные действующие лица собрались на третьем этаже, в комнате, некогда служившей то ли гостиной, то ли кабинетом. Точнее сказать не берусь — по ней словно пронесся изрядный шторм, не оставив ни одного целого или не перевернутого предмета обстановки. Главенствовал важно задравший ножки огромный письменный стол, из-под которого торчали обрывки исписанных бумажных листов и растекались чернильные лужицы. На опрокинутой тумбе, поблескивающей содранной полировкой, боком сидел владелец самой жуткой из масок, только сейчас она валялась на полу, бессмысленно таращась на нас. Мы предусмотрительно остановились возле дверей, я попытался сосчитать число участников драмы. Получилось около дюжины и еще сколько-то человек находилось в соседних комнатах: я слышал, как они там переговариваются и возятся с чем-то.

В целом же происходящее напоминало разыгрываемую в соответствующих декорациях сцену из исторических пьес моих соотечественников — Вильяма Шекспира, главы королевского театра «Глобус», или его приятеля и вечного конкурента Филиппа Марлоу из труппы театра «Роза». Герои на местах, а мы с паном Станиславом, значит, те самые скромные личности, что занимают в списке персонажей нижние строчки: безликие придворные, стражники или члены свиты. Спасибо и на том, ибо в подобных сочинениях весьма опасно оказаться даже дальним соратником главного действующего лица. Неровен час, автор сочтет полезным избавиться от тебя ради обострения конфликта или эффектной концовки акта.

— Они спятили, — почти беззвучно и на удивление непререкаемо заявил господин секретарь и горестно добавил: — Зачем я только согласился идти с ними?

Я хотел кивнуть, но не успел — из соседнего покоя раздался пронзительный вопль, затем еще один, сопровождаемый звоном бьющегося стекла и грохотом падения тяжелого предмета. Предводитель, нетерпеливо постукивавший носком грязного сапога по деревянной стенке тумбы, раздраженно рявкнул, чтобы там пошевеливались и жестом велел своим спутникам вернуть письменный стол в надлежащее положение. Непонятный шум в соседних покоях усилился, переместившись ближе.

Игнациус фон Клай не смотрел в нашу сторону, и мне очень хотелось, чтобы такая мысль как можно дольше не приходила ему в голову. Этот человек точно не относился к тем, кого хочешь иметь своим врагом, но еще бoльшая беда случается, когда он оказывается у тебя в союзниках. На вид я бы дал старшему из братьев Клаев годков тридцать или чуть больше. Крупный, но не грузный, он скорее напоминал купца средней руки, нежели представителя благородного сословия, если не считать странного выражения лица, озлобленного и горького одновременно. Завершалась картина копной светло-рыжих волос, которым не помешала бы толика внимания со стороны их владельца.

Тяжелый стол с кряхтением и перебранкой водрузили на ножки, а из-за кулис, то бишь из двери в соседние помещения, явились новые действующие лица. Возглавлял процессию тип спесивого вида, лет на десять постарше Клая, тоже выряженный в черный плащ, из-под которого иногда мелькали края ярко-красного балахона с золотистой оторочкой. В манерах незнакомца проскальзывало нечто общее с кружком пражских оккультистов — та же непомерная самоуверенность, питающаяся от обладания некими величайшими тайнами.

— Никс, — прошипели над моим ухом, хотя я и сам догадался, снабдив представление настойчивым подергиванием за рукав. — Может, пойдем отсюда?

— Я хочу досмотреть, — буркнул я в ответ. Штекельберг потоптался на месте, но уйти в одиночку не решился.

Мэтр Никс принес с собой вместительную кожаную сумку, внутри которой что-то звякало, и принялся расставлять на столешнице набор предметов, знакомых мне по описаниям проведения магических ритуалов. Так и есть: пара глиняных чаш, медные шандалы на семь или девять свечек, длинный кривой нож с рукояткой черного дерева, маленькая бронзовая курильница, десяток крохотных пузырьков с разноцветными жидкостями... Он что, колдовать тут собирается?

Люди фон Клая потянулись к выходу, на ходу снимая маски и выбрасывая их, куда придется. Предводитель Черных Козлов косился на действия господина алхимика крайне неодобрительно, однако ничего не говорил, только мрачнел на глазах....

ПРОДОЛЖЕНИЯ, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ БУДЕТ.

Content

ОТРЕЧЕНИЕ ОТ БЛАГОРАЗУМЬЯ
(МЕЖДУ ПРАГОЙ И ПАРИЖЕМ)
Историческая фантасмагория времен Реформации

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ СОЗЕРЦАТЕЛЬ

УВЕРТЮРА Ночь в дождливом октябре

КАНЦОНА ПЕРВАЯ Париж: Добро пожаловать, господа!

КАНЦОНА ВТОРАЯ Первые знакомства

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ О притягательности доносительства

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ Тропою Магдалины

КАНЦОНА ПЯТАЯ Пятьсот шестьдесят миль

КАНЦОНА ШЕСТАЯ Дом, где все кувырком

КАНЦОНА СЕДЬМАЯ Сейм: вид через окно

КАНЦОНА ВОСЬМАЯ Praha Zidovska и другие чудеса

КАНЦОНА ДЕВЯТАЯ Полуночное венчание

КАНЦОНА ДЕСЯТАЯ Подозреваются все!

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЯ ПЕРВОГО

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ СВИДЕТЕЛЬ

УВЕРТЮРА Парижские тайны

КАНЦОНА ПЕРВАЯ Рассыпанная мозаика

КАНЦОНА ВТОРАЯ Падение сильных мира сего

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ Берег левый, берег правый

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ Игры в загадки

КАНЦОНА ПЯТАЯ Практическая демонология

КАНЦОНА ШЕСТАЯ Снегопад в темноте

КАНЦОНА СЕДЬМАЯ Цели и средства

КАНЦОНА ВОСЬМАЯ Смертные приговоры

КАНЦОНА ДЕВЯТАЯ Господа оккультисты

КАНЦОНА ДЕСЯТАЯ Истина где-то рядом

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЯ ВТОРОГО

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ МЯТЕЖНИК

УВЕРТЮРА Рождественские встречи

КАНЦОНА ПЕРВАЯ Ведь наши виноградники в цвету...

КАНЦОНА ВТОРАЯ Замок на высоком холме

КАНЦОНА ТРЕТЬЯ Владеющие секретами

КАНЦОНА ЧЕТВЕРТАЯ Малая кровь большой политики