Мэнсон Майкл

Корабль За Облаками

Майк Мэнсон

Корабль за облаками

(Конан)

Высокий вал подбросил Конана вверх, к хмурому небу, к тучам, что мчались на север словно стадо овец, подгоняемых щелканьем громового бича. Тучи были темными, и таким же темным, почти черным, казалось разбушевавшееся море; валы его тоже стремились к северу, опадали и взмывали к небесам в надежде дотянуться до туч холодными мокрыми языками. Но тучи ускользали. Им, небесным странницам, ничто не мешало плыть и плыть к бескрайним льдам и снегам полярных равнин, а волны, стремившиеся за ними, встречались с серым щитом береговых утесов.

Скалы были впереди Конана и скалы были позади, в нескольких бросках копья. Те утесы, к которым ветер и волны сейчас несли его, высились сплошной стеной, рассеченной тут и там узкими щелями шхер; вода кипела у их подножий, с грохотом обрушивая упругие кулаки на неподатливую каменную твердь. Скалы, лежавшие сзади, за спиной киммерийца, торчали из бурных вод остроконечными клыками, расположенными почти правильным полукругом, словно где-то на морском дне затаился огромный змей, выставив над волнами зубастую нижнюю челюсть. Эту скалистую гряду, как поведал Конану кормчий "Ильбарса" Кер Вардан, так и называли - Драконья Челюсть; и в бури, нередко громыхающие над северными просторами моря Вилайет, эта Челюсть сокрушила и перемолола великое множество боевых галер, быстрых пиратских кораблей и пузатых купеческих барков.

"Ильбарс" не избежал их печальной участи. Сейчас борт его был пронзен одним из драконьих клыков, а волны, мотая корабль вверх и вниз, терзали и добивали его, словно стая злобных псов, настигших подраненного стрелой оленя. "Ильбарс", гордость туранского флота, стодвадцативесельная галера с бронзовым тараном на носу, погибал; мачте его рухнули, паруса были сорваны внезапно налетевшим ураганом, от весел остались жалкие огрызки, в огромные пробоины хлестала вода, корпус, обшитый кедром, трещал под напором волн, палуба вспучилась горбом, и остроконечные края досок торчали вровень с обломанными мачтами.

Погибал корабль, гибли и люди - подневольные гребцы, и моряки Кер Вардана, и солдаты из сотни Синих Тюрбанов, меченосцы и лучники, и туранцы, и наемные воины вроде Конана. Их оружие и храбрость могла защитить "Ильбарс" от вражеских боевых галер, от внезапной атаки пиратов, от морских змеев, гигантских черепах и прочих опасных тварей, обитателей загадочных глубин, но против ярости стихии и оружие, и храбрость были бесполезны. Бурями и ветрами повелевают боги, и людям не под силу соревноваться с ними. Боги взвихрили море и наслали ураган; по их воле "Ильбарс" понесло на север, в туманный край, где волны Вилайета бились о серые мрачные утесы, и на этих утесах корабль нашел свой конец. И лишь боги ведали, что случилось с двумя другими галерами, "Ксапуром" и "Ветром Акита", отплывшими вместе с "Ильбарсом" из туранской столицы половину луны назад.

Конан яростно загребал воду, стараясь удержать на гребне пенистого вала. Волны несли его к берегу, и самое страшное было позади: вопли ужаса, исторгнутые сотней глоток, тяжкий удар и треск кедровой обшивки, мачты, сокрушающие в своем падении кости и черепа, кипящий черный водоворот внизу, в котором исчезли обломки весел и тела нескольких гребцов. Все остальные могли выбирать - отправиться на дно вместе с судном или, ринувшись в омут, отдаться на милость волн. А милостей было целых две! То ли размажет кровавой кашей по скалам, то ли расплющит о корабельное днище… Иной выход - прыгнуть с борта подальше и уйти в воду поглужбе, чтоб не попасть в губительные объятья водоворота. Конан прыгнул, сорвав перед тем панцирь, шлем, сапоги и бросив оружие - все, кроме короткого кинжала. Прыгали и другие, да сил и умения у них было поменьше, чем у гиганта-киммерийца, а гневные боги не помогли никому - даже пресветлый Митра, Податель Жизни, чье солнечное око скрывалось сейчас за плотной пеленой туч. Конан на помощь богов не рассчитывал; нырнул поглубже, ушел в сторону от гибнущего корабля и драконьих клыков-утесов и поплыл к берегу. К другим утесам, у подножий которых тоже вихрилась и кипела вода.

Там, правда, были расселины, за которыми открывались шхеры. Если повезет, если волны не оглушат его ударом о каменистое дно и не переломают кости, вбросив на прибрежные валуны, Конан мог спастись, укрывшись от бури в одном из этих извилистых проходов. Впрочем, в этих местах он не бывал и не знал, что ждет его впереди; он плыл к берегу, подчиняясь варварским своим инстинктам и неукротимой воле к жизни. И то и другое подсказывало ему, что в разбушевавшемся море он продержится не слишком долго - примерно столько же времени, сколько надо, чтоб как следует наточить меч. Подобная перспектива его не устраивала, и киммериец греб изо всех сил, стремясь к берегу, к твердой земле и к безопасности. Сейчас иных мыслей в его голове не было.

Ему повезло: бурный поток, вливавшийся в узкую расселину, приподнял его над камнями, протащил вперед, отхлынул на мгновение - и в этот момент Конану удалось упереться ступнями в подводный валун и запустить пальцы в густые и крепкие водоросли, поднимавшиеся со дна. Следующая волна забросила его чуть дальше, прижав к мокрому и шершавому боку гранитного утеса; вцепившись в надежный камень, Конан вырвался из влажных морских объятий и пополз вверх, цепляясь за крохотные выступы, нашаривая края спасительных трещин. Море разочарованно шипело ему вслед, пыталось слизнуть темным валом, но он был быстрее медлительных валов - лишь пена оросила его ноги да холодные брызги окатили спину.

Пожалуй, никто из экипажа "Ильбарса" не сумел бы взобраться на эту скалу. Туранцы по большей части были жителями равнин и пустынь, а наемники из Бритунии и Немедии тоже не видели настоящих гор. Может, и доводилось им странствовать среди остроконечных пиков да крутых перевалов, но вряд ли в зимнее время, когда камень покрыт снегом и льдом, и от того любая дорога в горах делается стократ опасней. Но Конан был киммерийцем и не боялся ни обледеневших утесов, ни отвесных скалистых стен, ни головокружительной высоты; он полз по скользкому и мокрому откосу с ловкостью ящерицы и искусством жителя гор, которому что плоский камень, что вставший на дыбы - все едино. Камень, по крайнем мере, был твердым, что представлялось Конану немалым преимуществом сравнительно с зыбкой и предательственой водой.

Забравшись на самый верх, он встал на ноги, распрямил спину и огляделся. Темное небо, темное море, серые скалы… Когда-то некий дух (Шеймис, сумеречный дух из романа Майкла Мэнсона "Конан и дар Митры") странное и жалкое существо, уроженец сей безотрадной пустыни, толковал ему об этих местах… Тогда они представлялись Конану царством покоя и тишины, но сейчас он вряд б ли согласился с таким утверждением: в небесах метались тучи, у подножий скал грозно рокотало море, а Драконья Челюсть с жадностью перемалывала останки туранского корабля. Оттуда уже не доносилось ни людских воплей, ни криков - только едва слышный трест лопающихся канатов да скрежет дерева о камень. И нигде, до самого туманного горизонта, Конан не видел ни мачты, ни паруса, ни весел, вздымавшихся над бортами. Выходит, "Ксапур" и "Ветер Акита" понесло в другую сторону… а может, они укрылись у Жемчужных Островов, бывших целью этого несчастливого похода… а может, уже пошло на дно морское…

Конан выругался, помянув Нергала, Сета и всех злобных демонов, властителей вилайетских бурь, ураганов и штормов. И туранцы, и немедийцы, и бритунцы, служившие, как и он сам, владыке Аграпура пресветлому Илдизу, были ему добрыми товарищами, и за последний год он пролил рядом с ними немало крови, а еще больше выпил вина. И все они теперь пошли на Серые Равнины, в царство Серые Равнины, в царство Нергала, погибнув не в бою и даже не в пьяной кабацкой потасовке, а захлебнувшись в мерзкой соленой воде! Плохой конец для таких славных воинов!

Потом он еще раз оглядел мятущиеся морские дали и решил, что все могло повернуться хуже. Так ли, иначе, но он остался жив; правда, без пищи, воды и огня, зато с кинжалом. Что же касается службы туранскому владыке и похода на Жемчужные Острова, где сияющие морские перлы продают по десятку за один золотой, то с этим придется повременить. Подождать несколько дней, пока он не доберется до Шандарата, самого северного из туранских портов… там он узнает, где находятся "Ксапур" и "Акит", если только злобные демоны не утащили их на дно вместе с остатками сотни Синих Тюрбанов…

Конан глубоко вдохнул соленый воздух, чувствуя, как силы возвращаются к нему. Отдых не занял много времени, хоть сражение с бурным морем и скользкой скалой истомило киммерийца; но после этих испытаний дорога по камням, под холодным влажным ветром, казалась ему прогулкой. Он был молод, вынослив и силен, как буйвол; но, в отличие от буйвола, он мог многие дни обходится без пищи и не боялся холода. И он отправился в путь, скользя среди прибрежных утесов словно тень; босые ноги его ступали уверенно, ветер развевал пряди черных волос, потемневшие синие глаза то озирали скалы, то поднимались к темным небесам, то глядели на полуразбитый корпус "Ильбарса", пронзенный драконьим клыком. Впрочем, корабль скоро скрылся из вида, и теперь Конан мог смотреть лишь на камни, море и тучи.

Он шел к закату солнца, огибая северную оконечность моря Вилайет, а потом собирался повернуть к югу. Там, у побережья, лежали холодные степи да бесплодные пустыни, и Шандарат был первым городом, который мог встретиться ему. Конана, однако, тяготы пути не страшили, ибо в тех пустынях и степях он уже бывал и помнил, что хоть разжиться в низ нечем, зато на морском берегу можно обнаружить кое-что съедобное. Ракушки да водоросли, например: сыт с них не будешь, а жив - без сомнения. Если же удастся промыслить рыбу… Конан ощупал свой кинжал, добрый туранский клинок длиной в две ладони с серебряной витой рукоятью, и принялся размышлять, сколько жаренных бараньих туш, копченых окороков да каплунов на вертеле испытали остроту этого лезвия.

Так он шел и предавался воспоминаниям, пока не стемнело. Шторм на море к вечеру утих, ветер стал не таким пронзительным и холодным, и к волнам спустились чайки. Было их превеликое множество, и вылавливали они мелкую рыбешку, оглушенную бурей, метались с хриплыми вскриками над морем, словно заблудшие души, не нашедшие покоя на Серых Равнинах. Но одна птица парила в вышине, под самыми облаками, на недвижно распростертых крыльях, и не походила на чайку. В сумерках Конан разглядеть ее не мог, как и дотянуться до нее своим кинжалом. Орел, равнодушно подумал он: морской орел, чье мясо провоняло тухлой рыбой. Даже чайка была бы более соблазнительной добычей.

Прибрежные скалы тем временем начали понижаться, и морские волны уже не бились с грохотом о каменные башни и стены, а я мягким шорохом набегали на песок. Конан спустился к самой воде, но кроме водорослей не нашел ничего. С этим можно повременить, решил он; желудок его был пуст, но голод еще не настолько терзал киммерийца, чтоб жевать неаппетитные буро-зеленые стебли. Впрочем, еду с успехом заменял сон; к тому же, во сне Конан мог запустить зубы в те самые копченые окорока да баранье жаркое, о которых он размышлял по дороге.

Выбрав место посуше, он лег на спину и закрыл глаза. Последнее, что привиделось ему - та самая птица, большой орел, что парил под облаками на широких распростертых крыльях. Конану показалось, будто орел начал снижаться, - видно, заметил подходящую рыбину или решил закогтить одну из чаек.

Может, то не орел, а ворон? - мелькнуло у Конана в голове. Ворон, птица Крома, был бы добрым знаком…

На море и пустынный берег спустились сумерки, и он уснул.

* * *

Под утро какое-то тревожное чувство пробудило его.

Еще пребывая в полусне, Конан ощутил скользнувшие по лицу световые блики и легкий ветерок, холодивший кожу. Тучи рассеялись, и взошла луна, лениво подумал он в дремотном забытьи. Но свет был слишком ярок, а ветер усиливался с каждым мгновением, и это настораживало. Быть может, не Конана-человека, воина пресветлого Илдиза, а того зверя-варвара, недоверчивого и чуткого, что обретался в его душе под тонким слоем опыта и привычек, полученных в странах юга, где жизнь была не столь суровой, как в Киммерии. И, невольно повинуясь дикой своей природе, Конан спал на спине, готовый в любой момент вскочить и ринуться в схватку, а рукоять обнаженного кинжала торчала в песке у правого его бедра.

Пальцы его сомкнулись на витом серебряном эфесе, веки дрогнули и чуть приподнялись. Свет, ударивший ему в глаза, не был ни призрачным сиянием луны, ни лучами восходящего солнца; над ним, раздуваемые ветром, метались факельные пламена, трепетал огонь, разожженный руками человека, и слышались человеческие голоса. Что-то темное, гигантское, спускалось к нему с небес, заслоняя облачную пелену, в разрывах которой просвечивали редкие предрассветные звезды.

Конан вскочил, вскинул клинок над головой, стремительной тенью метнулся к прибрежным утесам, но было поздно. Прочная сеть накрыла киммерийца, жесткий ее край ударил под колени, и он упал. Но не в песок! Сеть мгновенно стянулась, и теперь он беспомощно барахтался в воздухе, пытаясь рассечь прочные веревки кинжалом. Это почти удалось ему; каждый удар клинка расширял щель, и если б он мог нанести их еще два или три раза, то выскользнул бы из пут.

Но те, неведомые, с факелами, были опытны и предусмотрительны. Сеть поднимали быстрей, чем Конан орудовал кинжалом, огонь слепил ему глаза, и гортанные голоса в вышине становились все громче и громче. Потом что-то тяжелое, твердое и мягкое одновременно рухнуло на голову киммерийца, и он потерял сознание.

* * *

Его окатили водой. Соленая, отметил Конан; значит, он в море или около моря. Свет по-прежнему бил в глаза, но, чуть приподняв веки, он убедился, что видит не факелы и не луну - над горизонтом поднималось солнце. Было раннее утро, светлый глаз Митры стоял еще невысоко, но туч не оставалось и в помине; небо, подобное иранистанской бирюзе, голубело над Конаном от края и до края мира.

На фоне неба он увидел четыре фигуры. Два человека в непривычной чешуйчатой броне и глухих шлемах высились слева и справа от него; каждый держал длинную палку с петлей, и петли те сдавливали Конану шею. Еще один воин, тоже в кольчуге и шлеме с глухим забралом, находился около него, совсем рядом, тоже с палкой в руках, но была она короткой, и с конца ее свисал длинный и узкий мешок, набитый, судя по всему, песком. Все трое солдат были рослыми и широкоплечими; за их поясными ремнями торчали короткие клинки, отливавшие не светлым серебром стали, а золотистой бронзой.

Однако самым любопытным показался Конану четвертый в этой компании. Был он довольно стар, однако не сгорблен годами; безбородое лицо и лысый череп обтягивала бледная кожа, нос торчал крючком, как у стигийцев, но глаза были не темными, как у жителей юга, а серо-водянистыми и огромными, чуть ли не в половину лица. Облачение крючконосого - длинная голубая хламида с серебряным шитьем и высокие сапоги, украшенные самоцветными камнями, - говорило, что человек он не простой, однако не воин и не военачальник. Скорей, вельможа или мудрец; последнее показалось киммерийцу самым вероятным, ибо на тунике старика были вышиты магические узоры и знаки, коими любят украшать свои одеяния колдуны. Туника была подпоясана золотистым шнуром, и с него свешивался знакомый кинжал - туранский клинок Конана с витой серебряной рукоятью.

В следующее мгновение он сообразил, что сидит на деревянном палубном настиле, лицом к высокому корабельному фальшборту, но палуба под ним не покачивается, а, наоборот, устойчива и надежна как земная твердь. Мачт у этого странного судна не было совсем, однако за спинами воинов, слева и справа, высились две башенки из прозрачного хрусталя, сверкавшие в солнечных лучах и переливавшиеся радужными отблесками. Из-за них Конан не видел ни бушприта, ни кормовой части корабля и даже не мог определить, в какую сторону он движется.

Но главное было не в этом; главное, что руки у него оказались свободны, ноги тоже не связаны, а три солдата с палками да короткими мечами Конана отнюдь не страшили. Он ухватился за ременные петли и разорвал их, словно тонкие веревки из конопли; потом дернул к себе, и два стража, левый и правый, с грохотом столкнулись, ударились шлемами и рухнули на палубу. Не успели они подняться, как Конан стоял уже на ногах, и пальцы его крепко сжимали палку с песчаным мешком. Третий из противников оказался довольно силен, но против разъяренного киммерийца был он что лесной кот против леопарда. Мгновение, и он лишился шлема, а затем кулак Конана врезался ему в челюсть, такую же бледную и безволосую, как у старика в голубом одеянии. Солдат упал, крючконосый колдун с гортанным воплем бросился к башенке, а Конан - к борту. Судно выглядело не маленьким, и команда его, само собой, была побольше четырех человек; сколько же именно, Конан совсем не желал выяснять. Бегство представлялось ему самым лучшим выходом.

Итак, он подскочил к борту, слегка загибавшемуся внутрь и доходившему ему до груди, и вознамерился единым махом перелететь через него. Однако взгляд, брошенный на море, заставил Конана остолбенеть. Море плескалось, как и положено, внизу, но до него было две, три или все четыре тысячи локтей; между морем и кораблем плыли облака, едва не задевая огромные неподвижные крылья, торчавшие там, где у обычных судов располагалась гребная палуба. Зрелище это настолько поразило Конана, что он не сразу услышал звон металла и резкие слова команды. Потом эти воинственные звуки все же заставили его обернуться. На самом верху одной из башен стоял воин в богатых доспехах, без шлема, с властным и надменным лицом, а на палубу выбегали солдаты; все - в бронзовых чешуйчатых кольчугах, с мечами у пояса и палками в руках. Их было три десятка или поболее того, и Конан понял, что справиться с ними не удастся.

Если б он держал в руках меч! Не короткий бронзовый клинок, как у этих безволосых, а привычное ему оружие из доброй стали длиной в четыре локтя! И если б в другой руке была у него тяжкая секира! И были шлем, и панцирь, и поножи, и крепкие сапоги! Да, будь он вооружен, как подобает, дела могли повернуться иначе!

Но воин всегда воин, с клинком или без клинка; вид же палки с рабским ошейником для воина оскорбителен. И Конан, взревев и потрясая кулаками, ринулся на врагов.

…Когда он снова пришел в себя, ноги его были связаны, локти стянуты за спиной прочными ремнями, и стерегли его уже не трое, а шестеро. Предводитель с надменным лицом исчез, но крючконосый маг в голубой хламиде сидел перед Конаном, развалившись в низком плетеном креслице, и усмехался не без насмешки. Его огромные водянистые глаза довольно поблескивали.

Крючконосый заговорил. Кажется, слова чародея повторялись - одна и та же короткая фраза, произнесенная на многих языках, неведомых киммерийцу. Это было странным; кроме десятка хайборийских наречий, Конан мог бы объясниться с асами и ванами, светлобородыми бойцами Севера, с туранцами и стигийцами, с иранистанцами и дикарями из гирканских степей, не говоря уж о заморанцах и шемитах. Мог он разобрать и речи пикта, вендийца и даже кхитайца, щебечущего словно певчий дрозд; но все, что говорил ему маг в голубой тунике, оставалось загадочным и непонятным.

Наконец Конан решил, что надо и ему молвить слово. Покосившись на каждого из шести стражей, он уставился затем на старика и медленно произнес:

– Когда у меня будет меч, я погляжу, какого цвета печень у этих ублюдков. А твою, крючконосый, я вырву голыми руками.

Он думал, что колдун ничего не поймет, но старец вдруг вздернул редкие брови над водянистыми глазами и с неуверенной ухмылкой поинтересовался:

– Атталанта? Ты - атталанта? Пришел из-за моря? С западных островов?

Речь его, к изумлению Конана, походила на киммерийскую, но слова он выговаривал с непривычным и странным акцентом, то шепелявя и присвистывая, то каркая, точно старый ворон. Конан, однако, разобрал, о чем его спрашивают.

– Не атталанта, киммериец, - буркнул он. - С Севера, из-за гор, не с западных островов. Никогда не слышал о таких островах, кроме Барахов, что рядом с Зингарой.

Старик хлопнул себя по лбу и со злобой пробормотал что-то непонятное, потом вновь перешел на киммерийский.

– Пес, потомок псов, потомок проклятого рода! Варвар! Живучее семя! Сохранилось и через тысячи лет!

Брови Конана сошлись грозовой тучей.

– Ты, видно, не встречал киммерийцев, крючконосый! Иначе знал бы, кто пес, а кто - тигр!

Колдун в голубой тунике вновь что-то забормотал по-своему, потом, резко склонившись к Конану, стиснул ему виски ледяными пальцами.

– Тигр? Может, и тигр, только попавший ко мне в клетку! И, клянусь Чарами и Мощью Грондара, я выпью твою жизнь по капле! Я, маг Тоиланна, обещаю тебе это, дикарь! Ты в самом деле силен, я чувствую… ты продержишься долго… может быть, шесть или семь лун или целый год…

– Продержусь? - Конан дернул головой, пытаясь сбросить руку колдуна, но тот вцепился крепко. - О чем ты болтаешь, старый коршун?

Тоиланна кивнул в сторону хрустальной башни.

– О моих саркофагах, которые стоят там. Скоро ты с ними познакомишься, отродье атталанта! Скоро! И жизнь твоя отлетит на крыльях ветра! Стечет, как вода в песок!

– С чего бы? Кром даровал мне жизнь, а дарованное им не сдует ветер и не смоет вода!

– Кром даровал, а я возьму, - прошипел колдун и вдруг расхохотался. - Как ты полагаешь, недоумок, что движет мой воздушный корабль? - Он потряс перед носом Конана длинным тощим пальцем. - Заклятья! Могучие заклятья, способные извлечь из таких, как ты, жизненную силу! Ну, а как распорядиться ею, решаю я… Могу обрушить стены крепостей, могу засыпать город песком пустыни, могу поднять к небесам корабль с солдатами и огненным зельем! Я решаю, я! - Он снова захохотал, а отсмеявшись, повелел воинам: - Бросьте дикаря в клетку! И передайте Сыну Зари, благородному Иолле, что этот варвар нам подойдет!

* * *

Слишком расхвастался Тоиланна, крючконосый коршун! Солнце не успело еще подняться в зенит, а Конан уже знал, кто и что решает на борту воздушного корабля, в чьих руках власть и сила, кому служат воины в бронзовых панцирях и облаченный в голубую хламиду маг.

Но вначале солдаты отвели его в трюм, который освещался оконцами, забранными чистейшим хрусталем. Тут были свалены припасы, а в дальнем конце, у кормы, находились шесть клеток - три и три, двумя рядами вдоль бортов. Конана запихнули в крайнюю и принесли ему, много еды. Большой кусок вяленого мяса, рыбу, сухари, мед, незнакомые сушеные фрукты и кисловатое питье в большом бронзовом сосуде. Вина ему не дали.

Киммериец умел терпеть голод, но умел и есть. Не успело солнце подняться на ладонь, как он расправился и с мясом, и с рыбой, и с сухарями и с прочей пищей; потом, недовольно сморщившись, приложился к кувшину. Напиток был холодным и приятно освежал, но Конану хотелось чего-нибудь покрепче. Сейчас он выпил бы даже кислого туранского вина, к которому обычно относился с презрением, предпочитая ему крепкое и ароматное аргосское.

Но вина не было, и, покончив с едой, он принялся озираться по сторонам. Клетка справа показалась Конану обитаемой - в ней, как и в его узилище, лежала небольшая, плетенная из тростника циновка, а у самой дверцы стоял кувшин. В третьей клетке, находившейся в его ряду, а также в двух противоположных, не было ни циновок, ни кувшинов, однако в самой последней, что располагалась прямо перед ним, Конан разглядел какую-то огромную массу. Ему показалось, что это груда бурой шерсти, брошенной в углу, и, лишь присмотревшись, он различил что-то похожее на конечности, короткую, утонувшую в массивных плечах шею, мохнатую голову, обросшее волосами лицо с маленькими красными глазками.

– Ты кто? - спросил Конан, не надеясь, впрочем, получить ответ.

Но странное существо пошевелилось, поднялось на ноги, и пальцы его, напоминавшие человеческие, обхватили толстые прутья клетки. Челюсть у него была огромной, лоб - низким, надбровные дуги выступали вперед словно защитный козырек шлема. Больше всего эта тварь походила на обезьяну чудовищной величины, но глаза ее показались Конану разумными - во всяком случае, не разглядел он в них ни животной покорности, ни злобы хищного зверя. Глаза волосатого гиганта были как бы затуманенными, а еще - печальными, тоскующими и полными страдания.

– Арргх! - пробормотало существо, ударив себя в мощную грудь. - Арргх! Харра-ррр-гра!

– Не понимаю, приятель, - сказал Конан. - Ты знаешь хоть слово на человеческом языке?

Волосатый опять что-то прорычал, дернул прутья, будто испытывая их на прочность, и с разочарованным вздохом опустился на циновку. Конан прикасаться к решетке не стал - и так было ясно, с бронзовыми штырями толщиной в руку не справиться без молота и зубила. Но если б даже ему удалось их разогнуть, а потом отправить на Серые Равнины всех белокожих воинов, то что бы это дало? Он не мог прыгнуть в море, пока корабль, волшебным образом плывущий над облаками, не опустится хоть на сотню локтей…

Итак, Конан тоже улегся на циновку и начал строить планы побега. Самым разумным казалось все же вырваться из клетки, завладеть оружием и схватиться с солдатами. Если он их прикончит, то крючконосый окажется в его власти… И будет делать то, что ему велено! Иначе можно подвесить колдуна на веревке под кораблем - до тех пор, пока тот не покорится… Вот только солдаты!… Он уже видел, что их не меньше тридцати, но судно было большим, таким же, как пережеванный Драконьими Челюстями "Ильбарс"; значит, оно могло нести и полсотни воинов, и всю сотню. Вот если бы освободить волосатого! Хоть он и похож на обезьяну, но стал бы неплохим подспорьем в драке…

Размышления Конана прервали стражи. Шесть человек ввалились в трюм, выволокли из клетки напротив пленника, набросили ему на шею петли и потащили наверх, на палубу. Странное существо не сопротивлялось, лишь скулило и рычало, со страхом посматривая на солдат. Конан заметил, что у волосатого внушительные клыки, однако шел он на двух ногах, не пытаясь опереться о пол руками, как делали то гигантские обезьяны, обитавшие в джунглях Черных Королевств. Вероятно, эта тварь была все ж ближе к человеку, чем к дикому зверю.

Воины ушли, но вскоре вернулись вновь, доставив очень высокого и широкоплечего, но страшно истощенного человека со светлыми волосами и бородой до самых глаз. Выглядел он чуть ли не стариком, ибо лицо его было покрыто морщинами, кожа посеклась и обвисла, а кости выпирали из-под нее угловатыми буграми. Но взгляд незнакомца оказался быстрым и живым, и киммериец понял, что этому пленнику не так уж много лет - быть может, тридцать или тридцать пять.

Его клетка была рядом. Один из стражей молча отомкнул запор, другой впихнул пленника внутрь, а третий поставил перед ним поднос с мясом, сухарями и фруктами. Затем солдаты удалились, а тощий светловолосый великан набросился на еду с такой жадностью, словно голодал не меньше трех дней. Прожевав и проглотив первые куски, он бросил быстрый взгляд на соседа и буркнул:

– Хадр Ти! Севайна оу? Каросса?

– Ешь ты много, парень, и кость у тебя широкая, - сказал Конан, - но впрок еда тебе не идет. С чего бы? Или боги немилостивы к тебе, или труд твой непосилен… Клянусь Кромом, мне кажется, что ты вот-вот отправишься на Серые Равнины!

Светловолосый замер с куском у рта. Затем, отложив мясо, он запустил пятерню в бороду и принялся осматривать Конана - с ног до головы и с головы до ног. Продолжалось это ровно столько времени, сколько нужно, чтобы не торопясь выпить чашку вина. Наконец пленник заговорил - на таком же полупонятном Конану киммерийском, с присвистыванием и хрипами, как у крючконосого мага.

– Атталанта? Ты - атталанта? Где они тебя схватили несчастный?

– Я киммериец, - Конан нахмурился, - и никогда не слышал о народе атталанта, хоть обошел все хайборийские земли от Ванахейма до Стигии! О чем ты, тощая жердь?

– Ты не слышал об атталанта, но говоришь на их языке и выглядишь как атталанта, - заявил светловолосый, вновь принимаясь за еду. - Мне ли не знать, кто такие атталанты! Они - храбрые воины, но многим из них я пустил кровь, покуда не попался в лапы грондарцам!

– Моей крови ты не увидишь, приятель. Вздохнуть не успеешь, как я сломаю тебе хребет!

– Не стоит, - миролюбиво заметил пленник. - Жить мне осталось недолго, и теперь я вижу, что ты не так уж похож на атталанта. Мои счеты с ними - дело прошлое, а сейчас оба мы в неволе, так что и тебя, и меня ждет одна судьба. Меня - раньше, тебя - позже… Смерти нам, однако, не миновать.

– Смерти никому не миновать, - сказал Конан и, промолчав некоторое время, спросил: - как тебя зовут, тень с Серый Равнин?

– Я же сказал - Хадр Ти! Я - княжеского рода, и в прежние времена командовал полутысячей всадников, сражался и с валузийцами, и с грондарцами, и с твоими атталанта… и совершил много великого и славного!

– Еще раз говорю тебе: я - киммериец, а не атталанта! - рявкнул Конан. Потом, успокоившись, он произнес: - Но крючконосый колдун говорил, что я - потомок атталанта. пес, живучее племя, сказал он… Ну, семя семенем, а за пса я порву ему глотку!

Хадр Ти зашелся хриплым смехом.

– Тоиланне? Это не просто, совсем не просто, киммериец! Может, ты и потомок храбрецов-атталанта, но до глотки колдуна тебе не дотянуться! Раньше он выжмет из тебя все соки своим проклятым чародейством, и станешь ты таким же, как я - мешком с костями. К тому же, кроме Тоиланны есть Сын Зари, благородный Иолла, и поймали тебя его воины. Он тут главный! Понимаешь?

– Нет, - признался Конан. - Расскажи, а я постараюсь понять.

И Хадр Ти заговорил, временами прерываясь, чтоб прожевать кусок мяса или запить водой сухарь. Речи его были странными, если не сказать больше, но Конан слушал их с вниманием и доверием, ибо в свои молодые годы повидал он всякого и знал, что в мире имеется множество чудес, по большей части злых, так как на одного светлого мага приходится десяток черных, а боги редко благоволят людям. Во всяком случае, Кром, божество его племени, был суров и немилостив, и киммерийцы лишь клялись именем Крома, но помощи у него не просили.

Так что рассказы Хадра Ти, бывшего князя и военачальника, бывшего воина, чью жизнь высосал грондарский маг, могли вполне оказаться правдой. Жуткой правдой!

Со слов его выходило, что воздушный корабль, коим командовал Иолла, сын грондарского властелина, появился из иных веков, из прошлого, отстоявшего на тысячи лет от нынешних времен. В ту эпоху маги обладали великим могуществом и боролись меж собой подобно свирепым волкам; и повелители стран и государств, о которых Конан не слышал никогда, тоже были магами и умели творить такое чародейство, что содрогнулись бы от ужаса даже стигийские жрецы, продавшие души злобному Сету.

Там, во мраке тысячелетий, не было ни Аквилонии с Немедией, ни Аргоса и Зингары, ни Коринфии и Офира, ни иных хайборийских королевств; земли их принадлежали древним державам, чьи названия Конан не запомнил да и не старался запоминать. Все они воевали за земли, власть и магические талисманы великой мощи, то заключая друг с другом союзы, то расторгая их, обманывая и предавая, обещая и не выполняя обещаний, готовя втайне сокрушительное оружие, коим можно было бы стереть противника с лица земли. Так длилось много веков, и никто не мог добиться превосходства; в каждой стране были свои секреты, свои умелые маги и опытные воины, свирепые военачальники и безжалостные владыки, одаренные колдовской силой.

Потом с запада приплыли атталанты, а за ними - еще один народ, черноволосый и коренастый, не знакомый с металлами, дикий и многочисленный, как ядовитые муравьи. У атталанта, сынов Ветра и Моря, была своя магия - оружие из острой стали, боевые песни и заклятья, помогавшие не отступать в сражениях. Племя черноволосых, звавшихся пиктами, тоже владело колдовством; и хоть воины его бились каменными топорами и пускали стрелы с кремневыми наконечниками, немногие могли выстоять против них.

Пришельцам с запада нужны были земли, и война разгорелась с новой силой. Древним державам пришлось отступить, отдать часть земель, ибо атталанта превосходили их воинской выучкой, храбростью и оружием, а пикты - числом, свирепостью и упорством. Все сражались со всеми, и Хадр Ти, потомок княжеского рода, собравший пять сотен всадников, продавал свой меч разным государям и сражался на стороне тех, кто мог больше заплатить и лучше накормить его воинство. Из какого он был народы или племени, и где тот народ обитал, осталось для Конана неясным, ибо за тысячи лет мир изменился, сделавшись почти неузнаваемым.

Но, так или иначе, последняя битва, в которой Хадр Ти сражался против грондарцев, закончилась для него поражением. Армия его владыки была разгромлена, а сам он попал в плен, чтобы закончить дни свои на колу или на пыточном колесе, как полагалось врагу Грондара. Но он был сильным человеком, очень сильным - таким, какой рождается единожды в поколение. И маг Тоиланна выпросил пленника у грондарского владыки, так как корабль, построенный колдуном, держался в воздухе эманацией, извлекаемой из жизни живых созданий. Для чародейства же Тоиланны люди подходили более всего, а сильные люди - в особенности.

Услышав это, Конан нахмурился:

– Выходит, корабль послушен твоей воле? Ты держишь его над землей, а можешь и не держать… И тогда он рухнет вниз, на камни! Кром! Почему же ты не сделал этого? Боишься умереть?

– Нет, - Хадр Ти помотал головой. - Нет, киммериец! Если б я мог, то давно разбил бы эту посудину, или утопил в море, или спалил вместе с Иоллой и Тоиланной, сбросив в кратер огненной горы! Но я не властен над движением судна. Не властен! Вскоре ты убедишься сам. Проклятый колдун положит тебя в гроб, и ты уснешь, и воля твоя не будет значить ничего. Магу нужна лишь жизненная сила, и во сне он начнет отбирать ее у тебя капля за каплей, крупица за крупицей, ровно столько, сколько надо, чтоб корабль плыл в воздухе, куда прикажет Иолла. Ты ничего не сумеешь сделать!

– Неужели человек, да еще спящий, может поднять огромный корабль со многими людьми? - усомнился Конан. - Кром! Зачем же этой лоханке крылья?

– Чтоб издалека она походила на птицу и вид ее обманывал зорких стражей на стенах вражеских крепостей, - пояснил Хадр Ти. - Колдовской корабль - великий секрет Грондара! И ты видишь, что он может не только летать с сотней человек на борту, но и отправиться из одного времени в другое. Правда, это стоило жизни Ираму… Этот полет выжал его досуха! - Он бросил взгляд на одну из пустых клеток.

– Капля жизненной силы… - пробормотал меж тем Конан. - Одна капля… Ты шутишь, Хадр, или смеешься надо мной!

– Нет, клянусь всеми светлыми и темными богами! Тоиланна говорит, что сила жизни в людях столь велика, что знающий и умелый мог бы дробить ею горы и низводить молнии с небес; Но у каждого - свой предел; человек словно сосуд, крохотный, средний или большой, наполненный жизненной силой. Если сосуд мал, то изойдет каплями за день или за два, и тогда понадобится новый раб… их придется менять слишком часто… понимаешь, киммериец? Слишком часто! А это неудобно. Вот почему Тоиланне нужны сильные люди; Такие, как дикий Арргх, как Ирам, как мы с тобой… Мы не просто большие сосуды - огромные!

Конан оглядел соседа, его обвисшую кожу и выпирающие кости. Пожалуй, невзирая на гигантский рост, он казался выходцем с Серых Равнин. По спине киммерийца пробежал холодок ужаса, и губы его будто бы сами собой шепнули:

– Сколько же дней ты исходишь каплями жизни, Хадр?

– Дней! Кто говорит о днях, киммериец? Три с половиной луны, с глубокой ночи до рассвета, я держу этот проклятый корабль в воздухе! Утром и днем это делает Арргх, а вечером и в начале ночи делал Ирам. Ты заменишь Ирама, валузийца… На вид ты силен, как бык, и я думаю, что тоже продержишься три или четыре луны. Тебе, потомку атталанта, придется нести на горбу их врагов!

Он хрипло расхохотался, а Конан пробурчал:

– Горб у меня скользкий, приятель, как сядешь, так и слезешь. Я не собираюсь спать и разобью эту лоханку о камни!

– Посмотрим, - сказал Хадр, - посмотрим. - Подняв глаза к окну, к солнцу, уже перевалившему зенит, он добавил: - Скоро притащат Арргха… Твое время близится, киммериец!

* * *

Вечер еще не наступил, когда воины в чешуйчатых кольчугах выволокли Конана на палубу. Он не сопротивлялся, решив, что чем биться с десятками вооруженных врагов, лучше утопить их всех разом, сбросив в холодные волны Вилайета. Он полагал, что не уснет, какие б чары крючконосый не пытался напустить на него; а раз так, то воздушный корабль будет послушен и покорен ему. Кром! За каждую каплю своей жизненной силы он возьмет целую жизнь - жизнь одного из этих ублюдков Нергала, что тащили его сейчас на ременных петлях к хрустальной башенке.

Перед ней стоял надменный Иолла, Сын Зари, а рядом с ним угодливо склонялся маг в голубых одеждах, подпоясанных золотым шнуром.

– Вот, благороднейший, тот пес, коего мы отловили прошлой ночью! - воскликнул Тоиланна, поигрывая кинжалом, свисавшим с его кушака. - Говорит, что киммериец, но по виду - атталанта или их потомок! Теперь я…

– Замолчи, крючконосая падаль! - рыкнул Конан, расправив плечи и уставился в бледное лицо предводителя грондарцев. - Неважно, кто я и откуда, - заявил он, - важно, кому я служу. Хочешь услышать об этом?

Голос Иоллы был холодней ванахеймских льдов.

– Ну, и кому же ты служишь, варвар?

– Илдизу, владыке Турана! Он - могучий и грозный повелитель! Земли его не объехать за год на быстром коне, войско его неисчислимо, и он не забывает обид, нанесенных его воинам! Есть у владыки Илдиза и мудрецы, что сбросят вашу посудину вниз одним заклятьем, есть и лучники, что утыкают ее стрелами, найдутся и умелые палачи! Такие, что будут сдирать с вас кожу от рассвета до заката!

Иолла и крючконосый чародей переглянулись. Конан мог побиться об заклад, что угрозы их не устрашили, но описание илдизова могущества вызвало некий интерес. Какой именно, он понять не мог.

Сын Зари с прежним ледяным спокойствием сказал:

– Палачи и ваши жалкие маги мне не нужны. Воины… воины - другое дело! И много ль их у твоего повелителя? Таких же крепких и искусных, как ты?

– Если выстроить их цепочкой, так дотянется она от моря Вилайет до Карпашских гор! И все - в броне и на конях! со стальными клинками в три локтя, а не с игрушками из бронзы!

– Не ведаю, про какое море и горы ты поминаешь, - произнес Иолла. - Клянусь Силой и мощью Грондара, в нашу эпоху никакого моря здесь нет… впрочем, неважно! - он взмахнул рукой в перчатке с бронзовыми чешуями. - У твоего властелина есть воины, множество воинов в броне, на конях, со стальными клинками… превосходно! а есть ли у него золото?

– Полны подвалы, - заверил Конан, мотая головой. Четыре воина придерживали его на петлях, и ремни впивались киммерийцу в шею.

– Но золота никогда не бывает слишком много, - в раздумье произнес вождь грондарцев. - Золото - кровь войны, и я охотно заплатил бы им за живую кровь… за кровь солдат твоего Илдиза. Не все ли равно, где ее проливать - здесь или в грондаре, в мои времена… Наемник всегда наемник; А моему отцу, повелителю Грондара, нужно много наемников! И много сильных рабов, способных поднять к небесам воздушные корабли!

– Что же, в Грондаре не хватает рабов и воинов?

– Таких, как ты, у нас мало.

– Таких, как я, и здесь мало, - сказал Конан. - Дай мне меч, и увидишь, чего я стою!

Впервые губы Иоллы искривились в высокомерной усмешке.

– Ты дерзок, - произнес он, - дерзок и непочтителен, как всякий дикарь! Я знаю, кому давать меч, а на кого одеть ошейник! - Сын Зари помолчал, разглядывая Конана огромными бледно-серыми зрачками, затем поинтересовался: - Где земли твоего владыки? И где его столица?

– Тут всюду его земли. А столицу поищи сам!

И киммериец двинулся к башенке, волоча за собой четырех стражей. Тоиланна, ругаясь и бормоча проклятья на десяти неведомых языках, бежал следом; подол его просторной туники развевался на ветру и хлопал по ногам.

– Не думай, атталантское отродье, что ты так уж необходим благородному, - прошипел маг в спину Конану. - Все, что нам надо, мы найдем без тебя. А ты - ты сгниешь в саркофаге!

Конан молча переступил порог и огляделся.

Башенка была двухэтажной, и в нижнем помещении располагалась охрана. Всего шесть человек; трое, в полном вооружении, стояли у спиральной лестницы, что вела наверх, и столько же, без шлемов и кольчуг, но с мечами у пояса, отдыхали, сидя на корточках у невысокого стола. Посреди него Конан узрел небольшую плоскую флягу, и еще два десятка таких же фляжек - на полке у полупрозрачной стены. В руках у солдат были кубки, однако совсем крошечные, на один глоток, что изрядно удивило киммерийца. Ослиную мочу хлебать такими чашами, промелькнуло у него в голове.

Он замер, сильно втянул носом воздух и повернулся к магу.

– Вино! Почему ты не дал мне вина, безволосая крыса?

Тоиланна злобно ощерился.

– Хватит с тебя мяса, меда и сухарей! А вино… Боюсь, наше грондарское вино будет слишком крепким для твоей башки!

– Надо попробовать, - сказал Конан и потянулся к фляге на столе. Пахло из нее недурственно.

Но солдаты, налегая на палки с ошейниками, потащили его к лестнице. Киммериец выругался; жесткие ремни резали шею и сдавливали глотку. "Вина жалеешь, бледная немочь! - с яростью подумал он про мага. - Ничего! Скоро окажешься на дне, а я тебе помогу нахлебаться соленой водицы!"

Два солдата шли впереди, волоча его по лестнице, двое придерживали сзади. Последним поднимался крючконосый колдун. Так они и забрались наверх, в округлую камеру, стены которой сияли и переливались подобно шлифованным вендийским алмазам. Конан прижмурил глаза, потом, привыкнув, раскрыл их пошире, уставившись на три полупрозрачных саркофага, окруживших массивную колонну - из того же вещества, походившего на алмаз или хрусталь. Два саркофага были пусты, а в третьем лежал волосатый Арргх, и звероподобное его лицо искажала страдальческая гримаса. В колонне пульсировал голубой огонь; вспышки его были медленными и ритмичными, и в такт им челюсть Арргха подрагивала, а могучие руки дергались, как у тряпичной куклы. Однако волосатый спал, и какие б кошмары не грезились ему в колдовском забытьи, пробудиться по своей воле он, видимо, не мог.

Тоиланна откинул крышку с одного из свободных саркофагов, солдаты подвели к нему Конана, разом сдернули петли и толкнули его внутрь. Жесткое ложе обожгло холодом нагую спину и босые ноги, ибо иной одежды, кроме коротких туранских шароваров да мягкого кушака, у киммерийца не имелось. Таким он покинул палубу гибнущего "Ильбарса" и таким лег в этот алмазный гроб. Но теперь у него не было даже кинжала.

Вспомнив про свой клинок с витой серебряной рукоятью, что висел сейчас у пояса мага, Конан встрепенулся и пробормотал:

– Ты, крючконосый! Украл мой нож, так? Отдай!

– Зачем тебе?

– Я не усну, если рядом не будет оружия.

– Уснешь! Все засыпают, и ты уснешь, поганое семя! - Глаза мага зловеще сверкнули.

– Отдай кинжал, - повторил Конан. - Здесь нет ни циновки, ни ковра, так я положу его под голову. Будет вместо подушки.

Но Тоиланна не собирался вступать с ним в спор и с лязгом задвинул крышку. Конан тут же вцепился крепкими пальцами в плечо, царапая кожу. Кинжал выпросить ему не удалось, и он не мог нанести рану посерьезней, которая не дала бы ему уснуть, но боль от царапин тоже казалась весьма заметной. Прислушиваясь к ней, он начал размышлять о несчастливом морском походе, закончившемся для "Ильбарса" в каменных драконьих челюстях. Три туранские галеры, - "Ильбарс", "Ксапур" и "Ветер Акита" были посланы к Жемчужным Островам за данью, которую обычно переправлял в столицу властитель Шандарата, вассал туранского владыки. Но советники Илдиза полагали, что не весь драгоценный жемчуг попадает в аграпурские сокровищницы, и потому три боевые галеры с отборными солдатами были посланы на север. В этом походе можно было обогатиться, и Конан, как остальные Синие Тюрбаны, полагал, что ему привалила удача.

И чем же все кончилось? Его изловили, как куропатку, и запихнули в стеклянный гроб! А остальные - и гребцы, и моряки, и воины - уже покоятся на дне морском…

Он стал вспоминать всех поименно, начиная с Кер Вардана, шкипера, и Дайлассема Айя, командовавшего полусотней солдат, что плыли на "Ильбарсе". Прозвища своих соратников и матросов он знал, а вот с подневольными гребцами дело обстояло хуже - у них, по большей части, не было ни кличек, ни имен. Тогда Конан начал представлять их лица, и вскоре ему показалось, что он сидит на гребной палубе вместе с невольниками, что под ним жесткая и мокрая скамья, а в руках его весло. Затем киммериец услышал мерные удары барабана, задававшие темп гребли, и навалился на рукоять. Толстая, отполированная прикосновениями человеческих пальцев, она ходила в его ладонях взад-вперед, взад-вперед; он ощущал упругое сопротивление волны, но не слышал ни завывания урагана, ни хриплых вздохов гребцов, ни окриков надсмотрщика; лишь барабанный грохот бил и бил в уши, призывая поторопиться. Грести с каждым мгновением становилось все тяжелей, но он знал, что останавливаться нельзя, и со всей силой наваливался на рукоятку.

Так продолжалось долго; быть может, целую вечность Конан просидел на скамье, не удивляясь, как он, воин, попал сюда. Голова была пустой, свободной от воспоминаний, страхов, недоумения, гнева, и знал он лишь об одном: надо грести. И греб! Греб так, словно от этого зависела его жизнь.

Что-то лязгнуло, Конан открыл глаза и увидел руки Тоиланны, сдвигавшие крышку. Потом лицо грондарского чародея нависло над ним: крючковатый нос, безволосый череп, огромные водянистые глаза, торжествующая ухмылка на губах.

– А говорил, что не уснешь! - Тоиланна глядел на него с насмешкой. - Нет, киммерийский пес, в моих саркофагах спят все! Спят, подчиняясь моей воле!

Повинуясь жесту колдуна, солдаты вытащили Конана из алмазного гроба. Он едва мог стоять на ногах; в груди его бушевала ярость, отвращение и стыд. Расцарапанное плечо горело, но этой боли он не замечал - позор жег сильнее. Чары проклятого колдуна сломили его волю!

Тем не менее он постарался успокоиться. Если план его провалился, если он не сумел подчинить своей воле воздушный корабль, надо было придумать что-то другое. Мысль же его нуждалась в начальной искре и в топливе; чем больше он узнает о грондарцах и колдовском судне, там вероятней, что некая хитрость или уловка приведут к успеху.

Он огляделся. Рассвет окрасил розовым хрустальный стены башенки и саркофаги, в одном из коих уже лежал Хадр Ти; колонная меж тремя гробами по-прежнему пульсировала голубоватый огнем, и теперь Конан знал, что каждый всплеск магического пламени означал удар незримого весла - каплю силы, отнятую у распростертого в саркофаге человека. Так, понемногу, опустошался сосуд жизни, дарованный светлым Митрой; она вытекала капля за каплей и уходила, словно вода в песок… Прав был проклятый грондарский колдун!

Солдаты поволокли Конана к лестнице. Внизу все так же торчали шестеро стражей - возможно, других, чем прошлой ночью; их бледные лица казались Конану неразличимыми. Он миновал полку с винными флягами, задев ее боком, покосился на троицу воинов, сидевших у стола с крошечными бокалами в руках, снова удивившись тому, сколько они малы. Охранники тянули его дальше, на палубу, которая была пустынна, и к темному провалу люка, ведущего в трюм. Ковыляя мимо высокого фальшборта, Конан успел бросить взгляд вниз. Там, под неподвижно распростертыми крыльями корабля, колыхалось облачное море, серовато-белое и текучее, какой никогда не бывает поверхность воды. Сизых волн Вилайета он не рассмотрел; судно грондарцев парило на огромной высоте, и под ним, возможно, находились уже не морские воды, в твердь земная.

Его запихнули в клетку напротив косматого Арргха, сунули поднос с едой и задвинули засовы. Учуяв запах пищи, Конан понял, что голоден; поглядев на нее, решил, что голоден смертельно. Куда сильней, чем вчерашним утром! Он с жадностью вцепился в мясо и начал рвать его огромными кусками, почти не разжевывая и проглатывая с волчьей жадностью. Постепенно к киммерийцу начали возвращаться силы; очистив поднос и выпив воду из кувшина, он почувствовал себя достаточно бодрым, чтобы строить дальнейшие планы.

Этим он и занимался два ближайших дня, в то время, когда не спал колдовским сном в хрустальном саркофаге. Он так и не сумел превозмочь чар крючконосого Тоиланны; стоило крышке опуститься над Конаном, как он впадал в необоримую дремоту, лишаясь очередной частицы сил. Кошмары виделись ему всякие; в первый раз он греб на галере, потом рубил камень в каменоломне и вращал рукоять огромного ворота, поднимавшего их колодца бесчисленные кувшины с водой. Каждый удар кирки и каждый кувшин, как и гребок веслом, отнимали у него каплю жизни, позволяя проклятому кораблю грондарцев парить в вышине. Пока что обильная пища и отдых восстанавливали силы, но Конан уже не сомневался, что через два или три месяца превратится в такой же мешок с костями, каким выглядел Хадр Ти.

Кроме еды, сна и размышлений над планом побега, он мог говорить с соседом - тогда, когда тот находился рядом. Он испытывал к Хадру все большую приязнь, ибо были они с одного поля ягодами; оба - могучие воины, наемники и авантюристы, искавшие славы, чести и богатств. Разве имело какое-то значение, что битвы Хадра отгремели в забытой древности, что сражался он бронзовым, а не стальным клинком, и что стены крепостей, которые он штурмовал, давно обратились в прах? Суть бесконечной войны не менялась; все те же внезапные атаки и яростные схватки, кровь и огонь, удачи и поражения, засады и бегство, добыча и раны, коими приходилось за нее платить.

Иногда Конан рассказывал собрату по несчастью о другом - о ранней своей юности, о годах, проведенных в Аренджуре и Шадизаре, где он обучался воровскому ремеслу. То было беспокойное время, но и счастливое, тогда он был свободен, и все доходы его и прибыли зависели только от ловкости рук, умения, смекалки и отваги. Конечно, солдатское ремесло почетнее воровства и разбоя, но вряд ли прибыльней, и Конану случалось не раз пожалеть, что он оставил прежнее занятие. Пару лет назад он служил наемником в Зингаре, а потом перебрался в Туран, но и там, и тут судьба не даровала ему богатства - только новые авантюры и новые раны. Впрочем, он был молод, и приключения влекли его больше сокровищ.

Но Хадр Ти, который был постарше лет на десять, придерживался иного мнения.

– Наемник меняет кровь на золото, женщин и вино, - сказал он, - и золото - главная из трех наград. Будет золото, будут и женщины, будет и вино.

Конан усмехнулся.

– Что-то не вижу я ни золота, ни женщин, ни вина. Только прутья клетки да твою бородатую рожу, приятель.

Хадр мрачно кивнул.

– Больше нам ничего и не увидеть. Мне так точно - вряд ли я продержусь еще одну луну. А жаль! Хотел бы я поглядеть на блеск золота и сиянье женских глаз… или пригубить вина…

– Кром! Вино! - Кулак Конана опустился на бронзовый сосуд с водой. - Почему эти безволосые шакалы не дают нам вина? У солдат его вдоволь, сам видел! А у нас -только кислая ослиная моча!

– Вино творит с человеком всякие чудеса, а грондарское - в особенности, - пояснил Хадр.

– Что же в нем особенного?

– Очень крепкое. Немного выпьешь - бодрит, побольше - приводит в ярость, а налакаешься без меры, так вообще придет конец. Колдуну же надо, чтоб мы не гневались, не ярились, а были спокойны и покорны. Чтоб отбирать жизненную силу капля за каплей, чтоб хватило нас надолго, и чтоб гнев и ярость не мешали плавному полету корабля. Для того кормят нас обильно, а вина не дают.

– Ну так что? С вином ли, без него, ярость в моей душе не утихает, - проворчал Конан.

– Ха! То легкий ветер, а не буря, - скривился Хадр Ти. - Вот выпил бы ты грондарского!…

– Значит, надо выпить! Достать и выпить, а потом разнести этот летающий гроб в клочья!

Хадр внимательно посмотрел на Конана.

– И как же ты достанешь вино, киммериец? Боюсь, не удастся!

– Достану! - упрямо повторил Конан.

– Ну, попробуй. Раньше ты не собирался спать и хотел разбить корабль о камни, теперь желаешь напиться… Думаю, ни то, ни другое у тебя не выйдет. Ты…

Но тут Конан грозно нахмурился, и его сосед поспешил сменить тему.

– Не будем ссорится, - миролюбиво сказал он. - Благодари богов, что мы хоть может перед кончиной потолковать и позабавить друг друга всякими историями. Арргх, несчастный, и того лишен! Не способен слова молвить на человеческом языке! Бедняга!

И Хадр Ти бросил сочувственный взгляд на пустовавшую сейчас клетку в противоположном ряду. Конан кивнул. Оставаясь вдвоем с Арргхом, он не раз пытался заговорить с ним, но безуспешно. Волосатый лишь ревел, рычал да стонал; быть может, в диком его наречии и насчитывалась сотня слов, но киммериец не мог разобрать ни одного.

Сейчас он тоже поглядел на клетку их сотоварища по несчастью и спросил:

– Откуда взялся этот Арргх? Такие твари не встречались мне ни на севере, ни на юге, ни в горах, ни в лесах. Видит Кром, он похож на демона с Серых Равнин, на слугу Нергала или проклятого Сета!

– Не слышал я об этих богах, - произнес Хадр, - но скажу тебе, киммериец, что не всякое чудище служит злу. Арргх, как и мы, пленник; и он, как и мы, смертелен… - Сосед Конана замолчал, перебирая пряди густой бороды, потом усмехнулся: - А вот откуда взялся Арргх, я тебе расскажу. На севере, ха горами, лежат ледяные пустыни, бесплодные и холодные, как взгляд грондарца… Нет там ни деревьев, ни трав, ни весны, ни лета, и выжить в тех краях могут лишь волки, олени да огромные обезьяны вроде нашего Арргха. Говорят, их там много, а сколько, никому не известно. Олени едят мох, волки едят оленей, а обезьяны жрут и тех, и других. Странный народ! Еще не люди, но уже и не звери.

– Это в твоих временах, - сказал Конан. - Сейчас там те же равнины да льды, олени да волки, но чудищ вроде Арргха нет. Холодные земли зовутся у нас Ванахеймом и Асгардом, и живут там люди с рыжими и светлыми волосами, ваны и асы. Есть у меня среди них враги, а есть и друзья… - Он помолчал и добавил: - Слов у них и теперь немного, и все больше ругательства да проклятия. Может, они и были когда-то мохнатыми чудищами вроде Арргха?

– Может быть, - согласился Хадр.

Они ели, болтали и мучились в своих хрустальных саркофагах, а воздушный корабль день за днем парил над берегами и водами северного Вилайета. Иногда Конану удавалось разглядеть море в разрывах облаков и прибрежные утесы; временами ему чудилось, что он видит хищный оскал Драконьей Челюсти и разбитый корпус "Ильбарса", протараненный скалой. Он размышлял над тем, почему Иолла, Сын Зари, не направляет судно к югу, в места населенные и благодатные, к великим туранским городам. Здесь, на севере, не было ничего, кроме холодных волн, скалистых берегов да скудной степи, тянувшейся до гиперборейских пределов. Но если двинуться вдоль западного побережья Вилайет, то вскоре можно было попасть в обитаемые края. Там, на туранской границе, стоял Шандарат, богатый портовый город, в который Конан собирался добраться пешком после крушения "Ильбарса". В море, напротив Шандарата, был архипелаг - те самые обильные жемчугом острова, мимо коих ураган пронес галеру, чтоб швырнуть ее на скалы Драконьей Челюсти. Еще южней по берегу находился Султанапур, а дальше, в предгорьях, Акит, Самарра, туранская столица Аграпур, Шангара и Хоарезм. Если Иолла собирался нанять воинов и купить рабов, то отправляться ему следовало как раз туда.

Однако он не спешил, и Конан через пару дней догадался, в чем дело. Над северным Вилайетом плыли тучи да облака, а южней небо казалось чистым, и в этой лазурной синеве воздушный корабль был бы виден издалека. Хоть он и походил на птицу, но днем всякий бы разглядел, что крылья у нее не двигаются, а шеи и головы нет вовсе. Видимо, Иолла не желал рисковать и хотел подобраться к местам населенным под прикрытием облаков, а значит, дожидался подходящей погоды. Конана он больше не допрашивал и расположением илдизовой столицы не интересовался.

Сын Зари, вместе с двумя прислужниками, обитал в передней хрустальной башенке и большую часть времени проводил там, то ли в магических занятиях, то ли в размышлениях о судьбах Грондара и своей миссии, ради которой он преодолел бездну тысячелетий. На палубе он появлялся редко; впрочем, и Конана туда выводили лишь дважды в день, по пути во вторую башенку, где стояли саркофаги и воины в чешуйчатых кольчугах стерегли сон узников. Всего же солдат на корабле было около сотни, и располагались они в помещениях под палубой, ниже которых находился трюм с клетками и припасами. Человек двадцать постоянно были на страже - в башнях, у лестницы, ведущей в трюм, а также на носу и корме корабля. Конан все больше убеждался, что сбежать ему не удастся - разве что прыгнуть за борт, чтоб расшибиться в лепешку о скалы или сгинуть в морских волнах. Оставалась одна надежда: разрушить чары, завладеть кораблем и вытряхнуть из него всю грондарскую нечисть.

Быть может, он сумел бы это сделать, если б добрался до вина? До крепкого вина, которое приводит человека в ярость?

Всякий раз, проходя мимо полки с флягами, он касался их ладонью. Движение это было незаметным и столь быстрым, что стражи не заподозрили ничего; своей сноровки и умения, полученного в Шадизаре, Конан отнюдь не растерял. Он не сомневался, что один неуловимый жест - и фляга окажется у него в руках; но вот куда ее девать? На нем были лишь короткие шаровары, подпоясанные кушаком, слишком узким, чтоб спрятать добычу.

Он начал жаловаться на холод. В трюме было тепло, так как корабельную обшивку и палубу согревало солнце, но алмазный гроб леденил, словно могила, отрытая в промерзшей земле Ванахейма. Вероятно, этот неестественный холод являлся результатом магических действий Тоиланны, ибо от стен самой башенки, залитой солнечными лучами, тянуло ощутимым жаром. Арргха могла спасти от холода густая шерсть, Хадра Ти - остатки одежды, а у Конана, кроме коротких штанов, не имелось ничего.

Наконец, крючконосый маг смилостивился над ним - отдал приказ солдату, и тот притащил старый шерстяной плащ, доходивший Конану до середины бедра. Собственно, плащ был не просто старым; это жалкое рубище подошло бы для последнего из шадизарских нищих, что выпрашивают милостыню у городских ворот да скитаются у базарных лавок в надежде разжиться черствой лепешкой. Но Конан был доволен. И когда стражи извлекли его из саркофага, вывели на палубу, а потом принялись заталкивать в клетку, в глазах киммерийца время от времени проскальзывали насмешливые огоньки. Фляга, засунутая под кушак и незаметная под ветхой накидкой, была доя него ключом к свободе.

* * *

Оставалось еще одно дело - Хадр Ти.

Когда солдаты притащили его в трюм, Конан лежал на своей циновке, закрыв глаза и не шевелясь. Он услышал топот поднимавшихся по лестнице воинов, потом торопливое чавканье и хруст сухарей; наконец Хадр, насытившись, окликнул его.

– Не выспался друг?

Конан открыл глаза. Сосед его выглядел неважно; сидел, привалившись к решетке, свесив руки меж колен, с хрипом вдыхая и выдыхая воздух. Зрачки Хадра блуждали, и, похоже, смотрел он сейчас на Конана, а видел тропу, что пролегла в царство мертвых, к самым Серым Равнинам.

– Вот! - вытащив из-под циновки флягу, киммериец стиснул сосуд в огромных ладонях. Сама же фляга была невелика, и содержимого ее хватило бы только на половину чаши - такой чаши, из которой привык пить Конан.

Хадр удивленно мигнул, затем ползком придвинулся к нему, подтягиваясь на руках; видно, ноги его не держали.

– Раздобыл-таки, а? Ловкий же ты парень! Выходит, не только меч умеешь держать!

– Выходит!

Пару мгновений они глядели на маленький сосуд, серебрившийся и тускло сиявший в солнечных лучах, затем Конан спросил:

– Хочешь выпить, приятель?

– Нет, - Хадр сглотнул слюну и сморщился. - Ты рослый и весишь немало… здесь хватит лишь для тебя.

– Если я разобью эту лоханку Нергала… - начал киммериец и смолк.

– Да?

– Ты будешь первым, кто отправится на Серые Равнины. Ты, и этот бессловесный бедняга Арргх. Днище ударится о воду или о землю, и вы станете кровавым месивом. Умрете, быстро и сразу.

– Я и так умру, только медленно и в страданиях, - произнес Хадр. - Не беспокойся обо мне, киммериец. Если выйдет то, что ты задумал, я буду отомщен. Ха! Ха! - Дважды выдохнув, он хлопнул себя по коленям. - В отличную же могилу я лягу! Вместе с грондарским принцем, с грондарским колдуном и сотней грондарский солдат! Можно ли мечтать о большем?

– Могила - она всегда могила, - проворчал Конан. - И торопиться в нее не след, кто б там тебя не ждал, принцы или колдуны.

Хадр Ти прислонился к решетке, просунул сквозь прутья исхудалую руку, дотянулся до киммерийца и стиснул его плечо. Пожатие было совсем слабым.

– Ты хороший парень, потом атталанта, и я желаю тебя удачи. Если ты выживешь… если сумеешь уйти… Скажи-ка, какой бог в ваши времени особенно милостив к людям?

– Само собой, Митра, Податель Жизни.

– Вот и помолись ему, киммериец. А не захочешь молиться, не надо; выпей вина в кабаке и расцелуй какую-нибудь красотку. За себя и за меня.

Угрюмо кивнув, Конан спрятал флягу под плащ.

* * *

Ближе к вечеру он осушил сосуд. Его содержимое не походило на крепкие вина Аргоса и Зингары, на кислое туранское, на перебродивший мед, который любили в Асгарде и Ванахейме, и на те сладкие напитки, что готовили в Иранистане из фиников и инжира. Сказать по правде, Конан даже не понял, что пьет вино; ему казалось, что он глотнул жидкого огня. Теперь ему стало ясно, почему грондарцы пользовались такими крохотными кубками, вмещавшими не больше двух глотков. Из фляги можно было бы наполнить полторадесятка грондарских чаш, а значит, ему досталась порция пяти, шести или семи человек. Но вначале он не почувствовал ничего, кроме сильного жжения в животе.

Однако когда солдаты вывели Конана на палубу, огненное зелье уже ударило ему в голову. Пьян он вроде бы не был; во всяком случае, шаг его оставался твердым, борт корабля и хрустальные башенки не двоились и не раскачивались перед глазами, а палуба не вставала дыбом. Но он ощущал невероятное, страшное возбуждение и такую ярость, будто Кром, грозный Владыка Могильных Курганов, вселился в него, наполнив душу и сердце своим божественным гневом. Кровь кузнечными молотами била у киммерийца в висках, ярость заставляла сживать кулаки, стискивать зубы; он едва сдерживался, чтоб не набросится на солдат, что волокли его к башне, к лестнице, к саркофагу.

Пожалуй, это было единственным свидетельством опьянения - тем, которое предшествует неуверенным жестам, невнятной речи и крепкому сну. Он жаждал драки! Хорошей драки, где можно было бы пустить кровь, переломать противникам кости, разорвать их в клочки, разрубить, рассечь, уничтожить! Он чувствовал, что распиравшее его бешенство должно излиться вовне, на любую живую тварь или предмет, иначе гнев разорвет его; он был сейчас словно грозовая туча, стремившаяся разродится молнией. Десятком, сотней, тысячами молний!

Кром! Он стиснул челюсти, стараясь не выдать своего лихорадочного возбуждения, и ровным шагом направился к алмазному гробу. Тоиланна, крючконосый колдун, не смотрел на него, возился с крышкой; лица конвоиров были не видны под глухими забралами, но, кажется, и они ничего не заподозрили. Конан лег - как всегда, на спину, - и поскорее прикрыл глаза. Он боялся что чародей узрит в них пламя, сжигавшее его; грондарское зелье уже вовсю бушевало в жилах киммерийца, и перед взором его плавал багровый туман.

Тоиланна воспринял опущенные веки как жест покорности.

– Кажется, ты научился послушанию, дикарь, - довольно пробормотал он. - Это хорошо, клянусь Силой и Мощью Грондара! Ешь и спи, спи и ешь, и закончишь свои дни в покое. Тебя хватит еще на три или четыре луны - немалый срок, чтобы подготовится к вечности. А сейчас - спи!

Спи!

Конан вовсе не собирался засыпать. И он не желал ни грести на галере, ни рубить камни в призрачной каменоломне, ни крутить столь же призрачный ворот. Бешенство и ненависть вздымались в нем сокрушительными валами, столь же грозными, как волны Вилайета, бросившие на драконьи клыки злосчастный "Ильбарс". Он казался себе таким же драконом, огромным и всемогущим, с пальцами-когтями, с непробиваемой чешуей, с пастью, в которой торчали каменные зубы. Этот жалкий кораблик, метавшийся в воздухе, и жалкие людишки на его борту, находились в полной его власти! только стиснуть когти, только свести челюсти и сжать их…

Над ним лязгнула крышка. Затем лязг повторился, и Конан понял, что из соседнего саркофага извлекли волосатого.

В тот же момент что-то коснулось его сознания - вкрадчиво, почти незаметно, подобно вору, подбирающему ключи к чужим дверям. Он не сопротивлялся; те капли силы, те искры, что отнимали у него, казались столько ничтожно мылами! Голубые сполохи, мерцающие в колонне рядом с его холодным ложем, поглощали искру за искрой, но костер, испускавший их, был негасимым, мощным и жарким, как солнце, око Митры. Спать Конану не хотелось, и он, сдерживая ярость, следил, как искры, уходившие от него, подпитывают голубой огонь, ибо эта магическая эманация нуждалась в непрерывном топливе - живом топливе, источником коего являлся он сам. Каждая искра обращалась в силу, поддерживающую корабль в воздухе на один краткий миг, но мгновения эти были такими малыми, что казалось, будто палуба судна устойчива, как земная твердь. Сейчас, бодрствуя, Конан отчетливо ощущал результаты грондарской волшбы, хоть, разумеется, тайная суть ее оставалась ему непонятной.

И более того - он видел, куда летит корабль. Не обычным зрением, так как веки его были плотно сомкнуты, но каким-то внутренним чувством, позволявшим следить за манипуляциями крючконосого Тоиланны. Он видел, как судно неторопливо плывет к восходу солнца, направляемое колдуном; как скользят внизу облака; как в разрывах проглядывает скалистый берег, а затем - море, довольно спокойное, сине-серое, пустынное. Потом по синей поверхности возникли две черты с блестящими кончиками, от которых слева и справа отходили другие черточки, очень многочисленные и двигавшиеся вперед-назад словно конечности многоножки. Конан понял, что под ним галеры, огромные боевые суда с таранами, идущие не под парусами, а на веслах. Что могли они разыскивать в этих неприветливых водах? Разве что останки "Ильбарса"…

Он убедился в этом, заметив, что корабли идут вдалеке друг от друга, явно пытаясь охватить розысками возможно большее пространство. Вероятно, то были "Ксапур" и "Акит", уцелевшие суда флотилии, и, вероятно, Тоиланна тоже заметил их. Воздушный корабль повернул к северу, спрятался за облаками и увеличил скорость. Туранские галеры исчезли, а впереди замаячил бесплодный берег, изрезанный шхерами, бурая скалистая стена да гребнистые валы, рассыпавшиеся у ее подножия фонтанами брызг. В пятистах локтях от земли из моря торчали остроконечные утесы, расположенные полукругом, у которых тоже вскипала вода. Они выглядели так, словно на морском дне, в ожидании добычи, спрятался огромный дракон, выставивший над волнами зубастую нижнюю челюсть. Одна жертва ему уже досталась: разбитый и полузатопленный "Ильбарс", чьи останки Конан мог ясно разглядеть с высоты.

И хотя грондарцы не были повинны в этой катастрофе, ярость с новой силой вспыхнула в нем. Он понял, что медлить нельзя; с одной стороны, место было удобным и подходящим во всех отношениях, с другой, выпитое зелье могло наконец опьянить его и погрузить в сон, еще более беспробудный, чем тот, что вызывали чары Тоиланны.

Жестокая усмешка искривила губы киммерийца. Выходит, крючконосый сам привел корабль к скалам, к этой Драконьей Челюсти, сулящей гибель! Судьба! От нее не скроешься за валами времени, за хребтами тысячелетий… Судьба! Сами боги подвластны ей, и грондарские, и хайборийские… Что же говорить о людях, пусть и одаренных магической силой?

Он попытался чуть-чуть придержать полет корабля, и это удалось. Тоиланна вроде бы ничего не заметил, и тогда Конан принялся действовать решительней: остановил корабль в воздухе, повернул его вспять, а потом заставил резко опуститься. Клыки дракона были теперь под ними, в двух или трех тысячах локтей внизу.

Вопль чародея пробился к нему сквозь крышку хрустального саркофага, зазвенел в ушах. Прикусив губы и не раскрывая глаз, киммериец продолжал опускать корабль; воля его превозмогла усилия колдуна, и крик Тоиланны становился все громче, все пронзительней. Очевидно, он не понимал, что происходит. Клыки дракона приближались, и внутреннее зрение позволяло Конану разглядеть зубастую челюсть во всех подробностях: мокрые остроконечные каменные пики, водовороты, бурлившие вокруг них, водопады соленых брызг, мрачные расселины меж камнями, и бездну, скрывавшуюся ниже, под бурной морской поверхностью. Шторма сейчас не было, и ветер казался слабым, но здесь, у драконьих клыков, море ярилось всегда.

Он выбрал подходящий утес, острый, точно наконечник туранского копья, и остановил корабль прямо над ним. Рядом были и другие скалы, пониже, но такие же остроконечные и губительные; рухнув с высоты, корабль врежется в них носом, кормой или бортом, а остальное довершат волны. Но все же хотелось, чтоб именно этот утес-копье пронзил днище, ударил в кормовую часть трюма, смял клетки вместе с их содержимым. Пусть боги пошлют Хадру быструю смерть! Да и волосатому Арргху тоже мучиться ни к чему…

Раздался топот, потом Конан услышал возбужденные голоса: повелительный - Иоллы, Сына Зари, заискивающий и растерянный - крючконосого колдуна. Они говорили по-грондарски, но, не зная ни слова из этого языка, Конан понимал, о чем идет речь. Благородный Иолла гневался и грозил всеми карами, маг пытался оправдаться и успокоить своего владыку. Судно тем временем не двигалось ни вперед, ни назад; висело в воздухе на тонкой невидимой нити. Крохотные капли силы, которые он позволял отбирать, уже не наполняли колонну прежним ярким сиянием, и сквозь прозрачную крышку саркофага ему было видно, что колдовская эманация светится чуть-чуть - даже не светится, а тлеет.

Внезапно на крышку упала тень, торопливые руки сдвинули ее, и над киммерийцем раздался голос Тоиланны:

– Во имя Чар и Мощи Грондара! Так вот в чем дело! Пес, потомок атталанта, не спит! Не знаю почему, но он не заснул, владыка!

Глаза Конана открылись. Гнев бушевал в его груди.

– Не пес, а тигр, крючконосый ублюдок! - прорычал он. - Тигр - перед тобой, а внизу - дракон! Дракон, отродье Нергала!

Чародей в страхе отшатнулся. Киммериец вскочил на ноги, и тлеющий огонь в хрустальной колонне погас; внезапно она стала темной и безжизненной, как высохшее дерево, чьи корни подрубил топор.

Корабль начал падать. Источник силы иссяк, колдовские чары уже не поддерживали судно в воздухе, и слишком хрупкие крылья обломились; мертвая громада из дерева, металла и хрусталя неслась к воде и скалам. Все быстрее, все ближе…

Громкий крик Иоллы слился с воплем колдуна. Оба они показывали солдатам на лестницу и торопили их: Сын Зари - повелительно и властно, колдун - с побелевшим от ужаса лицом. Воины, громыхая мечами о кольчуги, бросились вниз.

"За Хадром, - решил Конан, - или за волосатым… Поздно!"

Он ухватился за свой саркофаг и швырнул его в хрустальную стену. Башня дрогнула; грохот и звон ударил в уши, на пол хлынули обломки стекла, в раздавшейся трещине метались тучи и волны. Тучи - вверху, волны - внизу; все ближе и ближе. Конан поднял второй прозрачный гроб. Тоиланна что-то вопил, повиснув у него на плечах, Иолла, Сын Зари, грозил коротким бронзовым клинком. Запустив в стену второй саркофаг, Конан потянулся к поясу колдуна, сорвал свой нож с витой серебряной рукоятью и с силой отбросил крючконосого. Третий саркофаг последовал за двумя первыми; теперь в стене зияло отверстие в добрых десять локтей. Пол раскачивался и трясся, не давая Иолле приблизится, но киммерийцу это не было помехой; одним прыжком он подскочил к дыре.

Скалы стремительно приближались, у их подножий вихрилась, кипела вода. Все, как с "Ильбарсом", мелькнула мысль; сильный выплывет, слабый пойдет ко дну. Свою силу Конан знал - и знал, что на этом летающем судне никто не может соперничать с ним. Ни крючконосый маг, ни солдаты в тяжелых кольчугах, ни Иолла, их повелитель.

Он повернулся к Сыну Зари и насмешливо произнес: - Боюсь, тебе не удастся свести знакомство с туранскими палачами, грондарец! А жаль! Они искусные парни и ласковые - такие же, как камни, что ждут тебя внизу!

Конан оттолкнулся и прыгнул. Небо и море завертелись перед ним, но прежде, чем волны приняли киммерийца в свои холодные объятия, он увидел, как громадный корабль раскололся надвое, ударившись о скальный пик, как с жалобным звоном рухнули башни, как поникли переломанные крылья, как фигурки в блестящих панцирях посыпались из корабельного чрева словно горошины из стручка. Одних приняла твердь, и конец их стал быстрым; другие ушли под воду, и этим предстояло помучиться. Правда, не так долго, как в руках туранских палачей.

…Прошло какое-то время, и Конан, преодолев стремины и водовороты, очутился на выпуклой спине валуна, обросшего водорослями и ракушками. Удобный камень; содержимое раковин можно было съесть, и можно было разглядывать драконий клык, похожий на острие копья, покончивший с грондарским судном. Конан и разглядывал его, а также темные воды вокруг, но, кроме немногих обломков, не углядел ничего. Ни лысых голов, ни светловолосых, ни покрытых шерстью… Прибой уже смыл с утеса трупы и кровь, и теперь все грондарцы покоились на дне вместе с двумя своими невольниками.

Киммериец вздохнул и перенес взгляд на другую скалу и на разбитый корпус "Ильбарса". Потом он начал прикидывать, кто же первым доберется сюда, "Акит" или "Ксапур", и когда это будет, ночью или на рассвете. Скорей, на рассвете, подумал он; ни один кормчий не рискнет приблизиться к Драконьей Челюсти во мраке.

Солнце уже шло на закат, и с погасшими красками заката угасла и ярость в душе киммерийца; теперь он чувствовал лишь расслабляющую дремоту, наплывавшую на него из темноты. Камень вдруг начал плавно покачиваться под ним, и Конан сел, ибо ноги его не держали - точь-в-точь как после хорошей попойки. Голова у него слегка кружилась, веки потяжелели, рев волн превратился в усыпляющий рокот, а холодный северный ветер, налетавший с берега, не мог побороть жар, бродивший в его крови.

На небе высыпали звезды, тускло мерцая из-за облачной пелены, затем начал восходить месяц, и в этот миг грондарское зелье все же одолело Конана. Уткнувшись лицом в колени, он погрузился в сон, и был тот сон крепок, как скала, что держала его на своей спине между морем и небом.

Но снились Конану не скалы и не воды, не пустые небеса, не скамья на галере и не весло в руках, не призрачная каменоломня, где он рубил камень, и не ворот, поднимавший из колодца бесчисленные кувшины с водой; не видел он ни надменного лица Иоллы, Сына Зари, ни злобной физиономии крючконосого колдуна, ни безликих грондарцев в глухих шлемах, ни даже Хадра Ти и волосатого Арргха. Всю ночь он летал на воздушном корабле и был счастлив, ибо тот магический корабль хоть и поглотил частицу его жизни, зато оставался послушен ему и покорен, как хорошо обученный скакун.

А когда наступило утро и он раскрыл глаза, над горизонтом уже поднимались мачты большой галеры, ветер раздувал ее паруса, и весла пенили воду.

"Акит" или "Ксапур"? - продумал Конан и встал на ноги.

Content

Мэнсон Майкл Корабль За Облаками

Майк Мэнсон Корабль за облаками (Конан)