Евгений Таганов

Рыбья кровь

Часть первая

1

В VIII веке нашей эры междуречье Днепра, Волги и Дона было самым безопасным местом на Среднерусской возвышенности. Дорогами служили реки, а в междуречье они превращались в жалкие ручейки, и ладьи купцов и охотников за рабами, не доходя до самых истоков, поворачивали обратно. Близость Дикого Поля здесь также не сказывалась, дремучие леса с буреломами не давали проходу ни конному, ни пешему. Это действительно был островок безопасности, где жили те, кто предпочитал скудное, лишенное приключений и красивых вещей существование превратностям жизни на людных перекрестках.

Обитателей этих мест называли запрудниками, так как они часто создавали на своих речках и тропинках запруды и завалы, чтобы никто не мог к ним добраться. Связь с внешним миром происходила или с появлением редких странников, которых запрудники, случалось, убивали или силой оставляли у себя, дабы их место жительства не стало известно, или когда в роду вырастали строптивые неуживчивые сыновья. Вооружившись охотничьими рогатинами, секирами и деревянными щитами, они сбивались в малые ватаги и лесными тропами уходили в сторону больших городов. Участь их была незавидна, вооруженные, но неумелые, храбрые, но простодушные, они становились ратным мясом, часто даже не доживая до первого сражения – более опытные гриди оттачивали на них свое мастерство в учебных поединках. Иной раз юным запрудникам везло – их продавали в рабство, и тогда они могли побывать в дальних заморских странах, хотя из таких путешествий домой мог вернуться один из ста, а то и из тысячи.

Жили запрудники малыми селищами, состоявшими из пятнадцати – двадцати полуземлянок, окруженных общим плетнем. Таким же плетнем или завалом из срубленных деревьев для защиты от кабанов и зубров окружали они и свои маленькие поля, выжженные и расчищенные в лесной чаще. Никому не приходило в голову удобрять их навозом, поэтому поля постепенно оскудевали, и тогда селище переносили в другое место. Но случалось это, когда урожая уже совсем не было, потому что хлеб, каши и овощи были скорее лакомством, чем основной едой. Главную пищу составляли лесные дары: дичь, рыба, мед, грибы, орехи да молоко полудиких коров и коз. Обилие всего этого не требовало от запрудников напряженных усилий и изобретательности, а отсутствие больших запросов приводило их к вялому, угрюмому существованию. Живостью и веселостью отличались лишь дети и подростки, однако и они к двадцати годам превращались в медлительных, ленивых взрослых, которым уже не требовалось ни развлечений, ни новых занятий. Грубая сварливость служила им заменой чувств, а мелочная зависть – умственной деятельности. Даже верования и песни у запрудников были такие же унылые и апатичные, как они сами.

Вершиной жизни у них считались ухаживания и свадьбы, когда молодежь разных селищ собиралась на лесные токовища, где парни подобно тетеревам распускали свои хвосты, выказывая силу и ловкость в бескровных, как правило, состязаниях, а девушки делали свой выбор. Воспоминаний об этих днях хватало им потом на всю жизнь.

Твердых законов у запрудников тоже не было. Каждое селище представляло собой один большой род, где все решал его глава – староста, который разрешал среди семей своих братьев, сыновей и племянников любые склоки и назначал их по своему усмотрению на коллективные работы: расчистку леса, большую охоту, в пастухи или ночные сторожа.

Иногда, когда в селище становилось тесно, самый сильный сын рода отделялся со своей семьей, образуя собственное дворище, которое со временем при благоприятных условиях вырастало в более многолюдное селище. Лес кругом был немереный, и всегда можно было найти место, где бы жилось по собственной воле.

Так однажды поступил Смуга Везучий, с двумя своими братьями выстроив селище Бежеть на берегу речушки с тем же названием. Везучим он был потому, что дожил до преклонных лет и из шестнадцати его детей от трех жен десять уже сами создали большие семьи. Вернее, у девяти детей семьи были большие, и лишь у самой младшей Маланки имелся единственный сын Дарник.

Кто именно стал отцом ее ребенка на свадебных токовищах, Маланка так никому и не сказала. Только, смеясь, говорила, что у него была не такая рыбья кровь, как у других парней. За это ее сына еще в малолетстве прозвали Дарник Рыбья Кровь, не подозревая, какую оказывают ему тем самым услугу. Ведь нет имени, которого нельзя было бы прославить, а уничижительное прозвище нуждается в прославлении с десятикратной силой. В те времена, как и сейчас, выдающиеся люди появлялись на свет порой в самых невзрачных семьях, где, казалось, ничто не могло способствовать их будущему взлету.

Сама Маланка среди родичей выделялась независимостью, язвительным языком и необычайной живостью. Никто никогда не видел ее сидящей без дела. Едва проснувшись, она тут же принималась за работу, причем помимо повседневных женских и мужских забот по хозяйству считала своей обязанностью прочесть хотя бы один из свитков, что хранились в сундуке, неисповедимыми путями попавших к Смуге Везучему и переданных за ненадобностью младшей дочери. Понятно, что даже когда в Бежеть удавалось заманить возможных женихов из двух соседних селищ, то они, несмотря на всю миловидность и домовитость Маланки, спешили убраться восвояси, страшась ее непомерной энергии и самомнения. По существующему обычаю она могла стать по своему выбору второй женой кого-нибудь из исправных бежечан. Но такое ей не смел предлагать даже сам староста. Вот и жила вдвоем с сыном, лишь в редких случаях прибегая к помощи любимого брата Ухвата или своей подруги шептухи Вербы.

Пока Смуга Везучий был жив, все в селище более-менее шло своим чередом, даже вечное непослушание Маланки он умел укрощать. Но когда Дарнику исполнилось пять лет, Смуга погиб на охоте на тура и старостой селища стал средний брат Смуга Лысый. Лысый, потому что ничего особенно примечательного, кроме большой лысины, за ним не числилось. Маланка прежде часто посмеивалась над своим незадачливым дядей, однако то, что было терпимо при Смуге Везучем, оказалось при Смуге Лысом под запретом.

И однажды в самый разгар зимы Маланка запрягла в большие санки четырех собак, поставила на них с помощью брата Ухвата два сундука, набросала теплых шкур и одеял и на глазах всего селища удалилась за две версты на Черный Камень, в землянку недавно умершего колдуна Завея. Помогая собакам, Маланка сама подталкивала санки. Следом за ней, насупясь, что его оторвали от игр с двоюродными братьями, шел Дарник, стараясь попадать ногами в ее следы, так было легче идти.

Первая ночевка в сырой вымороженной землянке вышла весьма безрадостной: мерзлые валежины горели плохо, всю ночь их приходилось поправлять и раздувать. Хотя на похоронах Завея вместе с ним сожгли все его бубны и засушенные птичьи лапки, Маланка тут и там все равно наталкивалась на разные колдовские предметы, которые вызывали у нее боязливое содрогание. Успокаивало лишь ровное посапывание сына. Пристально глядя на него, она вдруг поняла, что отныне для его воспитания ей придется многое в себе изменить. Быть во сто крат осмотрительней и никогда не терять ровного, бодрого настроения. Разве волчица объясняет волчонку, как ей трудно и что охота не удалась? Нет, она снова идет за добычей. И волчонок не благодарит ее за это, он просто растет. И чем больше и сочней будет принесенное мясо, чем мудрей она научит его охотиться самого, тем более матерым волком он вырастет. Так думала Маланка, настраивая себя на новую жизнь.

Уже со следующего дня она взялась учить сына поддерживать в очаге огонь и словенской грамоте. Дарник никогда еще не видел пожара, и объяснить ему то, чего он не видел, было невозможно, поэтому она придумала нанести вокруг очага углем линии, за которые огонь не должен переступать. Это Дарник понял, но однажды все равно чуть не сжег землянку – ему хотелось узнать, сможет ли выбраться из очага огонь, если перестать его подкармливать поленьями. Хорошо, что Маланка была поблизости и вовремя сумела потушить загоревшееся одеяло. Первый и единственный раз поколотила она в тот раз сына, вернее, попробовала поколотить, потому что натыкалась кистями рук на подставленные им локти, и больнее от ударов было ей, а не ему. Да и недетская холодная ярость, полыхнувшая вдруг из глаз сына, заставила ее отступить.

С грамотой было легче. Восприняв буквы как некую игру, малыш быстро научился складывать их и разбирать составленные цепочки слов. Правда, научившись, тут же к чтению и охладел. Даже истории про подвиги богатырей были ему малоинтересны.

– А почему этот дракон плохой? – спрашивал он мать. – А маленькие дракончики у него были? А они перестали есть людей?

Шептуха Верба, которую Маланка иногда вызывала поговорить за околицу Бежети, лишь смеялась, слыша это.

– Я бы тоже хотела знать, перестали они есть людей или нет. Ни один мальчишка Бежети никогда бы так не спросил. А твой интересуется, и очень хорошо.

Горячие внушения матери, что только грамотность может сделать его большим и сильным, разбивались о все то же упрямое нежелание сына верить тому, чего он не мог представить. Ну как какие-то крошечные закорючки на тонком пергаменте могут кого-то сделать большим и сильным? Стрелять из лука научат или владеть мечом? Маланка не знала, что и делать. Ведь один из сундуков, привезенных из Бежети, как раз и был сундуком со свитками Смуги Везучего, захваченным ею специально для Дарника.

Еще больше сын удивлял ее тем, что совершенно не боялся оставаться сумеречными зимними днями в землянке один. Возвращаясь уже затемно с осмотра ловушек, она нередко находила его мирно играющим со щепками и кусочками шкур или просто лежащим на топчане и погруженным в какие-то свои мысли. Ни слова жалобы или упрека. Напротив, часто она замечала недовольную гримасу, означавшую скорее: ну вот, чего так рано пришла?

Невдомек ей было, что, освободив сына от влияния грубых и недалеких родичей, она тем самым поменяла все его привычные ориентиры. Останься он в селище рядом со своими двоюродными и троюродными братьями и сестрами, детские открытия и прозрения были бы наверняка размыты насмешками сверстников и повелительными командами взрослых. Здесь же, на Черном Камне, новых впечатлений прибавлялось очень мало, поэтому должна была возникнуть какая-то их замена. Оставаясь в землянке один, он проплакал только первые два-три дня, а потом слезы высохли, и пошел поток собственных ответов на все те вопросы, на которые Дарнику должен был ответить кто-нибудь другой. Эти ответы были столь таинственно прекрасны, что любое реальное объяснение после них выглядело скучно и обыденно. Пятилетнему ребенку стало безумно интересно не знать, а догадываться об окружающей жизни.

Ведь на самом деле его мать вовсе не охотится в лесу на оленей, а встречается с доброй колдуньей, которая передает ей часть оленя для него, Дарника. Холод снаружи не оттого, что зима, а потому что он, Дарник, наказан за уход из Бежети. И это не мыши скребутся по углам, а другие маленькие дети, превращенные в мышей за плохие поступки. А если он, Дарник, будет постоянно думать о том, как стать большим и сильным, то он им никогда не станет, поэтому надо прятать свое желание далеко-далеко.

– Он какой-то у меня совсем чудной, – жаловалась Маланка Вербе. – Ничего ему не интересно. Как будто маленький старичок, а не ребенок.

– Ты делаешь все правильно, – успокаивала ее бездетная подруга. – Дети всегда подражают тем, кто рядом с ними. Просто в открытую подражать тебе, взрослой женщине, он не хочет. И на охоту его с собой тоже не бери, а то он и охотиться не захочет. Пускай летом учится этому с другими мальчишками, не с тобой.

Маланка только вздыхала.

Правоту шептухи она осознала после нападения на их с сыном жилище медведя-шатуна. Привлеченный запахами живности, он среди бела дня, преодолев завал из срубленных деревьев, которым была окружена землянка, сунулся мордой в их единственное окошечко и получил упреждающий укол рогатиной прямо в пасть. Но, вместо того чтобы отправиться за более легкой добычей, медведь попытался навалиться на дверь землянки, которая на такой случай имела надежную опору в виде толстой жерди, упертой в основание стены напротив входа. Отставив рогатину, Маланка взялась за свой охотничий арбалет и, улучив момент, когда медведь чуточку отступил, через дверной проем всадила ему в живот короткую стрелу-болт. Раненый зверь с бешеной яростью насел на землянку уже с крыши и через дымовое отверстие получил второй болт в переднюю лапу. Дико взревев, он и одной лапой продолжал разгребать толстый слой мерзлого дерна. Оказаться посреди зимы с разрушенной крышей было смерти подобно, и Маланка, высунувшись из землянки, бросила в медведя вилы. Потом еще дважды выскакивала за дверь: сперва метнула короткое копье-сулицу, которым добивала пойманных в ловушки зверей, а затем косой срезала косолапому часть здоровой лапы. Вышла и в четвертый раз, чтобы совсем добить его, но не устереглась и получила от агонизирующего исполина удар лапой по бедру.

В продолжение всей схватки Дарник спокойно сидел на сундуке, внимательно глядя то на мечущуюся по землянке мать, то на забившегося в угол их единственного оставшегося к тому времени кобелька. Только когда она с топором вышла к медведю, следом вышел и он, чтобы увидеть, как мать получает свою рану.

– Неужели тебе ни разу не было страшно? – спрашивала она его потом.

– Не знаю, – пожимал он плечами.

– А тебе меня хоть немного жалко? – не удержавшись, полюбопытствовала мать, перевязывая кровоточащее бедро.

Этого сын тоже не знал. Тогда-то и подумала Маланка, что у ее Дарника действительно рыбья кровь, раз нет ни нужного страха, ни обычной жалости. Не знала, что испуг пришел к Дарнику через два дня, когда, оставшись в землянке один, он заново пережил про себя всю сцену схватки. Слезы сами полились из глаз, и дрожь долго сотрясала его маленькое тело.

Верба, которой Маланка рассказала о медведе и поведении сына, хорошо подумав, сказала, что, видимо, у него такой дар всегда пугаться, когда другим не страшно, и проявлять бесстрашие там, где все будут дрожать как осиновый лист. А с помощью своей кажущейся бессердечности он просто отгоняет от себя злых духов, не позволяя им уязвить себя через других людей.

Маланка верила и не верила, но все же решила, что совсем отрывать сына от сверстников не стоит, и с наступлением теплой поры повела его в Бежеть к брату Ухвату, точнее, к его трем сыновьям и пяти дочерям. Со Смугой Лысым она по-прежнему была в ссоре, но кто может запретить Дарнику играть со своими братьями и сестрами.

2

Первый же день в селище закончился для Дарника плачевно. Отвыкнув от присутствия людей, он после целого дня беготни и криков со своими братьями, а также от голосов взрослых и подростков так утомился, что за вечерней трапезой упал в обморок. Суждение родичей было однозначно: Маланка превратила своего сына в слабое нежизнеспособное существо.

Помимо плетня, которым были обнесены собственно полуземлянки селища, существовал еще внешний засечный круг из спиленных навалом деревьев – непреодолимая преграда как для крупных животных, так и для людей. Пройти через него можно было лишь тайными проходами или по замерзшему руслу речушки, как сделала зимой Маланка со своими санками. Засечный круг представлял собой почти правильное кольцо диаметром в полторы версты, внутри которого находились все поля и выпасы Бежети и где даже маленькие дети находились в полной безопасности, поэтому никто за ними особо не приглядывал, строго запрещая только заходить за Засеку.

Все лето Дарник прожил в семье дяди, лишь изредка навещаемый матерью. Он больше не падал в обморок, наоборот, был всегда бодр и здоров. Детвора Ухвата приняла его с радостью и любопытством, как принимают неопасного лесного зверька. Особенно великодушен был Сбых, старший из ухватичей. Несмотря на свои десять лет, он уже предводительствовал над одной из трех детских бежецких ватаг. Взяв с первой минуты Рыбью Кровь под свое покровительство, он не давал его в обиду ни своим, ни чужим мальчишкам. Дарник платил за такую заботу всей преданностью, на какую был способен. Ходил за ним как привязанный, выполняя любую команду, и жадно впитывал все, что исходило от старшего брата. Они так везде и ходили: три ухватича и один маланковец, будучи ядром ватаги из десяти ребят. Самый младший из всех, Дарник ни в чем не хотел никому уступать. Бороться ли, кидать в цель камни, перепрыгивать лужи, карабкаться кто выше на дерево, сталкивать друг друга с горки – везде тянулся за старшими.

Наблюдая за сыном со стороны и слушая рассказы о нем Вербы, Маланка не могла не нарадоваться, ей казалось, что сын «выправился».

Именно с этого времени для Дарника пошел единый и последовательный, без больших провалов, поток памяти, когда он точно помнил, как научился плавать, как подбил первого тетерева, как увидел тайну ночных отношений между мужчиной и женщиной. Вместе с братьями Дарник удил рыбу, пас свиней, нарезал ивовые прутья для корзин и воспринимал все это острее и ярче их, потому что уже знал, что после лета обязательно будет зима, когда он снова останется вдвоем с матерью в лесной землянке.

Довелось ему тем летом стать свидетелем и первых похорон. Вернее, при нем хоронили и раньше, но то были похороны взрослых, от утраты которых он не испытывал никаких особых чувств, мол, у взрослых своя жизнь, по своим законам, придумали умирать, значит, так и надо. А тут впервые произошла смерть его ровесника, внука Смуги Лысого, который, наевшись незнакомых лесных ягод, три дня болел животом и так и не выздоровел. Для Дарника это стало серьезным потрясением, оказывается, уже сейчас не следует рассчитывать на мать или братьев, а самому заботиться о себе. Много дней после похорон он провел в постоянной тревоге и напряжении, стараясь быть предельно осторожным. Позже страх постепенно прошел, тем не менее за все свое детство он себе ничего не ломал и ни разу серьезно не поранился, чем выгодно отличался от других ребят, которые уже к отрочеству имели по нескольку шрамов и переломов.

Осенью, когда Маланка забрала сына к себе, она обнаружила в нем разительные перемены. Если первую зимовку Дарник всю почти промолчал и пробездельничал, то сейчас рядом с ней находился деятельный и сосредоточенный мальчик-трудовичок. Даже когда он просто сидел, уставившись на пламя очага, и тогда ощущалось, как в нем происходит некая большая внутренняя работа. Приходя с охоты, Маланка нередко находила приготовленную еду, зашитые прорехи на рубахах, заготовленные лучины, наточенные наконечники стрел и сулиц.

– Откуда ты все это умеешь? – удивлялась мать.

Сын только смеялся в ответ, пряча хитрые глаза. Правда, когда она сама наказывала ему сделать то же самое, ничего не получалось – по чужой воле он делать ничего не хотел. Шептуха Верба могла быть довольна – все выходило, как она и предсказывала. Изумляло его равнодушие к еде и одежде. Когда она спрашивала, тепло ли ему или вкусно, Дарник сердито отвечал:

– Разве сегодня кусок мяса может быть другой, чем вчера? Все время было в тулупе тепло, почему сегодня будет холодно?

Заново пришлось учить его грамоте, но теперь он вспомнил все за несколько дней, и уже сам стал копаться в свитках, выискивая истории про путешествия, решив, что, когда вырастет, будет обязательно великим путником и обойдет все страны на свете. Среди свитков нашлось три или четыре карты с надписями на незнакомом языке, которые Маланка не могла объяснить, что нисколько не мешало Дарнику часами рассматривать их, воображая самые невероятные свои приключения.

Так у них с тех пор и повелось: летом он с братьями куролесил в Бежети, зимой сосредоточивался со свитками на Черном Камне.

В семь лет Дарник впервые узнал, что такое ватажная иерархия. Если прежде в ватаге Сбыха царило равенство и любые ссоры и драки тут же забывались, то теперь даже самые незначительные стычки призваны были выстраивать всех членов ватаги в определенном порядке. Естественно, Рыбья Кровь после зимнего отсутствия ни к чему подобному не был готов, и первые же наскоки бывших сотоварищей стали для него неприятным сюрпризом. Сбых смотрел со стороны и не вмешивался, давая младшему брату возможность самому за себя постоять. Поняв, что помощи ждать не приходится, Дарник просто подтянул свои холщовые штаны и стал лезть во все столкновения по поводу и без повода. Для своих лет он был крупным ребенком, ловкости и силы ему тоже было не занимать, поэтому побеждал чаще, чем проигрывал, и вскоре стал в ватаге вторым лицом, к вящему удовлетворению Сбыха. А когда в один прекрасный день Дарник тайно вывел ватагу за пределы Засеки к себе на Черный Камень, то его второе место в их детской стае стало неоспоримым и для самых ярых соперников.

Черный Камень представлял собой холм, поросший двухобхватными черными елями. Вся земля вокруг их с матерью землянки была покрыта столь толстым слоем опавших иголок, что через него не мог пробиться ни один росток привычного подлеска. Даже в самую сильную бурю здесь всегда царила тишина, ничто не летало, не ползало и не двигалось. Благоговейный ужас сковал мальчишеские сердца, и, видя их робость, Маланкин сын испытал истинное наслаждение оттого, что он сам ничего этого не боится. Так недостаток обособленной жизни обернулся неожиданным преимуществом.

Среди запугиваний взрослых, чтобы дети не ходили за Засеку, чаще всего повторялось слово «раб». По лесным просторам, мол, вокруг их селища бродят звероподобные охотники за рабами, которые схватят вас и навсегда увезут из родных мест. Там вас будут наказывать, плохо кормить, заставлять много работать и даже своей семьи не позволят создать. Слова, написанные в свитках, только подтверждали это. Но Дарнику, по свойственной ему уже тогда особенности думать как-то по-своему, было жалко почему-то не рабов, а их хозяев – как они могут столько времени тратить на совсем чужих людей: следить за ними, заставлять что-то делать, наказывать, – тут со скотиной не знаешь, как намучаешься, ежедневно заботясь о ней, а еще канителься с какими-то рабами. И вскоре слово «раб» стало у него ассоциироваться со всем неприятным, что пытается пристать и воздействовать на человека. Дабы победить это внешнее вторжение, он со временем выработал у себя привычку: когда что-то слишком сильно увлекало его, в самый восторженный момент упрямо встряхивать головой и говорить себе: «Я не раб этого», – и всякое наваждение тотчас исчезало, превращаясь в полное безразличие к тому, к чему минуту назад он рвался всей душой. Такое подчинение себе собственных страстей неизменно потом приносило Дарнику немалое удовлетворение, позволяя смотреть на крикливых, азартных и несдержанных людей как на существа низшей ступени.

Ощущение, что он не такой, как другие, не только из-за жизни вне селища, а и по внутреннему своему складу, начало постепенно осознаваться им. Привыкнув сперва думать, потом действовать, а затем еще и завершать это действие с каким-либо узнаванием для себя, он с трудом понимал своих сверстников, которые вдруг куда-то устремлялись, что-то делали и тут же, забыв о сделанном, приступали к чему-то другому, столь же привычному. Больше всего угнетали Дарника повторяемость одних и тех же мальчишеских проделок и безудержное веселье по их поводу. Все чаще, устав от галдежа сбыховцев, он отделялся от них и, как настоящий путник, мог часами тайно бродить вокруг селища, обращая внимание на окружающее не как член мальчишеской стаи, а будучи сам по себе.

Изучив все до последнего кустика внутри Засеки, он, чтобы испытать себя, повадился в одиночку отправляться из Бежети на Черный Камень и шататься там по лесу, часто даже не заходя в свою землянку. Узнав о таком «баловстве», Маланка не стала ругать сына, а просто велела всегда иметь при себе топорик и нож, которые он может, если стесняется, прятать возле селища.

– Разве я смогу победить ими медведя или рысь? – спросил он у матери.

– Все звери боятся человека с оружием.

– А откуда они знают, что это оружие, а не какие-то палки? – не согласился сын. – Помнишь, того медведя зимой, он ведь ничего не боялся.

– Он тоже боялся, только был очень голодным.

– А почему все звери боятся людей?

– Потому что лишь от людей постоянно исходит дух убийства, даже когда они сыты.

Слова матери слегка разочаровали Дарника: оказывается, покушаться на его жизнь в лесу без крайней необходимости никто не собирается.

Тогда же им было сделано еще одно важное открытие: если сосредоточенно заниматься чем-то каждый день, а не от случая к случаю, то можно достигнуть самых невероятных результатов. Подсмотрев, как на Грибной Поляне старшие подростки соревнуются в метании в цель топоров и сулиц, он и себе соорудил за пределами Засеки похожую мишень и принялся подолгу ежедневно упражняться в таком же метании, добавив еще стрельбу из лука и метание ножа. И когда ватага Сбыха тоже занялась метанием, он, всем на удивление, сразу стал первым среди них. Дарник понял, что опережать – значит всегда выигрывать, и такой простой вывод навсегда определил большинство его поступков, побуждая изобретать что-то свое и идти непроторенными тропами.

Заметив, как от тяжелой работы у сверстников крепнут мыщцы и вырабатывается выносливость, Дарник придумал себе «путь на деревьях» и продолжительное плавание не поперек, а вдоль их небольшой речушки. Чтобы выработать у себя быстроту реакции, он ловил змей и дразнил их, ловко отдергивая в самый последний момент руки. Не имея напарника для поединка на деревянных мечах, он развешивал на деревьях десятки тяжелых чурок и, сильно раскачав, проделывал немыслимые увертки и выпады, чтобы всех их победить и не получить сдачи.

Ребята из ватаги не могли ничего понять: как это так – лесной отшельник все умеет лучше их?

– Это потому, что он живет в колдовской землянке, – авторитетно объяснял Сбых.

Дарник не возражал. Смутно он чувствовал, что все, что с ним происходит, связано с самостоятельной и достаточной жизнью его матери, но как именно, он понять не мог, говорить, что он сам себе все придумал, тоже не хотелось, поэтому пусть лучше будет колдовская землянка.

Так уж совпало, что в Бежети в десятое дарнинское лето произошла смена ребячьих поколений. Достигшие отроческого возраста подростки обоего пола отправились на далекий Сизый Луг возле селища Каменки женихаться с соседскими девицами и парнями, а ватаги младших подростков заняли освободившееся место на Грибной Поляне в Засечном круге. Каждый завел себе бойцовские рукавицы, смастерил круглый щит, выстругал деревянный меч и, уйдя подальше от родителей, приступил к настоящим боевым схваткам. Из трех детских ватаг должна была сложиться одна, подростковая, со своей собственной иерархией, которой через два-три года самой суждено будет отправиться на Сизый Луг за невестами.

Все прежние заслуги здесь уже не имели значения, надо было добывать свое место в общем ряду по новой. Сначала Дарник смотрел на поединки со стороны, прочитанные в свитках истории про большие сражения заставляли его относиться к подобному ребячеству со снисходительной усмешкой. Очнулся он от своего благодушия, лишь когда поверженным в одном из поединков оказался Сбых. Тут уже Дарнику стало не до шуток, и, надев бойцовские рукавицы, он тоже вышел на ристалищный круг. Еще во время детских стычек он научился наносить удары не только нижней и внутренней частью кулака, как дрались все мальчишки, а костяшками пальцев, из-за чего короткий прямой удар получался гораздо сильней кругового беспорядочного замаха. Но прежде они старались не наносить удары в лицо, поэтому никто не обратил на его необычный прием внимание. Иное дело было теперь. Познав в своих первых поединках вкус крови и, главное, уже как следует разозлясь, Дарник не жалел противников, и от его прямых ударов в лицо они валились, как пшеничные снопы, вытирая кровь из разбитых губ и носов.

– Рыбья Кровь! Рыбья Кровь! Рыба! Рыба! – обзывались побежденные, но Дарник лишь улыбался, относясь к своему уничижительному прозвищу как к заслуженной награде.

Никто в кулачном бою так и не смог победить его, и хотя верховодство на Грибной Поляне в конце концов захватил внук Смуги Младшего Верзила, Дарник со Сбыхом заняли в общей ватаге свое особое место. Никто не мог безнаказанно приказывать им что-либо или оскорблять.

Взрослые в Бежети по-прежнему не обращали внимания на Маланкиного сына, полагали, что он всего лишь слабая тень предприимчивого и удалого Сбыха. В заблуждение вводила внешняя сдержанность Дарника: не слышно было его крика, громкого смеха, запальчивого спора или хвастовства.

Есть люди, которым надо обязательно без помех как можно лучше вызреть, любое пренебрежение им во благо, любая недооценка в поощрение. Именно к таким людям принадлежал Дарник. Маланка и Верба, истово молясь за него, «своего малыша», замечали, как с каждым годом он быстрее сверстников набирается сил, ума и самостоятельности.

Его приобщение к охоте тоже шло своим отдельным путем. Как Дарник ни старался, но почувствовать удовольствие от ватажных подкрадываний и загонов на мелкую дичь он так и не смог. Да и сам результат, когда только десятое подкрадывание и стрельба из лука оказывались успешными, безумно раздражал его. Поэтому в конце концов он предпочел заниматься охотой в одиночку и как бы мимоходом: гуляя по лесу, начинал тихо приближаться к оленям и диким козам, а когда те срывались с места, гордо шел дальше, мол, не очень-то и хотелось.

– У тебя еще недостаточно сил, чтобы охотиться одному, – упрекала сына Маланка.

– А когда будет достаточно? – с любопытством спрашивал Дарник.

– Когда натянешь мой самострел.

Ее охотничий арбалет был самый простой, чтобы его натянуть, надо было наступить ногой на стремя и двумя руками изо всех сил тянуть тетиву до стопора. Пользуясь отсутствием матери, Дарник день за днем упражнялся в его натягивании и в конце концов добился своего.

– Натянуть самострел это не все, надо из него еще и попасть, – сказала Маланка, не понимая, что коль скоро сын сумел натянуть арбалет, то уж непременно и пострелял из него.

А когда Дарник показал, что лучше нее метает в цель сулицу, возразить было и вовсе нечего.

– Может, ты теперь станешь нашим главным добытчиком? – испытующе спросила она.

– У тебя это лучше получается, – схитрил сын. Его целью теперь были не олени, а большой медведь или тур, лишь после них он мог почувствовать себя настоящим охотником.

Еще Маланка сильно беспокоилась, что в погоне за дичью он может заблудиться в незнакомых местах, но сын не разделял ее страхов – все свои дальние походы он аккуратно отмечал зарубками на деревьях и следил за временем, поэтому возвращался домой всегда засветло. Да и сама охотничья добыча для него была скорее поводом разведать, что там дальше, за очередным холмом или ручьем, чем значила что-то сама по себе. Мать всегда добывала дичь с запасом, чтобы обменивать ее излишки в селище на хлеб и молоко, и избалованный сын не спешил помогать ей в этом.

Однажды дядя Ухват взял его вместе со своим Сбыхом на охоту на вепря и немало был поражен хладнокровием племянника.

– Мой Сбых белкой по всем елкам скакал, – рассказывал он потом Маланке, – а твой хоть бы что! Кабаниха мчится на нас, а он стоит на месте, будто так и надо. И спокойно мне вторую рогатину подает. Вот уж действительно, как человека назовешь, таким он и будет. Если Лысый его не съест, быть твоей Рыбьей Крови старостой Бежети.

– Ему бы еще, как твой Сбых, другими командовать научиться, – для приличия возражала Маланка.

– Умным будет – научится, – серьезно рассудил Ухват.

Дарник прислушивался к их словам вполуха – в его будущей жизни места для какой-то там Бежети уже не было. Гораздо больше его удивила просьба Сбыха не говорить никому из ребят о случившейся с ним, Сбыхом, промашке. Главное, понял для себя Рыбья Кровь, никогда не делать ничего такого, чтобы пришлось просить кого-то молчать об этом.

Впрочем, охота на опасного зверя не слишком понравилась Маланкиному сыну. Подвергать свою драгоценную жизнь смертельной опасности ради того, чтобы кто-то похвалил тебя и назвал молодцом, представлялось бессмысленным мальчишеством взрослых людей. Зачем, когда можно, как делала Маланка, устроить себе на дереве безопасное гнездо и с него посылать разящие арбалетные стрелы. А без этого чересчур много приходилось полагаться на удачу и везение, что принижало самого охотника. Все должно само ложиться в протянутую руку, считал Дарник, а что не хотело ложиться, то он готов был презирать и отвергать. Еще один недостаток у охоты обнаружился, когда однажды ему удалось завалить крупного лося в пяти верстах от дома – вместо того чтобы радоваться и гордиться, он проклял все на свете, разделывая тушу и сначала развешивая большие куски мяса на деревьях, а потом перетаскивая их на Черный Камень. Это уже выглядело как полное издевательство над самим охотничьим везением. Определенно, охота, так же как и терпеливая долгая рыбалка с удочкой, была явно не для него.

А что тогда для него? Часто и настойчиво размышляя об этом, Дарник одно за другим перебирал занятия бежечан, которые ему нравились. Ловко плотничать, сооружая землянки и хлева для скотины? Но тут в одиночку не обойдешься, а следовательно, всегда будет зависимость от другого человека… Плавить в горне железо и ковать его? Хорошо и громко, но заниматься этим каждый день?! Выдалбливать лодки-дубицы, плести сети, лепить глиняные горшки? Все не то. Дослужиться до воеводы словенского князя или князя-руса, как постоянно внушала ему мать? Но опять придется подчиняться тому же князю или, что еще хуже, его подручным. То ли дело ходить путником из городища в городище, работать за еду и одежду и в конце жизни рассказывать всем на зависть о своих похождениях. Правда, и здесь был существенный изъян – не везде можно свободно путешествовать, где-то, по рассказам стариков, путников убивают, где-то убивают даже под пытками. Значит, надо исхитриться, чтобы с ним такое было невозможно. А как? Стать могучим, умеющим себя защитить воином. Но воин не вепрь, никто не даст ему в удовольствие убивать одного за другим многих противников, скопом накинутся, и никакое умение не поможет. В одном из свитков Дарник прочитал, как большое ромейское войско окружило малый отряд русов, и, когда на их глазах русы совершили военный обряд приготовления к смерти, ромеи расступились – никому из них не захотелось побеждать тех, кто не боялся смерти. Как хорошо было бы иметь ему, Дарнику, такой отряд, которого бы все боялись. Вот только сколько воинов должно быть в этом отряде и как сделать так, чтобы они тебя безоговорочно слушались?

3

В одиннадцать лет жизнь преподнесла Маланкиному сыну первое серьезное испытание. Весной, когда он, как обычно, перебрался на житье к дяде Ухвату, в ведение их ватаги перешел весь немногочисленный лошадиный табун Бежети. Ночевка на пастбище под открытым небом, скачки вдоль Засеки, сооружение самодельных седел в виде мягких, набитых шерстью или перьями подушек – все, прежде недоступное, было теперь в полном распоряжении подростков.

Даже серьезный и осмотрительный паренек Дарник, и тот не мог устоять перед искушением с гиканьем в раздутой ветром рубашке проскакать на дальнее пастбище. Рядом непременно скакал Сбых. От него исходило такое необузданное желание быть впереди всех, что Дарник нередко придерживал своего коня, чтобы сделать старшему брату приятное.

И вот однажды во время скачек лошадь Сбыха оступилась, и тот арбалетной стрелой вылетел из седла. Скакал он, лихо повернувшись к отставшим товарищам, поэтому не сумел как следует извернуться в падении. Боковой удар о пень свернул ему шею. Когда спешившиеся ребята приблизились к нему, Сбых уже не дышал.

Родители тут же настрого запретили ватаге подобные скачки, но исправить случившееся было уже невозможно. Потеря любимого брата пошатнула для Дарника весь окружающий мир, он был даже уверен, что никогда уже не сумеет улыбнуться или засмеяться. В ночь после похорон он пробрался в хлев, где стоял жеребец, сбросивший с себя Сбыха, и дважды пырнул его в живот навозными вилами. Жеребец принадлежал семейству старосты, и на следующий день разъяренный Смуга Лысый навсегда запретил Рыбьей Крови появляться в Бежети.

Дарник воспринял наказание как должное – это была его тризна по Сбыху, и он ни о чем не жалел. Более того, сам себе еще больше усилил наказание, перестав даже за пределами селища встречаться со своими сотоварищами.

Неизвестно, сколько бы ему удалось выдержать характер, но тут в Бежети появился Вочила Бедовый – старший, самый непутевый сын Смуги Младшего, про которого давно все забыли. Пятнадцать лет назад Вочила с ватагой парней покинул Бежеть в поисках приключений, и вот теперь один из всех вернулся домой. Причем прибыл совсем не с той стороны, в какую отправился. Отправлялся из селища по речке на запад, в сторону полноводного Славутича, а вернулся с востока, из Земли Русов, ведя в поводу двух навьюченных остромордых лошадей и охраняемый здоровенным псом. Больше непривычного вида лошадей родовичей удивил вид самого Вочилы. Хромой, весь в шрамах, он был с бритой головой, на которой посреди темени, как у гридей-русов, торчала длинная прядь тронутых сединой волос. В четырех больших вьюках были шелковые ткани, женские украшения и всевозможное ломаное железо: топоры, кирки, лопаты, цепи, наконечники стрел и копий. Зачем ему столько железа, выяснилось позже, когда Вочила построил себе отдельную кузню.

Встретили его в селище по-разному. Дети восторженно, женщины с любопытством, мужчины настороженно. Вскоре выяснилось, что из-за своих ран Вочила не может иметь жены, и взрослые сразу стали от него брезгливо воротить нос, не решаясь, впрочем, напрямую задевать бывалого воина. Даже родители не знали, как именно обращаться теперь с ним. Сам Вочила был невозмутим, словно ничего другого и не ожидал. Чтобы никому не быть в тягость, он стал строить свое дворище хоть и внутри Засечного круга, но подальше от селища.

Две лошади так и остались при нем, хотя Смуга Лысый предлагал за любую из них две коровы и свинью с приплодом. В отличие от бежечан Вочила своих лошадей всячески берег, всегда запрягал только парой, подтаскивать ли бревно, вспахивать ли каменистую почву, следил, чтобы им было не слишком тяжело.

По-иному он строил и свое жилище. Вместо того чтобы закапываться в землю, деревянный сруб установил на четыре больших камня. Удивил родовичей и тем, что никому не стал раздаривать подарки, только отцу приподнес серебряный кубок для хмельного меда, а матери – красивое ожерелье, все остальное пустил только на обмен. Несмотря на хромоту, от помощи младших братьев Вочила наотрез отказался, что для всех тоже было в диковинку.

Для Дарника появление Вочилы явилось настоящим подарком судьбы. Лесной мир словно раздвинул свои границы. Одно дело – слушать и читать о дальних краях и народах, и другое – воочию увидеть их реального представителя.

Маланкиному сыну в Вочиле нравилось все то, что осуждалось остальными бежечанами: его подчеркнутая самостоятельность, неторопливая основательность действий, отсутствие зависимости от женщин. Ну и конечно, то, что Вочила был на таком же положении в селище, что и они с Маланкой. Желая подружиться с пришельцем, но боясь быть отвергнутым, Дарник первое время сильно дичился его, наблюдая за кузнецом лишь издали. С каждым днем расстояние, с которого он следил за своим двоюродным дядей, на два-три шага сокращалось. Точно так же привыкал к долговязому мальчишке и Вочила. Выходя по утрам из своего временного шалаша, он первым делом внимательно оглядывал окрестности и, убедившись, что соглядатай на месте, принимался за работу. Зная уже все про Дарника и догадываясь, что первого шага от него не дождаться, Вочила сам попросил его однажды принести воды из родника. Дарник на просьбу отреагировал не сразу, сначала прикинул в уме, не будет ли это как-то унизительно для него, ведь он изгой – человек, подчиняющийся только самому себе. Потом все же снизошел, взял миску и сходил за водой.

Так началась их дружба. Дарник охотно помогал Вочиле со строительством дома: подавал инструмент, ошкуривал бревна, запихивал в щели мох. Оба были достаточно замкнуты, и разговора долго не получалось. Вместо того чтобы расспрашивать Вочилу напрямую, Рыбья Кровь придумал первым рассказывать о дальних странах то, что знал из свитков, вынуждая двоюродного дядю частенько усмехаться и поправлять, тем самым невольно выкладывая нужные сведения. Очень скоро находчивый мальчишка узнал о великой восточной реке Итиле, которую не в силах переплыть ни один пловец, о бурном Хвалынском море, где волны-хвали вздымаются выше самых высоких деревьев, о малом Сурожском море, на мелководье которого невиданное количество рыбы и птиц, о горах, чьи вершины покрыты снегом в разгар самого жаркого лета, о песчаных пустынях, где никогда не проливается дождь, о животных в два человеческих роста, у которых вместо носа растет длинная толстая змея, ею они могут скрутить и задушить человека, о необычайных плодах на деревьях, чей вкус слаще меда, о разнице между воями-ополченцами, вольными бойниками, княжескими гридями и дружинниками-телохранителями.

Не совсем ясными оказались сведения о рабах и путниках. По словам кузнеца, у всех рабов судьба складывается по-разному. Кто-то становится правой рукой своего господина, а то и мужем своей хозяйки, а кого-то действительно за строптивость или вызывающее поведение приковывают к веслам большого морского корабля или истязают плетьми. С путниками, если их принимают за вражеских лазутчиков, тоже не церемонятся: пытают каленым железом или сажают на кол, на котором он в течение трех дней умирает мучительной смертью.

Много было рассказов о ратных делах. Да, подтвердил Вочила, у русов и хазар есть камнеметные машины и осадные башни, а у ромеев даже жидкий огонь, который не залить никакой водой, видел он и всадников, прикрытых доспехами вместе со своими лошадьми, и китайский арбалет, в который вставляется десять стрел-болтов, – из него можно десять раз выстрелить с той же скоростью, что и из лука. Однако не это самое главное. А что же тогда, жадно спрашивал Дарник. А то, как тысяча воинов могут превратиться в одно существо и шагать единым строем в любую сторону, и справиться с их единством не могут десять тысяч не менее сильных, но разобщенных воинов. Такое соотношение казалось слишком невероятным, чтобы в него поверить: как может быть, что десять воинов не могут справиться с одним, пусть и спрятанным в каком-то там строю?

Еще Дарнику очень хотелось знать, какое оружие самое сильное: меч, копье, топор или что-то еще? Вочила отвечал, что все зависит от умения и случая. Бывает, и обыкновенным ножом можно победить мечника со щитом, закованного в самую лучшую броню. Такой ответ тоже не удовлетворял Маланкиного сына.

Привезенный с собой дальнобойный степной лук Вочила дал ему только рассмотреть, не разрешив стрелять. Зато позволил поупражняться с пращей-ложкой, обыкновенной аршинной дубинкой с чашкой для камня на конце. Что такое обычная праща, Дарник знал, хотя в лесной глуши это оружие использовалось редко – просто бывало трудно найти место, чтобы как следует размахнуться, да и таскать с собой дюжину камней мало кому хотелось. В пращу же ложку Дарник влюбился с первого взгляда. Одно неуловимо резкое движение – и камень летит в три раза дальше, чем брошенный голой рукой. Вырезав себе ее точную копию, он целыми днями с увлечением упражнялся с ней, пока не научился попадать в ствол молодого дерева с шестидесяти – семидесяти шагов.

Другим новым сильным оружием для Дарника явилось лепестковое копье. Среди привезенного Вочилой железа был короткий обоюдоострый меч с длинной рукояткой-стержнем, его вместо привычного колющего наконечника прикрепляли к двухаршинному древку, и можно было наносить сильные рубящие и колющие удары с расстояния в целую сажень.

– Но разве в ближнем бою можно с таким копьем выходить против щита и меча? – сомневался Дарник.

– А вот так. – И Вочила показал, как можно парировать древком копья удары меча. – Если прикрепить к древку ребра жесткости, то даже топор не перерубит.

Ребра жесткости из толстой каленой проволоки были его любимым коньком. Ими, как он утверждал, всегда следовало снабжать и шлемы, и доспехи, и щиты, ну и конечно, древки топоров и копий для рукопашного боя.

Как-то, желая подшутить над дядей, Дарник поспорил, что не против всякого оружия эти ребра могут помочь. Рассерженный кузнец приказал принести то оружие, которое может разрубить его ребра. Дарник принес с собой клевец, оружие Смуги Везучего, которое Маланка после смерти отца тихонько унесла к себе. Как удивленно округлились глаза Вочилы, когда он, выставив на пень остроконечный шлем с восемью жесткими ребрами, увидел, какое оружие достал Дарник из принесенного с собой свертка. Но отступать было поздно, оставалось надеяться на недостаток сил племянника. Тут Вочила тоже сильно ошибся. Несмотря на юный возраст, Дарник обладал силой крепкого юноши-отрока и умел всю ее вкладывать в одно резкое движение. Его удар получился столь сокрушительным, что четырехвершковый шип клевца не только пробил железо шлема, но даже сама его рукоять от удара разлетелась на куски. Последнее послужило для Вочилы хоть каким-то утешением.

– Вот видишь, если бы у древка были свои ребра жесткости, ничего бы и не сломалось.

После несчастного случая со Сбыхом Дарник решил про себя, что лошадь – это проклятое животное, и лучше обходить его стороной. Но две остроносые кобылки Вочилы быстро покорили его сердце. В отличие от мелких коренастых бежецких лошадок они казались верными и понятливыми помощницами своему хозяину, и так оно на самом деле и было. Впервые увидел Дарник и настоящее, обтянутое кожей деревянное седло со стременами. Как-то, сжалившись над умоляющим взглядом мальчишки, кузнец сам предложил ему проехаться в своем седле. Столь захватывающего ощущения собственного могущества Дарник еще не испытывал. Приподнявшись в стременах, он метнул в дерево одну за другой обе свои охотничьи сулицы, и броски получились такими же точными и сильными, как если бы он стоял на земле. Разобравшись в конструкции деревянного седла, Дарник сумел изготовить себе точно такое же, и в дальнейшем они с Вочилой не раз верхом отправлялись за пределы Засеки, на узкую и длинную поляну, по которой можно было скакать в полный мах и где дядя показывал племяннику, как надо сражаться верхом, и вот тогда предубеждение Дарника перед лошадьми было основательно развеяно.

Маланка смотрела на его дружбу с хромым кузнецом весьма косо, опасаясь, что тот будет вредно воздействовать на сына. Чтобы успокоить мать и перевести ее мысли в другое русло, Дарник заявил, что ладно, так и быть, он станет великим воеводой, но вовсе не по той причине, по которой она думает. Секрет его решения был прост: в очередной раз перебирая свои будущие взрослые занятия, он пришел к неожиданному выводу, что самые совершенные движения на свете могут быть только у сражающегося мужчины, хотя бы потому, что этими движениями он всякий раз борется за свою жизнь. Ведь самым красивым, что до сих пор ему приходилось видеть, была схватка Маланки с медведем, значит, любое убийство с риском для самого себя и будет самое совершенное, что есть на свете. А искусное убийство на поле боя тысяч врагов тем более всех восхитит и покорит.

Очередную зиму Дарник провел в более тщательном пересмотре и изучении свитков из заветного сундука матери, ведь во многих из них подробно рассказывалось о военных походах. Наталкиваясь на свитки на чужом языке, Дарник обратил внимание, что в некоторых за каждым незнакомым словом следует слово на словенском языке. Долго размышлял, что бы это могло значить, пока не сообразил, что перед ним словарь – ключ к пониманию незнакомого языка. И вот, совершенно не зная, как именно звучат чужие слова, он тем не менее вершок за вершком стал вникать в содержание ранее непонятных свитков, многие из них словно специально оказались руководством по военному искусству и давали прямые указания, какие приемы следует предпринимать в большом сражении: когда вести дальний обстрел, когда изнурять противника ожиданием, а когда с мечами в руках мчаться в ближнюю атаку.

Надо сказать, что изгнание из Бежети коснулось Дарника лишь на одно лето. Сразу после зимы товарищи из ватаги позвали его к себе обратно. Они готовились к своему выходу на Сизый Луг, и неучастие в отроческих поединках лучшего бойца ставило все их победы и достижения под сомнение. Как обычно в подростковом возрасте, кто-то за прошедший год сильно вытянулся, другой необыкновенно окреп, третий поднаторел в самих поединках. В общем, всем было интересно, чем закончатся новые бои с Рыбьей Кровью. Дарник с удовольствием принял приглашение, ему тоже важно было испытать пару своих новинок: удары босыми ногами и ложный замах, когда один кулак грозно замахивается, а второй снизу наносит быстрый скрытный удар.

– Так нечестно! – вопили побежденные.

Дарник лишь недоуменно пожимал плечами: ну кто на ратном поле будет разбирать, что честно, а что нет.

Обиженные поединщики захотели отыграться в боях деревянными мечами, наивно надеясь на выигрыш, ведь они все время упражнялись, а он нет. С еще большим изумлением они обнаружили, что как раз на мечах Дарник искушен лучше прежнего. Вместо чинного скрещивания своего оружия с мечом противника он в два-три удара находил способ обрушить свой меч на его тело. Фактически это были поединки противников разной степени подготовки.

Равнодушный прежде к какому-либо верховодству над сверстниками, Дарник неожиданно захотел добиться еще и групповой победы. Подговорив двух братьев-ухватичей, он несколько дней упражнялся с ними на деревянных мечах, а потом вызвал на поединок Верзилу с его двумя братьями-крепышами. Пока ухватичи, став спина к спине, стойко отбивались от крепышей, Дарник стремительно наскочил на Верзилу и в пять ударов опрокинул его, после чего преспокойно обратил в бегство и его крепышей. Никаких особых последствий эта схватка не имела, на следующий день ухватичи преспокойно вернулись под крыло Верзилы, а Дарник – на дворище кузнеца Вочилы. Но важен был сам факт, что он вполне способен распорядиться и групповым поединком.

Пробовали превзойти его в других видах, но тоже без видимого успеха. И в стрельбе из лука, и в метании ножей, топоров и сулиц Дарник неизменно оказывался лучшим. Уступал только в простой борьбе, где побеждало не столько умение, сколько обычная мышечная сила. Среди ребят постарше действительно было человека четыре посильней его.

В свою очередь, он и сам попытался обучиться вместе с ними чему-то новому, вместо пассивного щита взять во вторую руку нож, палицу или кистень и сражаться двумя руками сразу. На это соглашались при условии, что он будет бить по бокам и рукам не слишком больно. Но что за сражение, когда все понарошку? Захотел было увлечь ребят своей пращой-ложкой, и два-три человека действительно вырезали себе по такой же, но спустя какое-то время потеряли к ней всякий интерес.

Вместо круглого щита Дарник сколотил себе прямоугольный щит меньших размеров, объясняя удивленным ватажникам, что у него тело не круглое, а продолговатое, стало быть, и щит должен закрывать не пустое пространство, а только его торс. Для большего удобства проделал в верхней части щита несколько отверстий, чтобы, наглухо укрывшись, можно было видеть противника. В итоге щит получился намного легче обычных круглых щитов и с ним все движения стали гораздо быстрей. К удивлению Дарника, никто из ребят его примеру опять не последовал, хотя преимущества нового щита были совершенно очевидны.

И снова среди подростков пошел слух, что вся ловкость Рыбьей Крови от чистого колдовства, даром, что ли, они с матерью столько лет живут в землянке колдуна Завея и ни разу с тех пор не бедствовали и не просили помощи. Припомнили ему и его удивительную невредимость во всех их прежних ребячьих переделках. Нет, прочь его никто не гнал, просто сверстники стали его всячески сторониться.

Впервые изгойство представилось Дарнику не как случайное недоразумение, а как тягостный безнадежный жребий. Ведь одно дело, когда тебя отлучают от ребят своенравная мать или злой староста, и совсем другое, когда ребята сами не хотят тебя признавать за своего. А как же быть тогда с мечтами об управлении сотнями и тысячами гридей?

Единственный человек, с кем он мог поделиться своей бедой, был Вочила. Кузнец воспринял ее достаточно серьезно и посоветовал впредь быть более осмотрительным и расчетливым. Поменьше выставлять свои умения напоказ, мол, умников никто не любит, а если ты перед всеми сразу покажешь все свои способности, ничего не оставив себе про запас, то обязательно найдется тот, кто придумает, как их преодолеть и принизить.

Дарник внимательно слушал, хотя до конца понять смысл совета пока был не в силах.

4

Отроческий возраст у запрудников обычно наступал в четырнадцать-пятнадцать лет, но для Дарника он пробил уже в двенадцать лет. Когда настало время подросшей бежецкой ватаге отправляться на Сизый Луг в соседнюю Каменку, к началу брачных токовищ, он последовал вместе со всеми, и никто не решился ему помешать.

Сколько прежде было разговоров, что соседнее селище ничем не отличается от их Бежети. Дарник увидел разницу с первого взгляда, и она заставила его о многом задуматься. У Каменки не было полной круговой Засеки, а лишь небольшая ее часть с восточной стороны поперек речки Каменки, видимо, в расчете, что приплывшие на лодках чужаки поленятся обходить неожиданную преграду вокруг. Почти все жители Каменки за исключением детворы носили мягкие кожаные сапоги, что указывало на их более тесную связь с окружающим миром, только оттуда они могли почерпнуть столь своеобразную моду – бежечане просто заворачивали ступни ног в материю и кожу. Даже сами отношения между взрослыми и детьми здесь были другие. Если в Бежети главная забота о детях состояла в том, чтобы они не слишком досаждали родителям и меньше получали себе повреждений, а в остальном им была полная свобода, то в Каменке за молодежью шел гораздо более строгий надзор. Ни один подросток не мог ослушаться взрослого или не выполнить его приказания.

Свободны они были только на Сизом Лугу, где собирались парни и девушки трех селищ, включая еще далекую северную Заволочь, и устраивали свои игрища-токовища, выбирая будущих жен и мужей. Взрослые и дети сюда не допускались. Девушки пели и танцевали, а парни доказывали свое молодечество.

У юных каменчанок было принято всех новеньких парней-бежечан всячески игриво расспрашивать, стараясь посильней высмеять их за неуклюжие ответы. Дарник давно успел усвоить, что человеческая речь тоже является нужным и полезным делом, и то, что он при посторонних обычно помалкивал, вовсе не означало, что он не умеет остроумно отвечать. Поэтому, когда до него дошла очередь стать девичьим посмешищем, его хлесткие слова заставили зрителей хохотать уже над незадачливыми вопрошальницами. Каменчанки слегка обиделись и оставили малолетку в покое.

Их равнодушие Дарник воспринял как должное, ведь и он сам к ним особо не стремился. Наблюдая, как в присутствии «невест» прямо на глазах глупеют его бежецкие братья, как они краснеют, несут околесицу и даже в поединках ведут себя с каким-то непонятным надрывом, он ни за что не хотел того же для себя. Ну а когда начиналось соперничество между парнями за какую-нибудь особенную красавицу, тут он вообще не мог сдержать улыбку. Самое удивительное, что все, кроме него, относились к таким ситуациям предельно серьезно.

После первых знакомств нередко образовывались устойчивые пары женихов и невест, которые держались все время вместе, тихо или напоказ оказывая друг другу знаки внимания и частенько удаляясь в лесную чащу. Все понимали, что осенью они станут мужем и женой и на следующее лето их уже никто не увидит на Сизом Лугу. Для Дарника подобный финал означал бы добровольный отказ от самого себя – ради самой обыденной жизни отвергать судьбу, неизвестную, полную открытий, взлетов и падений?! Раньше он не понимал, когда слышал или читал, что самое большое зло для мужчин исходит от юных и красивых женщин: да дать ей хорошего тумака, когда будет сильно нудеть, – и всех делов! И теперь, пристально наблюдая за своими околдованными и распаленными братьями, он убеждался, что не все здесь так просто, и, прикидывая на себя их «околдованность», сочинял собственные поступки на такой случай. Разумеется, всегда выходил победителем, и все девушки непременно выражали ему покорность и тихое восхищение.

Ну а пока, оставленный ими в покое, Дарник полностью переключил себя на жениховские единоборства, для которых на Сизом Лугу имелся широкий простор. Тут он действительно показал себя во всей красе. Что на кулаках и на деревянных мечах, что во всех видах метания – очень скоро выяснилось, что ему нет равных ни среди каменской, ни заволочской молодежи. Наученный неприятным опытом, Дарник с тревогой ожидал всеобщего отчуждения. Но, странное дело, то, что в Бежети поставили ему в укор, на Сизом Лугу сделало его настоящим героем. Даже восемнадцатилетние переростки, которым было уже не до поединков, смотрели на него с любопытством и уважением.

Больше всего изумило Маланкиного сына, что все те, кого он побеждал, уже на следующий день становились его лучшими друзьями, словно синяки и испытанное от поражения унижение пробуждали у них к противнику самые теплые чувства, – уж он-то никогда бы не стал заискивать перед человеком, побившим его.

Среди каменчан выделялся четырнадцатилетний Клыч, беловолосый крепыш, с пренебрежением смотревший на деревянные мечи и не расстававшийся с двумя кистенями, на которых вместо железной гирьки висело по деревянному шару, обернутому для смягчения лисьим хвостом. Но и смягченными шарами удар получался такой, что любой противник тут же выбывал из поединка. Другого оружия Клыч не признавал. Дарник вышел сражаться против него с двумя деревянными мечами, надеясь намотать на лезвия ремни кистеней и вырвать их из рук противника. Но тот разгадал его намерение и вовремя уворачивался. Так они долго кружили друг против друга, ловко уходя от ударов и выжидая удобного момента, пока Дарник, потеряв терпение, не метнул один из мечей в грудь Клыча. Бой прекратился. Зрители заспорили: правильно он поступил или нет? Клыч сам положил конец спору, признав, что в настоящем бою он был бы уже мертв.

Поединок между ними на кулаках не выявил явного победителя. Выдержав дважды прямой удар Дарника, каменчанин просто бросился ему в ноги и, захватив лодыжки, опрокинул на спину. Так потом они все время и бились: Клыч, невзирая на встречные удары, лез к Дарнику вплотную и, обхватив руками, старался повалить, и нередко ему это удавалось. Впрочем, никто из подростков явной такую победу не называл, все понимали, что Клыч просто нашел способ преодолевать сокрушительные удары Рыбьей Крови, и только. Тем не менее Дарник чувствовал себя крайне неловко и на какое-то время перестал мериться со столь неудобным противником силами.

К середине лета, однако, значение всех единоборств резко упало. Парней постарше гораздо больше стали занимать игры вместе с девушками, где можно было участвовать в догонялках, прыгать через костры и иметь повод прикоснуться друг к другу. Дарник не видел в таком веселье особого смысла и предпочитал не участвовать. Клыч тоже держался в стороне, но уже в силу своего легкого заикания, которого он перед девушками стеснялся. И вот, часто оставаясь вне игр, они как-то с Дарником случайно разговорились. Выяснилось, что Клыч тоже умеет читать и мечтает вырваться за пределы непролазных лесов в другую жизнь. Вдвоем подготовиться к ней, то есть стать умелыми бойниками, казалось гораздо сподручней, и из постоянных противников они очень быстро превратились в закадычных напарников.

Несмотря на юный возраст, им уже было чем поделиться друг с другом: Клыч обучал товарища, как владеть левой рукой наравне с правой, а Дарник – своим приемам кулачного боя. Вскоре у них появилось излюбленное место, где они могли в уединении сколько угодно упражняться во владении любым оружием. Как-то Дарник рассказал приятелю о ловких воинах Востока, которые могут ловить пущенные в них из лука стрелы. Насчет перехвата пущенных стрел ничего так и не вышло, но вот ловить брошенную с десяти шагов сулицу они оба спустя какой-то месяц научились.

Иногда Клыч тайком приносил зазубренный отцовский меч в потертых ножнах. Наверное, истинный гридь постыдился бы такого оружия, но для подростков оно представляло собой целое сокровище. Руки сами тянулись к рукоятке, приучаясь не столько даже к тяжести меча, сколько к перетеканию его тяжести в собственной руке в разных положениях и ударах, чего никогда не бывало с деревянными мечами. Порой Дарник привязывал меч к двухаршинному древку, и тогда у них получалось настоящее лепестковое копье, постигать возможности которого было особенно здорово.

В обмен на убитого оленя Вочила выковал Дарнику малую секиру и снабдил ее древко, а также древко клевца своими излюбленными ребрами жесткости. И они с Клычем долго пытались выяснить, какое из двух оружий сильней. Кузнец оказался прав – сильней получалось то оружие, которым искусней владеешь. Уразумев это, оба приятеля уже не столько мерились силами, сколько придумывали и осваивали новые приемы ударов и защиты.

Когда приходила усталость, они валились на траву под деревом и без конца говорили о ратном деле. Если Дарник много знал от Вочилы и из своих свитков, то Клыч помнил все рассказы о военных походах каменецких стариков. Стрелы с привязанными свистульками перемежались у них с пиками, снабженными флажками (будучи брошены в большом количестве, они издавали устрашающий гул), напитки, вызывающие нечувствительность к боли, сменялись сигналами, посредством которых можно на поле боя управлять целыми ватагами и сотнями. И всегда они оказывались бравыми воеводами и с легкостью громили противника в любом количестве.

Однажды Дарник поведал другу о своем заветном желании: возродить древние двуколки-колесницы, которые, ощетинившись острыми косами, врезались бы в ряды неприятеля. Клыч пришел от его идеи в совершенный восторг, и они даже приступили к ее осуществлению, чтобы отправиться наниматься в княжеское войско на своем особом средстве передвижения. Остановило их лишь внезапное открытие, что дальше пастбищ Каменки они на нем никуда не двинутся. Клыч, правда, предлагал захватить колесницу с собой в разобранном виде на лодке-дубице, но Дарник был против:

– Зачем разбирать? Лес растет везде, там, на месте, и сделаем.

К сожалению, встречаться удавалось им не всегда. В отличие от своего свободного друга Клыч частенько бывал занят работой на отцовском дворище. Тогда Дарник прямо там, в Каменке, отправлялся к другому своему новому знакомому, ромею Тимолаю. Тот жил в отдельной землянке за оградой селища и слыл ее главной достопримечательностью. В Бежети подобное соседство с чужеземцем было просто невозможно, там враждебно смотрели даже на каменецких подростков. А тут живет себе рядом инородец с бритым, похожим на хищную птицу лицом, и несчастья на Каменку почему-то не обрушиваются.

Тимолай не держал никакого хозяйства, не ходил на охоту, не ловил рыбу и тем не менее с голоду вовсе не умирал. Он был менялой, хотя для Дарника долго оставалось загадкой, что можно выменять в маленьком селище, где все привыкли сами себя всем нужным обеспечивать. Лишь внимательно понаблюдав, он заметил как-то женщину, которая приблизилась со свертком к навесу, под которым целыми днями сидел ромей, скрестив по-восточному ноги и перебирая четки, и получила взамен другой сверток.

Порасспросив Клыча, он узнал, что каменецкие женщины для обмена несут Тимолаю еду или воск, а взамен получают ткани и украшения. Их раз в год в конце лета в городище Хлын, что находится в трех днях пути ниже по течению реки, привозят на своих ладьях купцы. К этому времени туда отправлялся на большой дубице со своим воском и Тимолай. Потом в течение года он маленькими порциями выдавал добытые там товары каменецким женщинам.

Знакомство Маланкиного сына с чужеземцем произошло, когда он принес Тимолаю один из свитков на чужом языке, испещренном непонятными квадратами и треугольниками. Как Дарник и предполагал, это оказался ромейский язык. Меняла услышав, что имеются еще десятки таких свитков, пообещал ему дать за них хазарский меч. Для любого бежецкого подростка не было большего соблазна, но Дарник в ответ отрицательно покачал головой. Он уже знал, что важные решения лучше принимать не сразу, а немного погодя. Подумав, он попросил в обмен на свитки вместо хазарского однолезвийного меча обоюдоострый меч русов. У Тимолая в тот момент такого меча не было, и он предложил Дарнику выбрать в его лавке все, что ему захочется. Но ткани подростка не интересовали, так же как и женские украшения из цветных камешков.

– Что значат эти фигурки? – спросил он у менялы о рисунках в свитке.

– Это геометрические фигуры, – ответил ромей.

– А зачем они?

Меняла улыбнулся:

– С их помощью можно узнать ширину реки, стоя на ее берегу, и высоту крепостной башни с расстояния в полверсты.

– Ты можешь меня научить этому?

– И тогда ты отдашь мне свитки?

– Я перепишу их на свой язык и отдам тебе.

– Ты умеешь писать и читать? – удивился Тимолай.

– А еще ты научишь меня, как произносятся ваши буквы.

Тимолай охотно объяснил, с недоумением наблюдая, как подросток старательно записывает его объяснения на куске бересты.

Его изумление возросло еще больше, когда две недели спустя Дарник заговорил с ним на его родном языке. Неуклюже, коряво, но тем не менее понятно.

С того дня бежецкий гость при всяком посещении Каменки, когда Клыч был занят, шел к Тимолаю заниматься математикой и ромейским языком. Со сложением и вычитанием Дарник был знаком и раньше, теперь пришлось познакомиться с умножением и делением. Настоящим откровением стал для него волшебный ноль. Простой кружок, а мгновенно увеличивает любую цифру в десять раз. Несколько дней потом он мысленно прибавлял ноль ко всем посторонним предметам, получая совершенно иной вид окружающего мира. Любовь к счету была привита Маланкиному сыну на всю жизнь: стаи птиц, количество землянок в Каменке, соотношение парней и девушек на токовище – не сосчитав всего этого, он не мог себя чувствовать спокойно и уверенно.

Дальше его ждали еще более удивительные открытия. Как-то между занятиями меняла взялся обучить его игре в затрикий, так по-ромейски назывались шахматы. Никого прежде он своей игрой в Каменке заинтересовать не мог. Не заинтересовал бы и Дарника, если бы сперва не рассказал легенду об изобретении этой игры. Как придумщик шахмат попросил у местного князя награду в зернах пшеницы, которые надо было уложить на клеточки шахматной доски в следующей последовательности: на первую одно зерно, на вторую два, на третью четыре и так далее. Но когда казначеи княжества все как следует подсчитали, то выяснилось, что столько зерна может вырасти во всем их краю лишь за двадцать лет.

Дарник, естественно, не поверил легенде и, придя домой, взялся все перепроверять. Его знания цифр хватило только до середины шахматной доски, дальше он просто не знал, как эти цифры называются. Но потрясение Дарника возросло еще больше, когда он, любопытства ради, ту же геометрическую прогрессию приложил к собственному происхождению. В десятом колене его предков стало больше тысячи, в двадцатом – больше миллиона, в тридцатом – больше тысячи миллионов. Никому, даже Клычу, не рассказал он о своем открытии, зато оно разом разрушило для него сказку про князей и знатных людей. Все они обязательно в каком-либо колене являлись его прямыми предками, следовательно, он сам не менее знатен любого из них.

В другой раз Тимолай рассказал ему о гиене, которая весь день преследовала антилопу, пока та не свалилась без сил на землю. Гиена не стала перегрызать антилопе горло, а, примостившись поудобнее, принялась есть у еще живой антилопы заднее бедро. А антилопа в это время шевелила ушами, смотрела в сторону и ничего не чувствовала, потому что всякая боль была уже за пределами ее чувств. Дарник и этот рассказ умудрился повернуть себе на пользу, мол, точно так же не существует слишком сильных физических пыток и в мире людей – рано или поздно любая боль выходит за пределы чувств. Такой вывод сильно приободрил подростка – теперь он мог не слишком бояться своих будущих возможных палачей.

Как меняла и обещал, научился Дарник с помощью простенького прибора и особых вычислений определять размеры удаленных предметов и расстояние до них. Узнал, что такое деньги и как переводить серебряные дирхемы в серебряные милиарисии, а золотые солиды – в медные фолисы. Многое объяснил ромей и про воинское искусство. Нашелся у него ответ и на вопрос, почему сейчас не воюют по древним умениям, раз они были так хороши.

– Утратило смысл воевать малой кровью. Для неожиданного набега хороша и простая свирепая толпа. Никто уже не завоевывает чужих территорий, чтобы там жить. Соберут дань, похожую на обычный грабеж, – и домой.

– А почему не хотят чужих территорий? – удивлялся Дарник.

– Потому что это очень обременительно иметь чужие территории.

Дарник не понимал.

– Хорошо, а в чем тогда вообще смысл настоящей войны? – жадно допытывался он.

– Ее смысл в том, чтобы завоевывать не только имущество, но и души врагов.

– Сделать их своими рабами?

– Нет, не рабами, а чтобы они сами к тебе прикипели своими душами.

– А разве это возможно?

– Нужны такие слова и дела, которые не только воспламенили бы твое собственное войско, но привлекли бы на твою сторону врагов.

– Неужели это кому-нибудь удавалось сделать?

– Некоторым удавалось. Завоевывая новые земли, они несли туда не только сильный меч, но и большую выгоду: маленькую дань, справедливое управление, защиту от разбойников и богатые товары.

Для Дарника, который всегда слышал, что орды диких племен завоевывают и разоряют цветущие города, такой ответ был неожиданным.

– Но разве не бедность должна завоевывать богатство, а богатство – бедность?

– Когда бедные завоевывают богатые страны, они через двадцать лет неизбежно становятся сами рабами завоеванной страны. Только богатые завоеватели умеют сохранять свою прежнюю свободу и обычаи.

– А если бедные будут хорошо знать, что им делать, они победят? – хотел выяснить все до конца Маланкин сын.

Мудрый Тимолай только грустно улыбался в ответ.

5

Куда пропали следующие три года его жизни, Дарник потом вспоминал с большим трудом. Все, казалось, только повторяется и повторяется, не прибавляя ему ничего нового. По телесной силе он не уступал среднему мужчине, по ловкости, быстроте, меткости равных ему в Бежети и Каменке вообще не было, по знаниям, свежим мыслям, предусмотрительности и осмотрительности опережал любого взрослого, даром, что ли, Вочила и Тимолай теперь разговаривали с ним как с равным, а Смуга Лысый откровенно побаивался, небезосновательно подозревая, что Маланка готовит своего сына ему на замену. А после того как зимой на двух медвежьих травлях именно брошенные Дарником легкие копья насквозь пронзили выскочивших из берлог медведей, он окончательно почувствовал себя полностью сложившимся мужчиной-воином.

Ромей Тимолай сильно охладил его пыл, сказав, что только сейчас он более или менее готов для получения серьезной внутренней силы. Как так, возмутился Дарник.

– Жизнь любого человека состоит из двух частей: сначала он учится правдоподобно жить, а потом живет по своей правде. Хотя на самом деле девяносто пять человек из ста обычно останавливаются на первой части, но ты еще не достиг и ее.

– Ну и скажи мне, чего я еще не знаю и не умею? – не согласился юный бежечанин. – И что это еще такое: жить по своей правде?

– Сами твои слова говорят, какой ты еще несмышленыш, – вздохнул меняла.

Раздосадованный подросток в гневе смел с доски фигуры затрикия, в который они играли, и пошел прочь. Через неделю принес копченую свиную ногу, якобы в обмен на костяной гребень для матери. Тимолай встретил его как ни в чем не бывало, и слово за слово мир между ними был восстановлен.

Про то, как жить по своей правде, Маланкин сын так и не узнал, зато услышал много других удивительных вещей. Про то, например, что каждого человека окружают сразу три людских кольца. Первое кольцо сиюминутное, то, что видится сразу, – все люди вокруг со всеми их грубостями, кликушеством и вредностью. Второе кольцо устоявшееся, коренное, то, какие есть эти же сиюминутные люди на самом деле со способностью на добрые и героические дела. Третье кольцо – это невидимое кольцо святости – все праведные люди, которые истово молятся не только за своих родных и близких, но и за весь человеческий род. Про первые два кольца Дарнику более-менее было понятно, но вот третье…

– А как можно доказать, что это третье кольцо существует? – спрашивал он.

– Когда спасение от большой беды приходит к человеку и его роду в самый последний момент, это и есть доказательство, что кто-то за нас сильно молится и ведет праведную жизнь, – отвечал Тимолай.

Дарник только недоверчиво хмыкнул, полагая, что так меняла хочет заманить его в свою ромейскую веру, о которой он даже слышать не хотел, хотя бы потому, что она иноземная.

Был у Тимолая ответ и на то, что такое совершенный человек и как им можно стать.

– Путь к совершенству лежит через четыре вида одновременного развития: для Бога, для себя, для ближних людей и для людей дальних, – объяснил ромей.

Развитие для бога Дарник пропустил мимо ушей, жизнь в землянке колдуна Завея сделала его полностью нечувствительным к любым видам богов и потусторонних сил. Зато остальное триединство удивительно благотворно легло ему на душу, став со временем главной умственной и сердечной опорой. Отныне скука и отсутствие интереса к окружающему навсегда покинули его, так же как и усиленные «мученья головы» о чем-либо. При любом затруднении он с легкостью оставлял это «развития для себя» и переходил мыслями на свое развитие для ближних, а то и для дальних людей. Как ни странно, от этого легче стало и с неразрешимыми загадками: то, что он несколько часов назад не мог для себя понять, вдруг всплывало потом в совершенно готовом и решенном виде. И возникало именно то легкое и победительное чувство хозяина самому себе и всему окружающему, которое он в себе любил больше всего.

Много времени они проводили с Тимолаем, обсуждая «людские задачи». Меняла спрашивал, как он будет поступать в том или ином случае, Дарник отвечал и тут же получал подробный разбор своих ошибок.

– Ну, например, твое войско разбило неприятеля, и вы захватили огромное количество пленных, а продовольствия мало и двигаться с пленными приходится очень медленно? – говорил учитель.

– Остановимся и устроим большую загонную охоту, – отвечал ученик.

– А охота не удалась. Неприятель воспользовался передышкой, накопил силы и снова наступает?

– Выколоть глаза всем пленным и отпустить, – придумывал Дарник самое невероятное.

– Ух ты! – даже подскакивал от его слов ромей. – Правильно, но неразумно. Разумней начать переговоры и отдать пленных без выкупа.

– А они снова возьмутся за оружие! – не соглашался Дарник.

– Во-первых, ни в одном походном войске не бывает двойного комплекта оружия, во-вторых, разбитые воины уже совсем не те воины, такая же обуза для неприятеля, как и для тебя. И ничего как будто не выиграв, ты выиграешь все.

Иногда их «людские задачи» бывали и более конкретными.

– Пойди и войди в незнакомый дом любого взрослого каменчанина, – предлагал Тимолай.

– А зачем? – недоумевал подросток.

– Если ты хочешь входить в чужие городища и города, то почему бы сначала не научиться входить в чужой дом. Чтобы тебя там гостеприимно встретили и угостили как достойного гостя.

Простое вроде бы задание, но, чтобы его выполнить, Дарнику пришлось два дня поломать голову, да и тогда проникновение в каменский дом произошло лишь с третьей попытки.

Среди двух десятков свитков, что имелись у самого менялы, не религиозного содержания был лишь один, но именно он произвел очередной переворот в сознании Рыбьей Крови. В нем подробно предписывалось, как нужно вести себя человеку при императорском дворе. Невиданное количество всевозможных запретов сначала показалось бежецкому парнишке нелепым и смешным, но, вникнув в них и особенно сравнив манеры Тимолая с поведением окружающих каменчан, Дарник вынес совсем другой приговор. Его и раньше во многом раздражала молодежь с Сизого Луга, только он не понимал, в чем дело. Их нарочито громкий смех, кривляния, плевки и сморкания, старания унизить друг друга были неприятны, но казались частью какого-то обязательного ритуала, который должен был доказать, что ты самый бойкий и находчивый. Но оказывается, что где-то умные люди пришли совсем к другому мнению, можно все то же самое доказывать без грубостей и непристойностей.

Сказав Тимолаю, что все описанные церемонии к ним, запрудникам, не имеют ни малейшего отношения, Дарник тем не менее стал внимательно следить за своим собственным поведением, не позволяя себе лишних слов и телодвижений. У него появился, что называется, взгляд со стороны, когда он видел не только самого себя, но и ту точку в пространстве, где он в данный момент находится. И именно эта точка в пространстве мучила его больше всего, все время казалось, что он не там и не с теми, с кем надо, что в нескольких десятках верст, вот там действительно проходит настоящая жизнь, а он здесь занимается какими-то мелкими пустяками. Боевые упражнения с Клычом и знания, получаемые от Тимолая и Вочилы, это, конечно, замечательно, но бесконечно тянуть с ними тоже нельзя. Пора уже выходить на собственную жизненную тропу.

А как выходить, если это зависит не только от тебя одного? Клыч рассуждал просто и доходчиво:

– Хорошо, я согласен, что вожаком нашей ватаги будешь ты. Но другие никогда не согласятся, что вести их будет самый младший из всех. Сначала покажи, как ты это будешь делать.

Действительно, вдумчиво оглядевшись по сторонам, Дарник понял, что собрать нужную ватагу совсем не такое простое дело, как ему представлялось прежде. Сбыха не было, те, с кем бы ему хотелось идти в поход, вовсю занимались выбором невест, рассчитывать приходилось на самых неказистых подростков, которые до невест дорастут лишь через год-два. Да и те нужной дерзостью не обладали. Два ухватича – вот все, на что он мог рассчитывать в Бежети, не больше троих каменчан мог уговорить и Клыч. Причем не на поход в русские княжества, а хотя бы на дальнюю охоту за тарпанами. Добыть живого тарпана для скрещивания с домашними лошадьми считалось у запрудников верхом молодечества. Дважды на такую недельную охоту с пятью-шестью другими ребятами отправлялись Дарник с Клычом, но лишь однажды видели малый косяк тарпанов, и то чуткие животные не дали им приблизиться к себе. Зато ночевки в лесу у костра с выставлением ночных сторожей принесли много полезных навыков.

Во второй поход Дарник вообще решил пошутить: сказал, что не может найти дорогу назад. Надо было только видеть, как перепугались его ватажники! Ведь даже набредя на какое-либо селище, они вряд ли могли вернуться домой – как объяснить, куда им надо, если все вокруг имело лишь свои местные названия, речки были на одно лицо, а в дремучих лесах не со всякого места можно было определить стороны света. Рыбья Кровь все же вывел ватагу куда надо, но пережитый ужас напрочь оттолкнул ребят от него. Да и у самого Маланкиного сына возникло к ним довольно брезгливое чувство. Не паниковал один Клыч, догадавшись о проверке Дарника.

На следующее лето Рыбья Кровь придумал собирать тех, кого невесты отвергли в последнюю минуту. Им бежецкий вожак посулил воровской поход за невестами: не обхаживать невест, а просто похищать. То обстоятельство, что за такое могли и убить похитителей, придавало предприятию характер военной операции. Самое печальное, что их единственный поход оказался удачным, и в отличие от тарпанов двух невест им в далеком западном селище удалось украсть и благополучно ускользнуть от погони. Но эта же удача при возвращении исключила из их ватаги обоих «женихов», заставив Дарника серьезно задуматься о том, что не всякая добыча может приносить пользу.

Впрочем, остальная пятерка в восхищении от собственной дерзости не прочь была замахнуться и на воинскую службу. Дарник уже готов был тронуться в дорогу, полагая, что, двигаясь от селища к селищу, они будут обрастать другими парнями и в Корояк прибудут в количестве двадцати —тридцати человек. И если князь им откажет, то они спокойно превратятся в братство бойников – вольных людей, живущих своим мечом, о которых ему часто рассказывал Вочила. Все с ним соглашались и даже начинали активно готовиться в дорогу: запасать оружие, одежду, съестные припасы. Несколько раз они даже назначали день выхода в путь, однако именно в этот день обязательно случалось что-то непредвиденное: то кто-нибудь ногу сильно подвернет, то в чьей-то семье разразится какая напасть, то родичи категорически потребуют жениться.

С последним происходила прямо беда. Ладно бы это касалось других, а то вдруг зацепило самого вожака. Одна из каменчанок по имени Бирка стала ни с того ни с сего на Сизом Лугу заглядываться на него, Дарника, и почти в открытую просила взять ее с собой в Корояк. Рыбья Кровь не знал, что и сказать, среди вольных бойников, по слухам, тоже встречались женщины-воительницы, которые были наложницами вожаков и отличались нередко даже большей жестокостью и кровожадностью, чем бойники-мужчины. Бирка не была первой красавицей, но и последней тоже не была. И если бы не ее озорные глаза, часто посматривающие на него, он бы вообще не выделил ее из общего девичьего ряда. И велик был соблазн взять озорницу с собой, чтобы с первого дня обрести вид бывалого воина. Будь Бирка чуть посдержанней, так бы все и случилось. Но по своему недомыслию она прибегла к обычному набору девичьих ухваток. То затащит его на посиделки у костра, то вызовет на танец, то потянет купаться на пруд.

Окружающие парни и девушки все это, естественно, не оставили без внимания. Шутки, подначки, а то и насмешки открыто посыпались в адрес Рыбьей Крови. Дарник долго помалкивал, надеясь, что Бирка сама догадается, что с ним нельзя себя вести как с обычным парнем. Она же принимала его молчание за простую застенчивость, расходилась еще больше и скоро стала вызывать в своем «женихе» вместо ответного любовного чувства холодное отвращение.

Среди сложившихся парочек женихов и невест на свадебном токовище большой популярностью пользовался шуточный обмен партнерами. Когда в танцах и играх они менялись друг с другом девушками и парнями, как бы подчеркивая их достойную зависти обоюдную привлекательность, до прогулки «в рощу», разумеется, не доходило, просто всем было весело и занимательно. Еще на Сизом Лугу практиковался обмен настоящим оружием, когда дедовский шлем меняли на секиру, а защитные доспехи дяди на отцовский меч. И вот как-то раз, когда один шутник, владелец железного шлема, предложил Дарнику поменять Бирку на свою девушку, Дарник в ответ предложил поменять свою «невесту» на его шлем. Все с интересом ждали, чем закончится их розыгрыш. А закончилось тем, что Дарник просто взял шлем и ушел. Неделю специально не появлялся на Сизом Лугу, а когда появился, то обнаружил, что его избавление от глупой девушки полностью удалось: Бирка вовсю крутила любовь с владельцем шлема. Однако, выиграв в малом, он проиграл в большом: вся сизолужская молодежь смотрела на Маланкиного сына с легким презрением за его недостойный поступок – торговать женщинами у запрудников считалось последним делом. Даже Клыч, и тот не проявлял при посторонних особо дружеских чувств.

Ну что ж, будь по-вашему! Разгневанный Дарник удалился на свой Черный Камень. Здесь, в привычном одиночестве, чтобы не терять зря время, он принялся строить свои первые метательные машины, о которых прочел в ромейских свитках.

Сначала у него получился малый камнемет, который представлял собой в три раза увеличенный арбалет. На ложе он сделал широкую выемку, чтобы по нему можно было выстрелить камнем величиной с репу, а в самой выемке – канавки для трех лучных стрел. После нескольких проб десятифунтовый камень со свистом улетел прочь и в ста шагах переломил ствол молодой осины. Тремя стрелами в дальнюю цель Дарник, как ни старался, не попал, но и не огорчился – ведь они должны были лететь в толпу, а там уж непременно кого-нибудь да зацепят.

Вторым орудием стала большая пращница. Высоко между двух деревьев он установил перекладину, на которой свободно вращался длинный брус. На коротком конце бруса прикрепил большую корзину и два мешка, наполненных камнями, на длинный конец бруса прицепил пращу в полсажени. Оставалось только веревкой притянуть верхний конец к земле и отпустить, и противовес сообщал брусу нужный пружинный разворот. Камни с человеческую голову, положенные в пращницу, уносились в чащу с такой стремительностью, что первое время Дарник не мог даже проследить, куда именно они улетели. Зато после недельных испытаний перед пращницей в лесу образовалась целая просека переломанных деревьев, и было понятно, что любые деревянные стены на двести – триста шагов также обречены на полное разрушение.

В разгар испытаний к нему на Черный Камень пожаловала целая делегация ходоков с Сизого Луга звать его обратно. Оказалось, к ним из Заволочи явились четыре двадцатилетних перестарка выбирать себе вторых жен, и никто не знает, как от них избавиться. Против такого почетного и важного возвращения трудно было что-либо возразить. Отыскав бойцовские рукавицы, Рыбья Кровь последовал за ходоками.

Заволочские перестарки действительно установили на Сизом Лугу свое полное господство: высмеивали парней, цеплялись к девушкам, никому не давали ни минуты покоя. Сами из себя они не представляли ничего особенного – ну, по-мужски крепкие, ну, бородатые, ну, бесконечно уверенные в себе. Но среди каменецких парней были ничем им не уступающие бойцы, вот только преимущество в возрасте намертво сковывало их. Для Дарника такого препятствия не существовало, он просто надел рукавицы и вышел в зрительский круг. Его расправа была короткой и не блистала разнообразием: ложный замах левой рукой и короткий выстрел правым кулаком – и четыре наглеца, лежа на земле, пытаются понять, что с ними произошло. Солидный кулачный опыт научил бежецкого бойника, что самый надежный удар – это в подбородок, но сейчас он попал лишь в два подбородка, третий заволочец нырнул головой вперед, и в результате Дарник сломал ему нос, а по четвертому Рыбья Кровь промахнулся сам, ожидая такого же нырка, попал кулаком в кадык и тем самым едва не прикончил противника.

Зрители стояли притихшие и испуганные, никто не решался поздравлять Маланкиного сына с таким выдающимся результатом, словно перед ними был не их скромный знакомец, а некий злой дух, вызванный с Черного Камня. Прежнего отношения уже не будет никогда, понял Дарник и, побыв для приличия какое-то время, молча удалился со ставшего совершенно чужим места веселья и забав.

Он не очень удивился, когда Клыч сообщил ему, что остальные их трое «соратников» полностью отказались идти в большой мир.

– Значит, пойдем вдвоем.

– Как вдвоем? – изумился каменчанин.

– Если стоять спина к спине, то это то же самое, что десять бойников, – объяснил Дарник.

– А куда мы пойдем? На запад или юг?

– Мы не пойдем, а поплывем. На восток.

– Прямо в Арс? – усмехнулся Клыч.

Арсом назывался зловещий город арсов-русов, где всех пришлых людей убивали без всякого разбора.

– Дойдет очередь и до Арса.

Тревогу Клыча можно было понять, там ватаги в двадцать крепких парней исчезали без следа и каких-либо слухов, а что смогут сделать они вдвоем, причем на самом опасном пути из всех возможных? На восток это означало попасть на Танаис, главную водную магистраль, где под видом купцов часто скрывались ладьи разбойников и охотников за рабами, которые при удобном случае не прочь были заняться своим основным промыслом.

Еще готовясь к походу впятером, они с напарником и другими парнями заготовили большое количество воска, с тем, чтобы выменять его у Тимолая на дорогие женские украшения, которые могли им пригодиться в пути в качестве денег. Теперь запасы воска они поменяли на крепкую двухместную лодку-дубицу. Другие сборы заняли у них еще около месяца. Клыч из дома натаскал немало ломаного железа, за которое Вочила выковал каждому из них по лепестковому копью, вернее, по наконечнику, которое парни сами должны были насадить на древко. У Тимолая Дарник выпросил образец арабского метательного диска, губительного для незащищенных доспехами лошадей и воинов, по нему Вочила изготовил целую дюжину остроконечных звезд с отверстием посередине для устойчивого полета. Пробы нового оружия привели друзей в восторг – диск летел на семь – десять шагов и глубоко врезался в кору деревьев. Подготовлены были также нужные продукты, одежда, дорожный инвентарь.

Вочила, узнав, что Дарник собирается уезжать, сильно забеспокоился и, не надеясь отговорить своенравного племянника, преподал ему несколько боевых уроков: показал, как стрелять из дальнобойного лука, и научил нескольким приемам единоборства. Особо понравился и запомнился Дарнику удар мечом с разворота, когда боец полностью поворачивался вокруг своей оси на одной ноге и наносил удар, который трудно было предугадать.

Весна в год пятнадцатилетия Дарника выдалась ранняя. Снег и лед быстро сошли, и в прозрачном лесном массиве стало тепло как летом. Оставалось подождать только несколько дней, чтобы ночью можно было обходиться без теплой одежды и лишних одеял.

Но буквально накануне отплытия Клыч огорошил Дарника известием, что родичи требуют, чтобы он женился, мол, уйдешь на все четыре стороны только после того, как оставишь нам своего собственного сына. То же самое, не сговариваясь ни с кем, внушала сыну и Маланка, но Дарник только шутливо отмахивался, прекрасно понимая, что одна с невесткой и внуком она в своей землянке просто не справится.

Напарнику было сложнее, его уже заставили перейти в землянку к молодой и пока еще бездетной вдове его погибшего зимой старшего брата. Клыч пытался оправдываться, говоря, что, как только жена забеременеет, он тут же тронется в путь. Дарник ему уже не верил: после беременности будет что-то еще, потом еще, и так до бесконечности. Он уже чувствовал, как и собственная решимость начинает его покидать. Все его раздражало: крикливая Бежеть, строгая Каменка, бессмысленные лесные тропы, мелкие ручьи и речушки, даже общение с Вочилой и Тимолаем казалось уже несносным и скучным. Он вынул из них все их знания, и больше они были ему неинтересны.

Мысль об одиночном уходе из Бежети показалась ему сперва совершенно безумной. Одно дело – идти за ратной долей впятером или даже вдвоем, не боясь хотя бы лесных зверей, и другое – одному, когда никто никогда не узнает даже, как именно ты погиб. Будут вспоминать как самонадеянного безмозглого мальчишку, и только. Но чем дольше он думал об этом, тем допустимей все представлялось.

Нужен был лишь какой-то добавочный толчок, чтобы сделать последний шаг. Весь апрель Дарник упорно выжидал, уже зная, что непростительно опоздал: к тому времени, когда он доберется до Корояка, столицы северного княжества, князь со своей дружиной и ополчением уже уйдет в поход.

И тут вдруг после десятилетнего отсутствия в Каменку вернулся княжеский гридь Зрок Весельчак, у которого боевых шрамов было больше, чем ссадин у любого из подростков. Весельчаком его прозвали за то, что он никогда не смеялся даже в отрочестве. Жизнь на чужбине сделала его характер еще более угрюмым. Но на такую мелочь мало кто обращал внимание, главное, что он вернулся, бывалый мужчина с целыми руками и ногами и даже с большим кошелем серебряных милиарисиев и дирхем, да еще в сопровождении двух слуг, которые несли всю его тяжелую поклажу от самого Корояка. Любая молодка на Сизом Лугу с вожделением смотрела на него и ждала только, когда детвора и подростки хоть немного отцепятся от удачливого воина. Один лишь Дарник не разделял общих восторгов. Даже про шрамы высказался, что они бывают только у плохих воинов, хорошие оставляют шрамы у врага, а себя умеют хорошо защищать. Разумеется, его слова тотчас передали Весельчаку вместе с рассказом, как Рыбья Кровь расправился с четырьмя заволочцами. Слышать это тридцатилетнему гридю, проведшему десять лет в походах и даже побывавшему в Романии, было совсем не по вкусу. И уже при следующем появлении Дарника в Каменке Весельчак стал задирать его, вызывая на поединок.

– Вот только сражаться на деревянных мечах не для меня. А на настоящих боишься? – с вызовом спрашивал он.

Дарник не боялся, просто не знал, как объяснить пришельцу, что меча у них с Маланкой нет, а просить у кого-нибудь из дядьев он не мог и не хотел.

– Мне меч не нужен, у меня есть клевец.

– Как хочешь. Давай и так.

Посмотреть на то, как непобедимый Рыбья Кровь сразится с Весельчаком, на Сизый Луг явились все взрослые мужчины Каменки. Их присутствие Дарник воспринял со вздохом облегчения. На глазах родни Зрок вряд ли осмелится убить подростка. Поранить, покалечить – да, убить и быть навсегда изгнанным из Каменки – едва ли. Хотя, с другой стороны, может, как раз изгнания Весельчак и не страшился. Отправится опять служить князю своим мечом, и только. Словом, размышления Маланкиного сына перед поединком с ветераном-гридем были не самые радужные.

Разительное несоответствие вооружений обоих поединщиков бросалось в глаза даже неискушенным зрителям. С одной стороны, был большой тяжелый меч и нарядный круглый щит со стальным умбоном посередине и железной окантовкой по краю, с другой – невзрачный игрушечный клевец и самодельный прямоугольный щит с поперечными железными ребрами жесткости. Но зрители хранили молчание – дерзкий бежечанин уже давно всем в Каменке надоел, и хотелось, чтобы его как следует проучили.

Первый удар меча Дарник парировал, подставив широкую крестовину клевца, второй принял на обитое железом древко, а третий нанес сам, быстрым движением подцепив клевцом, как крюком, выставленную вперед ногу гридя. От неожиданной подсечки тот мигом растянулся на земле.

Зрители засмеялись. Взбешенный Весельчак вскочил и обрушил на противника град беспорядочных ударов. Дарник подставлял щит под острым углом, и меч скользил по ребрам жесткости, не причиняя щиту ни малейшего вреда. На пятом или шестом ударе Рыбья Кровь подловил противника еще раз и, зацепив меч клювом клевца у самой рукоятки, выбил его из рук Зрока. Ответом был новый взрыв хохота у зрителей. Когда Весельчак в третий раз изготовился к поединку, Дарник сам перешел в наступление, и теперь уже Весельчак должен был проявить все свое умение, чтобы отразить его удары, пугливо при этом отдергивая ноги, опасаясь повторной подсечки. Отступая, он умудрился поскользнуться и вновь оказался на земле. Но силы у Рыбьей Крови тоже были на исходе, поэтому, ринувшись вперед, он наступил ногой на меч противника, а крестовиной клевца придавил Весельчаку беззащитное горло. Вздох разочарования прошел по рядам зрителей.

Любой другой на месте Дарника только радовался бы такой победе, но сын Маланки вместо торжества сразу понял, что вся его прежняя жизнь оказалась разом перечеркнутой. И дело было даже не во враждебном отношении каменчан, просто уже тогда начало проявляться его удивительное свойство: бояться своих побед больше, чем поражений. Поражение что? Не досмотрел, не додумал, недооценил. А победа – это всегда шаг к еще большему поражению. Когда ты загордишься, вознесешься, тут тебя поражение и подкараулит. Обмануть судьбу можно, лишь все время переходя на какую-нибудь новую ступеньку, чтобы злые завистливые силы не могли тебя догнать.

Не радовался он еще и потому, что прекрасно понимал, что отныне обрел в Весельчаке смертельного врага, которого надо всячески опасаться. Поэтому и бегство из дома в одиночку уже не казалось таким рискованным по сравнению с тем, что ему все время придется остерегаться конкретного человека, который не успокоится, пока не отомстит за свой позор.

Маланка больше всех гордилась своим сыном и жалела только о том, что не видела его поединок. С доводами сына о необходимости срочного отъезда она тоже согласилась и не только не отговаривала, а сама помогла ему собраться в дорогу. Впрочем, о том, что он отправляется в Корояк не с Клычом, а совершенно один, Дарник так и не рискнул ей сказать.

Четыре человека по-разному напутствовали Дарника. Кузнец Вочила подарил хазарские сапоги с закругленными носами и посоветовал никогда ничему не удивляться, мол, все, что ты увидишь, сделали такие же люди, как и ты. Ромей Тимолай наказал все просчитывать, как в игре в затрикий, на несколько ходов вперед и всегда думать, что любой человек – это промежуточная остановка между его родителями и его детьми, следовательно, он не должен давать этой остановке пресечься. Из своей землянки меняла вынес своему ученику медный пузырек с чернилами и чистый лист пергамента, на котором тот должен записывать свои главные события и мысли. Маланка просила сына хоть иногда проявлять уступчивость, используя ее хотя бы как отвлекающую уловку. Про то, чтобы он берег себя, не было сказано ни слова. Зато об этом красноречиво говорила подаренная матерью меховая безрукавка, которая оказалась почему-то слишком тяжелой. Ощупав ее, Дарник обнаружил вшитые между оленьей шкурой и подкладкой железные пластины – совсем не лишнее дополнение в его рискованном походе. Самый неожиданный совет дала шептуха Верба: никогда не бояться дурных примет и предсказаний – только тот, кто верит в них, на того они и обрушиваются. Не обошлось и без дорогого гостинца, им стал плащ-накидка с капюшоном из тонкой телячьей кожи. Дарника сильно смутил женский капюшон, но Верба не дала ему отказаться: то, что в селище зазорно, в пути будет в самый раз. Или ты можешь бояться чужого суждения?!

С Клычом Дарник решил совсем не прощаться – пусть тот сколько угодно рожает сыновей и тешит себя мыслью, что когда-нибудь станет настоящим гридем.

6

Покидал свой Черный Камень он в самый ранний час, чтобы никто из Бежети не увидел его. От многих приготовленных вещей пришлось отказаться – что хорошо было для двоих, для одного оказалось весьма обременительно. Кроме лука, клевца, топорика, сулицы, наконечника для лепесткового копья, пращи-ложки, торбы с провизией и одеждой взял в дополнение к подаренному Тимолаем чистому пергаменту еще три свитка, на одном была карта Хазарского и Русского каганата, на втором – математические формулы, расчеты перевода денежных единиц, мер веса, длины и площади из одних исчислений в другие, на третьем – переписанный календарь Смуги Везучего с отметками всех чрезмерных явлений за последние двадцать лет: морозами, зноем, бурями и наводнениями.

Ходко преодолев десятиверстный путь до Каменки, Дарник обошел ее стороной, отыскал спрятанную в прибрежных кустах дубицу и столкнул на воду. Первую половину дня греб веслом бойко, стремясь побыстрей оторваться от знакомых мест. Речушка постепенно расступалась вширь. Если у Сизого Луга ее можно было с разгона легко перепрыгнуть, то к вечеру удалось бы перейти только вброд, да и то не во всех местах. Кроме пернатой и четвероногой дичи, ничего не видел. Пристав к заболоченному берегу, он перекусил вяленой рыбой и двумя луковицами, а потом, задвинув дубицу в глубь густого ольшаника, прямо на ее дне и заночевал, завернувшись в плащ Вербы.

На следующий день плыл уже поспокойней, первое волнение улеглось, и теперь при любой встрече он готов был действовать не как заблудившийся испуганный бежечанин, а как бывалый лесной бродяга. Каменка еще больше расширилась, и лесной полог над ней окончательно разомкнулся, отчего Дарник сразу же почувствовал себя крайне неуютно – лес словно выставил его наружу и спрятал других своих обитателей под непроницаемой береговой листвой. Как никогда остро чувствовалось отсутствие Клыча, и собственная спина казалась совершенно беззащитной – метнуть в нее стрелу, нож, топор, и никто не крикнет, не подаст сигнал. Все мои воины всегда будут иметь надежного напарника, дал он сам себе слово.

Когда справа на небольшом обрыве показался плетень незнакомого селища, Дарник весь напрягся, ожидая встречи с людьми. Но его тревога была ложной – селище оказалось брошенным. Высадившись на берег, он с любопытством обошел полусгнившие землянки, чтобы определить, почему они брошены, и узнать об их обитателях что-либо особенное. Понять, почему брошены, было не трудно – оскудела земля, вот и перебрались на новое место. Из незнакомых новшеств Дарник нашел лишь глиняные трубы над очагами да прохудившуюся бочку в одном из жилищ. Бочка была сделана не из одной колоды, как в Бежети, а собрана из разных дощечек – Дарник долго дивился, как их ловко выстругали, чтобы они тесно, без щелей подошли одна к другой.

И снова путь вниз по реке. На широком затоне он увидел множество непуганых птиц, которые нехотя уступали место дубице. Руки невольно потянулись за пращой. Подстрелив крупного гуся, он на берегу изжарил его на костре и целиком в один присест съел. Жизнь путника оказалась не так плоха, как можно было ожидать. Даже когда пошел мелкий теплый дождь, он не стал укрываться, а, накинув плащ, продолжил свое плавание дальше. Благодушное настроение постепенно испарялось, сказывалось постоянное напряжение – он уже сам хотел того внезапного нападения, которого больше всего опасался.

Их было трое, этих охотников за рабами, – бородатые, в безрукавках из овечьих шкур, они, въехав на своих лохматых лошадях прямо в реку и размахивая сулицами, приказали ему поворачивать к берегу. Наречие их заметно отличалось от того, на котором говорили в Бежети, но понять можно было.

Пристав к берегу и кинув им торбу с продуктами и одеждой, он дождался, когда они спешатся, отставят в сторону сулицы и сунутся развязывать торбу, после чего вытащил из-за спины свой клевец и молча, без предупреждения обрушился на всех троих. Бил обушком не насмерть, а лишь чтобы опрокинуть и оглушить. Поединок с Весельчаком пошел впрок, теперь Дарник хорошо знал возможности своего оружия и действовал наверняка. Только третий, самый рослый, из охотников успел отпрыгнуть в сторону и броситься наутек, но и его удалось зацепить ударом по ногам, причем Дарник немного промахнулся, и удар обушка раздробил косточку на щиколотке беглеца.

Связав двух первых охотников, которые уже стали приходить в себя, Дарник присел на землю, чтобы решить, как быть дальше.

– Кто ты такой? – угрюмо спросил охотник с кривым носом, его, как потом выяснилось, так и звали – Кривонос.

Раненый тихо стонал, держась двумя руками за разбитую ногу, и бормотал угрозы в адрес полоумного юнца.

Дарник не отвечал, понимая, что любой его ответ будет слабостью, которую он после своей победы не мог себе позволить. Больше всего его смущала раздробленная щиколотка третьего охотника. Отпускать пленных нельзя, но тащить с собой увечного?.. Наконец решение было принято. Развязав Кривоноса, он протянул ему нож и указал на раненого:

– Убей его!

– Лучше оставим его здесь, – попробовал возражать тот.

– Убей! – Дарник красноречиво перехватил руками клевец, давая понять, что произойдет, если тот не подчинится.

И Кривонос испуганно подчинился: одной рукой отвел руки раненого в сторону, а второй вонзил нож в самое сердце. Третий рыжебородый охотник лишь тупо наблюдал, никак не реагируя.

Дарник и сам не знал, почему отдал такую команду. Уж очень много в Бежети и Каменке говорили о первом убийстве врага, которое-де всегда дается нелегко. Вот и захотелось, чтобы одновременно было и убийство, и как бы его не было. Заодно общей кровью были повязаны и охотники, признав его тем самым своим новым главарем. Можно было на время не бояться их предательства. Удар в спину последует, только если они надолго останутся без пищи. Здесь как в волчьей стае: вожак до тех пор вожак, пока обеспечивает остальным безопасность, обилие еды и отсутствие необходимости принимать собственные решения. И ни в коем случае нельзя было им показывать, что он не знает, что делать, следовало действовать уверенно и решительно. Жестом он приказал Кривоносу развязать рыжебородого.

– Закопаем? – спросил тот, кивая на убитого.

– Клади в дубицу, – распорядился Дарник.

Отстегнув у мертвого товарища кошель со звякнувшими монетами, забрав оружие, безрукавку и сапоги, охотники уложили тело в дубицу и, получив утвердительный кивок Дарника, столкнули лодку на середину реки. Дарник проводил взглядом дубицу без всякого сожаления. Два безопасных дня, проведенных на ней, и так были неплохим подарком судьбы, и если есть шанс пересесть на спину лошади, то какие могут быть сомнения.

– Это все? – спросил Рыбья Кровь, указывая на лошадей.

– Нет, не все, – сказал Кривонос.

Пройдя в глубь леса, они вышли к стану охотников, где находилась еще одна лошадь с волокушей, стояли два шалаша, а под деревом сидели связанные двое рабов: круглолицая некрасивая девушка и тщедушный подросток одних лет с Дарником. Таким образом, количество тех, кого ему предстояло обеспечить едой и заботой, сразу увеличилось вдвое.

Первым делом новый вожак ватаги приказал развязать рабов. Некрасивую девушку звали Вета, освобожденная от веревки, она продолжала сидеть возле дерева, глядя перед собой пустыми глазами. Подросток по прозвищу Селезень проявил бо2льшую живость. Тотчас же признав в Дарнике главного и симпатичного хозяина, он беспрестанно вопросительно заглядывал ему в глаза, словно выпрашивая, что надо немедленно сделать. Для Дарника это было совершенно новое ощущение – поминутно кем-то распоряжаться. В своих мечтаниях он всегда готовился командовать большим войском на ратном поле или при взятии крепостей, но вот так, в бытовой повседневности, был совсем не готов. Выручило воспоминание о наказе в одном из свитков, что безделье для воинов – самое главное зло. Теперь оставалось только беспрестанно придумывать и отдавать команды своему маленькому отряду.

Солнце уже пошло на закат, дождь продолжал накрапывать, поэтому выступать в путь не имело смысла. Немало дел можно было найти и в самом стане. Кривоноса с рыжебородым, которого, видимо, за цвет бороды звали Лисич, Дарник отрядил готовить жерди с острыми сучьями для подковообразной ограды. Вету с Селезнем отправил с пустыми мешками нарезать траву для лошадей. Сначала он думал, что где-то бродят другие сотоварищи охотников. Но, осмотрев доставшееся имущество, понял, что здесь весь отряд. Действительно, двух-трех человек было вполне достаточно для захвата отошедшей от селища за лечебными травами девушки или подростка-пастуха. Вооружение у охотников было тоже не ахти какое: топоры, луки, сулицы, палица с железными шипами и два кистеня. Еще имелись пила, две лопаты, запас наконечников для стрел и сулиц. Небольшая торба пшена и ржаных лепешек свидетельствовала, что не так давно они встречались с местными сельчанами. Отсутствие ценных вещей, кроме трех дирхемов в кошеле убитого, ясно говорило о неудачности их воровской жизни. По более нарядному оружию он выяснил, что убитый был главарем охотников, причем главарем, не очень подходящим для своей роли, раз так легко произошла его смена.

Когда охотники натаскали достаточно жердей, Дарник указал, как именно их надо укладывать, и скоро вокруг шалашей выросло полукольцо ограждения, через которое без шума пролезть не мог ни человек, ни крупный зверь. У входа в полукольцо горел костер, надежно оберегая от хищников. Лица обоих охотников при окончании работы заметно помягчели – сделанное своими руками укрепление пришлось им по вкусу.

Наблюдая за ними, Дарник все время ждал, что они, рассмотрев его как следует, непременно устыдятся подчиняться пятнадцатилетнему юнцу. Привыкнув к такому отношению к себе со стороны взрослых в Бежети, он совершенно не представлял, как он выглядит для незнакомых взрослых. Несмотря на подростковый возраст, у него было вполне сложившееся телосложение, лицо не совсем чистое и гладкое, глаза светились умом и смелостью, движения отличались сдержанностью. Поэтому, когда он через какое-то время объявил своим спутникам, что ему двадцать лет, те, без всяких сомнений, приняли это за чистую монету.

Его надежда на то, что, воспользовавшись случаем, Вета с Селезнем сбегут, не сбылась. Те раз за разом отправлялись в лес и тут же возвращались с полными мешками травы. Скоро ее хватало уже и для лошадей, и на подстилку. Приказав рабам готовить еду, Дарник занялся охотниками. Пока они работали, он приготовил шесть одинаковых палок в аршин длиной и теперь предложил, вернее, велел устроить на парных палках поединок: двое против него одного. Те подчинились не очень охотно, но, получив первые удары по бокам, оживились и принялись атаковать Дарника со всей серьезностью. Определенная сноровка у них была, но вот быстроты и изощренности приемов сильно не хватало. За весь поединок ни одному, ни другому так и не удалось коснуться своими палками тела юного противника, зато сами по бокам, рукам и ногам всевозможных, правда несильных, ударов получили предостаточно. Селезень, раскрыв рот, с восторгом смотрел, как они дерутся. Вымотав как следует охотников, Дарник передал палки мальчишке. С ним, правда, уже не сражался, а только показывал, как нужно нападать и защищаться с двух рук, давая возможность охотникам понаблюдать со стороны. Как он и рассчитывал, его умение произвело на них должное впечатление. Чтобы окончательно поставить их на место, он выбрал толстое дерево и устроил состязание по метанию легких копий. Разумеется, брошенные им сулицы попадали в середину ствола в несколько раз точнее и втыкались под одним и тем же углом, что свидетельствовало о правильности броска.

Когда еда была готова, все собрались возле костра, причем Дарник каждому указал его место. Чашки с кашей и жареным салом раздавал по определенному ранжиру: сначала себе, потом Кривоносу, Лисичу, Селезню и Вете. На правах вождя-жреца принес жертву предкам, то, чего никогда раньше не делал: сыпанул ложку каши в огонь. Его примеру последовали и остальные, а затем, вслед за Дарником, приступили к еде.

Пока ели, Дарник мысленно решал вопрос, как обезопасить себя от сговора охотников между собой. Сначала хотел их просто разделить, чтобы один был старшим над мальчиком, а другой подчинялся лично ему, Дарнику. Но затем передумал.

– Вас будет пара, ты старший, – сказал он Кривоносу, – а ты младший, – ткнул пальцем в сторону Лисича. – Я буду говорить старшему, а ты младшему. Селезень и Вета будут подчиняться только мне. Понятно?

Чего уж тут было непонятно? Чтобы закрепить новый порядок, он отозвал Кривоноса в лес и устроил с ним первый военный совет, вернее, простой допрос: говори, кто вы и откуда, но выглядело как действительно тайный совет со старшим бойником, что, конечно, должно было порядком уязвить Лисича. Что поделаешь – об этом тоже говорилось в свитках: разделяй и властвуй.

Из сбивчивого рассказа Кривоноса выяснилось, что все трое (вместе с убитым) раньше входили в большую ватагу других охотников. Но не поделили между собой добычу, и Рваный, так звали их вожака, увел их с собой. Сначала ими был захвачен у дальнего северного селища Селезень, а чуть позже Вета. Думали захватить еще одного-двух рабов и продать их в Перегуде или даже Корояке. О себе Дарник ничего говорить не стал, а Кривонос не решился спрашивать.

На ночь лошадей привязали внутри ограды перед нарезанной травой, а дежурить у костра Дарник назначил Селезня, слишком он ему надоел своим желанием угодить. Лучший шалаш Дарник занял сам вместе с Ветой. В другом на ночлег расположились охотники. Все распоряжения юного вожака уже воспринималось ими как должное. Никто не догадывался, что все у него происходит впервые. Даже Вета, когда он лег рядом с ней на лосиной шкуре, не поняла, что имеет дело с девственником, приняв его действия за особые привычки.

Так в один день для Дарника сошлись воедино первое убийство, первое главенство над взрослыми вооруженными людьми и первая женщина. Больше всего он был доволен убийством. Как бы сейчас пришлось возиться с раненым, проявляя неуместную жалостливость. И еще неизвестно, на ком больше вина: на нем, приказавшем, или на Кривоносе, исполнившем приказание. С главенством тоже получалось не трудно, надо только заранее подготовиться к следующему дню, и все будет как надо. Простота обхождения с женщиной и разочаровала, и принесла облегчение. Дарнику даже показалось, что он нашел лучший способ такого обхождения: надо не смотреть на нее долго издали, попадая в подчинение собственной страсти, а просто прийти и взять свое, и тогда ты по-прежнему сам себе хозяин.

Вета давно уже спала, а он все лежал и думал, чутко прислушиваясь к окружающим звукам, особенно к тем, что доносились из шалаша охотников. Короткая майская ночь пролетела незаметно. На рассвете Дарник взял пращу и клевец и выбрался из шалаша. Селезень спал у погасшего костра, привалившись к трухлявому пеньку. Дарник вывел из ограды лошадей и пустил их на длинном поводу пастись на поляну, потом направился в лес, держа пращу наизготовку. Не успел отойти от стана и сотню шагов, как косуля сама выскочила на него и на мгновение замерла, пораженная, дав ему возможность сделать бросок. Камень угодил животному в основание рогов, не пришлось даже добивать. Никогда еще не было у Дарника столь быстрой удачной добычи.

Его спутники еще только просыпались и выползали из шалашей, когда Рыбья Кровь сбросил к их ногам уже освежеванную тушу косули. Сбросил с нарочитым равнодушием, словно совершил самое обычное дело, лишний раз заставив охотников и рабов переглянуться: как им повезло с новым вожаком.

Пока Вета с полусонным Селезнем готовила еду, Дарник снова устроил состязание с охотниками на палках. Сам сражался вполсилы, намеренно давая Кривоносу и Лисичу войти во вкус и почувствовать бо2льшую уверенность в собственных силах. Но большую не значит победную – до себя их палкам он опять так и не дал дотронуться. Палочный поединок был дополнен метательным состязанием, на этот раз метали топоры и ножи. В завершение вожак показал возможности своей пращи-ложки и приказал охотникам вырезать себе по такой же, дабы не тратить зазря железные наконечники стрел.

После еды последовали еще более неожиданные распоряжения. Вете – своим деревянным гребнем расчесать свалявшиеся волосы и бороды охотников и самой впредь не ходить, выпятив вперед живот. Селезню – держать закрытым свой вечно открытый рот. Кривоносу – поменять прохудившиеся сапоги Лисича на хорошие сапоги Рваного.

Когда собирались в путь, только и слышно было, как Кривонос покрикивает на Лисича, а тот вяло оправдывается за свою придуманную старшим напарником неуклюжесть. Дарник не вмешивался, давая укрепиться раздору между прежними товарищами.

С волокушей по лесным дебрям пробираться было не очень сподручно, да и шумно, поэтому Дарник велел ее бросить, а груз распределить на двух лошадей. В число второй вьючной лошади попала кобылка Лисича, что было сделано тоже с расчетом. Старшие напарники пускай едут верхом, младшие шагают рядом.

В путь выступили, когда солнце стало заметно припекать. Седла у лошадей были со стременами, и охотники снова отметили про себя, как Дарник со знанием дела вдел ногу в стремя и легко вскочил на спину мерина Рваного – у их юного вождя действительно не видно было никаких недостатков.

Кривонос предлагал двинуться на север, мол, там больше селищ и городищ, но у Дарника были свои планы, поэтому двинулись в юго-восточном направлении прямо через нехоженые леса на Корояк. На вопрос Кривоноса, будут ли они добывать новых рабов, Дарник только хмыкнул, сказав, что теперь они будут добывать рабов по-другому. Как «по-другому», объяснять не стал, да охотникам особых разъяснений и не требовалось – на любом направлении и без того их ждало немало неожиданностей, в этом сомневаться не приходилось.

7

Три дня пробирались они по лесу, проходя не более восьми – десяти верст и не встречая никаких поселений. Дарник постепенно входил в роль вожака, а спутники привыкали к нему. Лес местами был совершенно непроходим, и дорогу прокладывали с помощью топоров. Иногда просто плутали, обходя большие заболоченные места и буреломы, однажды всю ночь шел дождь, потом кончились пшено и ржаные лепешки. Ватага постепенно втягивалась в порядок, заведенный Дарником: обязательное строительство ограды вокруг места ночевки, боевые упражнения три раза в день, строгое выполнение любой его команды. Когда охотники, быстро освоившись со сдержанным и на первый взгляд добродушным нравом своего главаря, позволили вести себе чуть развязней, чем следовало, Дарнику пришлось основательно поколотить Кривоноса, чтобы тот не прекословил, а слепо повиновался. И опять всех поразило, что он устроил взбучку совершенно невозмутимо, без всякого гнева, раздражения и крика. Они уже знали его бежецкое прозвище Рыбья Кровь, но оно им, особенно после избиения Кривоноса, внушало только трепет и почтение.

Селезень менялся на глазах. Из испуганного неловкого подростка превращался в смышленого расторопного отрока, быстро осваивал любое оружие и научился на привалах задавать вожаку нужные вопросы, отвечая на которые Дарник объяснялся не только с ним, но и с остальными членами своего маленького отряда. Так, о своем отце Маланкин сын сообщил, что тот был судьей трех городищ, а о своем стремлении попасть в Корояк – что именно там им всем суждено сделать выбор: поступать на княжескую службу или подаваться в вольные бойники. Показал Дарник Селезню и остальным и карту Хазарского и Русского каганатов со всеми их городами и торговыми реками, заодно как бы невзначай продемонстрировал свое знание словенской грамоты, что сняло последние сомнения в его знатности и обоснованности честолюбивых замыслов.

С Ветой получалось не так складно. Она тоже была достаточно исполнительна, вот только никогда не знала, что именно ей надо исполнять. Даже к своим ежедневным кухарским обязанностям приступала лишь после обязательного напоминания. Хорошо еще, что днем она никак не пыталась заигрывать с Дарником, как это делали подружки парней на Сизом Лугу. Не пыталась и ночью, лишь покорно позволяя Дарнику делать то, что ему хочется. Он принимал ее пассивность за отсутствием нужного опыта как что-то естественное и должное.

К исходу четвертого дня они вышли к Тростецу, городищу на полуострове, образуемом развилкой двух мелких речек. Вместо землянок здесь были высокие деревянные избы, вместо неказистого плетня – крепкий дубовый тын с воротами, которые сторожили два вооруженных стражника. Вернее, это были два обычных парня в простых рубахах, любезничавших с какой-то молодкой, а их щиты, копья и секиры лежали рядом на траве. При виде вышедшего из леса маленького отряда они мигом похватали свое оружие и застучали обухом секиры по висевшему рядом с воротами куску железа. Женщины, стиравшие белье на берегу речки, тут же подхватили игравших поблизости детей и поспешили к воротам.

Дарник дал знак своим остановиться, спешился и направился к городищу один.

Ему навстречу из ворот вышел крепкий седовласый мужчина с серебряным оберегом на шее. Его сопровождали трое мужчин с короткострижеными бородками. У всех на поясе висели мечи. Позади, в воротах, виднелись другие любопытные.

– Мы в Тростец чужаков не пускаем, – сказал староста после обмена традиционными приветствиями. – Купцы торгуют прямо здесь. – Он указал на покатый луг, спускавшийся к реке, который действительно был сильно утоптан и усыпан всяким мусором. Но кроме долбленок самого городища других судов на берегу не было.

– Мы не торговать. Мы идем в Корояк на княжескую службу и возьмем тех, кто захочет с нами пойти. Можно ли до рассвета остановиться здесь? – Дарник указал на пустое торжище.

– Ну что ж, останавливайтесь, – неохотно сказал староста, видимо успокоенный малым числом чужаков. – Но отроков мы вам не дадим. Те, кто хотел, ушли месяц назад.

Дарнику достаточно было, что его слова слышали все, кто стоял поблизости.

Как он и предполагал, не успели его подручные поставить шалаши и зажарить на костре оленину, как к их стану приблизилась группа из пяти парней по семнадцать-восемнадцать лет. Все рослые, подтянутые, в опрятной одежде и с расчесанными волосами.

Рыбья Кровь делал вид, что целиком занят снаряжением стрел, рядом на траве лежал верный клевец.

– К князю приходят со своим мечом, а где ваши мечи? – обратился к Дарнику самый бойкий из тростенцов с красивым румяным лицом.

– Зачем тащить лишнюю тяжесть, если можно взять ее прямо на месте, у врагов.

Парни дружелюбно засмеялись.

– Но князь уже в походе, вы опоздали.

– Из похода вернутся не все, князю нужны будут новые гриди.

– На зиму он новых гридей не набирает, – гнул свое бойкий.

– Тебе-то что за дело? Ты же к князю с нами не пойдешь, – ответил Дарник.

– Если бы знать, что возьмут, то пошел бы.

– Это если мы тебя еще с собой возьмем. Берем лишь того, кто выстоит против меня, пока не прогорит эта палка. – Дарник указал на небольшую валежину.

Глаза бойкого загорелись, но, кроме ножа на поясе, у него другого оружия не было.

– А если на кулаках?

– Можно и на кулаках, – согласился Дарник, поднялся с коряги, достал свои бойцовые рукавицы и приготовился бросать в костер валежину.

Бойкого звали Лузгой, у него были широкие плечи, легкие упругие ноги, и здесь он был, видимо, первым бойцом. Но в Тростеце, как и в Бежети, еще не владели ударом костяшками пальцев, и после первого же хорошего выпада Лузга упал на землю с окровавленным ртом. Вторым вызвался толстый молодец по имени Борть, не уступающий Дарнику в росте, но предложил не драться, а бороться, от чего Дарник благоразумно отказался, мол, занимайся борьбой с девками, а не со мной.

Потом в ход пошли парные палки. Парни один за другим выходили против Дарника, однако не только не могли выстоять положенный срок, но после трех-четырех ударов по рукам и торсу живо обращались в бегство. Не убежал лишь один, кудрявый, жилистый, со шрамом через весь лоб, он старался не только парировать удары, но и сам нападал, не обращая внимания на боль, и лишь сильный удар палкой по голове заставил его в беспамятстве рухнуть на землю.

– Вот его бы я взял, – сказал Дарник зрителям, с удивлением обнаружив, что тех стало в три раза больше, были среди них и девушки. В отличие от бежецких и каменецких молодок они были хорошо ухожены и в нарядной одежде.

– Как тебя зовут? – спросил Лузга, когда желающие получать побои закончились.

– Дарник Рыбья Кровь.

Кто-то из парней хохотнул.

– А почему Рыбья Кровь? Это девки тебя так прозвали? – полюбопытствовал толстяк Борть.

– Потому что еще никому не удавалось меня разозлить.

– Неужели один только Меченый достоин? – кивнул Лузга на приходящего в себя кудрявого паренька.

Вместо ответа Дарник предложил парням попытать счастья в метании сулицы и топора.

И Лузга, и толстяк Борть владели сулицами гораздо ловчее охотников, а Меченый отличился великолепной стрельбой из лука. Вместо собственных бросков Дарник показал молодым тростенцам другое: с десяти шагов Кривонос и Лисич метнули в него четыре сулицы, и все четыре он поймал за древко в вершке от собственной груди. Такого здесь действительно никогда не видели. Если и были обиды за полученные побои, то они оказались мигом забыты: от такого бойца не грех и пострадать.

Договориться, впрочем, так ни до чего и не удалось – едва стало смеркаться, пришел один из стражников и погнал парней в городище. Те с неохотой подчинились, оставив Дарника в сильном сомнении относительно пополнения своих рядов.

К ночи начался дождь, и ватага попряталась в шалашах. Внешнюю ограду не выставляли – неизвестно было, как к этому отнесутся жители городища, а еще к ним добровольным сторожем прибилась одна из собачонок, что была с парнями. Прикормленный Лисичем куском мяса, пегий песик тут же определил, что в человеческой стае главный все же Рыбья Кровь, и вился только возле него, хотя юный вождь не делал ни малейшей попытки приласкать или покормить его.

Кривонос, который во время боевых игрищ безуспешно пытался выменять у тростенцов оленину на хлеб, пожаловался:

– Меня от мяса уже воротит. Хлеба хочу.

– Завтра у нас будет хлеб, – пообещал ему Дарник, отнюдь в этом не уверенный.

Ранним утром ватага Дарника тронулась в путь, увеличившись ровно вдвое, – кроме Лузги, толстяка Бортя и Меченого к ним присоединились еще две миловидные девушки-подружки, Черна и Зорька, которые прямо заявили, что им лучше быть наложницами храброго богатыря в Корояке, чем прозябать чьими-то женами в Тростеце. У девушек было по два каравая ржаного хлеба и четыре серебряных дирхема их «приданого», и Дарник сделал перед охотниками вид, что именно так им все и задумывалось.

Парни взяли с собой по круглому деревянному щиту с выпуклым железным умбоном посередине и настоящему мечу, а Лузга вообще явился на оседланной лошади, что вызвало ревнивое недовольство Кривоноса и Лисича, ведь меч, а тем более конь делал парней сразу более важными воинами, чем сами охотники. Рыбья Кровь легко разрешил их недовольство, разделив ватагу на новые пары: Кривоносу достался Лузга, Лисичу – толстяк Борть, а упрямца Меченого взял в напарники к себе. Кладь с кобылки Лисича Дарник приказал переложить на лошадь Лузги. Больше всех доволен перестановкой остался Лисич: и тем, что снова ехал верхом, и уравнением себя в старшинстве с Кривоносом. Сам Лузга не возразил ни слова, покладисто принимая все условия своей новой жизни.

Боясь из-за девушек погони старших родичей тростенцов, отряд долго шел по руслу мелкого ручья, а выйдя на лесную тропу, рубил и валил за собой молодые деревья, создавая возможным преследователям помехи. Вскоре они пошли по руслу другого ручья и только к полудню уверились, что погони нет.

Местные тропы были гораздо лучше проторены, и Лузга уверенно показывал нужный путь. Дарника смущала лишь ситуация с девушками: что ему делать с ними тремя? Затруднение само разрешилось на первом дневном привале. Пока охотники и парни занимались приготовлением к еде и отдыху, Черна и Зорька позвали Дарника в лес. Там они принялись всячески играться с ним, упрашивая сделать их тоже настоящими воинами. Многочисленные шлепки и касания закончились тем, что они все трое оказались лежащими в траве без одежды в веселом и непринужденном переплетении. Как и Вета, тростенчанки восприняли новую для себя роль совершенно естественно, но если с рабыней это было простое молчаливое соитие, то с ними – как некий радостно-праздничный ритуал.

– Разве я похож на храброго короякского богатыря? – чтобы скрыть неловкость, пошутил, чуть отдышавшись, бежецкий вожак.

– Если мы будем каждый день называть тебя богатырем, то ты им станешь! – уверенно ответила более бойкая Черна.

– Она просто боится твоих бородатых, – объяснила за подружку Зорька.

– А то ты не боишься! – воскликнула Черна и с некоторой тревогой поинтересовалась у Дарника: – Ты ведь нас никому не отдашь?

– Только более храброму короякскому богатырю, – пообещал Маланкин сын.

Вернувшись к стану, он пристально вгляделся в лица тростенецких парней: как они отнесутся к происшедшему с их двоюродно-троюродными сестрами? Конечно, по лицам девушек все сразу поняли, что именно произошло с ними в лесу, но отнеслись к этому со снисходительными улыбками, как к чему-то само собой разумеющемуся и даже обязательному. Дарник невольно примерил то же самое на своих бежецких братьев – там бы такое встретило совсем другой прием.

И парней, и охотников гораздо больше заботило их неожиданное слияние в одну ватагу, хотелось как можно скорей обрести в своих малознакомых спутниках добрых надежных друзей. Не было никаких стычек и перебранок, напротив, каждый, включая даже охотников, стремился быть благожелательным и радушным. Лузга считался не только первым бойцом, но был душой и заводилой любой компании. На замечания Кривоноса отвечал с такой готовностью, что тому нечего было возразить. С Дарником он держался подчеркнуто предупредительно, но даже это не мешало ему быть в центре всеобщего внимания. Черна с Зорькой тоже все время показывали, что гордятся своим двоюродным братом. Так, после полуденной еды они принялись упрашивать его почитать «ну, вон, ту, нашу любимую, быль». Не заставив себя долго упрашивать и спросив у Дарника разрешения, Лузга достал из своей котомки пергаментный свиток и стал его вслух читать.

Это была сказочная история про юношу, который, будучи околдован злой колдуньей, сильно влюбился в девушку, и, чтобы завладеть ею, ему приходится пройти ряд тяжелых испытаний. История читалась, видимо, не один десяток раз и столько же раз имела успех, потому что все тростенцы внимательно слушали, для первой же половины отряда она была вообще как великое откровение: рты раскрыты были не только у Веты и Селезня, но и у охотников. Неблагодарным слушателем оказался один Дарник. Во-первых, нечто похожее ему уже приходилось читать у себя на Черном Камне, во-вторых, искоса посматривая на лица ватажников, он не то чтобы ревновал их к неожиданному чтецу, но с досадой упрекал себя, почему не захватил с собой подобных рассказов.

При окончании чтения все замолчали, ожидая слов вожака, – его холодность не осталась незамеченной.

– Все очень хорошо, – похвалил Дарник. – Мне просто завидно, что все это произошло не со мной.

Ватажники добродушно рассмеялись – похожее чувство было и у них самих.

Вместо привычного молчания и тишины теперь их отряд двигался вперед с постоянными шутками и смехом. Несколько раз тростенцы даже запевали песни, и опять громче и звонче всех звучал голос Лузги. Дарник чувствовал легкую растерянность – какая-то часть власти переходила от него к общительному и веселому парню. Надо было срочно исправлять положение.

И вот вечером, после еды и боевых упражнений, когда Лузга взялся за еще один свиток, Дарник предложил для прочтения свою собственную грамоту. Развернул свиток с математическими формулами и геометрическими фигурами и «прочел» по нему историю про полководца, который хотел приучить своих воинов к большим прямоугольным щитам. Щит был тяжелым по сравнению с прежними небольшими щитами, и воины при всяком удобном случае их «теряли». Тогда полководец приказал всем воинам зашить свои карманы и отобрал кошели, а все их монеты велел запрятать в круглый выпуклый умбон посередине щита. С тех пор ни один щит в его войске не был потерян – даже когда воина убивали, его щит оставался в войске. Громкий хохот слушателей был ответом на эту немудреную историю, всем понравилась находчивость полководца и наказанная жадность ополченцев. Лузга тоже был в полном восторге и попросил прочитать свиток глазами. Дарник с некоторым сомнением протянул ему свиток.

– Я не пойму, что здесь написано, – удивился тростенец.

– Написано на старом словенском языке, – объяснил Рыбья Кровь.

– Ого! – восхитился Лузга, а с ним и все остальные.

После этого можно было не сомневаться – авторитету Дарника уже ничто повредить не могло. Плохо было только то, что, кроме Лузги, других грамотных во всем отряде не было.

С каждым привалом боевые упражнения становились все более изощренными и эффектными. Ватажники уже не только оттачивали личную ловкость, но практиковались и в групповой рукопашной: разбившись на две тройки, отрабатывали сомкнутые столкновения, чтобы освоить чувство локтя и совместимость общих движений. К коротким палкам, означавшим мечи, добавились длинные палки, как замена лепестковых копий. Пришлись по вкусу тростенцам и праща-ложка, и метательные диски.

Часто за палки и луки брались и Черна с Зорькой, но упражнялись они пока с одним Дарником. Обе подружки хорошо дополняли друг друга. Если Черна в их паре была носом и ртом, всегда чувствуя, что надо делать и что говорить, то младшая Зорька была глазами и ушами. Находясь рядом, она пристально следила, какое воздействие поведение Черны оказывает на окружающих, и готова была ее вовремя одернуть. Дарник такое разделение обязанностей только приветствовал: на живость и озорство Черны он реагировал с ответной веселостью, а тихая манящая застенчивость Зорьки вызывала в нем особую ласковость.

И опять, как в случае с осмелевшим Кривоносом, Дарнику пришлось придумывать способ их немного осадить. На третье утро, когда Черна в очередной раз стала проситься упражняться вместе со всеми, он достал веревку и привязал ей правую руку к туловищу. Предлог для этого был простой: если ты будешь сражаться, то тебя могут ранить и изувечить, представь, что у тебя не будет одной руки, и если к вечеру ты повторишь свою просьбу, то будешь упражняться вместе со всеми.

Черна с готовностью приняла вызов, весь день все делала одной рукой и почти уже привыкла к этому неудобству, но ее добили послеполуденные любовные забавы с Дарником, когда он все внимание уделял только Зорьке, а ей со смехом сказал, что однорукие наложницы ему не нужны. Словом, быть амазонкой из свитков Лузги ей к вечеру уже расхотелось.

Но, поставив таким образом заносчивую девушку на место, Рыбья Кровь с удивлением заметил, как приуныли не только парни-тростенцы, но и тридцатилетние охотники – уж слишком нагляден был пример с их собственным возможным увечьем. Необходимо было перевести их мысли на что-то более обнадеживающее.

Не нашел ничего лучше, как заинтересовать их простейшими знаковыми и счетными навыками, чтобы они могли в разведке пересчитать число врагов и без звуков на расстоянии объясняться друг с другом жестами.

– Мы и так умеем считать, – легкомысленно возразил Лузга.

Тогда Дарник подвел его к муравейнику и попросил: сосчитай. Лузга с недоумением уставился в муравейник и сказал, что это невозможно.

– А если так? – Дарник начертил у основания муравейника маленький квадрат.

– Здесь можно, – все еще не понимая, согласился тростенец.

– А если этот квадратик умножить на весь муравейник?

– А что такое умножить? – спросил Лузга, необходимость в таком подсчете до сих пор ему в жизни не встречалась.

Раз запавшее желание не давало Дарнику покоя, и тем же вечером он «прочел» ватажникам по математическим формулам свою самую любимую историю из ромейских свитков о Князе Пяти Оружий и великане-людоеде Липкие Волосы. Как князь боролся с великаном стрелами, копьем, мечом, булавой и кулаками, но все это тут же прилипало к волосам людоеда. Но когда великан собрался уже съесть князя, тот сказал, что в животе у него есть еще одно оружие – удар молнии, от нее они оба погибнут. Людоед испугался и отпустил князя.

Ватага, выслушав историю, весело засмеялась – как ловко князь обманул людоеда. Три года назад сделал такой же вывод и Дарник, пока Тимолай не объяснил ему, что шестое оружие в животе князя – это Оружие Знания, способное победить любых великанов.

– Ну и как такое оружие может победить в чистом поле более сильное войско? – заспорил Лузга.

После уроков Тимолая Дарник был вполне готов к ответу:

– Очень просто. У нас тысяча воинов и у врагов тысяча. Они вышли в поле в полном вооружении, построились и ждут битвы. А мы прячемся в лесу и не выходим, только стреляем из луков. Как только враги собираются уйти в свой стан, мы выскакиваем из леса и делаем вид, что нападаем, потом снова прячемся. И так продолжается целый день.

– Ну и что? – не понимал Лузга.

– А то, что мы целый день в тени, а они на солнцепеке и в тяжелых доспехах и в конце дня начинают падать от солнца и усталости. И мы побеждаем их малой кровью.

– Верно, – согласился тростенец. – Ты сам придумал или прочитал?

– Прочитал.

Однако и такое доказательство не возымело своего действия. Тогда Рыбья Кровь во всякую свободную минуту стал обучать грамоте и таблице умножения Черну с Зорькой и Селезнем.

– Это еще зачем? – полюбопытствовал Кривонос, настойчиво считавший себя в отряде вторым человеком.

– Они будут передавать вам мои распоряжения, если понадобится.

Посовещавшись между собой, охотники выразили желание присоединиться к их учебе. Следом за ними потянулись и тростенцы. Обучение грамоте Дарник возложил на Лузгу, а сам учил только счету и языку жестов, который когда-то придумали они с Клычом.

Странное дело, чем дальше, тем Дарнику с тростенцами становилось все интереснее, не давил груз давнего знакомства, не приходилось и слишком осторожничать в своей откровенности. Раньше ему казалось, что запас сведений в любом человеке ограничен. Мол, если расскажешь другим все, что знаешь, то дальше придется только молчать. А тут выходило, что чем больше он говорил с новичками, тем почему-то больше было что сказать им еще.

Лишь иногда ему становилось сильно не по себе, когда в самые радостные и беззаботные минуты он спохватывался и думал о том, что ведет всех этих добродушных молодцов и молодиц на возможную смерть. Но мрачное настроение овладевало им ненадолго – у пятнадцатилетнего возраста тоже были свои преимущества.

Из всей их дружной компании выпадала лишь Вета. Несмотря на свою обычную пассивность, она была глубоко уязвлена присутствием двух более ярких соперниц и старалась им всячески досадить: то бросит возле костра вязанку валежника, чтобы к ним в котел с похлебкой летел мусор, то незаметно скинет с веток деревьев выстиранную ими одежду, то еще что. Открытого столкновения пока не происходило, но только потому, что Черна с Зорькой хорошо понимали ее обиду и ждали изменения своей девичьей доли со стороны Дарника. А тот сам не знал, как все это уладить: на дневном привале он принадлежал веселым подружкам, зато ночью ложился подле Веты, как старшей жены своей маленькой семьи, оставляя Зорьку и Черну друг с другом в противоположной стороне шалаша. На любое постороннее требование изменить такой порядок он, разумеется, ответил бы категорическим отказом – необходимо было, чтобы нужное решение созрело в нем самом.

8

– Ладья, – тихо проговорил Лисич, заглядывая в шалаш.

Дарник мгновенно вскочил на ноги, пронзенный острым чувством стыда: ведь это он, а не его должны будить в момент опасности.

Их стан находился на берегу речки, текущей с юга на север, через которую они утром собирались переправиться, чтобы продолжить путь на юго-восток. И по ней сейчас вверх по течению медленно плыла средних размеров купеческая ладья. С нее тоже уже заметили их стан, и три человека на носу ладьи о чем-то совещались между собой. Кроме них на ладье было еще восемь гребцов и кормчий у кормового весла. Всего двенадцать, быстро подсчитал Дарник. Все его старания превратить в умелых воинов вчерашних лесных подростков да двух незадачливых охотников показались вдруг легкомысленными и детскими. Зато теперь предстояло встретиться с чем-то действительно взрослым и настоящим.

Он кивнул Кривоносу на лошадей, тот не сразу понял его. Опережая старших напарников, к лошадям поспешил Лузга с двумя своими братьями: седлать их и выносить из шалашей оружие. Селезень принес вожаку лепестковое копье, но Дарник не спешил брать его, и подросток в волнении принялся непроизвольно размахивать им. Дарник жестом остановил его, и Селезень упер копье древком о землю. Охотники с беспокойством смотрели на Рыбью Кровь, явно опасаясь, что он втянет их в совсем нежелательную драку. Лисич поймал бешено лаявшего пса и привязал ему на шею веревку.

Ладья, повернув к берегу и прошуршав днищем по песку, пристала в нескольких саженях от их шалашей. Сначала в воду спрыгнул огромный детина с мечом на поясе, потом второй, также вооруженный мечом. Подставив широкие плечи, они приняли на них своего хозяина-купца в синем кафтане и перенесли его на берег. Гребцы, сидя на своих местах, остались просто наблюдать.

Купец из-за худобы и невысокого роста выглядел этаким бородатым ромейским подростком, у его телохранителей, как у Вочилы, были бритые головы с прядью волос посередине, говорящей о принадлежности к гридям-русам, а поверх простых рубах они носили толстые стеганые безрукавки – вид легкого доспеха.

Спустившись на землю, купец с любопытством оглядел ватагу, не сразу определяя ее вожака, и Дарник, чтобы не было невыгодного для него недоразумения, первым сделал шаг навстречу:

– Кто вы и откуда?

– Я Стерх из Корсуни, – ответил купец, правильно выговаривая словенские слова. – А ты кто?

– Я Дарник из Бежети, а это мои люди.

– Я везу радость для женского сердца: богатые ткани, украшения, вино, соль и южные плоды. Попробуй, Дарник из Бежети. – Купец из глубины кафтана извлек круглый оранжевый плод величиной с кулак и протянул Дарнику.

Дарник взял плод и, не зная, что с ним делать, переложил в другую руку.

– А ты что имеешь на обмен? Может быть, у тебя есть солиды или дирхемы?

– Мы поединщики, добываем свое добро оружием, – похвастался Рыбья Кровь.

– Поединщики? – В глазах купца загорелся веселый огонек. – И каким оружием вы сражаетесь? – Он недоверчиво обвел взглядом напуганных ватажников.

Дарник достал из-за спины клевец.

– Вот этим? – Купец бросил мимолетный взгляд на неказистое оружие. – И кто этим может сражаться?

– Я, – коротко ответил Дарник, задетый его насмешливой интонацией.

Стерх переглянулся со своими телохранителями, те усмехнулись.

– И против меча? – повернулся он к Дарнику.

– И против меча.

Купец снова посмотрел на телохранителей и произнес по-ромейски:

– Быстрян, размяться не хочешь?

– Можно, – тоже по-ромейски ответил тот, кто был пониже.

Дарник оттого, что все понял, внутренне возликовал: вот оно, его тайное преимущество над заносчивым неприятелем. Купец посмотрел на стан.

– А какой заклад?

– Две лошади.

– Зачем нам на ладье лошади? Вот раба или рабыню мы бы взяли. – Стерх проницательно взглянул на Селезня и Вету.

– А что взамен?

– Ткани, фрукты, соль, по выбору.

– Два меча.

– За двух необученных рабов? – с сомнением покачал головой купец.

После непродолжительного торга договорились все же поставить против Селезня и Веты один меч, пуд соли и пуд заморских фруктов.

Дарник предполагал, что сражаться придется с верзилой, но купец выставил другого телохранителя, того, кого раньше назвал Быстряном. Он казался не таким огромным и сильным, однако его имя заставляло проявить осторожность.

И, как оказалось, не напрасно. Первый же удивительно стремительный и сильный удар Быстряна расколол щит Рыбьей Крови надвое. Хорошо, на линии удара не оказалось левого предплечья, иначе быть бы Дарнику одноруким. Второй удар пришелся по клевцу и едва не перерубил древко со всеми его железными ребрами, если бы не острый угол, при котором меч лишь скользнул вдоль рукояти. От третьего, горизонтального удара Дарника спас резкий отскок назад. Быстрян за ним не последовал – слишком уверен был в своем превосходстве.

Гребцы с ладьи торжествующе заорали. Впервые Дарник не знал, как подступиться к противнику. С занесенным мечом гридь мог успеть ответить, даже если бы удар Дарника был быстрее. На остатки щита надежды было мало, и Дарник скинул его, взяв в левую руку нож. Законами поединка это допускалось: или щит, или второе мелкое оружие. Вот только от удара меча нож тем более защитить не мог. Дарник принялся кружить вокруг Быстряна, выжидая удобный момент для атаки. Телохранитель с улыбкой поворачивался вслед за ним. Сделав ложный выпад, Дарник отскочил, Быстрян пугнул в свою очередь – Дарник тоже отпрянул. Гребцы издевательски засвистели. На новое полудвижение Дарника меч со свистом пронесся у самого его лица. Еще один ложный выпад – и меч лишь слегка шелохнулся. В третий раз Дарник ринулся клевцом прямо на меч и остановил его крестовиной клевца в самом начале удара, а левой рукой сделал скользящее движение, прочертив ножом глубокую царапину по правому предплечью Быстряна. Можно было попытаться вонзить нож и в бок, защищенный стеганой безрукавкой, но лучше было не рисковать.

Быстрян отступил. По его руке обильно текла кровь. Он попытался поднять меч, это у него получилось с трудом. Но Рыбья Кровь рано торжествовал. Решительным движением рус отбросил щит и переложил меч в левую руку, после чего как одержимый кинулся на противника. Один, второй и, сделав круговой разворот, третий сокрушительный удар. Последнего удара Дарник даже не увидел, вертикально выставил клевец туда, откуда он должен был последовать, и тем самым сумел спасти себя, мысленно поблагодарив кузнеца Вочилу за рассказ об этом искусном приеме. Рус на мгновение замер, удивленный, что ловкий юноша, которого он посчитал по-сельски неискушенным, все еще жив.

Дарник тоже отбросил нож и двумя руками взялся за клевец. Теперь их силы снова уравнялись. Двумя руками легче было отбивать любые удары меча, тем более что они становились все слабее и слабее. Наконец гридь остановился и, тяжело дыша, вопросительно посмотрел на своего хозяина.

– Сражайся! – крикнул тот в ответ.

Но Быстрян не успел даже как следует поднять оружие, как Дарник неуловимым движением зацепил и выбил меч у него из рук.

Гребцы возмущенно загудели и попрыгали с ладьи на берег.

Стерх жестом остановил их.

– Ты поступил нечестно: сражался двумя оружиями против одного, – сказал он Дарнику. – И за это мы заберем твоего раба.

– Щит и нож – равное оружие, – угрюмо возразил Дарник.

– Оно равное, когда ты защищаешься, но именно ножом ты нанес рану, поэтому поступил нечестно.

Вместо ответа Дарник повернулся к Быстряну, которому верзила телохранитель перевязывал руку.

– Ты тоже считаешь, что я победил нечестно?

Все замолчали – ждали, каким будет ответ раненого. Быстрян молчал. Купец поспешил вмешаться:

– Он мой челядин, и за него отвечаю я. И я говорю то, что сказал. Мы забираем твоего раба, не двоих, а только одного.

Селезень испуганно встал за спину Дарника. Охотники и парни выглядели растерянными, сознавая бессмысленность сопротивления: семеро против двенадцати взрослых крепких мужчин.

– Вы хотите забрать его силой? – Вопрос Дарника предназначался не столько купцу, сколько всей команде ладьи, наивно надеясь, что хоть кто-то из них устыдится.

– Где сила – там и право, – усмехнулся купец и выразительно посмотрел на верзилу телохранителя, но тот не тронулся с места, не совсем согласный со своим хозяином.

Гребцы оказались не столь щепетильными, двое из них схватили Селезня и потащили его на ладью. Остальные двинулись следом за ними. Верзила телохранитель отступал спиной последним, оберегая хозяина от возможного удара сзади.

Дарник не двигался. Скрестив на груди руки, он хмуро смотрел на их погрузку и отплытие ладьи. Лишь когда она скрылась за ближайшим поворотом реки, повернулся к своим.

Те глядели на вожака, готовые подчиниться любому его решению. На мгновение Дарнику захотелось сделать вид, что ничего особенного не произошло. Это тоже было бы понято и принято всеми, но начинать свою ратную судьбу с потерянной победы и не отомщенного оскорбления?..

– Луки и сулицы! – приказал он. – Топоры и мечи тоже.

Охотники и парни кинулись за оружием. Сев парами на трех оседланных лошадей, они поскакали лесом вверх по реке. Догнать ладью не составило труда. На борту видны были восемь гребцов, кормчий и привязанный к мачте Селезень. Купец с русами укрылись от солнца под навесом на носу судна. Первыми залпами легко было подстрелить четырех – пять человек, но потом оставшиеся обязательно укроются за бортом, и оттуда их будет не достать. Поэтому Дарник, не спешиваясь, поскакал со своим небольшим отрядом дальше. Через две версты он нашел то, что искал: два крутых лесистых берега, сжимающих реку с двух сторон.

– Переправитесь на тот берег и ждите, – сказал он Кривоносу и Лисичу. – Мы с Меченым будем стрелять отсюда, а они отстреливаться. Когда увидите все их спины, начнете стрелять сами, но не раньше. Нельзя давать им спрятаться.

Охотники с Лузгой и Бортем перешли на лошадях вброд на другой берег и растворились в лесной чаще. Дарник с Меченым изготовились для стрельбы на своем обрыве. Вот показалась и ладья. Рыбья Кровь выложил половину стрел из колчана перед собой, одну стрелу взял в зубы, другую положил на лук. Меченый точно повторял его движения. Эта чужая вера в то, что вожак знает, что делать, придала Дарнику собранности и расчетливости в его действиях.

Когда судно поравнялось с ними и до него стало не больше десяти – двенадцати саженей, они спустили тетивы. Первым же выстрелом Дарник поразил кормчего, вторым – одного из гребцов. Напарник из-за волнения стрелял не так успешно, но и его стрела ранила гребца. Потом стрелять стало трудней. Из-под навеса повыскакивали купец с русами, а гребцы подняли над бортами непонятно откуда взявшиеся круглые щиты, и сами через одного взялись за луки. По приказу хозяина один из гребцов бросился к рулевому веслу, но там его сразила еще одна стрела Дарника. В ответ полетели стрелы с ладьи, но не прицельно, а просто в лесную чащу, тем не менее одна из стрел вонзилась в ствол дерева совсем рядом с Дарником. Он выдернул ее и присоединил к своим запасам.

Тут в спины гребцов ударили стрелы четырех лучников с другого берега и ранили купца и двоих гребцов. По приказу Быстряна оставшиеся гребцы налегли на весла, стараясь уйти от опасного места. Но их беспорядочные усилия при отсутствии кормчего привели к тому, что ладья ткнулась носом в отмель на стороне Дарника и остановилась.

Прыгнув в воду, оба руса попытались столкнуть судно на глубину, но в награду получили по нескольку стрел каждый. Особенно досталось верзиле, у него две стрелы застряли в безрукавке, а еще две торчали из плеча и низа живота. Быстрян помог ему забраться на ладью. Там прекратили стрельбу и чуть погодя замахали тряпкой, надетой на стрелу, призывая к переговорам.

В ответ Рыбья Кровь вышел на прогалину, где его видно было с ладьи и с противоположного берега, и помахал стрелой оперением вверх.

– Бросайте оружие! – крикнул он.

В его собственном колчане оставалось лишь две стрелы, у Меченого вообще ни одной.

По знаку Быстряна все, кто уцелел, поднялись из-за щитов и побросали на берег свои луки и топоры, бросил и он свой меч. Потом они освободили Селезня, который, в свою очередь, привязал к мачте двоих оставших невредимыми гребцов. После чего охотники со своими младшими напарниками перебрались к первой паре, и Дарник с Меченым и Кривоносом поднялись на ладью. Из двенадцати человек трое были убиты, еще трое тяжело ранены, а четверо – легко. Из ватаги же не пострадал никто.

Купец был ранен стрелой в рот и не мог говорить, только со жгучей ненавистью смотрел на своего юного победителя. Но его взгляд вызывал в Дарнике обратную реакцию, как лучшая похвала содеянному, значит, все было как надо: и подлый обман, и минутная робость, и верно проведенное сражение, и должное наказание.

Быстрян с одним легкораненым гребцом взялись перевязывать своих товарищей. Кривонос с Меченым сунулись было осматривать тюки и сундуки купца, и Дарник на них даже слегка прикрикнул, чтобы они собирали трофейное оружие. Сам он искал и возвращал в колчан свои стрелы. На его собственном счету был один убитый и двое тяжелораненых. Меченый извлекал остальные стрелы.

– Твоя прямо в сердце, – сообщил он, протягивая стрелу Лузге. – А твоя в горло попала, – порадовал он Бортя.

На молодых бойниках лица не было. Если Борть еще старался выглядеть невозмутимым, то Лузгу от протянутой ему стрелы с еще дымящейся кровью стало рвать. Никто, казалось, его слабости не заметил.

С некоторой оторопью Дарник вдруг осознал, что вместо простого ответа на оскорбление и освобождение своего раба он теперь завладел купеческой ладьей, полной товара. Впрочем, на его внешней невозмутимости это, как всегда, никак не отразилось.

Общими усилиями ладью развернули вниз по течению, Лисич и Борть отправились с лошадьми берегом, а остальные тронулись на ладье речным путем.

Дарник нет-нет да поглядывал на мертвого кормчего – вот он, его первый убитый. Только никакого особого волнения почему-то нет. Возможно, из чувства своей полной правоты. Немало поразила его и сама результативность стрельбы из лука, то, что они победили так играючи.

Когда приплыли к своему береговому стану, пара Лисича была уже там. Девушки встречали ладью слегка растерянными и скованными – как приветствовать мужчин, убивших много врагов, им было не очень понятно: ликовать или ахать при виде ран. А ран у победителей как раз и не было. Нашли выход, кинувшись обнимать Дарника и Селезня, отчего спасенный мальчишка даже растроганно расплакался.

Вообще все ощущали сильную неловкость – то, что на ратном поле выглядело бы как геройский подвиг, здесь, в лесной глуши, имело вид самой настоящей разбойной расправы. Холодный рассудок сохранялся, казалось, лишь у Быстряна.

– Что дальше будешь делать, орел? – спросил он у Дарника так, чтобы никто не слышал.

«Дальше» касалось не сегодня и не завтра, а совсем дальше, понял Дарник, но ничего не ответил. Он то и дело ловил на себе пытливые взгляды ватажников, желавших понять, как чувствует себя он сам. Чувствовал скверно, но никому об этом знать не следовало.

Отдав распоряжение копать для убитых общую могилу, Рыбья Кровь занялся осмотром добычи. Помимо основных товаров на ладье находилось множество дорогих вещиц, назначения которых юный бежечанин просто не знал. Среди трофейного оружия он с радостью обнаружил новый рычажный арбалет, а также странные парные мечи – большой и малый, с узкими лезвиями и выдвинутым вперед из перекрестия стальным зубом-ловушкой.

В вещах Стерха обнаружилась еще и шкатулка с серебряными и золотыми монетами, при виде которых у охотников алчно заблестели глаза. Чтобы охладить их пыл, Дарник нарочно обвязал шкатулку веревкой с замысловатыми узлами и сунул на прежнее место.

– Что будем делать с ними? – спросил Кривонос, указывая на тяжелораненых, возле которых суетились Черна с Зорькой.

Положение утыканного стрелами верзилы телохранителя, гребца, раненного в живот, и купца с оставшимся наконечником стрелы в глубине рта выглядело безнадежным. Проще всего их было прикончить, но ватажники и без того были пресыщены кровью, да и перевозка их на ладье была не в тягость.

– Берем их с собой.

– Ты хочешь плыть на ладье? – удивился Кривонос. – Лучше разделить добычу, а ладью сжечь.

– Я подумаю и решу, – ответил Дарник.

Пока копали могилу, умер раненный в живот гребец. Когда трупы всех четырех убитых были сожжены, Дарник обратился к пленникам с речью:

– Ваш купец поступил со мной нечестно, вы все были этому свидетелями. Посмотрите теперь на него, не моя стрела в него попала, а чья-то другая, но он все равно умирает мучительной смертью. Никто из вас не возразил, когда вы забирали моего человека, и теперь четверо из вас уже отправились к своим предкам. Справедливо я сделал или нет, решать вам. Сейчас мы отправляемся в путь. Кто не хочет следовать с нами, может идти своей дорогой, получит лошадей, еду, по пять дирхемов и тихую мирную жизнь. Кто пойдет с нами, будет нашим товарищем, получит ратную славу и богатство.

Гребцы молчали, тихая мирная жизнь в незнакомой земле без сильного предводителя представлялась им еще большим злом, чем подчинение безумному юнцу, который, по крайней мере, знает, чего хочет, да и привычная ладья была понадежней любых лошадей с запасом пищи и денег. Дарник не понимал этого и мысленно поздравлял себя с новым пополнением своего отряда. Важно было только получить ответ еще и от Быстряна.

– А ты что решил? – обратился он к нему чуть погодя.

– Пока жив мой хозяин, я тебе ничего не скажу, – ответил купеческий телохранитель.

Перед тем как покинуть стоянку, Дарник отдельно собрал ватажников. Похвалив всех за меткую стрельбу, он сделал замечание насчет расхода стрел: впредь чтобы у каждого всегда в колчане их было не меньше двадцати, и чтобы после боя обязательно собирать их назад – иначе наконечников не напасешься. Наказал также приглядываться к шестерым гребцам, чтобы все позже из них могли выбрать себе подходящего младшего напарника. Троица тростенцов довольно переглянулась – скоро и они станут старшими.

9

День уже клонился к вечеру, и не имело смысла пускаться в путь, но тут один из гребцов вспомнил, что ниже по течению, в нескольких верстах отсюда, находится большое городище, где наверняка есть знахарь, способный облегчить муки раненых. Дарник тотчас объявил сборы в дорогу, которые не заняли много времени.

Пару Кривоноса послали гнать вдоль берега пятерых лошадей, остальные кое-как разместились на ладье.

Двум уцелевшим гребцам помогали на веслах пара Лисича и Меченый с Селезнем. Быстрян с девушками хлопотали на носу возле раненых. Дарник сидел на корме у руля, с удовольствием ощущая, как большое судно подчиняется малейшему его движению, и думал о грядущем. Что делать дальше? Самому притвориться купцом и ездить с товаром по рекам все лето? Даже если все сойдет гладко, нужно ли это ему? Основать собственное селище и сделать его неприступным гнездом братства бойников? При самом удачном исходе он будет всего лишь хозяином маленького кусочка земли, который можно объехать верхом за один день. Распродать добычу на ближайшем торжище и всем разойтись в разные стороны? Но не пожалеет ли он о том, что держал в руках богатство и не сумел им как следует распорядиться? И как его делить и между кем? К тому же если они начнут все делить, тогда им точно название разбойничья ватага, место которой на виселице.

Решение пришло неожиданно и удивило его самого. Ничего ни с кем не делить, а отдать все короякскому князю. Про такое он еще никогда не слышал, чтобы разбойники сами сдавались со всем своим добром князю.

Тяжелый густой лес на левом берегу сменился прозрачным сосновым бором, скоро пошли большие прибрежные луговины. На одной из них паслось стадо коров под присмотром старика и двух подростков, на другой, огражденная жердями, зеленела молодая рожь, а за ней уже виднелись высокие крыши домов.

Городище Хлын было похоже на удвоенный в размерах Тростец. Такой же высокий тын с наблюдательной вышкой, такие же бревенчатые избы, только крыты они были уже не дерном, а дубовым тесом.

При появлении ладьи в городище возникло заметное движение, из ворот городища высыпало немало женщин и детей, видимо признавших купца, проплывшего недавно вверх по течению. Но по мере приближения судна радостное оживление стихло, сменившись тревожным ожиданием, – на борту творилось что-то непонятное.

Когда ладья пристала к пологому берегу недалеко от ворот, к ней тут же приблизилась группа вооруженных мечами мужчин.

– Нам нужен знахарь, – сказал Дарник после приветствий. – У нас раненые.

– А ты сам кто такой? – спросил одноглазый, сурового вида староста.

– Я Дарник из Бежети.

– Кто напал на вас?

– У нас был спорный поединок.

Староста заглянул под полотняный полог на раненых.

– Я вижу, вы очень хорошо поспорили, – усмехнулся он.

– Они умрут, если вы не дадите знахаря.

– Разбойникам мы знахаря не даем, – был ответ.

Группа мужчин удалилась в городище, следом за ними женщины и дети.

К ладье подъехали Кривонос и Лузга со своими лошадьми. Узнав, что в знахаре отказали, Лузга тут же предложил поджечь городище или хотя бы лодки хлыновцев, лежащие на берегу неподалеку. Он слишком буквально понял, что за каждую обиду надо немедленно наказывать. Дарник оглядел остальных. Вся ватага, даже гребцы, смотрела на него с тем же ожиданием решительных действий. Оказывается, не только вожак может приказывать, но и ему могут – это было не очень приятным открытием.

К ладье тем временем быстрым шагом подошли два вооруженных стражника.

– Староста советует вам удалиться, иначе… – начал старший из них, но, оглядев мрачные лица дарницкой ватаги, не решился закончить и поспешил с напарником восвояси.

– Хорошо, – сказал Дарник. Поднявшись в ладью, они, впрочем, не поплыли дальше, а просто переправились на другой берег реки. Туда же вплавь доставили лошадей и коноводы.

Отдав распоряжение второй и третьей паре и гребцам готовить зажигательную паклю для стрел, а также собирать большие камни и пилить короткие толстые чурбаки, Рыбья Кровь с Меченым и Селезнем занялись изготовлением большой пращницы, похожей на ту, что делал у себя в Бежети. Если на изготовление первой ему понадобилось четыре дня, то теперь все уложилось в считаные часы, в качестве оси хорошо подошел железный лом, найденный на ладье. Его укрепили между двух деревьев, а на нем с помощью деревянной плашки длинное коромысло с тяжелым противовесом.

У купца между тем началась агония: лицо стало сине-багровым, несколько слабых хрипов, и по телу прошла последняя судорога. Теперь их месть выглядела уже совершенно законно, это признал даже Быстрян, попросив вернуть свое оружие и решительно, несмотря на ранения, присоединившись к строителям метательного орудия.

Пока хоронили Стерха, Дарник произвел смотр своих сил. В его распоряжении находилось девять бойников. Трое должны были управляться с пращницей, остальные семеро стрелять из луков зажигательными стрелами. Черна с Зорькой и Селезень тоже попросили себе по луку, но он отрядил их подносить лучникам зажженные стрелы. Еще двум легкораненым гребцам надлежало подавать снаряды для большой пращи.

В городище, судя по всему, могли выставить до сотни крепких сильных мужчин. Сражаться с ними в открытом бою, разумеется, было безрассудством, но через реку, с безопасного расстояния – в самый раз. Впервые предстояло проверить на деле и свое метательное приспособление. Никто, даже опытный Быстрян, не понимал толком, что задумал молодой вожак. Не понимали и хлыновцы, продолжая на своем берегу заниматься повседневными делами, лишь изредка поглядывая в сторону ладьи. Себе в помощники подавать камни и натягивать веревки Дарник взял Меченого и Бортя, остальных с луками под командой Быстряна выстроил впереди, у берега.

– Ну что, начнем? – спросил вожак, оглядывая своих изготовившихся лучников. – Стреляйте только по лодкам. – И отпустил веревку, удерживавшую коромысло пращи.

Трехсаженная балка стремительно развернулась и три первых булыжника величиной с детскую голову, перелетев реку, обрушились внутрь городища. Из глоток ватажников вырвался торжествующий вопль – каждый чувствовал себя немного причастным к столь великолепному броску.

Хлыновцы засуетились лишь после третьего выстрела, град тяжелых камней методично крушил крыши их домов, а три десятка зажигательных стрел уже сидело в бортах их долбленок. Сумятицу увеличило стадо коров, возвращавшихся в это время с пастбища. Один из выстрелов мелкими камнями Дарник направил прямо в середину стада, убив и поранив несколько коров, и выбегавшие из ворот парни и мужики с рогатинами и топорами оказались в самой гуще обезумевших животных.

Из-за стен городища повалил дым – несколько камней разворотили не только крыши, но и домашние очаги. Когда закончились камни, обстрел пошел тяжелыми чурками. Все лодки тоже были в огне. Несколько хлыновцев, укрывшись за деревьями на своем берегу, стали посылать ответные стрелы, и им даже удалось ранить одного из гребцов.

– У нас кончаются стрелы, – подбежав к Дарнику, сообщил Кривонос.

Дальше оставаться здесь было рискованно – не хватало только захватить и повесить себе на шею целое городище.

– Собираемся, – приказал Дарник, наводя пращницу с галечной россыпью на вражеских стрелков. Сильно поразить никого не удалось, зато хлыновцы тотчас же отступили подальше от берега.

Когда все, кроме коноводов, погрузились на ладью, Дарник с Меченым изрубили на куски пращницу, забрали лом и мешки для камней и последними поднялись на борт. Возбужденные ватажники не уставали обсуждать свою новую победу, то и дело оглядываясь на пылающее позади поселение, – месть получилась что надо.

Сразу за Хлыном река, по которой они плыли, впадала в широкий поток, текущий с запада на восток. Не останавливаясь, плыли вниз по течению все сумерки и полночи. Затем пристали к противоположному от городища берегу и расположились на ночевку, выставив двойную охрану.

Ночью Дарнику снилось единоборство: вместо клевца и ножа он держал парное оружие, найденное в ладье. На большой меч ловко принимал удары вражеского меча, а левой рукой с малым мечом в обход щита поражал противника в бок. Вот оно, лучшее оружие для поединка, успел подумать он, просыпаясь.

Его, как и всю ватагу, разбудили яростный собачий лай и крик Кривоноса, сторожившего с Лузгой и одним из гребцов всю ночь у костра. На другой стороне реки появился отряд верховых хлыновцев, посланный вдогонку за поджигателями. Их было человек тридцать, почти все при мечах, копьях-пиках и луках. Обнаружив ладью, они незамедлительно стали переправляться через реку чуть ниже по течению.

В воде всадники представляли собой прекрасную мишень, вот только в ватаге Дарника не осталось стрел – все израсходовали накануне. Это был прямой просчет Рыбьей Крови, пожалев уставших бойников, он отложил снаряжение стрел на утро. Воинственные крики и многочисленность нападавших смутили многих ватажников. Двое гребцов даже кинулись бежать в лес, остальные, похватав оружие, беспокойно подрагивали, ждали команды от вожака.

– Всем на ладью, – приказал Дарник, принимая принесенные Селезнем лепестковое копье и колчан с сулицами. Жестом остановил Быстряна: – Ты ударишь в спину в нужный момент.

Гридь кивнул и с двумя гребцами скрылся в густом подлеске. Хлыновцы уже выезжали на лошадях из воды. Горя яростью, они, забыв о луках, устремились с пиками и мечами на дарнинцев. Их встретил дружный бросок в упор семи сулиц, ранивших трех лошадей и трех всадников. Но атака продолжалась. Ладья находилась рядом с вербой, чей ствол протянулся над самой водой. На стволе расположился Дарник со своим лепестковым копьем. Как только между ладьей и деревом въехали двое всадников, его лепесток прочертил по воздуху широкую дугу и снес голову первому нападавшему и полчерепа второму, обратным движением с той же легкостью срезав голову лошади. Конники попятились. Рыбья Кровь прыгнул с дерева на траву в их гущу и успел сделать своим лепестком два или три круговых движения, разрезая лезвием лошадиные бока и ноги всадников.

Трое хлыновцев с мечами и щитами тем временем попытались перепрыгнуть с седел на ладью с другого борта. Их встретили мечи Лузги и Бортя, топоры Лисича и Кривоноса. Три храбреца тотчас замертво рухнули в воду.

Поняв, что наскоком ладью не захватить, противник отступил и, взявшись за луки, прямо с седел стал осыпать ватажников стрелами. Дарник не счел для себя зазорным в два прыжка вернуться на свое дерево, а оттуда перепрыгнуть в ладью. Остальные тоже укрылись за щитами, не имея при этом возможности самим отстреливаться. Полная победа хлыновцев была вопросом только времени.

Меченый указал на большое кожаное покрывало, что защищало от дождя товары на дне судна. Растянув и подняв его, они сделали отличное укрытие от вражеских стрел, за которым можно было готовиться к ответным действиям. Несколько пращей-ложек с небольшим запасом камней, на счастье, оказались на ладье. Следом за камнями в нападавших полетело все, что можно было метать: топоры, ножи, оставшиеся сулицы, ранив и убив еще нескольких лошадей и всадников. Получив новый отпор, хлыновцы спешились и, прячась за лошадей, отступили в лес. Этот момент Быстрян выбрал для удара им в спину. Метнув обыкновенные камни, он вместе с двумя гребцами, к которым в лесу присоединился еще один, вчетвером обрушились с топорами и мечами на пятерых хлыновцев, отошедших в сторону. Им в поддержку по команде Дарника ринулись ватажники с ладьи. Окончательно смешавшись от такого двойного удара, хлыновцы кинулись за деревья. Будь Дарник поопытней, атака была бы продолжена, вместо этого он приказал собирать сулицы и стрелы.

На какое-то время наступило затишье с обеих сторон. Несмотря на потери, хлыновцев еще было в два раза больше. И у каждого из них в колчане оставалось не меньше дюжины стрел, а Дарник на собственном опыте убедился, каким грозным оружием они могут быть из-за прикрытия листвы. В короткой рукопашной зарублены были Лузга и один из гребцов, а также заколот тяжелораненый верзила телохранитель, оставленный в суматохе на берегу. Легко ранены стрелами были Кривонос, Борть и Меченый.

– Надо уходить, – сказал Быстрян.

На ладье под прикрытием щитов и покрывала они действительно были недосягаемы. Но бросить вот так все и спасаться бегством? Такую команду Дарник отдавать не захотел. Впрочем, на бегство уже и не было времени. Из гущи леса вновь полетели стрелы хлыновцев, две из них даже попробовали на прочность безрукавку Рыбьей Крови – вшитые Маланкой железные пластины оказались надежны.

Дарник, став на видное место, помахал тряпкой, насаженной на сулицу, призывая противника к переговорам. Стрельба прекратилась, и из-за деревьев выехал всадник в блестящем железном шлеме и с медной гривной на шее, свидетельствующими по меньшей мере о звании десятского.

– Что ты хочешь? – спросил он, приближаясь к ладье.

– Я хочу заплатить виру, – ответил Дарник.

– На десяти ладьях не хватит товара, чтобы заплатить виру за то, что вы сделали.

– Кроме товара есть я. За меня заплатит еще большую виру мой род. Род Дарника из Бежети.

– Никогда о таком не слышал.

– Так, может, это кто-то другой сжег ваше городище? – засмеялся Дарник.

Его высокомерный тон, а еще больше лицо и одежда, залитые чужой кровью, производили должное впечатление.

– А твои люди? – неуверенно произнес хлыновский предводитель.

– Мои люди делают только то, что я им скажу. Раб за хозяина виноват быть не может, или у вас другой закон?

– Мы их не можем отпустить.

– Никто не просит их отпустить. Они будут сопровождать меня как моя челядь.

– Мы должны будем тебя связать, Дарник из Бежети.

– Мои люди будут не связаны, а их хозяин связан? Так не бывает.

– Мы можем просто убить тебя и твоих людей.

– Тогда вас останется еще меньше. Разве ваших женщин обрадуют новые трупы, трупы их братьев и мужей? А с пленными вы будете выглядеть настоящими воинами.

Такой довод окончательно убедил десятского, что он имеет дело со знатным человеком, потому что простой смерд так рассуждать не мог. Но он все же потребовал, чтобы все дарникцы сдали свое оружие.

– Кроме ножей, – сказал Дарник.

Кузнец Вочила хорошо просветил племянника: наличие ножа в больших городах всегда указывает на свободное положение человека.

– Кроме ножей, – поколебавшись, согласился десятский.

Рыбья Кровь первым бросил на песок свой лепесток и клевец. Ватажники последовали его примеру. Вышедшие из леса хлыновцы смотрели на пленных с опасливым уважением. Отказ путникам в знахаре тоже считался большим преступлением, и только суд старейшин из главного городища мог определить меру виновности каждой из сторон.

Сойдясь все вместе на берегу, они сообща похоронили троих дарникцев, перевязали раненых, прирезали раненых лошадей и собрали все добро. Никакой злобы или ненависти друг к другу не было ни с той, ни с другой стороны. Большую часть хлыновцев составляли совсем молодые парни, для них это было первое в жизни сражение, и сразу разобраться, что тут к чему, им было не так просто. Один из них, с красным лицом, будучи постарше и поопытней, решил показать всем, что значит быть победителем – внезапно подхватив Черну, он попытался отнести ее в лес. Дарник, заметив умоляющий взгляд девушки, встал на его пути.

– Она моя законная добыча. – набычась и не отпуская Черну, заревел краснолицый.

– Она законная добыча вашего лучшего воина. Разве ты был самым лучшим? – в тон ему ответил Дарник.

Краснолицый, не зная, что сказать, тупо хлопал глазами.

– Еще тот вояка! – саркастически заметил раненный в плечо хлыновец.

Кто-то даже рассмеялся.

Конец спору положил десятский.

– На ладью давай, – приказал он краснолицему.

Своих восьмерых убитых и пятерых раненых хлыновцы погрузили на судно, из-за чего на его борт смогли подняться лишь четверо охранников. Кроме них на ладье разместились девушки и Дарник с Быстряном, остальных ватажников впрягли в бечеву, чтобы тянули ладью берегом вверх по течению.

Дарник держался так, словно это охранники были его пленниками. Как только они отплыли, он приказал девушкам подать заморских фруктов и красного южного вина, после чего предложил хлыновцам разделить с ним скромную трапезу. Те разделили и вскоре были уже изрядно пьяны. Им позавидовали те, кто ехал на лошадях берегом, и потребовали своей доли веселья. Десятский объявил привал, и сам вместе с несколькими воинами поднялся пировать на ладью. На берегу остались только пятеро воинов, охранявших лошадей и пленных. Южное вино пьянило так, что голова оставалась ясной, а руки и ноги охватывала большая слабость. Сам Дарник не столько пил, сколько подливал гостям, поэтому, когда пятеро хлыновцев завалились в непробудном пьяном сне, он подал знак Быстряну, и они вдвоем, выхватив свои ножи и мечи спящих, напали на девятерых пьяных хлыновцев и после короткой схватки всех их перебили. Охранники на берегу не успели вмешаться, так как на них самих напали с ножами ватажники под командой Кривоноса и Лисича.

Вскоре все было кончено, в живых остались только те, кто свалился пьяным, да четверо раненых, которые не оказали никакого сопротивления.

Теперь у Дарника было сколько угодно оружия и двадцать пять оседланных лошадей.

– Что будем делать с этими? – спросил Быстрян о пьяных.

– Дай воды.

Гридь зачерпнул за бортом ведро воды и обдал ею спящих. Те стали просыпаться, не очень понимая, что происходит. Вокруг стояли их бывшие пленники с оружием в руках и победно скалились. А двое гребцов на берегу складывали в ряд трупы убитых.

– Вы свободны и можете выбрать, – обратился к пленникам Рыбья Кровь. – Кто вернется домой, будет навсегда покрыт позором, кто присоединится к нам, того ждет жизнь настоящего воина.

Хлыновцы молчали. Потом трое, что постарше, шагнули к борту и полезли на берег. Двое молодых парней, ровесники Бортя и Меченого, остались.

– А что с лошадьми? – спросил Быстрян.

– Все седла на ладью, а лошадей пусть забирают, – распорядился Дарник.

Так и сделали.

Жуткое зрелище представляли двадцать два убитых хлыновца, уложенных двумя рядами на берегу. Возле них лежали четверо раненых, мало отличавшихся от мертвых. Особенно страшны были рубленые раны: развороченные черепа, отрубленные руки, проломленные грудные клетки. Лошади, чуя кровь, метались на привязях. Рыбья Кровь едва сдерживал злорадный смех – меня посмели поймать, так вам и надо! Трое оставшихся хлыновцев растерянно оглядывались, не зная, что со всем этим делать.

– Одного пошлите за помощью в Хлын, двое, делайте носилки для раненых, – посоветовал Дарник.

Они посмотрели на него, не сразу уразумев услышанное.

Вместе с хлыновцами Дарник отправил на берег и струсившего гребца, который не участвовал в первой схватке. Тот стал было проситься остаться, но юный вождь пригрозил, что в таком случае его за трусость придется повесить, и гребцу ничего не оставалось, как принять меньшее зло. Ватажники встретили решение Дарника согласным молчанием, после большой пращницы, сражения лепестковым копьем и резни на ладье они смотрели на него с неким священным ужасом.

Когда отплывали, увидели, как один из хлыновцев направился на неоседланной лошади вверх по реке, а струсивший гребец, сообразив, что, еще немного, и его ждет расправа со стороны оставшихся парней, украдкой двинулся в глубь леса.

Новая победа озаботила Дарника еще больше предыдущих, уж слишком ему легко все удавалось. Мучительно жалко было Лузгу и верзилу телохранителя. К этому, видимо, надо было еще привыкнуть – к потере боевых соратников. Он взглянул на Быстряна. Тот не слишком скорбел об утрате напарника. Борть с Меченым, да и Черна с Зорькой, такие мрачные и унылые на берегу, уже снова перебрасывались шутками и подтрунивали над нерасторопной и туго соображавшей Ветой. В этом не было ничего удивительного: смерть в те времена была рядом с человеком каждую минуту, поэтому, похоронив самого близкого друга, каждый из простого чувства самосохранения стремился тут же как следует встряхнуться и собраться с силами – ведь отныне часть обязанностей умершего ложилась и на него самого. Поняв, что никто не винит его в гибели Лузги, а, напротив, считает, что он действовал во всем наилучшим образом, Рыбья Кровь точно так же стряхнул с себя неприятное впечатление от побоища и уже думал о другом.

Остаток дня плыли в шесть весел без остановок, стараясь подальше уйти от страшного места, и ночевку устроили на острове посреди реки.

Всю ватагу, естественно, занимал главный вопрос: дележка добычи. Среди добытого у хлыновцев оружия были кольчуги, чешуйчатые доспехи, деревянные и медные щиты, пики, луки, кистени, секиры, ну и конечно, мечи, восемнадцать одно– и двухлезвийных мечей. Большие, тяжелые, они в умелых руках могли перерубить человека без доспехов пополам. И после вечерней трапезы Дарник наконец утолил общее нетерпение, позволив каждому выбрать из всех трофеев по два предмета.

Показывая пример, себе взял парные мечи и блестящий шлем хлыновского десятского. Кольчугой или чешуйчатым доспехом не прельстился – слишком тяжелые, да и подарок матери – безрукавка – оказался вполне надежен. После этого сам называл того, кто должен был подойти к разложенным на траве трофеям, заодно выстраивая ватажников в определенном иерархическом порядке: Быстрян, Кривонос, Лисич, Меченый и Борть, за ними шли четверо гребцов, Селезень и два хлыновца. Не обошлось, впрочем, и без недоразумений. Так, некоторые хватали себе по два меча или по два доспеха, явно для последующей продажи, на что Дарник, спохватившись, напомнил, что каждый потом на берегу будет таскать это оружие на себе. Аппетиты сразу заметно поубавились. Но впредь, понял он, надо будет вручать трофеи ему самому.

– А как же купеческие товары? – напомнил Кривонос.

– Я еще ничего не решил, – осадил его вожак.

Теперь в ватаге было пять пар бойников в почти полном боевом снаряжении. Старшими в парах Дарник объявил Быстряна, охотников и обоих тростенцов. Селезня и одного из хлыновцев оставил при себе для мелких поручений.

Чтобы как-то особо отметить Быстряна, принесшего в двух схватках на ладье столь существенную помощь, Дарник отдал ему в наложницы Вету, к полному удовольствию Черны и Зорьки.

10

Наутро следующего дня подул устойчивый западный ветер, и гребцы на ладье подняли большой прямоугольный парус, чем немало развлекли остальных ватажников, никогда такого не видевших. Весла уложили на дно и в полной тиши много часов подряд наслаждались плавным скольжением по воде.

Дарник с Быстряном сидели на корме и тихо переговаривались. Молодой вожак хотел узнать из уст очевидца побольше о земле русов. Если словены и русы один народ, то чем они отличаются друг от друга?

– У русов все происходит всегда резче и острее, – отвечал Быстрян. – Правильная размеренная жизнь им скучна. Если тоскуют, то уж так тоскуют, что небу тошно, а если веселятся, то тоже доходят до полной дури.

– Ну а почему, если русы лучшие воины на свете, у них не получается создать великое прославленное государство?

Бывалый воин только криво усмехнулся:

– Когда-то люди очень возгордились и стали строить башню до неба. Бог, чтобы помешать им, придумал всем племенам говорить на разных языках. У русов же, наоборот, бог дал им один язык, но сказал, что понимать они друг друга будут только тогда, когда им будет грозить общая гибель. Вот и грызутся постоянно между собой, удивляя и себя и других то крайним великодушием, то несказанной злобой. А государство у русов есть, но оно похоже на стаю саранчи: то непонятно почему вдруг сильно крепнет, сокрушая все вокруг себя, то впадает в вековой сон безразличия и уныния. Не спеша терпеливо наращивать свои силы – это не для русов. Им всегда надо все и сейчас или не надо совсем. И к своим лучшим людям они относятся так же: то превозносят их до небес, то втаптывают в самую глубокую грязь.

Дарник слушал и переводил горькие слова Быстряна на жизнь Бежети. Как у них там беспричинная сварливость друг к другу была общепринятой, как Смуга Лысый был, в общем-то, безобидным старостой, но все сравнивали его со Смугой Везучим и всячески злопыхали за его спиной, как во время большого лесного пожара все селище дружно вышло к своей Засеке рубить поперечную движению огня просеку и вовремя спасли себя. Даже про лучших людей верно. Кроме Маланки, из женщин во всей Бежети могла читать только шептуха Верба, и ее тоже считали полупомешанной. Вот уж точно – не будь их с матерью изгнания из селища, никогда бы не обрел он своего характера и цели. Равнялся бы на всех и был как все.

Тесное пребывание на торговом судне сближало ватагу гораздо быстрей, чем путешествие по лесным тропам. Уже к вечеру оба хлыновца ничем не отличались от купеческих гребцов, так же шутили и смеялись, так же слушали и исполняли все команды. Рыбьей Крови почти не приходилось вмешиваться, охотники и Меченый с Бортем самостоятельно и согласованно разбивали стан, ставили шалаши и ограждение, даже знали, чьи пары будут ночными сторожами. Дарнику оставалось только выбирать место для малого ристалища и проводить боевые занятия. Никто не возражал, на деле убедившись в полезности приобретенной ловкости. Раненые, и те старались не отставать. Изменились лишь некоторые склонности: если прежде все предпочитали упражняться с мечами, то теперь больше хотели научиться действовать лепестковым копьем. Меченый с Бортем, испросив разрешение и вооружившись точильными камнями, из двух самых неказистых мечей стали готовить лепестки для своих будущих лепестковых копий.

Сам Дарник тоже не прочь был поучиться. Достав парные мечи, примеривался, он старался вспомнить, как сражался ими в своем сне. Мечи были легкими и удобными, они будто сами просились опробовать себя в поединке. Быстрян, знакомый с этим оружием, показал, как именно нужно изогнутым перекрестием захватывать и выбивать из рук самого сильного противника любые мечи и секиры.

Он вообще оказался неоценимым помощником, этот тридцатилетний гридь, умел читать, знал умножение и деление и охотно занял место Лузги по обучению ватажников словенской грамоте.

Ночью, когда укладывались спать, Черна зачем-то услала Зорьку и задала Дарнику долго мучивший ее вопрос:

– А ты правда отдал бы меня лучшему воину из Хлына?

И такое в ее глазах было желание услышать приятный ответ, что Маланкин сын не решился сказать ей правду, заверил, что готов был уже в тот момент устроить хлыновцам ту резню, которую они получили на ладье. Черна с восторгом кинулась ему в объятия, а Дарник после этого долго размышлял: почему женщины такие наивные и почему им так хочется слышать о себе одни хвалебные слова?

Новый день принес еще более приятное плавание. Майское солнце уже прогрело воду, и путники несколько раз останавливались, чтобы просто искупаться. Но Рыбья Кровь и здесь не утратил свои военные замашки, распорядившись упражняться в плавании с оружием.

– Ну вот! И сам не отдыхает, и нам не дает, – пожаловался один из гребцов, чем вызвал дружный смех остальных.

Все жестокое и кровавое было окончательно забыто, раненые чувствовали себя заметно лучше, а сидячее скованное пребывание в ладье побуждало на остановках много и в охотку двигаться.

Если до сих пор окрестные места были дики и безлюдны, то сейчас все вокруг даже без присутствия людей говорило о том, что это край обжитой. Поваленные и сложенные рядами бревна, торфяные ямы, развешанные на деревьях борти, огороженные жердями поля и пастбища. Дважды без остановок проплывали мимо небольших селищ.

Когда чуть спал жар полуденного солнца, впереди показался широкий речной разлив, куда устремлялись воды реки, по которой они плыли.

– Это и есть Танаис, – объявил Быстрян.

Дарник ощутил легкое волнение: конец лесным пустошам, вот она, главная торговая река Русского каганата. Еще несколько верст, и будет пограничный град Перегуд.

Неожиданно Быстрян посоветовал ему пристать к берегу на ночевку:

– Лучше с утра пораньше и прямо на торжище.

Дарник понял, что он чего-то недоговаривает, и согласился, хотя другие ватажники не прочь были заночевать в городском посаде. Пока бойники разбивали стан, гридь отозвал вожака в сторону.

– Что ты собираешься в Перегуде делать? И что будут делать остальные?

Дарник удивился, как это можно знать заранее, но, поразмыслив, решил, что в своих опасениях Быстрян совершенно прав. Но если бравый вояка ожидал, что молодой вожак спросит у него совета, то он глубоко ошибался. Дарник хотел все делать только сам.

Собрав хорошо поевших и отдохнувших ватажников, он обратился к ним с вопросом, хотят ли они остаться вольными бойниками или быть братством бойников, которые всегда заодно не только на ратном поле, но и в мирной жизни.

– А зачем ты нас спрашиваешь об этом? – удивились ватажники.

– А затем, что не хочу от вас удара в спину, – сказал Рыбья Кровь. – Если хотите быть вольными, то тут мы с вами и расстанемся. Я пойду своей дорогой, а вы выберете себе другого вожака.

Такой поворот ошеломил ватажников, как ни мало провели они с ним дней, но ни одной минуты не усомнились в его праве и умении командовать ими. Конечно, все захотели быть братством бойников, правда, некоторые попытались сперва узнать, что это такое. Дарник объяснил. Недовольным остался один Кривонос – все добытое добро принадлежало исключительно самому братству. Но и он не посмел возражать и, когда пришла очередь давать клятву на мече, проговорил ее вместе со всеми. По этому случаю вожак даже разрешил открыть два кувшина красного ромейского вина.

– Ну и ловкий же ты парень! – то ли похвалил, то ли упрекнул Дарника Быстрян, когда за общим галдежом их собственных слов мало кому было слышно.

Дарник охотно согласился: ловкий, так ловкий. Своей придумкой с братством он был доволен не менее, чем победой над негостеприимным Хлыном.

Ранним утром он собрал ватажников, чтобы наказать им в Перегуде держать язык за зубами – от этого теперь зависела их безопасность. Все оружие и доспехи были запрятаны поглубже под купеческими товарами, а раненые превратились в больных.

При вхождении ладьи в русло Танаиса стал виден сам пограничный град Перегуд: на высоком правом берегу ленточные крытые дубовые срубы с бойницами и трехъярусными башнями, а ниже, у самой воды, деревянная пристань с двумя десятками купеческих судов.

Едва их ладья пристала к пристани, как тут же объявились первые пронырливые торговцы с вопросом: чем торгуете?

– Седлами, – ответил Дарник. Трогать купеческий товар или излишки оружия он пока не собирался.

Следом пожаловал сборщик пошлин в сопровождении четырех вооруженных гридей. Пришлось развязать купеческую шкатулку и выплатить им три дирхема. По два дирхема Дарник выдал и каждому из ватажников – потратьте по своему хотению.

Кривонос и Лисич со своими младшими и Ветой остались у ладьи торговать седлами, остальные двинулись по деревянной лестнице на торжище.

На широком лугу ничем не огороженные стояли повозки, палатки, навесы, где торговали, ели, спали, веселились несколько сот человек. Никто не останавливал и не задавал дарникцам ненужных вопросов, и вскоре они разбрелись в разные стороны. С Дарником остались только Черна с Зорькой и Селезень.

Голова шла кругом от невиданного количества товаров, выставленных на обмен и продажу. Чего тут только не было: глиняная посуда и ткани, заморские благовония и фрукты, одежда и обувь, женские украшения и диковинные вещицы, о назначении которых приходилось только догадываться. Больше всего, впрочем, меняли привычное: овес на свеклу, пшеницу на пшено, мед на меха. Дарник хотел посмотреть оружие, оно тоже было здесь: дальнобойные степные луки, кривые мечи, метательные топоры, железные булавы, всевозможные шлемы и доспехи. Но приценился он только к степному луку, такому же, какой был у кузнеца Вочилы, продавец потребовал за него целых двадцать дирхемов, и, хотя у Дарника деньги с собой были, он все же предпочел пока воздержаться от покупки.

На каждом шагу предлагали хмельной мед, жареное мясо, всевозможные пироги и сладости. Торговцы и покупатели непрерывно пили и ели, чего наверняка в таких количествах не позволяли себе дома. После повседневной обыденности лесных дворищ торжище являлось настоящим праздником, на котором хотелось все увидеть и попробовать. Черна с Зорькой не переставали ахать и восторгаться. Чтобы умерить исходящий от них шум, Дарник купил им на полдирхема сладостей, и они в самом деле на некоторое время замолчали.

Обойдя торжище, Дарник направился к городским воротам, которые охраняли два стражника, еще двое стояли немного в сторонке, а третью пару гридей видно было в глубине открытых ворот. Такое рассредоточение понравилось юному вожаку – удобнее было прийти на помощь первой паре сторожей.

Но в сам город Дарника с девушками и Селезнем не пустили, стали спрашивать, куда и зачем ему надо. Взбешенный таким приемом, он все же воздержался от необдуманных слов и вернулся на торжище, где торговля уже шла на убыль и толпа зрителей валила на вдовьи игрища. Один из перегудцев охотно объяснил любопытному Селезню, что по местной традиции молодая красивая вдова должна провести ночь с лучшим из бойцов, дабы родить от него сына-богатыря. Она и сидела сейчас на особом возвышении на троне, из-под прозрачной кисеи, свисавшей с головного убора на глаза, наблюдая за поединками претендентов.

Чтобы не допускать сильного кровопролития, поединщики сражались на особых мечах с надетыми ножнами и удлиненными рукоятками. Крови действительно не было, зато сколько угодно отбитых боков, рук и ног, к большому удовольствию собравшегося народа. Когда Дарник подошел, поединки уже были в самом разгаре, становясь все более ожесточенными: слабые выбывали, на их место становились более опытные бойцы. Принимали участие и пришлые поединщики, но местные, более привычные к такому оружию, быстро их побеждали. Это никого здесь не смущало – большой город не боялся близкородственного кровосмешения. Среди зрителей были и все ватажники.

– А давай покажи им, – предложил один из гребцов Дарнику.

– Не хочу, – ответил он.

– А я попробую, – сказал Быстрян и вышел вперед.

С двумя противниками он сумел справиться, а вот третьего ему осилить не удалось. Победитель – рыжий детина с руками до самых колен – довольно скалился.

– У нас есть боец получше меня, – объявил Быстрян, указывая на Дарника.

Высокая сухощавая фигура бежецкого вожака никому не внушила особенного почтения.

– А у нас здесь не детские игры, – ухмыльнулся рыжий, вызвав хохот собравшихся зрителей.

– Ну что, будешь? – спросил у Дарника седовласый дед, распорядитель игрищ.

– Я не хочу омрачать убийством ваш праздник, – спокойно ответил Дарник. – Любое оружие слишком хорошо меня слушается.

– Бой на мечах в ножнах еще ни разу не привел к смерти, – заметил распорядитель.

– Я же сказал. – Скрытая ярость Дарника еще больше усилилась.

– Детские отговорки. Я разрешаю тебе меня убить, – опять под смех зрителей заметил рыжий.

– Ты сам себя загнал в угол, – тихо шепнул Дарнику Быстрян.

Отступать уже действительно было полным бесчестием. Дарник отдал свой нож Селезню, скинул безрукавку и взял в руки протянутый ему меч. Обычный двулезвийный меч и без того тяжелый, в ножнах весил в два раза больше. Долго сражаться им для Дарника было просто не по силам.

Противники заняли места друг против друга. Прозвучал удар молотка по медной тарелке, и в то же мгновение, пока рыжий заносил свой меч, Дарник прыгнул вперед и нанес сильный колющий удар в горло противника. Все было кончено. Рыжий, как надломленное дерево, криво и неловко опустился на землю, два-три судорожных движения, потом из перебитого горла хлынула кровь, и он затих. Ошеломленные зрители безмолствовали.

По знаку Быстряна ватажники окружили своего вожака. Но меры предосторожности были излишни – никто не собирался нападать на Дарника. Лишь когда ватага двинулась к берегу, распорядитель им сделал знак остановиться.

За самим поединком все как-то забыли о его награде – красавице вдове. Рыжего унесли, и распорядитель трижды повторил вызов на новый поединок, но желающих мериться силами с Дарником после случившегося не нашлось. Ватажники весело перемигивались, радуясь предстоящему подвигу своего предводителя. Дарник посмотрел на вдову, лица не рассмотрел, зато увидел ее пухлые кисти рук – и сразу пожалел о своем выигрыше. То, что для другого было бы удовольствием, ему представилось ужасным навязыванием чужой воли. Но в голову совершенно не приходило, как можно выкрутиться.

Отделив Дарника от верной ватаги, седовласый дед повел его вслед за небольшой женской процессией к городским воротам. На этот раз никто не препятствовал его входу в город. Тесно стоявшие двухъярусные дома с резными окнами и карнизами заставили его на время забыть о неприятной участи. У некоторых из домов первый ярус был выложен из камней. В один дом Дарника и ввели. Седовласый дед тотчас ушел, рядом появились две пожилые женщины, они провели Рыбью Кровь в маленькую комнату, где горел очаг и стояла огромная кадка с водой. Ему велели раздеваться и начали бросать в кадку из очага раскаленные камни. Из-за поднявшегося пара ничего не стало видно. Раздевшись, Дарник залез в кадку, в горячую воду по самую шею – и весь словно растворился в небывалом наслаждении. После омовения ему дали чистое белье и проводили в верхнюю комнату, где за накрытым столом его ждали самые разнообразные яства и напитки.

Все было похоже на одну из сказок, что читал вслух Лузга. Это мне в наказание за то, что я над ними смеялся, подумал Дарник, а в спальне еще красавица превратится в уродливую старуху. Найдя обрывок тонкой веревки, он незаметно привязал к правой ноге свой нож.

Пока он в одиночестве ел, не притрагиваясь к напиткам, мимо него из одной двери в другую шмыгали те пожилые женщины, что были с ним внизу. По шепоту и возне за одной из дверей он понял, что там находится спальня, в которой его ждет вдова с пухлыми кистями рук.

Вдруг в трапезную вошел высокий молодой мужчина в дорогом кафтане. Дарник вспомнил, что видел его на поединке, где тот выделялся своим мрачно-беспокойным поведением. Присев на скамейку к столу, незнакомец пристально посмотрел на Дарника, после чего сказал, что готов заплатить, чтобы вместо него войти в спальню к вдове. Предложение пришлось как нельзя более кстати, и бежецкий вожак тут же назвал сумму в двадцать дирхемов. Мужчина вместо серебряных дирхемов отсчитал три золотых солида.

Затем появилась одна из женщин и повела Дарника в маленькую чистую комнатку, где стоял узкий топчан с несколькими подушками и пуховым одеялом. Закрыв дверь на задвижку, Дарник лег в постель и провалился в глубокий сладкий сон, чувствуя удовольствие не столько от происходящего с ним, сколько от временного перерыва в исполнении обязанностей вожака.

Под утро он пробудился от тихого говора за дверью. Прислушавшись, понял, что это прощается с вдовой мужчина в дорогом кафтане. С улыбкой поудивлялся их нежным словам и заснул снова. Второе пробуждение было менее приятным. На рассвете гонец привез в Перегуд известие о подвигах Дарника в Хлыне, и юного героя потребовал к себе городской воевода. Десятский с булавой и два гридя с мечами имели грозный вид, хотя и были несколько смущены, что приходится вытаскивать вчерашнего победителя из супружеской постели. Выходя к ним, Рыбья Кровь мельком увидел во всей домашней красе и саму вдову со всеми ее мягкими формами, припухшими губами и бессонными тенями под глазами – восхитился, но нисколько не пожалел о своем обмене накануне вечером.

Воеводский дом был совмещен с большой гридницей. Весь гарнизон состоял из двухсот воинов, которые были разбиты на четыре суточных полусотни, и сейчас здесь происходила их утренняя смена: снимались и надевались доспехи, составлялось в козлы оружие, кто-то на ходу уже подкреплялся мясом с хлебом. Но Дарнику не дали ничего как следует рассмотреть, повели на второй ярус к воеводе.

Воевода, большой дородный мужчина с седыми вислыми усами, выслушав рассказ Дарника о событиях в Хлыне, глубоко задумался. Он уже знал и о роковом поединке, и даже об отклонении боевым вожаком своих ночных обязанностей. Перед ним был явно незаурядный отрок, который весьма умело управлял своей разношерстной командой. Судить его за поджог городища он не собирался – хлыновцы всегда вели себя слишком вызывающе, – хорошо, что нашелся кто-то, сумевший достойно проучить их. В то же время то, что сойдет этому молодцу в Перегуде, непременно свернет ему шею там, на юге, в столице Короякского княжества. Зато здесь, на пограничье, такой человек очень пригодился бы.

И воевода предложил Дарнику стать полусотским перегудского гарнизона, предупредив, что в противном случае в Корояке его ждет суровый княжеский приговор. Маланкин сын понял, что если он откажется, то воевода прикажет его схватить и отвезти к князю, и попросил себе время подумать. Воевода нехотя согласился.

По дороге из города Дарник сделал себе на торжище подарок: на три солида купил степной лук со всеми его приложениями и даже с дюжиной стрел, готовых к немедленному выстрелу. Возле ладьи он застал всех ватажников, которые живо обсуждали, как идти освобождать своего вожака, и несказанно обрадовались, увидев его живым, здоровым, да еще и с дорогой покупкой.

Еще больше удивил их Дарник, рассказав о предложении воеводы.

– И ты отказался? – не поверил Кривонос.

– С такими воинами, как вы, я могу быть в Перегуде только самым главным воеводой, – куражась, ответил вожак и приказал готовиться к отъезду.

Но едва они стали грузиться на ладью, как рядом возник тот же десятский с двумя гридями, что сопровождал Дарника с утра к воеводе.

– Воевода не велел, – сурово проговорил десятский.

Дарник со значением взглянул на своих старших, и за спинами перегудцев тотчас возникли четверо или пятеро ватажников.

– А мы рыбку половить. Можете и вы с нами.

И не успели гриди взяться за мечи, как их уже схватили и, крепко держа за плечи, усадили в ладью.

– Что вы делаете? – удивлению десятского не было предела. – Воевода крепко накажет.

Ладья уверенно вышла на середину реки и быстро пошла вниз по течению.

– Опомнитесь. Мы княжеские гриди, за нас вам не сносить головы, – твердил свое десятский.

– Покажи им. – Рыбья Кровь дал знак Кривоносу.

Тот вместе с Лисичем принялся доставать из-под купеческого товара ватажное оружие: лепестковые копья, сулицы, мечи, доспехи и луки и раздавать его бойникам.

Верст через пять перегудцев высадили на левом берегу реки и вместе с оружием отпустили.

– Только пускай воевода пошлет за нами по крайней мере сто человек, на меньшее мы не согласны, – посоветовал им на прощание под общий смех Дарник.

– А если они действительно устроят погоню? – тревожился Кривонос.

– А ты как думаешь? – спросил вожак у Быстряна.

– Если умный, то не устроит. Гонца послать в Корояк может, но погоню вряд ли.

Но какие-то сомнения все же оставались, и два дня на корме сидел кто-нибудь из раненых, зорко поглядывая назад.

Дарник тоже сидел у кормового весла, но смотрел только вперед. Он заметил, что настроение на ладье как-то изменилось. Вслушиваясь и всматриваясь в своих товарищей, долго не мог понять, в чем тут дело, наконец понял. Его слова о братстве бойников и клятва, которую он придумал, чтобы на время придержать длинные языки ватажников, подействовали на всех самым завораживающим образом. Даже Быстрян, который, казалось, все прекрасно понимал, и тот почему-то поверил в это. Ну что ж, решил Дарник, братство, так братство, он ничего против не имеет.

Чем дальше на юг, тем берега Танаиса становились все более населенными, помимо селищ и рыбачьих лодок встречались купеческие или охотничьи стоянки, и везде их ладью приветствовали радостными возгласами и охотно вступали в любой малый товарный обмен. На дневной или ночной стоянке скучно тоже не было. Боевые упражнения, изучение грамоты и умножения, чтение по третьему или четвертому разу пяти свитков Лузги, задушевные разговоры у костра – все это еще больше сплачивало ватагу. Однако и в сугубо мирных беседах молодой вожак нередко сильно удивлял своих товарищей. Так, когда однажды заговорили о потусторонней жизни, кто бы какую себе хотел иметь, и спросили мнение Дарника, он ответил, что вообще не хотел бы никакого продолжения своей настоящей жизни.

– То есть как? – удивились все.

– Хочу, чтобы потом совсем ничего не было. Чтобы я погрузился в вечное забытье, без снов, и все.

– Но почему? – взволновались ватажники.

– Потому что любая другая жизнь будет хуже той, что есть у меня сейчас. Потому и хочу жить так сильно и интересно, чтобы мне не захотелось ничего другого.

И снова смотрели они на него с неким священным ужасом, как тогда, после резни хлыновцев. Зато с особым пылом льнули к нему Черна и Зорька, и это казалось хорошим возмещением за отчужденность братьев-мужчин.

На пятый день пути по реке селища, огражденные поля по берегам пошли одно за другим. Мимо скользили то ладьи с товаром, то лодки рыбаков, то плоты-паромницы с установленным на них для повозок дощатым настилом. От рыбаков ватажники узнали, что князь в Корояк из похода еще не вернулся, ведь еще самое начало лета, и будет он лишь к осени. Хорошее или плохое это известие, никто сказать не мог.

Вскоре по правому берегу на высоком холме показалась столица северного княжества Корояк. Город был обнесен кроме тына еще двухъярусной деревянной стеной. Внизу у реки, насколько хватало взгляда, шли огороженные заборами усадьбы с садами и высокими избами. У деревянного причала стояло множество судов.

Дарник решительным движением направил ладью на одно из свободных мест.

Часть вторая

1

Прошел месяц, как Дарник со своей ватагой жил в Корояке в ожидании княжеского суда. Воевода Стержак, бывший в городе за князя, поначалу, правда, хотел посадить его в поруб-темницу, на что Дарник ответил, что явился добровольно и виноватым будет только после княжеского суда, а если воеводе не жалко погубить десять – пятнадцать своих гридей, то пусть попробует посадить. Стержак, несмотря на свой внушительный внешний вид, был трусоват, поэтому, хмуро оглядев дюжину вооруженных молодцов, стоявших перед ним на княжеском дворе, и покосившись на своих неказистых мечников, которых князь из-за их ущербности не взял с собой в поход, счел за благо ограничиться изъятием пустой купеческой ладьи.

На гостином дворе за постой с кормежкой заломили плату в одну векшу или четверть дирхема за ночь с человека. Прикинув в уме, Дарник пришел к выводу, что три месяца проживания будут стоить больше, чем отдельное дворище, и в тот же день, опустошив на две трети купеческую шкатулку, купил в посаде у разорившегося лабазника три больших сарая, обнесенных покосившимся тыном.

Ватага встретила его покупку с недоумением: зачем, когда их всех наверняка приговорят по меньшей мере к изгнанию? Но юный вождь никого не слушал. Как до этого прижимисто расставался с каждой монетой, так теперь тратил их направо-налево, покупая всевозможные нужные в хозяйстве вещи. Его расчет был прост: в короткое время превратиться из бродяги-бойника в воина оседлого, чтобы князю пришлось избавлять Корояк не от пустого никчемного человека, а от крепкого хозяина, способного выставить ватагу умелых бойцов. Да и простое чутье подсказывало, что за отдельным забором он лучше сохранит свою ватагу, чем на любом гостином подворье в соседстве с чужими людьми.

Безоговорочно приняли покупку дворища лишь Черна с Зорькой. Пока мужчины еще перетаскивали с ладьи свое и купеческое имущество, они уже захватили под вожацкое жилье лучший из трех сараев и поделили его занавесками на отдельные горницы. Помимо большой кухни, способной вместить всю ватагу, и кладовой для припасов и трофейного оружия не забыли и про две спаленки. Лесная любовная вакханалия как-то изжила сама себя, и каждой из девушек хотелось уже отдельного семейного счастья. Однако Дарнику вскоре надоело запоминать, в какой именно спаленке он должен ночевать, и, прочно заняв одну из них и выбросив из нее лишние женские штучки, он предоставил наложницам самим определять, кто должен с ним проводить ночь.

В городе с его обширным посадом жили в основном ремесленники, купцы и княжеские гриди. Среди купцов выделялись богатые откупщики, имевшие поблизости от столицы собственные селища. Дарник удивлялся: как это так – иметь собственное селище с неродственными людьми? Оказалось, очень просто. Когда какое-нибудь селище два года подряд не могло выплатить князю положенные подати, он это селище отдавал на откуп тому, кто брался с тех же угодий и теми же людьми обеспечить нужный доход. Случалось даже, что иногда из отдельных селищ, где после смерти старосты между его братьями и сынами шел разлад, приходили выбранные ходоки и сами просили у князя такого хозяина.

Не меньший интерес у бежецкого отрока вызывали многочисленные рабы и бездомники. Как ни странно, пленные составляли среди рабов самую малую часть, гораздо больше было обыкновенных изгоев, тех, кто, сорвавшись со своих родовых мест, пришел в Корояк за лучшей долей и, не найдя ее, продал себя в частичное или полное рабство. Бездомники были теми, кто на что-то еще надеялся, кормясь случайной работой, а то и попрошайничеством. Немало было среди них крепких парней, мечтающих о воинской славе, но почему-то никто не спешил нанять их в качестве бойника или простого охранника.

Не сразу осознал Дарник, как ему повезло с его ватагой, ведь, будучи один, он непременно бы стал одним из таких бездомников, которые без пристойного занятия быстро утрачивали свой гонор и молодечество. Даже на городском ристалище, где в поединках мог участвовать любой желающий, и там без определенного заклада ты мог сразиться только раз, поставив на выигрыш свой меч или топор, которые, как правило, тут же переходили в руки более опытного противника.

Обилие бездомников и состоятельных бездельников вело к процветанию в столице северного княжества всевозможных азартных игр: от простого метания костей до всевозможных закладов в любых поединках. Причем на поединщиков-людей ставили достаточно мало – ведь тут мог быть тайный сговор бойцов между собой, зато на звериные травли заклады возрастали многократно. Стравливали волка с рысью, медведя с туром, но больше всего в ходу были собачьи травли. Никогда еще не приходилось Дарнику видеть таких огромных и быстрых псов, что могли в одиночку справиться с матерым волком или рысью, а втроем, вчетвером загрызть и молодого медведя.

Сам Дарник против любого игорного азарта имел стойкое противоядие – он просто не мог позволить ему завладеть собой, срабатывало его старое «я не раб этого». Так же обстояло дело и с веселыми девками, всегда готовыми разделить компанию с любым щедрым парнем. Некоторые из них даже нравились Маланкиному сыну, однако собственный любовный опыт уже успел приучить его к мысли, что любовные игрища для женщин гораздо важней, чем для мужчин, поэтому еще вопрос: кто кому здесь должен платить? Хмельные меды и заморское вино тоже не прельщали его – слишком свежа была в памяти расправа на ладье, которой поплатилась за свое пристрастие ватага хлыновцев. Сдержанность вожака заметно влияла на остальных ватажников. Те, если и поддавались соблазнам, то старались делать так, чтобы Рыбья Кровь ничего не узнал.

Шкатулка купца после недельного пребывания в Корояке окончательно опустела, и Дарник вынужден был отправиться на городское ристалище. Победив два десятка местных молодцов во всех видах поединков и изрядно пополнив ватажную казну, он дал возможность проявить себя и своим сотоварищам. С удовлетворением отмечал, как из каждых десяти закладов его поединщики выигрывали не меньше шести-семи, как в настоящего бойца превращается Меченый, как не дает никому подступиться к себе Борть, как все уверенней чувствуют себя против вооруженного противника Кривонос и Лисич, не говоря уже о необычайной бойцовой искушенности Быстряна.

Постоянные победы дарникцев на ристалище незаметно привели к дальнейшему пополнению ватаги. Семеро или восьмеро двадцатилетних парней-изгоев попросили принять их. После некоторого испытания Дарник отобрал из них пятерых и распределил по пяти парам, превратив последние в тройки.

Теперь за обеденный стол одновременно садились восемнадцать бойников, и трем девушкам справляться со своими хозяйскими обязанностями стало еще трудней. Послушав Черну и посоветовавшись с Быстряном, Дарник купил двух молодых рабынь-наложниц для Кривоноса и Лисича. Меченый с Бортем, естественно, захотели и себе того же.

– Вам, молодым, достойней найти себе наложниц не на торжище, а на ратном поле, – осадил их вожак, и тростенцы не нашлись, что ему возразить.

Это тоже было одним из открытий, сделанных Дарником в Корояке: управлять ватагой на постое сложнее, чем в боевом походе. На ладье они были в постоянном напряжении, и все требовало согласованных действий, направляемых удачливой рукой вожака. В городе чувство опасности быстро притупилось, и пришлось по-иному выстраивать отношения с оказавшимися под его началом людьми, вместо коротких приказов пускаясь в объяснения и сталкиваясь с самыми неожиданными ситуациями.

То двое новичков подерутся между собой, то городская стража приведет проигравшего десять дирхемов гребца, то из клети с купеческими товарами исчезнет без следа рулон драгоценного шелка. Во все надо было вникать, вынося свой вожацкий приговор. И делать это так, чтобы никто не заподозрил, что тебе не двадцать объявленных тобой лет, а всего пятнадцать. Здравый смысл и собственное понятие о справедливости служили ему единственным мерилом в его приговорах. Когда Дарнику говорили, что в других ватагах поступают не так, он только усмехался и коротко бросал: «Иди в другую ватагу».

Точно так же мало он считался и с порядками, царившими за оградой его дворища. Большой город, в отличие от самого захудалого селища, жил разобщенной жизнью – это Дарник заметил еще в Перегуде. Корояк же был в пять раз больше Перегуда, значит, и разобщения тут было во столько же раз больше. Иногда, правда, можно было встретить компанию из восьми – десяти парней, явно родных и двоюродных братьев, но даже они не представляли собой реальное единство – старшие заботились о младших, и чрезмерная забота не позволяла им ввязываться в безоглядные драки. Ремесленники со своими подмастерьями и учениками и купцы со своими возчиками и охранниками хорошо умели постоять за свои корыстные интересы, но на забавы ради простого молодечества способны были слабо. Вот и выходило, что с утра до вечера во всем посаде стоял бранчливый ор всех со всеми, так и не переходивший во что-то серьезное. Победителем в таких стычках считался не самый рукастый, а самый языкастый, кто мог поцветистей и позаковыристей обругать противника.

Быстрян, который раньше не раз бывал в Корояке, подтвердил наблюдение Дарника, сказав, что иногда меткое обвинение достается и самому князю, на что тот тоже не считает для себя зазорным ответить хлестким словом, а не ударом меча или кнута. Такой уж тут, в Корояке, обычай.

– У нас, в Бежети, если жена сильно ругает мужа, он не ищет более находчивых слов, а отвечает ей добрым тумаком.

– Здесь одними кулаками завоюешь только треть славы, а две трети надо добывать чем-то другим, – возразил Быстрян.

Природная ловкость позволяла Дарнику проходить сквозь самую густую толпу, никого при этом не задевая. Но однажды от столкновения с дюжим кожевником увернуться все же не удалось, тот сильно задел его плечом, а следом обругал, обвиняя в неуклюжести. Несколько зевак даже остановились полюбоваться на их ссору. Дарник с каменным лицом дослушал все до конца, а потом молниеносно выбросил вперед правый кулак, и кожевник оказался на земле с разбитыми губами. Такое потом повторялось три или четыре раза, прежде чем в ремесленных и торговых рядах хорошо запомнили вспыльчивого молодого бойника и приучились старательно обходить его стороной.

Неподвластен он был и главному увлечению молодых короякцев – нарядной одежде. Здесь ей почему-то придавали непомерно большое значение. На тех, кто одет попроще и победней, взирали сверху вниз, а девушки порой даже откровенно пренебрежительно фыркали. Дарник же еще в Каменке на Сизом Лугу усвоил себе, что тот, кто слишком заботится о своей внешности, никогда не будет хорошим бойцом, потому и в Корояке смотрел на щеголей с откровенным презрением и своим подручным не позволял подобных излишеств.

Однажды из-за этого в ватаге произошел даже маленький бунт.

– Почему мы должны ходить в обносках хуже всех? – возмущалась молодежь при молчаливой поддержке Меченого с Бортем. – Если ты тратишь все дирхемы на дворище, то почему не продать часть запасного оружия или купеческих товаров и не одеться как все?

– У вас, наверное, нет глаз и ума, – спокойно отвечал Рыбья Кровь. – Неужели не понимаете, что здесь, в городе, осталось одно отребье? Настоящие парни ушли с князем. Когда они вернутся, тогда мы и решим, на кого нам следует быть похожими.

Ватажники молчали, сбитые с толку неожиданностью его аргумента. Но раз прозвучавшая претензия не давала покоя самому Дарнику, и через несколько дней он отправил Кривоноса поменять рулон купеческого шелка на двадцать рулонов короякского полотна. Из него он велел девушкам сшить длинные расстегивающиеся донизу рубахи-кафтаны. Когда рубахи были готовы, Дарник распорядился нанести на них вышивку трех видов: для себя, пятерых старших и десятерых младших напарников. С вышивками девушки управились за два дня. После чего вожак снова собрал бойников.

– Какие бы одежды вы себе ни выменяли, всегда найдутся те, кто одет богаче. Поэтому лучше носить то, что другие не носят. Если один человек наденет эту вышитую рубаху, над ним будет потешаться весь город. Если их наденем мы все вместе, то это станет лучшей одеждой Корояка, потому что в ней будут одеты самые лучшие бойцы города.

– А как их носить, на доспехи или под них? – спросил один из гребцов.

– Только на доспехи. Чтобы твой противник никогда не знал и не видел, какие именно на тебе доспехи, и думал, что ты весь в железе.

Первый же выход в обновках за ворота дворища полностью оправдал расчет Дарника. Простая знаковая вышивка сразу превращала обычные рубахи в нарядную верхнюю одежду. Часть разодетых короякцев тут же бегом помчалась на торжище узнать, откуда привезли партию такой непривычной и нарядной одежды.

За исключением подобных мелких недоразумений жизнь в Корояке дарникской ватаги протекала вполне ровно и благополучно.

С первыми лучами солнца все на их дворище приходило в движение. Две тройки подправляли тын свежими дубовыми бревнами, еще две превращали сараи в ладные жилые избы и строили конюшню для будущих коней, пятая тройка отправлялась в лес и на реку за съестной добычей. Сам Дарник в сопровождении Селезня или Черны регулярно отправлялся в торговые или ремесленные ряды. Разглядывая там отдельные изящные вещицы, он поражался изощренному человеческому уму и умению и вместе с тем часто не мог взять в толк, для чего все это изощрение нужно. Объяснял его себе женской привередливостью: именно женщины требуют себе все новых и новых красивых безделушек, и сильно его раздражали бестолковые мужчины, угождающие им. Вот он никогда не будет так стелиться ни перед одной женщиной, думал про себя Дарник и действительно отказывался покупать Черне и Зорьке какие-либо украшения или благовония.

Наблюдая за работой ремесленников, Дарник вынужден был расстаться с прежними своими иллюзиями и понял, что многого он в жизни так и не сумеет освоить: будь то муравьиная скрупулезность ювелиров, удивительные кирпичные арки каменщиков или медные сосуды литейщиков. Ему нравилось бывать на речной пристани, смотреть, как строятся купеческие ладьи, как подгоняются доски, как заливают специальным варом малейшие щели, как устанавливают мачту и кладут балласт для устойчивости. Рано или поздно он непременно снарядит целую флотилию таких судов, давал себе слово Дарник, пригодных и к мирной торговле, и к внезапному военному нападению. Вместо того чтобы путешествовать одному и вечно всего опасаться, он будет путешествовать с вооруженным отрядом, всегда способным за себя постоять.

Много нового узнал он и о воинских порядках Корояка. Прежние рассказы о многотысячных княжеских дружинах оказались полным вымыслом. Одну постоянную тысячу гридей имел только каган русов, остальные князья в силах были содержать от трехсот до шестисот воинов. Оплата везде была примерно одна и та же: по одной векше на рядового гридя в день, лишь каган платил полторы векши. Десятские получали по две – четыре векши, сотские по пять – десять. Дарник легко подсчитал, что содержание одной сотни гридей обходится в одиннадцать-двенадцать тысяч дирхемов в год. Про общее количество денег, поступающих в княжескую казну от податей и торговых пошлин, ему доведаться не удалось, но понятно было, что дружина «проедает» их большую часть. Неудивительно, что самый мирный князь вынужден был поэтому каждое лето отправляться за богатой добычей. В северных лесах поживиться было нечем, и острие военных походов неизменно поворачивало в южную сторону. Там лежала богатая Хазария, чьи каганы и беки давно наловчились использовать военную силу русов в своих интересах. Некогда хазарское войско совершало глубокие рейды на все четыре стороны, с тех пор Хазария считала эти земли своей собственностью. Поэтому любой воинский отряд легко получал у них грамоту на сбор податей в той или иной части их «обширной страны». Две трети собранных податей отсылались хазарам, одна треть оставалась самим сборщикам. Простое вроде бы дело, но хитрость заключалась в том, что почти всегда сборщикам податей приходилось встречаться с вооруженным отпором, который успешно ослаблял как дружины русов, так и хазарских данников. Очевидная нелепость и несправедливость такого порядка никого не удивляли и не возмущали, напротив, вносили некую определенность и ясность в круговорот княжеской жизни.

Размышляя об этом, Дарник по-другому оценил слова матери о Смуге Везучем. Если раньше ее славословия в адрес деда воспринимались как речи любящей отца дочери, то теперь они представились как рассказы о действительно большом человеке. Взять хотя бы ту же Засеку, за которой у бежечан возникало совсем иное чувство безопасности, чем у каменчан, не имеющих такой сплошной ограды. Или категорический запрет старосты на дорогие вещи в селище из нежелания привлекать внимание человеческих хищников. А так: нет ничего, кроме еды и простой одежды, – нет и соблазна у посторонних людей.

Помимо хозяйственных работ на дворище каждое утро и каждый вечер все ватажники брали в руки оружие и до седьмого пота упражнялись с ним. И никто не смел отлынивать, потому что вожак сразу все замечал и тут же становился в пару против лодыря и мог изрядно его поколотить. В соответствии со склонностями бойников Дарник вскоре разделил их на щитников и лучников, с тем чтобы они все время держались друг подле друга: щитник прикрывает щитом и копьем себя и стоящего сзади лучника, а тот из-за прикрытия спокойно посылает в цель стрелы и сулицы.

Для создания глухой непроницаемой стены круглые, овальные и каплевидные щиты подходили неважно, зато прямоугольные были в самый раз. Но объяснить это ватажникам оказалось так же трудно, как когда-то бежецким подросткам. Они полагали, что чем больше щит, тем он тяжелее и в настоящей рукопашной будет скорее мешать. Чтобы доказать обратное, Дарник сам изготовил нужный щит. Взял более тонкие дубовые дощечки, чем применялись для круглого щита, и наложил поперек них два десятка ребер жесткости из толстой каленой проволоки, а поверх ребер обтянул щит бычьей кожей. Водрузив на стрелковую мишень свой щит и рядом круглый хлыновский щит, он приказал Кривоносу взять самый большой меч и бить по ним. Кривонос старался изо всех сил: круглый щит раскололся после третьего удара, у прямоугольного лопалась кожа, наполовину перерубалась проволока, но сам щит оставался целым. Поддался он только тяжелой секире, и то после того, как Кривонос несколько раз ударил в одно и то же место. Больше никого убеждать не пришлось, и через неделю у каждого из щитников появилось по два прямоугольных щита: основному и запасному. Дарник распорядился украсить их изображением рыбы, дабы каждый мог видеть, с чьим именно бойником имеет дело.

Изменениям подверглось и другое оружие. Лепестковые копья вытеснили все остальные копья. Прежнее ухарство сражаться с непокрытой головой заменилось обязательным ношением стального, глубоко надвинутого шлема. На смену тяжелым секирам в качестве второго ударного оружия пришли легкие, пригодные к метанию топоры. Обычные охотничьи луки в полтора раза увеличились в размерах и теперь мало чем уступали степным лукам в дальности стрельбы, правда, натягивать их приходилось уже с удвоенной силой. Специально для щитников было изготовлено по шесть метательных дисков на щит, чтобы и они не были беспомощны перед дальним противником. В полное вооружение были включены также колчан с двумя сулицами и по пять метательных дисков. Словом, все делалось для того, чтобы большую часть врагов уничтожить еще до первого рукопашного столкновения.

Но все это лишь ненадолго развлекало ватажников. Дарник сильно ошибался, полагая, что созданная им упорядоченная гарнизонная жизнь может удовлетворить молодых, полных нерастраченного пыла парней. Все чаще среди них заходили разговоры, что коль скоро их все равно приговорят к изгнанию, то не лучше ли уже сейчас пуститься в путь, пока еще идет только первый летний месяц и можно до холодов устроить себе, подобно хищным арсам, лесное бойницкое братство.

Опытный Быстрян, и тот признал:

– Они будут только дуреть, если не направить их дурную силу в нужное русло.

2

Лучшим применением вольных бойников считалось охранное сопровождение купеческих караванов-обозов. Но тут все «хлебные места» давно были уже поделены, и чужаков никто не хотел подпускать. Да и слава за дарникцами и их вожаком ходила неважная. К сожженному городищу и захваченной ладье молва добавила немало других «подвигов». Говорили о новом разбойном братстве, созданном в глубине верховых лесов, чьим передовым отрядом являются прибывшие молодцы, о намерении братства захватить Корояк, о его желании обложить торговый путь по Танаису своей особой данью. Усиленная боевая подготовка дарникцев за забором дворища только подтверждала такие слухи.

Рыбья Кровь лишь усмехался, когда Черна с Зорькой приносили ему с торжища подобные новости. Проще всего было ослабить поводья и стать такими, как все: больше бывать на людях, заводить с соседями дружбу, не пропускать народных развлечений. Но все это было бы унизительным заискиванием, считал Дарник. Если даже в Бежети он всегда вел себя по-своему, то почему должен что-то менять в себе здесь, в далекой княжеской столице?

И вот когда он уже стал прикидывать, а не податься ли в самом деле всей ватагой в другие места, в ворота дворища постучал посыльный от воеводы Стержака. Дарника с ватагой призывали выступить в поход против взбунтовавшегося городища Ивицы. Дарник был в восторге: значит, с его ватагой начали считаться, значит, его почти приняли на княжескую службу, значит, вот он, случай проявить свое ратное умение. Ватажники обрадовались не меньше его. Сразу закипела работа по сборам в дорогу. Оружие, продукты, всевозможные дорожные вещи. На дворище решили оставить кроме женщин двух гребцов, еще не полностью оправившихся от ран, и Селезня. Остальные пятнадцать бойников, включая самого вожака, готовились к выступлению. С собой брали и малую телегу с рабочей лошадкой, которая служила у них для подвоза бревен.

За суетой сборов как-то не очень обратили внимание, куда и зачем идут. Это выяснилось через два дня, когда воеводское войско из двух сотен ратников выступило за частокол посада. Княжеские гриди составляли в нем лишь четверть, остальных набрали из купеческой челяди и вольных бойников. Шли каждый своей ватагой. Дарникцам указали место в хвосте колонны, там, где стояло густое облако пыли. За ними, правда, шли еще две ватаги, поэтому обвинять кого-то в намеренном пренебрежении не приходилось.

Дарник сразу увидел свою ошибку – все вожаки, даже десятские пешцев, и те ехали непременно верхом. Ничего, что потом они тоже встанут в общий пеший строй, зато на марше могут с важным видом скакать то вперед, то назад, якобы чтобы получать от воеводы нужные указания. Хорошо еще, что никто открыто не посмеивался над его, Дарника, безлошадностью. В конце концов у него ноги длинные, он и на них может спокойно обгонять общий строй. Но прошло несколько часов, и Рыбья Кровь почувствовал досаду уже от того, что никто к нему ни с чем не обращается.

Прислушиваясь к разговорам чужих ратников, он постепенно уяснил себе суть происходящего. Городище Ивица являлось главным поставщиком в Корояк лучших сыров и колбас и уже лет пять как было взято на откуп младшим братом Стержака Рохом. Все бы ладно, если бы Рох, как большинство откупщиков, должным образом управлял товарным обменом между Ивицей и княжеской столицей. Он же умел лишь хорошо считать причитающееся ему, сплошь и рядом обманывая ивцев на поставках товаров из города. Кончилось тем, что городище собрало сход и порешило впредь обходиться без такого откупщика, нанять себе счетовода из города, и пусть тот ведет их дела как следует. Многие из ратников соглашались, что ивцы правы и будь в городе князь, он бы все решил в их пользу, Стержак же торопится действовать по-своему, чтобы защитить интересы младшего брата. Но, говоря так, ни один челядинец или бойник не пытался осудить воеводу, а напротив, каждый опасался, что дело закончится одними переговорами, всем хотелось настоящей драки. Дарник их прыти не очень-то понимал: неужели они сами нисколько не опасаются быть убитыми или изувеченными? Спросил Быстряна. Тот лишь ухмыльнулся:

– Ратникам о таком думать не положено.

Ивица от Корояка находилась в пятнадцати верстах, поэтому по хорошо наезженной дороге прибыли к городищу, едва солнце перевалило за полдень. Прибыли и слегка оторопели от открывшейся картины.

Городище, стоявшее на берегу узкого и длинного, версты на три, озера, оказалось брошенным. Благоразумные ивцы не стали много мудрить со своей защитой, а просто разобрали все бревенчатые дома и ограду, переправили их на остров посреди озера и сложили себе там новое поселение. Плотничьи работы продолжались там и сейчас, но та часть забора, что была обращена к карательному войску, уже стояла на месте, видимо, на случай, если ретивые короякцы попытаются подступиться к острову вплавь.

Даже самому неопытному челядинцу было очевидно, что той легкой взбучки беззащитному городищу, на которую все рассчитывали, явно не получится. Понимали это и вожаки ватаг во главе с воеводой, но делали вид, что хорошо знают, как можно справиться с бунтовщиками.

Из всего ополчения, пожалуй, только Дарник не чувствовал ни малейшего смущения. Раз его пригласили исполнять здесь чужую волю, он ее исполнит. И охотно готов поучиться у более опытных вожаков. Его безлошадность сыграла полезную роль – никто никуда его не звал и ничего ему не указывал, и можно беспрепятственно все замечать и мотать на ус. Как разбивают большой военный стан, как выставляют сторожевые посты, как раскладывают личное оружие и военные припасы, как кто кому подчиняется, а если не подчиняется, то почему? Любопытно было и поведение противника. Ивцы занимались своими повседневными делами, словно не замечая нависшую над ними угрозу. Их долбленки как ни в чем не бывало скользили по всему озеру, стараясь лишь не приближаться к короякцам на лучный выстрел. Вечером стало еще смешней, когда увидели, как с противоположного берега озера пастухи загоняют в воду стадо коров, и те вплавь добираются до острова.

Воевода хотел направить на другой берег часть людей, чтобы те наутро воспрепятствовали таким вольготным плаваниям. Вожаки возразили: ратников и так недостаточно, чтобы делиться еще надвое, а ну как ивцы сами нападут на один из отрядов, второй ни за что не успеет к нему на помощь. Решили пока со вторым отрядом повременить и всеми силами заниматься строительством плотов.

Утром все опять были свидетелями плывущих на пастбище коров. Срочно собрали полсотни конников и отправили их вдоль берега на противоположную сторону. Но дальние края озера оказались сильно заболочены, и, пока конники искали нужный объезд, ивцы преспокойно угнали свое стадо в глубь леса, заодно высадив в помощь пастухам на долбленках две дюжины лучников, которые тут же растворились в лесной чаще.

К обеду конники вернулись с десятью ранеными и тремя убитыми. Затея с наказанием Ивицы принимала нежелательный оборот. Тут кто-то из вожаков вспомнил о поджигателе городищ Дарнике. Стержак призвал его на совет вожаков и после разговоров с другими десятскими обронил как что-то маловажное:

– Говорят, ты с помощью особого камнемета сжег такое же городище?

Спроси он об этом еще накануне вечером, Дарник с готовностью предложил бы свои услуги. Но теперь настроение у молодого бойника было совсем не то.

– У меня не было никакого особого камнемета, только зажигательные стрелы, – глядя в глаза воеводе, ответил он.

Стержак нахмурил брови, но настаивать на своем не стал.

Весь следующий день шло усиленное строительство плотов и изготовление из веток больших щитов-укрытий от стрел.

Утром третьего дня двадцать плотов с полутора сотнями короякцев попытались приблизиться к городищу. Возле острова их окружили быстрые долбленки ивицких лучников и открыли такую стрельбу, что ни о какой высадке думать не приходилось. С большим уроном флотилия плотов повернула назад, к берегу. Ватага Дарника в их заплыве не участвовала, охраняла обоз – у пренебрежительного отношения тоже оказались свои преимущества.

После новой неудачи в стане осаждающих воцарилось полное уныние. Отряды конников снова и снова отправлялись ловить пастухов с коровами, и однажды им действительно удалось пригнать полтора десятка коров и пленного пастуха. Большую часть дня ратники спали, играли в кости, допивали последние хмельные меды, ссорились и дрались между собой. Дарник не скрывал своего разочарования – вот она, выходит, какая служба у настоящих воинов. Его ватага была единственным отрядом, который трижды в день выходил на соседний луг и усиленно занимался боевыми упражнениями. Другие ратники над ними лишь посмеивались: учиться в бою надо, а не на детских игрищах.

На шестой день осады Рыбья Кровь проснулся перед самым рассветом. Какое-то непонятное беспокойство овладело всем его существом. Он вылез из шалаша и внимательно осмотрелся. Над озером и берегом снежным комом висел плотный туман, предвестник жаркого солнечного дня. Сторожа несли свою охранную службу, собаки лаяли, но непонятно было, на лесное зверье или на плывущие по озеру долбленки.

Следом за Дарником выбрался из шалаша и Быстрян.

– Самое время для налета, – позевывая, определил он. – Хазары именно его всегда и выбирают, не ждут, как мы, чтобы настрой пришел и все видно было.

– А можно вообще нападать без настроя? – полюбопытствовал Дарник.

– Если вышел в поле, то настрой всегда должен быть.

– Ну, так пошли, пободаемся?

– А пошли.

Они стали поднимать других ватажников и выводить их на сверхраннее боевое занятие. Повинуясь своей озабоченности, Дарник велел всем облачиться в доспехи. Так и пошли из стана, пошатываясь от зевоты, едва не роняя щиты и сулицы.

Через два десятка шагов повозки стана исчезли в тумане, как будто их и не было. Прошли еще немного по короякской дороге и вдруг услышали позади воинственный вопль десятков людей. Потом еще один, сопровождаемый топотом копыт.

Все, сбившись в кучу, остановились и настороженно обернулись назад.

– Ну вот, дождались, – сердито сказал Быстрян.

Из стана доносились лязг оружия и вопли избиваемых людей.

Теперь и остальные ватажники поняли, в чем дело, заволновались и растерянно посмотрели на вожака. Быстрян глянул с тем же вопросом: что будем делать?

– В линию. Сомкнуть щиты. Приготовиться! – скомандовал Дарник, запоздало сожалея, что не все оружие взяли с собой. – Луки и стрелы.

Ватажники привычно выстроились в две шеренги: в первой было восемь щитников, во второй пять лучников и два пращника. В стане тем временем шла настоящая, невидимая отсюда бойня. Наступать или стоять на месте – Дарник колебался. Вот из тумана выскочил бойник в одних портках, с разбитой и окровавленной головой. Шарахнувшись от наставленных на него копий, он опрометью кинулся по дороге прочь. За ним появились еще трое короякцев с выпученными глазами, тоже в портках, но с мечами в руках, и помчались мимо ватаги следом за первым беглецом. Дальше бегущих короякцев уже трудно было сосчитать, многие были в крови, другие совершенно невредимые, и все они бежали прочь от ивцев.

Один из новичков испуганно посмотрел им вслед.

– Туда гляди! – рявкнул Дарник, указывая в сторону стана.

Этот его непривычный рык привел в чувство и младших и старших.

Позади толпы бегущих показались конные ивцы, которые направо-налево лупили обухами топоров бегущих врагов.

– По лошадям стреляй! – закричал Рыбья Кровь.

Пять стрел и два камня понеслись навстречу всадникам, потом еще и еще.

Самым страшным было, если бы лошади врезались в щитников, но этого не случилось. Раненые животные вставали на дыбы, падали или в последний момент сворачивали в сторону перед остриями копий. Никогда ни до, ни после не испытывал Дарник подобного цепенящего ужаса перед этой мгновенно возникающей из тумана и исчезающей опасностью. Спасала лишь собственная выучка. Тело действовало словно само по себе, оно не только снова и снова натягивало тетиву лука, но и умудрялось следить за окружающим. Два проскочивших мимо конника попытались атаковать ватагу со спины. Один получил стрелу от Дарника, второй успел ударить топором по луку, которым прикрылся Меченый, но тут же был стащен с лошади и убит Быстряном.

Возникло короткое затишье. Рыбья Кровь выскочил из-за прикрытия щитников и принялся ловить бегущих короякцев.

– Здесь стоять! – орал он им, за шиворот подтаскивая к лучникам.

Быстрян делал то же самое с другого края. С той же готовностью, что и бежали, короякцы послушно становились на указанное место.

– Вперед пошли! – скомандовал Дарник, и ватага медленно, сохраняя линию неприступных щитов, двинулась к стану.

Туман понемногу редел. Через несколько шагов показались крайние повозки. Здесь побоище все еще продолжалось. Десяток короякцев, прижавшись спинами к двум телегам, отбивались от наседавших ивцев. Тех было в три раза больше, но это им скорее мешало.

Появление ватаги Дарника переключило внимание нападавших. Человек двадцать пеших ивцев устремились на нового противника. Все они были без доспехов, вооруженные только круглыми деревянными щитами, топорами и палицами.

– Сулицами бей! – приказал Дарник, и залп метательных копий буквально смел первую шеренгу неприятеля.

Повезло, что и у щитников имелись с собой колчаны с двумя сулицами. Дарник, а следом за ним и другие выхватывали у них сулицы и передавали в задние ряды короякцам. Дружный обстрел и неприступный ряд щитов и копий сделали свое дело. Ивцы так и не смогли сойтись в рукопашной, где бы они могли взять верх благодаря численному превосходству. Беспомощно размахивая топорами в сажени от дарникцев, они представляли собой отличные мишени, которые легко было поражать. Но откуда-то появлялись все новые подкрепления, поэтому исход сражения был не совсем ясен.

Неожиданно на помощь двум ватагам короякцев пришел третий отряд, собранный в лесу Стержаком. Ивцы дрогнули и стали беспорядочно отступать к берегу, к своим долбленкам. Короякцы с торжествующими воплями устремились за ними. В том числе и те, кто прятался за строем дарникцев.

– Стоять! – остановил своих бойников Дарник. – Лошадей ловите, – приказал он лучникам.

– А туда? – указал разгоряченный Борть в сторону долбленок.

– Не жадничай, пусть и другие проявят себя. – Дарник вложил в свои слова всю язвительность, на какую был способен, но ее никто как следует не оценил.

Он внимательно осмотрел ватажников. Быстрян получил легкую рану в грудь от брошенного топора, да один из новичков Лисича «поймал» сулицу в мягкие ткани плеча.

Солнечные лучи прогнали последнюю туманную дымку, и поле битвы открылось во всей своей удручающей красе. Судя по количеству долбленок, на берег высадилось до полусотни ивцев, еще три десятка их конников ударили по стану с другой стороны берега. Из всех уцелела лишь половина. У короякцев, впрочем, убитых оказалось в два раза больше. Не было ни одной ватаги, которая не понесла бы самые серьезные потери, поэтому дарникцы со своими двумя легкоранеными выглядели на их фоне крайне вызывающе. Дарник не понимал этого, наоборот, считал, что сейчас все будут его хвалить и восхищаться тем, что он так здорово сохранил своих людей и спас всю короякскую рать от полного разгрома.

Как же он удивлен был, когда на спешном совете оставшихся в живых вожаков Стержак обвинил его в желании увести свою ватагу назад в Корояк, мол, в тумане они заблудились и по неопытности пошли не в ту сторону, в какую намеревались. Нелепость такого вывода была настолько очевидной, что Дарник в первую минуту даже не нашелся что ответить.

Все присутствующие с любопытством ждали его оправданий.

– Если ты, воевода, ночью отойдешь по большой нужде в сторону Корояка, то это тоже будет считаться бегством?

Вожаки заулыбались, кто-то даже прыснул от смеха.

– Никто в такую рань не выводит воинов на боевые занятия, – гнул свое воевода.

– Наверное, души убитых больше всего сейчас жалеют, что я их в такую рань тоже не вывел на боевые занятия, тогда бы они все были живы.

Стержак досадливо передернул плечами:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что лучше всех знаешь, как можно захватить Ивицу?

– Знаю и могу.

Сказав это, Дарник обвел гордым взглядом присутствующих. В эту минуту он готов был управлять хоть всеми воинами княжества.

Вожаки молчали. Их прежнее высокомерное отношение к безусому юнцу разом улетучилось. Никто, конечно, не собирался передавать ему общее управление ратью, но брошенный им вызов каждый запомнил накрепко.

Между тем события у Ивицкого озера продолжали развиваться сами по себе, уже без чьего-либо управления. Первое изумление от пережитого страха прошло, и многие короякцы пребывали в полной растерянности: как быть дальше? От острова к берегу направилась долбленка с переговорщиками. Встречали их не насмешками, какими обычно приветствуют побежденную сторону, а угрюмым молчанием. Да и как было не помалкивать – из всех убитых ивцев железные доспехи имелись у пяти-шести человек, остальные были обыкновенными селянами, более привыкшими управляться с сохой и косой, чем с оружием. Так что насмешки подошли бы больше осажденной стороне, сумевшей почти победить втрое превосходящее число профессиональных воинов. Переговоры касались возможности забрать и похоронить своих убитых.

И скоро два огромных погребальных костра, разделенные водной гладью, возносили души погибших в потусторонние чертоги.

Во время сбора своих погибших и раненых сотоварищей хитрые ивцы сообщили сторожившим им короякцам, что хотят дать хорошую откупную виру на каждого из ратников, поэтому, когда начались переговоры с воеводой и вожаками, тем уже невозможно было отказаться – весь стан хотел мира, дирхемов и возвращения домой. Каждому бойнику ивцы предложили по пять дирхемов, вожакам – по двадцать, Стержаку и его обиженному младшему брату по пятьдесят. Правда, во время выплаты выяснилось, что общего количества монет у ивцев не хватает, поэтому вожакам они могут дать лишь по десять дирхемов, а воеводе с братом – по тридцать. Стержак попробовал воспротивиться такому лукавству, но бойники зашумели, и сделка была совершена.

Дарник только посмеивался – уловка осажденных пришлась ему по вкусу. Его ватага получила семьдесят дирхемов, едва ли не больше всех, а сам он еще десять. Не бог весть какая плата, но ватажники радовались ей, как малые дети медовым пряникам.

При выступлении войска в Корояк Рыбья Кровь, не дожидаясь команды, вывел свою ватагу в голову колонны. На возмущенный ропот вожаков и недовольство Стержака рассудительно заметил:

– У моих бойников самый лучший вид. Или вы хотите выставить вперед самых побитых и потрепанных?

В самом деле, пятнадцать вышитых рубах-кафтанов и пятнадцать лепестковых копий, не говоря уже об одинаковых «рыбных» щитах придавали его ватаге строгий и опрятный вид на фоне других ратников с разнообразным, порой чересчур кичливым вооружением. Рядом с телегой и щитниками на четырех трофейных лошадях гарцевали сам Дарник со своими старшими.

Так они и въехали в Корояк, где горожане уже были наслышаны о происшедшем. Особых восторгов никто из встречающих горожан не выражал, но боевой вид ватаги Дарника всем бросался в глаза.

3

Честно говоря, столь резких перемен для себя Рыбья Кровь не ожидал. В городе только и разговоров было о его бойниках, которые одни сохранили присутствие духа при нападении на лагерь сотен (никак не меньше) «свирепых» ивцев. Теперь во всех рядах Дарника узнавали и радушно приветствовали. Многие стремились просто подойти и поговорить с ним. Сначала это было даже приятно, и в ответ хотелось сказать что-то не менее приятное. Но потом он почувствовал, как этот чужой восторг и любование вынуждают его против собственной воли говорить и делать совсем не то, что бы ему хотелось. Вот оно, то испытание медными трубами, о которых он читал в свитках, не очень понимая, о чем идет речь. Надо было что-то срочно предпринимать, чтобы вернуться к прежнему уравновешенному и отстраненному от всех состоянию.

Просто избегать посторонних было как-то слабовато, и Дарник решил их самих отучить от излишней назойливой приветливости. Стал размещать по ремесленным мастерским заказы своей ватаги и тянуть с оплатой, а всех самых достойных девушек посада напропалую принялся приглашать в свои наложницы и называл трусами и неповоротливыми мешками чужих гридей и бойников, кто участвовал в осаде Ивицы. Такой подход немедленно привел к желаемым результатам. Вскоре кругом заговорили о его непомерной спеси и хвастовстве. Все больше людей перестало с ним заговаривать и здороваться. И Рыбья Кровь вздохнул с облегчением.

Впрочем, на желающих вступить в его ватагу это никак не отразилось. Каждое утро у ворот их дворища собирались двадцать, а то и тридцать молодых вооруженных парней, хотевших стать под их рыбное знамя. Среди них были как бездомники, так и отпрыски состоятельных семей. У дарникцев все они получили прозвище ополченцев.

Кормить такую ораву было накладно, да и на дворе места для них не хватало, поэтому Дарник придумал уводить их вместе с ватажниками за ограду посада, на дальнее Гусиное Поле, и устраивал боевые занятия среди гусей и телят.

Быстрян шутливо посоветовал ему со всех ополченцев брать отдельную плату, зачем, мол, даром учить их для чужих ватаг. Как обычно, выслушав его, Маланкин сын поступил по-своему: приставил к ополченцам в качестве учителей всех своих бойников. И опять угодил в яблочко – уча других, учусь сам: ватажникам их новое положение пришлось по душе, и то, что еще вчера им было в тягость, вдруг предстало совсем иначе, когда они сами принялись распоряжаться собственными учениками. Дарнику оставалось лишь наблюдать со стороны и время от времени поправлять зарвавшихся «учителей».

Поход в Ивицу заставил его многое переосмыслить. Никто не ожидал от Стержака и его помощников большой личной доблести, важнее было услышать от них мудрое распоряжение или точное предвидение намерений противника или, на худой конец, хорошее ободряющее слово, придающее дополнительные силы. Значит, то же самое требуется и от него для своих ватажников. И если он собирается быть хорошим вожаком, то должен сам поменьше вступать в единоборства, а больше действовать доходчивой убедительной речью.

Понаблюдав, как разговаривают со своими ратниками другие вожаки, он перенял от них манеру покрикивать на подчиненных и делать язвительные замечания и вместо прежнего всегда ровного тона стал приучать себя к тону изменчивому – то ласковому, то сердитому, чтобы кроме смысла самих слов ватажники всегда чутко вслушивались в сам голос и могли за спиной вожака сколько угодно судачить, что такое его могло рассердить или обрадовать.

Полученный опыт в виде выскакивающих из тумана конных и пеших воинов изменил и его представление о ратном сражении: оказывается, можно не только чинно выстраиваться друг перед другом и дожидаться, пока достроится противник, но и нападать без соблюдения какого-либо ритуала. И большая часть боевых упражнений на Гусином Поле отныне была направлена именно на быстроту действий: раз – и прямая линия щитников выгибается в полукольцо, два – один ряд превращается в два, три – первый ряд встает на одно колено и упирает копья в землю, четыре – щитники разворачиваются боком, и из-за их спин выскакивают на вылазку лучники с мечами и топорами, пять – лучники, прекратив рукопашную, возвращаются под защиту щитов. Большое количество новичков только способствовало этим придумкам Дарника. Никто из ватажников не возражал, бой у Ивицы убедительно показал пользу приобретенных навыков, да и собственное послушание в присутствии еще более безропотных ополченцев выглядело как завидное знание тайн воинского мастерства.

Перемены коснулись и вооружения. Для щитников лепестковые копья оказались не нужны, их сменили обыкновенные пики увеличенной длины. Лучникам в тяжелых доспехах было не очень сподручно, и они сменили их на легкие безрукавки со вшитыми стальными пластинами. Обретение своей маленькой конной группы заставило задуматься и об ее снаряжении. Прямоугольный щит с острыми углами мог ранить коня, поэтому был выбран небольшой щит овальной формы. А привычная безрукавка была превращена в целый кафтан, полы которого со вшитыми стальными пластинами закрывали бедра и голени всадника.

Наладив на Гусином Поле нужный порядок, Дарник все чаще оставлял командовать вместо себя Быстряна, а сам приступил к осуществлению своей бежецкой мечты о боевой колеснице. Была куплена двухколесная повозка с большими тяжелыми колесами, по весу равная обыкновенной телеге. В Корояке на многих повозках уже применялись колеса не из сплошных досок, а с прочными дубовыми спицами. Одному из тележников Дарник заказал сделать два таких колеса в человеческий рост. Тележник слегка удивился, но сделал. Двуколка, став в два раза легче, сразу приобрела нужную подвижность и разворотливость. С двумя хорошими упряжными лошадьми она мало уступала в скорости скачущему всаднику.

Первые испытания колесницы на Гусином Поле выявили ее сильные и слабые стороны. Да, стоя на ее дощатом настиле, два лучника возвышались над самым высоким всадником и могли вести гораздо более прицельную и быструю стрельбу, чем конный лучник, но и сами представляли собой прекрасную мишень. Для их защиты по краям настила пришлось установить высокое глухое дощатое ограждение, отчего двуколка приобрела довольно уродливый вид. Но такое уродство смущало Рыбью Кровь меньше всего, главное, чтобы было надежно.

Ватажники смотрели на его возню с колесницей с недоверием, считая, что три бойника, стоящие на земле, гораздо полезней. Один лишь Меченый сразу догадался о достоинствах боевой двуколки и охотно включился в ее обкатку, пытаясь еще что-то улучшить. Для возницы придумал снизу ступеньку, чтобы, упираясь в нее ногами, он имел твердую опору и не мешал лучникам. Именно ему принадлежала идея установить на колеснице малый камнемет. Дарник и сам думал об этом, только не знал, как можно его укрепить на столь малой площадке, где едва хватало места для двух стрелков и возницы. Не особо мудрствуя, Меченый предложил установить камнемет у заднего бортика.

– Но ведь тогда нельзя будет стрелять вперед, а только назад, – недоумевал Дарник.

– Ну и что? Двуколка может развернуться в любую сторону, стоя на месте, – ответил тростенец.

В самом деле, лихо подъехав к любому месту, не слезая с двуколки, одними поводьями можно было развернуть ее в противоположную сторону. Оставалось только надеяться, что глуповатый противник не увильнет, а будет упрямо лезть прямо под выстрелы камнемета.

Изготовление метательного орудия в виде большого арбалета заняло не так уж много времени – ведь подобное Дарник уже делал в Бежети. Опробование камнемета они с Меченым и Селезнем проводили вдали от посторонних глаз. Стрельба россыпью камнями или тремя стрелами привела Меченого с Селезнем в полный восторг. Тростенец загорелся получить первую колесницу в распоряжение своей тройки. Дарник не возражал.

С каждой новой стрельбой росла сноровка и меткость колесничих, они уже не только могли накрывать своими камнями дальние большие купы кустарника, но и освоили попадание одним камнем точно в цель. Главное преимущество камнемета выявилось при стрельбе «орехами» – двумя десятками железных шариков величиной с лесной орех. На дальнем расстоянии орехи и был орехами, потарабанили по мишени, и все, зато при выстреле с пяти саженей толстые доски мишени тут же превратились в решето. Дарник даже поежился, живо представив себе, как трех вооруженных бойников, стоящих вместо мишени, эти шарики пронизывают насквозь со всеми их щитами и бронями. Было что-то невероятное в том, что такое грозное оружие вот так просто попало в руки его ватаги, словно он бросил вызов самому богу войны, невзначай открыв одну из его сокровенных тайн. Первым побуждением было даже уничтожить и камнемет, и колесницу, выбросить подальше все орехи и вернуться в старую действительность, но, взглянув на сияющее лицо Меченого, Дарник понял, что злой дух выпущен и назад его уже ни в какой погреб не загонишь. Оставалось надеяться, что новшество останется долго никем не замеченным, ведь не стали перенимать его ухватки бежецкие братья, не пользуются всем оружейным арсеналом, что продается на городском торжище, и местные гриди, так почему кто-то захочет скопировать его колесницу?

Быстрян, когда Маланкин сын поделился с ним своими опасениями, охотно высказал суждение старых воинов, почему никто не стремится перенимать лучшее вооружение:

– Во всяком оружии сидит дух смерти, и если ты захочешь поменять оружие, то этот дух смерти может обидеться и наказать тебя. Вот у ромеев есть жидкий огонь, но никто не доискивается, как бы им овладеть. Сражаются тем, чем сражались и побеждали твои предки.

– Но я же доискиваюсь, и жидкий огонь тоже взял бы, – возражал молодой бежечанин.

– Это потому, что тебя еще жареный петух не клюнул как следует. Первое серьезное ранение, и ты станешь таким же суеверным, как все, – печально произнес рус.

Дарник только усмехнулся про себя: что эти старики могут понимать, я не раб своей судьбы, а ее хозяин, как хочу, так и поверну свою жизнь и свое ратное счастье. По утрам он теперь просыпался с улыбкой на лице. Казалось, исполнялось его недавнее пророчество о сильной и яркой жизни, которая всегда будет лучше любой другой. Две ласковые и веселые девушки подносили таз для умывания и чашку с освежающим квасом. За дощатой перегородкой ждали Селезень и хлыновец Терех, готовые бегом выполнять любые поручения. Первым в вожацкий дом являлся начальник ночной стражи, сообщить о происшествиях за ночь на дворище и в посаде. Потом приходили остальные старшие. За едой кто-то обязательно рассказывал что-нибудь смешное про своих младших напарников, и день начинался с хорошего громкого смеха. Еще не выйдя во двор, Дарник уже знал, что непременно что-то совершит в этот день полезное и важное. Так оно и случалось. Три человеческих развития, о которых когда-то говорил Тимолай, дружно шли у него рука об руку. Как следует подумав о себе, он легко переходил на людей ближних – свою ватагу, мысленно увидев каждого бойника и вспомнив, что важного происходит с ними и как их всех следует направить, затем возникали люди дальние – ополченцы и знакомые ремесленники, с которыми надлежало тоже что-то решить и сделать.

Поэтому, выйдя из дома, он тут же начинал безостановочно и целенаправленно действовать, приковывая к себе внимание всех, кто находился рядом. Не давая себе ни минуты покоя, он тем самым получал право не давать покоя другим. Но если бы кто решил, что вожак чересчур много трудится и устает, он бы очень сильно ошибся. Уставать можно, лишь работая по принуждению, а когда так, как он, в полную свою волю, то и не было особой усталости. Наоборот, ощущение редкой полноты жизни переполняло Дарника, он чувствовал себя в нужном месте в нужное время занятым делом, которое полностью соответствовало его силам и желаниям.

Все это продолжалось до тех пор, пока однажды на Гусиное Поле не пожаловал известный торговец льном и воском Заграй и не предложил дарникцам наняться к нему в охранники торгового обоза. Совсем недавно Рыбья Кровь только об этом и мечтал, но сейчас почему-то совершенно не обрадовался.

– Я должен ждать княжеского суда, – попытался он отвертеться.

– Князь вернется с первым снегом. Ты еще не один раз успеешь съездить в охранении. Или заробел?

– Стержак не согласится.

– С воеводой я сам говорить буду. Платой тоже, не бойся, не обижу. Вечером приходи, потолкуем.

Заграй пришпорил коня и потрусил прочь, Дарник задумчиво смотрел ему вслед. Подошел Быстрян.

– Что он хотел?

– Зовет в охранение своему обозу.

– Дело, видно, не простое, иначе бы он к тебе не пришел.

Дарник удивлялся самому себе: как это так, что он сомневается, отправляться ему в путешествие или нет? И приятная убаюкивающая жизнь в Корояке сразу показалась ему коварной и враждебной.

Вечером они с Быстряном отправились к Заграю выяснять условия поездки. Купец выставил хорошее угощение и позвал к столу десятского своих охранников, одноухого Лопату. Тот смотрел волком и сразу не понравился Дарнику.

Купцу требовалось отправить двадцать две подводы с воском и льном на торжище в Гребень, столицу Сурожского княжества. Обычный путь по Танаису, а потом вверх по Донцу был закрыт. По какой-то причине товары Заграя не могли пройти мимо хазарского Бирюча, там их обязательно задержали бы сборщики пошлин, поэтому приходилось выбирать наземный путь.

В дополнение к своим десяти охранникам нужны были еще десять бойников Дарника. Распоряжаться обозом поручалось Лопате.

– Он будет командовать в Гребне, а в дороге только я, – без малейшего смущения выдвинул свое условие Рыбья Кровь.

– Ты же не знаешь ни пути, ни мест ночевок, ни степных людей и их обычаев, – заметил Заграй.

– Для этого нужен проводник, а не вожак.

Купец слегка призадумался.

– Не переживай, малый свое дело знает, – заверил Заграя Быстрян.

– Мои охранники слушаются только его, – все еще сомневался купец.

– Хотел бы я посмотреть, как они не будут слушаться Дарника, – ухмыльнулся Быстрян.

– Я обычно одного-двух человек в самом начале повешу, остальные тут же начинают все понимать, – с серьезным видом сказал молодой вожак.

Быстрян от души расхохотался. Заграй озадаченно переглянулся со своим десятским. Дарник выдержал равнодушную паузу, хотя его так и подмывало сказать что-нибудь веское и убедительное.

– Хорошо, будь по-вашему, – согласился наконец купец.

С собой Дарник решил взять тройки Кривоноса, Меченого и Бортя, остальные две вместе с девушками под командой не оправившегося еще от раны Быстряна оставались заниматься прежними делами на дворище. Селезень слезно просился ехать тоже, и Дарник уступил, оставив Быстряну своего Тереха. По настоянию Меченого с собой брали еще и колесницу – нечего было ее оставлять без должного присмотра. Меченый установил над ней полотняный навес и прикрыл мешковиной камнемет, и теперь она мало чем отличалась от других крытых повозок.

И вот настал день выезда. С третьими петухами, когда солнце еще не поднялось над кронами деревьев, купеческий обоз выехал из посадских ворот Корояка и по хорошо наезженной дороге двинулся в южную сторону, постепенно удаляясь от загибающегося на восток русла Танаиса.

Десять купеческих молодцов, все в кольчугах и шлемах, при мечах, копьях и секирах, выглядели бывалыми воинами и свысока смотрели на дарникскую молодежь. Те в самом деле выглядели не так впечатляюще, все защитное железо было на них предусмотрительно спрятано под расшитыми рубахами, даже на железные шлемы и наручи были надеты чехлы из заячьих и беличьих шкур мехом наружу. Из оружия у каждого из дарникцев было по две сулицы, по пять метательных дисков, мечи и легкие топоры. У щитников также прямоугольные щиты, а у лучников луки с полными колчанами бронебойных игольчатых стрел и по лепестковому копью. Походный провиант и большой запас наконечников стрел и сулиц был сложен на одну из купеческих подвод, грузить их на колесницу Меченый отказался, дабы она в любой момент была готова к бою.

Для пущей маскировки колесницу поместили в середине колонны, возле нее с двух сторон гуськом вышагивали тройки Кривоноса и Бортя. Лопата отрядил четверых пеших охранников в хвост обоза, а шестерых держал при себе у головной повозки. Верхом ехали лишь пятеро: сам Лопата с двумя охранниками и Дарник с Селезнем.

Не успела их колонна отойти от города на полверсты, как к ним присоединилось еще пять подвод мелких торговцев, которые специально поджидали такую оказию, чтобы ехать вместе. Лопата был недоволен дополнительными нахлебниками, а Дарник, напротив, только рад. Как и в их обозе, каждую из повозок помимо возницы сопровождал вооруженный охранник. Таким образом, под началом Рыбьей Крови образовался хорошо вооруженный отряд в двадцать семь человек.

4

Их выступивший в путь торговый караван мало чем отличался от военной колонны на Ивицу, и Дарник легко мог представить себе, что это его первый самостоятельный военный поход. То, что рядом изображал из себя главного воеводу Лопата, скорее забавляло, чем раздражало его. После того как он утер нос Стержаку при отходе из Ивицы, какой-то купеческий десятский не представлялся ему серьезным соперником. Любопытно было только, как именно он наведет в своем новом «войске» должный порядок.

Кругом лежали хлебные поля и пастбища, на рысях проезжали городские дозоры, время от времени попадались многолюдные селища и просто работавшие на полях селяне, и разбойного нападения пока, по-видимому, можно было не опасаться. Ходко катились подводы, бодро вышагивали бойники, особое веселье царило возле одной из примкнувшей к ним повозки, на которой везли на продажу семерых рабов: четверых мужиков и трех молодых женщин.

Из обрывков разговоров вскоре выяснилось, что это были отчаянные бездельники и проходимцы: всячески отлынивали от любой работы и воровали у хозяев мелкие вещи. Глупые и беззаботные, они относились к своей поездке как к развлечению, нисколько не сомневаясь, что у иноплеменных владельцев будут вести себя точно так же, как в Корояке. Поначалу Дарник посчитал, что они больше притворяются, а на самом деле ненавидят и своего теперешнего хозяина, и его, Дарника, за то, что он не хочет освободить их, а, напротив, везет на тяжелую рабскую долю. Был готов даже, если последует хоть малейшая просьба, тут же хоть силой да освободить их или, на худой конец, пожертвовать частью выданного ему Заграем задатка для их выкупа. Решив так, он немного успокоился и стал думать, как укротить стражников Лопаты. Подъехав к Меченому, сидевшему в своей колеснице, поручил ему вырезать тринадцать одинаковых палок.

– Зачем тринадцать? – спросил тот.

– Три для меня, тебя и Бортя.

– Ага, – догадался и просиял Меченый.

Проехав первые двадцать верст, караван остановился на дневку, переждать полуденную жару. Особо придумывать ничего не надо было, потому что рядом с дорогой имелся большой, сильно вытоптанный пустырь, много раз для этой цели используемый другими торговыми караванами. Составили в круг повозки, перекусили захваченным с собой вареным мясом, выставили охранение и завалились спать. Распоряжался по-прежнему Лопата, Дарник ему не мешал, даже когда тот назначил дозорных из его бойников.

Пустив стреноженную лошадь пастись с упряжными лошадьми, Рыбья Кровь не стал спать, а раз за разом обходил составленное из повозок укрепление и, как всегда, делал полезные для себя выводы. Их стан почти из тридцати повозок и более полусотни человек сильно отличался от прежнего стана дарникцев из шестнадцати ватажников и трех шалашей. Там Дарнику удавалось всех бойников держать, даже не видя их, под своим неусыпным наблюдением, здесь же он постоянно терял нить такого наблюдения, плохо представляя, что происходит в разных концах небольшого, в общем-то, стана. А как будет, когда под его началом окажутся сто или тысяча человек? Значит, надо иметь везде свои дополнительные глаза и уши. А сами повозки, доверху нагруженные товарами? Они препятствие и для нападающих, и для обороняющихся. Но если один бок повозок снабдить высоким, сбитым из досок бортом, а в нем по две-три бойницы, то вот она, самая настоящая крепость на колесах, ничем не хуже любого бревенчатого частокола. Промежутки между повозок хорошо заполнить колесницами с камнеметами, и можно без помех крушить противника с дальнего расстояния, как тогда Хлын из-за прикрытия реки. Помешать может только излишняя теснота. Сейчас у них на повозку по два человека и две-три лошади, и места хватает, а для десяти бойников на повозку да еще с верховыми и упряжными лошадьми внутри такого круга будет не повернуться. Вот и под Ивицей круг из повозок у них был разомкнутым, что позволило ивцам совершенно беспрепятственно ворваться в стан.

Его размышления были прерваны тревогой, поднятой дозорными и сторожевыми псами. Впереди на дороге показалось облако пыли. И охранники, и возничие, похватав оружие, сбились в тесную кучу. Рыбья Кровь, как будто всю жизнь только этим и занимался, приказал Меченому развернуть в сторону облака пыли колесницу с камнеметом, остальным взять щиты, надеть шлемы и выстроиться в два ряда перед повозками. Один из купеческих стражников не спешил повиноваться, вопросительно глядя на обеспокоенного и не знающего, как поступить Лопату.

– Ну?! – рявкнул Дарник, пинком ноги едва не сбив стражника с ног.

Все сразу зашевелились в два раза быстрей.

– Может, лучше за повозками? – усомнился Лопата.

– За повозки всегда успеем, – отрезал Дарник и так посмотрел на него, что Лопата счел за благо не возражать.

Вскоре из облака пыли показались два всадника. Кожаные доспехи, меховые шапки, луки, кистени.

Позади за всадниками стал виден большой табун лошадей.

– Похоже, на продажу лошадей гонят, – определил Лопата.

Два передних всадника остановились, внимательно оглядели купеческий стан, переговорили между собой, после чего один направился к короякцам, а второй – к другим табунщикам.

Дарник с Лопатой вышли навстречу к всаднику. Это был молодой купец-бродник со строгим, почти суровым усатым лицом. После обмена приветствиями Рыбья Кровь пригласил его отведать хмельного меда.

Табунщики между тем подогнали свой табун в пятьдесят – шестьдесят голов и пустили его пастись рядом с дарниковским станом. В табуне небольших косматых степных лошадок ярко выделялись три аргамака. Дарник относился к лошадям без особого восторга, но и у него глаза загорелись при виде высоких поджарых остромордых скакунов.

Купец-бродник, выпив меда и порасспросив, почем нынче кони в Корояке, неожиданно поинтересовался, играют ли у них в городе в фигуры. Лопата ответил, что не играют. Дарник из слов купца понял, что речь идет о ромейском затрикии, и сказал, что умеет играть в эту игру. Купец сразу оживился и приказал своему человеку принести фигуры. Долго обсуждали, что поставить в заклад. Дарник сразу указал на одного из аргамаков, и спорили лишь о его достойной цене. Сошлись в конце концов на доспехах, верховой лошади с седлом и парных мечах Дарника.

Посмотреть игру собрались и короякцы, и табунщики. Смысл игры мало кто понимал, но снятые с игрового поля фигуры были доступны для всеобщего обозрения. Купец под одобрительные возгласы своих людей снимал фигур больше, и был момент, когда Рыбья Кровь с ужасом осознал, что может проиграть. Без лошади, без оружия – это был бы конец всему его верховодству. Тогда только втихаря покинуть стан и бежать от позора куда подальше. Но тут противник прозевал нападение на свою главную фигуру. Все застыли в недоумении, не понимая, почему молодой бродник так вдруг изменился в лице.

Вскочив на ноги, купец отдал распоряжение на хазарском языке. К Дарнику подвели выбранного им аргамака. После чего бродники быстро собрались и тронулись по дороге в сторону Корояка.

Наверное, победи в поединке Маланкин сын одновременно десятерых противников, и то это не произвело бы на окружающих такого впечатления, как его выигрыш в фигуры. Особенно потрясены были купеческие люди, они-то хорошо знали цену редкого коня. Лопата, тот вообще прямо окаменел от досады и зависти, ведь помимо самого аргамака Дарник очень наглядно показал и свое умственное превосходство.

Однако, едва тронулись в путь, выяснилось, что обретение нового скакуна принесло больше забот, чем удовольствия. Если на прежнем спокойном мерине Дарник просто забывал, что находится в седле, то теперь ему каждое мгновение приходилось помнить, что сидит на спине сильного своенравного животного, которое нужно постоянно обуздывать. В малых дозах это было даже приятно, но к исходу дня изрядно вымотало молодого вожака. Несколько раз он пускал аргамака во весь опор вокруг обоза, надеясь как следует его утомить. Но тот, хоть и был весь в мыле, вел себя как слегка размявшийся гонец, способный пробежать в десять раз большее расстояние. Зато и Дарник про себя понял, что никогда ему не стать отменным наездником – ходить по земле всегда приятней и сподручней.

На ночевку караван расположился возле небольшого городища на берегу маленькой речки. У Меченого готовы были уже тринадцать одинаковых палок, но, посмотрев на утомленных сорокаверстным переходом охранников, Дарник отменил вечерние боевые занятия, о чем потом сильно пожалел. Подкрепившись обильным ужином, свободные от дозора охранники преспокойно удалились в городище попить там хмельных напитков и полюбезничать с тамошними вдовушками. С ними ушел и Лопата, якобы поговорить с местным старостой. Своих бойников Дарник никуда, разумеется, не отпустил, заставив дотемна заниматься метанием сулиц и топоров.

– А как же те? – спросил о лопатниках один из младших ватажников.

– Они знают как. – Рыбья Кровь кивнул на Меченого и Бортя.

Тростенцы лишь заговорщицки ухмылялись, давая понять, что ушедшим в городище охранникам завидовать не стоит.

Ночь прошла без происшествий. Наутро вчерашние гулены поднимались с большим трудом. Дарник для виду провел несколько упражнений со своими подручными, а затем всем десятерым лопатникам вручил по палке. Те ни в какую не хотели заниматься подобными глупостями. Рыбья Кровь, ничего не слушая, вместе с Меченым и Бортем набросился на них со своими палками. Охранникам ничего не оставалось, как защищаться. Стоявшие вокруг возницы хохотали как сумасшедшие, наблюдая, как трое задают жару десятерым. К счастью, все обошлось только синяками и шишками.

Лопата криво усмехался, глядя на избиение своих великовозрастных младенцев.

– Если по твоей вине мы задержимся хоть на один день, Заграй отыграется на тебе при конечном расчете, – предупредил он молодого вожака.

– Если кто-нибудь покинет лагерь без моего разрешения, я отыграюсь на нем немедленно, – в тон ему ответил Дарник так, чтобы всем было слышно.

Ни у кого не оставалось сомнений, что именно так оно и будет, поэтому разворачивались в походную колонну без прежнего смеха и шуток. Дарник чувствовал, что малость перегнул, но отступать не собирался. С этого утра бразды правления караваном прочно перешли в его руки. Даже аргамак, и тот, казалось, примирился со своим не очень ловким наездником. При его приближении затихали и развеселые рабы, каким-то своим чутьем понимая, что с ними он и слов тратить не будет, а сразу перетянет плетью.

Из городища к ним присоединился пеший попутчик, длиннобородый молодой парень в черном балахоне, похожем на женское платье. Это был один из многочисленных в то время проповедников единобожия. Дарник видел таких в Корояке и относился к ним с полным равнодушием. Посвящать себя целиком богам и духам – в этом для него было что-то крайне несерьезное и не мужское.

И вот теперь один из таких проповедников вышагивал рядом с тройкой Кривоноса и все говорил и говорил о своем. Ватажники слушали его насмешливо и пытались задавать язвительные вопросы. На все из них у длиннобородого находился заранее заготовленный ответ.

Несколько раз он пробовал зацепить своими словами и оказавшегося поблизости Дарника, но тот словно мимо пустого места проезжал дальше. Однако на дневке за полуденной едой уклониться не получилось. Проповедник намеренно присел со своей миской возле обедающего Дарника и принялся излагать свои доводы якобы Селезню, примостившемуся, как всегда, у ног вожака. Когда речь в очередной раз зашла о том, что Единобог сильней и могущественней любых громовержцев и солнцеповелителей, Рыбья Кровь не выдержал:

– Правильно ли я понял, что твой Единобог полностью управляет всем на свете? – спросил он.

– И управляет, и ведает всем на свете, – обрадованно ответил проповедник.

Но Дарник прошел хорошую разговорную школу с Вочилой и Тимолаем, поэтому уже сам умел расставлять словесные ловушки.

– Значит, когда несколько дней подряд идет сильный ливень, он знает и управляет каждой каплей этого ливня?

– Конечно! – Длиннобородый победно оглядел всех вокруг, полагая изумить их всемогуществом своего Единобога.

Дарник кончил есть и отдал миску Селезню.

– Бог, который занимается такими мелочами, может вызывать только презрение, – безразличным тоном заметил он, вскочил в седло и поскакал прочь.

Двадцать человек проводили его изумленными взглядами.

По своей привычке Дарник перескочил с одного предмета на другой, и настроение у него еще больше улучшилось – он вдруг понял, как избавиться от тесноты в боевом повозочном стане. Надо защитные борты с бойницами у повозок делать съемными, чтобы внешний борт оставался на повозке, а второй, внутренний, устанавливать между повозками, тогда оборонительный круг тотчас станет в два раза шире.

Обрадованный своей придумкой, он чисто по-мальчишески выбросил из головы все заботы и, дав полную волю скакуну, принялся на зависть всем носиться вдоль колонны, даже не прикидываясь, что в этом есть какая-либо нужда. Жаркое небо подернулось легкой облачной дымкой, подул ветерок, и ничто не препятствовало жизнерадостным ощущениям.

Чуть позже его догнал Селезень, которого переполняло желание что-то спросить.

– Ну? – разрешил Дарник.

– Скажи, а почему ты вот так ничего на свете не боишься? – робко произнес он.

Дарник едва не расхохотался ему в лицо – это он-то ничего не боится?! Но подросток выглядел не на шутку взволнованным, насмешка его наверняка бы и обидела и оскорбила.

– У твоей матери сколько вместе с тобой было детей?

– Со мной? Девять, – с недоумением ответил верный оруженосец.

– А я был один, и у меня было две матери. Они и сейчас каждую минуту молятся за меня. Поэтому и не страшно.

И только ответив, Дарник с удивлением подумал, что так, в общем-то, все и есть на самом деле.

5

Путешествие между тем шло своим чередом. С каждым днем редел окружающий лес, а сами деревья становились на полсажени ниже, все больше появлялось проплешин в выгоревшей на солнце траве, ручьи и речушки были все мельче. Первое волнение улеглось, и все короякцы постепенно втянулись в заданный ритм движения: двадцать верст – дневка, еще двадцать верст – ночевка. На ночевку они, как правило, попадали к какому-нибудь селению или на уже подготовленное место с утоптанной травой, водопоем, недогоревшими дровами и остовами покинутых шалашей. Это было как знак: останавливайся и отдыхай.

Из разговора опытных охранников Дарник понял, что идущие на юг караваны редко кто грабит. Кому нужны избыточные воск, меха и лен там, где они и так дешевы, зато на обратном пути, когда повезут чужеземные товары, тут нужен глаз да глаз. Присутствие сторожевых псов тоже порядком облегчало задачу как дневных, так и ночных дозорных – только полеживай и слушай, что там собаки учуют.

Идти в полном вооружении целый день по жаре оказалось непосильным делом, и вскоре тяжелые щиты, шлемы, копья и сулицы ехали уже на повозках, а бойники вышагивали в одних защитных безрукавках. Рыбья Кровь хмурился, но не знал, что возразить, – лес все больше отступал в сторону, и широта открытого пространства, да и сама величина колонны ясно указывали, что быстро похватать оружие и изготовиться к обороне будет никогда не поздно. В общем, следовало дождаться первого нападения, чтобы весомо настаивать на своем.

Дарник уже привык себя считать опытным путником, но, к своему немалому изумлению, скоро обнаружил, что все охранники с путевыми трудностями освоились еще лучше его. Если на него повторяемость одного и того же действовала угнетающе, то они совсем не обращали на это внимания и постоянно находили повод для маленьких радостей: то спугнут с гнезда какую-либо птицу, то приметят ягодное место и прямо на ходу полакомятся сладкой земляникой, то подцепят палками змею и будут долго забавляться с ней, то заплатят хозяину рабов по две векши, чтобы уединиться с одной из рабынь на стоянке в какой-либо крытой повозке.

На четвертый день пути лес совсем уступил место холмистой степи, и гораздо чаще стали попадаться остатки селений – здесь уже проходила граница Дикого Поля, и чтобы селиться на этих землях, надо было быть либо очень сильным, либо очень изворотливым. Однажды их дневка оказалась рядом с развалинами древней крепости. Она была расположена на десятисаженной скале, куда взобраться можно было только по узкой, петляющей по склону тропе, у самой стены крепости тропу пересекал небольшой ров с исчезнувшим ныне перекидным мостиком. Такую крепость действительно могли с успехом защищать полсотни гридей от любого числа врагов.

Весь жаркий полдень потратил Дарник, чтобы забраться туда со своим оруженосцем и внимательно осмотреть остатки каменной кладки. Впервые видел он реальное подтверждение рассказа в свитках о могучих армиях с осадными орудиями и неприступных крепостях, способных выдержать многомесячную осаду.

– Кто же захватил это селище? – спросил Селезень у Лопаты, когда они вернулись к повозкам.

– Никто, – ответил тот. – Изменился торговый путь, и крепость стала не нужна.

Столь простое объяснение явилось для Дарника открытием – оказывается, любое укрепление должно стоять в нужном месте и в нужное время, иначе само его существование бессмысленно.

В другой раз они проехали селение, которое находилось на острове у речного брода и было укреплено совсем слабо. На что десятский сказал: от разбойничьих ватаг достаточно и хорошего плетня, а от большого войска жители селища или откупаются, или уплывают на лодках на другие острова в пойме реки, где их никто не может найти. Эти сведения Дарник тоже накрепко намотал на ус.

Еще как-то им повстречалась княжеская охота: два молодых княжича с десятком челядинцев охотились на диких лошадей. Подъехав к каравану, они принялись властными голосами разговаривать сначала с Лопатой, потом с Дарником. Лопата отвечал им уклончиво, а Рыбья Кровь, в свою очередь, довольно резко спросил, почему они вместо охоты не в походе со своим князем.

– Ты, смерд, будешь с меня ответ требовать?! – взъярился более молодой княжич.

Бежецкий вожак был само спокойствие.

– Мое имя Дарник из Бежети. За свои слова я всегда готов ответить с мечом в руках. Наш обоз идет медленно. Любой твой поединщик легко нагонит нас.

Оба княжича оглядели заметно подобравшихся дарникцев и, ничего не говоря, поскакали прочь. Два дня лопатники провели в тревоге, ожидая вооруженной погони, но ее не случилось, и обозники вздохнули с облегчением, безоговорочно уже признавая особый статус своего караванного предводителя.

В остальном же все проходило без каких-либо серьезных происшествий.

Восьмая ночевка застала караван в тридцати верстах от Гребня – цели их путешествия. Не успели возницы составить повозки в круг, как с южной стороны послышался лошадиный топот. Высыпавшие на дорогу охранники увидели, как к ним во весь опор мчатся трое всадников, которых преследуют еще четверо. На глазах короякцев одного из троих догнали и зарубили, но при виде большого стана и вооруженных людей преследователи остановились и повернули коней обратно.

Когда двое преследуемых бродников остановились возле обоза, их лошади едва держались на ногах.

– Тарначи! Тарначи! – кричал один, одетый в более дорогое платье.

– Никого не щадят. Никого, – вторил ему другой, больше похожий на слугу.

Кочевое племя тарначей было знаменито своими быстрыми и беспощадными налетами на купеческие караваны.

Охранники сбегали за зарубленным всадником и принесли его.

Купец и его слуга рассказали о нападении на их караван, направлявшийся в Корояк. Тарначей было не больше тридцати человек, но внезапность нападения прямо во время движения и сложенное на повозках оружие не дали возможности охранникам и возницам оказать достойное сопротивление.

Чуть успокоившись и оглядев полсотни окружающих его людей, купец вдруг встрепенулся и стал просить короякцев, не мешкая, пойти по следу разбойников и отбить у них если не весь караван, то хотя бы освободить его старшего брата, попавшего к ним в плен.

Лопата отрицательно покачал головой, говоря, что им нужно следить за собственным товаром, а не ввязываться в чужие драки. Тогда купец обратился с мольбами к Дарнику.

– Ты же сказал, что они никого не щадили, – напомнил ему Рыбья Кровь.

– Кто сопротивлялся, тех убивали. Многих связали сразу.

– Сколько связали? – Дарник хотел знать точно.

– Восемь или десять человек.

Дарник посмотрел на своих бойников. Те, словно догадываясь, что он задумал, с готовностью молодцевато поводили плечами. Осторожный Кривонос, и тот предвкушающе потирал руки.

Лопата забеспокоился:

– Не дело ты задумал, не дело.

Дарник посмотрел на низкое закатное солнце. Вот и есть возможность проверить, остались ли силы после сорокаверстного пути.

– Брать все, кроме щитов! – приказал он.

Охранники Лопаты недоуменно переглянулись, но было очевидно, что речь идет только о ватаге самого Дарника.

– А можно и нам? – попросились два охранника из присоединившихся повозок.

– Хорошо, только возьмите мечи и топоры, – разрешил молодой вожак.

Вместе с купцом и его слугой в его распоряжении было пятнадцать человек, включая его самого.

– А колесницу берем? – спросил Меченый.

– Берем. Только сделай, чтобы на ней ничего не гремело.

Остальные тоже принялись старательно обвязывать тряпками свое оружие и лошадиные копыта.

В путь двинулись, когда уже начало смеркаться. На колеснице поместилось пять человек, еще пятеро сели на оседланных лошадей, остальные – на упряжных лошадей без седел.

Ехать пришлось недолго. Верстах в трех, прямо на дороге их глазам предстала картина разгрома купеческого каравана: два десятка раздетых трупов, несколько сломанных и опустошенных повозок, разбитые сундуки и выпотрошенные тюки.

Следы угона вели в степь. Не мешкая, отряд Дарника двинулся по ним, и вскоре далеко впереди показались отблески костров и послышалось ржание коней.

Оставив бойников с лошадьми в небольшой лощине, Дарник с Меченым, Кривоносом и обоими бродниками осторожно стали пробираться к разбойничьему стану. Повезло, что у степняков не было ни одной собаки, поэтому подкрасться незамеченными удалось достаточно близко. Полтора десятка повозок были составлены в круг крайне небрежно, видимо, тарначам даже в голову не приходило кого-то опасаться. В середине круга горели три костра, возле которых вповалку спали люди. Одна повозка служила коновязью для десятка лошадей под седлом. Еще около полусотни лошадей паслись в сотне шагов от стана под присмотром трех или четырех сторожей, расположившихся у своего собственного костерка. Долго не могли определить, где находятся пленные. Наконец более глазастый слуга купца указал на спящих людей, которые были привязаны к длинной жерди, потому и лежали ровным рядком.

Рыбья Кровь уже жалел, что ввязался во все это. Одно дело – расстреливать мечущихся степняков при свете дня, другое – в сумраке ночи. Оседланные кони ясно указывали, что, по крайней мере, десять разбойников успеют вскочить в седло и будут готовы сражаться. Но отступать было поздно – и он указал Меченому, где именно поставить колесницу, чтобы сподручней накрыть орехами оседланных лошадей. Кривоносу тоже показал, куда стать с двумя тройками, чтобы, метнув в пасущихся лошадей все диски, они потом подоспели бы с сулицами и луками к стану тарначей.

Когда вернулись в лощину, Дарник еще раз объяснил, как именно кому надо действовать. Оставив с лошадьми чужих стражников, они двинулись вперед. Колесницу покатили на руках, и она на удивление мягко и бесшумно шла по пожухлой траве. Вот шестерка Кривоноса ушла в сторону, чтобы занять место между станом и пасущимся табуном. Колесница Меченого тоже развернулась и изготовилась к стрельбе, а Дарник с бродниками и Селезнем поползли в обход стана.

По условному свисту Дарника Меченый выпустил по оседланным лошадям первый залп орехов из камнемета. Следом в табун пасущихся лошадей полетели диски кривоносцев. Дикое ржание раненых животных разорвало темноту. Вскочившие тарначи бросились к лошадям и повозкам, стараясь рассмотреть противника. Дарник со своими спутниками благополучно проскользнул под повозками в лагерь с обратной стороны. Лежащие рядком люди в самом деле оказались пленными. Двое ближайших тарначей, увидев чужих, с криками попытались на них напасть. Дарник парными мечами уложил одного, купец обратил в бегство другого. Селезень и слуга живо перерезали веревки пленных и вручили им топоры и клевцы.

Тем временем шестерка Кривоноса обрушила свои сулицы и стрелы на стан, усилив общую сумятицу. Удар Дарника с вооруженными пленными изнутри стана довершил дело, быстро обратив степняков в паническое бегство. Привыкшие только нападать, тарначи не отличались стойкостью в рукопашной пешей схватке. А невидимые залпы железных шариков, разившие наповал их боевых коней, нагнали на них прямо-таки суеверный ужас – они приняли колесничный камнемет за некие колдовские чары.

Ранняя заря высветила картину полной победы. Из отряда Дарника не пострадал никто, лишь трое пленных и слуга купца получили легкие царапины. У тарначей насчитали одиннадцать убитых и семерых раненых, взятых в плен. Впрочем, пленными они оставались недолго. Вернувшиеся из погони бродники накинулись на них и почти всех прикончили. В живых остались только две женщины-тарначки, которых Рыбья Кровь не позволил убивать. Одна была ранена стрелой в бедро, вторая оглушена ударом сулицы о железный шлем. Не слишком молодые и далеко не красавицы, с обожженными солнцем бурыми лицами, они тем не менее представляли для молодых воинов желанную добычу. Раненую в бедро Дарник передал в законные наложницы Меченому, вторую решил оставить себе.

Кроме повозок с купеческими товарами дарникцам досталось еще четыре тарначских повозки. В полтора раза крупнее обычных повозок, они представляли собой целое жилье на колесах, где могли разместиться на ночлег пять-шесть человек. В каждой повозке имелся даже маленький железный очаг, на котором в непогоду можно было приготовить еду.

Купец, вернувший себе старшего брата, радовался, как девушка. В качестве награды братья предложили Дарнику помимо тарначских трофеев целую повозку с любым товаром, какой он сам себе отберет. Рыбья Кровь посчитал это вполне естественным и без всякого стеснения воспользовался их предложением. Пока закапывали убитых степняков, он с Селезнем и Кривоносом внимательно пересмотрел весь купеческий товар. К явному облегчению купцов, их спаситель пренебрег дорогими женскими украшениями и шелковыми тканями, зато все металлическое откладывал себе щедрой рукой, особенно ему приглянулись медные фляги и бронзовые подсвечники, их Дарник набрал по три десятка. Перекочевали на тарначскую повозку также тяжеленный сундук со свинцовыми оконными переплетами, ящик с чугунными печными принадлежностями, два тюка с походными ромейскими палатками и большие ромейские весы с набором гирек. Когда думали, что брать больше нечего, на глаза попался маленький неказистый сундучок, в нем оказались свитки на ромейском языке. Рыбья Кровь видел, как помрачнело лицо у купца – свитки стоили как самые дорогие ткани, поэтому Дарник взял из них лишь половину, мол, в подарок Короякскому князю – не хотел показывать свою собственную заинтересованность в них. Три остальные тарначские повозки дарникцы наполнили седлами, оружием, одеялами и войлочными кошмами тарначей.

Истребление лошадей дорого обошлось победителям. Понадобилось впрягать в повозки и часть своих лошадей. Шагать пешком рядом с обозом было довольно скучно, но ничего не поделаешь – зато все живы и с завидной добычей.

В короякском стане все уже давно встали, поели и не знали, что делать дальше, когда на горизонте показалась знакомая колесница, а следом за ней колонна купеческих и тарначских возов.

Бойников Дарника прямо распирало от гордости, а охранников и возниц Лопаты еще больше от зависти и досады, что не они проявили такую удаль. Долго все осматривали добытое оружие, пленниц и купеческую награду. Даже Лопата не мог скрыть восхищения:

– И как это только тебе во всем везет?

– А я всегда думаю не о чужой силе, а о своей, – отвечал ему Рыбья Кровь.

Хотел еще добавить, что это лишь малая часть того, на что он способен, да поостерегся – не надо совсем уж дразнить гусей.

После дружеского пиршества оба каравана разделились: бродники двинулись на север, короякцы продолжили путь на юг. Дарник все же не удержался и, чтобы еще усилить зависть лопатников, выдал своим ватажникам по медной фляге для воды. Оставшиеся фляги, как у него ни просили чужие охранники, продавать никому не захотел:

– Они для моих бойников в Корояке.

Не проехали и пару верст, как случилось новое происшествие: оглушенная сулицей тарначка совсем оправилась от контузии, сумела развязать веревки на руках и ногах, после чего стащила с седла проезжавшего мимо ее повозки Селезня и умчалась на его коне в степь. Дарник подъехал на крики и, узнав в чем дело, пустился на своем аргамаке в погоню.

Тарначка была прирожденной наездницей, недаром участвовала в набегах наравне с родичами-мужчинами, но и ей не удалось выжать из простой короякской лошадки больше, чем та могла показать. Несмотря на огромный отрыв, Дарник постепенно настиг беглянку и перекинул к себе на седло. Не смирившись с новым пленением, тарначка оказала ему такое яростное сопротивление, что Дарник, не удержавшись, вместе с ней свалился на землю. Здесь все же его сила взяла свое и, быстро скрутив руки пленницы, он сорвал с нее одежду и вознамерился вознаградить себя за неделю строгого воздержания… и не смог. Скорее изумленный этим, чем раздосадованный, он оставил тарначку в покое и стал ловить лошадей, что оказалось гораздо трудней, чем справиться с буйной женщиной. Лошадь Селезня в конце концов удалось приманить куском сухаря, найденным в кармане, а за собственным аргамаком пришлось долго скакать кругами, и лишь случай помог загнать строптивого жеребца в колючий кустарник, где тот зацепился уздечкой за колючие ветки. В наказание пленницу Дарник привязал к седлу селезневской лошади и, как была в обнаженном виде, повез догонять обоз. По дороге то и дело оглядывался на степнячку, но желания овладеть ею так и не возникло, поэтому, когда поравнялся с караваном, остановил лошадей у повозки Бортя и коротко бросил ему:

– Забирай ее себе.

Донельзя обрадованный тростенец тут же сграбастал тарначку и утащил под полог повозки. Подумав, Дарник счел себя тоже довольным – как обещал молодым старшим, что возьмут своих наложниц в бою, так и получилось.

Награду себе он получил на ближайшей дневке, когда, уединившись на повозке с товарами, стал просматривать ромейские свитки. Добрый десяток из них был посвящен военному уложению ромеев. Какие пленницы могли сравниться с этим?

6

К вечеру они достигли Гребня, столицы Сурожского княжества, цели своего путешествия. Город располагался по обоим берегам Донца, захватывая еще и небольшой остров посередине реки. Пока обозники устраивались на ночлег, Дарник отправился осматривать город. Это была настоящая крепость, построенная по всем правилам. Ров, наполненный водой, трехсаженный вал с двойным частоколом и высокими башнями, а на противоположном, более высоком правом берегу виднелся еще и каменный детинец. С левого берега на остров вел широкий деревянный мост, где свободно могли разъехаться две повозки, а на правую сторону можно было переправиться либо на пароме, либо по висячему мостику, натянутому между двумя десятисаженными башнями так, чтобы под ним свободно могли проплывать купеческие парусные ладьи.

За две векши городские стражники разрешили Дарнику пройти по этому мостику на правый берег и обратно. Его внимание привлекли деревянные срубы по всему островку, засыпанные камнями и землей. На вопрос «Зачем это?» ему объяснили, что с их помощью поверхность острова специально поднята на две сажени, чтобы в половодье ее не заливали вешние воды.

На ночь ворота Гребня наглухо закрывались, поэтому короякцы устроились на ночлег обычным своим порядком снаружи городской стены, рядом с несколькими другими купеческими караванами.

О ночной стычке Дарника с тарначами каким-то образом стало многим торговцам известно, и к ним в стан дотемна приходили любопытные, чтобы посмотреть на удальцов и узнать подробности.

Наутро чуть свет в город отправился Лопата, выяснить, что там почем. И когда Дарник проснулся, десятский огорошил его новостью: надо двигаться дальше – цены на воск и лен в Гребне слишком низкие.

Дальше, так дальше, охотно согласился Дарник. Возможность попасть к Сурожскому морю только обрадовала его. Заплатив нужную пошлину, их караван направился к паромной переправе. Широкий настил на двух долбленках мог принять лишь одну груженую повозку, и ту без лошадей, поэтому переправа всего каравана заняла весь день. Рыбья Кровь, эгоистично переложив все хлопоты на Лопату, использовал свободное время, чтобы лучше ознакомиться с южной, основной частью города.

Первым делом попал на знаменитое гребенское лошадиное торжище. Подобно тому как в Корояке все увлекались боевыми псами, в Гребне народ сходил с ума от лошадей. Скачки на скорость, скачки с преодолением препятствий, скачки упряжек собирали здесь, на правой стороне Донца, огромные толпы зрителей. В промежутках между заездами шел безостановочный лошадиный торг. Впервые увидел Дарник и младших собратьев лошадей: ослов, мулов и лошаков. Несколько раз торговцы останавливали его, чтобы он должным образом оценил продаваемый товар: лошадиные зубы, стать, размеры ног, изгиб спины, качество копыт. Мало что понимая, бежецкий отрок важно кивал головой, цокал языком, что-то одобрительно восклицал. И в конце концов поспешил прочь.

Каменный детинец вызвал у Дарника особый интерес. Каменным он был лишь наполовину. Основание стен и башни каменные, а верхний ярус стен бревенчатый. Внутрь детинца посторонних не пускали, зато снаружи смотри сколько влезет. Дарник дважды обошел вокруг детинца и сделал свои умозаключения. Верхний ярус стен, судя по выставленному из бойниц белью на просушку, служил жильем гарнизону детинца. Сосчитав количество бойниц, Дарник получил общее число в двести гридей. Наличие всего одних ворот и сплошной навесной кровли над стеной говорило только о чистой обороне крепости. То есть, сделав глухой завал у ворот, можно было сколько угодно разорять окрестности, не боясь ответной вылазки. Такой вывод сильно поразил Дарника, и он очень пожалел, что рядом с ним нет Быстряна, с кем можно было бы это обсудить.

С любопытством смотрел он и на доспехи гребенских гридей. Многие из них носили толстые стеганые кафтаны с большим стоячим воротником, закрывающим шею. Было непонятно, как они в них чувствуют себя на южном солнечном пекле, когда жарко и голому человеку. За полвекши один из гридей согласился дать Дарнику померить свой кафтан, сказав, что слой ваты так же хорошо защищает от жары, как и от холода. Действительно, надев кафтан, Дарник не почувствовал никакого неудобства, заодно подсмотрел, что на гриде под кафтаном надета еще облегающая двойная кожаная куртка. Гридь похвалился, что даже стрела из степного лука, пробив кафтан, не может пробить куртку. Рыбья Кровь спросил, где можно взять такие замечательные доспехи. Гридь отвел его к кафтанщику, который после долгого торга согласился отдать Дарнику кафтан и куртку нужного размера за пять тарначских седел.

Значительно больше, чем в Корояке, в Гребне было всевозможных калек и уродцев, которые занимались попрошайничеством или выполняли роль сидельцев у мелких торговцев. Позже один бывалый лопатовец объяснил, что это в основном ратники из северных княжеств, которые не захотели в таком жалком виде возвращаться домой. Дарник презрительно хмыкнул. Если ты слаб и немощен, уйди в лесную глушь и там умри, чтобы никому не досаждать, с юношеской безжалостностью думал он. И с каменным лицом шел мимо попрошаек, словно мимо неживых предметов.

Словом, Гребень, несмотря на всю свою живость и яркость, ему активно не понравился. Другого мнения придерживался Кривонос – на лошадином торжище ему удалось выменять на трофейные седла несколько лошадей, и тарначские повозки дальше покатили с большей легкостью.

Теперь им часто попадались хлеборобные селища, где пшеничные делянки представляли собой настоящие поля, которые здесь никто не ограждал, и лишь конные объездчики с собаками охраняли их от дикого зверья. Дарник с любопытством смотрел на эти поля, веря и не веря, что урожай с них может быть сам-десят. У них, в Бежети, хорошим считался урожай сам-три. И было крайне удивительно, как в таком богатом краю, по рассказам очевидцев, могут случаться голодные годы, ведь зерно может храниться десятилетиями, почему не делать большие хранилища, чтобы восполнять потом недород и засуху.

Иногда вдали появлялись косяки тарпанов и стада антилоп, но стоило любому конному хоть чуть-чуть к ним приблизиться, как они стремительно уносились прочь. Вот для чего степнякам нужны быстрые легкие кони, заключил без всякой зависти Рыбья Кровь – после смерти Сбыха он даже в такой охоте не видел для себя ничего привлекательного.

Однажды им повстречалось кочевье орочей, мирных скотоводов. Полтора десятка круглых войлочных кибиток не имели совсем никакой ограды. Лишь для двух сотен овец была сложена из мешков с землей невысокая загородка, а лошади и коровы на ночь просто привязывались к вбитым в землю кольям. Как подобные кочевья могли представлять угрозу для хорошо укрепленных городов, понять было невозможно. Правда, возле каждой кибитки обязательно стояла оседланная лошадь, к седлу которой были приторочены лук и колчан со стрелами. И даже десятилетние наездники имели при себе кистень против волков и пронзительные свистульки для подачи тревожных сигналов издалека. Да и мужчины, выходящие из кибиток, смотрели гордо и бесстрашно.

Но Дарник уже имел возможность убедиться, какими невзрачными эти степные молодцы являются без своих лошадей в ночной рукопашной. Поэтому если создать надежную защиту от их метких стрел, то и опасаться особо нечего. А еще лучше, если у самого его войска будут более дальние стрелы, из тех же камнеметов хотя бы. Мешками же с землей можно хорошо обкладывать не только овец, но и бреши между повозками при разбивке боевого стана. Сильные свистульки тоже нужны, хоть для ночных дозорных, хоть для конных разъездов днем.

Наблюдения и полезные рассуждения чередовались у Дарника с тайным чтением ромейских свитков. То, что он узнавал из них, порой сильно противоречило его прежним представлениям о ратном деле. Один раз он целый день ломал голову над тем, как это «побеждать без чрезмерности», другой раз его удивило правило никогда полностью не окружать противника, чтобы у него всегда имелась возможность для бегства, и совсем уже удивительно звучало указание вступать с рвущимся в бой неприятелем в долгие переговоры, чтобы как можно сильней снизить его боевое воодушевление.

О приближении ромейского Ургана караван оповестили чайки. Их крики заставили бежецкого вожака внимательно осматриваться вокруг.

– Что смотришь? – рассмеялся случившийся поблизости Лопата. – Море близко.

В самом деле, едва дорога вывела их колонну на невысокую седловину между холмами, как впереди, насколько мог охватить взгляд, раскинулась на весь горизонт серо-голубая полоса воды.

Сам Урган за своими пригородными садами бросался в глаза гораздо меньше. На земле Сурожского княжества это был полностью ромейский город с отдельным маленьким войском, со своим законом, языком и обычаем. Лопата, бывавший здесь много раз, вновь почувствовал себя хозяином каравана, показывал, куда направляться, где стать, что делать.

Дарник ему не мешал. Он внимательно смотрел на ровные прямоугольные дворища, окруженные каменными стенами, с прямыми проездами между ними, высокие храмы, украшенные крестами, и, наконец, на саму центральную крепость Ургана. Мало того что она была вся каменная, с сильно выступающими вперед башнями, так еще, чтобы подобраться к ней, надо было преодолеть две полосы препятствий: небольшой сухой ров с хищно наклонившимся над ним коротким дубовым частоколом и ряд чугунных столбов с натянутой между ними толстой цепью. Оба препятствия на первый взгляд казались легко преодолимыми для любого ловкого парня, зато обремененное оружием и штурмовыми лестницами атакующее войско наверняка превращалось здесь в медлительную и неповоротливую мишень для крепостных лучников. Даже стражники стояли не у самых ворот, а как раз у защитных полос и, только убедившись, что очередной гость имеет право проникнуть в крепость, вручную откатывали в сторону небольшую телегу, закрывавшую проход.

Пять дней пробыл в Ургане караван короякцев, и все пять дней Дарник не уставал кружить по городу, отмечая его отличия от Корояка и Гребня. Город представлял собой одно большое торжище. Торговали не только на отведенных площадях в посаде, но и везде, где придется. Казалось, что никто больше ничем иным здесь не занимается, как только приглядывается и приценивается к товарам. Если и были ремесленные мастерские, то торговали и в них. Кузнецы еще только доставали из горна раскаленную заготовку, а два-три покупателя уже ждали следующего заказа. Поражало, как все настойчиво пытались ему, Дарнику, всучить свой товар, с криками, хватанием за руки. Однако результат получался почему-то совершенно противоположным, под таким напором все предлагаемые товары казались весьма сомнительными.

Плавание в соленой воде и неумеренное поедание баснословно дешевых южных фруктов заняло все время свободных от охраны бойников. Против этого не мог первые дни устоять и сам их вожак. Однако уже на второй день нашел себе более достойное занятие – ходить на специальное военное ристалище, куда каждое утро выезжала для боевых упражнений часть гарнизона крепости. Ристалище находилось в обширной лощине, куда особые охранники не пускали посторонних зрителей. Дарник без доспехов и оружия, в одной своей расшитой рубахе представлялся для охранников безобидным словенским подростком, поэтому они отнеслись к нему более снисходительно, позволив несколько раз понаблюдать за ромейскими воинами.

Впервые видел он настоящих катафрактов, закованных с головы до ног в железо и на таких же укрытых броней огромных лошадях. Все в одинаковых синих плащах, с одинаковыми рыжими хвостами на шлемах и синими флажками на длинных пиках. На ристалище имелось несколько пологих ям и горок. Четко по команде выстраиваясь определенным образом, всадники то шагом, то вскачь дружно преодолевали эти препятствия, добиваясь сохранения ровного строя. Так же стройно и слаженно конники разъезжались мелкими отрядами в разные стороны, потом съезжались. Или, выстроившись в линию и наклонив пики, неслись навстречу друг другу. Но настолько была хороша выучка их лошадей, что две линии проносились друг сквозь друга, никого не задев. Это для того, чтобы лошади не пугались при настоящем столкновении, понял Дарник и даже засмеялся от своей догадки.

Устраивались и отдельные скачки мимо деревянных столбов, на которых стояли короткие, с человеческую голову чурбачки. Катафракты ловко сбивали их всем имеющимся у них оружием: сулицами и топорами, пиками и кистенями, мечами и палицами. Упражнялись они и в стрельбе на полном скаку из лука, и в метании каких-то маленьких палочек, которые Дарник сначала принял за метательные ножи, но затем разглядел, что палочки имеют на хвосте оперение как у стрел. Позже он узнал, что они называются плюмбатумами и благодаря свинцовому утяжелению летят в ближнюю цель не хуже сулиц.

Боевые занятия пехотинцев впечатлили Дарника значительно меньше, хотя тут тоже было на что посмотреть. Многое из того, что он видел, Рыбья Кровь и сам выполнял со своей ватагой. Но вот чтобы при наступлении плотным строем каждый второй воин из переднего ряда вдруг падал на землю, имитируя ранение, а задние, переступив и сомкнувшись, продолжали движение, такое ему в голову раньше не приходило. Или движение «ежом», когда отряд пешцев весь, и сверху, и с боков, плотно закрыт щитами, а катафракты кидают в них комьями глины, чтобы защита была более непроницаемой. Когда же появились легкие конники с двойным седлом и, ловко подсадив с помощью второй пары стремян «раненых» в седло, ускакали с ними в сторону, Дарник вообще разинул рот от изумления. Все было понятно: специальные воины уносят раненых, чтобы не дать им истечь кровью и не быть затоптанными своими же соратниками, – и все было непонятно: что это за битва такая, где о раненых заботятся прямо в пылу сражения?

Притихший возвращался после «смотрин» Дарник к себе в стан. Рухнули все прежние россказни о ромеях как о коварных и трусливых вояках, которые редко вступают в открытый бой, стремясь всегда побеждать лишь с помощью хитростей и подкупа. Так вот почему они стремятся «побеждать без чрезмерности» – чтобы сберечь своих великолепных воинов. Дарнику даже не требовалось видеть их в деле – по опыту наступления своей ватаги на ивцев он уже знал, какая мощь может заключаться в дружной и слаженной массе хорошо вооруженных людей, неприступной для самых яростных, но разрозненных наскоков противника. Понял и то, что если с пехотой еще куда ни шло, то умения ромейских катафрактов ему среди своих бойников не достичь никогда. Ведь даже на обучение полноценного боевого коня надо затратить не меньше двух лет.

Толкаясь среди ромейских горожан, Дарник чутко ловил, что они говорят о своих ратниках. К его великому изумлению, из обрывков разговоров стало понятно, что ромеи своим войском вовсе не гордятся, принимая то, что есть, за должное и совсем не выдающееся, мол, так было всегда и всегда так будет. Это потому, сделал вывод бежецкий вожак, что их войско больше не стремится к завоеваниям, а старается лишь сохранить имеющееся, значит, настоящая слава и успех бывают только в постоянном нападении. Ну что ж, тогда у него тоже есть свой шанс, успокаивал он себя.

Лопата между тем успешно торговал воском и льном и закупал товары для обратного пути. Получив от него часть оплаты за службу, закупками занялись и остальные короякцы. Рыбья Кровь поручил Кривоносу продать десяток тарначских седел и другое трофейное добро (кроме оружия, разумеется). На вырученные арабские и ромейские монеты он всеми правдами и неправдами раздобыл часть ромейской амуниции, в том числе приглянувшееся ему двойное седло, медные сигнальные трубы, барабаны, несколько плюмбатумов и даже катафрактный шлем с забралом-личиной.

Часть дирхемов Кривонос посоветовал Дарнику потратить на подарки Черне и Зорьке. Такая простая мысль сильно озадачила молодого вожака. В Бежети и Каменке никто никогда друг другу ничего не дарил. В Корояке он видел: покупали и дарили женщинами немало украшений. Взрослые мужчины так задабривали своих жен и наложниц. Но надо ли ему, Дарнику, походить на них? Не воспримут ли верные подружки его подарки как проявление слабости и зависимости от них? Два дня он боролся с собой и в конце концов все же купил два маленьких зеркальца и пару головных украшений. Однако деньги еще оставались, и было не ясно, везти ли их в Корояк или потратить здесь.

Вскоре затруднение разрешилось само собой. Во время посещения торговой гавани Дарник стал свидетелем погрузки на ромейское судно живого товара: тридцати рабов-словенцев. Один молодой парень при этом попытался бежать. Его тут же поймали и в назидание остальным рабам подвергли жестокому бичеванию. Сразу стала видна разница между рабством у русов и у ромеев – в Корояке такого просто не могло быть.

Впрочем, на само бичевание Дарник смотрел достаточно равнодушно: раз не сумел убежать, то терпи и наказание. Точно так же не жаль ему было взрослых мужчин и женщин. Но вот малые дети – они-то в чем провинились? И вообще, разве это дело самим словенам продавать в заморскую страну других словен? Ведь на том же торжище ромеи и магометане стремились выкупать из рабства своих единоверцев, и только к судьбе словен и степняков все относились безразлично.

Непривычные мысли ворочались в голове у Дарника. Насколько же пуста была земля, по которой их караван двигался две недели, и почему никто не догадается возвращать и селить на нее своих единоплеменников? Эти размышления так переполнили Дарника, что он пошел на невольничий рынок и купил пятерых словенских мальчиков и двух девочек. Зачем? – не мог понять никто из ватажников. Лопатники, те даже откровенно посмеивались. Да и десятилетние выкупленные им дети вовсе не испытывали к своему освободителю благодарных чувств. Все они были из Сурожского княжества и перед далеким лесным севером испытывали страх не меньший, чем перед южной ромейщиной.

В последний день своего пребывания в Ургане Рыбья Кровь заглянул также и в ромейский храм. Торжество церковной службы и красочное убранство храма мало тронули молодого вожака, зато он наконец понял, на что идет то огромное количество воска, которое отправляется к ромеям из словенской и русской земли, – в одном только этом храме горело сразу не менее двух сотен восковых свечей.

Обратный путь в Корояк совсем не походил на дорогу в Урган. Лопата с готовностью переложил на Дарника бразды правления, а сам целые дни бражничал в одной из повозок с купленной в Ургане красивой булгаркой. Пешим уже никто не вышагивал по пыльной дороге: кто не ехал на значительно облегченных повозках, тот гарцевал рядом с ними на верховых лошадях. Понимая, что теперь нужно соблюдать особую осторожность, все беспрекословно соблюдали меры безопасности, предпринятые молодым вожаком: высылали вперед и по сторонам дозорных, выставляли удвоенные ночные дозоры, постоянно носили при себе оружие и упражнялись во время стоянок. Постоянное напряжение, в котором находился Дарник, сильно изнуряло его, а повозки с купеческими товарами стали вдруг внушать отвращение: так волноваться из-за них! Никаких происшествий ни разу не случилось, хотя все ожидали, что тарначи обязательно попытаются отомстить обидчикам.

Почти на месте их стычки с разбойниками караван попал на праздник степного племени бурнасов. Несколько сотен кочевников съехались у дорожного перекрестка на свадьбу сына вождя племени, много пили, ели и показывали свое молодечество. Бурнасы враждовали с тарначами, поэтому, узнав, что Дарник именно тот вожак, который совсем недавно их так хорошо проучил, они приняли короякцев с особым радушием и почетом. Верный своему путниковскому долгу, Рыбья Кровь внимательно смотрел вокруг, впитывая самое интересное. Как ни странно, больше всего его поразили местные поединщики. Сначала он даже не понял, чем именно они ему понравились, и только потом до него дошло отличие бурнасских игрищ от таких же в Перегуде или Корояке. Они были просто веселыми, не напряженными и воинственными, не на грани злобы и ярости, как в северном княжестве, а удивительно благодушными и легкими. Никто не стремился победить противника любой ценой, напротив, если видели, что кто-то входит в раж, стремились ему уступить и лучше отдать победу, чем испортить приятное настроение окружающим. Даже в поединках на палках противники только имитировали удары, а не били по-настоящему.

Покоренный таким непривычным отношением, Дарник и сам с давно забытым удовольствием вызвался показать себя. От борьбы на поясах с местными крепышами он, как обычно, уклонился, зато охотно принял участие в метании сулиц и поединках на палках, выиграв двух жирных баранов. Но главным у бурнасов считалось следущее состязание: сперва один с коня накидывал на пешего аркан и тут же связывал его так, чтобы тот не мог пошевелиться, затем они менялись местами, и песок в песочных часах должен был показать, у кого получалось быстрее. Посмотрев, как делают другие, Рыбья Кровь тоже решил попробовать. По жребию первым начинал он, и хотя смог и петлю набросить, и связать своего напарника, но провозился гораздо дольше других молодцов. Зато когда настал его черед убегать и пытаться увернуться от аркана, он сумел, уже лежа на земле, ловко сбить противника с ног и после короткой борьбы сам связал его предназначенным для себя арканом, вызвав всеобщий смех и восторженные крики. После чего показал еще свой старый трюк с перехватыванием боевых сулиц в вершке от собственной груди, покорив зрителей и заслужив похвалы даже у придирчивых бурнасских стариков.

– Я тебя еще таким веселым никогда не видел, – удивленно признался Дарнику Кривонос. – Смотри, как бы эти степняки нас после своего кумыса не обчистили и в рабов не превратили.

– Если превратят в рабов, будем просить, чтобы они нас ромеям продали, – задорно отвечал ему бежецкий вожак. – Хоть Царьград с тобой посмотрим.

Бывший охотник за рабами только сокрушенно покачал головой, не понимая такого шутовства.

На прощание бурнасский князь сделал понравившемуся ему гостю дорогой подарок: рослую и поджарую степную кобылицу, вполне под стать дарникскому аргамаку. Чутко прислушиваясь к настроениям, исходящим от чужих обозников, Дарник почему-то совсем не ощущал их зависти, даже Лопата, и тот был вполне доволен приятным привалом. Одно из двух, решил Маланкин сын, или они устали от своей враждебности, или перевели меня в разряд людей, которым завидовать бессмысленно. Так уже было когда-то в Каменке на Сизом Лугу и теперь вот повторялось здесь.

На купленных в Ургане детей он всю дорогу старался обращать как можно меньше внимания, и это оказалось лучшим способом приручить их. Глядя, как все вокруг уважают и слушаются их нового хозяина, они и сами привыкли смотреть на него точно так же. А их отношение, в свою очередь, действовало и на Дарника, несколько раз ему приходила в голову мысль сразу по возвращении отправиться в Бежеть за Маланкой и привезти ее в Корояк, где у него теперь есть и собственное дворище, и наложницы, и челядь, и даже дети. Вот уж она за него, да и за саму себя обрадуется. С улыбкой он представлял, как появится со своей ватагой в Бежети и Каменке. То-то спохватится Клыч, то-то позеленеет от злости и страха Смуга Лысый, то-то половина парней запросится отправиться с ним в Землю Русов.

За день до окончания пути к нему за неожиданным советом обратились Меченый и Борть. Две недели тарначские наложницы услаждали их на зависть другим обозникам, а тут вдруг тростенцы задумали их продать, мол, в Корояке все над ними будут только смеяться из-за этих уродливых старух (а старухам было по двадцать пять лет). Конечно, насильно мил не будешь, но избавление от наложниц наносило пусть малый, но все же ущерб его владениям, чего допустить Рыбья Кровь никак не мог. У Смуги Везучего, по рассказам Маланки, было две любимые поговорки: «Деревья до неба не растут» и «Разве красивое полено горит в очаге лучше некрасивого?». И сейчас Дарник с удовольствием применил одну из них.

– Да, – согласились тростенцы, – тарначские поленья греют их очень хорошо, но все же…

– Вы далеко не уедете, если будете обращать внимание на каждый чих. Это ваши наложницы, добытые в славном бою, и добрый удар по зубам заставит любого признать их первыми красавицами. Или они просто лучше вас стреляют из лука?

– Ты ведь сам тоже избавился от Веты, – напомнили они ему.

– Ладно, тогда я куплю их у вас, но всем буду рассказывать, что они хороши для меня и слишком нехороши для вас, – разозлился вожак.

Его слова возымели действие, и больше о продаже тарначек его старшие не заговаривали. Каким-то образом ответ Дарника стал известен самим тарначкам, и долго потом он ловил на себе их благодарные взгляды.

7

Чем ближе подходил караван к Корояку, тем тревожней становилось у Дарника на душе. Встречные путники сообщили, что князь Роган уже в городе, вернулся из похода с большими потерями и пребывает в крайнем раздражении. За событиями двух последних месяцев как-то совсем забылось, что княжеский суд над ним так и не состоялся. Что делать, если при въезде в город его попытаются схватить княжеские гриди? Все дорожные «подвиги», представлявшиеся ему важными и замечательными, разом померкли перед такой простой и грозной вероятностью. С трудом приходило понимание, что он может быть бессилен перед чужой властью и могуществом. Хотел даже под каким-либо предлогом отстать от обоза, чтобы сначала прояснить ситуацию, а уж потом как-то действовать. Беспокоило и собственное оставленное дворище: как там, ничего ли не случилось.

Как назло, на последнем переходе то и дело ломались то колеса, то колесные оси, поэтому в Корояк прибыли глубоким вечером. Купец Заграй приветствовал их на въезде в посад, уже извещенный гонцом, которого заранее послал Лопата, что поездка вышла весьма успешной. Сказав Дарнику, чтобы приходил за окончательным расчетом на следующий день, Заграй вместе с караваном отправился на свое дворище.

Рыбья Кровь так и не спросил его про свою подсудную участь, но по молчанию Заграя посчитал, что все не так уж плохо, и уже более уверенно с колесницей и тарначскими возами направился к своему дворищу. В наступивших сумерках его маленький обоз едва не проехал мимо, и лишь возглас глазастого Селезня вовремя остановил их. На дворище точно так же не сразу признали отряд Дарника и, только разглядев знакомую колесницу Меченого, бросились с приветственными криками открывать ворота. Последовала общая ликующая сумятица, где все стремились обнять и потрогать друг друга и рассказать взахлеб сразу обо всем. Перехватив вопросительный взгляд вожака, Быстрян тут же его успокоил: все здесь живы и здоровы. Выскочившие за ворота Черна с Зорькой самым неподобающим образом стащили Дарника с его великолепного аргамака. Остальные домашние с не меньшим пылом тискали других походников.

С большим трудом загнали и разместили на дворище колесницу, повозки и верховых лошадей, да и то сказать: уезжали с одной колесницей и четырьмя лошадками, а теперь одних лошадей полтора десятка. Рыбья Кровь отдал распоряжение, и из возов извлекли свечи и подсвечники, которые по сравнению с тусклыми лучинами ярко осветили общую горницу вожацкого дома – теперь можно было свободно показывать все привезенное по порядку.

Первым делом раздали подарки: бойники получили по медной фляге, Быстрян – отдельный серебряный кубок, а Черна с Зорькой, к своему полному восторгу, украшения и зеркальца. С удивлением смотрели домочадцы на привезенных детей, но вопросов не задавали, мол, раз они есть, значит, так оно и нужно. Дарник потихоньку поинтересовался у Быстряна, что слышно о княжеском суде. Рус сокрушенно покачал головой, признавшись, что слухи весьма неутешительные – князь настроен крайне сурово. Более подробно им поговорить не дали.

После обильного ужина с привезенным заморским вином пошли с подсвечниками и факелами осматривать повозки, лошадей и тарначское оружие. Всем хотелось полюбоваться и на выигранного в затрикий аргамака, слухи о котором, оказывается, еще месяц назад достигли Корояка. Дарника же больше интересовали произведенные работы.

Быстрян постарался на славу, украсив новые дубовые ворота двумя смотровыми башенками по краям. Внутри перемены были еще разительнее. Вдоль лицевого частокола вырос второй, более низкий, а пространство между ними заполнено камнями и песком, чтобы по нему, как по настоящей крепостной стене, легко было перемещаться и вести прицельную стрельбу с любой точки.

– Ну вот, правильно говорят, что у нас здесь не дворище, а своя крепость, – одобрил Рыбья Кровь.

Неожиданно со стороны северных ворот посада послышался гул сотен голосов, и сквозь темноту оттуда стало проступать заметное зарево.

– Что это? – спросил вожак у Быстряна.

Тот сам был в недоумении. Насторожились и остальные бойники. Гул нарастал, различались уже конский топот, крики о помощи, характерный лязг оружия. Хорошо, что на дворище никто не спал и быстро вооружиться и надеть защитные безрукавки труда не составило. Все ватажники живо поднялись на переднюю стену дворища и оттуда увидели, как с северных ворот пламя одно за другим охватывает деревянные дома и ограды и в их свете мечутся фигуры конных и пеших людей.

– Арсы, – уверенно определил Быстрян.

Такое здесь случалось и прежде. О набеге степняков всегда узнавалось заранее, и только арсы, притворяясь мирными смердами, мелкими группами проникали в город, чтобы ночью открыть ворота своим конным товарищам и соединиться с ними для разграбления слабо защищенных дворищ и захвата большого числа женщин.

Вот мимо ограды проскакали два всадника в меховых шапках, с факелами в руках. Один из них на скаку мечом зарубил бегущего парня. Второй чуть приостановился, посмотрел на стоявших на стене дарнинцев и поскакал дальше. В ворота соседнего дворища забили чем-то тяжелым. Дарник с Быстряном переглянулись.

– Тараном бьют, – догадался Дарник.

– Им, – подтвердил Быстрян.

На княжескую помощь из города рассчитывать не приходилось, вряд ли кто-либо рискнет выбираться в ночную темень. Оставалось полагаться только на самих себя. Дарник живо сбежал по лесенке во двор и стал распоряжаться.

Два воза вручную развернули так, чтобы сделать их второй оградой. Между ними выставили колесницу с заряженным железными орехами камнеметом. Полотняный верх с возов убрали, превратив их в простые высокие телеги, из-за которых удобно было стрелять из луков и метать сулицы. На смотровые башенки и стену Дарник послал тройки Кривоноса и Бортя, тройки Быстряна и Лисича заняли место за возами, вместе с колесничими Меченого. Сам Дарник тоже поднялся на стену, чтобы лучше было все видно. И вовремя – к их воротам десяток пеших воинов с круглыми щитами в руках уже несли таранное бревно. Еще какое-то количество арсов-всадников изготовилось к броску чуть дальше. Не дожидаясь атаки, Дарник приказал метнуть по три диска в их сторону. Послышалось ржание раненых лошадей. И следом раздался глухой удар тарана в ворота.

На пеших арсов с башенок и стены посыпались сулицы и стрелы. Нападавшие действовали умело и слаженно: те, кто со щитами, прикрывали и себя, и товарища, державшего таранное бревно, поэтому подстрелить удалось лишь двух-трех человек. От четвертого или пятого удара бревна запорная перекладина переломилась, и хорошо смазанные створки ворот широко распахнулись. Пешие арсы тотчас расступились, давая дорогу устремившимся на дворище конникам. Но такого приема, как здесь, они еще нигде не встречали. Проем ворот позволял проехать лишь трем всадникам в ряд, столько же накрывал и выстрел из камнемета.

Первая тройка рухнула, изрешеченная железными орехами, вторая и третья кувырком полетела на первую, утыканная стрелами и сулицами, четвертая вновь нарвалась на камнеметный выстрел, остальные в замешательстве перед горой всадников с лошадьми, еще шевелящихся на земле, повернули обратно. В ворота ринулись было пехотинцы, но получили в ответ такой же ореховый залп. Никому не удалось даже сойтись с дарникцами в рукопашной. Стрелки на стене тоже не стояли без дела, добросовестно посылали стрела за стрелой и наружу, и внутрь двора.

Наконец все остановились: нападающие, чтобы отступить и решить, что делать дальше, защитники, чтобы набрать новые стрелы и сулицы. Потом произошло непонятное: поскакали прочь всадники, и площадка перед открытыми воротами опустела. Некоторое время Дарник не пускал ватажников со двора, опасаясь засады. Стоны раненых заставили забыть осторожность. Несколько бойников вышли из ворот и стали затаскивать во двор раненых врагов.

Это действительно были арсы в своих длинных стеганых кафтанах и медвежьих шапках. Всего набралось семь или восемь раненых да почти два десятка убитых. Имелись потери и у дарнинцев. Двое бойников убиты и двое ранены.

Закрыв ворота, принялись все приводить в порядок. Один из арсов, носивший под шапкой железный шлем с забралом, был только оглушен ударом сулицы в голову и, придя в себя, начал буйствовать, выкрикивая, что он княжеский сын и с ним не должны обращаться как с простым ополченцем. Угадав в Дарнике главного, он обратился к нему с угрозами, мол, сейчас его воины вернутся и как следует со всеми поквитаются.

Рыбья Кровь молча его выслушал и, ни слова не сказав в ответ, велел Кривоносу повесить крикуна на воротах дворища.

– Я слышал, что у них один из сотников действительно княжеский сын, – счел нужным заметить Быстрян.

Но Дарник жестом лишь подтвердил Кривоносу свое распоряжение. И через минуту княжеский сын, или кто там еще, висел на воротной перемычке.

Посад постепенно наполнялся людьми, кто тушил пожары, кто подбирал раненых и убитых. С первым утренним светом появились и конные княжеские гриди.

У дворища Дарника один из дозоров с любопытством остановился, рассматривая повешенного арса и следы ночного побоища. Гриди сообщили, что в нападении участвовали две сотни конных арсов, которые разграбили и сожгли три десятка дворищ и захватили полсотни женщин, и лишь дворище Дарника оказалось им не по зубам. В повешенном разбойнике один из гридей признал Тавра, непутевого сына сурожского князя. На что Дарник только усмехнулся, перед князьями он уже не испытывал никакого особого почтения. Вскоре на подворье стали собираться и ополченцы, ужасно сожалея, что очередная победа дарницкой ватаги прошла без их участия.

Чуть погодя к дворищу пожаловал гонец от князя в сопровождении десятка гридей, чтобы доставить Дарника на княжеский суд.

– Я сам приду после похоронного обряда, – пообещал он гонцу, словно речь шла о чем-то незначительном.

Гонец обвел взглядом сложенных рядами убитых, гору трофейного оружия, повешенного арса, не остывших еще от боя полтора десятка вооруженных дарнинцев и не рискнул силой забирать их подсудного вожака. Раненых арсов Рыбья Кровь тоже не отдал княжеским гридям, сказав, что сам доставит их на княжеский двор.

Люди все приходили и приходили к их подворью. Всем хотелось узнать, как это дворище выстояло против сотни разбойников, тридцать из которых они здесь потеряли. Чтобы не выдавать свой секрет, Дарник приказал еще с ночи отогнать на заднюю часть дворища колесницу с камнеметом, мол, отбивались и отбивались, а как именно, про то в темноте не очень было видно.

Пока бойники укладывали убитых на возы, чтобы везти их к месту сожжения, у Дарника появилась возможность выслушать наконец Быстряна. Оказалось, что за время отсутствия походников в городе произошло немало важных событий. Так, подожженная неизвестными злоумышленниками, сгорела ладья Стерха, еще в Корояке появился некий Весельчак, который всюду болтает, что Дарник вовсе не знатного рода, а сын одной гулящей запрудненки, и наконец, к князю прибыли послы от тарначского князя, требуя выдачи Дарника за нарушение древнего договора о метательных дисках.

– Какого договора? – удивился Дарник.

– Был такой договор, между Степью и Лесом, запрещающий использовать в бою метательные диски, потому что они слишком сильно калечат лошадей. А сейчас ты еще и княжеского сына повесил.

– Эх, какое бы еще преступление совершить, – весело осклабился Дарник.

Чтобы не думать о неприятностях, он предпочел на некоторое время уединиться в доме с Черной и Зорькой. Те между объятиями и поцелуями радостно сообщили ему о своей обоюдной беременности. Рыбья Кровь едва сдержал нервный смех, но вовремя вспомнил, что находится не в Бежети и Каменке и положение отца семейства в Корояке не может ему препятствовать в любых его начинаниях. Поэтому поздравление подружек с замечательным событием вышло у него вполне искренним.

В полдень на погребальном холме состоялась большая похоронная церемония. Хоронили и поминали жертв ночного налета. Собрался весь посад. Едва первые языки пламени охватили настил с убитыми, как среди собравшихся начались волнения, женские крики и причитания стали перекрывать мужские призывы наказать арсов. Не слушая их пьяные вопли, Дарник прямо с тризны повел своих бойников домой. Оттуда, захватив раненых арсов, всей ватагой отправились на княжеский двор.

Князь Роган, стоя возле трона на высоком крыльце, уже собирался уходить, закончив мелкие судебные разбирательства, когда во двор явился главный подсудимый, о котором давно говорил весь город.

Снова сев на трон, Роган устремил на Дарника суровый взгляд. Это был величественный мужчина с лошадиным лицом и густыми вислыми усами. Помимо дорогой одежды, усеянной драгоценностями, на нем был позолоченный нагрудник, ослепительно сиявший в лучах закатного солнца. Однако на Дарника такая пышность действовала слабо. Посмотрев в глаза князю, он скромно потупился и поглядывал больше на окружающих князя тиуновуправителей и телохранителей-дружинников. Не преминул разглядеть и двух красавиц княжен с мамками-няньками, выглядывавших с галереи. Правильно он полагал, что лучшие воины отправились с князем в поход. Среди дружинников виделялись настоящие великаны, с аршинными плечами и руками толщиной с его ногу. Да и среди тиунов коротышки отсутствовали. Дарника поразили спокойствие и отстраненность, с какими они все на него смотрели. Для них он был одним из многих и даже не самых интересных отроков, которые попадали сюда, запоздало понял Рыбья Кровь и с вызовом подумал: зато где вы есть сейчас и где буду я в ваши тридцать – сорок лет.

Главные обвинители Дарника отсутствовали, услышав еще утром, что он на суд не придет. Но князь и так прекрасно помнил все обвинения и, не откладывая, предъявил их молодому вожаку. Начал с последнего, уже своего собственного обвинения. Знал ли Дарник, что попавший в его руки разбойник Тавр – княжеский сын?

– Да, он мне это говорил, – невозмутимо признался Маланкин сын.

– Почему ты не привел его ко мне, а осмелился сам судить?

– Тот, кто проиграл, не должен оскорблять победителя, или у князей другой закон?

По рядам княжеских челядинцев пробежал возмущенный ропот – уже за одну такую дерзость простолюдин мог подвергнуться смертной казни. Князь подождал, пока все успокоятся. Он уже понял, что легкого разбирательства не будет и, чтобы сохранить лицо, ему надлежит быть особенно осмотрительным.

– По древнему договору ни один воин не должен применять метательные диски против лошадей.

Стоя спиной к своим ватажникам, Дарник остро ощущал исходящую от них робость, но это только подбадривало его. Он снова был один, как тогда, когда плыл на дубице на встречу с охотниками за рабами. И видел свое спасение в переходе от защиты к нападению, пускай даже и по отношению к враждебно настроенному князю.

– Степняки без лошадей – жалкие воины. А против разбойников любые приемы хороши.

Подсудный ничего не отрицал, однако получалось так, что все его поступки были хорошо продуманы и единственно правильны. И князь решил уязвить его с другой стороны.

– Почему, являясь простым смердом, ты всюду говоришь о своем знатном происхождении?

– Тот, кто говорит про простого смерда, может знать мою мать, но не моего отца. Или это не так?

– Как ты смеешь задавать князю вопросы? – не выдержал стоявший тут же Стержак.

Князь жестом заставил его замолчать.

– Почему ты напал на купца Стерха?

– Он оскорбил меня.

– Что-то все тебя только и делают, что оскорбляют, – усмехнулся князь Роган.

Присутствующие, включая и ватажников, рассмеялись. Рыбья Кровь даже бровью не повел, лишь отметил про себя, как важно в самом серьезном разговоре вызвать одобрительный смех.

– Ты прав, князь, это мое главное проклятие. С десяти лет я ни в чем никому не проигрываю, все об этом знают и все равно каждый раз вызывают меня.

Своим смиренным тоном Маланкин сын подставлял князю ловушку – судебный поединок с лучшим из его гридей. Но князь не дал себя заманить в нее.

– А сожженное тобой городище Хлын?

– Они не оказали помощи моим раненым.

Роган чуть призадумался, простые и ясные ответы молодого вожака пока не способствовали вынесению сурового приговора.

– Как тебе удалось отбить ночное нападение арсов?

– Мои бойники хорошо стреляют из луков.

– А может, все дело в твоем колдовстве?

– Он колдун, колдун! – завопил вдруг один из приведенных раненых арсов. – Он вызвал железный град и побил им нас!

– Если в древних договорах был запрет и на железный град, то тогда мне действительно нет прощения, – покладисто согласился Дарник, вызвав улыбку даже у Рогана.

– Для чего ты купил целое дворище?

– Это было дешевле, чем платить на гостином дворе.

В ответ послышался еще более веселый смех. Но князь уже взял себя в руки.

– За половину твоих преступлений люди получше тебя подвергались не только изгнанию, но и казни. Или ты думал, что одно доброе дело перекроет все другие?

– Пошли меня умереть с мечом в руках, и это будет самым справедливым решением, – спокойно ответил молодой вожак.

– За недостойные дела – достойную казнь? Не слишком ли ты много хочешь?

В эту минуту снаружи раздался шум шагов многих людей, и в ворота на княжеский двор ввалилась целая толпа ремесленников. Телохранители и гриди немедленно ощетинились копьями и мечами. Несмотря на решительный вид, толпа остановилась у ворот, и вперед вышел хорошо всем известный выборный ходок, носатый и тощий гончар по имени Куньша.

– Зачем вы здесь? – гневно спросил его Роган.

– Посад порешил идти ратью на Арс, – невозмутимо отвечал Куньша. – Поведет рать он. – Гончар указал на Дарника.

На княжеском дворе произошла маленькая заминка. Тиуны и десятские изумленно переглядывались между собой.

– От меня вы не получите ни одного гридя, – холодно промолвил князь.

– Мы их и не просим, только его. – Выборный ходок вторично указал на подсудимого вожака.

– Я еще своего суда над ним не вынес. – Рогану явно не хотелось уступать.

– Посад сказал: если князь откажет, будет городское вече.

Угроза подействовала – вече было плохо управляемым сходом, оно могло не только подтвердить свое решение по Дарнику, но и устроить суд самому князю.

– Хорошо, – сказал князь. – Вот видишь, тебе и наказание, которое ты хотел, – с насмешкой обратился он к дерзскому бежечанину.

Тот стоял, приоткрыв рот от изумления, не в силах поверить в происходящее.

8

Было просто собраться на поминки взволнованной толпой и слово за слово порешить поквитаться с ночными разбойниками. И даже вырвать себе воеводу у князя, тоже несложно. А вот что делать дальше?

Это уже должен был решить сам Дарник, на то он и выборный предводитель. Быстрян по-своему определил новую ситуацию.

– Уж не знаю, радоваться тебе или печалиться, что ты избежал изгнания, – сказал он Дарнику по дороге на дворище.

Куньша с двумя другими выборными ходоками сразу попытались давать новоявленному воеводе советы, но Рыбья Кровь отправил их восвояси, попросив все разговоры отложить до утра.

У ворот дворища стояла толпа, восторженными криками приветствуя юного вождя. С большим трудом удалось уговорить их разойтись по домам. Не меньше досаждали и собственные ватажники, готовые исполнить любой приказ и не сомневающиеся, что эти приказы сейчас же последуют.

Голова у Дарника шла кругом: вот она, его мечта о собственном военном походе, но почему она осуществилась столь рано? Что-то говорил Быстрян, что-то спрашивали Меченый и Борть, о чем-то просили Черна и Зорька. Ничего он уже не слышал и не понимал. Хотел только уединения, которое в конце концов и получил, отправив обеих наложниц спать за перегородку. Мысли и воображаемые картины о воеводстве продолжали наскакивать друг на друга и переплетаться в путаный клубок. Так и заснул, ничего путного не решив.

Зато, едва на рассвете его разбудили посадские петухи, он проснулся свежим и отдохнувшим и в каких-нибудь полчаса все предстоящее до мельчайших подробностей выстроил перед собой, как будто сидел и записывал на пергаменте одно задание за другим.

Арс находился в шести днях пути от Корояка и, по рассказам очевидцев, представлял собой неприступную крепость с гарнизоном в двести – триста воинов. Князь Роган дважды пытался захватить это разбойничье гнездо и оба раза уходил несолоно хлебавши. И вот теперь против Арса поднялся возмущенный посад Корояка.

Многие ватажники спали во дворе на повозках, выгнанные из домов счастливыми обладателями наложниц. Их весьма удивило веселое настроение, с которым к ним вышел Дарник.

– На Гусиный Луг идем? – спросил Терех, хватаясь за оружие.

– Не, сразу на Арс выступаем, – определил один из бойников Бортя.

– Сначала поесть не мешает, – добавил еще ктото.

Все рассмеялись.

– Арсам мало здесь досталось, добавки требуют, – в тон своим подчиненным заявил Дарник.

Ватажники зашевелились, приступая к обычным утренним обязанностям. Кто кормил лошадей, кто осматривал амуницию, кто точил топоры и мечи, при этом все исподтишка испытующе посматривали на вожака.

К Дарнику подошел Быстрян.

– Я тоже с тобой пойду, – требовательно сказал он.

– Конечно, – великодушно согласился Дарник.

Из Ургана среди прочего он привез еще и медную ромейскую медаль-фалеру, и теперь она случайно оказалась у него в руках.

– Зачем ты ее достал? – как всегда кстати, поинтересовался Селезень.

– Надо подготовить вам награды за взятие Арса, – с серьезным видом пошутил Дарник и сразу понял, что попал. Бойники заулыбались, его слова сняли лишнюю напряженность. Взятие разбойничьей крепости тотчас уравнялось по значению с Ивицей и торговым походом в Урган.

Едва успели слегка перекусить, как к дворищу стали собираться ополченцы, а следом вновь пожаловали выборные ходоки. Теперь им пришлось больше слушать, чем говорить.

– Мне нужно триста вооруженных людей, сто двадцать лошадей, тридцать снаряженных возов, десять двуколок и пятьсот дирхемов, – спокойно, как о само собой разумеющемся, сообщил им юный воевода.

– А дирхемы зачем? Каждый будет со своим оружием и харчем, – возразил Куньша.

– На запасное оружие и дополнительные припасы. Я потом не собираюсь побираться.

Ходоки переглянулись, наполовину принимая его предложение.

– Чем должны быть снаряжены возы? – уточнил гончар.

– На каждом возу должны быть: полотняный верх на высоких дугах, съемные боковины из крепких досок высотой в два аршина, два запасных колеса, бочка для воды, пила, по две лопаты, косы и кирки, четыре топора, палатка и ящик для наконечников стрел и сулиц, десять подков, десять саженей веревок и десять мешков.

– А мешки зачем? – удивился ходок, представитель кузнецов и оружейников.

– Для пленных арсов, – усмехнулся Дарник. – И вот еще что: одну восьмую всей добычи мне и одну восьмую моей ватаге.

– А что вложишь ты? Одну двадцатую или одну сотую? – съязвил Куньша.

– Я вложу свою ватагу и победу над арсами, – спокойно ответил Дарник.

Ходоки молчали, услышанное произвело на них сильное впечатление. Они уже почти не сомневались, что сделали правильный выбор с этим безусым юнцом.

– Сход не согласится, – покачал головой Куньша.

– Тогда уговаривайте другого на своих условиях.

По ватажным старшим прошло невидимое движение. Да хоть немного уступи, казалось, просили они.

– А пятьсот дирхемов кому, тебе? – спросил третий, самый невзрачный ходок.

– Ваш человек будет ходить и покупать, что я скажу. – Дарник не затруднился с ответом.

– А не мало ли триста ополченцев? – усомнился Куньша.

– Если я сам буду отбирать, то не мало.

– Ну что ж, пойдем послушаем, что скажет сход. – Гончар решительно поднялся с лавки.

Дарник со старшими проводили ходоков до ворот, где по-прежнему висел княжеский сын Тавр как самый выразительный довод в пользу чрезмерных требований Рыбьей Крови.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил, когда ходоки скрылись из виду, Быстрян.

– Мама научила, – улыбнулся Дарник.

Старшие коротко хохотнули и разошлись рассказывать о переговорах остальным ватажникам. Дарник им не препятствовал, его одинаково устраивало любое решение схода. Хотя нет, не любое, ведь в случае отказа ему грозило снова попасть на княжеский незаконченный суд.

К полудню стало известно, что сход согласился на его условия. К концу дня Рыбья Кровь с посадским казначеем уже обходил тележников и арбалетных мастеров. Им он заказал десять высоких двуколок с десятью камнеметами.

Отбор ополчения растянулся на несколько дней. Из трех человек двое тут же отсеивались. Отцы и братья похищенных женщин рвались в бой, многие из них бывали и прежде в военных походах, но Дарник больше смотрел не на их умение владеть топором и палицей, а на их сноровку в обращении с метательным оружием, хорошо понимая, что в рукопашной схватке с арсами им не помогут никакой праведный гнев и горячность. Сомнения у него были и насчет бездомных бойников, которые тоже жаждали всем показать свою лихость, записываясь в посадское войско. Отобранных ратников он приставлял под руководством Быстряна и других старших к обучению строевым боевым упражнениям.

Лошадей браковал менее тщательно. В упряжке, считал, пригодны будут самые разные. Выбрал и три десятка трехвершковых лошадей для будущих катафрактов. Четыре тарначских повозки велел переделать в маленькие домики на колесах, виденные им в ромейском Ургане, с твердым перекрытием и четырьмя стенами с узкими окнами-бойницами. В каждом поместились небольшой топчан, стол и лавка. Даже Стержак в походе на Ивицу не имел такого жилья и места для сбора вожаков. Самый лучший домик предназначался для него, в трех остальных попарно должны были разместиться пятеро старших и Куньша.

Весь Корояк только и жил разговорами об этих сборах. Иногда посмотреть на них приходили княжеские гриди. Потешались над неуклюжестью ополченцев, над большими прямоугольными щитами, над строевыми построениями. Особенно насмешничали над колесницами: зачем они в лесных чащах? С их легкой руки передвижные домики получили название «сундуков», которые из-за своей тяжеловесности непременно должны были застрять где-нибудь в трясине или при переправе через речки. Приговор опытных воинов звучал убийственно: такое войско никогда не дойдет до Арса.

Словно бы в подтверждение их слов с увеличением числа воинов общий порядок становился только хуже. Неожиданно выяснилось, что среди ратников не хватает вожаков, а без них управлять несколькими сотнями бойцов совершенно не получалось. Дарник назначил Меченого управлять колесницами, Борть, Кривонос и Лисич получили большие ватаги пешцев, Быстрян возглавил конников, часть ратников постарше взял под свое крыло Куньша, чтобы им не приходилось подчиняться слишком юным начальникам. Но оказалось, что назначить вожаков вовсе не означало, что им тут же начнут беспрекословно подчиняться. Если сам Рыбья Кровь еще внушал трепет молодым воинам, то его подручные никаким командирским весом пока не обладали. Их приказы выслушивали – и редко когда исполняли.

Дарник не понимал, почему дисциплина, царившая в его ватаге, не может точно так же передаться всему войску. Раздумывая об этом, он пришел к неожиданному выводу: все его ватажники были хоть раз им лично биты, и даже Селезень, которого он никогда даже пальцем не тронул, и тот был сильно потрясен душевно, когда вожак отдал его на ладью купцу Стерху. Выходит, только битьем и можно чего-нибудь путного от этого непослушного сброда добиться. Ну что ж, битьем так битьем, решил Дарник и каждому из старших придал по четыре вооруженных палками телохранителей, которые всегда должны были находиться рядом, чтобы обрушить на любого ленивца или неслуха град палочных ударов. Для внедрения наказаний Рыбья Кровь сам пару раз показал вожакам, как и при каких обстоятельствах их стоит применять. Виновные вряд ли оставались довольны наказанием, но для остальных это стало едва ли не главным развлечением – смотреть, как охаживают очередного строптивца. Себе Дарник определил восемь самых крепких дружинников-телохранителей, чтобы всегда можно было легко и победительно вмешаться в любую драку. Худо-бедно общая ратная слаженность на Гусином Лугу стала как-то складываться.

Куньша с ходоками настойчиво требовали отправляться в поход. Дарник тянул время: не были готовы колесницы, да и каждый день боевых упражнений приносил войску ощутимую пользу. Однако и сильно откладывать было нельзя, лето заканчивалось, вот-вот польются первые осенние дожди.

Из затребованных трехсот ратников набрать удалось всего двести пятьдесят, из десяти колесниц изготовили и снарядили камнеметами только пять, повозки предоставлены были самых разных размеров, половина без съемных щитов, четверть ратников не имели защитных доспехов, многие даже без шлемов, им пришлось раздать оружие из собственных ватажных запасов. Два десятка ремесленников, вчерашних жителей селищ, в качестве оружия собрались использовать цепы, косы и вилы, утверждая, что владеют ими лучше, чем копьями и сулицами. Старшие, теперь их называли полусотскими, докладывали о плохих продуктах и фураже, вопросительно глядя на своего воеводу, словно ожидая, что он сейчас пойдет и все вытребует у прижимистых посадских старост.

И все же, несмотря ни на что, наступило утро, когда посадское войско с вышитым Зорькой рыбным знаменем переправилось на левый берег Танаиса и двинулось по остёрской дороге на восток. Видимость порядка наблюдалась только у конников Быстряна и колесничих Меченого. Остальные шли и ехали как придется: оружие на повозках, строй перемешан, многие втихаря подсаживались на и без того перегруженные повозки. Дарник молчал – главное было как можно скорее удалиться от города.

Первая дневка превратилась в ночевку – никак не получалось составить правильный повозочный круг. Рыбья Кровь снова долго не вмешивался, давая новоявленным вожакам и полусотским как следует накричаться и окончательно запутаться. Потом стал с двумя своими оруженосцами от центрального воеводского сундука отмерять шагами расстояние и втыкать в землю малые колышки, возле которых должны стоять повозки. Нужный арифметический расчет им был сделан по пути, поэтому, когда возницы принялись подгонять повозки и колесницы к назначенным колышкам, получился просторный правильный круг, а бреши между повозками заполнили съемные повозочные боковины, а где их не хватило – ограда из мешков с землей. Точно так же, не повышая голоса, указал он, где именно и куда входом ставить палатки и шалаши, где размещать коновязи и даже где быть отхожим местам. Невеликое вроде бы дело, но оно сняло у всех свидетелей последние сомнения в праве молодого бежечанина распоряжаться сотнями людей старше его. Нашелся лишь один человек, недовольный таким поворотом событий, – гончар Куньша.

– Мы что же, каждый раз будем все это так тщательно выставлять и столько времени терять? – пробурчал он.

– Нет, дальше все будешь делать ты и в три раза быстрей. – И Дарник под смешки других полусотских передал короякцу свой расчет расстояний повозочного круга и рисунок того, как все должно быть внутри стана.

Следующее утро Дарник начал с раздачи войску целого мешка разноцветных лент, специально захваченных им с дворища. Нашейные ленты одного цвета получили не только воины каждой полусотни, но и все их кони и даже повозки. Сразу стало видно, где кто есть и где кому следует быть, в каком порядке выезжать на дорогу и в каком съезжаться в круг на стоянке. Тут уже заворчали рядовые ополченцы:

– Что ты нас помечаешь, как овец на пастбище? Что, я не могу со сватом в другой ватаге идти?

– Со сватом ты будешь в бою за повозкой прятаться, а сейчас хотя бы сделай вид, что ты бывалый вояка, – отвечал им Рыбья Кровь и поручил конникам Быстряна тщательно следить, чтобы никто ни с кем не перемешивался.

Гарцуя на своем аргамаке возле походной колонны, он присматривался, кто как двигается, кто как выглядит, кто с кем в каких отношениях. И тут же на марше подзывал то Бортя с Кривоносом, то Лисича с Куньшей и указывал, кого им в своих полусотнях назначать десятскими. Не обходилось и без промашек. Так, один из вчерашних бездомников, став десятским, принялся требовать для своего десятка особых привилегий и в еде, и на стоянке. Дважды осадив приставалу, на третий раз Дарник велел забрать у него и двух его подпевал оружие и доспехи, а самих выгнать прочь из войска.

– Но это наше оружие! – возмущенно завопили они.

– Ваше оружие будет сражаться вместо вас. Когда мы вернемся, получите его в Корояке назад. – И Рыбья Кровь сделал знак своим телохранителям.

Те подняли плети и в два счета под общий хохот выгнали оставшихся в одних рубахах и портках ополченцев за пределы стана.

Главную озабоченность у воеводы вызывала мелкая задиристость всех ко всем, царившая в короякском ополчении. Дарник не догадывался, что именно она помогает ополченцам унять их страх перед арсами, для него это был просто беспорядок, мешающий установить в войске нужную дисциплину. Причем он понимал, что с наказаниями необходимо проявлять крайнюю осмотрительность, дабы не вызвать всеобщее дезертирство, но никак не мог нащупать верное решение. Кажется, что может быть унизительней, если тебя привяжут нагишом к повозке и ты будешь целый день следовать за ней, однако для многих и это было нипочем, посмеивались над собой вместе со всеми.

«Ну я же вас все равно укрощу», – сердито думал Дарник. И на одной из стоянок приказал всем более умелым воинам взять себе ученика-напарника. Войско встретило его распоряжение с одобрением – всякому лестно было иметь своего собственного подчиненного, да и подчиненные охотно становились под защиту более сильного товарища. Ровно сутки продолжалась эта всеобщая благостность, а потом оказалось, что за малейшее нарушение порядка вместе с нарушителем к той же позорной повозке воевода приговаривает привязывать ни в чем не повинного напарника.

– А его-то за что? – смущенно спрашивали бузотеры.

– Чтобы вам вдвоем веселее и не так обидно было, – невозмутимо отвечал Дарник.

Двойную силу наказание имело, когда провинившимся оказывался младший напарник, тут уже его старшому бывало не до шуток. Очень скоро эти меры возымели действие – порядок и дисциплина в войске заметно повысились. Некоторые бывалые воины, правда, советовали воеводе ввести еще парное наказание плетьми, но тут Дарник был категорически против:

– Мне битые воины не нужны, я с ними за одним столом есть не буду.

Слова были хороши, но потребовался большой промежуток времени и много других поступков воеводы, чтобы их полный смысл дошел до каждого ополченца.

Рыбья Кровь понимал, что сравняться с арсами, которые только войной и живут, его воинам невозможно, поэтому основную ставку делал не на конников, а на плотный строй пеших щитоносцев и большое количестве стрелков за их спинами. Хорошо помнил, как кони ивцев сами сворачивали в сторону, не желая натыкаться на выставленные копья. Поэтому суть строевых упражнений ополченцев на стоянках сводилась к тому, чтобы научить все четыре отряда Бортя, Кривоноса, Лисича и Куньши двигаться и разворачиваться в любую сторону, не нарушая сомкнутых, ощетинившихся копьями рядов.

Быстрян подсказал Дарнику, что арсы, подобно степнякам, любят пускаться в притворное бегство, чтобы потом развернуться и атаковать рассыпавшегося противника, поэтому при каждом занятии Рыбья Кровь как заклинание не уставал повторять:

– Никакого выскакивания из общего ряда! Никакого сбора трофеев и хватания пленных до конца сечи! Никакой оглядки назад и на другие ватаги! Если другие дрогнули, то вы должны стоять еще сильнее, тогда и они выправятся!

Отряды он разбил на десятки с тем, чтобы четверо лучников и пращников никогда не расставались с шестеркой щитоносцев, всегда стояли за их спиной и оттуда стреляли в противника. Сам поход он стремился использовать как большое обучение. Поэтому вместо сорокаверстного пути воины в день покрывали не более двадцати верст, по полдня упражняясь, упражняясь и упражняясь. Когда Куньша пытался говорить, что они тянутся слишком медленно, Дарник отвечал, что хочет, чтобы воины пришли к Арсу не измотанными и неуклюжими, а свежими и подготовленными.

Быстрян тоже не терял времени зря, добиваясь, чтобы его конники по малейшему знаку разбивались на отдельные десятки и умели быстро перемещаться в разные стороны. При движении походной колонны они двигались по двое широкой цепью вперед и по бокам войска с тем, чтобы каждая пара видела другую пару и тут же по цепочке могла сообщить о малейшей опасности.

Однако главную надежду молодой воевода возлагал все же на колесницы. Часто вместе с Меченым и его шестью двуколками задерживался позади колонны, дабы отработать навык дружно разворачивать их вместе в одну линию своим задним смертоносным бортом. Долго не выходило построить из колесниц сомкнутый строй – слишком широкие полукружия приходилось делать. Выход нашли в том, чтобы выезжать в поле тремя рядами, а потом две первые пары въезжали бы назад в промежутки третьего ряда, тогда действительно получалась настоящая крепостная стена без всяких боковых щелей, преодолеть которую можно было, лишь перебравшись через сами колесницы. Но сказать, как надо, легче, чем сделать. Колесничие выполняли это упражнение по двадцать раз в день, часть слишком пугливых и бестолковых лошадей даже поменяли, однако такого результата, чтобы Дарник остался полностью доволен, достичь так и не удалось.

С приближением к разбойничьему логову все чаще встречались брошенные селища и городища. Иногда из леса показывались любопытные старики и подростки, которые, узнав, куда движется войско, охотно приносили молоко, сало и яйца и жадными глазами смотрели на сухари, которые грызли ополченцы, – из-за постоянных грабежей арсов сами они хлеб почти не сеяли.

На восьмой день в полдень войско подошло к городищу Липову, служившему Арсу главной базой снабжения зерном. Городище стояло на берегу реки Липы, не уступающей шириной и полноводностью Танаису у стен Корояка, и кроме хлебной дани липовцы ежегодно должны были строить для арсов по две быстроходные ладьи. За это арсы не забирали местных женщин и вообще воздерживались от чрезмерных притеснений. Земля вокруг городища отличалась особым плодородием и, умело обрабатываемая, приносила из года в год высокие урожаи, поэтому уйти с нее липовцы все никак не решались. Так и тянули кабальную лямку, почти уже не надеясь от нее когда-либо избавиться. Невысокий дощатый забор ограждал полсотни основательных двухъярусных домов, пространство между ними было заполнено всевозможной сытой живностью, а жители отличались почти городской нарядностью и опрятностью.

– Этим арсы только на пользу, – не без злорадства определил Быстрян.

Воевода думал иначе, но промолчал.

Появление войска Дарника здесь встретили со смешанными чувствами. Одни радовались, что, возможно, наконец-то ненавистные арсы будут повержены, другие опасались мести со стороны разбойников за оказание помощи короякцам. Поняв из намеков липовского старосты Карнаша, в чем тут дело, Рыбья Кровь стал распоряжаться в городище как на захваченной территории, срочно потребовал продовольствия и фуража, поменял усталых лошадей на свежих и восполнил недостающую амуницию. А мешки с пшеницей и овсом, которые липовцы как раз грузили на подводы, велел нести обратно в амбары.

– Они вашим хозяевам больше не понадобятся, – уверенно сказал он.

По словам старосты Карнаша, большая часть арсов находилась в набегах, а в крепости оставлен лишь небольшой гарнизон, который, судя по всему, даже не подозревает о походе короякцев. Не подозревает сейчас, но к утру будет знать наверняка – и воевода принял решение выступать на Арс сразу после полуденной передышки. Быстрян и Куньша отговаривали его от такой спешки: все равно крепость с ходу не взять, зачем изнурять войско дополнительным переходом? Но Дарнику важно было прежде всего не дать опомниться и еще сильнее заробеть его собственным воинам.

– Сто дирхемов за первого убитого арса, – объявил он, и походная колонна снова тронулась в путь.

То ли посул награды подействовал, то ли постоянная подготовка сказалась, только войско по дороге на Арс устремилось с какой-то особенной легкостью и удальством. Рыбья Кровь беспрерывно ловил на себе преувеличенно задорные взгляды ополченцев и старался не думать о том, что при первом же убитом короякце его войско точно с такой же веселостью может побежать назад.

Немного погодя колонну нагнал отряд из двадцати молодых липовцев. Все они были на хороших лошадях и вооружены по степному образцу: в железных шлемах и стеганых кафтанах, с луками, мечами, пиками и непременным арканом на передней луке седла. Возглавлял отряд чернявый парень по прозвищу Журань, участвовавший, как вскоре выяснилось, в нескольких походах остёрского князя против степняков и горных касогов.

– А не обманная ли это уловка, чтобы выслужиться перед арсами? – предостерег воеводу Куньша. Но, поговорив с Журанем, Дарник отверг его подозрения – ему очень понятно было желание липовцев помочь скинуть своих угнетателей.

От городища до Арса было пятнадцать верст вверх по реке. По совету Жураня войско вскоре свернуло на чуть приметную колею в обход сторожевого поста арсов, который находился на прямом пути из Липова. Дарник распорядился выдвинуться вперед походной колонны конникам, колесницам и пехоте. Когда до Арса осталось полторы версты, он приказал спрятаться за спинами своих телохранителей испытанным ватажникам и вместе с липовцами поскакал вперед, наказав Меченому и Быстряну, не разделяясь, мчаться следом.

Знаменитое разбойное гнездо ничем не отличалось от обычного мирного селища. Главным его укреплением была продолговатая десятисаженная гора, куда можно было взобраться только на четвереньках, цепляясь на крутом склоне за каждое дерево и куст. Наверху, повторяя форму горы, овалом тянулись сомкнутые деревянные жилые срубы с окнами-бойницами, и имелась высокая, скорее сторожевая, чем оборонительная башня. К подножию горы вел окруженный срубами пологий спуск-колодец, в котором было не меньше трех ворот, превращая его для неприятеля во вход-ловушку, где на ворвавшихся врагов могли со всех сторон обрушиться камни и сулицы.

Расчет Дарника захватить противника врасплох полностью оправдался. Жестокость и надменность арсов сослужили им плохую службу – не нашлось никого, кто захотел бы предупредить их о продвижении короякского войска. На лугу у спуска-колодца шла мирная заготовка мяса. Две дюжины женщин под присмотром нескольких арсов с мечами у пояса на широких тесаных столах под легкими навесами разделывали оленьи и кабаньи туши, готовили колбасы и очищали от мездры шкуры. Лишь у открытых ворот крепости сидели на бревнах четверо охранников со щитами и копьями, да еще с пяток безоружных арсов ловили на реке рыбу. Выскочивших из леса всадников арсы в первый момент приняли за своих и даже подняли в приветствии руки. В ответ засвистели стрелы и сулицы. Отчаянно заколотил в било дозорный на смотровой башне, рыбаки бросились в прибрежные кусты, женщины заполошно метались в разные стороны, мешая всадникам расправиться с заготовщиками мяса, четверо из них, петляя как зайцы, с неожиданной резвостью устремились к воротам.

– Лови, – указал Дарник Жураню на одного из бегущих, и аркан вожака липовцев тотчас опрокинул крепкого арса на землю, но понадобились силы троих парней, чтобы связать его.

Из леса тем временем стремительно вылетали конники Быстряна и выкатывались колесницы Меченого.

– Куда? – спросил Быстрян, подскакав к Дарнику со своими всадниками.

– Захватим ворота, – предложил Журань.

Ворота действительно еще оставались открытыми, возле них стояло два десятка выскочивших из крепости вооруженных арсов, словно приглашая противника напасть на них.

– Нет. Там еще двое других ворот, – возразил Дарник. – Ставьте повозки.

Воины без лишних слов принялись разбивать стан. Часть женщин, боясь насилия со стороны «освободителей», подалась назад в крепость, а часть, среди которых были пленницы из Корояка, узнав родичей и знакомых, со слезами радости кинулись их обнимать. Прибывающие из леса ополченцы с жадным любопытством разглядывали пятерых убитых арсов и голосистого пленника, который на все лады костерил короякцев. Дарник понял, что все сделал правильно – первая, пусть крошечная победа воодушевила и обнадежила еще недавно сомневавшихся в собственных силах ремесленников. Сильный спор возник вокруг награды за первого убитого арса, телохранители и липовцы оспаривали первенство между собой. Рыбья Кровь рассудил просто: пятьдесят дирхемов досталось одним и пятьдесят другим.

Пока составляли в круг повозки, укрепляли в промежутках деревянные щиты-борта и обкладывали мешками с землей небольшие выступы для установки колесниц, из-за крепостной горы послышался сильный топот копыт, и выскочивший оттуда табун коней, подгоняемый несколькими табунщиками, помчался к воротам крепости. Ему навстречу высыпал отряд в полсотни арсов с намерением прикрыть своих коней от возможного нападения короякцев. Конники Быстряна хотели броситься перехватывать табун, но Дарник в последний момент остановил их:

– Пускай входят. Не мешать!

Арсы, побряцав для устрашения оружием, дождались, когда весь табун войдет в ворота, и сами тоже скрылись в них.

– Почему мы им не помешали? – возмутился Быстрян. – Мы могли легко хотя бы часть отбить.

– Ты видишь это? – Воевода указал на многочисленные копны сена вдоль реки. – Кони в крепости без сена – то, что нам надо.

– Они завтра выйдут в поле и зададут нам жару.

– А посмотрим, – улыбнулся Рыбья Кровь.

Он опасался лишь атаки противника во время разбивки стана, но когда этого не произошло, вздохнул с великим облегчением. Колесничим Меченого воевода приказал готовить четыре большие пращницы, благо необходимые железные петли и оси предусмотрительно были захвачены им из Корояка. А ополченцам Куньши, едва начало смеркаться, велел рубить в лесу деревья с густой кроной и делать из них завал, подковой охватывающий ворота крепости. К этому моменту полусотские уже успели объехать вокруг Арса, и всем стало очевидно, что кони в крепости с единственным перекрытым выходом совершенно бесполезны. Один из десятских, правда, заметил, что князь Роган в двух предыдущих походах делал то же самое, а ночью арсы спускались по веревкам со стен и разбирали все завалы.

Освобожденные короянки сообщили, что в крепости находится всего сотня бойников, остальные частью на большой охоте, частью в набеге на восточные городища, а еще несколько ладей повезли продавать рабов в южные земли. Выходило, что все вместе арсы чуть ли не вдвое превосходят дарникцев. Разбить их можно было только по отдельности и как можно скорее.

Ночью возле ворот действительно слышался шум по разбору завала. В дозоре находилась полусотня Бортя, они время от времени метали камни из пращей на звук ударов топоров и не давали арсам полностью освободиться от преграды.

9

Как ни странно, единственным, кого не слишком интересовали ночные события, был сам воевода. Все восемь дней пути он, стиснув зубы, противостоял скрытому мнению двух с половиной сотен взрослых мужчин, сомневавшихся в успехе похода, и вдруг нашелся человек, который подошел к нему и неожиданно сказал:

– Я знаю, ты победишь, и все будет так, как ты хочешь.

Этим человеком оказалась одна из освобожденных пленниц. Звали ее Шуша, она была даже не из Корояка, а из восточного Остёра и обратила на себя внимание Дарника еще во время налета на раздельщиков мяса, когда, в отличие от мечущихся товарок, осталась на месте, отстраненно глядя на схватку вокруг себя. После разбивки стана, когда десятские начали шумно делить между собой арсовых некороякских пленниц, Шуша бесстрашно остановила торг и заявила, что это обязанность воеводы награждать женщинами своих лучших воинов, или пускай даст пленницам сутки, чтобы они это сделали сами, иначе между воинами будет раздор. Рыбья Кровь согласился с ней и счел за лучшее отложить «награждение» на следующий день.

Когда совсем стемнело и все распоряжения были отданы, Дарник возле своего сундука вновь столкнулся с Шушей, тогда-то она и сказала ему пророческие слова о его предстоящей победе.

– Арсов еще никто не побеждал, – возразил он ей.

– Так как хочешь победить ты, не хочет никто, поэтому ты и победишь.

Покоренный таким выводом, Дарник остановился возле нее и стал задавать вопросы. Старше его на двенадцать – четырнадцать лет, Шуша была уже сложившейся женщиной с пышными формами, умела читать и писать, говорила так, что хотелось слушать и слушать, и Дарник не заметил, как очутился с ней внутри сундука, и когда она приняла от Селезня миску с едой и сама подала ее ему, в том, что будет дальше, сомневаться не приходилось. Умом он понимал, что так Шуша всего лишь спасается от худшей участи, но это ничуть не мешало ему с каким-то новым удовольствием поддаваться ее чарам.

Топчан в сундуке был рассчитан на одного человека, но места с лихвой хватило на двоих. Засыпая, Дарник думал, как именно ему придется реагировать на те или иные замечания воинов по поводу своего постельного счастья. Но эти заготовки ему так и не понадобились, все, от рядовых бойцов до полусотских, отнеслись к водворению Шуши в воеводском сундуке как к самому обычному делу. Более того, Дарник с удивлением понял, что если бы он не сделал так, то много бы потерял в глазах всего войска. Его смущение насчет возраста и излишнего веса наложницы тоже оказалось напрасным. Кругом были взрослые мужчины, которые этого просто не замечали. А ее умение всегда говорить удивительно уместные и приятные слова превращали для них Шушу в поистине восхитительную женщину. Получалось, что, сам того не ведая, воевода сделал правильный выбор. Заодно выходило, что и впредь во всех будущих битвах ему непременно придется отбирать себе лучшую из всех пленниц, которые им достанутся. Ну что ж, это не самая тяжелая из воеводских обязанностей, решил он.

– Теперь ты должен про меня забыть до вечера, – сказала ему Шуша наутро.

Дарник так и собирался сделать, и ее совет только приятно удивил его.

Выйдя из сундука, воевода сразу почувствовал, что прежнее чувство неуверенности вновь овладело его войском. То, что арсы спокойно сидят в своей крепости и не высылают переговорщиков, ясно указывало, насколько мало считаются они с угрозой, исходящей от неожиданных пришельцев. Напротив, уже сами короякцы ощущали себя в окружении многочисленных арсовых отрядов, которые вот-вот с разных сторон нападут на их стан. Любое бездействие срабатывало только на руку противнику. Поэтому Дарник первым делом распорядился всем хорошо поесть и вооружиться.

– Не думаешь ли ты брать крепость? – забеспокоился Куньша.

– Нет. Будем биться в поле, – уверенно сказал Дарник.

– Они не выйдут, пока не получат подкрепление.

– Еще как выйдут, – «успокоил» окружающих вожаков воевода.

В дополнение к сильно уменьшенному завалу у ворот Рыбья Кровь велел вынести и выставить по краям завала десяток больших повозочных боковин, за которыми могли бы укрыться короякские лучники, оставив свободной главную прореху в завале напротив ворот. Чуть дальше, на недосягаемом для крепостных луков расстоянии, он выстроил в пять рядов полусотни Кривоноса, Куньши и Лисича; полусотня Бортя и спешенные конники Быстряна и Жураня пока остались в стане на случай появления арсовой охоты или еще кого. Себе Дарник накрепко приказал ни во что со своим мечом не вмешиваться – пора было привыкать к настоящему воеводству. Занял место на крыше сундука, у переднего входа в повозочный круг, и приготовился внимательно наблюдать за всем происходящим.

По его приказу пришли в действие большие пращницы. Тяжелые камни и дубовые чурки полетели в крепость и после первой пристрелки стали методично крушить тесовые крыши ее строений. Как Рыбья Кровь и предполагал, долго без ответа нести такой урон арсы не смогли, и вот уже зазвучали их трубы, и по входному колодцу стали спускаться вниз конники. Причем первые пятнадцать – двадцать коней были прикрыты толстыми кожаными доспехами.

Пробил звездный час Меченого – его колесницы дружной шестеркой вынеслись из ворот стана, мгновенно развернулись на оставленной для них прорехе в завале и принялись в упор расстреливать верховых арсов железными орехами. Навстречу противнику устремились и пешие полусотни Кривоноса и Лисича. Укрывшись за завалом и сомкнутыми прямоугольными щитами, ополченцы обрушили на арсов настоящий шквал стрел, сулиц, топоров, камней. В минуты весь передовой конный отряд противника превратился в груду поверженных и изувеченных тел. Следом за ним показался из ворот другой конный отряд, уже без конных доспехов. Однако и ему не удалось приблизиться к короякцам.

Но арсы есть арсы. Поняв, что через гору трупов лошадей и людей не перебраться, десятки пеших арсов по веревкам стали спускаться с внешних стен входного колодца, намереваясь обойти завал с боков. Навстречу им Дарник послал конников Быстряна и полусотню Куньши. Если вооруженные пиками быстрянцы легко смяли и обратили в бегство разрозненный левый отряд арсовых пешцев, то их правому отряду удалось сблизиться и опасно врубиться в неуклюжую полусотню куньшевцев. На помощь им тут же по сигналу воеводы поскакали конники Жураня. Пятикратное превосходство в силах сделало свое дело, и правый отряд арсов тоже почти весь был изрублен на месте.

Наступательный порыв у осажденных иссяк, отступали они более организованно, чем наступали, подбирая раненых товарищей и умело прикрываясь щитами. Разгоряченные ополченцы хотели было за ними последовать, но это значило оказаться в ловушке во входном колодце, и Дарник яростным криком остановил их.

На ратном поле осталось около пятидесяти убитых арсов. Потери короякцев составили шесть убитых и с десяток раненых.

Дарник отвел свои ватаги и колесницы подальше от завала, а колесничим приказал зарядить в камнеметы большие камни. Первый залп каменных «реп» по воротам крепости превратил их в решето, второй – оставил висящие на петлях голые рамы. Теперь можно было передохнуть – и все короякцы вернулись в стан. Ополченцы с восхищением рассматривали и щупали колесницы, будучи поражены их смертоносным действием. Те, кто участвовал в рукопашной рубке, выглядели настоящими женихами. Конца не было рассказам, кто как метнул или рубанул, и насмешкам над противником, который совсем недавно казался столь непобедимым.

Со стороны крепости раздался сигнал трубы, и немного погодя из воротного колодца показались двое арсов с белым полотном в руках, впереди шел коренастый мужчина с огромной головой, которая казалась еще больше из-за пышных полуседых волос и бороды. Без сомнения, это был знаменитый сотский арсов Голован, на полшага отставал от него стройный молодой воин, опоясанный двойными мечами, по всей видимости, дружинник-телохранитель.

Дарник с Куньшей выступили им навстречу.

– Кто вы и зачем здесь? – угрюмо спросил Голован.

– Мы из Корояка, пришли получить виру за ваш разбой. – Дарника, напротив, переполняло веселое добродушие.

– Какую виру вы хотите?

– Вы должны выдать всех женщин, сто мечей, сто коней, сто кольчуг и пять тысяч дирхемов, – невозмутимо перечислил Рыбья Кровь.

– Это вы возьмете, когда победите нас, – надменно ответил сотский и, чуть помолчав, продолжил более мягко: – Вы захватили одну женщину. Она не из Корояка. Зовут Шуша. Мы готовы заплатить за нее сто дирхемов.

– Зачем нам ее отдавать, если вы потом все равно ее нам вернете с остальными женщинами? – Дарник откровенно недоумевал.

Лицо Голована исказила гримаса злости, но он сдержал себя.

– Мы хотим забрать своих убитых.

– Забирайте, но без оружия и доспехов.

– Они славные воины и должны быть погребены с почетом, – возразил арс.

– Будет так, как я сказал.

Голован мрачно посмотрел Дарнику в глаза:

– Хорошо, будь по-твоему. Но отныне ты кровный враг каждого арса.

Не дожидаясь ответа, сотский с дружинником направились назад в крепость.

Полусотские с нетерпением ждали результата переговоров. Присмиревший Куньша коротко рассказал о них.

– Может, надо было требовать поменьше? – осторожно высказался Быстрян.

Дарник весело на него посмотрел, личная встреча с вожаком арсов внушила ему чувство своего полного превосходства.

– Тебе уже надоело сражаться, а я и во вкус еще не вошел.

Главный полусотский досадливо закусил свой левый ус.

– Они просто еще не поняли, с кем имеют дело. Пускай думают, – счел нужным объяснить воевода.

Подбор убитых и раненых и их раздевание заняло немало времени. Десяток безоружных арсов под присмотром полусотни Бортя неторопливо занимались этим, внимательно зыркая на укрепления стана.

Из предосторожности Рыбья Кровь выставил дальние ночные дозоры, а также дозоры вокруг всей крепости, чтобы не пропустить ни одного лазутчика. А ватаге Кривоноса велел отсыпаться, дабы быть готовыми управлять пращницами всю ночь.

Остаток дня в короякском стане прошел в распределении трофейного оружия, что оказалось еще более трудным делом, чем дележка пленниц. Для ратников это было как утверждение собственной значимости, даже те, кто имел полное вооружение, жаждали получить второй меч, второй шлем, вторую бронь и спорили, когда полусотские указывали, что есть те, кто и одного меча не имеет.

Дарник с отвращением смотрел на все это, но не мог придумать никакого более справедливого порядка. К счастью, было место, где хорошее настроение к нему легко возвращалось.

– Я уже могу вспомнить про тебя или еще рано? – спросил он, неслышно подходя к Шуше, готовящей на костре кашу с оленьими колбасками.

– Еще рано, – широко улыбнулась она, теплым взглядом окидывая его. – Когда поешь, тогда и вспомнишь.

– А за тебя, оказывается, сто дирхемов хотят заплатить, – сообщил он, когда она принесла ему в сундук миску с едой. – И чего в тебе такого хорошего?

– Глупые мужчины, разве женщина может стоить дороже десяти дирхемов? – столь же весело отвечала она ему.

Такое у него бывало только с Тимолаем, когда сказанные слова выражали прямо противоположный смысл. Но у Шуши это звучало совсем иначе, как постоянный тайный призыв: спроси еще, сделай еще, и тебе самому будет несказанно приятно.

С наступлением ночи начался новый обстрел крепости. Дарник указал Кривоносу целить прежде всего во входной колодец до полного его разрушения, дабы ни конный, ни пеший не могли выбраться из ворот. Кто-то из ополченцев придумал снабдить все «гостинцы» пучками горящей соломы, тревожа арсов угрозой пожара. Несколько раз за ночь осажденные спускались к подножию горы со своих стен и тоже пытались обстреливать стан своими зажженными стрелами, но их успешно отгоняла сторожевая полусотня.

Утром глазам короякцев предстала картина основательного разгрома. Кривонос добросовестно выполнил наказ воеводы, и входной колодец превратился в большую груду из ломаных бревен и досок. Полусотня Кривоноса завалилась отсыпаться, ее сменил у пращниц отряд Лисича, и размеренный, неспешный обстрел возобновился, теперь целью была высокая сторожевая башня в центре крепости. Подвоз камней и толстых чурок происходил непрерывно.

Несмотря на все принятые меры, дозорные возвращение арсовой охоты прозевали. Двадцать всадников неожиданно выскочили из-за берегового обрыва и попытались въехать в крепость, как следует не разведав, что входа в нее уже не существует. Обнаружив это, они оставили коней и просто полезли вверх по склону. Со стен им тут же сбросили веревки. Конники Быстряна запоздало помчались к ним, но поживились лишь брошенными лошадьми арсов. Позже дозорные захватили в лесу еще одного арса, он рассказал, что всего их было тридцать человек, но один десяток поехал перехватить и предупредить главный отряд арсов, который вот-вот должен вернуться из набега. По словам пленного, в этом отряде было две сотни бойников.

В ожидании походных арсов Дарник приступил к серьезному укреплению стана. Никто не остался без дела. Со стороны, где лес подступал ближе всего, сделали большую засеку, так что через нее нельзя было пробраться ни конному, ни пешему. На широком лугу со стороны реки копали узкие аршинные ямы, выкладывали горки из камней и лесных коряг, вкапывали малые заостренные колья. Кроме главных ворот, направленных на крепость, приготовили двое тайных боковых ворот, чтобы можно было быстро раздвинуть две повозки и конно выскочить на вылазку. По всей окружности устроили шесть основных и четыре запасных выступов-карманов, куда легко вкатывались и убирались колесницы с камнеметами. Три сундука полусотских, служившие сторожевыми башнями, превратились в башни боевые для трех-четырех лучников.

Дабы проверить готовность стана к обороне, Рыбья Кровь провел учебный приступ. Конники Быстряна должны были подскакать почти к самым повозкам и с палками вместо мечей прорваться сквозь линию обороны, представленную полусотней Бортя, вооруженную такими же палками. Быстрян постарался на славу. Его отряду удалось прорваться в стан, не утруждая себя перелезанием через повозки, они просто дружным усилием перевернули их вместе с защитниками, не помогли даже веревки, связывавшие повозки между собой.

Вышел очень наглядный урок с весьма ясным предупреждением. Дарник немедленно приказал каждую из повозок нагрузить двумя-тремя толстыми бревнами и еще подпереть их врытыми кольями изнутри стана. Особое недовольство воеводы вызвали действия обороняющихся бортичей. Впрочем, его замечания касались и всех остальных. Казалось, что перед ними говорил речь не молодой выборный бойник, а убеленный сединами ратник-ветеран.

– Ни в коем случае не пытайтесь сходиться с арсами один на один. Любой арс справится в поединке с любым из вас, поэтому, если они прорвутся в стан, нападайте на каждого из них вдвоем или втроем, на то у вас есть ваши напарники. На повозках не нужны две линии щитников, хватит и одной. Вторые щитники держат щиты только при обстреле из луков. Как только арсы пошли на приступ, вторые щитники бросают щиты и берутся за большие секиры, лепестки и боевые цепы. Первые щитники пиками не дают арсам влезть на повозки, вторые из-за их спин бьют по арсам цепами и секирами сверху. Лучники при сближении убирают луки и мечут сулицы и топоры в задние ряды арсов.

Каждую из полусотен Рыбья Кровь весь день прогонял через новое занятие. Двадцать бойников подносили к линии повозок большие щиты, изображавшие арсов, а выстроившиеся в три ряда защитники нещадно лупили по ним, как указывал воевода.

Ночью дозорные сообщили о сигнальных огнях из крепости. В самом деле, отъехав с дозорными подальше от крепости, Дарник увидел мигающий свет, исходящий со сторожевой башни, которую так и не удалось до конца разрушить. Без сомнения, арсы подавали сигналы своему походному отряду.

Ничего хорошего это не сулило. Одно дело, когда войско противника не может действовать согласованно, а другое – когда оно ударит с двух сторон по общему сигналу. Уже под самое утро Дарник проснулся, вдруг вспомнив, что походный отряд отправился на восток, следовательно, он явится с левого берега реки, вот на переправе его лучше всего и встретить. Тут же разбудил Быстряна и Жураня и велел им со своими конниками разъехаться вниз и вверх по течению реки хоть на десять верст, только бы вовремя засечь переправу арсов.

Едва взошло солнце, прискакал гонец Жураня и сообщил, что походный отряд арсов со всеми своими повозками и пленницами уже переправился через реку и движется к крепости. Это был серьезный промах воеводы, на который никто в войске, к счастью, не обратил внимания.

Лучшим выходом было немедленно двинуться навстречу арсам, но, глядя, как медленно поднимаются и вооружаются его люди, Рыбья Кровь не решился подгонять их, дабы излишней нервозностью не напугать. Наоборот, спокойно разминался и потягивался, всем своим видом показывая, что ничуть не сомневается в исходе столкновения.

Заметное оживление появилось и на стенах крепости: толпились вооруженные воины, сброшены были веревки для спуска, развевались сигнальные флажки. Там тоже готовились к решительной битве.

Пращницы, укрепленные не намертво, а на деревянных рамах, Дарник приказал повернуть в сторону луга. Но перед тем как развернуть их, Меченый самолично дал из них по крепости последний залп. И то, что не удавалось два дня, свершилось: один из двухпудовых камней попал в угол сторожевой башни, и, до этого уже сильно изрешеченная, она вдруг накренилась и рухнула, подняв целое облако пыли. Радостный вопль вырвался из сотен глоток короякцев – лучшего предвестия победы нельзя было и ожидать.

Из леса прискакала последняя пара дозорных сказать, что арсы совсем близко. Собрав полусотских, Дарник отдал последние распоряжения: четыре колесницы выставить в сторону луга, а две в сторону крепости, полусотням Кривоноса, Лисича и Куньши рассредоточиться по всей окружности, отряду Бортя и всем конникам оставаться в центре, а если кто из арсов прорвется, ближайший к нему десяток, не дожидаясь команды, бросается на помощь, потом тут же возвращается назад к воеводскому сундуку. Лучники пусть тоже станут парами: одни будут стрелять в ближних арсов, вторые накрывать стрелами дальних. Колесничие не покидают свои камнеметы. Даже если перед ними никого не будет, пусть стоят и ждут. Конникам спешиться и укрыть лошадей попонами, чтобы стрелы арсов не поранили их.

Поднявшись на крышу воеводского сундука вместе с Быстряном, Бортем и Журанем, Рыбья Кровь наблюдал, как войско изготавливается к обороне.

– А что будет, если они остановятся и начнут обстреливать нас стрелами издалека? – спросил Борть. – У них двести луков против наших восьмидесяти.

– Они считают себя самыми смелыми и непобедимыми, поэтому стоять не будут, – ответил Дарник, далеко не уверенный в собственных словах.

И вот на противоположном конце луга стали выезжать из леса колонны конных арсов, сразу разворачиваясь в широкие шеренги. Воевода махнул клевцом Меченому, и четыре пращницы, с гулом развернувшись, послали полсотни увесистых камней-реп в гущу конников. Конники, лишь разозленные этим, с устрашающим ревом помчались на повозки короякцев.

Достигнув линии завалов, арсы моментально спешились и, оставив коней на коноводов, потрясая сулицами и мечами, ринулась на стан. Три камнемета и полсотни короякских лучников стреляли беспрерывно, но остановить их наступление не могли. Арсы проваливались в ямы, натыкались на колья, перепрыгивали через убитых и раненых и неслись дальше.

Рев раздался и со стороны крепости. Десятки осажденных скользили по веревкам и склону вниз и точно с таким же боевым кличем устремлялись на стан с другой стороны. Сердце Дарника на секунду похолодело. Казалось, ничто не может остановить этот неистовый порыв. Навстречу арсам летели тучи стрел, сулиц, топоров, а они все бежали и бежали.

И вдруг крики стихли – нападавшие и оборонцы сошлись в ближнем бою. Вернее, первые ряды арсов, приблизившись, попытались с ходу взобраться на повозки. Однако их подвел элементарный глазомер, издали повозки короякцев казались вполне обычными, и только вблизи обнаружилось, что их борты возвышаются над землей на добрую сажень. Тут впору было штурмовые лестницы подносить, чтобы взобраться на них. Пока же приходилось цепляться за борт руками и пытаться перекинуть себя в полном вооружении через преграду. А сверху кололи пики, рубили секиры, вышибали дух цепы и кистени. В ярости арсы принялись рубить повозки топорами. Их усилия уравнивались дружными ответными ударами оборонцев. Арсы, пораженные непривычной стойкостью «смердов», навалились на повозки с удвоенной силой. Даже коноводы, связав уздечками лошадей по трое-четверо, пошли на помощь своим товарищам. В двух местах нападавшим удалось подрубить колеса повозок и опрокинуть их в свою сторону вместе с защитниками. Вмиг с десяток короякцев были искрошены в капусту. Борть с двумя десятками бойников тут же закрыл образовавшиеся бреши.

Быстрян вопросительно взглянул на Дарника. Было очевидно, что долгую рукопашную ополченцы не выдержат. Настало время выпускать конников Жураня для удара в спину арсам. Дарник вдруг с оторопью сообразил, что они могут попасть в те же ямы и споткнуться на завалы, предназначенные нападавшим. Решение пришло совершенно неожиданное, и, велев Быстряну самому держать оборону, Рыбья Кровь вместе с Журанем бросились к лошадям.

По сигналу две повозки со стороны леса оттащили в стороны, и двадцать липовцев с дарниковскими телохранителями вырвались наружу. Здесь арсов не было, и никто дерзкой вылазке помешать не мог. Однако воевода повел свой отряд не в спину арсам, а, миновав ближайший завал, устремился к оставленным лошадям арсов. Скакавшие за ним липовцы и телохранители слегка опешили, когда воевода стал мечом разить конские головы и шеи.

– Бей! – крикнул Дарник.

И они тоже принялись рубить мечами и топорами лошадей, которые, связанные уздечками, не могли ни увернуться, ни убежать.

Расчет бежецкого вожака оказался верен: едва задние ряды арсов увидели, как их боевых коней безжалостно истребляют, они, забыв о приступе, бросились их спасать. Не менее полусотни пеших арсов помчались со всех ног на конный отряд Дарника. Но что конному бегающий вокруг человек с мечом. Липовцы, поняв замысел воеводы, носились вместе с ним по полю, избегая стычек с арсами и продолжая ранить и убивать их лошадей. Два десятка арсов, кое-как поймав себе коней, попытались напасть на дарнинцев.

– Туда, – указал Рыбья Кровь, и его отряд поскакал к лесу, увлекая за собой конных арсов.

У первых деревьев воевода резко осадил аргамака и спрыгнул на землю. Липовцы и телохранители последовали его примеру. Все тридцать человек достали луки и натянули их.

– По лошадям! – приказал Дарник и первым спустил тетиву.

Мчащиеся на них арсы полетели вместе с лошадьми на землю. Добить их было делом нескольких минут.

И снова в седла, и снова рубка беззащитных животных, благо их на поле оставалось еще предостаточно. Новая ватага арсов попыталась схватиться в пешем строю с бесчинствующими молодчиками. Ее ждал тот же удел, что и первую.

В третий раз повторить свой прием Дарнику не удалось. Главные силы арсов отхлынули от повозок и под началом своих десятских ловили коней с явным намерением не упустить хотя бы отряд дарникцев. Отъехал в сторону один десяток всадников, другой, третий, как стая волков, вширь обкладывая доступную для себя добычу.

Дарник, не принимая открытого боя, повел своих всадников назад в стан, от которого отступали уже последние осаждающие. Отряд конных арсов попытался их перехватить, но догадливый Быстрян вывел за ворота четыре десятка пешцев с пиками и сулицами, да еще Меченый дал из двух камнеметов залп орехами, и арсы повернули обратно.

Воеводу и липовцев в стане приветствовали как спасителей – все понимали, что именно эта вылазка склонила на их сторону чашу весов. Впрочем, героями чувствовали себя все короякцы, даже те, кто в схватке участия не принимал – ведь они просто не дождались своей очереди, но бились бы не хуже других. Куньша, остро завидуя, попытался принизить успех Дарника, говоря, что вполне можно было не убегать, а сразиться с преследующими конниками арсов.

– Кто хочет, может выйти и сразиться! – провозгласил Рыбья Кровь, указывая на арсов на другом конце луга. – Кто жалеет, что остался жив?

В ответ раздался дружный смех ополченцев.

Лишь когда все чуть пришли в себя, видны стали истинные размеры победы. Орехи, стрелы и сулицы сделали свое дело – вокруг кольца повозок лежало не менее семидесяти убитых и до сорока тежелораненых, тех, кто не мог передвигаться самостоятельно. Собственные потери были раза в четыре меньше, а вылазка конников вообще обошлась в три легкораненых липовца.

Отряды арсов малыми группками разбрелись по всему лугу, стараясь не переходить условную границу в одно стрелище, где выстрел из степного лука еще сохранял свою убойную силу. Вместе с крепостными арсами их оставалось не более полутора сотен, немало среди них имелось и легкораненых. Теперь не только численный перевес, но и боевой дух были полностью на стороне короякцев: они знали, как именно можно этих разбойников побеждать.

Едва из стана вышли возничие собирать трофейное оружие, арсы тут же выслали переговорщиков договориться насчет своих убитых и раненых.

– По пять дирхемов за убитого и по двадцать за раненого, – ответил им Дарник.

Изумленные его кощунственным требованием переговорщики удалились, ничего не сказав. В сомнении были и полусотские осаждающих, но никто не решился перечить воеводе – слишком безупречно до сих пор было все, что он делал. Чтобы лучше убедить арсов, Дарник велел принести с поля конские головы и, зарядив ими одну из пращниц, забросить в неприятельские ряды. Это подействовало, и через какое-то время переговорщики вернулись со шкатулкой, полной дирхемами и номисмами.

К вечеру пошел затяжной холодный дождь, и пешие арсы полезли по веревкам укрываться в крепость, а отряд в шестьдесят конников убрался в лес.

10

Что делать дальше? Вот что интересовало всех короякцев. Собравшись на совет, полусотские впрямую спросили об этом воеводу.

– Ждать, – ответил Дарник.

– Чего ждать?

– Побежденные должны вступать в переговоры, не победители.

– А если переговоров не будет?

– Тогда мы всех их истребим.

Против этого никто не возражал, просто было не ясно, как можно истребить гарнизон неприступной крепости и летучий отряд конных арсов.

– Я скажу вам об этом завтра, – пообещал Дарник, верный ромейскому правилу не сообщать всех планов даже ближайшим соратникам.

Как только потух погребальный костер, он отдал распоряжение пращникам всю ночь продолжать обстрел крепости, где и так уже не оставалось ни одной целой постройки.

Обходя перед сном стан, воевода впервые поймал себя на мысли, что не может ни к чему придраться. Особенно удивили десятские – как уверенно они шикали на своих подначальных, указывая им не шуметь, не разбрасывать оружие и доспехи. С трудом верилось, что еще две недели назад все они представляли беспорядочный сброд, меньше всего заботящийся о чьих-либо интересах, кроме своих собственных. А нависла угроза смерти, и сразу стали послушными и собранными. Все же недаром он, Дарник, еще в детстве решил, что ремесло воина самое красивое на свете. Так оно и оказалось.

Шуша, чувствуя его внутреннее напряжение, помалкивала и старалась даже поменьше двигаться, чтобы не отвлекать его, и короякский воевода был ей за это глубоко благодарен.

Ночь прошла неспокойно. Конники арсов трижды пытались подобраться к стану, чтобы устроить короякцам хоть маленькую резню. Но дозорные и сторожевые псы каждый раз вовремя поднимали тревогу, и в темноту летели стрелы и камни из пращей.

В предрассветный час Дарник приказал седлать лошадей и с первым пасмурным светом вывел из стана конников Быстряна и Жураня, полусотню Бортя и две колесницы Меченого. На мокрой земле отчетливо видны были следы копыт арсовых коней, которые вели в глубь леса. Через три версты дозорные обнаружили повозки арсов с награбленным в набеге добром. Врасплох противника застать удалось лишь наполовину: подводы стояли без лошадей, а верховые лошади без седел, но сами арсы, хватая оружие, уже кинулись к лошадям: кто седлать, а кто вскакивать на конские спины без седел.

Их заминки Дарнику вполне хватило, чтобы развернуть колесницы камнеметами вперед, а щитников и лучников построить рядом с ними. Спешенные верховые стояли позади в запасе. Залпы орехами разили арсов, не давая им и шагу ступить вперед, следом летели стрелы, сулицы и диски. Спрятавшись за беспорядочно стоявшими повозками, арсы попытались отстреливаться. Но колесничие поменяли в камнеметах железную россыпь на камни-яблоки и на камни-репы, и их выстрелы стали методично крушить их укрытия. Отряд арсов в двадцать конников попробовал обойти дарникцев сзади, однако, увидев садящихся в седло полсотни молодцов, живо повернул прочь. Сообразив, что в метательном бою они только зря теряют людей, арсы бросили обоз и, подобрав раненых и убитых, отступили в лес.

Из тридцати повозок в целости сохранилась едва половина. На каждой из них дарникцы обнаружили по одной-две связанных молодых пленниц из Остёра, немало имелось и награбленного добра. Переложив весь груз с разбитых повозок на целые и дорубив оставшиеся обломки, ополченцы тронулись в обратный путь.

В стане их возвращения ждали с большой тревогой. Позже Кривонос со смехом рассказывал, как Куньша, оставленный за главного, беспрерывно отдавал какие-то приказы, которые тут же отменял, порываясь то идти на помощь воеводе, то вообще никого за повозки не выпускал – словом, хорошо дал всем почувствовать, что такое неуверенный и неумелый военачальник. Поэтому появление живого и невредимого Дарника принесло короякцам двойное облегчение. О его новой победе над арсами уже даже не говорили – разве могло быть как-то иначе? – зато с жадностью рассматривали пленниц и добычу на захваченных повозках.

На поздравления полусотских воевода непринужденно отшучивался:

– Разве я не говорил, что отвечу об арсах завтра? Вот и ответил.

Воинственное возбуждение охватило войско, уверенность в собственных силах перехлестывала через край, находились смельчаки, которые предлагали немедленно штурмовать крепость. Дарник сначала сдерживал их порыв, потом передумал и распорядился готовить на виду у крепости штурмовые лестницы и передвижную башню. Как ее делать и зачем, никто не знал. Сам Дарник видел такую башню только на рисунке еще в Бежети, что не помешало ему набросать для плотников нужный чертеж.

Появление из леса обоза под конвоем короякцев в крепости тоже заметили, легко догадавшись, что это значит. Увидев же, как связываются длинные лестницы и на глазах вырастает высокая башня-вышка, там не на шутку забеспокоились.

Вскоре из крепости в сопровождении телохранителей спустились двое вожаков арсов: сотский Голован и свирепого вида воевода Хван, знаменитый своими военными хитростями. Правда, не военные, а торговые хитрости попытался применить он и в переговорах с Дарником и Быстряном.

Да, они согласны выплатить ранее назначенную Рыбьей Кровью виру, но при условии включения в нее всего того, что уже и так досталось короякцам: захваченный обоз с добром и пленницами, шкатулку с дирхемами за убитых и раненых, трофейные доспехи и оружие.

– Такое включение возможно, – невозмутимо отвечал им Дарник, – но первоначальная вира была назначена до главной битвы, и сейчас надо ее пересмотреть. Вместо пяти тысяч дирхемов Арс должен выплатить восемь тысяч дирхемов серебром и товарами.

– Но это невозможно! – воскликнул Голован. – Даже если бы мы захотели, нам такую виру не выплатить.

Дважды Голован и Хван уходили в крепость и дважды возвращались, но Дарник стоял на своем. На третий раз все же смягчился и согласился оставить в крепости тех женщин, которые сами захотят остаться, и на шесть тысяч дирхемов при условии, что четыре из них будут выплачены серебром. Однако и четырех тысяч монет якобы не было в крепости. Последовала третья уступка: серебряными предметами полуторного веса.

– Почему полуторного? – с трудом сдерживая ярость, спросил Хван. – Везде обмен дирхемов идет на вес с четвертью.

– В таком случае посылайте менять как вам лучше, мы подождем, – разрешил Дарник.

Быстрян при этом тревожно взглянул на воеводу и на оживившихся арсов.

– …И продолжим свою осаду, – спокойно заключил Маланкин сын.

В стане короякцев затянувшиеся переговоры вызывали сильное беспокойство. Чем больше была готовность к приступу, тем меньше находилось желающих его начинать: одно дело – защищаться в стане под более-менее надежным прикрытием, другое – лезть вверх по круче под стрелами, камнями и сулицами.

На совете вожаков Дарник дважды повторял, что хочет продолжить боевые действия, мол, весь Корояк будет над ними смеяться, если мы вернемся домой несолоно хлебавши. Его слова принимали за чистую монету, и все вожаки и полусотские наперебой уговаривали его согласиться с условиями арсов. Молчал только Быстрян, догадываясь, к какому решению хочет склонить Куньшу и его ходоков Дарник.

И оно в конце концов прозвучало.

– Не нужны нам их мечи и кольчуги. Пусть отдают женщин и малую виру – нам ее хватит, – заявил один из ходоков. Его поддержали остальные. Этого Дарник и добивался, чтобы все оружие досталось ему.

В четвертый раз из крепости вышел один Голован – сообщить, что вира Дарника принята.

Из восьмидесяти спустившихся к стану женщин почти треть высказала желание остаться у арсов, из них даже несколько короянок. Так же из ста предоставленных лошадей многих старых и больных пришлось отбраковать.

Затем состоялся основной торг. Наконец-то пригодились Дарнику его познания в математике. С тем же увлечением, как до этого расставлял своих воинов, он теперь умножал и делил и как опытный меняла превращал мечи, доспехи и товары арсов в их стоимость в магометанских и ромейских монетах. Присутствовавший Куньша не мог вставить ни ползамечания. Вместо оружия и доспехов вскоре пошли в ход женские украшения, зеркала, дорогие ткани, весовое железо, медь, свинец – Дарник не брезговал ничем и твердо настаивал на своей цене. Арсы уже почти и не спорили, лишь хмуро зыркали на него – по их понятиям, настоящие воины должны были обладать большей щедростью. Один из них так прямо и высказал:

– Разве доблестный боец может быть таким мелочным и прижимистым?

На что Рыбья Кровь беспечно отмахнулся:

– Моя доблесть не мой хозяин, а мой раб. Как хочу, так и делаю.

Чтобы еще больше подразнить арсов, он предложил им вместо одной тысячи дирхемов прибить на воротах крепости свой боевой щит. Посовещавшись, арсы сделали ответное предложение: поставить эту тысячу в качестве заклада на поединок между своим и короякским поединщиками. Причем так ловко назвали Дарника лучшим короякским поединщиком, что отказаться было все равно что признаться в личной трусости. Ставить слишком важное на один счастливый случай – последнее дело, Дарник сразу вспомнил свою игру в затрикий с купцом-бродником. Однако предложение арсов взбудоражило всех короякцев, каждый хотел, чтобы воевода нанес окончательный победный удар в их удачном боевом походе.

– Покажите мне вашего поединщика, – попросил Дарник.

Голован, руководивший выплатой виры, кивнул, и из группы арсов выступил крепкий детина, на вид вроде совсем не опасный. Но за его неторопливыми плавными движениями наметанный взгляд Дарника тотчас угадал взрывчатую стремительность и силу.

– Его победа надо мной, может быть, и стоит тысячу дирхемов, но моя победа над ним не стоит и пяти. – Воевода выдержал короткую паузу. – За пять дирхемов я готов сразиться с ним.

Теперь отступать было поздно уже арсам. Пять дирхемов, так пять. А какое оружие?

– Вы опоздали. Проливать мою кровь надо было раньше, – спокойно объяснил Дарник. – А теперь мы только всех повеселим. – И в качестве оружия он выбрал по две палки, имитирующие большие мечи.

Детина был ярко выраженным правшой – со щитом и мечом или со щитом и палицей с ним едва ли удалось бы сладить, а вот с двумя мечами или палками преимущество было на стороне Маланкиного сына. Они действительно всех здорово повеселили своим поединком. Детина пробовал одной палкой закрываться как щитом, а второй нападать, но никак не мог приладиться к ударам Дарника двумя палками одновременно. А тот игрался, раз за разом бил противника не по торсу или голове, а по пальцам, держащим палки, от чего детина всякий раз болезненно отдергивал руки, а зрители разражались хохотом. Потом с тем же успехом стал бить детину по щиколоткам и коленям, заставляя его все время подскакивать. Так и победил, ни разу не нанеся противнику сильного удара в голову или грудь. Под насмешливые возгласы короякцев Голован выплатил пять дирхемов и согласился на щит Дарника на воротах крепости в обмен на тысячу дирхемов.

В Липов тронулись следующим порядком: впереди ватага Жураня, затем обоз в сопровождении пешцев, а замыкали колонну конники Быстряна с колесницами Меченого – дабы понадежней прикрыть колонну. Предосторожность была излишней – лошадей у арсов почти не осталось, да и веры в то, что им удастся что-либо напоследок отщипнуть, не было никакой. Впрочем, напряжение не покидало короякцев, и лишь когда вдали показался Липов, все вздохнули с некоторым облегчением.

Встречать их высыпало все население городища. Больше всего приветствий досталось, конечно, собственным бойцам, среди которых, ко всеобщей радости, никто не погиб, а лишь пятеро или шестеро получили легкие ранения. Немедленно было устроено пиршество с хмельными медами. Дарник старался держаться как можно скромнее, в отличие от всех прочих короякцев, не устававших хвастать перед липовцами и своим геройством, но как раз эта сдержанность еще заметнее выделяла его, да и не нашлось ни одного ополченца, кто бы хоть раз не упомянул о подвигах своего воеводы.

Особое внимание досталось Рыбьей Крови со стороны молодых женщин, как освобожденных пленниц, так и юных липовок. Каждая стремилась найти повод, чтобы подойти к нему и заговорить или просто дотронуться рукой. Голова Дарника шла кругом, лишь помощь Шуши, которая сидела все время рядом и бурно ревновала его к любой юбке, возвращала к действительности. Быстро устав от восхвалений, а еще больше от непомерного питья и обжорства, он одним из первых покинул пиршество, чтобы укрыться в своем воеводском сундуке. И снова Шуша нашла слова, которые успокоили и охладили его:

– Не придавай льстивым словам большого значения. Уже завтра все забудут их и потребуют от тебя еще больше и настойчивей.

Дарник понял их в том смысле, что все будут ждать от него достижений, которые он совершит сам по себе, по собственной воле. Но смысл предсказания оказался самый что ни на есть прямой. Еще на пиршестве он заметил на себе пристальный взгляд липовского старосты Карнаша. Загадка разрешилась наутро, когда староста отозвал Дарника в сторону и предложил ему остаться со своей ватагой в городище: мол, арсы ни за что не простят Липову поддержки короякцев, и только с помощью дарникской дружины они смогут защитить себя.

Дарника предложение Карнаша сильно озадачило, в воображении он уже видел свое торжественное возвращение в Корояк, а поскольку князь после такой победы не посмеет его тронуть, то на вырученные дирхемы можно будет расширить дворище, увеличить ватагу и, возможно, снарядить торговый караван куда-нибудь в южные или восточные земли.

Но староста был настойчив, он находил новые и новые доводы, почему молодому вожаку надо остаться в Липове: мол, воеводы в Корояке завистливы и ни за что не простят ему победы над Арсом. А у нас ты будешь не временным, а постоянным воеводой, станешь полным хозяином здешних лесов и рек, сможешь построить следующей весной ладьи и по Липе спуститься к Сурожскому морю или сопроводить торговый караван на восток до Остёра и дальше, до великой реки Итиля, где торжища богаче ромейского Ургана.

Дарник живо вспомнил, как уже отказывал перегудскому воеводе служить его полусотским. А ватага – это даже не перегудская полусотня гридей… Однако впрямую возражать не стал, сказал, что должен поговорить с полусотскими. Главный советчик Быстрян сразу поддержал эту затею, найдя кучу дополнительных преимуществ. Липов как раз посреди между Корояком и Остёром и благодаря арсам не подчиняется ни одному, ни другому князю. И, находясь здесь, у полноводной Липы, они могут открыть новый торговый путь не только с севера на юг, но и от Итиля до Корояка и брать хорошие торговые пошлины. Да и быть вольным воеводой не идет ни в какое сравнение с подначальным перегудским полусотским.

Мысль о новом наземном торговом пути привела Дарника в полный восторг как способ проявить себя не только в ратном деле, и, когда и остальные полусотские согласились остаться в гостеприимном и хозяйственном Липове, он загорелся еще больше. Слабо возражали лишь Кривонос и Лисич, но как раз их-то он и хотел отправить в Корояк, чтобы превратили тамошнее подворье в гостиный двор для будущих торговых караванов.

Договорившись с ватажниками, Дарник отправился рядиться со старостой об условиях пребывания их ватаги в Липове. Карнаш заверил, что дарникцы ни в чем не будут испытывать нужды. Согласился на сорок человек, и чтобы ватага Жураня тоже была в полном подчинении Дарника. Пока они разместятся по чужим избам, а к снегу могут успеть построить свои собственные дома.

– Это будет посерьезней, чем воевать с арсами, – сочла нужным предупредить Шуша.

– С чего ты взяла? – не поверил юный воевода.

– В мирной жизни, в отличие от военной, все результаты всегда сомнительны, и всем будет казаться, что они разбираются в этом лучше тебя.

– А посмотрим! – Рыбья Кровь воспринял ее слова как вызов, а любой вызов пробуждал в нем особенный прилив сил и необычных решений.

Он внимательно осмотрел городище. Оно находилось в обширной, окруженной лесистыми холмами чаше на правом высоком берегу Липы. Чашу занимали поля и сенокосы, уже убранные, сейчас здесь, как в южной степи, не было ни кустика, ни деревца. С юга к Липову примыкал большой сад с плодовыми деревьями и кустами, ничем не уступающий садам, виденным Дарником в ромейском Ургане. Основные пастбища находились на левом низинном речном берегу, куда коров и лошадей просто перегоняли через брод. Невысокий дощатый забор вокруг городища и хлипкие сторожевые вышки у двух ворот объяснялись требованием арсом – те не хотели видеть городище слишком хорошо укрепленным. Наличие же пятидесяти больших двухъярусных домов и отдельных бань свидетельствовало уже об уловках самих липовцев – подати платили с дыма, поэтому количество дымов специально ограничили. Зато, в отличие от северных и западных поселений, в Липове имелось несколько длинных работных домов, где липовцы собирались для общих работ: женщины пряли и ткали, мужчины плели сети, строгали табуреты, лепили глиняные горшки. Самый большой и красивый из работных домов предназначался для совместных застолий и собраний. Эти дома Карнаш и собирался пока отвести для дарникской ватаги. Места в них вполне хватало хоть для ста человек, но Дарник с трудом представил себя живущим в них с наложницами и детьми, поэтому он спросил старосту, готовы ли липовцы помочь строить отдельное дворище для его ватаги за стеной городища. Карнаш согласился и на это.

Лихорадочно перебирая все доводы «за» и «против», Дарник вдруг подумал, что может написать князю Рогану послание о том, что остается в Липове, дабы открыть для Корояка свой собственный выход к Итилю и Хвалынскому морю, и написать его на ромейском языке, что наверняка поразит князя: откуда простолюдин знает ромейскую грамоту? От этой мысли Дарник даже рассмеялся, все-таки ему было пятнадцать лет и мальчишеские проказы еще все были при нем.

В войске решение воеводы вызвало настоящее волнение. Кто-то даже стал думать, что их отчаянный вожак хочет вернуться к Арсу и добить его до конца. Немало бойников захотели тоже зимовать в Липове, но Дарник отобрал из них лишь десяток удальцов, неопределенно посулив остальным совместный поход на следующее лето.

Возглавить обратный поход поручалось Быстряну, Куньше, Кривоносу и Лисичу, с тем чтобы через две недели Быстрян с десятью бойниками, наложницами, детьми и скарбом вернулся, а тройки Кривоноса и Лисича сидели до весны в короякском дворище и ждали распоряжений.

Остающимся ватажникам Дарник посоветовал отобрать себе наложниц из освобожденных пленниц. Действительно, многие пленницы из Остёра отказались отправляться в Корояк, надеясь из Липова скорее добраться до родного города. Староста Карнаш кормить их не очень хотел, но против них, как наложниц дарникцев, возразить ничего не мог. Так что волей-неволей все тридцать оставшихся бойников обзавелись наложницами. Еще тридцать пленниц поступили под управление Шуши, которая пообещала, что сумеет прокормить их собственным трудом.

Расставание с войском было слегка омрачено последней дележкой добычи. Пока раздавали дирхемы и другие невоенные ценности, все были довольны. Но как только остающиеся дарникцы стали изымать в свою пользу трофейное оружие, короякские ополченцы глухо зароптали. Подлил масла в огонь и Куньша, начав считать, сколько кому должно достаться повозок и лошадей, и даже покусился забрать четыре колесницы из шести, мол, их делали на посадские деньги.

– Берите, если хотите, только учтите, что арсы за своими мечами пойдут хоть на край света, – сообщил короякским десятским воевода.

Разумеется, желающих испытать такое удовольствие не нашлось.

– Но ты же не дашь им больше совершить набег на Корояк? – обеспокоенно вопрошал Куньша.

– Если вы меня наймете охранять Корояк, то не дам, если не наймете, то какое мне до вас будет дело, – насмешливо отвечал ему Маланкин сын.

Так говорили и поступали древние русы еще до прихода на их землю словен, и Дарник не видел причины, почему он не может точно так же торговать своей воинской доблестью. Бесплатная доблесть существует только в сказках, а если тебя кто-то ценит, то он должен выражать свою цену в золоте и серебре, тогда всем будет все казаться ясным и справедливым.

Когда повозочный стан развернулся в походную колонну, Дарник выстроил правильными прямоугольниками все полусотни и объявил о награждении двадцати лучших ратников. Поименно подзывал их к себе и вручал медные медали-фалеры, которые успел-таки заказать еще в Корояке. Десятским и полусотским кроме фалер давал еще и по нарядному боевому клевцу или булаве как символ их старшинства. Последним вызвал Куньшу, который уже стал волноваться, что до него очередь не дойдет. Каждого награжденного воины приветствовали радостными криками, выражая одобрение выбору Дарника. Три награды из двадцати достались конникам Жураня вместе с их вожаком, к крайнему восторгу и удовольствию всех липовцев. Если Дарник и хотел заслужить всеобщий почет и уважение, то ничего лучше этого он придумать не мог.

Напоследок он передал Куньше свою грамоту для князя, а Быстряну список того, что он должен привезти из Корояка в Липов.

Тридцать дарникцев во главе с воеводой долго махали на прощание последним повозкам уходящей колонны.

Правильное ли он принял решение или нет, оставаясь в Липове, Дарник не знал.

Часть третья

1

Едва скрылись последние повозки короякского ополчения, Дарник с Меченым, Бортем и старостой Карнашем еще раз обошли место, на котором предстояло возвести войсковое дворище, намечая, где ставить конюшни и двухъярусные дома-гридницы и где находиться двум воротам. Будущая крепость должна была лишь вполовину уступать площади всего городища. Старосте Дарник объяснил это тем, что внутри дворища нужно иметь ристалище для конных учений, на самом деле ему хотелось завести там собственный фруктовый сад. Напротив крепости на другом берегу Липы он приказал сложить два сруба с узкими бойницами, а кузнецам городища выковать цепь на сорок саженей, которая бы перегородила реку, не пропуская вверх ладьи арсов.

Вернувшись в свой сундук, Рыбья Кровь прилег на лежанку немного отдохнуть и провалился в глубокий беспробудный сон. Спал день, ночь, еще день и еще ночь. Возле него хлопотали Шуша, ватажники, липовские шептухи, а он все не просыпался. Наконец на третье утро открыл глаза, но встать не смог, тело размякло и перестало слушаться. Даже говорить не мог, лишь беспомощно открывал и закрывал рот, не издавая ни звука. Его принялись лечить: поили горячим отваром, растирали руки и ноги, подкладывали под спину завернутые в материю раскаленные камни – все напрасно.

Только на шестой день он в первый раз встал с лежанки и вышел наружу. Порыв осеннего ветра едва не свалил его с ног – так он был слаб. Однако запас жизненных сил в нем оказался все же неисчерпаем, и мало-помалу Дарник пошел на поправку.

Вскоре он уже выходил за ограду городища и мог тупо и безучастно наблюдать, как строится его войсковое дворище. Пока одна смена бойников в полном вооружении день и ночь несла сторожевую службу, другая копала ров и насыпала крепостной вал. Возведение домов и конюшен легло на плечи тридцати – сорока плотников-липовцев. Повезло, что в городище нашлось немало сухого леса и пеньки для заделывания щелей между бревнами, так что избы получались полностью готовыми к заселению. Выкована была заказанная цепь и сложены срубы с бойницами на левом берегу реки.

Меченый с Бортем и Журанем настолько успешно справлялись с охраной городища и со стройкой, что Дарник невольно задавался вопросом, а нужен ли он им здесь вообще. Да и липовцы разве не видят, что без него они сами со всем справляются. Умом понимал, что надо непременно доказать свое прежнее превосходство, но желания как-то особо сильно проявлять себя не было никакого. Но, видно, Маланка с Вербой истово молились за него в Бежети громовержцу Перуну, потому что вдруг прибежали взволнованные пастухи и рассказали о своей встрече с отрядом арсов. Те на пяти подводах преспокойно направлялись в Липов за своей осенней зерновой данью, но, узнав, что там на зимовку остался Дарник с ватагой, живо повернули назад, ничем не обидев пастухов, которым хватило ума не сболтнуть о недуге своего воеводы. Выходило, что одно имя Дарника понуждало бесстрашных арсов к предельной осторожности и осмотрительности. В этот день Рыбья Кровь почувствовал, что к нему вернулись прежняя любовь и уважение всей полутысячи окружающих его людей.

Вскоре воевода еще больше поразил липовцев, щедро расплатившись с кузнецами за цепь, а плотникам выдав задаток за строительство дворища. После этого все его поручения выполнялись с завидной быстротой и рвением. Открыв таким образом великую силу денег, Дарник разом определил для себя и главное направление своей деятельности: каждый день чуточку улучшать жизнь окружающих людей. Уже окрепнув, но специально притворяясь слабым, он обошел все дома городища, в каждом принимая предложенное угощение и с сочувствием вникая в чужие семейные трудности. Если была возможность хоть что-то похвалить, он не жалел самых ярких и выразительных слов. И одним таким своим отношением расположил к себе липовцев уже не как храбрый воин, а как рассудительный и внимательный человек.

Впрочем, кривить душой Дарнику почти не приходилось. Под тесовыми крышами домов с двумя-тремя печами, направленными к одному дымоходу (уловка против уменьшения дани арсам), он обнаружил немало свитков на словенском языке. Также выяснилось, что многие липовцы умеют играть в затрикий и каждый второй склонен к какому-либо ремеслу. Здесь были и свои бондари, седельщики, красильщики, резчики по камню и кости.

Староста Карнаш на вопрос, откуда все это, ответил просто и загадочно:

– Очень давно наши предки дали зарок, что никуда с этой земли не уйдут, а раз так, то приходилось всегда жить с запасом, чтобы никого не тянуло в дальние края. И арсы нам скорее помогли, чем навредили. Чем больше мы им отдавали, тем больше оставалось у нас. И считать, и писать научились через это. В неурожайные годы жили своими промыслами: строили ладьи, а то и готовые дома везли в степное безлесье. Построим дом, бревна разберем и как простые плоты пустим вниз по реке, а там в два дня соберем, и можно жить.

Дарник утвердительно кивал головой, но понимал с трудом. Как это так: чем больше отдавать – тем больше остается?

Со своими воинами он придумал поступать иначе. Каждый вечер выстраивал на дворище рабочую смену и лучшего работника награждал серебряным дирхемом. Невесть какая награда, но она сильно подействовала на весь гарнизон – каждый знал, что его все время видят и должным образом оценивают. Ну а кому же хочется быть совсем незаметным – и вот уже никого ни в чем подгонять не приходится – все стремятся получить заветную монету.

– А мы почему без награды? – ревниво спрашивали мастера метаний и единоборств.

– Свою награду вам пристойнее будет носить на груди, а не в кошеле, – отвечал воевода, заказывая одному из кузнецов изготовление особых медных знаков для победителей состязаний.

Иначе Дарник стал относиться и к старушке Шуше. Что бы теперь она ни делала, это только забавляло его. Весело хохотал он, слушая ее рассказ о том, как ватажники чуть не казнили ее, обвиняя, что это она выжала из их вожака все жизненные соки. Куражился он и над ее неожиданным признанием в беременности:

– У меня уже две такие подружки, ты будешь третьей. Пора всю липовскую землю заселить моими детьми.

Удивленная, что ее слова восприняты столь легкомысленно, она добавила, что отцом ее ребенка является сотский арсов Голован, что дало Дарнику повод еще сильней подшучивать над своей великовозрастной возлюбленной: мол, интересно, сколько заплатит Голован за возврат наложницы да еще с наследником. Ревность в те времена имела те же особенности, что и сегодня, но Дарника она пока мало касалась – все в его жизни менялось так стремительно и было наполнено столь разнообразными ощущениями, что он не мог надолго останавливаться ни на одном из них. К тому же ему трудно было представить, что кто-либо из окружающих рискнет покуситься на его наложниц или что сами наложницы предпочтут ему кого-то другого. В ромейских свитках, правда, приходилось читать, как жены царей и князей изменяли им с их придворными, но то были старые цари и князья, поэтому в ближайшие десять – пятнадцать лет он мог ни о чем таком не беспокоиться.

На двенадцатый день Рыбья Кровь, спохватившись, приказал выезжать большим конным дозором на короякскую дорогу встречать обоз Быстряна. Его главный помощник появился лишь на пятнадцатый день, заставив всю ватагу изрядно поволноваться. Повозки с десятком бойников, наложницами, детьми и скарбом сопровождали три десятка конных княжеских гридей под командой самого Стержака. По распоряжению князя они должны были взять с городища годовые подати. Липов всегда подчинялся лишь арсам, но теперь и в самом деле получалось, что коль скоро именно короякцы победили арсов, то тем самым и городище попало под власть короякского князя. Тридцать гридей, разумеется, никак не могли их ни к чему принудить, зато точно могли определить, сколько нужно войска, чтобы позже привести Липов в полное подчинение.

Ничего не возразив Стержаку, Рыбья Кровь предложил пока стать гридям на постой и отдохнуть. Уединившись затем с Карнашем и Быстряном, они принялись решать, что делать. Не подчиниться – значит навлечь княжеский гнев. По установившемуся зимнику непременно появится большая дружина, против которой городищу не устоять.

Их совещание прервал гонец с нижнего речного дозора, сообщивший о трех арсовых ладьях, возвращающихся из похода. Гарнизон Липова немедленно был поднят по тревоге. Кроме сорока бойников и двадцати конников Жураня вооружились еще тридцать молодых липовцев. Через брод на левый берег реки с двумя камнеметами на треногах переправились двадцать лучников под командой Быстряна и заняли оборону в срубах с бойницами. Над водной гладью Липы между двумя вековыми ракитами растянули железную цепь. С десяток бойников укрылись в прибрежных зарослях на правом берегу. Еще четыре колесницы с камнеметами стояли в готовности возле дворища. Конников Жураня Дарник послал перейти реку ниже по течению, позади арсов, и помогать своими стрелами Быстряну, не давая арсам высадиться на левом берегу и не позволяя ладьям повернуть назад. Попробовал он распорядиться и княжескими гридями, однако Стержак категорически воспротивился:

– Гриди будут слушаться только меня, а я тебе подчиняться не намерен.

– Если арсы сюда ворвутся, вам тоже достанется на орехи, – мрачно пообещал ему Маланкин сын.

Вскоре показались двадцативесельные ладьи арсов. Шестьдесят гребцов в шлемах и доспехах усиленно налегали на весла, а левые борта судов плотно закрывали круглые щиты. Весть о дарникской ватаге, без сомнения, дошла до них, и теперь они просто хотели проскочить мимо, чтобы попасть в свою крепость. Натянутая поперек реки цепь и камнеметы с левого берега явились для них полной неожиданностью. Едва нос первой ладьи коснулся цепи, как выстрелы камнеметов из срубов смели с кормы кормчего и нескольких гребцов. Ладья беспомощно замерла на месте. Однако две другие ладьи решительно направились к левому берегу. Появление конников Жураня нисколько не смутило арсов. Высыпав из ладей, они яростно пошли на приступ срубов. Правобережные камнеметы стреляли изо всех сил, но их одиночные камни-репы мало беспокоили арсов. Дарник уже собрался послать на помощь Быстряну еще с десяток конников, но тут прискакали мальчишки-пастухи и сообщили, что к Липову движется большой отряд пеших арсов из крепости.

Оставив у дворища лишь одну колесницу, Дарник повел двадцать ватажников и тридцать липовцев вместе с тремя колесницами на северную дорогу. Возле городища остались еще гриди Стержака, вместе с жителями наблюдавшие за речным сражением. Хотелось надеяться, что они все же не позволят ворваться в Липов лодочным арсам, если те вдруг вздумают направиться на правый берег.

На северной дороге Рыбья Кровь развернул в ряд колесницы, построил привычным порядком щитников и лучников и стал ждать. Вот из леса показался отряд бойцов человек в семьдесят, но какой жалкий вид они имели по сравнению с прежними арсами: почти без доспехов и шлемов, с топорами и деревянными щитами без железных умбонов, с копьями и простыми охотничьими луками. Увидев стоявших перед ними наготове дарникцев, они в нерешительности остановились. Первый же залп из камнеметов и степных луков заставил их попятиться, второй – отступить под прикрытие кустов и деревьев. Чтобы подразнить противника, Дарник приказал отряду медленно пятиться к городищу. Словно на невидимом поводке, арсы последовали за ними, продолжая сохранять прежнее безопасное расстояние. В двух стрелищах от ворот Липова дарникцы вновь остановились. Замерли и арсы, то ли вызывая на себя ответную атаку, то ли специально оттягивая время и отвлекая часть сил Дарника, чтобы помочь своему лодочному отряду.

Определив, что здесь все в порядке, Дарник оставил отряд на Меченого и Бортя и поскакал к реке. На левобережье, к счастью, дело тоже так и не дошло до рукопашной. Лучники Быстряна, как в крепости, сидели в срубах, не подпуская арсов близко, а конники Жураня гарцевали поодаль, то приближаясь к арсам, то отступая, но не забывая при этом метать сулицы и выпускать стрелы. Потеряв пятнадцать убитыми, арсы вернулись к своим ладьям и, укрывшись щитами, стали ждать ответного нападения. Спускался вечер, и надолго затягивать сражение было опасно, поэтому Рыбья Кровь дал сигнал к переговорам. Подъехав к кромке воды, объявил стоявшему на корме вожаку арсов свои условия:

– Нам нужны ваши ладьи и пленные. Мы дадим вам подводы, на них вы со своей добычей и оружием отправитесь в Арс.

Посовещавшись между собой, арсы согласились.

К пологому спуску пригнали восемь повозок, на которые арсы стали грузить свое имущество, раненых и убитых. Когда повозок не хватило, добавили еще две телеги. Все происходило в настороженном напряжении, когда половина вооруженных арсов, выстроившись шеренгой, охраняла занятых погрузкой товарищей. Так же вели себя и переправившиеся через реку конники Жураня. Последними были отпущены пленные: пятнадцать девушек и дюжина крепких подростков, из которых арсы, по своему обычаю, готовили своих лучших воинов.

Несколько раз Дарник наведывался к заградительному отряду. Там все оставалось без изменений. Дарникцы и арсы, стоя в строю, перебрасывались вполне мирными насмешками и шутками. Когда появились первые подводы с «лодочными» арсами, крепостные соратники приветствовали их ободряющими криками.

– Ну и приучил ты их уже, – ухмыляясь, заметил воеводе подъехавший Быстрян. – Радуются, что просто остались живы.

Объявившийся вдруг рядом Стержак придерживался другого мнения:

– Ты должен забрать у них десятую часть добычи в пользу князя.

– Три ладьи и пленные больше чем одна десятая часть добычи, – с трудом сдерживаясь, возразил Рыбья Кровь.

– Значит, половину их цены должен заплатить князю ты, – не отставал короякский воевода.

– Завтра утром получите всю плату, – пообещал ему бежечанин.

Стержак удовлетворенно кивнул, не заметив, как Быстрян тревожно взглянул на своего молодого командира – ему интонация Дарника говорила больше, чем сами слова.

Крепостные арсы уходили последними, прикрывая собой колонну повозок, но никто не собирался на них нападать. Едва последний разбойник скрылся из виду, все ватаги Дарника вернулись в городище. Пожилые липовцы плакали от счастья – за всю жизнь это была их первая победа над своими воинственными властителями. Убит был лишь один липовец и ранено семеро ватажников. Когда это выяснилось, Быстрян заметил Дарнику:

– В Корояке только и разговоров, что ты воюешь без потерь. Не только тебя, но и тех, кто рядом с тобой, считают завороженными.

Единственными, кто не радовался новой победе над арсами и испытывал сильное смущение, были княжеские гриди. Все сражение они простояли в полном вооружении как простые зрители. Женщины из числа бывших остёрских пленниц попытались пристыдить гридней, однако Дарник остановил их:

– Дело воинов – слушаться приказов своих вожаков, они наши гости, и относитесь к ним как к гостям.

Сам он, впрочем, думал несколько иначе, и когда за вечерним пиром княжеские гриди поднимались из-за стола по нужде, назад за стол они уже не возвращались. Отдельная тройка крепышей под командой Бортя хватала их в темноте, связывала и опускала в холодный погреб. Когда сильно выпивший Стержак удивился, что за столом не осталось ни одного гридя, точно так же поступили и с ним.

Наутро при стечении всех воинов и липовцев Рыбья Кровь объявил, что за проявленную трусость княжеские гриди вместе с воеводой лишаются своего оружия и лошадей. Вместо мечей им выдали по увесистой палке отбиваться от волков, снабдили едой на пять дней и отправили в Корояк пешком. Стержак, правда, попробовал ругаться и угрожать, но по знаку Дарника через сук развесистого дуба перебросили веревочную петлю, и короякский воевода сразу замолчал, вспомнив привычку бежецкого вожака вешать крикунов без предупреждений. Так под свист и улюлюканье бравые княжеские гриди, пряча взбешенные глаза, покинули Липов, а тридцать рослых боевых коней и десять вьючных пополнили дарникский табун.

Вместе с победой к воеводе окончательно вернулись его прежняя кипучая энергия и целеустремленность. Если на пиршестве после осады Арса непомерные восхваления липовцев кружили ему голову и мешали совершать даже самые простые поступки, то сейчас, когда от всего городища к нему, Дарнику, исходили безграничная признательность и любовь, ему в ответ хотелось отплатить десятикратной заботой и вниманием. Самое удивительное, что он уже и на себя и на свою ватагу смотрел как бы с точки зрения липовчан. Поэтому прибавление к быстрянскому обозу с бойниками, наложницами и детьми еще почти тридцать новых пленных особого восторга у него не вызвало. На совете со старейшинами городища он так прямо и сказал:

– Я понимаю, что всю нашу ораву вам прокормить очень тяжело, поэтому давайте думать, как сделать это полегче.

Выход нашли в отправке войсковых добытчиков по дальним селищам, где они за дирхемы скупали зерно и крупы. С расселением было проще – хоть места в рабочих домах хватало для всех, Дарник все же стремился побыстрей перевести ватажников и пленных на войсковое дворище, пусть даже в недостроенные дома. Октябрь-листопад выдался на редкость теплым и сухим, и работа по возведению жилищ и основательной ограды дворища не утихала весь световой день. Не вышло затруднений и с пленницами, в три дня их всех разобрали липовские женихи. Подростки тоже были уже достаточно крепкими, чтобы участвовать в общих работах. Словом, пока в войсковой казне хватало серебра, беспокоиться о зимовке не приходилось.

Две недели спустя после изгнания княжеских гридей пожаловал из Корояка в Липов еще один караван. На четырех подводах прибыли Кривонос и Лисич со своими наложницами и десятком ополченцев из тех, кто постоянно хотел попасть в дарникскую ватагу. Стержак не простил бесчестия, и князь отдал ему за обиду дворище Дарника и, как говорили, по первому зимнику собирался еще строже наказать дерзского бежечанина.

Это известие не очень смутило Рыбью Кровь, чего-то похожего он и ожидал. Зато обрадовало, как спокойно его восприняли липовцы и ватажники. Даже на новых нахлебников не дулись, напротив, Карнаш с глазу на глаз посоветовал воеводе договориться с ближайшими селищами о помощи людьми. Дарник же предложил свое: готовить к отражению неприятелей самих липовцев, мол, ему нужны еще пятьдесят бойцов, тогда можно не страшиться ни арсов, ни князя Рогана. При прекращении зимой земледельческих работ такое положение оказалось для липовцев не слишком обременительным и даже внесло заметное разнообразие в их повседневные заботы.

Составив шесть смешанных ватаг, Дарник перевел гарнизон на трехсменный режим: пока одни сторожили, а другие строили, третьи по полдня занимались боевыми учениями.

Следующим оборонительным шагом воеводы стало возведение Короякской заставы. Один из готовых и уже заселенных двухъярусных домов раскатали по бревнышку, завезли по короякской дороге за двадцать верст и снова в три дня сложили. Его нижний ярус заняла конюшня, а верхний – гридница на шесть бойников. Вокруг башни навалили по окружности малую засеку, а вместо ворот поставили боевую повозку с высокими бортами, которую для прохода требовалось лишь откатить в сторону. Оборонительное значение такой заставы было скорее воображаемым, чем реальным, тем не менее само ее наличие произвело на липовцев весьма сильное впечатление как некая отметина их собственной охраняемой земли.

Отныне большой конный дозор каждый день отправлялся из городища к западному пограничью, вез сторожам еду и фураж и узнавал, все ли спокойно. Раз в неделю состав заставы менялся, и это в Липове считалось самым опасным боевым заданием, после которого каждый мог считать себя бывалым воином.

2

Среди ополченцев, прибывших в мятежное городище вместе с Кривоносом и Лисичем, затесался ромей Фемел, не старый, но уже весь лысый воспитатель купеческих детей, известный всему Корояку своими чудачествами. Когда воевода спросил его, зачем он приехал, Фемел без тени смущения ответил:

– Учить тебя быть первым.

– Я и так первый, – не мог сдержать улыбки Дарник.

– У хазарского кагана есть визирь, который главнее самого кагана. Я научу тебя, как быть главнее всех князей русов.

Прогонять Фемела по первому мокрому снегу было уже поздно, и он остался жить в Липове. Дарник полагал, что после кузнеца Вочилы и менялы Тимолая он достаточно защищен против чужого словесного воздействия, поэтому отнесся сперва к самозваному воспитателю довольно насмешливо. Чтобы Фемел как следует отрабатывал свое пребывание, приставил его к обучению грамоте и счету короякских детей и вызволенных из плена подростков, а уж потом позволил общаться с собственной персоной. Сначала они говорили по-словенски, но вскоре перешли на ромейский язык. Порой воевода половины не понимал, но это не имело значения – Фемел был из тех говорунов, которые готовы легко повторять одно и то же по многу раз.

Оказалось, что он как раз находился в тот день на княжеском дворе, когда там допрашивали бежецкого вожака, и ему очень понравились слова о том, что многие могут знать мать Дарника, но никто не может знать его отца. Второй приманкой для воспитателя купеческих детей стало послание Рыбьей Крови князю, написанное на ромейском языке.

– Эти два условия нам с тобой и надо всячески развить, – уверенно заверил Фемел. – Их достаточно, чтобы утверждать, что ты сын проезжего князя, позже мы и имя твоему князю-отцу как следует подберем.

– Но зачем мне твой проезжий князь, если я хочу, чтобы мой род начинался с меня? – возражал ему Дарник.

– Такое желание хорошо для тебя самого, но не для тех, кто пойдет за тобой. Им нужны более убедительные причины почитать тебя. Во всем мире, даже у диких народов, есть знатные и незнатные.

– Глупые выдумки, чтобы держать чернь в повиновении, – отвечал воевода.

– Вовсе нет. В каждом человеке сосредоточены жизнь и дела всех его предков, и если дела их были великие, то и у их потомка все будет получаться. Это только так кажется, что любой умный человек легко может выглядеть вельможей. Даже совершать отдельные вельможные глупости надо уметь.

В ответ на подобные внушения Дарник как-то не выдержал и рассказал Фемелу о своем шахматном открытии, о том, что в жизни любого человека неизбежны великие и знатные предки. Однако ромея открытая им геометрическая прогрессия нисколько не обескуражила.

– Все люди первоначально произошли только от двух человек, но одни их потомки удовлетворялись малым, а другие рисковали, и если не погибали, то достигали большего. Разве ты сам не променял свою спокойную жизнь в какой-то Бежети на судьбу вольного бойника? До сих пор тебе просто во всем чудовищно везло, но стоит тебе оступиться хоть раз, попасть в плен к арсам или к Стержаку, и ты снова превратишься в пустое место. А если они будут знать о твоем княжеском происхождении, то даже в плену и на казни ты будешь оставаться князем, а не простым смердом. И все рассказы о тебе будут звучать по-другому.

Дарник равнодушно пожимал плечами, сказанное пока что мало занимало его. С гораздо большим вниманием прислушивался он к рассуждениям своего образованного собеседника о военном деле.

– Чтобы быть хорошим воеводой, мало побеждать на поле боя. Настоящий военачальник побеждает еще до первого сражения, – вещал Фемел. – Ты должен иметь дальние глаза и уши. Видишь, даже неграмотные арсы, и те сумели каким-то образом договориться со своими ладейщиками о совместных действиях. Если бы не твоя цепь, не видать тебе их ладей. Кстати, ты сам ее придумал или знал, что в столице Романии тоже перегораживают бухту большой цепью?

– Знал, – честно признался Рыбья Кровь. – А световые сигналы тоже применяются в Романии? – И он рассказал о мигающих огнях из крепости арсов и о том, как бы ему хотелось узнать тайну их сигналов.

– Это не очень трудно. Ты сам можешь себе составить тайный код и спокойно на расстоянии переговариваться, как мы с тобой. – И Фемел показал, как можно все словенские буквы разбить на малые группы, и первый сигнал будет означать номер группы, а второй – номер буквы. – Достаточно медленно, зато очень ясно и подробно.

Дарник хоть и не показал виду, был сильно обрадован этим знанием. Запали ему слова ромея и о дальних глазах и ушах. Едва все водные глади сковал прочный лед и установился постоянный санный путь, он снарядил в Корояк десяток липовцев на пяти санях с мелкими товарами. Трое из них должны были остаться в городе, чтобы, как только князь начнет готовиться к походу на Липов, немедленно выехать впереди него с предупреждением.

Ожидая в городище приезда своих веселых тростенчанок, Маланкин сын предполагал, что ссор из-за Шуши будет не избежать, но все же не думал, во что это выльется на самом деле, ведь терпели же они какое-то время присутствие в общем шалаше простушки Веты, и ничего. Не учел, что всему свойственно со временем меняться. Первая стычка с легким рукоприкладством между наложницами произошла еще во время схватки липовцев с арсами. Пир по поводу военной победы не помешал Дарнику отозвать Черну и Зорьку в сторону и предупредить:

– Если хоть одна из вас только прикоснется к Шуше, тотчас будет повешена. Я вам больше не ватажный вожак, а городской воевода. Мне насмешки моих бойников не нужны. Стисните зубы и терпите, а не хотите терпеть – вот вам монеты, сколько надо, и живите отдельно.

В том, что он сделает, как сказал, сомневаться не приходилось, резня на ладье Стерха была хорошо памятна обеим красавицам, поэтому они притихли, тем более что первое время ночевали отдельно от Шуши.

Но как только на дворище была готова самая большая изба-башня и Дарник с наложницами вселился в нее, женские распри вспыхнули с новой силой. Хотя тростенчанки спали на первом ярусе, а Шуша на втором, все равно им приходилось видеться десятки раз на дню. В присутствии воеводы женщины вели себя сдержанно, не дрались и без него, но их надутые лица тяжело действовали на любого стороннего человека. Более того, Черна и Зорька стали не ладить и между собой, что было вообще непонятно.

Ясность внес Фемел, рассказав о львиных и обезьяньих привычках в жарких странах.

– Когда приходит новый самец и побеждает старого вожака стаи, он первым делом уничтожает все потомство предыдущего вожака. У тебя сразу три беременные наложницы, каждая из них, чтобы она ни говорила, заботится сейчас только о своем потомстве, чтобы именно ее ребенок был твоим главным наследником и продолжателем.

– Что же делать? – вопросил юный глава семейной стаи.

– Расселить их по трем разным местам.

Но идти на поводу у вздорных женщин Дарник не собирался и нашел для себя личный выход в ночевках под другими крышами – в сопровождении ватаги конников через день-два отправлялся в долгие дозоры по окрестным лесам. Зима в Липове стояла не такая суровая, как у них в Бежети, и ничего не стоило переночевать в лесу, укрывшись прямо на санях под еловыми лапками.

Опыт с Короякской заставой получился столь удачным, что полусотские с Карнашем стали просить о таком же «закрытии» дороги на Арс. И вскоре в одну из оттепельных недель с помощью разборки и сборки двухъярусной башни в семи верстах от городища была возведена Арсовая застава. Службу в ней признали еще более напряженной и опасной, чем на западном пограничье. К ней частенько наведывались дозорные арсов, всячески глумясь над ее сторожами.

Рыбья Кровь терпел это недолго и однажды с отрядом в сорок человек на восьми санях при четырех камнеметах наведался к Арсу посмотреть, как там поживает его боевой щит. Щита на новых воротах не было. Тогда Дарник развернул перед надвратной башней свои сани и открыл из камнеметов стрельбу каменными репами. Три-четыре залпа – и ворота превратились в груду обломков.

Арсы об отпоре не помышляли, научившись уже с должным почтением относиться к дарникским метательным орудиям. Вышедший для переговоров сотский Голован объяснил, что щит сняли при ремонте укреплений и вот-вот вернут на место. Удовлетворившись таким ответом, отряд повернул восвояси. При переговорах Голован не без тайного злорадства осведомился, когда Рыбья Кровь ждет к себе карательную дружину князя Рогана. Дарник за словом в карман не полез:

– Я князю отписал, чтобы собирал дружину побольше, потому что теперь мы с Арсом союзники и будем сражаться вместе.

– А ты умней, чем я думал, – не мог скрыть своего одобрения сотский. – Ну а раз мы соломенные союзники, то почему бы нам не торговать между собой.

– Мы люди, как известно, трусливые – к вам приезжать побоимся, поэтому пожалуйте к нам, – со смехом отвечал липовский воевода.

И действительно, вскоре соломенное союзничество было установлено: наезды на заставу прекратились, и в городище стали появляться сани арсов с редкими южными товарами. Взамен им требовались в основном продукты: зерно, крупы и овощи. В городище, а тем более на войсковое дворище их, естественно, не допускали. Зато перед воротами Липова образовалось малое торжище, правда, торговали там с арсами исключительно бойники Дарника, сами липовцы долго не осмеливались.

Прошел какой-то месяц, и это торжище приобрело еще более основательный вид, к нему потихоньку потянулись жители окрестных лесных селищ. Дирхемы, которые Дарник раздавал не только кузнецам и плотникам, но и своим бойникам, делали свое дело – быстро формировали потребности в самых непривычных покупках. Как и положено на настоящем торжище, скоро здесь возникли и свои развлечения: смотрины женихов и невест, песни и шутки записных весельчаков, продажа всевозможных угощений, поединки на палках и кулаках. Арсы, правда, жаждали и более серьезных состязаний, но Дарник был непреклонен:

– Мне кровь нужна в сражении, а не на веселье.

Даже на палках строго приказал сражаться только в шлемах, а на кулаках запретил бить по голове.

– Не люблю щербатых молодцов, – объяснял Рыбья Кровь недовольным.

Для поощрения состязаний воевода именно за них стал награждать ранее обещанными медными знаками. В конце зимы арсы с дарникцами состязались уже по всем видам боевых искусств, причем то обстоятельство, что арсы выигрывали две трети всех наград, Дарник считал весьма полезным явлением – как повод больше требовать от бойников на внутренних боевых учениях.

Занятый другими делами, Маланкин сын на время совсем выпустил из виду войсковую службу и был немало озадачен, когда обнаружил в гарнизоне сильный разлад между разными подразделениями воинов: конники кичились своим первенством перед лучниками, а камнеметчики перед щитниками. Еще во время болезни Дарник много размышлял о совем будущем войске и наконец придумал, что у него будет в отличие от княжеского десятичного устройства дружины устройство пятеричное: двадцать бойников – ватага, пять ватаг – сотня, пять сотен – хоругвь, пять хоругвей – полк. С пятью отрядами проще и ясней, чем с десятью, и четыре-пять умелых помощников лучше, чем десять, за которыми трудней уследить.

И вот, взявшись улаживать ссоры бойников между собой, он пришел к выводу, что необходимо их всех перемешать, чтобы в каждой ватаге были и конники, и камнеметчики. Основа ватаги – десять пешцев из шести щитников и четырех лучников, при них колесница с тремя камнеметчиками, а также пара тяжелых конников-катафрактов и две пары легких конников. И еще сам вожак. Итого ровно двадцать воинов. Сотня таким образом состояла из полусотни пешцев, пяти колесниц, одного десятка катафрактов и двух десятков легких конников. Один из ватажных вожаков становится сотским, а четыре других – полусотскими колесничих, пешцев, катафрактов и легких конников. На стоянке и в гриднице бойники подчиняются вожаку ватаги, а в бою – командиру подразделения.

От своей придумки Дарник пришел в полный восторг и, дождавшись крупной потасовки между жураньцами и камнеметчиками, срочно собрал полусотских и потребовал перемешать бойников между собой, чтобы больше ценили других. Правда, сперва никто из помощников так и не понял, как они будут одновременно и вожаками ватаг, и полусотскими подразделений. Еще с большим недоумением встретили новое распределение рядовые бойники, не желая переселяться со скарбом и наложницами в другие гридницы, но Дарник был неумолим.

Первую неделю с новым порядком в самом деле возникла сильная путаница, кому и где заступать на стражу, кому и как выезжать в дозор и как потом меняться между собой. Воеводе пришлось чуть ли не каждую пару разводить по их местам, пока в конце концов к этому не привыкли.

Даже Фемел, и тот отметил:

– У твоих воинов появилось осмысленное выражение лица.

Дарник только ухмыльнулся в ответ, он уже знал, как их выражение сделать еще более осмысленным. Едва на дворище было закончено полное расселение и нашлась свободная горница, он засадил в нее за словенскую грамоту и счет всех неграмотных полусотских и десятских.

– Зачем нам это? – пробовали отбиваться самые упрямые.

– Чтобы передавать мне письменные донесения, – объяснял Рыбья Кровь.

– Гонец и так их скажет.

– Гонец может напутать. Потом непонятно, кого казнить придется.

Поначалу Дарник сам вел обучение грамоте, затем передал учительство Быстряну и Жураню.

Жизнь в городище постепенно входила в новое русло. Жители привыкали к присутствию защитников, а дарникская молодежь заводила себе друзей среди липовских сверстников, вместе ходили на охоту, молодежные игрища с песнями и плясками. Рыбью Кровь лишь радовало такое слияние, как залог того, что не только он, но и все войско основательно стало здесь на якорь.

Однако были у этого мирного успокоенного врастания в местную землю и свои недостатки. Так, всегда ласковая и сдержанная Зорька, в чьей преданности Дарник был уверен не меньше, чем в верности Селезня или Быстряна, вдруг высказала желание совсем уйти от него.

– А куда? – Воевода был порядком озадачен.

– Один парень хочет взять меня в жены, – осторожно призналась наложница.

– А мой ребенок?

– Он знает, что я беременна, и все равно хочет.

Непривычные мысли медленно ворочались в голове Дарника. Особого возмущения не было, только бесконечное тупое недоумение: какого лешего ей это надо? Сразу почему-то вспомнился Клыч из Каменки, тот тоже почему-то выбрал тихую семейную жизнь в глуши, а не блистательную воинскую судьбу. Если уж молодой парень так сделал, то какой спрос с молодой беременной женщины? И как же она ему доверяет, если решается о таком просить?

– Хорошо, я подумаю, – пообещал он Зорьке.

С одной стороны, любой человек, способный круто изменить свою жизнь, внушал ему невольное уважение, но, с другой – сейчас к этому примешивалось такое понятие, как «честь воеводы».

К Быстряну за советом Дарник не пошел – Вета до сих пор жила с ним, как пример того, что подобное уже было однажды решено. Фемел, как чужестранец, тоже отпадал. Не называя имен и выдавая это за свое желание избавиться от одной из наложниц, рассказал о сложившемся положении старосте Карнашу. Тот воспринял его со всей серьезностью и высказал опасение, что если не сейчас, то потом он, Дарник, непременно начнет притеснять неприятную ему супружескую пару. Насчет этого воевода как раз был совершенно спокоен. Его больше интересовало, как отнесутся к его разрешению липовчане.

– Они-то все поймут и только плечами пожмут, а вот ты повесишь себе на шею хомут на всю жизнь, – заверил Карнаш.

– Это почему же? – воскликнул Рыбья Кровь.

– Ты же не позволишь, чтобы твоя бывшая наложница потом бедствовала или терпела другую какую нужду.

– Очень даже позволю. Мне-то какое будет дело? – не согласился воевода.

– Не позволишь, я же вижу. Не тот ты человек, чтобы позволить, – засмеялся староста.

Дарник порядком удивился – он-то привык считать, что относится к людям с полным безразличием, а оказывается, со стороны его видят совсем другим.

Суженым Зорьки являлся один из конников Жураня. В качестве выкупа за невесту он предложил Дарнику двух коней и двадцать дирхемов. Воевода с усмешкой принял их. Выходило, что уже второй раз менял он своих подружек на дорогие вещи. Но если из-за Бирки на Сизом Лугу его ждало всеобщее презрение, то теперь неловкость ощущали лишь жених и невеста. На свадьбе неожиданно выявилась еще одна польза от этого выкупа – оказалось, что и ватажники, и липовцы рассматривают его как ритуал породнения пришлых короякцев с жителями городища.

Выдворение из воеводского дома Зорьки не принесло ожидаемого умиротворения, Черна с Шушей принялись ругаться еще сильней, еще звонче.

– Может, вас обеих тоже куда-нибудь замуж пристроить? – мрачно шутил Рыбья Кровь.

И дошутился: вернувшись как-то с дозора в понизовье Липы, на войсковом дворище Шушу не застал. Она взяла себе в товарки одну из безмужних остёрских пленниц и отправилась вместе с ней жить на Арсову заставу. Когда он примчался туда следом за ней, Шуша встретила его с безмятежным добродушием:

– Вот нашла себе подходящее пристанище. Погоди, приедешь через неделю, у меня все тут будет сверкать и блестеть.

Про Черну не говорила, словно ее и на свете не было. Зато спокойно упоминула о соседстве сотского Голована.

– Да, он уже был здесь. Мы с ним даже поговорили через засеку. Не волнуйся, пока я здесь, у Липова с Арсом будет мир.

– Это почему же? – не понял он. – Как раз наоборот. Легко схватят тебя, а потом и меня подкараулят. Твой Голован называл меня кровником всех арсов.

– Арсы не нападают на тех, кто их не боится, считают, волк волка не должен обижать. С тобой они будут жить в мире, если только ты сам их в угол загонять не будешь. Через Зорьку ты породнился с Липовым, а со мной здесь, на заставе, породнишься с Арсом.

Дарник насчет этого думал иначе, но спорить не стал. Присутствие за легкой занавеской молодых сторожей заставы ничуть не смущало Шушу, так же как стирка и готовка для них еды, – редкие свидания с воеводой служили ей надежной охраной от их мужских посягательств. И скоро уже никого не удивляло, что, какая бы смена сторожей на заставе ни находилась, подлинной ее хозяйкой и командиршей являлась именно Шуша.

Отныне в воеводском доме, на войсковом дворище воцарились покой и радушие. Черна, удалив соперниц, торжествовала, с еще большим пылом выдавая себя за главную жену, и не замечала, что оставила тем самым в Дарнике неприятный осадок поражения.

3

Обнаружив в Липове немало свитков на словенском и даже на ромейском языке, Рыбья Кровь нисколько не сомневался, что успеет их все до весны перечитать. Надо только немного обустроиться, завести строгий войсковой порядок, наладить изготовление оружия и доспехов – и можно по полдня проводить за чтением. В действительности за зиму ему удалось прочитать всего с десяток свитков. Чем больше он выносил каких-либо решений, тем быстрей возникали новые требования. Когда он пытался часть их переложить на плечи полусотских, те с готовностью соглашались и выполняли, но потом непременно приходили и докладывали, что именно и как сделали, – вот и получалось, что и их дела тоже заполняли его голову.

– Соль кончается! – жаловались кашевары.

– Лошади не кованы, – вторили им конюхи.

– Тулупов на всех не хватает, – ныли ополченцы.

– Печи дымят, – надоедали жены бойников.

Следом являлись липовские мастера, уточняя детали заказанных доспехов и предлагая свои новшества на колесницах. За ними шли поставщики овса и овощей договориться об их цене. В очередь стояли матери липовцев-бойников с жалобами на своих отбившихся от рук сыновей. Целый бедлам заваривался, когда что-нибудь случалось между ватажниками и липовцами.

Самое удивительное, что все это втайне воеводе чрезвычайно нравилось, давало ощущение своей полезности и нужности. Правда, сначала он относился к невоенным обязанностям слегка нервно, боясь в чем-то опростоволоситься, но потом заметил, что его ближайшие помощники еще больше во всем этом теряются, и совсем успокоился. Если окружающая жизнь бросает ему новый вызов, он его примет и все равно победит.

Дельный совет дал Фемел: распределять весь день по часам и неукоснительно следовать заданному распорядку. Как это так – заставить ждать бравого вожака или десятского, опасался Дарник, однако воспитатель купеческих детей быстро объяснил его соратникам, что время воеводы слишком дорого, поэтому приходите не тогда, когда вам удобно, а когда удобно Рыбьей Крови. Не все были с этим согласны, но их раздражение целиком было направлено не на Дарника, а на этого «зарвавшегося ромея». Зато успевать воевода стал гораздо больше.

Приятны оказались и некоторые другие вещи. Без всякого внушения два верных оруженосца, Селезень и Терех, посменно день и ночь находились поблизости, взяв на себя обязанность всегда обеспечивать Дарнику оседланного коня, наточенное оружие, горячую еду и теплый ночлег. Точно так же и остальные бойники при всяком появлении воеводы, если и не вскакивали тотчас на ноги, то непременно подтягивались и замирали, показывая свою готовность выполнять его распоряжения. Да и все липовцы как-то незаметно привыкли вести себя с ним с большей уважительностью, чем с полусотскими или даже липовским старостой.

В окна верхнего яруса воеводской избы-башни Рыбья Кровь приказал вставить свинцовые рамы со стеклами, полученными после сражения с тарначами. Сюда же снесли самое богатое оружие, подсвечники, зеркала, серебряные и медные кубки, медвежьи и волчьи шкуры. Здесь, в советной горнице, при двадцати свечах воевода вечерами принимал посетителей. После домов, освещенных двумя-тремя лучинами, это представлялось им сказочным дворцом.

– А он не только воевать умеет, – было общее суждение.

Многое теперь Дарнику приходилось самому начинать, а спустя какое-то время передавать свое начинание в другие руки. Нашлось лишь одно занятие, которое он надолго оставил за собой, – боевое обучение подростков. К дюжине ребят, отбитых у арсов, быстро добавились липовские сорванцы, и получилась большая тридцатиголовая ватага. Маланкин сын еще отлично помнил опекунство брата Сбыха и свои похождения с каменецким Клычем, поэтому понимал не только тайные желания учеников, но даже чувствовал тот особый ритм, в котором они способны обучаться лучше всего. Каждый день он обязательно готовил им какое-нибудь новое, необычное упражнение: то составить живую пирамиду и по плечам двух товарищей влезть в окно второго яруса, то по натянутой веревки перебраться с одной макушки дерева на другую, то с помощью шеста перепрыгнуть двухсаженный ров. И трудно было сказать, кому эти занятия доставляли большее удовольствие: подросткам или их юному воеводе – победителю десятка вооруженных столкновений. Даже занимавшиеся тут же на дворовом ристалище со своими вожаками бойники, и те порой завистливо оглядывались на визг и азартные крики мальчишек.

Именно тогда у Дарника с Фемелом произошел первый большой спор, после которого Рыбья Кровь стал смотреть на чудаковатого ромея совсем иначе.

– Ты, кажется, собираешься сделать из рабов свою лучшую гвардию, – заметил Фемел как-то во время игры с воеводой в шахматы-затрикий. – Только ничего не получится.

– Это почему же? – Дарник почувствовал себя слегка задетым.

– Гвардия из рабов – самые ненадежные войска. Они будут тебе служить верно до первых неудач. А потом выберут другого главного, и ты ничего не сможешь сделать. Ты думаешь, почему в Романии войскам не дают сильно зазнаваться? Потому что в старом Риме они были на первом месте и почти каждый год меняли римского императора.

Дарник не возражал, желая выслушать все до конца.

– Да и княжеские гриди – пустое место. Тоже могут свободно переходить от одного князя к другому. Надежными бывают только воины, привязанные к земле.

– Которые больше хозяйством занимаются? – съязвил Маланкин сын.

– Которые кормятся со своей земли, – уточнил ромей. – А потом насмерть будут ее защищать.

– Или с готовностью примут того, кто у них эту землю не отберет, – тут же нашелся воевода.

– Да без собственной земли ты сам для них ненадежен. Сел на коня и ускакал служить другому князю. Я еще удивляюсь, как в Липове тебе доверяют.

Упрек был не в бровь, а в глаз. Дарник едва сдержался, чтобы не наброситься на ромея с кулаками. Через несколько дней они снова вернулись к этому разговору.

– Чтобы кормиться со своей земли, каждому воину надо иметь на ней хотя бы пятерых рабов, – сказал воевода.

– Или с пяти свободных смердов взять в поход одного воина, – ловко вывернул его слова Фемел.

– А сколько смердов надо, чтобы прокормиться воеводе? Я как-то считал, и у меня получилось: чтобы оплатить за год сто гридей, надо десять тысяч дирхемов. – Дарник с интересом ждал, что скажет бродячий чужестранец.

– Ты сам и ответил, – спокойно пожал плечами ромей. – Посади гридей на землю, и тебе хватит на них две тысячи дирхемов. Заведи свое хозяйство и тысячу возьмешь с собственной земли да тысяч пять с торговых пошлин.

– Выходит, тогда и за добычей не придется в поход идти? – Дарника даже самого удивило такое предположение.

– Романия за добычей никуда не ходит, хотя она самая богатая из всех стран, – добил его своим выводом Фемел.

Юный воевода угрюмо молчал. Кажется, и правильное строение войска придумал, и должный распорядок, и лучшее вооружение, а оказывается, главное – подвести основу, нижний, самый прочный венец под уже сложенный сруб.

Как было договорено с самого начала, Рыбья Кровь во внутренние дела городища не вмешивался, а в случае ссор бойников с липовцами почти всегда принимал сторону последних. После же разговора с ромеем Дарник воспользовался одним таким случаем и заговорил с Карнашем о выделении для прокормления войска отдельной земли, мол, на ваши правобережные поля мы не посягаем, а вот на левом берегу почему бы не освоить пустующие угодья. Карнаш посоветовался с другими старейшинами и сказал, что они готовы выделить для дарникцев землю и на правом берегу – старейшины явно опасались, что, осев на левобережье, воевода меньше будет охранять правый берег.

Бойники встретили новую для себя возможность без всякого восторга. Лишь Быстрян и Меченый выразили вялую готовность взять землю: Быстрян в силу возраста не прочь был обрести себе тихое пристанище, Меченый, втянувшись в строительство липовских укреплений, мечтал о собственной неприступной крепости. Так бы это все и заглохло, если бы не сами липовцы. В каждом их дворище имелись взрослые семейные сыновья, желающие завести отдельное хозяйство. По одному и даже группами селиться в соседстве с разбойными арсами было боязно, зато под защитой отважного воеводы – в самый раз. Не менее тридцати семейств захотели обосноваться на воеводской земле.

С выбором ее определились просто. Как-то Фемел напросился вместе с Дарником проехаться до Короякской заставы и на обратном пути не преминул заметить, что смысла в этом пограничном укреплении нет никакого.

– Ну появится княжеское войско, и что ты будешь делать? Как поскачешь сюда за двадцать верст навстречу?

– Мне застава нужна не для защиты, а для сигнала, – оправдывался воевода.

Он и сам много думал о полевом укреплении, возле которого сподручней было бы сражаться малыми силами против больших. И теперь, прикинув все более тщательно, Дарник решил, что две-три версты именно тот рубеж, куда быстро может выдвинуться его войско, совершенно не устав от броска. Найдя подходящее место вдоль Короякской дороги, Маланкин сын с одобрения старейшин и застолбил его для своего воеводского селища, которое с легкой руки войсковых острословов стало называться Воеводиной.

Призвав на помощь Быстряна и Фемела, Рыбья Кровь по всей форме составил земельный договор, по которому четко определялись размеры не только пахотной земли, пастбищ и сенокосов, но и воеводской дубовой рощи и всего селища. В качестве податей поселенцы предлагали платить воеводе по мешку пшеницы и овса с каждого дыма. Дарник не согласился:

– Вы опять начнете тесниться по пятнадцать человек возле одной печки. Лучше по одному мешку пшеницы, но с каждого смерда старше двадцати лет.

На том и порешили.

– Ну и какая же это твоя земля? – подтрунивали полусотские. – Одна дубовая роща твоя, а как была земля у смердов, так и осталась.

Дарник не спорил, он только указывал на то место в договоре, где говорилось, что в свободное от полевых работ время селищане обязаны укреплять стены селища.

– Ну и что? – не могли взять в толк полусотские.

– А то, что стены могут быть и до небес, – то ли шутил, то ли говорил серьезно воевода.

Однако пока до стен было далеко. Поселенцы дружно расчищали землю под пашню и рубили двойную засеку поперек Короякской дороги. Чуть позже возведены были четыре сруба с бойницами для камнеметов: две у первой линии, две у второй.

Теперь один-два раза в неделю все липовское войско по сигналу трубы выезжало из городища и дворища, быстро покрывало двухверстное расстояние, занимало проходы у засек и устраивало учебную стрельбу по ближним и дальним мишеням. Постепенно удалось добиться такой слаженности, что каждый знал и соблюдал свое место и во время движения, и при развертывании строя.

Неизвестно, как бы все это воздействовало на карательное княжеское войско, но то, что оно сильно впечатляло липовцев, – несомненно. Да и не только их. В самый разгар зимы до Липова добрались ходоки из верховых селищ с жалобами на арсов, которые, лишившись податей с Липова, обложили их двойными поборами.

– Чего же вы хотите? – несколько озадаченно спрашивал их Рыбья Кровь.

– Твоей защиты, – отвечали ему.

Дарник с трудом подавил смех – ведь не идти же со своей сотней брать в мороз приступом крепость, которую он не взял гораздо большими силами летом. Но, как следует поразмыслив, он все же послал гонца пригласить на переговоры сотского Голована.

Тот приехал точно в назначенный срок, что уже говорило об отношении арсов к молодому воеводе. Рыбья Кровь встретил его в своей советной горнице с надлежащим почетом. Присутствие Быстряна и Карнаша подтверждало важность переговоров.

– Вы обложили двойной данью верховые селища, они эту дань платить не могут. – Дарник был само добродушие. – Есть три выхода. Арс берет прежнюю дань, а за все сверх нее платит серебром. Если Арс не может платить, заплатит Липов, а Арс осенью вернет ему с ростом все монеты. Если же Арс осенью не расплатится с Липовым, то верховые селища станут нашими данниками.

– Они смерды. Чем больше с них берешь, тем лучше они работают, – возражал Голован. – Неужели из-за них воины должны истреблять друг друга?

– Ни один арс из-за смердов убит не будет. Это я обещаю. Чтобы вас больше не беспокоить по таким пустякам, я сегодня же отправлю им дирхемы за двойную дань. Если захочешь, мы сможем снова поговорить об этом ближе к лету.

Рыбья Кровь говорил словно о какой-то незначительной вырубке леса. Однако все прекрасно понимали, что речь идет о предельно жестких условиях. Да, ради смердов дарникцы не будут убивать ни одного арса, они просто через год поставят в верховых селищах свои гарнизоны, нападение на которые будет означать большую истребительную войну. Но ходоки, слышавшие все это из соседней горницы, дрожали от страха – им казалось, что липовский воевода полностью от них отказался. Не поверили, даже когда Быстрян час спустя заверил их, что все как раз наоборот, и отныне арсы не посмеют тронуть ни одну курицу на их дворищах. Все еще сомневаясь, ходоки выложили свое последнее предложение: выдать дочь их старосты за Дарника замуж. Тут уже Маланкин сын расхохотался от всей души:

– И женюсь, давно мечтал об этом.

Он и без того немало кружил по окрестностям Липова, изучая и привыкая к ним. Так почему бы не заглянуть еще и в верховые селища? Но, выехав туда с двумя ватагами, ходоками и изрядной суммой дирхемов, с некоторой досадой сообразил, что загнал себя в ловушку. Поехать и не жениться значило действительно оставить эти селища в руках арсов.

Верховые селища представляли собой одно разделившееся надвое городище, они так и назывались – Большая Глина и Малая Глина. Обосновавшись по обеим сторонам речной поймы, они продолжали поддерживать родственные и хозяйственные связи, вот только, чтобы выступить против арсов, никак не могли между собой договориться. Правобережная Большая Глина всячески стремилась откупиться от грабителей, а у левобережной Малой Глины просто не хватало сил для защиты.

Именно сюда привезли ходоки Дарника с его малой дружиной. Река между Липовым и Глинами делала сильный изгиб, поэтому санный путь напрямик через левобережные леса пролегал вдали от Арса, что Дарник не преминул про себя отметить. Как и следовало ожидать, в обеих Глинах его приняли по-разному. В коренном селище – со сдержанным любопытством, зато на левобережье – с надеждой и лаской. Рыбья Кровь отплатил им той же монетой: большеглинцам не выдал ни одного дирхема, а их соседям все отобранное арсами оплатил сполна.

Особенностью обеих Глин были многочисленные печи для обжига кирпичей-плинт и навесы для их предварительной просушки, отчего у Дарника сразу алчно зажглись глаза – каменная или, на худой конец, кирпичная крепость была его тайной мечтой еще в Бежети. Из плинт глинцы выкладывали свои погреба, а также нижний ярус домов, чтобы меньше гнили верхние бревенчатые стены.

Старосту Малой Глины, спокойного улыбчивого мужчину, звали Щербак. В качестве невест у него имелись две младшие незамужние дочери. Из них липовский воевода остановил свой выбор на самой младшей Ульне – пятнадцатилетней худенькой девочке с нежным гладким лицом. Больше всего Дарника подкупило то, что она была младше его. До сих пор ему приходилось иметь дело только с теми, кто был старше, и это всегда действовало на него как дополнительное испытание, теперь такое испытание предстояло его невесте.

Щербак против его выбора ничего не имел, больше беспокоился об условиях брачного сговора. Дарник особо не привередничал: три тысячи плинт в качестве приданого его вполне устраивали. Для защиты от арсов воевода оставлял в селище на постое ватагу Меченого, а с собой забирал для боевого обучения двадцать молодых глинцев.

– Ты думаешь, мы справимся с двумя сотнями арсов? – выразил свое опасение Меченый.

– Зимой они нападать не будут, – успокоил его Рыбья Кровь.

– Почему ты так уверен?

– Побоятся в холода остаться без крыш в своем Арсе. Но мелко навредить могут, поэтому на правый берег не суйся, да и тут меньше десятка в лес не выпускай. Тебе главное – не столкнуться с их большой охотой, и все будет в порядке.

Впрочем, сам Дарник был далеко не так уверен в мудрости собственных советов и обещал Меченому постоянную дозорную связь с Липовым.

Свадьба прошла с соблюдением местных обрядов: хороводом вокруг вербы, разрезанием головки сыра, обменом мелкими подарками. Ульна сперва смотрела на жениха со страхом и недоверием, но своим легким подтруниванием Дарник быстро растопил ее отчужденность, и к концу свадебного пира невеста улыбалась ему уже с веселой ласковостью. Приобретенный опыт с наложницами пригодился воеводе в первую брачную ночь, он никуда не спешил и хотел произвести на невесту только самое благоприятное впечатление, поэтому грубость и стыдливость сумел превратить в увлекательное и милое открывание заветной тайны, что, однако, дорого обошлось ему впоследствии, когда Ульна снова и снова стала требовать, чтобы он был таким же необыкновенным, как в первую брачную ночь.

Обратный путь дарникского каравана с новой ватагой глинцев проходил под непрерывный смех и песни. В Липове их встретила напряженная тишина – на войсковом дворище случилась большая драка короякцев с воинами-липовцами, и теперь обе половины войска держались по отдельности.

– Наши бойники требуют другого порядка, – доложил Терех, первым встретивший караван синим зимним вечером.

Дарника больше беспокоила Черна с ее неуравновешенным характером, поэтому он не придал особого значения возникшей сваре и, не заходя на войсковое дворище, спокойно переночевал в советном доме городища.

Утром короякцы позвали его на дворище. Про воеводскую суженую никто не вспоминал – судилище ждало самого Дарника.

– Мы бойницкое братство или твои подначальные гриди? – заговорил десятский Струсь, не самый последний воин, уже получивший за Арс наградную фалеру. – Если гриди, то плати нам как гридям, если братство, то сам соблюдай законы братства.

Полусотские угрюмо отводили глаза, чувствуя свою вину за то, что не сумели сами утихомирить возникший бунт.

– Дальше давай, – попросил воевода, сладко утомленный любовными утехами, он никак не мог настроиться на серьезный лад.

– Ты ни с кем не советуешься, растратил всю нашу казну, всегда стоишь за липовцев, слушаешь одного своего дурного ромея, – перечислил десятский.

– И чего же вы хотите? – Благодушие по-прежнему не покидало Дарника.

– Чтобы ты подчинялся законам братства. Все делал только с общего согласия.

– И в бою?

– Нет, в бою – нет. В бою мы согласны тебе во всем подчиняться. Мы просто не хотим вторыми после липовцев быть. – Струсь сделал широкий жест в сторону городища.

Короякцы одобрительно загудели.

– Хорошо, идите собирайтесь, завтра с утра выступаем, – объявил Дарник, пряча усмешку. – Я на левом берегу насмотрел хорошее место, там и построим свое братское селище.

Воины в недоумении замолчали. Как никогда чувствовал воевода свое умственное превосходство над ними. Много имелось слов, чтобы объяснить им нелепость их претензий, но он выбирал самые простые и доступные.

– Если вы хотите подождать до весны, давайте подождем до весны, – продолжал Маланкин сын. – Все растраченное мной я летом верну в казну. Хотите советоваться, буду советоваться, но только с награжденными бойниками. Тех, кто не проявил себя в бою, мне слушать противно, что бы умное они ни говорили. На снег выгонять ромея я тоже не буду, подожду зеленой травы. С липовцами мне вас мирить надоело, с завтрашнего дня никто из вас в городище не зайдет, будете жить только на дворище. Так будет лучше для всех.

Спокойная твердая речь воеводы отрезвляюще подействовала на собравшихся. Все понимали, что до весны действительно лучше ничего не менять. Разумеется, слова Рыбьей Крови стали тотчас известны по всему Липову, и их трактовали то так, то этак, но все отдавали должное разумной рассудительности Дарника. Даже то, что он в честь своей свадьбы не стал разбираться с виновными, было поставлено ему в заслугу. Один обеспокоенный Карнаш осторожно попытался выведать у воеводы, что же все-таки будет весной.

– Липов без защиты не останется, – обещал ему Дарник.

4

Прикидываясь властным и торжествующим, Дарник на самом деле тяжело переживал случившееся. У него словно пелена с глаз сошла. До сих пор он воспринимал своих соратников как некую однородную массу, запоминая каждого из бойников только по его действиям: вот этот хорошо топор мечет, а этот от троих отбиться может. И вдруг это оказались отдельные люди со своими чувствами и обидами, чьи суждения могли совсем не совпадать с его воеводскими намерениями.

Смутьяны были выделены в две ватаги, которые все делали по особому распорядку. Очень кстати пришлись глинские парни, ими заполнились бреши в других ватагах, Струсь был назначен главным казначеем. Дарник, порядка ради, вел запись всех своих основных трат, поэтому, когда десятский с выборными грамотеями стали разбираться, что в их войсковой казне к чему, он легко сумел убедить их, что почти все расходы были по воинской нужде, будь то цепь через Липу, двойные седла или зимняя одежда. Заодно изъял из общей суммы свою воеводскую десятину и долю тех, кто не захотел выходить из общего войска. Так возникла отдельная воеводская казна.

Раз в неделю теперь устраивался так называемый Фалерный совет с награжденными храбрецами, на котором Рыбья Кровь каждого внимательно выслушивал, порой даже подчинялся их общему мнению, но тем сильнее казалось его главенство во всех делах. То же самое происходило и на совещаниях со старейшинами Липова. Очень скоро повелось так, что без его присутствия они уже не принимали никакого важного решения. Пригодилось и объявленное им пренебрежение к крикунам, теперь всякую его холодность и неприветливость с ненагражденными бойниками все знали, чем объяснить. И в конце концов то, что должно было ослабить его власть, еще больше ее укрепило.

Вторым неприятным сюрпризом для Дарника стало то, что из-за появления в городище Ульны на него неожиданно окрысилась вся женская половина Липова. Взгляды, что бросали на него прежде молодые липовки, оказалось, выражали не простое любопытство и чувство благодарности, как он считал, а их повальную влюбленность в него. Каждая лелеяла надежду летом во время брачных игрищ непременно покорить молодого и многообещающего воеводу. А он взял и так бессовестно обманул все их грезы. Досталось от липовок и воеводской жене, ее вызывающе старались не замечать или окидывали такими взглядами, от которых юная глинчанка спешила тут же укрыться в доме и разрыдаться. Как это было знакомо Маланкиному сыну по его родной Бежети!

– Представь, что все они муравьи, которым положено бегать вокруг и от злости кусаться, – утешал он Ульну. – Они очень маленькие, и им нужно долго бегать вверх-вниз по дереву, чтобы оттуда тебя, такую большую, рассмотреть. Как-то угождать им бесполезно и сердиться на них тоже не следует. Твое дело – быть мне достойной женой, а остальное приложится. Скоро по князьям с тобой ездить будем, и все тебе обзавидуются.

Ульна не верила, но улыбалась. Чтобы оградить ее от бабьей враждебности, Дарник приказал прямо посреди зимы разобрать на войсковом дворище одну из гридниц и перевезти ее в Воеводину под воеводский дом. Впрочем, когда они туда водворились, молодая жена заметно стала тяготиться скукой, имея вокруг себя только бойников-охранников и одну тетку-няньку, привезенную ею с собой из Малой Глины. Как это можно скучать, оставаясь одной, не мог понять Дарник, и чтобы лишний раз не выслушивать пустых жалоб, еще чаще возобновил свои разъезды с дальними и ближними ночевками.

– Что, не сладко с молодой женой? – посмеивалась Шуша, с прежним радушием привечая его. – Больше подарков дари, и все уладится.

– Я была с тобой, когда твоя жизнь висела на волоске. И теперь она первая, а я десятая, – шипела Черна.

– Но за тебя же не давали три тысячи плинт, тогда бы и ты была первой, – отшучивался Дарник. – Ну разве можно считать первой ту, за которую дают какую-то плату? Она первая по плинтам, а ты – любимая по сердцу.

– Ты правда так думаешь? – сразу успокаивалась тростенчанка.

Фемела тоже интересовали семейные дела воеводы.

– Многоженство – это поганое варварство, – бурчал он. – Магометане хоть прячут свои гаремы от чужих глаз, а ты выставляешь их наружу.

– А вы делаете еще хуже, – отвечал ему Рыбья Кровь. – В ваших святых свитках сказано, что женщина произошла из ребра мужчины, а у мужчины двадцать ребер, значит, ценность мужчины в двадцать раз выше ценности женщины, и чтобы они были равны, ему надо иметь не меньше двадцати жен.

– Да откуда ты такое взял?! – Ромей от возмущения весь так и подскакивал.

Дарник же, довольно смеясь, жестом показывал, что разговор окончен и пора купеческому наставнику уходить.

Помимо дома в Воеводине была возведена легкая трехъярусная сигнальная вышка, точно такую же соорудили и на войсковом дворище. Липовские мастера изготовили два ящика со стеклянным окошком и отполированным бронзовым отражателем, вмешающих по двадцать свечей, и скоро обученные сигнальщики уже вовсю переговаривались между собой на расстоянии двух верст. К сожалению, эти фонарные огоньки были видны лишь в ясную ночную темень, но Рыбья Кровь был чрезвычайно доволен и таким результатом.

Беспокоясь о том, что нет никаких известий из Корояка, Дарник предпринял дальнюю конную разведку на запад, до первого мирного городища. Там ему сообщили, что князь Роган сильно занемог и даже подымные подати отправил собирать вместо себя воеводу Стержака. Можно было вздохнуть с облегчением и заниматься повседневными делами без особой оглядки.

Кроме строительства Воеводины липовчане и бойники приступили к возведению на востоке от Липова дворища Бугра для Быстряна. Отсюда, на взгорке, недоступном вешним водам, они весь остаток зимы прокладывали две дороги: одну – на север, к Малой Глине, другую – в сторону восточного Остёрского княжества. Прокладывали просто: рубили прямые просеки и как можно сильней накатывали санный путь. Весной оставалось только выкорчевывать оставшиеся пни, засыпать песком ямы, и дорога будет готова.

Не забывал воевода и о ватаге Меченого. Раз в неделю к ним обязательно отправлялся малый обоз: четверо саней в сопровождении конной ватаги. Назад сани шли, груженные тяжелыми плинтами, не пустовали они и отправляясь из Липова. Дарнику во что бы то ни стало хотелось наладить торговый обмен между обоими селениями, чтобы его легкомысленная женитьба приобрела более важный смысл. Отрезанные арсами по реке от южных городищ, глинцы почти не имели богатых тканей и женских украшений и охотно меняли их на овечью шерсть, бычьи кожи и лен. Дарника удручало лишь то, что весь товарный обмен шел практически на нужды самого войска и не приносил никакой прибыли.

– Ты все делаешь правильно, – успокаивал его Фемел. – Выгода все равно есть. Очень скоро новая жизнь привяжет к тебе смердов сильнее, чем к их старостам.

Арсы, разумеется, знали о постоянных торговых обозах между Липовым и Малой Глиной и при желании легко могли их перехватить. Но Шуша оказалась права – воевать с равным себе хищником они не хотели. Более того, привыкнув уже регулярно являться на липовское торжище и видя, что военная сила в городище ничуть не ослабевает, сами стали рассматривать Дарника с его войском как необходимого союзника. И то один, то другой их представитель при случае заговаривал с липовским воеводой о возможном совместном набеге. Дарник отвечал уклончиво – хотел, чтобы арсы предложили ему возглавить такой набег. Те же прикидывались непонимающими – и ничего не получалось.

Освоив северный путь на Малую Глину, Рыбья Кровь вплотную занялся восточной дорогой. Все большие реки Земли Русов являлись притоками Танаиса и текли с севера на юг. Пространство между ними представляло собой изрезанную оврагами безлюдную пустошь. Леса здесь были хоть и не такие дремучие, как в верховьях Танаиса, но без наезженных путей их так же было мудрено пройти. Фемел много рассказывал о том, какие у них в Романии ухоженные дороги, с постоялыми дворами через каждые несколько миль. Такую же дорогу мечтал построить себе и Дарник. Когда ему говорили, что все овраги не засыпешь и все взгорки не сроешь, он только отмахивался. Переправы через широкие речные потоки его тоже не смущали – где не найдем брода, наведем паромную переправу и построим для охраны сторожевые вежи, отвечал воевода.

Предпринятые глубокие рейды на восток обнаружили лишь селище лесовиков, живущих в дерновых землянках и говорящих на непонятном наречии, да два словенских дворища, где жили не менее одичавшие огородники, кормившиеся одной капустой и репой. Однажды, в конце февраля-сеченя, воспользовавшись ясным безморозным днем, Дарник с десятком бойников забрался особенно далеко. На санях расстояние имело совсем другое измерение, чем верхом или на подводе. Думая, что прошли верст сорок, они преодолели все шестьдесят и достигли реки Илочи, тоже текущей на юг. Здесь они увидели санные колеи и по ним вышли к большому селищу Толоке, стоявшему на скалистом речном мысу.

Было уже совсем темно, когда они постучались в ворота селища, просясь на ночлег. Вместо ночлега на них из ворот выскочила дюжина цепных псов, от которых пришлось серьезно отбиваться. Следом выступило два десятка мужиков с топорами и рогатинами, угрожая расправой, если незваные ночные гости не уберутся подобру-поздорову. Бойники тоже схватились за оружие, и воеводе с трудом удалось удержать их от драки. Ночевали прямо в лесу, укрывшись в санях поверх захваченных с собою шкур толстым слоем еловых лап.

Наутро Дарник вновь попытался разговаривать с толокцами, но результат получился такой же, что и накануне. Упрямые смерды не хотели вступать ни в какие переговоры и даже за дирхемы отказались продать овса и горячую похлебку для людей. Но если ночной отказ можно было принять за простой страх перед незнакомыми вооруженными людьми, то при свете дня это обернулось грубейшим нарушением всех законов гостеприимства. Повернув сани, дарникцы покатили восвояси, делая по дороге зарубки на деревьях.

Вернувшись в Липов, Рыбья Кровь немного отдохнул, а затем с двумя ватагами и двумя камнеметами вновь направился к Толоке. С собой захватили запасных лошадей, поэтому путь преодолели еще быстрей и легче. Первоначально воевода намеревался предать Толоку огню и мечу, но по дороге передумал. Велел бойникам мечи заменить простыми палками и факелы применять только для освещения, а не для поджога. Действовали как на боевом занятии, сани с камнеметами, описав дугу, замерли в полусотне шагов от частокола. Три залпа каменными репами – и разбитые ворота широко распахнулись. Тридцать конников ворвались внутрь, раздавая щедрые палочные удары направо и налево. Несколько толокцев попытались оказать сопротивление, но дарникцы на каждого из них нападали вдвоем-втроем и загоняли оборонщиков назад, в дома, или просто накидывали арканы и связывали. Потом всех жителей согнали в несколько домов, а сами с удобством расположились на ночлег в их лучших жилищах. Проведя взаперти бессонную ночь, толокцы значительно присмирели. Дарник же окончательно сменил гнев на милость. Собрав на сходном месте всех мужчин, обратился к ним с короткой речью:

– За то, что обрекли постучавшихся к вам путников на гибель от холода, будете впредь моими данниками.

– Но мы платим подати остёрскому князю, – возразил староста Толоки, толстый седой старик по имени Грызь. – Договорись сначала с ним.

Воевода чуть призадумался.

– Ну что ж, тогда поступим по-другому. Десять моих бойников останутся у вас до лета на постое. Будете их, как должно, кормить и обхаживать. А чтобы вам было легче прокормить их, взамен мы заберем у вас пятнадцать ваших парней.

В качестве заложников Дарник отобрал по одному подростку от каждого семейства. Как ни умоляли его отцы и матери, был непреклонен. Возникла, правда, некоторая заминка с теми, кто должен был здесь остаться. Никто не рвался остаться во враждебном селище. Пришлось воеводе самому назначать нужных людей.

– А что мы здесь будем делать? – спросил десятский.

– Рубите просеку в сторону Липова и готовьте бревна для большого дворища. Через десять дней вас сменят.

Вместе со сменой сторожей Дарник еще дважды до весны сам наведывался в Толоку, чтобы, переночевав в тепле, разведать путь дальше на восток. От Толоки до Остёра существовала уже дорога, с селищами через каждые двадцать – тридцать верст. Слух о суровых липовцах бежал впереди дарникской разведки, и всюду их встречали вполне гостеприимно. Не доехав в первый раз до Остёра полсотни верст, Дарник в следующий рейд взял с собой десять остёрских пленниц, из тех, что не захотели оставаться в Липове. Благодаря этому он появился в столице восточного княжества не как каратель Толоки, а как победитель арсов.

В Остёре, несмотря на зимнюю пору, шло большое строительство. Осенью по недосмотру в городе случился пожар, из-за которого выгорела половина дворищ, и теперь здесь вовсю возводились на смену деревянным каменные дома. Быстрота, с какой шло строительство, объяснялась просто – те горожане, которые успевали построить свои дома до весны, на пять лет освобождались от всех видов податей.

Князь Остёра Вулич пожелал увидеть липовского воеводу и принял его, словно посла соседней державы, с обильной трапезой и переговорами в приемном зале своего дворца. Впрочем, по-восточному пышные одежды князя и его тиунов-управляющих и роскошное убранство зала мало тронули Дарника – все это было слишком крикливо и нескромно. Не преминул он отметить, что свинцовые рамы со стеклами во дворце ничем не лучше его рам на войсковом дворище.

Во время трапезы князь невзначай обмолвился несколькими фразами на ромейском языке со своими тиунами, на что Рыбья Кровь учтиво заметил, что все понимает и не хочет услышать то, что ему не предназначается. Его слова произвели благоприятное впечатление на присутствовавших, и князь Вулич даже пригласил побеседовать такого достойного юношу наедине. Благосклонно выслушав намерение Дарника проложить от Корояка до Остёра наземный путь, он предложил воеводе свою помощь в окончательном уничтожении Арса. Дарник мягко возразил:

– Если полностью уничтожить Арс, окрестные жители перестанут надеяться на мою защиту и получать с них подати будет гораздо трудней.

Вулич, весело рассмеявшись, согласился с этим и спросил, не хочет ли Дарник вступить с ватагой в его, остёрскую дружину, дескать, здесь, на востоке, гораздо больше возможностей проявить себя, чем в лесной глуши.

– Когда я кому-нибудь подчиняюсь, от меня очень мало толку, а когда действую сам – все получается гораздо лучше, – ответил гость и первым решил пожаловаться на Толоку: мол, из-за своего упрямства и темноты они будут всячески мешать купеческим караванам из Корояка. Еще, чего доброго, захотят назначать торговые пошлины, которые сподручней брать с купцов здесь, в Остёре.

Прекрасно поняв, куда клонит молодой гость, князь после некоторого раздумья приказал выдать Дарнику грамоту на двухлетний сбор податей с Толоки.

На обратном пути в Липов толочцам зачитали полученную от князя грамоту. Они выслушали ее с покорным молчанием. Зато смена дарникских сторожей вздохнула с заметным облегчением – теперь они находились в селище на законных основаниях.

Два дня, проведенных в Остёре, дали Дарнику возможность как следует присмотреться к разноплеменным княжеским гридям и воочию убедиться в достоинствах и недостатках наемного воинства. В одиночку каждый гридь вел себя достаточно незаметно, зато, когда они собирались группами, вид имели высокомерный и воинственный. В Корояке все было наоборот: одиночки могли заноситься как угодно, а группой гриди вели себя весьма сдержанно, словно стесняясь друг перед другом показывать себя перед безоружными людьми более смелыми, чем на ратном поле. Еще выяснилось, что при всей своей дерзости остёрские молодцы очень не любят связываться с теми, кто может дать должный отпор. Это и понятно – участь покалеченного, никому не нужного чужестранца была намного печальней участи тех, кто имел рядом большую родню. В то же время отчужденное, неприязненное отношение местных жителей гораздо крепче короякских собратьев привязывало их к своему князю.

Между тем Фемел, который и в самом деле все больше походил на главного советника воеводы, с успехом вливал в Маланкиного сына новую порцию больших сомнений. Как-то Дарник принялся подшучивать над Романией, говоря, что за свое отношение с рабами она еще тысячу лет не оправдается никакими молитвами и праведной жизнью. Ромей был невозмутим:

– Неужели ты думаешь, что ваше словенское рабство хоть чуть-чуть лучше нашего?

– Да уж своих рабов мы на крестах не распинаем, – козырнул знанием ромейской истории Рыбья Кровь.

– Во-первых, это было очень давно, во-вторых, сильное внешнее рабство дает свободным людям лучше почувствовать и ценить свою свободу.

– А у нас разве по-другому?

– Ваше рабство скрытое, и поэтому вы страдаете от него еще больше, – отвечал купеческий воспитатель.

– Как это?

– Сильная зависимость от чего-либо и является скрытым рабством. Поэтому все пьяницы, игроки, идолопоклонники и преступники являются скрытыми рабами.

– Ты еще скажи, что и все арсы рабы, – съехидничал Дарник.

– А ты видел хоть одного старого арса? – в тон ему спросил Фемел.

– Они просто не доживают до старости.

– Вовсе нет. Я расспрашивал многих из них. Те, кто доживает до седых волос, просто уходят из Арса, и никто не знает куда.

– А ты, выходит, знаешь?

– Я знаю почему. Пролитие большой крови не проходит безнаказанно. Если у человека есть ум, он обречен в конце жизни содрогнуться от содеянного и уползти в какую-нибудь нору замаливать грехи.

– И я тоже уползу?

– Нет, ты не уползешь. Твоя гордыня слишком безмерна, и ты всегда будешь руководствоваться только своей волей.

Дарник почувствовал себя польщенным.

За всеми этими разъездами, обустройствами и душеспасительными беседами время бежало незаметно. Вот уже снег тает, и реки вскрываются, а наезженный зимник превращается в непролазную грязь. Начало весны ознаменовалось рождением у Черны и Зорьки по сыну. Чуть позже родила дочь и Шуша. Все поздравляли воеводу, а он с недоумением смотрел на новорожденных и никак не мог соотнести их с собой. Лишенный в Бежети забот о младших братьях и сестрах, он не знал, как нужно проявлять отцовские чувства, и был благодарен воеводским делам, которые непрестанно уводили его от детских колыбелек.

Вешняя вода затопила левобережную пойму до самого едва виднеющегося на горизонте Бугра. К двум срубам с бойницами осенью были пристроены тесным квадратом еще два сруба. Наполненные землей и камнями, они с честью выдержали напор ледохода. Все городище выходило на берег посмотреть, как на рукотворном островке спасаются от воды десятки зайцев, барсуков и ежей.

Едва талая вода спала, как вокруг Липова развернулись большие пахотные работы, надо было обеспечить возросшее население по меньшей мере полуторным урожаем. Дарник, никогда раньше во все это не вникавший, с огромным любопытством наблюдал, как расчищаются под пашню новые участки земли и удобряются старые, как на дворищах Воеводины высаживаются плодовые деревья и кустарники, как весенний приплод скота увеличивает прежние стада. Особый интерес он проявлял к лошадиным табунам – для катафрактов необходимы были рослые и сильные кони, пусть даже и изнеженные отборным фуражом.

Еще дружней, чем осенью, стучали топоры плотников, возводя деревянные срубы прямо за оградой Липова с тем, чтобы потом можно было любой из них перевезти на место поселения. По приказу воеводы на левобережном рукотворном островке была построена легкая смотровая вышка. С нее прямо на войсковое дворище протянули на цепях подвесной мостик, по которому легко можно было перейти на левый берег. Липовцы сперва посчитали такую переправу чистым баловством, но не прошло и недели, как только очень упрямые из них перебирались через реку на лодках, остальные предпочитали дарникский мосток.

Постоянные воеводские заказы липовским кузнецам, шорникам и другим мастерам побудили многих из них передать свои земельные наделы младшим братьям и целиком заняться хорошо кормившим ремеслом, что являлось уже признаком настоящей городской жизни. А все большее хождение в городище живых денег привело к значительному оживлению липовского торжища, куда из окружающих лесов за серебряными монетами потянулись со своими товарами пугливые лесовики и болотники. Невиданное дело, даже возы с сеном и бревнами находили покупателей! Кто не имел что продать, нанимался на плотничьи и земляные работы – благо таковых вокруг было непочатый край.

Как никогда многолюдно стало и на свадебных игрищах. Рыбья Кровь выделил специальные охранные четверки бойников, которые следили, чтобы ватаги липовских парней не слишком обижали чужаков, а также за порядком в боевых состязаниях, дабы какой-нибудь неопытный лесовик не столкнулся на них с опытным арсом. Забота о внешнем порядке сразу подняла власть воеводы на недосягаемую высоту, когда уже распоряжался и судил не он сам, а одно его имя, и никому это не казалось удивительным. Многие из пришлых парней жаждали вступить в липовское войско, но теперь это было еще труднее, чем год назад, на дарникском дворище в Корояке, – кормление уже имевшихся бойников и без того являлось для Липова неподъемной ношей.

Так как Струсь больше не упоминал об отделении отряда короякцев от основного войска, Дарник заговорил с ним об этом сам:

– Давай по общему согласию найдем вам подходящее место и поможем там построиться.

– Мы решили отделяться после летнего похода, – как о давно решенном и ясном сказал десятский.

– Какого похода? – изумился воевода. – Я в торговый поход собираюсь, много бойников мне там не нужно.

– Так мы тебе и поверили, что ты год без хорошей драки захочешь потерять, – ухмыльнулся Струсь. – Вернемся и тогда решим все окончательно.

Возмущенный тем, что его вынуждают делать то, чего ему не хочется, Дарник быстро нашел выход из затруднительного положения. К весне он особенно сильно заскучал по своей Бежети и теперь стал убеждать себя, что нужно непременно добраться до нее, дабы показать там себя во всей красе и забрать с собой в Липов Маланку и сундук со свитками. С двадцатью конниками можно было не бояться ни разбойников, ни враждебных городищ, ни разъездов княжеских гридей. Без повозок, с одними вьючными лошадьми, они могли преодолеть любые лесные дебри и водные преграды. Тут же и уважительную причину придумал: решил сослаться на оставленный дома талисман, который якобы до сих пор придавал ему сил и разума в каждом деле, а теперь его действие стало слабеть, и надо вновь им завладеть, чтобы восстановить свое прежнее богатырство. Зная суеверность бойников, Дарник не сомневался, что для них это будет вполне убедительным поводом для столь нелегкого похода. Оставалось дождаться какого-либо происшествия, чтобы объявить о своем намерении.

5

Однако события приняли совсем другой оборот. Вдруг в полдень прискакали двое дозорных с Короякской заставы и сообщили, что к Липову движется княжеская дружина в пятьсот копий. Немедленно все в городище и на войсковом дворище пришло в движение: собирались отовсюду бойники, сгонялась в хлева скотина, надевались доспехи, выбиралось лучшее оружие, на колесницы грузили тройной запас метательных снарядов. Дарник сам проверял наличие достаточного количества стрел, сулиц, дисков, камней. Кажется, именно к этому много раз готовились, и все же смятение и страх охватили как липовцев, так и само войско. Не избежал растерянности и воевода, спустя полгода мирной жизни трудно было сразу настроиться, что вот сейчас снова придется проливать свою и чужую кровь. А тут, как назло, еще и не хватало целых двух ватаг: одна сопровождала обоз за плинтами в Малую Глину, а вторая корчевала пни на Толокской дороге. За ними сразу же послали гонцов, но никто не мог точно сказать, когда они явятся.

В распоряжении Дарника оставались всего восемьдесят бойцов, тем не менее отменять выступление он не стал. Быстро пройдя две версты, дарникцы заняли боевую позицию у входа в Воеводину. Шесть колесничих камнеметов хищно нацелились на узкий проход в завале деревьев, позади колесниц возвышались в виде полевых башен два сундука с камнеметами на крышах. Рядом стояли пешцы с двухсаженными пиками и луками, а за их спинами, во второй линии, – два десятка спешенных конников. Такая расстановка ратников опробовалась много раз, и каждый знал, что ему следует делать. Высланные вперед конные дозоры сообщили, что княжеское войско движется пешим строем, но сколько гридей, точно определить невозможно.

Быстрян удивился:

– Почему пешим строем?

– Стараются не утомить перед налетом лошадей, – объяснил ему Дарник.

Прискакавшая с Толокской дороги ватага Лисича сильно всех приободрила – меньше стало дрожи и напряжения.

И вот из лесной расщелины показалась большая масса воинов: копье на одном плече, щит на другом, без всякой разведки и осторожности. Увидев перед собой преграду в виде сомкнутых шести колесниц и возвышающихся за ними сундуков, передние ряды короякцев остановились, но задние продолжали идти, и походная колонна по инерции продвинулась еще на десяток шагов. До залпа орехами было далековато, поэтому Меченый скомандовал зарядить камнеметы железными яблоками. Эта небольшая заминка всех и выручила. Из середины колонны вперед кое-как выбрался на коне не кто иной, как купеческий десятский Лопата, и, размахивая сулицей как знаменем, потрусил к колесницам.

– Это я, Лопата! Новое войско для вас ведем! Не стреляйте, свои мы! – голосил он.

Рыбья Кровь прямо вспыхнул от досады – так обмишулиться!

Его давние слова о торговом наземном пути на восток, предназначенные князю, стали еще осенью широко известны в Корояке. И не только помешали княжеской дружине выступить зимой против Липова, но по весне снова взбаламутили купцов и вольных бойников. Стихийно собралось большое ратное ополчение, к нему присоединились купцы с груженными товаром повозками, а также отряд гридей Стержака, позорно изгнанных осенью без оружия из Липова. Насмешки других княжеских гридей не давали им всю зиму покоя, и теперь они именно у Дарника хотели восстановить свое доброе имя.

Купец Заграй, гончар Куньша и десятский княжеских гридей так и не смогли поделить между собой командирскую власть. Вот и двигались всю дорогу бесформенной толпой, даже на дневку и ночевку располагались, когда поднимался особенно сильный ор с требованием остановки.

Но это Дарник узнал уже потом, а в первый момент он, отведя свой заслон в сторону, хмуро наблюдал, как мимо к городищу проходит колонна в триста короякцев: бесшабашных веселых крикунов, вооруженных и одетых самым немыслимым образом, с дубинами, вилами, простыми охотничьими луками. Только княжеские гриди и охранники купеческих подвод имели хорошее вооружение. Что со всеми ними делать, Маланкин сын совершенно не представлял себе. В голове вертелась неприятная мысль, что ему стараются навязать чужую волю, что все эти весельчаки явились сюда вовсе не за воинской доблестью, а просто безнаказанно покуролесить – ведь он, Дарник, всегда воюет малой кровью.

Высыпавшие из городища липовцы поначалу радостно приветствовали прибывших – нет сражения, нет убитых и раненых, но скоро их радость сменилась недоумением, когда выяснилось, что короякцы прибыли без всякого фуража и съестных припасов. А своей муки и овощей в Липове и так оставалось в обрез. Поэтому первым делом Дарник отправил две ладьи к нижним селищам закупать продукты и целую ватагу в лес за дичью.

Короякцы, разойдясь у стен городища в разные стороны, с любопытством оглядывали его защитные сооружения, торжище, подвесной мостик через реку, многочисленные двухъярусные деревянные срубы. Признав на торжище нескольких арсов, толпа новоприбывших окружила их и едва не растерзала, не вмешайся Быстрян со своими людьми.

Дальше медлить было нельзя, и Дарник дал знак сигнальщику трубить общий сбор. На звук трубы все стали собираться на ристалищном лугу. По одну сторону ровными прямоугольниками с вожаками впереди привычно выстроились липовцы, по другую – яйцевидной толпой короякцы. Сидя на коне, Дарник молча смотрел на них. Под его холодным взглядом шумный говор пришельцев быстро стих, и установилась полная тишина.

– Те, кто пришел сюда просто повеселиться, могут сразу поворачивать назад, – заговорил воевода. – Пока что вы здесь гости, а не хозяева. За первое же нарушение липовского порядка у любого из вас отберут оружие и прогонят прочь, за второе прикуют на три дня к позорному столбу, за третье – повесят. Нарушением считается не только невыполнение воинского приказа, но и любая жалоба на вас жителя Липова. Кто пойдет в поход, а кто останется охранять сторожевые вежи, решать мне. Будет еще один сигнал трубы. Кто согласен на эти условия, соберется здесь снова и пойдет на левый берег.

– А как с добычей будет? – выкрикнул кто-то из короякцев.

– Вам только слава, а добыча вся мне, – с серьезным видом пошутил Дарник.

По толпе короякцев пробежал ропот. Ватаги липовцев разразились дружным смехом.

– А на кого пойдем? – спросил еще кто-то.

– Кто тебя испугается, на того и пойдем.

Теперь засмеялись и короякцы.

– А когда? – совсем уже весело вопрошал третий ополченец.

– Когда ты из седла вываливаться перестанешь.

Рыбья Кровь отвечал с удивительной свободой и легкостью, ничуть не заботясь, что его могут понять как-то не так. Почему на всякую глупость нужно реагировать со всей серьезностью? Пусть глупым все растолковывают менее глупые, только не он.

И в самом деле, едва липовцы после команды разошлись, как сразу попали в окружение короякцев, желавших узнать истинный смысл воеводской речи. Не остался без внимания и сам воевода. К нему пробились четверо или пятеро прорицательниц и гадалок, прибывших с походной колонной. Самая старая и безобразная из них все пыталась ухватить Дарника за руку, чтобы предсказать ему ближайшую судьбу. Рыбья Кровь вначале лишь брезгливо отмахивался, а потом сам поймал ее за руку.

– Тебе, старая, я тоже могу предсказать: если ты до завтрашнего полудня не уберешься отсюда, сама на этом дереве и повесишься.

Он хотел сказать: будешь по моему приказу повешена, но в раздражении запутался в словах. Дарника в этот момент отвлекли короякские купцы во главе с Заграем, спрашивая, где им располагаться на ночлег, и на время про свою оговорку он забыл. После купцов настал черед княжеских гридей, которых интересовало их возможное жалованье.

– Только пятую часть от княжеского жалованья, и ту в долг, – пообещал им воевода, – остальное землей и рабами.

– Гриди больше трех лет на свете не живут. Зачем нам земля? – возражал десятский гридей.

– Мне вы нужны на двадцать лет, а на три года ступайте к кому-нибудь другому, – отвечал ему Рыбья Кровь.

Дошла очередь и до собственных полусотских.

– А как нам с ними быть? – высказал общее беспокойство Меченый. – Давай, может, хоть мечи у них заберем? Тебя они послушаются.

– Забирать, а потом отдавать – лишние хлопоты. Возьмите каждый по четыре телохранителя. И в эту ночь к ним не лезьте.

– А они не подумают, что мы их боимся, если мы будем везде с телохранителями? – возразил Быстрян.

– Если не будешь бояться, то не подумают, – серьезно заметил Дарник. – И не ввязывайтесь с ними в разговоры, пускай это будет делом ваших телохранителей. Держите их на расстоянии, но без зла. Злым вожаком буду для них я, а добрыми вожаками должны быть вы все.

Вечером прозвучал звук трубы, призывающий становиться под дарникское знамя. Надежда воеводы на сильное уменьшение ополчения не сбылась, переправляться на левый берег пожелали почти все короякцы. Гриди, и те согласились. На правобережье остались лишь купцы со своими повозками и охранниками да десятка полтора заробевших бойников. Заробевшим выдали еды на пять дней пути и отправили восвояси, а купцы разбили на указанном воеводой месте свой стан.

Ночь на левобережье прошла достаточно бурно, с гульбой, драками, захватом лучших палаток и шалашей. Дарник только усмехался, наутро поздравляя ополченцев с побитыми физиономиями и с их последним вольным деньком и вместе с полусотскими и писарями внося короякцев в общий войсковой список. Поблизости вертелась и главная прорицательница, назойливо убеждая бойников, что вчерашнему предсказанию воеводы насчет нее никогда не сбыться. Дарник, несмотря на свое благодушное настроение, понял, что все же необходимо как-то с ней поступить.

– Сейчас проверим твои чары, – сказал он колдунье и велел ее с петлей на шее и со связанными за спиной руками поставить на чурбак под ближайшим деревом.

Чурбак был с ровными отпилами, и даже ребенок мог простоять на нем достаточно долго. Но старой прорицательнице, да еще выкрикивающей грозные проклятия, много времени не понадобилось. Не успели еще писари вернуться к продолжению записей, как ее старческие ноги соскользнули с чурбака, и крошечное корявое тело повисло под деревом, слегка раскачиваясь.

– Больше никто не желает повеситься? – Вопрос воеводы предназначался другим колдуньям, которые живо попрятались за спинами воинов, и к вечеру уже ни одной в Липове не осталось.

Делая вид, что целиком занят подходящими к нему по одному ополченцами, Рыбья Кровь чутко прислушивался к настроению всей массы окружающего его народа и с удовлетворением отметил, что его расправа над вредной старухой вызвала скорее одобрение, чем осуждение.

Всего в войсковой список записались 280 человек. Вместе с липовским гарнизоном набиралось больше четырех сотен воинов. Оставалось решить, что со всем этим теперь делать, тем более что в воеводской казне оставалось всего 500 дирхемов. Купцы требовали скорейшего похода на восток, короякские ополченцы – осады Арса, собственные полусотские предлагали погрузиться на ладьи и плоты и наведаться вместе с арсами к хазарскому Калачу – там и сражения серьезные, и добыча необъятная.

Не вынося окончательного решения, воевода распорядился готовиться сразу по всем трем направлениям. Большие отряды плотников и охранников были посланы на Толокскую дорогу возводить пять мостов через реки и овраги, а при них сторожевые вежи. Остров и смотровая вышка на нем превратились в боевое крепостное сооружение – ватаги бойников с осадными лестницами раз за разом учились быстро и дружно взбираться на самый верх. К трем арсовым ладьям была спущена на воду четвертая ладья, новая, и готовились еще с десяток легких лодок.

Помимо этого каждый день шло общее усиленное обучение и испытание новичков, кто на что годен, распределение их по парам, ватагам и видам войск. Полусотские в точности исполнили то, о чем просил их Дарник, став вожаками добрыми. Воздействовали на нерадивых лишь ядреной шуткой и угрозой оставить охранять сторожевые вежи. Зато стоило вдали появиться воеводе в сопровождении десятка гонцов-телохранителей, как на учебном ристалище тут же начиналось легкое волнение. Вожак злой долго не рассусоливал, проследив какое-то время за занятием ополченцев, тут же отзывал несколько пар и отправлял на правеж к липовцам. Там все занятия происходили в усиленном и изощренном виде: если наступать или отступать, то обязательно бегом, если метать, то тоже дружно и без задержки. Любому новичку приходилось напрягаться изо всех сил, чтобы только не отстать от остальных.

Торговые арсы, наблюдая с правобережья за развитием событий, не могли не обеспокоиться и через Шушу попытались выяснить, действительно ли Рыбья Кровь задумал новую осаду Арса. Дарник не отвечал ничего определенного – он выжидал. Первыми сдались купцы, через Заграя предложив воеводе в долг на год две тысячи дирхемов с половинным ростом. Дарник только рассмеялся в ответ, и сумма сразу возросла до трех тысяч с четвертным ростом за год. Следом пожаловали на переговоры сотский Голован с воеводой Хваном.

– Я не могу никуда уходить, оставляя вас за своей спиной, – напрямик объяснил им Рыбья Кровь.

– Верни нам наши ладьи, и мы тоже уйдем, – предложили арсы.

Но Дарнику этого было мало. Он хотел, чтобы еще пара ватаг арсов присоединилась к его войску.

– Тебе нужны воины или заложники? – с подозрением спросил Хван.

– Мне нужны те, кто заткнет за пояс моих лучших бойцов.

– Им не поздоровится, если они попадут в общее войско, – осторожно заметил Голован.

– Они будут моей личной охраной, – просто ответил Дарник.

Арсы только изумленно переглянулись между собой: набирать себе в охрану злейших врагов – он или безумец, или действительно великий воин! Через несколько дней в Липов прибыла конная ватага из двадцати арсов со своими повозками и запасными лошадьми. В звериных шкурах поверх доспехов, с бородами, бритыми головами и шрамами на лицах, они производили устрашающее впечатление. В первых же состязаниях бородачи быстро доказали, что действительно равных им в личных поединках нет. Да и назначение их в личную охрану воеводы оказалось не таким уж безумием. Откровенная враждебность липовского войска заставила бесстрашных разбойников поумерить свой норов, надежной защитой им служило присутствие Дарника. Так они друг друга и охраняли: арсы воеводу, а воевода арсов.

Зная толк в военном деле, бородачи сперва отнеслись к своей новой службе как к легкой необременительной прогулке, велико же было их удивление, когда они обнаружили, что эта прогулка требует от них ежедневного напряжения всех сил. Воевода спал в сутки всего по пять-шесть часов, остальное время находился на ногах и в седле, быстро перемещаясь по окрестностям Липова и нигде надолго не задерживаясь. Снаряжение большого военного похода требовало самых разных забот, и ни одна из них не ускользала от внимания молодого военачальника. И телохранителям приходилось крепко стискивать зубы, чтобы только не отстать от тонкой и неутомимой фигуры своего предводителя.

Наконец настал день, когда на левобережном лугу выстроились семнадцать ватаг походного войска с семнадцатью колесницами, тридцатью четырьмя повозками и шестью сундуками. На всех, кроме арсов, были надеты чистые рубахи-кафтаны со знаками старшинства и принадлежности к своей ватаге. Головы украшали трофейные и новые железные шлемы, а помимо мечей за поясом имелось и второе ударное оружие: клевец, топор, булава или кистень. Особым разнообразием отличались ряды лучников: степные и саженные однодревковые луки соседствовали здесь с пращами-ложками, с простыми и рычажными арбалетами, а короткие лепестковые копья – с боевыми цепами и большими секирами. Катафракты на лошадях в кожаных доспехах освоили лобовую атаку с пиками наперевес, жураньцы легко маневрировали на вертких конях, посылая на скаку в цель стрелы и сулицы и без промаха накидывая арканы, колесницы создавали смертоносные полевые стены, а полусотни пешцев, наглухо упрятавшись под большими щитами и ощетинившись кавалерийскими пиками, несокрушимо двигались в любом направлении. Придуманная Дарником стройная система ватаг подверглась вынужденному изменению. Каждому вожаку понадобился свой гонец-оруженосец, а две ватажные повозки нуждались в постоянных возницах – и вместо двадцати в ватагах стало по двадцать три бойца. Возниц и оруженосцев набрали из числа неподготовленных лесных парней, явившихся в Липов уже в последний момент.

Все было готово к выступлению, не готов был лишь сам воевода. В последний момент Фемел обмолвился, что всякое оружие хранит в себе память предыдущих владельцев, и Дарник велел себе выковать новые парные мечи, не отказавшись, впрочем, от своего старого неказистого клевца – дух Смуги Везучего мог только помочь ему, как помогал до сих пор. Потом надо было как следует распорядиться остающимся гарнизоном. На воеводстве он оставлял Кривоноса с четырьмя ватагами. Крепостными и строительными работами должен был управлять Фемел, а староста Карнаш проследить, чтобы на всех дополнительных пашнях урожай был не меньше, чем на старых.

Неожиданная заминка вышла с сундуками полусотских – тарначки Меченого и Бортя рвались в этих удобных полевых домиках отправиться со своими мужьями. Глядя на них, взять с собой наложниц выразили желание и Быстрян с Лисичем. Помалкивал только Журань, говоря, что наложницу себе найдет по пути.

– Тебе одному ночевать в сундуке тоже слишком жирно, – заявил Меченый. – Бери с собой Саженку и ни о чем не думай.

Саженкой звали юную липовку, которая всю зиму ходила на занятия подростковой ватажки Дарника. Высокая и нескладная, она отчаянно мечтала стать знаменитой воительницей из старинных преданий и в самом деле побеждала на палках всех подростков ватажки, да и в метании ножей и дисков была первой. Отправиться с Дарником она хотела в любом качестве, хоть наложницей, хоть возницей сундука, хоть гонцом-оруженосцем. Маланкин сын отшучивался:

– Мне положено брать в наложницы самую красивую пленницу, придется тебя тогда кому-нибудь подарить.

– Только я сама выберу, кому ты меня подаришь, – отвечала девушка.

– Нет уж, спрашивать я тебя не буду, как сам захочу, – куражился Дарник.

После надоедливых слов о любви, которыми потчевала его красавица Ульна, такие разговоры нравились ему гораздо больше, но все равно особого желания брать Саженку с собой не возникало. На его счастье в последние дни перед выступлением войска родители Саженки закрыли дочь в доме, и Дарник вздохнул с облегчением и чуть заметным сожалением.

6

Два войска уходили из Липова одновременно: вниз по течению реки тронулись ладьи арсов, а навстречу утреннему солнцу двинулась колонна дарнинцев, сопровождаемая двумя десятками купеческих повозок. Все полусотские и вожаки как заполошные скакали туда и сюда вдоль колонны, постоянно выясняя, что что-то впопыхах забыли. Воевода спокойно пожимал плечами: посылайте гонцов и привозите. Фемел увязался проводить его до Бугра.

– А что будет, если с тобой что-то случится? – несколько раз растерянно повторил он.

– Тебя уж точно тут растерзают, – «утешал» его Рыбья Кровь.

– Лучше бы ты Быстряна вместо себя послал.

– И тогда бы ты не меня, а его учил быть первым. Ты же сам говорил: сначала ратная слава, а потом все остальное, – напомнил ромею его ученик.

– Говорил-то говорил, – вздохнул Фемел. – Только мне будет очень жаль, если с тобой что-то случится.

Дарник посмотрел на него с изумлением – даже Маланка не позволяла себе с ним таких нежностей.

Возле Бугра колонну догнала на неоседланной лошади Саженка. Мокрое платье, растрепанные волосы, ссадины на руках и лице красноречиво свидетельствовали о выигранной битве с родителями. Арсы приветствовали девушку одобрительными восклицаниями.

– Не волнуйся, я сама все сделаю, – сказала она Дарнику и направилась в сторону воеводского сундука.

На первой дневке Саженка действительно была уже с седлом и в полном комплекте боевой одежды, с кистенем, кинжалом, двумя сулицами и десятком метательных дисков. Столь же легко она сдружилась и с суровыми воеводскими телохранителями, быстро выучила их имена и находила приветливые слова для каждого из них. Ее высокий рост и почти мальчишеская угловатость тоже сыграли свою роль – никто из арсов не смотрел на нее как на женщину, признавая в ней лишь хозяйку воеводского сундука. К тому же природные живость и любознательность перевешивали в ней некоторую назойливость, свойственную влюбленным девушкам. Неожиданно появляясь рядом и так же внезапно исчезая, иногда на целых полдня, она не слишком докучала Дарнику, а после того, как научилась держаться в отдалении, когда он с кем-нибудь разговаривал, ее присутствие уже радовало воеводу не только ночью, но и днем.

Шестьдесят верст до Толоки растянулись для дарницкого войска в недельное путешествие. Плохо наезженная дорога с пнями, рытвинами и выступающими корнями вдвое замедляла привычную скорость. На первой же переправе через небольшую речушку задержались на три дня. В дополнение к уже построенному мосту и сторожевой веже войско временную свою стоянку превращало в стоянку постоянную: обнося часть обширной луговины рвом и защитным валом и возводя срубы для большого гостиного дворища. Оставшаяся охранять его ватага получила приказ доводить дворище до полной готовности.

У следующей речной переправы мост еще не был готов, и пока пешцы с конниками возводили вторую постоянную стоянку, камнеметчики по придумке Меченого принялись наводить искусственный брод – русло реки в самом широком месте целый день обстреливали из камнеметов большими камнями. Каково же было всеобщее удивление, когда повозки и даже тяжелые сундуки действительно стали благополучно переправляться здесь на другой берег. Камнеброд – так и назвали будущее гостиное дворище.

На вынужденные задержки никто не роптал, хорошо понимая, для чего все это нужно. Наблюдая за работами, Дарник неожиданно для себя открыл ту высокую цель, ради которой не жалко было никаких стараний. Не воевать и не путешествовать, и даже не строить вот такие места для стоянок, а просто всегда и всюду устраивать «мир на дорогах», чтобы по ним могли спокойно передвигаться не только купцы со своими охранниками, а и простой смерд с телегой капусты или гороха. Ехавшие рядом с ним арсы не верили своим ушам – их всегда бесстрастный воевода заливался счастливым мальчишеским смехом.

– Ты чего? – удивился случившийся поблизости Борть.

– Вспомнил твою вчерашнюю шутку, – ответил воевода, оставив своего полусотского в еще большем изумлении.

Еще один двадцативерстный бросок, и у стен Толоки войсковую колонну радостно приветствует собственный липовский гарнизон. Здесь тоже ненадолго задержались, пополнив запасы продовольствия и набрав с толокцев дюжину новых ополченцев. По договоренности с остёрским князем одна треть ежегодной дани с Толоки принадлежала Дарнику, а две трети – князю. Свою часть Рыбья Кровь взял с селища мешками овса, а княжескую – куньими и лисьими шкурами. Чтобы подсластить угрюмым смердам их горькую долю, воевода распорядился остающейся гарнизонной ватаге рубить отдельное войсковое дворище чуть на отшибе от селища и при очередной смене сторожей возвратить в Толоку всех подростков.

Путь от Толоки до Остёра преодолели за четыре дня, не задерживаясь больше положенного на стоянках. Как-то незаметно все злое чувство Дарника против короякских ополченцев совершенно улетучилось, они ему безоговорочно подчинялись – этого было достаточно если не для его любви, то для его великодушия и снисходительности. На вопрос Саженки, почему он всегда такой спокойный и в хорошем настроении, так и объяснил:

– Потому что на всем белом свете я самый главный человек. Ну разве должен царь царей бояться или обижаться на своих подданных?

Слышавшие его слова арсы уже даже не переглядывались между собой – им любая дерзость Дарника была в радость.

При подходе к Остёру их встретил княжеский разъезд со знакомым Дарнику городским тиуном. Тиун указал место для войскового стана, после чего купцы со своими товарами, отделившись, поехали на торжище, а воевода с телохранителями, захватив куньи и лисьи шкуры, отправился на княжеский двор.

– Может, нам не следует туда ехать? Возьми лучше катафрактов, – проявил разумную осторожность десятский арсов.

– Мне хочется посмотреть, кто кого больше будет бояться: они вас или вы их, – не согласился Рыбья Кровь.

Звероподобные арсы, как ни старались выглядеть чинной строевой колонной, всю дорогу встречали только подозрительные и враждебные взгляды. Несколько старух даже пытались ругаться и плевать в их сторону, и княжеским гридям, сопровождающим Дарника, пришлось даже поднимать плети, чтобы утихомирить остёрцев. На княжеском дворе городской тиун приказал арсам сдать мечи.

– Они такого бесчестия не вынесут. Пусть лучше здесь со своими мечами и останутся. Хотите – перережьте их, хотите – просто посторожите.

Дарник, казалось, мог куражиться в любой обстановке. И пошел, не оглядываясь, в княжеские палаты, оставив остёрских гридей в еще более затруднительном положении, чем собственных арсов.

Князь Вулич принял липовского воеводу вместе с хазарским смотрителем, который отвечал как за торговых людей из Хазарии, так и за поведение остёрского князя по отношению к его каганату. Именно он решал, куда направить княжескую дружину и на какой срок. Дарник ничего этого не знал, для него плосколицый, богато одетый хазарин был всего лишь хазарским послом, которому остёрский князь оказывает особое почтение. Представив Дарника как победителя арсов и откупщика Толоки и велев тиуну принять дань, князь заговорил о походе против сарнаков, кочевого племени, наносящего ущерб северным и восточным границам княжества. Хазарин вскользь заметил, что неплохо бы еще побеспокоить крепость булгар Казгар, что обкладывает непомерными пошлинами суда, идущие с юга.

– Но у нас с булгарами мир, – возразил ему князь.

– Я слышал, в твоем войске есть арсы? – обратился хазарин к Дарнику.

– Есть. – Молодой воевода не очень понимал, к чему он клонит.

– Твоя вина будет в том, что ты не смог воспрепятствовать войску арсов пройти по твоей земле, – сказал хазарин князю. – Но арсов никто не может остановить.

Больше к этому не возвращались, и воевода подумал, что говорили просто так. Однако на следующий день князь встретился с Дарником в лесу, подальше от городских стен, здесь разговор вышел более конкретным. Вулич предложил Дарнику выступить кружным путем и напасть на Казгар. Вся добыча будет принадлежать Дарнику, и вообще это должно выглядеть как совместный набег арсов и липовцев, без всякого упоминания имени остёрского князя. Затем следовало повернуть против сарнаков и как следует наказать их за зимний набег на остёрские земли.

Дарник уже знал, что княжеская дружина находится в южном походе, разузнал он кое-что и про Казгар, и про сарнаков, поэтому такое предложение не очень его удивило. Неприятно было, что это не совсем княжеская воля, а больше желание хазарина. А раз так, то пускай за это и платят, как платят за набеги русов на мнимых хазарских данников. Впрямую выдвигать свои требования Дарник не стал, сослался лишь на отсутствие припасов для такого похода и на торговые потери, которые он получит, если вместо торговли займется набегами. Усмехнувшись, князь спросил, какая сумма нужна на покрытие всех расходов.

– Восемь тысяч дирхемов, – без промедления ответил Рыбья Кровь. – По двадцать на каждого бойника и две тысячи на всех вожаков.

– Все равно это слишком много.

– В Казгаре гарнизон из трехсот бойников, сарнаки могут выставить две тысячи конников. Без серебра в своих руках мои воины в такой поход не пойдут.

– А как я могу быть уверен, что они пойдут в поход, получив серебро?

– Если они ничего не получат, пока все живы и здоровы, то на что им рассчитывать, когда половина из них будет ранена и убита? Спроси своего хазарина, он наверняка согласится.

Хазарин действительно согласился. Сумма, доставленная тайно Дарнику, составляла четыре тысячи дирхемов, еще четыре ждали его по возвращении. Липовский воевода не видел ничего предосудительного в том, что он сейчас пойдет и начнет за деньги убивать людей, которые не сделали ему ничего плохого. Напротив, именно выплаченные дирхемы красноречиво указывали, что он не разбойник, ищущий только богатой добычи, а воин, наводящий должный порядок ради всей русско-словенской земли.

Пополнив запасы продовольствия и метательного железа, Рыбья Кровь повел отдохнувшее войско от Остёра сначала обратно на запад, а потом свернул на северную малоезженную дорогу. Утаить получение больших денег не удалось, и все вожаки спрашивали: за что? Воевода отвечал, что дирхемы предназначены для передачи другому войску, с которым они идут на соединение. Такое часто применялось в то время, поэтому дальше уже и не расспрашивали, гадая, на какого именно неприятеля должно обрушиться их оружие. Через два дня походная колонна перешла реку вброд и повернула по еще менее проезжей дороге на восток.

Первым о Казгаре догадался Быстрян. Он никогда там не был, но немало слышал об этой крепости. Вторым догадливым оказался Меченый.

– Если будем осаждать крепость, то надо сделать передвижную пращницу, – несколько раз повторял он Дарнику, пока тот не сказал: «Делай».

Мысль о передвижной пращнице не давала полусотскому камнеметчиков покоя еще в Липове, но тогда Дарник не согласился таскать ее за собой по лесным дорогам. Получив же согласие, Меченый со своими камнеметчиками на дневных стоянках приступил к ее сооружению. Сначала возникла рама из толстых балок на колесах. Над рамой треугольными подпорками на двухсаженную высоту была возведена железная перекладина, а на нее закреплено трехсаженное коромысло с противовесом. Весь стан с любопытством наблюдал за первыми испытаниями «плевательницы» – так насмешливо назвали детище Меченого ополченцы. Камни общим весом до трех пудов свободно улетали на два стрелища, или двести сажен. С попаданиями, правда, получалось неважно, но времени при любой осаде предостаточно, поэтому даже каждое пятое – десятое точное попадание было вполне приемлемым.

В пяти верстах от Казгара дарникцам повстречался булгарский конный дозор из десяти человек. Пятеро остались в безопасном отдалении, а пятеро поскакали в голову походной колонны, где находились Дарник с Быстряном и Журанем. На всех имелись доспехи из лакированной, связанной тесемками кожи, а вместо мечей маленькие, с небольшим круглым набалдашником булавы. К седлам были приторочены легкие луки и колчаны для стрел.

– Кто вы? Куда идете и с чем? – спросил булгарский десятский сначала по-булгарски, потом по-словенски.

– Я Дарник, липовский воевода. А идем, куда нам хочется идти. – Рыбья Кровь не стал пускаться в объяснения перед обычным дозором.

Десятский арсов вопросительно посмотрел на него, не зная, как поступить с булгарами, воевода отрицательно мотнул головой, и дозорные спокойно ускакали.

Дорога вышла на широкое поле, на котором паслись стада коров и овец. При виде колонны вооруженных людей пастухи спешно погнали свои стада прочь. Когда въехали на распадок между двумя холмами, далеко внизу открылся красавец Казгар, а за ним широкая синь Итиля, от простора и величественности которого захватывало дух.

Сам Казгар состоял из трех частей: в центре находилась крепость с бревенчатыми двухъярусными стенами и тремя каменными башнями-воротами, с севера к ней примыкал обширный, обнесенный рвом и дощатым забором посад, куда выходили одни из крепостных ворот, а на юге за оврагом, служившим спуском к торговой пристани, располагалось торжище с полудюжиной гостиных дворов, каждое за своим собственным высоким забором. На лугу перед двумя крепостными воротами построек не было, он служил пастбищем для гусей и телят.

С появлением дарникцев в окрестностях города возникло сильное волнение. В ворота посада и крепости устремились люди вместе со сгоняемой скотиной, оглашая воздух громогласными криками и ревом. Большой переполох поднялся и у гостиных дворов, стоявшие возле них десятки подвод торопливо тронулись прочь от Казгара по южной дороге.

– Мы их захватим, – предложил Журань.

– Пусть уходят, – не согласился Дарник. – Лови лучше булгар.

Два десятка конников, рассыпавшись цепью, поскакали добывать языков.

Пока расставляли в круг повозки, колесницы и сундуки, жураньцы вернулись с несколькими жителями посада. От них Дарник с полусотскими узнали, что в крепость только что прибыл сменный гарнизон, а старый еще не уплыл, и теперь там больше пяти сотен воинов. Это если еще за оружие не возьмутся горожане и купеческие охранники, которых в городе тоже как никогда много.

– Ну и где наши союзники? – на правах старшего полусотского требовательно вопрошал Быстрян.

– Будут. Скоро будут, – заверил Рыбья Кровь, лихорадочно стараясь найти выход. Тут не то что воевать малой кровью, а вообще ноги бы унести. Единственный шанс – заставить булгар атаковать липовский стан.

Из центральных ворот между тем выступила группа переговорщиков. Разговор у них с Дарником был коротким. На вопрос, что им здесь надо, липовский воевода ответил просто:

– Вы берете непомерно большие пошлины с купцов, а мы хотим взять пошлины с вас. Восемь тысяч дирхемов – и мы уйдем.

– Мы подумаем и решим, – сказал главный переговорщик, пытливым взглядом обведя дарникцев и их боевые повозки и прикидывая, велика ли их военная сила.

– Чтобы вам лучше думалось, мы будем стрелять из большого камнемета. После десятого выстрела думать будет уже поздно.

Едва переговорщики скрылись в воротах крепости, заработала пращница Меченого. Все камни улетали за крепостную стену и что там делали, сказать было трудно, но вот один из камней, не долетев, со всего размаха врезался в бревенчатую стену верхнего яруса – бревно толщиной с торс подростка переломилось, как тонкая лучина, и образовалась широкая дыра.

Чтобы еще больше подразнить булгар, Дарник вывел за ворота стана две полусотни Бортя, со стены они должны были представляться совсем крошечными отрядами. Место между полусотнями заняли выстроившиеся в кажущемся легком беспорядке десять колесниц. Пять сундуков с камнеметами передвинулись к переднему краю повозок. Третья пехотная полусотня ждала у передних ворот стана. Катафракты и конники Жураня, спешившись, изготовились к броску у левых и правых ворот. Арсам Рыбья Кровь тоже приказал надеть на коней доспехи.

Как воевода и рассчитывал, долго булгары терпеть не стали. Вот запели их трубы, и центральные ворота отворились. Проехать в них могли трое всадников в ряд, поэтому, вместо того чтобы сразу атаковать, они принялись разворачиваться в шеренги. Этого хватило дарникцам, чтобы колесницы съехались в сплошную стену, а из стана вышла третья полусотня, готовая прийти на помощь двум другим. Следом за всадниками, которых было больше сотни, из ворот крепости повалила пехота, вооруженная, как и конники, копьями, булавами и щитами.

Пока противник выстраивался для нападения, заговорили все пятнадцать дарникских камнеметов. Десятифунтовые камни-репы обрушились на булгар, и из-за тесноты каждый из них находил свою жертву. Было дано пять залпов, прежде чем все крепостное воинство пошло в атаку. Камнеметчики и лучники стреляли как на учениях – слаженно и метко, и добрых полсотни булгарских гридей нашли свою смерть, еще даже не сблизившись с дарникцами. А с десяти сажен ударили орехи, и полетели сулицы щитоносцев, начисто сметая первые ряды нападавших.

Стоя на своем сундуке в середине стана, Дарник внимательно наблюдал за картиной боя, видел, как захлебнулось наступление булгарских конников, как передние прорвавшиеся кони оседали на задние ноги и вставали на дыбы, не желая налетать на тройной ряд пик, как сзади на них напирали другие всадники. Часть из них все же врезалась в строй дарникцев, который слегка поколебался, но устоял. Следом накатила волна булгарской пехоты, которая все продолжала и продолжала выходить из ворот крепости. Умница Борть дал знак полусотням медленно отступать, вровень с ними двинулись назад и колесницы. Приняв их отступление за свою победу, булгары усилили натиск, десятки их падали под ударами стрел и сулиц, с колесниц их молотили цепами и лепестками, с сундуков из стана камнеметы косили их задние ряды, но в горячке боя всего этого противник не замечал. Часть булгар вырвалась из общей свалки и попыталась обойти дарникцев сбоку. Путь им преградила третья полусотня. И снова до рукопашной не дошло, всюду булгары наталкивались на пики и сомкнутые щиты. Наконец их боевой порыв начал ослабевать.

Дарник дал сигнал Быстряну и Жураню. Распахнулись боковые ворота стана, оттуда выехал конный отряд катафрактов, за ним жураньцы. Ничто не помешало сорока тяжелым конникам выстроиться клином и, обогнув повозки, врезаться в беззащитные спины булгарской пехоты. Пика, удерживаемая двумя руками, враз прокалывала двух, а то и трех человек. Этот неожиданный удар решил все дело – войско булгар стало отходить, налет с дикими криками жураньцев превратил их отступление в паническое бегство. Часть булгар кинулась к воротам посада, а другая, бо2льшая, – к центральным воротам крепости. Борть остался командовать третьей полусотней, загоняя меньшую часть булгар в ворота посада, в то время как его основные силы вслед за быстрянцами и жураньцами устремились к центральным воротам крепости. Там творилось настоящее столпотворение. Булгарские гриди уже не помышляли ни о каком сопротивлении, только бы успеть попасть в крепость до того, как закроются ворота. Поток бегущих людей захватил и дарникских конников. Преследуя и избивая противника, они вместе с ним тоже втянулись в крепость. За конниками последовали и пехотинцы.

С воеводского сундука Маланкин сын с ужасом смотрел на это. Ему легко представилось, как его войско, зажатое со всех сторон хитрым противником, подвергается уничтожению. Спустившись вниз, Дарник вскочил в седло, выехал с арсами из стана и остановился, не зная, что делать.

Борть, загнав часть булгар в посад, не стал туда врываться, повернул назад, к стану.

– Надо выручать! – крикнул он, прискакав к Дарнику.

– Давай, – согласился тот.

Третья полусотня бегом потрусила ко все еще открытым воротам крепости.

– Может, и мы? – спросил, подойдя, Лисич. Он, как полусотский стана, мог повести в бой еще тридцать возниц.

– Стань у ворот и прикроешь отступление наших, – распорядился воевода.

Возницы Лисича, похватав сулицы и топоры, побежали к крепости. Дарник не уточнил, с какой стороны ворот им стать, и был немало изумлен, когда отряд Лисича следом за бортнями тоже скрылся в воротах крепости.

Возле стана оставались только колесничие Меченого и ватага арсов. Незнакомое чувство беспомощности охватило воеводу – теперь уже ничто не зависело от него. Скакать самому в крепость или стоять здесь, чтобы потом отсечь преследователей от отступающих липовцев?

– А мы чего ждем? – почти с обидой проговорил десятский телохранителей. Наиболее нетерпеливые из них уже садились в седла.

– Стоять! – рявкнул Рыбья Кровь, и арсы нехотя спешились.

– Я думаю, у них в запасе уже никого не осталось, – произнес Меченый.

– А те, которые туда ушли? – Дарник указал в сторону посада.

– У них духа не хватит. Это только у тебя такие вылазки получаются.

Не столько похвала, сколько уверенное спокойствие Меченого благотворно подействовало на воеводу.

Неожиданно из ворот крепости показалась группа булгар человек в тридцать.

– Ну вот, – сердито произнес Дарник.

– Это же пленные, – засмеялся Меченый.

Действительно, булгары были без оружия, а сзади их сопровождали семеро конных жураньцев с пиками в руках. Подогнав пленных к стану, где их приняли камнеметчики с веревками в руках, жураньцы подскакали к Дарнику.

– Там такое, такое, – радостно проговорил забрызганный кровью старшой. – Мы снова туда.

– Что такое, что? – спросил, улыбаясь, Меченый.

– Все наше. – Старшой вопросительно посмотрел на Дарника и, получив одобрительный кивок, помчался с товарищами обратно в крепость.

– Какой только ценой, – мрачно заметил воевода.

– Мне лишь бы Борть был живой, – легкомысленно отозвался Меченый.

– А сколько может быть? Сорок – пятьдесят убитых?

– А если сто – сто пятьдесят? – сердито оскалился Дарник.

– Не, не может быть.

На самом деле потерь оказалось еще меньше, чем думал Меченый. За свою победу дарникцы заплатили тридцатью убитыми и таким же числом раненых.

7

Оставив стан на главного камнеметчика, Рыбья Кровь вместе с арсами поскакал в крепость. Сразу за воротами пришлось спешиться – всюду лежали десятки убитых и раненых, и кони боялись ступать между ними. Дарник пристально всматривался в лица собственных бойников, стараясь определить, не считают ли они проявлением трусости то, что он не ринулся вместе с ними в крепость. Но нет, ничего похожего не было, напротив, бойцы при виде воеводы выражали неподдельную радость: смотри, мол, какие мы молодцы, как усвоили твою науку.

Кровопролитие уже закончилось, сменившись чистым грабежом. Липовцы прочесывали подряд все строения, пока одни вязали и сторожили пленных, другие выносили и складывали на землю под их охрану награбленное имущество. Невыносимы были женские крики и плач.

– Женщин собрать отдельно! – приказал воевода десятскому арсов.

И арсы, эти знаменитые грабители и насильники, бросились спасать немногочисленных булгарок.

Опьяненные успехом липовцы во главе с неугомонным Журанем порывались напасть на посад и гостиные дворы. Дарник их строго предупредил, что первый, кто туда попадет, будет тут же повешен. Угроза возымела действие, и, проходя мимо посадской ограды, дарникцы выкрикивали только насмешки и угрозы укрывшимся там булгарским гридям.

Навстречу Дарнику уже шли Борть с Быстряном, оба целы и невредимы, хоть и сильно забрызганы чужой кровью.

– Идем, посмотрим, – позвал командира, сияя своим круглым лицом, Борть.

Двухъярусный воеводский дом посреди крепости был наполовину каменный, наполовину деревянный. Узкая деревянная лестница с резными перилами вела на верхний ярус. Там, в большой нарядной светлице с маленькими стеклянными окошками, толпились катафракты. Посторонившись, они пропустили Дарника с полусотскими в комнату, служившую сокровищницей. Вдоль стен тянулись ряды полок с золотыми и серебряными блюдами и кубками, под ними стояли два сундука. Отдельно висели меха и украшенное золотом и драгоценными камнями оружие. В каждом из сундуков было по нескольку отделений, чтобы дирхемы не мешались с солидами, а денарии с мелиасариями. Имелись и серебряные и золотые слитки и множество женских украшений.

– Пленный сказал, что здесь собраны торговые пошлины за год, их должны были с крепостной сменой отправить в Булгар, – объяснил Быстрян.

– Сколько здесь? – спросил Дарник.

– Я думаю, тысяч на сорок – пятьдесят дирхемов.

Поручив Бортю с его лучниками переносить содержимое кладовой в стан, а Селезню с Терехом собирать свитки, воск и восковые свечи, Дарник с Быстряном продолжили осматривать крепость. У береговой стены имелась малоприметная дверь, ведущая прямо к воде, а на самой стене висело несколько веревок, перекинутых наружу. Стало понятно, почему сопротивление гарнизона было столь слабым. Около сотни булгар предпочли броситься к реке, и теперь три их ладьи усиленно гребли вверх по течению. Еще пять боевых судов были оставлены невредимыми на берегу.

– Хоть ты в погоню плыви! – смеялся Быстрян.

– А может, вниз, хазар потрепать? – поинтересовался Рыбья Кровь, отправив целую ватагу охранять ладьи.

– Ну ты вообще всех побить за один раз хочешь! Нам бы с этой добычей как-то расхлебаться. Теперь мы из-за нее у всех бельмом на глазу.

Похоже, главный полусотский был прав. Помимо сокровищницы в крепости нашлось немало и других ценностей. Дорогие ткани и одежда, меха и посуда, ковры и стекло, выделанные кожи и изящные домашние вещицы, сотни булгарских мечей и доспехов, целый склад железной руды, меди, олова и свинца. Теперь все это с большим трудом перетаскивалось в стан.

Собрав полусотских и вожаков, Дарник объяснил, что слишком большой груз лишит их войско подвижности и боеспособности:

– К тридцати двум своим повозкам мы можем добавить еще пять, не больше, поэтому думайте, прежде чем все жадно тащить.

– А трофейных лошадей возьмем? – спросил Журань.

– Лошадей возьмем, – неосмотрительно разрешил Дарник, и наутро несколько десятков булгарских коней превратились в коней вьючных.

Со своей любовью к точным цифрам воевода следом за своими убитыми приказал собрать всех убитых булгар и уложить рядами посреди крепости. Всего их набралось почти две сотни. Увидев кровавое месиво из рубленой человеческой плоти, зашлась в истерике Саженка, да и сами липовцы, остыв от кровожадности, выглядели подавленными и удрученными. И все это из-за каких-то восьми тысяч дирхемов, со стыдом думал Рыбья Кровь. С наступлением темноты он приказал половину трупов булгар утопить в реке, пусть казгарцы считают, что всем им удалось спастись на ладьях.

В стане воеводу ждала добрая сотня пленных, многие из которых были ранены, с ними тоже предстояло что-то решать. Быстрян заметил, что, возможно, в посаде и в гостиных дворах найдутся булгары, которые захотят выкупить на свободу соплеменников. Дарник с готовностью согласился на это.

Среди пленных оказалось два лекаря, которые, не обращая никакого внимания на липовцев и вооружившись ножами, мазями и бинтами, принялись извлекать наконечники стрел и сулиц из раненых, не делая различия, кто перед ними: словенец или булгар. Потом дошла очередь и до тяжелораненых. Превратив одну из телег в операционный стол, они резали, промывали и сшивали. Привлеченный криками липовца с разрубленным коленом, Дарник пошел взглянуть, что там происходит. Дав раненому болезаглушающее снадобье и перетянув ему выше раны бедро, лекари особой пилой допилили поврежденную кость и затем зашили культю. По их поведению Дарник понял, что они довольны своей работой и не сомневаются, что раненый останется жить. Радовались и товарищи раненого. Один воевода был в недоумении: зачем возвращать человека к искалеченной жизни, не лучше ли дать ему спокойно умереть?

Поняв, что дальнейшего грабежа не будет, к стану дарникцев потянулся ручеек самых рисковых гостей. Сначала явились хозяева гостиных дворов с подарками и просьбами не разорять их, следом пожаловали купцы, постояльцы этих дворов – выяснить, что будет с их имуществом. Дарник заверил всех явившихся, что воюет только с воинами, и раздал несколько медных знаков, разрешающих им первый год торговать в Липове беспошлинно. Узнав, что среди товара есть предназначенные на продажу рабы, воевода вместе с купцами отправился взглянуть на них. У городской деревянной пристани, отдельно от боевых судов булгар, стояло полтора десятка ладей. На многие срочно грузили с торга товары и готовились к отплытию. Две ладьи прямо на глазах воеводы отошли от причала, и гребцы усердно работали веслами, выбираясь на середину реки.

На берегу у пристани тут и там сидели кучки рабов. На некоторых были надеты колодки, другие же вообще никем и никак не охранялись. Были здесь и женщины, и дети. При виде вооруженных арсов они испуганно поднимались на ноги. Тщедушные тела, некрасивые лица, тусклые взгляды.

– Сколько здесь словенцев? – спросил воевода у одного из хозяев рабов.

– Примерно половина, – ответил тот.

Половина – это человек сорок, быстро прикинул Дарник.

– Даю за них две булгарские ладьи.

Обмен был явно невыгоден и по цене, и по возможным последствиям такого торга. Хозяева рабов молчали.

– А третью ладью у меня купят и вам отдадут другие купцы, – придумал Маланкин сын, вызывающе глянув на стоявшего поблизости торговца пряностями.

– Конечно, конечно, – с готовностью ответил торговец.

Здесь же, на пристани, Дарник сторговал и оставшиеся булгарские ладьи. Полторы тысячи дирхемов были совсем не лишними для войсковой казны.

В стане у воеводского сундука воеводу поджидали полусотские, чтобы решить, что делать дальше.

– Мои поймали одного посадского, он говорит, что мастеровые вооружили целую сотню своих людей и еще у них есть сто булгарских гридей с оружием, их они не отпускают уплывать на судах, – сообщил Журань, чувствовавший себя главным героем сражения.

– Мы сделали только половину дела, давай сделаем все, – поддержал его не менее воинственно настроенный Борть.

– Наверняка все они сидят и дрожат от страха, – усмехнулся Меченый. – Им деваться все равно некуда. Спорю, утром они пришлют переговорщиков.

– А ты что скажешь? – обратился Дарник к Быстряну.

– Казгар – лакомый кусочек. Но он весь на виду и слишком далеко от Липова. Покоя нам здесь не будет, – ответил тот.

Тут только до остальных дошло, что Дарник не прочь здесь вообще остаться.

– А что, приготовим себе за лето достаточно припасов и зиму спокойно пересидим, – первым откликнулся Меченый. – Сто бойников, двадцать камнеметов, и я отобьюсь здесь от кого угодно.

– Места для всех хватит, я уже смотрел, – высказался и обычно молчаливый Лисич.

– Вы что, не знаете нашего воеводу? – возразил Быстрян. – Будет он вам всю зиму сидеть взаперти. Обязательно двинемся и на Остёр, и на хазар, и на булгар. Не набрали мы еще такой силы, чтобы здесь оставаться.

– Может, ты посад для наших союзников оставляешь? – вспомнил вдруг Журань.

– Я бы таких союзников самих как следует… – зло начал Борть.

Дарник не торопился объявлять о своем решении.

– Так что будем делать, воевода? – задать такой вопрос право имел лишь Быстрян.

– Катафракты и две полусотни Бортя остаются на ночь в крепости, остальные – в стане. Что делать, решим завтра. В каждой полусотне выберите по три лучших бойца, а они пусть решат, кто из них самый лучший. Фалер на всех хватит.

Булгарские гриди были в Казгаре инородцами, поэтому никто в посаде не пытался ни забрать убитых, ни выкупить пленных. И пришлось дарникцам устраивать погребальный костер и победителям, и побежденным. На поминальной тризне Рыбья Кровь, по своему обыкновению, только чуть отпил ромейского вина и, сославшись на «дела», пошел проверить дозоры и навестить казгарских пленниц.

Два десятка смуглых булгарок, сидя на земле возле коновязи, вздрагивали и тесно сжимались при малейшем приближении к ним бойников. Дарник не спеша рассматривал женщин, вид у них был слишком жалкий, чтобы вызывать какую-либо симпатию.

Вдруг рядом откуда ни возьмись появилась Саженка.

– Ну что, пришел выбирать? – с какой-то особой злобой выпалила она и, подскочив, ударила его кулачком в грудь.

Стерпеть такое в присутствии многих бойников было невозможно.

– Петлю и на чурбак! – едва сдерживая свою руку, потянувшуюся за клевцом, процедил Маланкин сын.

Деревьев на территории стана не было, поэтому на крышу сундука положили толстую жердь, а уже к ней приладили петлю. Но арсы сделали все, что могли: и чурбак выбрали потолще и поровней, и руки за спиной связали совсем не так, как связали бы кому другому.

Посмотреть на воеводскую подружку, балансирующую на чурбаке с удавкой на шее, сбежались все свободные от дозоров бойники. И в наступивших сумерках липовский стан огласил общий радостный вопль – Саженка благополучно развязала руки и сняла с шеи петлю.

Молча вошла она в воеводский сундук, где Дарник при свечах рассматривал добытые Селезнем книги на ромейском языке.

– Сегодня спишь на крыше сундука, – сказал он.

Девять последующих ночей Саженка тоже ночевала на крыше сундука – Дарника очень трудно было разозлить, но помириться с ним было еще труднее. Впрочем, Саженка чувствовала себя довольной уж тем, что за это время в сундуке не побывала ни одна пленница.

Ночь и в крепости, и в стане прошла беспокойно. Дозорные несколько раз поднимали тревогу: то видели крадущиеся тени, то слышали звуки конских копыт и скрип тележных колес. Беглецов никто не преследовал, и, видя такое дело, казгарцы еще больше успокоились. Некоторые даже решились выгнать на пастбища свою скотину. Правда, из-за посадского забора по-прежнему продолжали торчать круглые шлемы и копья его защитников.

На рассвете прошел короткий теплый дождик, и теперь все вокруг блестело умытой свежестью. Дарник хорошо выспался и вышел из сундука в прекрасном настроении – он придумал, как поступить с пленными булгарами. Но сначала сразу после утренней еды произошло награждение лучших воинов. Перед строем они подходили к воеводе и получали медные фалеры. В Остёре Дарнику успели изготовить еще несколько серебряных фалер. Одна из них досталась Жураню – именно он увлек в крепость и своих конников, и быстрянцев, вторая – катафракту, который, стоя у ворот, отбился от пятерых булгар, не дав им закрыть ворота. Полусотские, правда, настаивали и на третьей серебряной фалере – самому воеводе, но он со смехом отказался:

– Мне подобает только золотая, а их пока у нас нет.

Помимо нагрудных фалер каждый из отличившихся воинов получил право выбрать себе наложницу из числа булгарок и обменянных на ладьи рабынь. Сначала выбор шел бойко, но когда остались только старые и некрасивые и один из фалерников попросил вместо наложницы один дирхем, то вызвал общий хохот бойников. Так это правило – наложница или дирхем – в дарникском войске с тех пор и закрепилось. К слову сказать, под конец были разобраны и самые уродливые из женщин.

После трапезы Дарник велел устроить большие боевые игрища и привести на них в качестве зрителей пленников. Спустя час или два, дав бойникам как следует разогреться, Рыбья Кровь предложил булгарам попробовать себя в кулачном и палочном бою: мол, кто победит, тот получит свободу. Многие из них тут же выразили готовность посражаться.

– Ну да, и лучших поединщиков ты на свою голову отпустишь, – заметил недовольно Быстрян, но Дарник лишь с улыбкой посмотрел на него – поступать вопреки правилам становилось для него все большим удовольствием.

Действительно, с десяток лучших булгарских гридей были вскоре отпущены на свободу, только они не очень спешили уходить, оставались посмотреть на состязания дальше. К ним вскоре присоединились посадские мальчишки, за ними последовали подростки и кое-кто из взрослых.

К Дарнику, вместе со всеми наблюдавшему за поединками, протиснулись два посадских ходока.

– Скажи, воевода, что с нами собираешься делать? – спросил тот, что был повыше ростом.

– Что скажете, то и буду делать, – весело отвечал им Рыбья Кровь.

Улыбались и окружавшие его арсы и бойники.

– А что будет с гридями, что пришли к нам из крепости? – настойчиво допытывался низкорослый и серьезный ходок.

– Мои воины примут их за ремесленников, если они будут без оружия.

– И никакой дани ты с нас брать не будешь?

– Я не думал брать, но теперь надо подумать, – серьезно произнес Дарник.

При виде вытянувшихся лиц ходоков липовцы разразились дружным хохотом. Недаром говорится, что смех – лучший переговорщик, к полудню вокруг ристалища собралась толпа, превышающая численностью всех дарникцев. Были среди зрителей и булгарские гриди. Оружия с ними не было, но по характерным лицам и статности их было легко распознать.

Позже место поединщиков на ристалище заняли мелкие торговцы, хотели, как водится, скупить за бесценок у победителей часть добычи. Дарник сильно разочаровал их, объявив, что дележ добычи будет только в Липове, и разрешил лишь одному Лисичу продать за должную цену часть самого тяжелого имущества.

На следующее утро снова были устроены боевые игры, только теперь воины соперничали не в единоборствах, а в стрельбе и метаниях, скачках и преодолении выставленных рядами боевых повозок. Посмотреть на новое зрелище совсем уже безбоязненно сбежался едва ли не весь казгарский посад. В этих состязаниях мастеров среди пленных оказалось еще больше, чем в поединках. Их количество в стане липовцев таяло на глазах.

По завершении игр Дарник объявил, что завтра утром их войско уходит, и кто хочет получить богатство и славу, может присоединиться к ним. Еще он добавил, что у любого булгарского гридя есть выбор: или с позором вернуться в свою Булгарию, или испытать воинскую удачу на постоянной службе у него, Дарника Рыбьей Крови.

Фемел был прав, когда утверждал, что понятие родины в словенской земле еще не существует, не существовало оно также ни в Булгарии, ни в Хазарии. Отрываясь от родительского очага, любой бойник отрывался и от всего остального. Служить племенному вождю почти всегда означало быть против собственного рода, поэтому молодые воины старались попасть на службу как можно дальше от своего селища. Если платили хорошо и служба была не в тягость, то многие на чужбине так и оседали, обзаводясь домом и семьей. Но немало находилось и таких, кто страстно хотел воинских побед и большой добычи. Поэтому побежденные нередко вливались в войско победителя, и никому это не казалось недопустимым или предательским поступком.

Слова Дарника пали на благодатную почву, у всех, кто их слышал, было достаточно времени, чтобы как следует приглядеться и к липовскому воеводе, и к его бойникам и хорошо все обдумать. На следующее утро к воротам стана явилось полторы сотни булгарских гридей и молодых казгарцев, желающих присоединиться к победному воинству.

Делая смотр новичкам, Дарник отказал лишь самым неказистым, все остальные получили рубахи младших липовских напарников. Придумал он и как поступить с оставшейся полусотней пленных, всех их под хохот всего войска заставили проползти под брюхом десяти катафракских коней. От позора был избавлен лишь тяжелораненый воевода крепости, его освободили с условием, чтобы щит Дарника всегда висел над центральными воротами крепости. Оба булгарских лекаря тоже были оставлены при войске, Дарник посулил им высокую плату и даже выделил солидный задаток.

К тридцати двум походным повозкам липовцев прибавилось все же не пять, а десять дополнительных повозок, и все вместе они тронулись в путь, тяжело нагруженные награбленным добром, провизией, оружием и ранеными.

– Куда? – спросил Журань, подъезжая на своем кауром жеребце, когда головная повозка первой отделилась от станового кольца.

– Туда, – указал Рыбья Кровь не западное, а северное направление.

Когда головная повозка выехала на северную дорогу, к воеводе стали подъезжать другие полусотские с одним вопросом: почему туда?

– Вы же хотели наказать наших струсивших союзников, вот и накажем, – объяснил Дарник. – Это сарнаки, их и накажем.

8

Когда в качестве возниц определили всех рабов-мужчин, в распоряжении Дарника оказалась целая боевая хоругвь с пятью полностью набранными сотнями. Кряхтели лишь полусотские, теперь уже просто сотские, теряясь от количества пополнения. Особенно трудно приходилось Бортю, ведь под его началом собралось двести пятьдесят пешцев, некоторых из них он не мог запомнить не только по именам, но и в лицо. Сравнительно меньше забот было у Меченого. В Казгаре он раздобыл десяток двуколок, все они, естественно, были без камнеметов, представляли просто площадку для двух лучников с огромным количеством сулиц и стрел. Пополнение катафрактов не имело не только конских доспехов, но и себя прикрывало железом едва-едва. Зато полностью довольными оказались прежние возницы – их перевели в щитники и конники, а некоторые даже стали старшими напарниками у новичков.

Первые три дня двигались лишь до полудня, остальное время занимаясь строевыми упражнениями и подгонкой вооружения: изготавливали большие щиты для пешцев и дополнительные запасы пик, стрел и сулиц. Неосмотрительное обещание Дарника казгарцам постоянной службы привело к заметному брожению среди липовцев – выходило, что те уже гриди, а они лишь бойники, а если гриди они все, то не уравняют ли их в оплате с теми, кто еще себя ни в чем не проявил. Узнав об этом, воевода через вожаков объявил, что все ратники станут гридями лишь к осени, если не разбредутся по домам, а останутся с ним на зимовку, а в оплате ничьи заслуги не останутся забытыми. Также пообещал, что первый месяц старшие напарники за проступки казгарцев не отвечают.

Больше всего Дарника удивляло, что почти никого не заботил сам их новый поход. Не обсуждали его даже сотские, видимо, уже привыкнув, что воевода всегда сам знает, что делает. Беспокоился только Быстрян:

– Ты хоть знаешь, сколько их, этих сарнаков? Кто они и как воюют?

– Мы идем их не считать, а побеждать. Если вы выполните все, что я вам скажу, никто не сможет нас победить, – самоуверенно отвечал юный военачальник.

На четвертый день старая казгарская дорога оборвалась возле сожженного селения на берегу маленькой речушки. Как следует отдохнув, войско перешло речушку вброд и оказалось в земле сарнаков. Лесных массивов здесь было значительно больше, чем у Казгара, а обилие ручьев и речек превращало луга в обильное высокотравье. Сарнаки считались полустепняками, летом вели со своими стадами кочевую жизнь, а зиму проводили в селищах с теплыми деревянными избами. Их присутствие выдавали изредка попадавшиеся большие круглые стога свежезаготовленного сена, огороженные от оленей завалом из молодых деревьев.

Самих стад и селищ почему-то долго не попадалось. Загадку разгадал Быстрян, определив, что селища должны находиться как можно дальше от Итиля, чтобы лихие люди с ладей не могли захватить их врасплох. Свернув на северо-запад, войско двинулось по бездорожью, огибая лесные урочища. Кажется, невелика разница между плохой дорожной колеей и заросшим лугом, однако движение походной колонны заметно замедлилось.

Парные дозоры Жураня ехали впереди широким в полверсты веером, прочесывая и лесные островки. В одном из лесков они вспугнули группу детей, собиравших землянику. После короткой погони удалось поймать двух десятилетних девочек. Среди булгарских гридей нашелся толмач, говорящий по-сарнакски. Девочки сначала дичились, ничего не говорили, лишь когда их отвели к детской повозке к полудюжине сверстников, они слегка успокоились и согласились показать дорогу к своему селищу.

Селище сарнаков представляло собой десяток восьмиугольных бревенчатых домов с островерхими крышами, напоминающими кочевые юрты, и огороженных снаружи весьма условным жердяным забором, способным удерживать овец, коров и лошадей, но вовсе не людей. Дети, прибежавшие из леска, успели поднять тревогу, и в разные стороны от селища уже мчались гонцы-подростки. Несколько стариков и женщин с луками и охотничьими рогатинами в руках – вот и все его защитники.

Дарник был в затруднении: что делать с такой вызывающей беззащитностью?

– Найди человека, который проведет нас к их главной ставке. Только никого не трогай, – сказал он Жураню.

Тот с десятком всадников и толмачом поскакал к селищу. Чуть погодя оттуда послышались женские крики и звон оружия. Воевода сделал знак, и к селищу помчался еще один десяток жураньцев. Вскоре из селища прибыл гонец.

– Там сумасшедшая баба одного нашего убила, – сообщил он. – Журань вяжет их. Не знает, что дальше.

Рыбья Кровь почувствовал сильное раздражение – еще и людей здесь терять.

– Почему убила? – строго спросил он.

– Да сумасшедшая, выскочила из-за угла и вилы в бок.

– Все сжечь, – коротко приказал воевода. – Сумасшедшую заколоть.

Следом появился другой гонец с противоположной стороны колонны и сообщил, что показались вооруженные сарнаки. Их не больше дюжины всадников, но они уже обстреляли из луков боевое охранение.

Над селищем поднимался дым. Вернувшиеся конники привезли жалкую добычу: десяток топоров, охотничьи луки, вышитые бисером женские одежды, пригнали нескольких пленников и лошадей.

– Зачем нам эти старики? – холодно обратился к Жураню Дарник.

– А что с ними делать? – смутился сотский.

Дарник не ответил.

– Гони их! – крикнул Журань своим воинам.

Двоих стариков и трех старух отогнали прочь. Остались дети и две молодые девушки. Их по знаку Жураня погнали к повозкам.

– А кто поведет к их главному городу? – спросил Рыбья Кровь.

Журань, спохватившись, помчался за уже отошедшими стариками. Арсы сдержанно посмеивались над незадачливым сотским. Старик с козлиной бородкой на круглом лице стал что-то оживленно объяснять.

– Он говорит, что у них главного города нет, – перевел толмач. – Три раза в год они собираются на большой сход, который всегда бывает на новом месте.

– Пускай ведет к своим ближним соседям, – сказал Дарник.

Старик снова что-то по-своему залопотал.

– Он говорит, что будет проклят на многие поколения, если приведет к ним смерть, – произнес толмач.

– Пускай ведет туда, где будут одни воины, к их князю.

– У них нет постоянного князя, – без обращения к старику сообщил толмач. – Для войны они собираются все вместе и тогда выбирают себе главного вождя.

Дарник обескураженно молчал – не знать таких простых вещей! Он уже чувствовал насмешливые переглядывания арсов за своей спиной. И тут его осенило:

– Пусть ведет к своим могильникам.

Толмач долго объяснялся со стариком.

– Не хочет он нас туда вести.

– Скажи ему, что мы отпустим детей, пусть они скачут по всем селищам и говорят, что мы идем к их могильникам. Или сарнакское племя слишком слабо, чтобы защитить могилы предков? А если не поведет, то мы на его глазах будем рубить всех детей его селища.

И Дарник жестом приказал одному из жураньцев вернуть сюда детей.

Детей и девушек привели, а с ними неоседланных сарнакских лошадей. Старик обратился к ребятне с речью. И без перевода ясно было, что он говорит. Никто не препятствовал юным сарнакцам взобраться на лошадиные спины и поскакать прочь от их уже догорающего селища.

– Надо было хоть девок не отпускать, – посетовал десятский арсов.

– Видишь, как они жалеют, что не стали твоими наложницами, уже и мальчишек перегнали, – под смех воинов указал вслед далеким всадникам воевода. – Найдешь еще лучше.

– Как же найдешь, когда ты нас от себя не отпускаешь, – проворчал десятский. Среди арсов послышался одобрительный ропот.

– Следующие фалеры все ваши, – пообещал им Дарник.

– Теперь старик поведет нас так, что мы ни в одно селище не попадем, – мрачно предрек Быстрян.

Его пророчество оказалось верным. Три дня они шли холмами и лощинами, встречая лишь копны сена и следы пастушеских стоянок. С каждым днем сарнакских конных дозоров вокруг становилось все больше, в войске появились убитые и раненые.

– Так кто у них вождь, с кем ты должен был встретиться и напасть на Казгар? – донимали Дарника расспросами сотские.

– Я думаю, именно его мы и встретим у могильников, – уклончиво отвечал воевода.

Иногда им попадались голые скалы, тесно нависающие с двух сторон. Прежде чем проходить между ними, Дарник сажал за спины жураньцев полусотни бортичей, чтобы они занимали господствующие высоты и своими щитами и пиками превращали их в боевые укрепления, недоступные конным степнякам. Однажды на широкой равнине из самого безобидного леска на дозорные пары жураньцев вылетели со свистом и гиком полсотни конных сарнаков, вооруженных сулицами и луками. Выручил Быстрян с двумя десятками катафрактов, державшийся в голове колонны. От их сомкнутого бронированного выпада сарнаки разлетелись в разные стороны, как волки от медведя.

Дарник уже понимал, в какое опасное предприятие он ввязался. Гоняться по оврагам и взгоркам за легкими всадниками, будучи обремененным перегруженным обозом и большим числом пешцев, было бессмысленно само по себе. Заканчивались съестные припасы, войско заметно устало, все чаще он ловил на себе вопросительные взгляды воинов: знает ли молодой воевода, что их ждет дальше. Поэтому, когда дозорные сообщили, что впереди находится полевой стан сарнаков, Дарник почувствовал сильное облегчение. Впрочем, оно продолжалось до тех пор, пока он не увидел самого стана.

Сарнакские воеводы на редкость удачно выбрали место, чтобы поставить свои шатры. Малая речка со своим притоком образовывали в открытом поле острый треугольник с естественной преградой в виде высокого крутого берега по длинным сторонам треугольника. Двойной ряд тесно составленных повозок перегораживал третью равнинную сторону треугольника. Для сарнаков, незнакомых с дарникскими камнеметами, это был вполне безопасный стан, из которого они рассчитывали посылать конные отряды в любую сторону.

Но больше всего Дарника и его сотских поразила численность противника. По самым приблизительным прикидкам, сарнаков на открытом лугу за рекой находилось не меньше полутора-двух тысяч. Позже выяснилось, что всего их было около трех тысяч. И все они явно намеревались не дать дарникцам переправиться на свой берег. Одно радовало воеводу: в стане противника он рассмотрел женщин и детей, а это значило, что убегать они отсюда никуда больше не будут.

Не давая своим людям насмотреться на чужую мощь, Рыбья Кровь приказал выдвинуть вперед колесницы и большую пращницу. Однако дальний обстрел мало что дал – все конники дружно отступили дальше от берега, оставив в береговом кустарнике и камышах лишь пеших лучников, а в стане камнепад меченцев пришелся по передним пустым шатрам, круша их подпорные стойки и даже не пробивая материю. Никакого урона не понесли и лучники в кустарнике. Нечего было и думать переходить вброд речку под их обстрелом.

Отыскивая место для переправы, Дарник повел колонну вдоль берега, пока не натолкнулся на обширное топкое место, возле которого приказал разбить стан. Речка сама по себе была небольшой, и жураньцы под прикрытием камнеметов несколько раз входили в воду, но на противоположном берегу неизменно из прибрежных кустов летели сарнакские стрелы, а чуть в отдалении накапливались две-три сотни всадников, готовых тотчас опрокинуть тех, кто первым выберется на их берег, и жураньцы, теряя людей, отступали.

Солнце клонилось к закату, и, так ничего не достигнув, войско вернулось в стан на ночлег. В предрассветные часы скрытую переправу предприняли бортичи. Вместо шумных жураньцев вброд тихо пошли щитники и лучники. Сарнакские дозорные подняли тревогу, когда первые три десятка дарникцев были уже на их стороне. Сомкнутый строй больших щитов и залп сулиц быстро отогнали неприятельских лучников. При появлении и атаке сотни конных сарнаков на захваченном пятачке выстроилась вся пешая полусотня с пиками и пятью камнеметами на треногах. Потеряв треть всадников, нападавшие откатились назад.

Ничто больше не мешало коннице, пешцам и колесницам быстро переправиться на другой берег речки. Оставив с сундуками и тяжелыми повозками одну пешую полусотню, Рыбья Кровь с арсами тоже перешел вброд реку. На поле перед дарникцами на весь горизонт сосредоточивались конные отряды противника. Одетые в кожаные доспехи, с обтянутыми кожей щитами, на преимущественно гнедых лошадях, они коричневой полосой отделяли белое небо от изумрудной травы. Сарнаки не торопились, желая устрашить неприятеля своей численностью.

Дарник пребывал в прекрасном расположении духа. Удачная переправа и ровное без ям и деревьев поле давали хорошую возможность проверить его боевые расчеты. Разъезжая на коне вдоль строившихся пешцев, он весело выкрикивал:

– Вот они нам и попались, голубчики! Вы только смотрите, всех не перебейте там, а то наши конники вам этого не простят! Веревки для пленных все взяли? Кто будет ранен, на глаза не показывайтесь, вы мне все здоровенькими и крепенькими нужны.

Воины смеялись – задор и уверенность воеводы в победе хорошо снимали волнение и страх. Меченый с Бортем по указанию Дарника составили две пехотные сотни с шестью колесницами посередине в каждой и стали медленно выдвигаться навстречу противнику. Медленно, потому что колесницы приходилось толкать задним ходом. Быстрян с Журанем со своими конниками спешенными стояли наизготове.

Вдруг яростный вопль раздался совсем с другой стороны. За рекой на дарникский обоз налетел большой отряд конных сарнаков. Нападение вышло столь стремительным, что пешая полусотня под командой Лисича не успела выстроиться. Ее спасло то, что все повозки с запряженными лошадьми стояли вразнобой, и в промежутки между ними легко было укрыться. Завязалась яростная рукопашная, длинные пики в ней оказались совершенно бесполезны, зато большие щиты хорошо укрывали от ударов сверху.

– Пять десятков туда, – невозмутимо приказал Дарник Жураню.

Конная полусотня жураньцев тотчас бросилась в воду и, быстро выбравшись на противоположный берег, врезалась в сарнаков. Ободренные их появлением, за топоры и косы схватились возницы и даже многие из наложниц.

Новые воинственные крики заставили Дарника с Быстряном еще раз обернуться – это на Бортя с Меченым полукольцом обрушилась целая лавина всадников. Вернее, не обрушилась, а закружила вокруг выставленных пик, осыпая бортичей дождем стрел. Но умело выстроенные «черепахи» хорошо предохраняли от больших потерь. В ответ полетели орехи и стрелы дарникцев, разившие не прикрытых железом всадников гораздо успешней. Сражаться сразу в двух местах малыми силами было слишком опасно, и воевода послал на помощь обозникам вторую полусотню жураньцев и оба десятка арсов. Те со своим характерным завыванием ринулись через реку. Дарник остался один с катафрактами Быстряна и десятью колесницами, из них лишь три были с камнеметами.

На обоз напало не меньше двух сотен сарнакцев. Однако их превосходство в численности среди повозок и стойко оборонявшихся лисичей никак не сказывалось. Приученные нападать вдвоем-втроем на одного, пешцы методично крушили стиснутых повозками конников. А налет дополнительных жураньцев и свирепых от долгого бездействия арсов быстро склонил чашу весов на сторону дарникцев. Сарнаки дрогнули. Сначала прочь поскакали раненые, за ними побежали те, кто остался без лошадей, последними уходили те, кто еще мог сражаться, но уже не мог победить. Дарник послал гонца, чтобы вернуть жураньцев и арсов назад.

Это отвлечение запасных отрядов никак не сказалось на главном сражении. Борть в одной сотне, а Меченый в другой продолжали медленно наступать. Две безкамнеметные колесницы повезли им стрелы, сулицы и мешочки с орехами.

– Давай и ты так же, в пешем строю, – сказал воевода Быстряну, едва арсы с жураньцами в третий раз пересекли речушку. – Лошадей я сам вам приведу.

И вот катафракты, окружив три боевые колесницы, с пиками наперевес двинулись в непривычное для них пешее наступление. Конные сарнаки то наступали, то отступали с трех сторон на пешцев Бортя, не решаясь, впрочем, зайти им с тыла, дабы не подставляться под удар быстрянцев. Отойдя от берега почти на версту, Борть без подсказки со стороны воеводы развернул свои сотни направо и уже не шеренгами, а колоннами повел пешцев на сарнакский стан. Чуть погодя следом за ними свернули и быстрянцы.

Дарнику ничего не оставалось, как оставить на произвол судьбы обоз и со всеми конниками присоединиться к ним. Поняв, что неустрашимые пришельцы собираются атаковать их стан, половина сарнаков поспешила вернуться за повозки и изготовиться там к обороне. Но что могли сделать их охотничьи луки против каменных реп, в два удара превращающих любую повозку в груду обломков? Как только в обоих повозочных рядах образовался достаточно широкий проем, туда железным клином ринулись катафракты, жураньцы и первая сотня бортичей.

– И мы? – возбужденно потребовал десятский арсов.

– И мы! – согласно кивнул воевода, и сам повел их в бой.

Прикрывать их с тыла от второй половины степняков осталась вторая сотня бортичей и колесницы.

Чрезмерная храбрость и самоотверженность сослужили сарнакам плохую службу. На помощь их воинам в стане пришли женщины, старики и подростки, но они скорее мешали, чем помогали, и длинные пики дарникцев прокалывали их, как птичьи тушки для костра. Впрочем, большой резни все же не случилось. После первой рукопашной сшибки противник попятился, и спустя короткое время возникла давка, перешедшая в паническое бегство. Сотни людей на бегу валили собственные шатры, путаясь в материи и веревках, что еще больше увеличивало общую сумятицу.

Дарник словно восполнял свое бездействие у стен Казгара: закинув уздечку своего коня за переднюю луку седла, с двух рук разил мечом и клевцом всех, кто попадался на пути. Необязательно смертельным ударом, а и по ноге, и в обводку щита, и по лошадиной морде, и по конскому крупу – каждое его движение убивало, ранило, опрокидывало. И вдруг все кончилось – перед ним открылась пустая площадка, усеянная поверженными телами.

– Они уходят! – закричал неизвестно откуда появившийся Селезень.

– Кто уходит? – не понял воевода.

– Их конники уходят! – радостно махнул в сторону поля оруженосец.

Маланкин сын окинул взглядом пространство сарнакского стана. Вошедшие в раж дарникцы крестили мечами бегущих степняков направо и налево.

– Пленных брать! Пленных! Всем скажи!

Дарник остановил двух-трех арсов, и те поскакали передавать дальше распоряжение воеводы.

Сам он с несколькими телохранителями выбрался через брешь обратно на поле. Действительно, сарнакские всадники уже уходили за кромку поля. К Дарнику подъехал Меченый.

– Мы, кажется, подстрелили их предводителя, – сообщил он, указывая на удаляющееся знамя сарнакцев. – Орехи кончились, и я приказал стрелять яблоками. В это их знамя как раз и угодили.

– Труби сбор! – приказал воевода трубачу.

Слабый звук одинокой трубы сквозь шум продолжающейся борьбы могли услышать только очень чуткие уши.

– У нас скоро на каждого бойника по отдельной повозке будет, – усмехаясь, проговорил Меченый, кивая на сарнакское добро. О том же думал и Дарник: как бы добычи не оказалось слишком много.

Гонец от Лисича сообщил, что они нашли для переправы повозок более удобное место. Всех, кто по сигналу собирался к воеводскому знамени, Рыбья Кровь тут же отправлял для охраны переправы. Но его опасения были напрасны. Не привыкшие к серьезной дисциплине степняки пребывали от своего поражения в слишком сильном унынии, чтобы думать о каких-то дополнительных укусах.

Лишь когда к сарнакскому стану прибыли последние повозки и сундуки, воевода посчитал битву с сарнаками законченной. Победа обошлась дарникцам в шестьдесят человек убитыми и почти в сто раненых. Зато пленных набралось больше двухсот человек, из них треть составляли молодые женщины. На сарнакских детей и стариков уже и внимания не обращали, они потерянно бродили по всему стану, разыскивая убитых и раненых родичей. Никаких особых ценностей, кроме бесчисленных шатров и медных котлов, победителям обнаружить не удалось. Что-то похожее на роскошь находилось только в вышитом шатре сарнакского хана. Широкое ложе, застеленное коврами, и три сундука с одеждой, украшениями и серебряной утварью.

Дарник обошел весь стан, все осматривая и стараясь вникнуть в настроение воинов. Несмотря на большие потери, бойники находились в радостном возбуждении. Блестящего легкого успеха не получилось, зато удалось разбить многочисленного, хитрого и смелого неприятеля, познать плечо боевого товарища и правильность боевой выучки. Кто-то подвергся большей опасности, кто-то меньшей, но никто уже не делился на отважных и отсидевшихся в стороне. Конники больше не заносились перед пешцами, понимая, что именно те выиграли все сражение. Даже обозным возницам нашлось чем похвастать. Хорошее боевое крещение прошли и булгарские гриди, ни в чем не уступив бывалым липовцам. Со смехом вспоминали, как строй «черепахой» не только сохранил почти всех целыми и невредимыми, но и до смерти напугал не привыкшего к такому неприятеля. Не дожидаясь команды, выбирали лучшего бойца в каждой ватаге и лучшего рядового воина всего сражения.

Отозвав Меченого и Бортя в сторонку, Рыбья Кровь объяснил им, что они оба достойны серебряной фалеры, но чтобы ценность награды не уменьшалась, он намерен вручить ее одному Бортю. Тростенцы не возражали, наоборот, были польщены, что воевода счел нужным обсудить это с ними.

Хотя сарнаки еще могли собраться с силами для повторного сражения, всерьез к этому никто из сотских и вожаков не относился. И когда примчался дозорный с известием о сарнакских переговорщиках, все восприняли это как должное.

В качестве переговорщика выступал младший брат сарнакского хана Алой. Высокий, широкоплечий, статный, он выглядел весьма воинственным и бывалым воином. Но Дарник уже успел хорошо усвоить, что великолепный воин не всегда самый лучший военачальник, а уж тем более переговорщик. После первых приветствий он выразил Алою, который хорошо говорил по-словенски, соболезнование по случаю смерти его старшего брата. Это было еще только предположением, что главный хан мертв, но, сказав так, липовский воевода попал в точку. По учтивому поклону Алоя стало ясно, что так оно и есть. Тогда Дарник сделал еще один ложный ход: обвинил умершего хана в нарушении союзного договора о нападении на Казгар. Разумеется, Алой ни сном, ни духом не ведал ни о чем подобном и даже утверждал, что, если бы было так, он наверняка бы знал об этом. Но Рыбья Кровь говорил с такой убежденностью, что ввел в заблуждение и Быстряна, и спутников Алоя. А раз нет доказательств «невиновности», то почему бы не потребовать отступную виру в пять тысяч дирхемов за «вероломство»? Сарнаки были совершенно обескуражены – после такого кровопролития с них еще требуют восполнения какого-то непонятного ущерба. Один из спутников молодого хана предложил решить спор судебным поединком лучших воинов. Дарник легко согласился – лишь бы побыстрей замести следы своей лжи.

Сначала он сам хотел участвовать в поединке. Однако сотские категорически воспротивились этому, говоря, что его проигрыш может погубить все войско, мол, посмотри, как смерть хана сломила боевой дух сарнакского полчища, а нам тем более отсюда будет потом не выбраться. Более приятных слов нельзя было и придумать, и Рыбья Кровь милостиво уступил требованию сотских.

Весть о судебном поединке мгновенно облетела оба войска. Ради этого ни дарникцы, ни сарнаки не поленились вновь построить свои боевые порядки друг против друга. Два поединщика: ловкий, почти квадратный сарнак и худой жилистый арс не спеша выехали навстречу друг другу. Шеи и крупы лошадей закрывали толстые кожаные попоны, чтобы предохранить от случайных ранений. Зато торсы и головы воинов были обнажены – ранения людей представляли лакомое зрелище. По сигналу трубы всадники во весь опор понеслись друг на друга. Рубка получилась что надо. Долго никто не мог проявить свое превосходство, наконец сарнак, когда арс слишком выставил свой щит вперед, поднырнув, ловким движением снизу вонзил меч ему в бок. Сарнаки взвыли от восторга. Ранение арса получилось не смертельным, но очень тяжелым.

Как ни странно, этот проигрыш наилучшим образом сказался на дальнейших переговорах. Отыграв несуществующую виру, Алой податливей пошел на другие условия. Дарник, казалось, излучал само великодушие, отдав раненых без всякой оплаты и соглашаясь брать выкуп за пленных и серебром, и зерном, и конями, и телячьими шкурами, но всякий раз оказывалось, что в нужном количестве ничего этого у сарнаков не набиралось. Много спорили о пленницах, женах и дочерях, принадлежащих вождям и старейшинам. Дарник согласен был менять их лишь на молодых воинов, с условием, что, как только выкуп в Липов будет доставлен, он тотчас же отпустит женщин домой. Ему крайне нужны были заложники, дабы благополучно убраться с сарнакской земли.

– Сначала булгары, теперь сарнаки. А ты не боишься, что все эти инородцы научатся у тебя чему не следует? – пробовал остеречь воеводу Быстрян.

– Чем наше войско будет разноплеменней, тем лучше, – отвечал ему Дарник.

– Да чем же это лучше?

– Я второй раз родился, когда ушел из Бежети, а третий раз родился, когда перезимовал в Липове. Ты ведь тоже не бежишь в Корояк рассказывать мои секреты. Не волнуйся, через год они будут нашей самой надежной опорой.

Половину следующего дня происходила выплата выкупов и обмен пленных. Тридцать сарнакских юношей, явившихся в обмен на жен вождей, вместе с полусотней других пленных тут же в качестве возниц и коноводов распределили по ватагам. А двадцать пять оставшихся самых красивых пленниц стали желанным дополнением к наградным фалерам лучших воинов, и помешать этому не могли уже никакие дирхемы и униженные мольбы родичей. Невыбранные фалерниками пленницы были отпущены просто так, без всякого выкупа.

9

Теперь путь дарникского войска лежал на запад, чтобы выйти к верховьям реки Медяницы, а вдоль нее спуститься прямо к Остёру. Первые дни двигались в полном вооружении, опасаясь нападения сарнаков с тыла. И действительно, дозорные видели в отдалении небольшие отряды всадников. Но как только вышли к Медянице, сопровождение недавних врагов исчезло. Здесь по обеим сторонам реки стояли словенские селища с пшеничными полями и сторожевыми вышками. Имя Дарника было уже у всех на слуху. Правда, сначала медянцы многочисленного войска сильно опасались, но, не видя от него никакого притеснения, осмелели и свободно выходили навстречу, с любопытством толклись возле стана, охотно выменивая на зерно сарнакские шатры и попоны. Немало нашлось молодых парней, желающих присоединиться к славным соплеменникам, и приходилось объяснять, что боевые действия на это лето закончены, но вот следующей весной добро пожаловать в Липов.

Возле одного из городищ под названием Окуни задержались дольше обычного. Местные красавицы так очаровали дарникцев, что многие не прочь были жениться, вот только сами красавицы не хотели далеко отрываться от дома, да и воинам не с руки было оставаться в чужом городище. Кто-то из женихов предложил возвести собственное отдельное селище. Его предложение, прозвучав не очень серьезно, быстро обрело сторонников, и уже сами окунецкие старейшины поддержали его.

– А что на это скажет князь Вулич? – озадаченно спросил у старосты Дарник.

– Мы платим ему подати кровью. Каждую весну находятся десять парней, которые охотно идут к нему в ополчение, – отвечал ему староста. – Если еще два-три человека пойдут и от вашего селища, то никто возражать не будет.

Дарнику не очень понравилось отдавать кому-то даже двух-трех бойников, но возможность иметь в этих местах опорное укрепление была слишком соблазнительна, и он согласился. Неделю все войско занималось земляными и плотницкими работами и вечерами веселилось на свадебных пиршествах. Вместе с двадцатью здоровыми женихами под Окунями оставили столько же женихов раненых, а также внушительную крепость с пятью боевыми башнями. Щедро расплатился с остающимися воинами воевода дирхемами и другой добычей, сразу превратив новоиспеченное селище Окуницу из нахлебников в главных покупателей для всех ближайших поселений.

До Остёра оставалось всего два дня пути, когда от встречных путников стало известно, что в Казгаре высадилось большое булгарское войско во главе с грозой хазар воеводой Завилой, намеревавшимся покарать Дарника и вернуть казгарскую казну. Рыбья Кровь отнесся к этой вести со всей серьезностью. Семьдесят тяжелых повозок с ранеными и добычей лишали его войско быстроты и маневренности, сотня примкнувших булгарских бойников при столкновении с единородцами тоже большой уверенности не вселяла, а имелись ведь еще ненадежные сарнаки, два десятка которых по дороге уже сумели сбежать. Так и выходило, что при внешней величине положиться можно было едва на половину воинов.

Когда Дарник все это объяснил своим сотским, те тоже заметно приуныли. Журань предложил, подобно сарнакам, найти хорошее место для полевого укрепления, и пусть завиловцы штурмуют его, пока не растеряют всех воинов.

– А если они, вместо того чтобы нападать на нас, пойдут на Липов? – осадил его Рыбья Кровь. – Чтобы мы со всеми нашими грузами помчались за ними?

– Но мы точно не знаем, сколько их и как они сильны, – заметил Борть, после награждения серебряной фалерой он уже никого не боялся.

– Даже если у них всего сто мечей, нам от этого будет не легче, – возразил ему Быстрян.

– А если рядом ставить сразу два стана? – загорелся Меченый. – Осаждать их одновременно ни у кого не хватит сил. А пока нападают на один, из второго очень хорошо получится делать вылазки.

– Значит, так, – принял решение воевода. – Сворачивайте колонну на запад и идите как можно быстрей. Через три дня повернете на юг и выйдете на Толочскую дорогу. По ней – до самой Толоки. Там переходите Толочь и стройте береговые укрепления. А я тем временем беру арсов, полусотню конников и пять колесниц и не даю завиловцам напасть на вас.

Так и сделали. Основное войско под командой Быстряна свернуло на степное бездорожье, а сборный отряд Дарника налегке устремился к Остёру. Преодолев за один переход шестьдесят верст, они едва не наткнулись на стан Завилы, который уже расположился близ княжеского города. Несмотря на усталость, Маланкин сын с несколькими арсами отправился взглянуть на противника собственными глазами. Вместо привычных повозок булгарский стан окружала ограда из жердей, между которыми было растянуто обычное льняное полотно. Дарника восхитили простота и эффектность такой придумки: каждая вьючная лошадь везла две пары жердей с закрепленным на них полотном, при остановке жерди разматывали и вбивали заостренным концом в землю, и ограда бывала готова еще прежде, чем кашевары успевали развести костры.

Местные жители охотно сообщили, что завиловцы, прослышав о большой победе дарникцев над сарнаками, требуют от князя Вулича внаем лошадей и набирают дополнительных бойников из числа остёрцев. Но Дарника интересовали более точные сведения. Двое арсов вызвались добыть языка и в ту же ночь притащили булгарского гридя, который рассказал, что всего завиловцев пятьсот человек и они действительно собираются выступать без всяких повозок, а только с вьючными лошадьми и не сомневаются, что им удастся настигнуть дарникцев где бы то ни было. В крайнем случае, Завила собирался двигаться прямо на Липов, и князь Вулич ни в чем ему не препятствовал.

Еще одну пару переодетых в одежду остёрцев арсов Дарник послал к самому Вуличу, требуя тайной встречи с князем за пределами города и в случае отказа обещая сообщить Завиле невыгодные для Вулича сведения. Угроза подействовала, и арсы привезли на стоянку дарникцев княжеского конюшего с двумя гридями.

– Какие еще четыре тысячи дирхемов? – возмутился конюший, когда Рыбья Кровь напомнил ему о долге князя. – Все знают, какую ты казну взял в Казгаре.

– Одно другого не касается. – Дарник едва сдерживал свой гнев.

– По всему Остёру булгарские лазутчики. Даже если бы князь и хотел, он не смог бы тебе сейчас все выплатить. Князь не воевода, ему приходится много чего учитывать, но тебе это трудно понять.

В силу своего высокого положения, как-никак ведал всей конницей князя, конюший не очень робел перед молодым бежечанином.

– Так, значит, князь дает своих коней Завиле даже без денег? – проявил осведомленность Дарник.

– Завила расплатится с нами, когда вернет свою казну.

– А если не вернет? – Раздражение Маланкиного сына мигом улеглось.

– Тогда ты действительно будешь чего-то стоить. – Конюший даже не пытался смягчить смысл своих слов.

Все было ясно, но как позволить, чтобы переговоры закончились ничем, и Дарник приказал снять с конюшего и гридей дорогую одежду, доспехи и перстни и отправить их восвояси в одних портках и нательных рубахах.

– Это в счет княжеского долга, – объяснил воевода конюшему.

– Смотри, ты уже второго князя настраиваешь против себя, – угрюмо предупредил обиженный переговорщик.

– В Русской земле еще много князей, которых я не оскорблял. – Хорошее настроение полностью вернулось к Дарнику.

На рассвете Рыбья Кровь, оставив в укромном месте колесницы, повел своих воинов к булгарскому стану. Вместо луков, дабы не терять драгоценные наконечники стрел, дарникцы вооружились пращами и пращами-ложками. Град камней, внезапно обрушившийся на спящих под полотняными навесами булгар, хоть и порядком переполошил их, но урона почти не нанес. Да Дарник на него и не рассчитывал, важнее было обозначить свое присутствие: я тут, и я вас нисколечко не опасаюсь. Когда завиловцы чуть пришли в себя и выслали на пращников сотню всадников, Маланкин сын благоразумно отступил к своим колесницам. Однако его надежда увести подальше эту сотню и уничтожить не оправдалась – булгары на хитрость не поддались и преспокойно повернули назад.

Двое суток длилось это противостояние: булгары пополняли свое войско лошадьми, людьми и припасами, а дарникцы всеми силами не давали им покоя. Рыбья Кровь больше всего беспокоился за колесницы – при попадании на ухабистое бездорожье они могли стать легкой добычей для достаточно большого отряда конных неприятелей, поэтому, пока арсы с жураньцами подкрадывались день и ночь к стану булгар, чтобы, забросав их камнями, тут же улизнуть, он с несколькими телохранителями кружил по окрестностям Остёра, выбирая лучшие пути отхода, по которым можно было вскачь гнать свои боевые двуколки.

Наконец завиловцы всем войском выступили из стана, но двинулись не по южной дороге, куда заманивал их липовский воевода, а прямо на запад, на Толоку. И пошли столь скорым маршем, что летучий отряд Дарника едва поспевал за ними. Своих вьючных лошадей Завила держал в середине колонны, а две лучшие конные сотни позади, они очень умело отгоняли дарникцев, стоило тем слишком уж приблизиться. Дарник злился, ему не нравилось, что умный противник вчистую переигрывает его.

И однажды он все же рискнул: погнал колесницы к самому хвосту походной колонны. Из-за поднятой пыли булгары приняли двуколки за мирные местные повозки и опомнились, лишь когда колесницы развернулись в пятнадцати саженях от их конских хвостов и съехались в один крепостной ряд. Короткого замешательства противника хватило, чтобы шестьдесят дарникцев нагнали камнеметчиков и, спешившись, изготовились к стрельбе из луков. Дорога проходила как раз между двух лесистых взгорков, поэтому булгарам ничего не оставалось, как атаковать дарникцев в лоб. Предыдущее легкое забрасывание камнями порядком усыпило их бдительность, поэтому они пошли вперед, не сомневаясь в своем превосходстве. Шквальная прицельная стрельба из луков и камнеметов явилась для них неожиданностью. Потеряв только убитыми полсотни воинов, булгары отступили. Следующим их действием должен был стать обходной рейд по окружающему лесу. Не дожидаясь его, Дарник приказал отступать. Все и так получилось весьма внушительно, жаль только было, что теперь Завила знает главные козыри липовского войска и наверняка будет уже не так беспечен.

Весь вечер и ночь горел погребальный костер булгар, а дарникский летучий отряд тем временем по лесам и лугам обходил их, чтобы занять место на Толокской дороге уже спереди. Здесь места были почти родные, и Дарник поменял тактику. Выделил двадцать жураньцев, которые в подходящих местах рубили на дороге засеки, так, чтобы и с вьючными лошадьми их было мудрено преодолевать. Резко упала скорость движения завиловцев – ведь через каждые три-четыре версты их непременно поджидали изготовившиеся за очередной засекой дарникцы с их смертоносными колесницами. Впрочем, Завила быстро нашел средство, как с ними бороться. Раздобыл в одном из селищ три обыкновенные повозки и, нагрузив их ворохом веток, толкал впереди в виде прикрытия. Дарник не остался в долгу и принялся перекапывать дорогу малыми рвами, непреодолимыми для повозок. Так они и состязались друг перед другом с той лишь разницей, что булгары постоянно теряли воинов, а дарникцы нет.

Миновали еще несколько томительных дней и ночей чудовищного напряжения, и к Дарнику прибыл гонец из Толоки, сообщивший, что там все в порядке, войско укрепилось на обеих сторонах реки и готово сражаться. Бросив уже подготовленную засеку, воевода на рысях повел свой заградительный отряд к Толоке. Звоном мечей о щитовые умбоны приветствовали их бойники у левобережного укрепления, но летуны-заградители даже не могли ответить на них. Пройдя укрепление и простучав копытами по доскам наплавного моста, они поднялись на правый берег и у первых же деревьев повалились на траву. Некоторые даже не успели снять доспехи, как глубокий сон сморил их. Налетевшая на Дарника счастливая Саженка едва не сбила его с ног. Мягко отстранив ее, он все же нашел в себе силы сидя выслушать доклад сотских и рассмотреть то, что было ему видно с его места.

Гарнизон Толоки и его помощники постарались как следует. Три месяца назад на левом берегу еще только возводился деревянный сруб и насыпался крепостной вал, теперь там кроме двухъярусной боевой башни, огражденной малым рвом и валом с невысоким частоколом, имелись четыре вышки для камнеметов. В дополнение к этому войско сделало еще одно кольцо вокруг укрепления из наваленных деревьев. На правом берегу стояла еще более мощная крепость из трех, правда, еще не совсем достроенных боевых башен и – особая гордость Меченого – двух вращающихся площадок, на которых укреплены были большие пращницы. Кроме того, у другого брода через Толочь, двумя верстами ниже по течению, был разбит повозочный стан с сотней бойников, способный тоже не допустить переправы противника на правый берег. Всех булгар, сарнаков и наложниц вместе с частью повозок Быстрян направил в Липов.

– Ну и правильно сделал, – похвалил Дарник. – А что толочцы?

– Я им сказал, что булгары поклялись выжечь липовскую землю, и они у меня лучше всех бегали, – сообщил главный сотский.

Дарник его не слышал – прислонившись спиной к дереву, он спал.

Завиловцы подошли к Толоке только к вечеру, когда отряд Дарника уже начал приходить в себя. Выбрав чистое открытое место, булгары быстро выставили свою полотняную ограду и навесы и разожгли полсотни походных костров. С правого берега до них было целых два стрелища, но для большой пращницы двести сажен не расстояние. На помощь двум крутящимся пращницам на самый берег выехала еще и «плевательница». И вот, едва звездно-лунный сумрак лег на землю, на стан завиловцев обрушился град пудовых камней, круша навесы и убивая все живое. Даже издали слышно было, какая там возникла суматоха. Дарник пожалел, что не послал туда всех своих конников – тогда войско булгар перестало бы существовать. Наутро на месте их стана остались одни кострища. Завила переместил его так далеко от реки, что не стало видно.

Все это напомнило Дарнику медведя, который в детстве напал на их с Маланкой землянку. Ведь ясно же, что теперь липовская рать не по зубам и более мощному войску, а все равно булгары не уходят и еще раз попытаются чего-то своего добиться. Жаль только было нести никому не нужные потери. Не меньшая уверенность в своих силах царила и во всем дарникском стане. Рассказы летунов-заградителей, у которых за весь рейд было лишь пятеро раненых бойцов, успели превратиться в веселые ратные приключения, и находилось немало горячих голов, которые жаждали повторить их «безопасные» ночные наскоки.

Как Дарник и предполагал, Завила не стал искать скрытной переправы на правый берег, а уже на следующий день повел свое войско на приступ левобережного укрепления, видимо, полагая, что с частью никуда не убегающего неприятеля как-нибудь да справится. Его воины, выставив вперед жерди с растянутым полотном и толкая повозки с ветками, медленно в пешем строю стали приближаться к дарникскому укреплению. Камнеметы с вышек и лучники накрывали камнями и стрелами их задние ряды, с правого берега туда же летели свои булыжники и пращницы, отсекая булгарскую конницу. Однако булгарская пехота продолжала упрямо двигаться и, достигнув засеки, стала прорубать в ней проходы. Завила не учел только, что по наплавному мосту через Толочь свободно могут перемещаться запасные ватаги дарникцев. Две пехотные сотни Бортя, просочившись через береговой кустарник, беспрепятственно вышли к завиловцам на левый фланг и выстроились двумя прямоугольными «черепахами». Пока булгары разворачивались, чтобы встретить Бортя, им на правый фланг, ведя коней в поводу, зашли катафракты и жураньцы. Вскочив в седла, они с пиками наперевес ринулись на вооруженных мечами и топорами пеших булгар. Удар оказался столь сильным и своевременным, что никакой численный перевес спасти уже не мог, и истребляемая и расстреливаемая с трех сторон пехота обратилась в бегство, по пути смяв собственных конников, которых Завила с запозданием бросил им на помощь.

То полное уничтожение, которое Дарник прозевал ночью, осуществилось теперь при свете дня. Все, кто был на правом берегу, вскочив на оседланных и вьючных лошадей, спешно переходили на левый берег, дабы довершить разгром неприятеля.

Рыбья Кровь мог быть доволен – булгарский медведь получил свое по заслугам. До самого вечера дарникцы приводили пленных и несли незатейливую добычу из завиловского стана. Один Журань пребывал в печали – Завила с полусотней всадников ускользнул у него буквально из-под самого носа.

– Удравший воевода гораздо полезней воеводы убитого, – успокаивал его Дарник. – Теперь над ним будут только смеяться.

Свои потери вышли еще меньше, чем ожидалось: до полусотни убитых и раненых – сказывалось возросшее умение как вожаков, так и рядовых бойников. Среди двухсот пленных набралось более трех десятков остёрцев. Их Дарник приказал держать отдельно. Захвачено было огромное количество лошадей с остёрскими клеймами и вся полотняная ограда булгарского стана, ее аккуратно сворачивали и укладывали на повозки.

На душе у Маланкиного сына было сумрачно. Ему вдруг представилось, что все обиженные им в прежних сражениях будут снова и снова собираться, чтобы наказать его, а ему вновь и вновь придется доказывать им свое превосходство. Чем такая доля лучше судьбы смерда, из года в год вынужденного сражаться с собственным участком земли, или раба, зависимого от воли хозяина? Дарник невольно вспомнил пренебрежительное отношение ромеев к своим блистательным воинам. Все правильно: разбоем проживешь лет десять, но тысячу лет не проживешь никогда. Ужасно хотелось придумать нечто такое, что прославило бы его больше военных побед, но что именно это может быть, Рыбья Кровь не мог себе даже смутно представить.

При награждении лучших воинов серебряная фалера снова обошла Меченого, ими воевода наградил десятского арсов за рейд летучего отряда и Быстряна за подготовку толочского укрепления и удар катафрактов, опрокинувший завиловскую пехоту. По левобережным лесам было рассеяно не менее трех сотен булгар, поэтому Рыбья Кровь не спешил уходить в Липов. Все войско, включая пленных, целую неделю занималось плотницкими и землекопными работами – Дарник намеревался оставить в Толоке целую сотню бойцов и хотел подготовить им подходящее зимнее пристанище.

На восьмой день в Толоку с востока прибыл купеческий караван. Купцы рассказали, что видели остатки завиловцев уже под Остёром, вид они имели самый плачевный, и, разумеется, ни о каком новом походе на Липов никакой Завила уже не помышлял.

– Как нам пройти через твои земли? – спросил чуть погодя у воеводы главный караванщик.

Дарник даже вздрогнул от таких слов. Твои земли! Действительно надо было как-то с этим определяться. Каждую из купеческих повозок воевода оценил в один дирхем.

– Не слишком ли дорого? – возразил караванщик.

– Эта цена на весь год. Двенадцать месяцев вы сможете провозить помеченные повозки бесплатно.

– А если у меня не будет товара возить туда и сюда? А и хитрый же ты воевода! – воскликнул заметно повеселевший купец.

Пора было и Дарнику возвращаться в Липов. Что делать с пленными остёрцами, воевода не знал. По какой-то непонятной причине с каждым днем глухая ненависть к ним не убывала, а только возрастала. Селить их на «своей земле» он не хотел, продавать в рабство тоже, отдавать их за хороший выкуп означало бы, что и впредь все кому не лень будут нанимать против него, Дарника, своего брата словенца. Призвав на помощь безотказного Лисича с двумя булгарскими лекарями, воевода приказал увести остёрцев под охраной арсов подальше в левобережные леса и там каждому из них отрубить кисть правой руки так, чтобы они не истекли кровью и остались живы. Затем погрузить на телеги и в сопровождении возниц-толочцев отправить в Остёр.

Узнав о таком наказании, войско невольно вздрогнуло, а пленные булгары пришли в животный ужас, недоумевали даже привычные к воеводским выходкам сотские.

– Лучше бы мы их в Хазарию в рабство продали, – высказал общее мнение Быстрян.

– Словенцев мы никогда продавать не будем, – был краток воевода.

– Неужели так лучше?

– Лучше. – Дарник не собирался никому ничего объяснять.

10

Отстроив более-менее толочскую крепость, подлечив раненых и приведя в порядок свой внешний вид, липовское войско готовилось к возвращению домой. В последний день воеводу порядком удивил Борть, который должен был оставаться в Толоке, – под совершенно нелепым предлогом он просился на пару дней заехать в Липов. Хочет покрасоваться своей серебряной фалерой, понял Дарник и приказал всем другим фалерникам-бортичам тоже собираться в путь. На очередном совете вожаков Меченый вдруг пошутил, что готов все четыре свои медные фалеры отдать за одну серебряную. Воевода был совсем не против этого. В войске нашлось еще три носителя четырех медных фалер, они тоже не прочь были поменять медь на серебро.

– Нет уж, носите, что получили, – сказал им воевода.

– А когда тебе будем вручать золотую фалеру? – не преминул позубоскалить Журань, он ревнивее всех относился к любым наградам.

– Я беру только отрубленными руками, – мрачно пошутил Дарник.

Гонец из Липова привез ему грамоту от Фемела, в которой вскользь говорилось, что Ульна сошлась с одним из липовских бойников, и чтобы воевода заранее решил, как с ней поступить. Это известие неожиданно ошеломило Дарника. Он предполагал, что жена будет расстроена, когда узнает, что он взял в поход с собой Саженку, но чтобы так?.. Еще Фемел писал о пятерых преступниках, которые сидят в липовских погребах, и староста Карнаш не решается судить их в отсутствие воеводы. Теперь, после новых военных побед, ему никак уже не отвертеться и от этого.

Шестьдесят верст до Липова по накатанной дороге войско преодолело в полтора дня, выйдя к Бугру, когда августовское солнце находилось в самом зените. Встречать к Бугру вышла половина Липова, были здесь и многочисленные чужаки – всем хотелось приветствовать победителя булгар и сарнаков, слава о котором уже катилась по всем русским княжествам.

Дарник не обманул их ожидания, ехал впереди войска на украшенном узорчатой парчой белом коне, длинные русые волосы красивыми волнами обрамляли его надменное неулыбчивое лицо, на руках были начищенные до блеска наручи, гладкий стальной нагрудник отражал снопы солнечных лучей. Его арсы, такие живописно-неряшливые при выходе из Липова, теперь тоже надели дорогую одежду и облачились в нарядные доспехи. За арсами ехали и шли фалерники. Дальше войско двигалось, разбившись на сотни, со своими колесницами, повозками, пленными и ранеными. Величина колонны создавала обманчивое впечатление полного отсутствия каких-либо потерь. Даже те матери и жены, кому уже сказали о погибших сыновьях и мужьях, не решались голосить, дабы не нарушить общего торжества, и невольно считали своих близких невезучими, нежизнеспособными существами, которые сами виноваты в том, что не сумели уцелеть. Стоявшие по краям дороги липовчанки сыпали под копыта воеводского коня зерно и желуди как символы богатства и силы. Арсам и фалерникам прямо на ходу подавали кубки с медовухой, пироги с мясом и рыбой, сладкие медовые пряники. Мальчишки пристраивались к лошадям и бежали рядом, стараясь дотронуться руками до боевого оружия.

У спуска в речную пойму воеводу поджидали Карнаш и Кривонос, чуть позади находился Фемел. Дарник облегченно вздохнул – Ульны с ними не было.

– Рады видеть тебя в добром здравии и с большой славой! – произнес староста.

– Ваша доля тоже есть в этой славе, – отвечал Рыбья Кровь. – Ну, посмотрим, что тут у вас.

Все трое присоединились к нему и поехали рядом, деликатно отставая на пол лошадиного корпуса. Еще не виден был Липов, а сама дорога с помощью засыпанных землей срубов кое-где была поднята на полторы-две сажени.

– Через год сделаем так, чтобы и в половодье проехать можно было, – пообещал Фемел.

Маленький четырехсрубный Островец с помощью новых срубов расширился до средних размеров селища. Несколько торфяных ям, соединенных между собой канавой-рвом, превратились в рукав-протоку Липы, огибающий Островец с востока.

– Я думаю, что цепь на реке следует оставить, – сказал ромей. – А купеческие ладьи пускать здесь, чтобы ни одна просто так не проскочила.

На реке стоял новенький наплавной мост, по которому войско без помех перебралось на высокое правобережье. Здесь городище было вообще не узнать. На пристани три купеческие ладьи, на торжище два десятка груженых подвод, торговые столы и навесы. Вместо привычных овощных огородов вырос целый посад, выделялся и гостиный двор на тридцать повозок. Полоса оставленного у крепостных стен пустыря ощетинилась вкопанными заостренными бревнами, большими валунами и узкими ямами. Чахлые кустики и прутики деревьев, посаженные весной, распустились буйной листвой. Женщины и дети, иначе одетые, и вели себя иначе, повсюду масса чужаков и новых бытовых вещей. Словом, городище исчезло, а возник хоть и небольшой, но самый настоящий город.

Взгляд воеводы приковала к себе недостроенная кирпичная башня, вынесенная к тому же за пределы крепости. Дарник вопросительно посмотрел на Фемела, перед походом они договаривались, что из кирпича на войсковом дворище будет построен основательный рабочий дом, где в зимние вечера бойники смогут упражняться в боевых искусствах.

– Мы забыли, что нам нужно семьдесят тысяч плинт, а всего прикупить удалось только двадцать тысяч. Вот на одну башню и хватило, – без смущения отвечал ромей. – И не смотри, что за стеной, от нее толку будет больше, чем от всего войскового дворища, вместе взятого.

Из ворот городища навстречу мужу вышла Ульна со своей глинской служанкой-наперсницей. Дарник как ни в чем не бывало приветствовал их и отправил проследить за приготовлениями к пиршеству. Мнения свидетелей их встречи разделились поровну: знает или не знает воевода об измене жены? Уж слишком бесстрастно было его лицо, но такое оно у него всегда, рассуждали липовцы.

Поручив возничим Лисича раскладывать на пустыре для всеобщего обозрения захваченную добычу, Дарник пошел взглянуть на строительное рукоделие Фемела. Карабкаться на башню пришлось по шаткой строительной лестнице, так как на двух ее нижних ярусах не было ни дверей, ни бойниц.

– Входить в нее можно будет только по висячему мостику с крепостной деревянной башни, – с восторгом объяснил ромей. – Зато посмотри, какой с нее обстрел.

В самом деле, с шестисаженной высоты под прикрытием камнеметов оказались не только ближние ворота городища и войскового дворища, но даже внешняя ограда посада.

– А левый берег Липы? – спросил воевода. – Если бы ты построил эту башню внутри дворища, с нее можно было закрывать еще и Островец.

Фемел подавленно молчал, такое ему просто не приходило в голову.

– Построим еще одну на дворище, – наконец нашелся купеческий наставник. – Все равно все надо здесь строить в камне.

Они были только вдвоем на верху башни.

– Почему ты не помешал? – спросил Дарник так, что Фемел сразу понял его.

– Да как помешаешь этому? Они решили, что будет как с Зорькой, тихо и мирно отпустишь ее.

– Ты тоже так думал?

– Нет, второй раз тебе поступить так же невозможно.

– Это почему? – удивился Рыбья Кровь.

– Потому что если ты не будешь поступать каждый раз по-новому, то потеряешь право управлять другими людьми. На то ты и воевода, чтобы во всем идти впереди всех.

– Даже если я буду нарушать древние обычаи?

– Кому их нарушать, как не воеводе.

Сказанное поразило Дарника. Он и сам часто так думал, но впервые это прозвучало для него из чужих уст как непреложный закон человеческой жизни.

Между тем липовцы, гарнизонные бойники и пришлые люди вновь и вновь любовались выставленными на пустыре богатствами. Кривонос, осмелевший оттого, что Дарник не корит его за Ульну, даже счел нужным упрекнуть воеводу:

– Теперь все с нас будут требовать втрое дороже.

– Требовать еще не значит получать, – отвечал ему Рыбья Кровь. – Зато следующей весной жди не триста, а тысячу ополченцев.

По-иному смотрели на разложенные монеты и золотые украшения походные бойники. Почти зримо ощущалось, как росла их алчность. Тут и там слышалось:

– Как все будет делиться?

– Мне сарнакский шатер ни к чему, пускай только дирхемами платят.

– Воевода с сотскими самое лучшее себе заберут.

Когда возничие Лисича попытались сложить и унести военную добычу на войсковое дворище, среди ополчения возникло настоящее волнение, каждый хотел тотчас получить причитающуюся ему награду.

Дарник собрал фалерный совет, куда теперь входило почти сорок человек, и попытался объяснить, что по крайней мере половина захваченного добра должна остаться в войсковой казне, да и вознаграждение воинам лучше платить не сразу, а по частям, чтобы не возникло большого пьяного загула. Пока он так разумно рассуждал, ополченцы смели стражу, охранявшую добычу, и стали расхватывать подряд все самое ценное.

Вожаки, фалерники и арсы кинулись с войскового дворища на пустырь. Уже были подняты плети и мечи для разгона обезумевшей толпы, как вдруг Рыбья Кровь срывающим голосовые связки криком приказал фалерникам и арсам остановиться. Так и стояли и сидели они в седлах, наблюдая, как растаскивается и просто затаптывается весь их казгарский прибыток.

– Хорошо еще, что мешки с зерном и болотной рудой не выставили, а то бы и их затоптали, – невесело заметил Меченый.

Дарник яростно глянул на него, но ничего не сказал.

Посреди войскового дворища составлены были столы для великого пиршества.

– Завтра заставим их все вернуть, – сказал Быстрян. – Сегодня давай об этом больше не думать. Пошли лучше за стол.

– Хорошо, идите, – согласился воевода.

Но едва сотские и фалерники скрылись из виду, он прямо в том, в чем был, вместе со своими телохранителями направился прочь из Липова. Выехав за ограду посада, они свернули на северную дорогу и уже глубокой ночью прибыли на Арсову заставу. Шуша была единственным человеком, которого ему хотелось сейчас видеть. На заставе за лето выстроили несколько домов, и четырнадцать арсов свободно разместились в них. Отдельный дом имелся и у Шуши с ребенком. Она встретила Маланкиного сына без особого удивления.

– А я так и думала, что ты захочешь от этих здравиц в твою честь куда-нибудь спрятаться.

Дарник ничего ей не объяснял, несколько дней полного покоя – вот все, что ему хотелось. Но покоя не получилось, уже на следующий день на заставу прискакал Фемел с одним из своих липовских учеников. Не протрезвевшие до самого утра ополченцы, обнаружив исчезновение воеводы, едва не повесили «чернеца», как они между собой называли ромея.

– Ты должен срочно вернуться, без тебя там вот-вот начнется всеобщая резня, – сообщил смертельно напуганный Фемел.

– Не хочу, – спокойно ответил Дарник.

– Как это «не хочу»?

– Мне не двадцать один год, а всего шестнадцать лет. Если они хотят резни, пусть будет резня, – устало сказал Рыбья Кровь. – Я им не старший брат, чтобы сопли вытирать. Пускай выбирают себе другого воеводу.

Эту минуту как раз выбрала Шуша, чтобы войти к ним в горницу с приготовленной едой.

– Что ты сделал с моими дикими арсами? – вслух удивилась она. – Они смотрят на тебя как на бога.

Ей никто не ответил, и она поспешила выйти.

– Поздно ты о своих летах вспомнил, – упрекнул Фемел. – Не получится. Не получится устраниться. Никакого другого воеводу они слушаться не будут.

К вечеру на заставе объявились Меченый и Журань. Они рассказали об установлении в Липове троевластия: липовцев во главе со старостой Карнашем и Быстряном, короякцев с полусотским Куньшей и булгар с казгарцами, выделившихся в самостоятельную сотню. Но все это только чуть намечено, и возвращение воеводы тут же вернет все к прежнему порядку.

Вслед за сотскими прибыли ходоки от короякцев и булгар, чтобы объяснить причины своего отделения от общего войска. Далее поток посетителей уже не ослабевал. Старейшины Липова жаловались на неутихающие каждую ночь пиры, купцы указывали на постоянные поборы то от одного войска, то от другого, преступники в погребах ждали воеводского суда, ремесленники хотели знать, будут ли у них делать войсковые закупки или нет, посадским людям не было прохода от наводнивших Липов бездомных попрошаек и так далее.

Как следует разозлясь, Дарник стал управлять Липовым прямо из дома Шуши. Ополченцам в три дня было приказано вернуть все дирхемы и драгоценности, в случае неповиновения им грозила виселица, пленных булгаров и сарнаков он направил прокладывать дорогу на юг вдоль правого берега Липы, преступников, заслуживающих смертной казни, приговорил к самоповешению, избежать которого удалось лишь одному из пятерых, всех пришлых попрошаек приказал посадить на цепь вместо дворовых собак, после десяти дней такой отсидки под холодными осенними дождями они поспешили убраться из «бешеного города».

Затем настала очередь дознания об Ульне: кто знал, кто поощрял, кто препятствовал. Относительно чистым оказался Фемел, он один всячески пытался не допустить бесчестия воеводской жены, Кривонос ждал действий от Карнаша, а тот от него. Призванные на допрос наперсница Ульны и напарник виновного бойника ссылались на пример Зорьки, которой Дарник разрешил выйти замуж за другого липовского бойника. Кривоноса воевода послал на два года на Короякскую заставу без права появляться в Липове. Фемела на три дня приковали к позорному столбу, а вместо Карнаша главным старостой Липова по требованию Рыбьей Крови липовцы выбрали младшего брата Карнаша, тихого и покладистого Охлопа. Весь Липов с напряжением ждал, что же будет с самой Ульной. Многие не сомневались, что ее ждет самоповешение на чурбаке.

Дарник тоже долго не мог выбрать ей подходящего наказания, пока не вспомнил о тонких двуручных восточных мечах, хранившихся в его воеводской оружейной. По рассказам бывалых путников их испытывали, перерубая преступников пополам. И вот на пустыре, где недавно лежали казгарские сокровища, были поставлены четыре больших стола, на которых разложили Ульну с наперсницей и виновного бойника с его напарником. Четверо арсов провели испытание восточных мечей – мечи не подвели, все четверо преступников были перерублены чисто.

Рыбья Кровь в это время сидел на Арсовой заставе и ждал, что сейчас явятся ходоки из Липова и велят ему навсегда убираться прочь из их города. У него не было здесь ни одного друга, Фемел лежал простуженный после наказания позорным столбом, даже Селезень и Шуша не решались входить к нему.

Но прошел день, другой, и из Липова стали поступать совершенно невероятные известия. Чуть отойдя от увиденной казни, жители стали думать, как им жить дальше. Поступок Дарника лишь доказал им его чрезвычайное положение. Снова припомнили и приукрасили его путь из Бежети в Корояк, гордое поведение на суде у князя Рогана, укрощение арсов, битвы прошедшего лета, знание ромейского языка, даже отрубленные руки остёрских пленных были поставлены в заслугу как средство ослабить влияние князя Вулича. Вывод из всего напрашивался один – рядовой бойник и даже отважный сотский на такое просто не способны. То, к чему стремился Фемел – когда-нибудь доказать знатное происхождение Рыбьей Крови, – случилось самопроизвольно. Недели не прошло, как уже все войско, раскинувшееся по вежам и дворищам на десятки верст, уверенно толковало о Дарнике как о князе-изгое, который чудом избежал смерти от властолюбивых братьев и вынужден теперь скрываться здесь. Некоторые даже называли имена этих далеких княжичей и предрекали дальнейшую цель военных действий Дарника: накопить силы и вернуть себе княжеский престол как настоящему наследнику. Затворничество на Арсовой заставе после бунта ополченцев и чудовищная казнь жены-изменницы лишь подтверждали эту версию – ну какой князь будет терпеть подобное бесчестие!

Больше всего таким оборотом был поражен все еще обиженный на воеводу Фемел:

– Не понимаю, кто больший сумасшедший: они или ты?

– Я читал, ромеи своим солдатским императорам прощали еще и не такое, – подначивал его воевода.

– Где император, а где ты? – сердился купеческий учитель.

– Поезжай лучше за княжеской короной, – то ли в шутку, то ли всерьез предлагал Дарник. – Учти, мне чужая не нужна, только своя, новая. И ритуал чтобы позабористей был. Можешь всем сказать, что на самом деле я незаконный сын одного из смещенных ромейских императоров.

От крайнего возмущения Фемела едва не хватил удар, но он сдержал себя, помня, что Дарник успеет выхватить нож быстрей, чем он – выскочить из горницы.

Так они развлекали друг друга, пока из Липова не прибыла целая делегация из старейшин и сотских звать Дарника на княжеский престол. Рыбья Кровь, к удивлению ромея, принял делегацию с подобающим случаю уважением и достоинством, потому что знал то, чего не ведал Фемел, – всего каких-то сто лет назад выбирать князей из лучших воинов в словенской земле было вполне обычным явлением. Другое дело, что почти все они так и оставались выборными князьями на короткое время – превратности военных дорог рано или поздно приводили их к полному краху. Но чего Дарник не научился бояться, так это краха.

– Вы не возражаете, если церемонией будет руководить тот, кто больше всех искушен в них? – Рыбья Кровь выразительно указал переговорщикам на ромея.

Никто не возражал. Недавние соратники смотрели на своего командира с пытливой настороженностью: каково теперь будет им? Дарник их не успокаивал – ему и самому это было неизвестно.

Насчет искушенности Фемела в любых торжествах Маланкин сын оказался прав – ритуал княжеской коронации на войсковом дворище Липова был проведен как надо, особенно учитывая, что никто из присутствующих его прежде не видел. Окуривание благовониями, окропление вином и водой, осыпание зерном и дирхемами, возложение на голову наспех изготовленной короны из серебра – все прошло без сучка, без задоринки. Некоторая сбивка произошла только при произнесении клятв: лучших людей князю и князя – войску и городу Липову. Сотские и вожаки с непривычки запинались, а слова Дарника не всем были слышны.

– Ты даже не представляешь, во что ты ввязался, – прошептал Фемел Дарнику на ухо.

– Ты, я думаю, тоже, – отвечал ему шестнадцатилетний князь.

Даже самый простодушный липовец понимал, что теперь в их городе наступает нечто совершенно новое и ни на что не похожее.

Часть четвертая

1

– Не могу понять, почему тебя, чужака, они так хотят себе в князья? – допытывался Фемел перед самой коронацией. – Одно дело – военные победы, но ведь ты теперь еще и княжеский суд над ними вершить должен. Уже показал, как будешь судить. Я понимаю, казнил полюбовника своей жены, так еще и его напарника, который ни в чем не виноват. И они такое чудовище себе в князья…

– Я дал всем четверым достаточно времени, чтобы убежать. Все липовцы тоже говорили им: уезжайте. А они не уехали. Это уже не бесчестие, а бесчестие и насмешка. Я сделал все правильно.

– Но они рассчитывали на твое снисхождение.

– Ты разве не был на похоронах? Даже родня только оплакивала их, и никто не произнес ни одного проклятия в мою сторону.

– И что это значит? – Фемел не скрывал своего полного недоумения.

– А то, что я свой княжеский суд буду вершить, несмотря ни на какую кровную или дружескую связь. Пять преступников все лето сидели в их погребах, потому что их сразу в гневе не убили, а в спокойном состоянии никого убивать не осмеливаются. Наказывать без гнева и независимо от родни может только чужой приглашенный судья или князь. А разве у вас в Романии не то же самое?

– У нас в Романии это освящено тысячелетним обычаем, – оскорбленно поправил Дарника бывший купеческий наставник.

– А у нас в Липове это будет освящено моими капризами, – в тон ему отвечал Дарник.

Он действительно нисколько не боялся новых для себя обязанностей, самонадеянно полагая, что князь – это всего лишь главный воевода, и ничего больше. Ну, придется вершить суд над простыми липовцами и пришлым людом, ну, вовлекут в хозяйственные дела, ну, будет на равных разговаривать с другими князьями и принимать их посланников.

Фемел, однако, решил как следует просветить своего «господина».

– Учти, теперь за каждым твоим шагом следят не только липовцы и арсы, но и в каждом княжеском городе с нетерпением захотят знать, что там новый князь начудил, – уже на следующее утро после коронации вещал он Дарнику. – Поэтому ты не в два раза должен быть лучше соседнего князя, а в десять раз. Пора добывать славу не только кровожадностью, а чем-то еще.

– И чем же? – спросил, лениво потягиваясь, Маланкин сын.

– Своими речами и мыслями.

Дарника разбирал смех:

– Кому нужны чужие речи и мысли?

– А ты скажи: придите ко мне, и я дам вам то, чего вы хотите, – выразительно, как заклинание, произнес Фемел.

– Ну и сказал. – Рыбья Кровь, кривляясь, повторил слова ромея. – И что?

– Разве не чувствуешь, как сразу в тебе что-то изменилось?

Чувствовать, может, Дарник и чувствовал, но вот внушения извне посторонних чувств допустить не мог.

– Иди, своей наложнице это говори, а не мне, – резко оборвал он.

За окном воеводского, теперь уже княжеского дома его ждало разделенное на три враждебных друг другу отряда войско, с которым требовалось разобраться в первую очередь. Наибольшее беспокойство вызывал булгарский отряд. Восемьдесят казгарских булгар взяли под свое крыло сто семьдесят пленных булгар-завиловцев и с каждым днем все отчетливее понимали свою грозную силу, еще не раздавая пленным соплеменникам оружие, но уже совсем не слушаясь вожаков-липовцев.

Дарник отправился в их стан в сопровождении всего двух оруженосцев, дабы подчеркнуть, что считает казгарцев по-прежнему своими преданными воинами. Во время переговоров потребовал, чтобы представители завиловцев были удалены из главного шатра.

– Ну и загнали же вы себя в ловушку, – посмеиваясь, заявил он вожакам казгарцев. – В Липове вам оставаться нельзя, домой отправляться тоже, начнете драться, здесь все и поляжете, живым ни один не останется.

– Что же делать? – угрюмо спросил выборный булгарский сотский.

– До весны спрятаться где-нибудь, а потом снова войти в общее войско.

– А где спрятаться?

– Спустимся вниз по Липе, там есть брошенное городище. Кто не захочет там оставаться, легко на плотах доплывет до хазарского Калача, а оттуда на Итиль. Булгарские купцы, я думаю, не откажутся взять себе дополнительную охрану. И к зиме можно успеть оказаться у себя в Булгарии.

Предложение было со всех сторон выгодным, и казгарские вожаки тут же согласились. Сотский, выказывая полную беспомощность, попросил у князя совета:

– А как быть с завиловцами? Оружие давать им или нет?

– Я бы давал только топоры, пилы и лопаты. Но это вам решать.

Через два дня булгарский отряд в сопровождении малой княжеской дружины двинулся вдоль правого берега Липы на юг. Боевые повозки везли сено и зимние припасы. Некогда проходившая здесь дорога почти полностью заросла, и ее приходилось прокладывать заново, восемьдесят верст преодолевали целую неделю. Наконец показалась и цель похода: городище с полусотней ветхих домов у впадении в Липу Толочи.

– И что мы тут делать будем? – зароптали булгарские вожаки.

– Ждать, когда я вам хорошее зимовье построю, – весело произнес князь.

Сойдя с коня, он взял у Селезня топор и принялся срубать гниль с поваленного столба ограды, словно и в самом деле намерен был приготовить ночлег для двух с половиной сотен бездельников. Сначала арсы-телохранители, а потом и большинство булгар присоединились к нему.

– Как называется это городище? – спросил у Дарника сотский булгар.

– Теперь оно называется Малый Булгар, – отвечал ему Рыбья Кровь.

– У нас с собой нет даже зимней одежды.

– Одежду и сколько надо хлеба вам привезут. Ваше дело – хорошо здесь построиться и не обижать местных жителей. Если узнаю, что начнете разбойничать, приеду с камнеметами, и будете зимовать под открытым небом.

Убедившись, что должный порядок во всех работах заведен, Дарник с арсами отправился восвояси. На середине обратного пути они обнаружили на берегу Липы возвышенность с обрывистыми краями, с трех сторон омываемую водой и покрытую отборным дубовым лесом.

– Здесь будет городище Князево, – определил Дарник, и вся его малая дружина целый день валила дубы для будущего частокола.

С отрядом короякцев, обосновавшимся на липовском Островце, Рыбья Кровь справился еще легче, чем с булгарами. Несмотря на разрешение отправляться до весны в Корояк, никто из ополченцев не спешил трогаться с места. Вернув с перепугу, как и остальные воины, большую часть дирхемов и украшений, награбленных на пустыре, короякцы уже жалели об этом и не прочь были из ополченцев перейти в разряд гридей с постоянным помесячным жалованьем. Дарник не возражал. Собрав вожаков и сотских, он сказал, чтобы они готовили бойцов к большому зимнему походу.

– Будем прокладывать пеший путь на север, но так как это поход не военный, то жалованье гридям будет выплачиваться в три раза меньшее.

Желающих оставаться в Липове сразу сильно поубавилось, и неделю спустя вместе со снаряженным Фемелом торговым караваном полторы сотни короякцев двинулись на запад. Город вздохнул с облегчением – двести воинов, оставшихся в нем, были вполне посильной ношей, особенно если могли за все платить звонкими монетами.

Теперь и князю можно было спокойно оглядеться и определить, за что браться дальше. После расплаты со всеми казгарцами, короякцами и оставшимся войском в княжеской казне осталась едва ли пятая часть привезенных богатств. На них немедленно наложил свою слабосильную, но весьма цепкую руку ромей. Сам себя назначив дворским тиуном молодого князя, он свои обязанности представлял весьма широко.

– Пора уже не тратить, а зарабатывать дирхемы, – запальчиво сказал он молодому князю.

– Это каким же образом? – снисходительно полюбопытствовал Рыбья Кровь.

– А таким.

И Фемел развернул перед ним целый список необходимых мер.

Спешно собранный караван с тканями, кожами и медной посудой был только первой ласточкой. За ним последовало учреждение княжеских торговых лавок, мастерских с рабами, княжеских амбаров, столовен и даже долговых домов. Против последних Дарник возражал особенно сильно:

– Нигде в Русской Земле такого нет, чтобы князь ростовщиком заделался. Они самое проклятое племя, они из ничего себе богатство делают. И ты хочешь этим ославить меня на весь свет?!

– Наоборот, своим низким долговым ростом ты спасешь тех, кто вынужден будет брать монеты под большой рост у пришлых ростовщиков. Ну невозможно делать большое дело без денег. И они непрерывно должны переходить из рук в руки, только тогда от них будет какой-то прок.

Как ни любил Дарник математику, все же он не смог понять до конца смысл быстрого перехода монет от одного человека к другому. Спросил Быстряна и старосту Охлопа, те только плечами пожимали: делай, как считаешь нужным. Согласился с дворским тиуном, лишь когда на липовском торжище до полусмерти избили заезжего остёрского менялу. С торговыми лавками тоже долго не мог взять в толк, что там к чему. Фемел выставлял в них те же ткани, кожи, женские украшения и всевозможные домашние вещицы, что были и на торжище, но только в полтора раза дороже.

– На торжище они не всякий день бывают, а у нас всегда под рукой, – объяснял тиун. – Смотришь, когда и купят. И купцам на заметку, привезти то же самое и продать чуть дешевле.

Большой неожиданностью для Дарника стало то, что после коронации число дворовых людей вокруг него резко увеличилось. Фемел чуть ли не ежедневно набирал все новых и новых челядинцев и всем им находил занятие. Специальный человек следил за порядком в княжеском доме, чтобы слуги, делая свое дело, не мельтешили перед глазами Дарника. Другой – за порядком в столовне, рассаживая всех по их достоинству и указывая, в какой очередности обносить блюдами гостей. Третий на конюшне присматривал за шестью княжескими лошадьми, которых попеременно седлали и расседлывали, кормили и выпускали в загон порезвиться. Четвертый состоял при княжеской одежде и доспехах – следил за их чистотой и боеготовностью. Пятый записывал каждое княжеское распоряжение, просто для того, чтобы оно было на всякий случай записано. Шестой объезжал ближние и дальние дворища, всюду готовя специальную княжескую горницу. Седьмой ведал развлечениями, мог всегда вызвать акробатов, фокусников, певцов и музыкантов.

Столь же уверенно Фемел принялся распоряжаться и распорядком дня самого князя, говоря, что самые подневольные на свете люди – это ромейские императоры – не могут ни на вершок отступить от своих же собственных правил.

– Своих правил, а не твоих, – заметил ему с неудовольствием Дарник.

– За моими плечами тысячелетняя империя, а за твоими – бежецкое селище, поэтому позволь этими дворцовыми глупостями заниматься мне, – ничуть не смутился самозваный тиун.

Привезенные из Казгара суточные водяные часы непреложно отсчитывали время, когда надо трапезничать, принимать сотских и гостей, выезжать для досмотра укреплений и войск, вершить княжий суд и даже встречаться с наложницами. Последнее вызвало особое удивление Дарника: разве князь еще и это должен?

– А как еще твои подданные узнают, что ты здоров, бодр и ничем не омрачен? – убеждал Фемел. – Свои настроения можешь спрятать в самый дальний чулан. Теперь твой долг – думать о большом, а не о малом и ничтожном.

– Неужели ваши императоры тоже все это соблюдают?

– Хорошие императоры – да, а плохие сеют смуту среди подданных. Как только они становятся похожими на простых смертных, у ближайших вельмож возникает вопрос: чем он лучше меня? А у простых людей: почему он лучше всех? Ты должен быть настолько выше всех, чтобы никому даже в голову не приходило равняться с тобой.

Такой ответ пришелся Дарнику по душе, но сомнения еще оставались:

– А как же мои сотские, с которыми я все это начинал? Они не будут в обиде?

– Разумеется, будут. От всех от них ты рано или поздно должен избавиться. И собрать вокруг себя тех, для кого ты князь с первого дня.

– Что значит избавиться? Казнить? – Дарнику было просто любопытно.

– Ну почему же? Ратное счастье переменчиво. Кто сегодня победитель, тот завтра может поймать вражескую стрелу или копье.

– Но точно так же я должен буду освободиться и от тебя, – заметил князь.

– Конечно, и правильно сделаешь. Но два-три года при тебе я еще сумею побыть.

Маланкин сын не мог скрыть изумления:

– И ты готов быть казненным, только чтобы побыть два-три года моим дворским тиуном?

– Почему бы и нет? – с улыбкой произнес Фемел. – Если бы я хотел спокойной, надежной и долгой жизни, разве я поехал бы к таким дикарям, как вы?

– А как я узнаю о верности моих новых приближенных?

– А этого никто узнать не может. Поэтому быть князем – это самая опасная обязанность на свете. Особенно для тебя. Наследственным князьям могут многое простить, а ты за все отвечаешь сам.

Сотские и липовские старейшины воспринимали возвышение дворовых людей весьма ревниво. Чтобы их успокоить, Дарник ввел показательную порку челядинцев за малейший проступок. Вот и получалось, что самого негодного ополченца можно было казнить, но только не пороть, а важных дворовых казнить не казнили, зато, разложив голышом на козлах посреди войскового дворища, пороли как последних рабов. С Фемелом князь поступил еще хитрее, подговорил его прийти на фалерный совет без приглашения и с позором при всех изгнал оттуда: мол, нечего ключнику и амбарщику делать среди заслуженных воинов.

– Ты действительно прирожденный вожак, – вынужден был признать после этого главный дворский. – Расскажи про свою мать.

Дарник рассказал, не забыв упомянуть и про нападение на их землянку медведя-шатуна.

– Да, великая женщина, теперь понятно, почему ты такой, – заключил, внимательно выслушав, Фемел.

Дарник его слова воспринял словно откровение – как и все, он считал, что лучшие качества сыну передаются только через отца.

– Одно плохо: настоящей любви к другой женщине у тебя никогда не будет. Все они будут мелкими по сравнению с твоей матерью. А ты мелких людей никогда любить не будешь, – сделал еще один вывод Фемел.

Дарник лишь засмеялся в ответ. После казни Ульны он почти месяц избегал своих наложниц, но постепенно с еще большим пылом вновь стал наведываться к ним. Более того, с наступлением зимы к нему неожиданно вернулась Зорька. Ее муж утонул, запутавшись на рыбалке в сети, и молодая тростенчанка осталась одна с полугодовалым сыном. Навестив ее в Городце, Дарник сказал:

– Решай сама: если снова со мной, то никаких мужей больше не будет.

– Иначе перерубишь меня пополам?

– Иначе перерублю, – улыбаясь, пообещал он.

– А ты меня меньше любить не будешь? – задала она чисто женский вопрос.

– Конечно, нет, – глазом не моргнув, уверил Зорьку Дарник. Говорить женщинам подобные слова давно стало для него ничего не значащим ритуалом.

Материнство слегка округлило и состарило стройную девушку, но в этом тоже была своя привлекательность, превратившая Зорьку не просто в еще одну наложницу, а в женщину, с которой его связывали сложные житейские события.

Так и получилось, что отныне Дарнику приходилось ночевать попеременно в четырех местах: у Шуши на Арсовой заставе, у Саженки в Воеводине, у Черны на войсковом дворище и у Зорьки в Городце. Не в пример недавнему прошлому никто из наложниц сцен ревности ему не закатывал, ведя лишь скрупулезный подсчет выпавшим на их долю ночам. Следом за князем вместе с малой дружиной перемещалась и часть дворовой челяди, превращая каждый такой ночлег во временную княжескую столицу, что по-своему тоже было полезно.

Подобно Фемелу, княжескими тиунами-управляющими стали и все сотские. Быстрян – тиуном крепостным, отвечающим за все крепостные укрепления, Журань – тиуном конюшенным, ведающим всеми лошадьми, Борть – тиуном толокским, охраняющим и обживающим всю Толокскую дорогу, Меченый – главным оружейником, снабжающим войско самым лучшим оружием, Лисич – тиуном припасов, заготавливающим продовольствие и другие припасы для войска, а староста Охлоп – тиуном городским, занимающимся сугубо городскими делами.

Дарника не переставало удивлять то, как многократно возросло значение любых его слов. Совсем недавно все приказы ему приходилось сопровождать твердым повелительным взглядом, «глазным оскалом», как он про себя это называл. Теперь же он мог распоряжаться вполголоса, даже не глядя на собеседника, и все немедленно выполнялось, а если не выполнялось, то всегда находился тот, кто об этом невыполнении тут же с готовностью докладывал.

Существенно изменились и его отношения с арсами. Вернувшийся со своими ладьями сотский Голован сообщил, что о взятии и разграблении богатого булгарского города судачат даже за Сурожским морем.

– А что хазарский тархан в Калаче? – допытывался у него Дарник.

– Опасается, как бы Липов и Арс не объединились и не пошли на них.

– Так и говорят? – довольно улыбался князь.

– Еще я слышал, что хазары ведут переговоры с двумя русскими князьями, чтобы они обложили тебя данью, – говорил Голован, и сам внимательно слушал о разгроме сарнаков и Завилы.

В разгар их дружеской беседы к Дарнику попросился старший дозорный, сообщивший, что часть привезенной добычи арсы спрятали в камышах в двух верстах от Липова. Известие развеселило князя:

– Что за сокровища вы там попрятали? Может, хоть продашь что-нибудь?

Голован смутился:

– Мои бойники не хотели, чтобы ты позавидовал нашей добыче. Опять нас вверх не пропустишь?

Мысль, что он может кому-то позавидовать, еще сильней позабавила Дарника.

– Пропущу с условием, чтобы вы пустые ладьи вернули в Липов, – ответил он. – Моим людям тоже нужно на них учиться плавать.

– Не пора ли нам с тобой уложение сделать о нашем соседстве? – спросил сотский арсов.

– А я уже сделал.

И Дарник передал Головану заранее подготовленную им совместно с Фемелом договорную грамоту.

По этому договору северная граница Липовского княжества была четко оговорена, на ней надлежало установить межевые столбы. Арсы получали право беспрепятственно малыми отрядами перемещаться по липовской земле, так же как и липовцы – по подвластным арсам землям. За причиненный ущерб друг другу суд полагался по липовским законам. Взаимная торговля не облагалась никакими пошлинами. Малая Глина и дорога к ней переходили в собственность Липовского княжества. Все торговые ладьи с верховьев Липы должны были проходить Арс тоже без пошлин.

Неделю шли переговоры. Арсам удалось отстоять только взимание пошлин с нелиповских купцов у стен своей крепости и право на собственное торговое подворье в липовском посаде. Дарник был доволен. Место будущего арсового подворья он определил прямо напротив фемеловской кирпичной башни – три камнемета с ее верхнего яруса могли разнести любые арсовые постройки за пару часов.

2

Затяжная осень хорошо способствовала выполнению строительных работ, и выпавший снег застал все дарникское войско в теплом жилье и со всеми необходимыми припасами. Как и год назад, на липовском пустыре возводились конюшни и двухъярусные дома, а потом перевозились на свое постоянное место. Поселенцы в Воеводине собрали небывалый урожай пшеницы и овса, и, глядя на них, отселяться на новые земли выразили желание еще полсотни липовцев и столько же женатых бойников. Всю зиму шло постепенное заселение Короякской и Арсовой застав, Бугра и Князева, дальние обозы с размеченными бревнами отправляли и в Малый Булгар. Вожаки и сотские тоже в охотку принялись выбирать себе места под будущие селища.

Разобравшись с самыми срочными делами и переложив часть обязанностей на помощников, Дарник возобновил рейды с малой дружиной по окрестностям Липова. По Короякской дороге почти на сто верст не было ни одного селища, вернее, населенного селища, потому что несколько покинутых из-за арсов обжитых мест все же имелось. В крайнее из них Дарник перенес свою Короякскую заставу, а на десяток верст к Липову ближе его бойники стали возрождать селище Мокшу. Таким образом, вместе с толокской частью под контроль Дарника попал внушительный отрезок Короякской дороги. Похожая картина повторилась и на южном направлении. Здесь через каждые двадцать верст до самого Малого Булгара были заложены сторожевые вежи.

Странно, но никто территориальным захватам липовского князя не препятствовал. Напротив, стоило только вырасти одной бревенчатой веже, окруженной завалом из деревьев, как из лесов и камышей появлялись полудикие лесовики и речники и просили у покорителя арсов разрешения обосноваться рядом с вооруженным дворищем. Им не было дела до далеких ратных подвигов Рыбьей Крови, хотелось лишь пахать землю, выращивать скот и чтобы никто до последней хлебной корки не обирал их. Это их доверие трогало Дарника до слез, и всем своим вежатникам он строго наказывал ни в чем не обижать пугливых поселенцев.

Вместе с прибылью населения была и убыль. Из Малого Булгара в Калач ушли две ватаги пленных, затем из Окуницы прибыл обоз из восемнадцати саней, на которых сарнаки привезли бычьи кожи и овечью шерсть в качестве выкупа за своих пленных. Следом за сарнаками с остёрскими купцами явились булгарские выкупщики. Эти, правда, выкупали только знатных завиловцев, зато платили за них золотом и заморским жемчугом.

Предприимчивое начало, которое и при арсах не покидало липовцев, получило еще большее развитие. Беспокойство Дарника о том, чем, кроме войны, обогатить призвавший его город, разрешилось без всякого его участия, своим собственным порядком. Кожи, шерсть, лен, конопля, воск уже никуда за бесценок не продавались, а превращались в одежду и обувь, шатры и палатки, войлок и пергамент, седла и свечи, сети и паруса. Металлы, привезенные из Казгара, породили кузнецов по меди, олову, бронзе и серебру. Необходимость в любых количествах глиняных плинт дала толчок появлению многочисленных плитщиков, черепичников и гончаров. А возможность иметь торговые ладьи вдвое увеличила ряды мастеров-корабельщиков. Первый, еще тоненький ручеек монет потек и от купеческих пошлин. В Липов стали прибывать стекла и зеркала, дорогая одежда и украшения, вина и южные фрукты.

Горожане и приезжие словно с цепи сорвались, наполняя свои дома всевозможным добром и хвастаясь им друг перед другом. Привычная сонная зимняя жизнь совсем покинула их, каждый рыскал по Посаду и торжищу, ища возможность заработать хоть несколько мелких монет. И главным источником их заработка были княжеские гриди, которые каждый месяц из войсковой казны получали эти самые монеты. У наиболее щедрых из вожаков и десятских быстро образовались целые компании прихлебателей, готовых на любое услужение: что-то сделать, что-то принести, как-то развлечь.

Дарник, видя все это, не знал радоваться ему или огорчаться.

– Так ведут себя во всех столицах, – успокаивал его Фемел. – Запрещать здесь что-либо бессмысленно, надо просто следить, чтобы воины не превратились в пьяный сброд и не вышли из повиновения.

Насчет неповиновения он предупреждал напрасно – в войске накопился уже целый свод наказаний за ту или иную провинность, справедливость которых никто не подвергал сомнению: нарушил – получи свое, заслуженное.

Необычайно выгодной оказалась привычка липовцев работать сообща в просторных работных домах. На виду у всех сложно было отлынивать и только делать вид, что работаешь. Два таких дома выросли и на войсковом дворище. Не к лицу было женам прославленных воинов в чем-то уступать рядовым липовкам, и какое-то время спустя именно отсюда стали выходить лучшие ткани и одежда.

По-иному сложилась и войсковая школа. Когда набрали учеников для обучения грамоте, встал вопрос: чему обучать тех, кто уже научился читать и считать? И была введена вторая ступень обучения, где подростков учили ромейскому языку, военному делу, врачеванию, землемерному и строительному искусству. Из Корояка и Остёра пригласили учителей-ромеев – и дело пошло.

Сам Дарник с подростками по деревьям уже не лазил, занимался больше скрытым обучением вожаков и сотских. Где это видано, чтобы командир боялся отправиться к своим подчиненным? А так уже было у его вожаков с булгарами и с короякцами.

– Чтобы кем-то хорошо командовать, надо быть уверенным, что всегда победишь его в поединке, – объяснил он им. – Но ваше умение должно быть надежно скрыто от чужих глаз, только тогда оно в нужный момент сможет как следует выстрелить.

Арсы-телохранители недаром трепетали перед своим князем. Лишь однажды во время преследования завиловцев Дарник показал им свои когти. Когда они попытались оспорить правильность его действий, говоря, что и сами являются мастерами «ночных укусов», Рыбья Кровь вызвал три пары лучших мечников на поединок и в три приема разделался с ними, поразив весь летучий отряд молниеносными слаженными движениями обоих своих мечей, что замирали в полувершке от обнаженных шей противников. Это был тот самый момент, который «выстрелил» если не на десять лет вперед, то на пару лет точно, возведя воеводу, а затем и князя на недосягаемую ступень личной доблести.

Часто повторяемые состязания поединщиков давно уже выявили лучших из них, и теперь эти мастера-мечники были приставлены в качестве телохранителей к сотским и некоторым вожакам, чтобы учить их негласно своему мастерству.

– Если вы любому своему воину позволите свободно разговаривать с вами, то всякое уважение к вам исчезнет, – в другой раз говорил он сотским. – Никто из них не должен осмеливаться сказать свое мнение, пока вы его сами не спросите.

Как когда-то он обсуждал с Тимолаем возможные «людские задачи», так теперь Дарник частенько решал с вожаками «военные задачи»: разбирал старые сражения и предлагал условия возможных новых.

– Я не хочу, чтобы вы все делали лучше всех, – призывал он их. – Если сегодня лучше, то завтра будет хуже. Я хочу, чтобы вы все делали безупречно. Чтобы я не гадал: устоите вы или нет, а точно знал: устоите.

Сотские и вожаки слушали его с тайным удивлением: оказывается, удачные действия их военачальника вовсе не колдовское прозрение, а результат точного расчета. По просьбе своих воинов они пытались уговорить Дарника отменить слишком суровое положение о напарниках-побратимах. Но Дарник ответил категорическим отказом:

– У любого человека есть жизнь сегодня и жизнь завтра, когда ему бывает стыдно за то, что он натворил сегодня. Два побратима не могут одновременно струсить или прийти в бешенство, а так посмотрят друг на друга и будут делать что надо. Да и когда их двоих вешать придется, им менее страшно будет смерть принимать. Разве не так?

Однажды Фемел посетовал, что некоторые сотские «не тянут» и лучше их в делах «мирных» заменить более способными людьми. Дарник бросил ему:

– Они спасли меня в самое трудное время, неужели я забуду их в довольстве и мире?

И взял за правило каждую неделю держать при себе того или иного сотского. В их присутствии вершил княжий суд и решение хозяйских дел, брал с собой и в разъезды по княжеству. И не потому, что знал и умел это лучше них, а просто чувствовал, что, обучая, еще лучше усваивал и обучался тому же сам.

Неожиданным результатом увеличившейся дворни стало повальное наушничество и злословие, когда каждый челядинец полагал, что заслужит особую княжескую милость, если сообщит, что о нем говорят и думают другие приближенные. Невдомек им было, какой тяжелый осадок оставляют их ядовитые слова на душе у молодого князя.

– Скажи своим, что за это я их скоро тоже пороть буду, – предупредил он Фемела.

– А ты как думал? – оправдывал наушников главный дворский. – Любой человек любит оказывать влияние и имеет свое понятие о справедливости.

– Так ведь и на тебя нашептывают, и еще как! – отвечал ему Рыбья Кровь. – Говорят, что ты уже разворовал половину войсковой казны.

– Разворовал – это если бы отправил наворованное в другой город, а я все употребил здесь, в Липове, значит, просто нашел ему лучшее применение, – смеясь, признался ромей. – Богатый князь должен иметь богатых вельмож и следить только за тем, чтобы они были не богаче его. Пока я не богаче тебя, ты меня казнить не можешь.

Дарника порядком озадачило его откровение:

– Мне что, так всем и объявить?

– Ну зачем же? Высшая власть тем и хороша, что никто никогда не должен знать, как именно принимаются те или иные решения. Если же тебе слишком неприятен тот или иной доносчик, то ты всегда легко можешь избавиться от него.

– Каким образом?

– Возвысь его больше его способностей, а когда он не справится – очень мягко освободи от княжеской службы. И ты будешь доволен, и народ, и самое главное – твой опальный чиновник будет во всем винить только свою злую судьбу.

Дарник от души посмеялся, выслушав такой совет.

Казалось, вся зима так и пройдет в подобных мелких заботах, как вдруг в Липов пожаловали ходоки за военной помощью.

Посылая своих лазутчиков в западную, восточную и южную стороны, липовский князь и в дурном сне не мог представить, что опасность может явиться с севера. Однако именно так и произошло. Глубокой осенью в Короякское княжество вторглись на ладьях неизвестные северные люди, называвшие себя норками, и захватили Перегуд. Ну захватили и захватили, взяли добычу – пора и честь знать, так нет же, эти норки так в Перегуде и остались и стали править словенским городом как своей законной вотчиной. Обращение перегудцев за помощью к князю Рогану ни к чему не привело – тот получил сильное ранение в охоте на вепря, а его воеводы, страшась зимних трудностей, решили дожидаться весны.

– Но сил терпеть нет никаких, – говорили ходоки, – лютуют пришельцы запредельно, наши жены и дочери для них наложницы, при любом возражении хватаются за меч, все ценное из домов утащили, даже топоры отобрали, смеются: пилами себе дрова пилите.

– Сколько их? – спрашивал Дарник. – Как вооружены, как сражаются?

– У них шесть больших ладей, в каждой по сорок воинов, вооружены мечами, секирами и круглыми щитами, луки имеет только половина из них, в бою рычат, как звери, и сражаться с ними тяжело. У всех у них большие рыжие бороды.

– Как они захватили город?

– Хитростью. Две ладьи пристали к торжищу, щиты попрятали, выдали себя за купцов. На торжище устроили драку. Воины из крепости высыпали усмирять, а тут еще четыре ладьи подоспели. Так в крепость и ворвались и всех порубили.

– А сами без потерь остались?

– Были, конечно, потери и у них, но мало. С десяток, может, убитых и два десятка раненых. Зато полторы сотни перегудского войска порубили.

За освобождение от злых пришельцев ходоки обещали Дарнику перейти от короякского князя под его власть. Но не это послужило для него главной приманкой. Ведь Бежеть и Каменка почти рядом с Перегудом, когда еще случится такая возможность попасть в родные места?

Срочно собрался большой военный совет со всех селищ и дальних веж. Мнение вожаков было отрицательным. Как и короякским воеводам, никому не хотелось отправляться в зимний поход, но и признаться вслух об этом никто не решался. Говорили об отсутствии нужного количества саней и корма для лошадей, вообще о небывалости такого дела: осады крепости зимой, мол, одну ночь в лесу еще можно переночевать, а если потребуется месяц или два?

Впервые на военном совете присутствовал Фемел. И когда все отговорили свое, он тоже попросил слова:

– У тебя, князь, положение безвыходное. Начинать княжение с отказа в военной помощи ты себе не можешь позволить. Даже неудачная осада будет для тебя лучше, чем такой отказ. Это только кажется, что мы сидим здесь в глуши и о нас никто ничего не знает. Знают и видят каждое твое действие. И судить будут только по ним.

Сотские молчали, признавая правоту ромея и отдавая окончательное решение на усмотрение князя.

– Ну, раз положение безвыходное, то не о чем и спорить, – мягко согласился Дарник, удивляясь самому себе: с него что-то навязчиво требуют, а он даже не злится.

Приготовления к походу заняли считаные дни. Помимо сбора и подготовки самого войска в Корояк выслали обоз с необходимыми припасами и отправили грамоту князю Рогану с просьбой о дюжине саней для похода на Перегуд. С собой Дарник определил взять две полные сотни, включая три ватаги казгарцев и свою малую летучую дружину, увеличенную уже до сорока арсов. Дополнительную сотню рассчитывал набрать из отбывших в Корояк ополченцев. Из сотских князь брал с собой одного Жураня. Двадцать саней с пятнадцатью камнеметами доверху нагрузили мешками с овсом и сеном.

Искрящееся зимнее солнце в день отъезда словно превращало поход в увеселительную прогулку. Так казалось и провожающим, и отъезжающим. Хмурился один Фемел.

– Боюсь, что легкие победы сделали тебя самонадеянным, – сказал он на прощание Дарнику. – Эти северные норки привыкли сражаться зимой, а ты – нет. Им отступать среди зимы некуда, поэтому они будут стоять насмерть.

– Насмерть, так насмерть, – рассмеялся Дарник. – Надоело мне уже брать пленных. Хоть разогреемся как следует.

Дворецкий сокрушенно покачал головой:

– Будь осторожен с князем Роганом. Особенно, когда будешь после Перегуда возвращаться с ослабленным войском. Если поедешь в Бежеть, не бери с собой оттуда никого, кроме матери. Не надо, чтобы в Липове были те, кто видел тебя в детстве.

Рыбья Кровь ничего не ответил.

Мороз стоял слабый, кони были сыты, и недельный караванный путь до Корояка уложился у походников в четырехдневную санную пробежку. Пугающие ночевки в лесном снегу были превращены молодыми воинами в веселую возню с еловыми и сосновыми лапами, которые они наваливали целыми стогами как под низ, так и на себя.

Корояк встретил дарнинцев без особого гостеприимства. Княжеский тиун отказал им размещаться хотя бы частично в княжеских гридницах, не было радушия и со стороны простых жителей. Поэтому на постой остановились почти разбойным порядком: войдя в посад, заняли там все гостиные дворы и дворы своих соратников-ополченцев. Не забыл Маланкин сын и собственное дворище. Как ни противился его нынешний хозяин, родич Стержака, а пришлось ему с семейством и слугами сильно потесниться, пустив во двор дарникских арсов. От приглашения на ужин к князю Рогану Дарник отказался, сославшись на большую усталость, не пошел в гости и на следующий день, помня о своем новом княжеском звании. Так они ни разу с Роганом за два дня и не встретились, переговаривались с помощью грамот на ромейском языке, причем Дарник с удовольствием отмечал большое число ошибок в рогановских посланиях. Тем не менее все двенадцать саней с лошадьми и фуражом Роган исправно выдал.

В посаде присутствие двух с половиной сотен вооруженных молодцов вызвало порядочное волнение, женщины сидели по домам, не высовывая носа, их мужья и братья тоже без особой нужды с липовскими гридями не заговаривали. Дарник не мог отказать себе в удовольствии пройтись в окружении десятка арсов по торговым рядам, покупая женские украшения и изрядно при этом торгуясь. Торговцы под смех арсов испуганно уступали ему свой товар за любую названную цену.

Полторы сотни короякских ополченцев с готовностью откликнулись на призыв своего военачальника. Но Дарник отобрал из них лишь четыре ватаги, обеспеченные лошадьми и подходящим зимним снаряжением. Триста двадцать проверенных бойцов представлялись ему достаточной силой против двух сотен каких-то там, пусть и могучих, норков.

Дальнейший путь до Перегуда пролегал по льду Танаиса и получился еще глаже лесных зимников. Даже разыгравшаяся двухдневная вьюга не слишком препятствовала продвижению конно-санного войска. В редких береговых городищах разместиться на ночлег всему войску было невозможно, поэтому ватаги ночевали в тепле по очереди. Арсы с князем тоже нередко оставались на ночь прямо на снегу. Единственной привилегией князя являлись отдельные сани с одеялами и шкурами.

Наконец впереди показалось последнее городище перед Перегудом. Обозники норков по нескольку раз уже побывали здесь, изъяв подчистую даже посевное зерно. Жители выживали ловлей рыбы из прорубей да мелкой заячьей ловлей, со дня на день ожидая, когда короякский князь избавит их от чужаков. Дарникцев здесь встретили как самую любимую родню, сумев разместить по домам и конюшням все войско.

Наутро Рыбья Кровь с вожаками и десятком телохранителей направился к Перегуду. Зимой город выглядел совсем иначе, чем позапрошлым летом. Весь был какой-то скукоженный и оголенный. На наличие чужих властителей ничто не указывало – по словам местных жителей, норки ни знамен, ни каких-либо знаков не имели. Даже крепостные ворота, ведущие на торжище, были открыты, туда как раз тянулись несколько саней с дровами и сеном, рядом вышагивали воины в меховых шапках и с закинутыми на спину круглыми щитами.

Дарник хотел все разведать тайком, но лес вокруг Перегуда был лиственный и среди черных деревьев-скелетов большую группу всадников не заметить было трудно. По суете у ворот воинов и звуку охотничьих рогов Дарник понял, что их обнаружили, и, уже не скрываясь, поскакал со своим отрядом поближе к стенам. Полтора года назад он смотрел на Перегудскую крепость как на диковинку, не зная, хороша она или плоха. Сейчас же осмотр получился совсем другим: цепким и внимательным. Трехсаженная бревенчатая стена была старая, но на вид вполне крепкая. Ее верх имел навес, покрытый толстой снежной шубой. Бойницы шли в один ряд по верхней кромке стены. Башни имелись только возле трех крепостных ворот. Небольшой ров был доверху засыпан снегом. На берегу реки лежали вытащенные под самые стены три обычные купеческие ладьи и шесть узких и длинных ладей северян.

Спустившись на лед, Дарник со своим отрядом поскакал прямо к ладьям, проверяя, какая последует реакция противника. С береговой стены немедленно полетели стрелы, четко обозначая расстояние, за которое конникам лучше не заходить. Расстояние это было в половину стрелища и красноречиво говорило, что дальнобойных луков у норков нет. Пока дарникцы огибали по широкой дуге крепость, из ее ближних ворот на береговое торжище высыпало полсотни пешцев и с десяток всадников, как бы предлагая противнику сразиться. Дарникцы с любопытством смотрели на чужестранцев, действительно высоких и коренастых, однако рыжебородыми были далеко не все, а их вооружение составляли короткие копья, большие мечи, секиры и круглые щиты.

Видя, что дарникцы не намерены сражаться, из рядов норков выехали три всадника с белой тряпкой в руках. Дарник с двумя арсами тоже поехал им навстречу. У чужаков двое – воевода и телохранитель – были в доспехах (Маланкин сын с удовольствием отметил, как они не очень уверенно держатся в седлах), третий же, толмач-переводчик, судя по выговору – из северных словен, был в простом тулупе.

– Кто ты и что тебе надо? – был первый вопрос, переведенный толмачом.

– Я Дарник Рыбья Кровь, князь из Липова. У вас хорошие корабли. Если вы сами уйдете из Перегуда, обещаю весной вернуть их вам в целости и сохранности.

– Мы норки, пришли владеть этой землей.

– Боюсь, что завтра эта земля сама овладеет вами.

– Покажи нам сначала свое войско, чтобы мы могли испугаться, – со смехом предложил воевода норков.

– Когда ты его увидишь, переговариваться будет поздно.

– Тогда пусть все решат наши мечи. Я только прошу, чтобы твои воины убегали не сразу. Зимой хочется согреться как следует, – веселился бородач.

На этом они и разъехались, каждый к своему отряду. Норки не произвели на Дарника сильного впечатления. Подчеркнутая воинственность и мужественность всегда вызывали в нем недоверчивое чувство, как восполнение недостаточной силы и истинной отваги.

Через час в главной избе городища обсуждалась предстоящая осада.

– А если вместо тебя я возьму Перегуд? – неожиданно предложил Журань.

– Как это? – удивился князь.

– Ты говорил, что хочешь забрать мать из своего селища, – напомнил сотский. – Вот и забери. И дай мне самому повоевать. Иначе я никогда не научусь.

Присутствующие вожаки выжидательно молчали.

– И как ты собираешься брать Перегуд? – спросил Дарник.

– Помнишь, как мы ударили с тобой на коней арсов? Сейчас я точно так же ударю на их ладьи, и они выйдут из крепости их защищать – тут мы их из камнеметов и положим. В рукопашную точно вступать не буду.

Точно так собирался действовать и Дарник. Не согласиться значило проявить ревность к чужой победе. Будучи воеводой, Рыбья Кровь не уступил бы, но в звании князя… почему бы и нет? Только польза будет, если станут говорить, что даже его воеводы побеждают играючи там, где не по силам короякскому князю.

– Вы согласны? – обратился Дарник к вожакам.

Те закивали головами.

– А что скажут воины?

– Воинам нужна победа, и не столь важно, кто их к ней приведет, – сказал самый пожилой из вожаков.

Дарник нахмурился – ответ ему не понравился. Ну что ж, раз вам все равно, с кем побеждать, – будь по-вашему, решил он и объявил о своем отъезде. С собой взял лишь малую дружину, три камнемета и восемь саней.

3

Несмотря на ранний час, многие воины вышли проводить князя. На их лицах прочитывалась легкая зависть, каждый мечтал когда-нибудь точно так же с личной ватагой, в богатой одежде и с подарками побывать в родном селище.

– Сохрани хоть пару их ладей, – попросил Рыбья Кровь Жураня.

– Все шесть будут тебя ждать как новенькие, – уверенно отвечал сотский.

И снова нехорошее предчувствие скребануло молодого князя по сердцу. Но все его помыслы уже были там, в Бежети.

Проскочив в темноте Перегуд по реке, княжеская дружина с первыми лучами солнца свернула на Каменку, правый приток Танаиса, и устремилась на запад. Дарник с трудом узнавал места, по которым плыл на ладье летней порой. На булгарской карте Каменка была помечена как маленький прямой приток, и князь отмечал на ней все изгибы и селища.

Двигались столь стремительно, что редкие местные обитатели, вышедшие на подледный лов или в лес за дровами, не всегда могли спрятаться. Такая встреча часто служила поводом к небольшой остановке. Пока воины разминались или перекусывали, Дарник разговаривал с захваченными врасплох смердами. Называл свое имя, говорил, что через несколько дней поедет той же дорогой назад, и приглашал местных молодцов к себе в войско. Завершал разговор выдачей по одному медному милиарисию каждому жителю, дабы они лучше запомнили его.

На третий день встретился небольшой санный обоз из Хлына, направлявшийся в сторону Перегуда. Никто из хлыновцев своего давнего обидчика не признал, и Дарнику остро захотелось взглянуть еще раз на обиженное им городище. Для этого пришлось сделать порядочный крюк.

– Помнишь? – спросил князь у Селезня, указывая на прибрежную поляну, где произошла схватка с конными мстителями.

Селезень недоуменно пожал плечами. Но место резни пьяных хлыновцев узнал раньше Дарника и сильно забеспокоился:

– Ты хочешь снова наказать их?

– Как получится, – неопределенно отвечал ему Рыбья Кровь.

Наконец показалось и само городище. Новые тесовые крыши возвышались над дубовым тыном. При приближении незнакомых верховых в Хлыне ударили в железное било и быстро закрыли въездные ворота.

Дарник с дружиной остановились на другом конце неширокого луга, развели костры и устроились на дневной отдых. Арсы с любопытством смотрели на городище, которое полтора года назад едва не захватил их князь всего с десятком бойников, и не прочь были сейчас довершить его неоконченное дело. А Дарник еще и сам не знал, чего именно ему хочется.

– Передай им, что липовский князь наслышан о красоте хлыновских женщин и хочет одарить их подарками, – сказал он Селезню. – Пускай придут и получат.

Дружинники ухмылялись, слыша это. Из городища долго никто не откликался. Дарник уже думал, что ничего не получится, когда ворота чуть приоткрылись и наружу вышли две девочки-подростка. Видимо, это были девочки-рабыни, которыми не страшно было пожертвовать. С застывшим ужасом в глазах приблизились они к стану дарникцев.

– Вы не только красивые, но и самые смелые, – подбодрил их Дарник и вручил одной серебряные серьги, а другой монисто из разноцветных камней.

Назад девочки бежали под хохот дружинников, не веря своему счастью. Следующая пара девушек была постарше и вполне годилась в наложницы любому из гридей. Они получили украшения чуть более скромные. Далее поток женщин уже не прерывался, едва очередные чуть отходили от саней Дарника, как навстречу им шла новая группа хлыновок.

Рыбья Кровь уже и не рад был, что затеял все это. Женские украшения он приготовил для Бежети. Как бы он ни относился к своему селищу, все бежецкие женщины являлись его прямыми родственницами и из-за одного этого заслуживали княжеских даров. Теперь хлыновки выходили уже со своими ответными гостинцами, несли мед, пряники и калачи, вышитые рукавицы, полотенца, шерстяные полости, меховые безрукавки. Среди последних вышла жена старосты, которая пригласила князя с его вожаками на пир в городище. Дарник ответил, что очень спешит, но на обратном пути через десять дней непременно отобедает у них.

Отдохнувшая дружина поскакала назад, к Каменке, оставляя за собой взбудораженное встречей городище.

– Это так ты решил им свою виру заплатить, – предположил Селезень. – Взяли – значит, никаких больше требований к тебе не будет.

А ведь так оно и есть, подумал про себя Дарник.

По мере приближения к родным местам его тревога нарастала. В Липове он никогда особого беспокойства не испытывал: мол, коль скоро с ним ничего плохого не происходит, то и с Маланкой и Бежетью ничего не может случиться. Слишком велико сейчас было его торжество, и не хотелось, чтобы что-то непредвиденное могло его умалить.

Русло речушки постепенно сузилось до ширины в один олений прыжок. Вот уже и знакомая засека, перегораживающая этот олений прыжок. Когда отряд с трудом продрался сквозь засеку и прошел лесом с четверть версты, глазам открылось покинутое людьми селище. Вернее, почти покинутое, потому что возле одной из землянок, принадлежавшей раньше старосте, курился легкий дымок и взахлеб лаял худой песик. Все пространство возле землянки было истоптано медвежьими следами.

Навстречу князю из землянки вышел Тимолай. Он долго не узнавал Дарника, даже когда тот перешел на ромейский язык. Остальные каменцы, по его словам, перенесли свое селище в другое место, здесь стало слишком беспокойно из-за появления многочисленных чужаков. Куда именно, он точно не ведает. Иногда каменецкие женщины его здесь навещают, привозят в обмен на ткани и украшения еду, но к себе не зовут – скрывают свое новое место. Про Бежеть он ничего не знает. Медвежьи следы у землянки – это потому, что уже четвертую ночь сюда приходит медведь-шатун, и отгоняет его Тимолай громким пением молитв.

Разговаривая со своим бывшим наставником, Дарник был удивлен и удручен тем, что им не находится о чем говорить. Ромей безразлично смотрел на хорошо одетых арсов и, казалось, не понимал, что все это может значить, а Дарник стеснялся напрямую сказать, что он стал князем и что это его собственная дружина.

Одарив Тимолая бронзовым подсвечником, двумя десятками восковых свечей, рулоном шелка и тремя ромейскими свитками, оставив ему в землянке запас еды и трех арсов, чтобы они покончили с медведем, Дарник с дружиной поспешно двинулся к своему селищу, уже почти уверенный, что встретит там не меньшее разорение.

Его опасение подтвердилось – землянка на Большом Камне стояла брошенной, правда, дверь была завалена камнями и толстыми сучьями, оставляя надежду, что Маланка сама покинула свое жилище. Теперь предстояло испытать последний удар в Бежети. Ее засека сохранила свой прежний неприступный вид, и даже по руслу ручья с санями пришлось буквально прорубать себе путь топорами и мечами. Поднятый дружинниками шум не остался незамеченным: среди деревьев мелькнули фигуры трех или четырех подростков. Когда отряд приблизился к селищу, за плетнем стояли уже все мужчины – с рогатинами, топорами и охотничьими луками. Смуги Лысого среди них не было, зато была шептуха Верба, она еще издали узнала Дарника и первой выбежала из-за плетня ему навстречу.

Дарник, забыв про княжеское достоинство, живо соскочил с коня и крепко обнял свою вторую мать.

– Дождались, дождались. Я так и знала. Сегодня сон видела про тебя, – горячо говорила Верба.

Осмелев, к Дарнику вышел Смуга Младший с двумя старшими сыновьями. Они остановились в ожидании, не зная, как именно надо приветствовать столь сильно преобразившегося Маланкиного сына. Дарник скользнул по ним узнавающим взглядом и чуть кивнул, как бы позволяя им стоять рядом с собой.

– Где?.. – начал было он и не смог найти нужного слова.

– Идем, идем. Она еще жива. – Верба схватила его за руку, но тут же, смутившись, отпустила.

Дарник в сопровождении десятка арсов пошел вслед за ней, мимоходом узнавая двоюродных братьев и каменецких невесток, которые во все глаза смотрели на него. С остальными арсами остался Смуга с сыновьями, всячески им угождая.

Верба провела Дарника в свою неказистую землянку. Свет, пробивавшийся сквозь бычий пузырь в оконце, позволял едва различать стол, сундуки и топчаны. Пока глаза привыкали со света к дымному полумраку, ворох одеял на топчане возле печи зашевелился, и оттуда донесся слабый вздох. Это была Маланка. Высохшее личико и дрожащие, почти детские ручки ничем не напоминали бывшую победительницу медведей. Дарник содрогнулся от жалости и отвращения.

Осмысленный взгляд тяжелобольной матери остановился на нем.

– Кто ты? – спросила она, узнав сына.

Он понял ее вопрос.

– Я липовский князь, я всех побеждаю, у меня четыре жены и два сына. Ты мать князя, я приехал за тобой.

– Хорошо, – выдохнула она и закрыла глаза.

Верба засуетилась, зачерпнула из оловянной миски, стоявшей на печи, черпаком пахучий травяной отвар, налила его в деревянную чашку и принялась поить больную.

Дарник вышел из землянки и огляделся. Каким же убогим показалось ему его родное селище в сгущающихся сумерках! Вспоминая о нем в Липове, он представлял себе живописные, покрытые дерном крыши землянок, заросшие травой и кустами рытвины и бугры, служившие детям прекрасным местом для беготни и игры в прятки, козлы для распила бревен, жерди с развешенным бельем, теплые и пахучие хлевы для скота, разбросанный рабочий инвентарь, мусорные кучи для ворон и галок, скользкие от навоза и птичьего помета дорожки, безмятежную веселость поросят и щенят, заполошность кур, отважных гусей и петухов, гам разговоров и криков, стук и скрежет производимых работ. Вместо этого сейчас он видел беспорядок причудливо разбросанных земляных нор, бесформенную одежду всех без исключения родовичей, некрасивые лица и прически людей, никогда не смотревшихся в зеркало. Отсутствие в Бежети многого из того, что имелось в других городах и городищах, Дарник еще совсем недавно считал едва ли не главным достоинством своего селища и вовсе не предполагал, что это может выглядеть столь удручающе. С плохо скрытым презрением смотрел он и на своих родовичей: разве можно вообще так жить! И уже собственное главное достижение ему представлялось теперь не в достигнутых победах и званиях, а в том, что он знает, чем нормальный человек отличается вот от таких лесных получеловеков.

Получеловеки между тем, оправившись от первого шока и поняв, кем именно для прибывших вооруженных молодцов является «их Дарник», стали обращаться с ними вполне панибратски, зазывая к себе на постой и угощение и пытаясь выпросить какой-либо подарок. Дарник с подарками не спешил: зачем раздавать их при лучине, в ночной тесноте и темени, когда можно сделать это при свете дня на виду у всего селища? Точно так же, как на поле боя чужое волнение и быстрая смена событий всегда побуждали его действовать с холодной головой и расчетом, так и сейчас суета бежечан совершенно успокоила его.

Кузнеца Вочилы уже не было в живых, совсем недавно выехав на охоту за засеку, он не сумел отбиться от стаи волков. Рыбья Кровь воспринял это известие с легким сожалением – уж кузнец-то сумел бы как надо оценить его достижения. Вместо Вочилы о себе пришлось рассказывать за вечерней трапезой в землянке старосты. За спиной Смуги Младшего в углу притаились его семнадцатилетние внуки.

– На войне только первое время страшно, – с подчеркнутым равнодушием говорил Дарник, обгладывая баранью кость. – Кажется, что именно в тебя летят все стрелы и сулицы. У меня в войске все воины разбиты на пары побратимов. Если один побежит, то казнят не только его, но и его побратима, поэтому сила и храбрость каждого бойника всегда возрастают вдвое.

– И никто не спорит, что невинного тоже казнят? – удивлялся Смуга.

– У нас в войске с князем не очень поспоришь, – отвечал старосте сидевший у печи Селезень.

– А если от тебя захотят уйти к другому воеводе? – Смуге хотелось выяснить все до конца.

– Оставляй свое оружие и доспехи, чтобы его носили более достойные, и уходи, – снова помогал Дарнику с объяснениями оруженосец. – Только никто не уходит, потому что таких побед и славы, как у нас, нет ни у кого.

Внуки за спиной Смуги от ужаса и восторга уже и дышать не смели.

Утром Дарник, сидя на застеленном медвежьей шкурой бревне у землянки старосты, достал шкатулку с дирхемами и золотыми солидами и стал одаривать ими всех подряд, не без усмешки думая про себя, насколько бесполезны здесь, в глуши, эти городские знаки богатства.

Видимо, то же самое думали и многие из бежечан. Смуга так и сказал, что теперь молодежь никакими веревками в селище не удержишь. Дарника заботило другое: как быть с матерью, оставлять ее или брать с собой – позволить себе дожидаться ее выздоровления он не мог. Затруднение разрешила сама Маланка, решительно потребовав, чтобы сын забирал ее с собой:

– Я и так не переживу эту зиму, но хочу быть погребенной рядом с твоим домом. Если умру в дороге, не страшно – в мороз довезешь и мертвую. А где буду погребена я, там и будет твое настоящее княжество, от которого ты уже не отступишься.

Дарник не возражал, теперь уже совершенно иначе воспринимая все слова и поступки матери.

Сборы в дорогу заняли немного времени. Главное Маланкино богатство – сундук со свитками – захватили еще на Большом Камне, теперь оставалось лишь поудобнее и потеплее устроить ее на княжеских санях. Для этого на санях соорудили короб из шкур и одеял. Верба ехать в далекий и страшный Липов отказалась. Дарник особенно не настаивал – две его двоюродные безмужние сестры с готовностью вызвались присматривать за Маланкой в дороге.

Как предсказывал Смуга, так и случилось: пятнадцать парней захотели служить в дарникском войске. За два дня, проведенных в Бежети, арсы успели перемигнуться кое с кем из девушек, и шестеро из них тоже под плач и стенания матерей разместились на двух санях со своим незатейливым приданым. Забыто было предостережение Фемела – не мог отказать Рыбья Кровь тем, кто, как и он, захотел вырваться в большой сверкающий мир.

Так и выехали, провожаемые вздохами облегчения, зависти и легкой тоски. Несмотря на ворох одежд и одеял, Маланка сильно мерзла, хоть и не подавала вида. Дарник приказал всем бежечанкам по очереди сидеть с ней в коробе, чтобы согревать ее своим телом.

В Каменке застали арсов, весело разделывавших медвежью тушу. Тут же находились шестеро прослышавших про липовского князя семнадцатилетних каменчан с приготовленным походным снаряжением, вместе с ними поджидал Дарника и Клыч.

Встреча повзрослевших и сильно изменившихся друзей вышла неловкой. От арсов Клыч уже знал о дарникских подвигах, а его собственное житье в Каменке интересовало Дарника меньше всего. Заискивающий, виноватый взгляд Клыча еще больше разделил их. К счастью, каменчанин не просился в боевые сотоварищи, обмолвившись, что у него две беременные жены и что надо поднимать новое пшеничное поле. Прощаясь, Рыбья Кровь подарил ему копию карты Липовского княжества, приготовленную именно на такой случай – пусть смотрит, чего он сам себя лишил.

Тимолай по-прежнему плохо помнил их былые отношения, и это действительно было грустно – видеть, как недавно еще такой блестящий ум быстро угасает. Дарник оставил Клычу несколько дорогих украшений, с тем чтобы какая-нибудь вдова приходила и готовила одинокому ромею горячую еду.

Новое пополнение войска ждало Рыбью Кровь и в Хлыне. Там уже выяснили, кто именно был этот богатый княжич, и в самом деле приняли его подарки женщинам за откуп-виру. Вернее, за часть виры, надеясь получить еще столько же для мужской части городища. Дарник не удивился их требованию, только рассудил иначе:

– Мужчинам я плачу лишь за воинскую службу. Дадите мне хороших воинов – получите по десять дирхемов за каждого.

На таких условиях к нему присоединились две дюжины молодых ополченцев. За ними увязались пятеро девушек-поварих, жаждущих увлекательной новой жизни.

4

Большой, вдвое увеличившийся веселый караван ходко продвигался по льду Каменки. Дружинники снисходительно взирали на новичков, а те, в свою очередь, ловили и впитывали каждое их слово, каждый жест и недомолвку.

Дарник неотступно думал о матери. Он был доволен, что при его разговорах с ней всегда присутствовал кто-то из арсов, и теперь ее поведение втихомолку обсуждалось в дружине. Именно такой должна быть мать у настоящего князя: суровой и мудрой. Ее близкая смерть, как и любая смерть, не ощущалась Дарником как что-то ужасное, пришло время умирать – и ничего с этим не поделать. Еще по дороге в Бежеть он пытался представить Маланку на своем дворище в Липове и сразу мрачнел – никак не вписывалась она в его новую княжескую жизнь. «Мать нашего князя всего лишь простолюдинка», – так и слышалось ему шипение, доносящееся с каждого городского дворища. И вот все разрешилось наилучшим образом, даже в этом мать ему помогла. Кто после таких гордых слов о похоронах вдали от родины примет ее за простую смердку? Да и вопрос с его отцом лучше оставить неразрешимым. Сперва он собирался спросить о нем Маланку, чтобы она хоть ему открыла эту тайну, – и не спрашивал. Что толку тянуть свой род в глубь десятилетий, ведь, согласно простым расчетам, за тридцать поколений его родня насчитывала тысячу миллионов человек, неужели среди них не найдется ни одного царя или князя? Конечно, были, и именно сейчас, в сочетании с воспитанием, данным ему Маланкой, все эти качества предводителя людей в нем, Дарнике, и проявились.

Когда до Перегуда оставалось верст пятнадцать, впереди показался дозор из двух жураньцев. Молодец, догадался выслать встречу, похвалил князь своего конюшего. Но жураньцы выглядели отнюдь не радостно, и было из-за чего.

– Нас, князь, норки разбили, – опустив голову, сообщил старший напарник.

Дарник даже не изумился – расплата за легкомысленный отъезд от войска была вполне заслуженной. Столь же бесстрастно выслушал он и рассказ о первом поражении своего войска. Все шло, как было задумано Журанем и одобрено им, князем. Едва дарникцы начали обстреливать горящими стрелами ладьи северян, те тотчас в пешем строю вышли из крепости на защиту своих кораблей. Потом, словно не выдержав обстрела камнеметами и стрелами, в беспорядке отступили назад, в крепость. Как и при осаде Казгара, Журань увлекся преследованием противника и с частью дружины ворвался вслед за ним в город. Только норки не булгары, они этого как раз и ждали, живо перекрыв ворота заранее приготовленными повозками и отрезав основные силы от передового отряда. По словам перегудцев, передовой отряд отбивался яростно, но ничего поделать не мог. Норки пленных не брали, всех рубили на месте. Оставшиеся снаружи дарникцы пытались с помощью камнеметов расчистить себе путь в крепость, но это им не удалось. Добивая первый отряд, норки скрытно вывели из дальних ворот свою лучшую сотню и ударили в спину основным дарникцам. По непонятной причине случилась заминка с залпами орехов, и за отсутствием погибшего в крепости Жураня не нашлось другого вожака, который сумел бы сплотить пешцев и камнеметчиков перед атакующими спереди и сзади норками. Все войско рассыпалось, и началась обычная рукопашная, в которой норки намного превосходили дарникцев. Не прошло и двух часов с начала сражения, как все было кончено. Спаслось не больше ста воинов.

– Где они? – спросил князь.

– Мы ждали тебя пять дней, потом три ватаги ушли в Корояк. Сказали, будут тебя дожидаться там.

– А остальные?

– Остальные здесь, рядом.

– Что с камнеметами?

– Их норки изрубили на куски.

Это было единственное приятное известие. Значит, норки не такие уж замечательные вояки, раз не поняли ценности метательных орудий.

До селища, где разместились остатки войска, было рукой подать. Гриди встречали князя с радостным облегчением – наконец-то кончилось их холодное и тревожное ожидание. Никто не сомневался, что уже наутро они тронутся в обратный путь, на Липов. Один из десятских поспешил сказать:

– Я уже разведал, можно пройти с санями прямо по лесу и спуститься на реку в двух верстах ниже города.

– Сначала возьмем Перегуд, а потом спустимся, – объявил Дарник и, оставив десятских и гридей с широко раскрытыми ртами, отправился размещать на ночлег свой караван.

Он совершенно не представлял себе, как все это сделает, но понимал, что назад ему, проигравшему, дороги нет. Вот здесь нас с тобой, Маланка, вместе и похоронят, не без горечи думал он, засыпая.

Утром Рыбья Кровь устроил смотр своим силам. Кроме трех санных камнеметов у него имелось сорок отборных, способных сражаться любым оружием арсов, шестьдесят липовцев и булгар и около полусотни ни к чему не пригодных, плохо вооруженных ополченцев. Однако, судя по всему, и у норков осталось не более полутора сотен боеспособных воинов. Выгнав из строя долечиваться с десяток легкораненых гридей, Дарник обратился к остальным с короткой речью:

– Мы возьмем Перегуд и не потеряем ни одного бойца. Кто позволит, чтобы его убили, будет брошен на съедение воронам и вепрям. От кого услышу хоть слово против, тот будет тотчас повешен. Все ясно?

Дрожь пробежала по рядам воинов, всю ночь они обсуждали бредовое желание своего военачальника взять малыми силами то, что оказалось не по зубам в два раз большим, но слова, произнесенные Дарником ясно, спокойно и зло, проникли в них, как проникают гвозди в самое твердое дерево, – глубоко и прочно.

Освежающий сон, как всегда в критический момент, пошел Дарнику на пользу, он теперь знал, что и как надо делать. Ополченцам было приказано до изнеможения упражняться в боевом искусстве, арсам – снаряжать как можно большее количество стрел и сулиц, гридям – готовить передвижные защитные укрепления. В селище нашлись толстые доски и горбыли, из них сбили два короба – две на две сажени, – и поставили их на широкие, обитые железом полозья. Укрытия из более тонких досок устроили и на санях с камнеметами. На эти приготовления ушло два дня.

По замыслу Дарника, в каждом из коробов должно было находиться десять – двенадцать лучников, которые изнутри сами бы толкали короб по речному льду. Толкать-то они толкали, да только взад или вперед, в сторону сдвинуть короб малыми силами было невозможно. Тем не менее своей выдумкой князь остался весьма доволен. Еще день понадобился, чтобы гриди, выбранные для коробов, наловчились в новом для себя деле. Дарник хотел научить их двигаться в коробах уступом, прикрывая друг друга, и согласовывать свои действия по быстрому отходу с помощью упряжных лошадей, которые тащили бы короба на длинных веревках назад. Получалось все это не очень ловко, но другого выхода просто не было.

И вот рано утром весь отряд еще по темноте собрался, вооружился и, захватив с собой два десятка мужиков с рогатинами из селища, двинулся в путь. По дороге несколько раз останавливались и повторяли задуманные действия: коробы двигались уступом, трое саней с камнеметами наступали вместе с ними, еще семь саней на ходу высаживали гридей с большими щитами и луками, а потом также стремительно подбирали их обратно, сорок конников-арсов с двухсаженными пиками четко съезжались и разъезжались в разные стороны, а ополченцы с мужиками строились и передвигались ровным прямоугольником, изображая из себя запасную ватагу.

Скоро впереди обозначилось впадение Каменки в Танаис, а за обрывистым поворотом показались Перегудская крепость и пристань с зимующими ладьями. Дарник обратился к воинам с последними указаниями, сказав, что убитых быть не должно и что окончательной победы сегодня тоже не будет, задача сражения – сжечь одну или две ладьи норков. С тем и пошли к пристани. Вернее, вперед выступили короба, которые медленно стали продвигаться к ладьям. Остальные с безопасного расстояния ждали ответного хода противника.

Норки, разумеется, сразу разгадали намерения дарникцев, дымок, курившийся над железными мисками внутри коробов для поджигания стрел, не оставлял сомнения, что будет дальше. Торговые ворота крепости отворились, из них высыпал отряд примерно в пятьдесят – шестьдесят пешцев и, не желая вязнуть в глубоком снегу, остановился, ожидая приближения дарникцев. Лучников среди них было не больше десяти человек. До коробов норкам оставалось одно стрелище, до арсов и ополченцев – целых два. Арсы и ополченцы стояли на месте, а коробы двигались и двигались. Отряд норков не спеша пошел им навстречу, скорее с желанием отогнать, чем нападать.

Дарник подал знак, семеро саней устремились вперед и высадили во фланг норкам две ватаги щитников и лучников, которые тут же выстроились в две шеренги и изготовились к стрельбе. Отряд норков в замешательстве остановился, не зная, кого атаковать. Из ворот крепости им на помощь выступил еще один отряд пехотинцев, который совсем не имел лучников, и решительно пошел в сторону высаженных дарникских ватаг. Приободренный поддержкой, первый отряд норков с боевыми криками помчался к коробам, выпустившим уже первые зажигательные стрелы по двум крайним ладьям.

По сигналу трубы семь саней подобрали обе ватаги дарникцев, успевших дать три залпа стрел по второму отряду норков, и чуть отъехали назад. Там гриди вновь построились в две шеренги, как бы приглашая противника снова напасть на себя. Тем временем с другого бока первого отряда норков развернулись трое саней с камнеметами. Их залп орехами в сочетании с прицельной стрельбой из коробов буквально смел передние ряды противника. Второй отряд норков, поняв, что за санями ему не поспеть, повернул на помощь первому отряду. Чтобы не дать им соединиться, Дарник сам повел на второй отряд сорок арсов. Повел, но не довел. Рассыпавшись в одну шеренгу и достав луки, его дружинники стали расстреливать противника с тридцати саженей. Те, сомкнув щиты, бросились в атаку. Всадники отъехали на полстрелища и снова пустили стрелы.

Считая коробы более легкой добычей, чем неуловимые сани с камнеметами, первый отряд норков упрямо продолжал наступать на них. Упряжные тройки были пущены вскачь, и, к величайщему изумлению противника, коробы стали отъезжать быстрее, чем они могли бежать по глубокому снегу. Из стен крепости вышли еще с десяток норков, но только для того, чтобы потушить зажигательные стрелы, сидевшие в бортах боевых ладей. Дарник приказал трубить отход – тридцать убитых норков и столько же раненых для первого дня было вполне достаточно. Больше всего он был доволен общей слаженностью действий – вот так бы всегда.

Когда собрались все части его небольшого войска, выяснилось, что воины успешно выполнили и самый трудный приказ: среди них не было не только убитых, но почти даже раненых. Сильно приободрились разбитые ранее гриди, да и ополченцы, хоть ни в чем не участвовали, получили весьма наглядный боевой урок и рвались в бой наравне с опытными бойцами.

По общему решению в селище возвращаться не стали, а переночевали прямо в лесу. На следующий день наступление на ладьи повторилось с той лишь разницей, что корабли атаковали сани с камнеметами, а у торговых ворот их прикрывали короба и конные арсы. У камнеметов зажигать ладьи получилось лучше, чем у лучников. Сначала на борт судов забросили десятки комков с паклей и сухой древесной стружкой, а уж потом в них полетели зажигательные стрелы. На двух ладьях тотчас занялся огонь, причем на одной начался самый настоящий пожар. Вторую ладью спасли норки, спустившиеся к судам по веревкам прямо со стены и берегового обрыва. Из торговых ворот крепости долго никто не выходил, что встревожило Дарника, и он послал конных разведчиков к двум другим городским воротам. Его опасение оправдалось – из западных ворот в объезд всего города вылетели десять саней с воинами в сопровождении двух десятков всадников, видимо, норки решили сразиться с ним его же оружием.

Быстро оттянув коробы к основным силам, воины вручную развернули их и соединили в один ряд поперек реки. Рядом своей задней частью выстроились семеро саней с лучниками и щитниками. Ополченцы и мужики заняли оборону вокруг них. Конная дружина выдвинулась вперед и затаилась среди левобережного кустарника. Лишь трое саней с камнеметами оставались на прежней позиции, продолжая обстрел ладей норков.

Вывернувшая на речной лед колонна вражеских саней при виде поджидавших их дарникцев с ходу попыталась разъехаться в цепь, но удалось это им лишь частично. Гриди на санях и в коробах получили строгий наказ Дарника стрелять прежде всего в лошадей и лучников, и они выполнили его с отменной точностью. В первые же минуты были убиты лошади трех передних саней, затем в беспорядке замерли еще четверо саней. Быстро подстрелены оказались и лошади верховых норков. А с одного бока противника уже разворачивались сани с камнеметами, а с другого – на заснеженный лед высыпали конные арсы с дальнобойными луками.

Как и днем раньше, на ровном месте в полной беспомощности оказался большой отряд великолепных воинов с мечами и копьями, у которого никак не получалось схлестнуться с противником в желанной рукопашной. Стрелы, камни и железные орехи летели в них с трех сторон, не давая как следует построиться и закрыться. Кроме щитов они пытались прикрыться большими войлочными попонами и кожаными полостями с саней. Но это спасало лишь в самом начале. Едва арсы убедились, что ответа им не будет даже из охотничьих луков, они принялись кружить на лошадях совсем близко от неподвижного противника, как на боевом учении бросая сулицы в высмотренные цели. Скоро последние сани остались без лошадей, и полное уничтожение противника стало только вопросом времени. Атака на короба и на строй ощетинившихся длинными пиками пеших дарникцев ни к чему не привела. Тогда, собравшись в один кулак, норки с поднятыми над головой щитами двинулись к своим ладьям. До ладей было два стрелища, и в конце концов они одолели этот путь, оставив на льду более сорока убитых соратников, три десятка лошадей и все сани.

Рыбья Кровь приказал собрать трофейное оружие и добить раненых врагов. Укрывшиеся в ладьях норки не в силах были помешать этому. У дарникцев три человека и две лошади получили небольшие ранения, а убитых снова не было. Ополченцы смотрели на молодого князя как на кудесника и с восторгом меняли свои топоры и рогатины на мечи и кольчуги норков. Освежеванные туши лошадей пришлись весьма кстати, часть из них послали даже в селище в уплату за разорительный постой. Никто уже не сомневался, что окончательная победа будет завтра, в крайнем случае послезавтра.

На третий день Маланкин сын вновь изменил порядок наступления. Вызвал смельчаков загнать двое саней с горящими копнами сена между ладей пришельцев, что и было успешно проделано. Арсы и камнеметчики не давали подойти выскочившим спасать свои корабли норкам, и три ладьи сгорели дотла.

Дарника интересовало: придется жечь две оставшиеся ладьи или нет? Не пришлось. Еще не догорели остовы трех судов, как из крепости вышла целая группа переговорщиков. Речь шла о полном замирении. Дарник требовал лишь одного: немедленного ухода норков из Перегуда, для чего готов был предоставить сани и провиант. Как переговорщики ни упирались и ни выкручивались, говоря, что саму крепость липовскому войску не взять, в конце концов вынуждены были уступить.

– Сейчас вас еще достаточно, чтобы добраться до родных мест и набрать новое войско, – сочувствующе убеждал их Дарник через толмача. – Но еще тридцать убитых, и вам уже никуда не вернуться.

– А как можно быть уверенным, что ты сдержишь слово и не будешь стрелять нам в спину? – не скрывал своего опасения воевода норков.

– Меня выбрали князем совсем недавно, и я не могу себе позволить начинать свое княжение с нарушения княжеского слова, – просто и убедительно отвечал ему Рыбья Кровь.

Видимо, у норков уже были о нем дополнительные сведения, потому что этого последнего довода им оказалось вполне достаточно. Кроме своего оружия норки хотели вывезти из Перегуда и захваченную добычу, говоря, что липовский князь не может иметь к ней никакого отношения. Дарник не спорил, считая, что ценный груз – лучшее средство заставить северных разбойников побыстрей убраться с чужой территории.

Полтора дня понадобилось норкам на сборы. И вот наконец на пятый день осады торговые ворота Перегуда распахнулись, и из них на лед стали выезжать сани с ранеными норками, сундуками с добычей и тюками с провизией. По бокам шли уцелевшие воины, их оставалось не более полусотни. Хмуро и зло посматривали они на ряды дарникцев, мимо которых проходили. Вдруг один из липовских гридей, потерявший в жураньском сражении родного брата, не выдержал и, выскочив вперед, метнул в норков топор, топор попал обухом в щит одного из охранников, не причинив ему ни малейшего вреда. Норки тут же сомкнулись в одну линию, ощетинившись копьями и мечами.

– Повесить, – коротко приказал арсам Дарник.

И через две минуты безумный гридь уже дергался на аркане, закинутом на сук старой ракиты. Успокоенные и удивленные норки продолжили свой путь.

5

Повешенный гридь явился не единственной жертвой, которой пришлось заплатить за взятие Перегуда. Едва въехали в Перегудскую крепость, прискакал гонец из селища, где оставались женщины и раненые, и сообщил о смерти Маланки. Как ни был Дарник готов к этому, душа его болезненно сжалась: оборвалась незримая связь со всей его предыдущей жизнью, не стало человека, ради которого стоило совершать великие дела. С надеждой спросил, успела ли она узнать о его новой победе, и, услышав, что дарникский десятский, привезший в селище запас конины и новых раненых, подробно рассказал ей про воинские успехи сына, слегка успокоился – мать могла по-прежнему гордиться им.

Перегудцы встречали своего освободителя шумными и радостными криками, сильно обескураживая Рыбью Кровь. Он полагал, что после трех месяцев рабства им должно быть стыдно и неловко смотреть ему в глаза. Но нет, никто и не думал опускать голову, а ведь среди горожан немалое число составляли крепкие мужчины и парни.

После праздничного пира он собрал в воеводском доме перегудских старейшин, чтобы решить, как жить дальше. Никто не отказывался подчиняться впредь липовскому князю, вот только сомневались, как он сможет управлять ими с расстояния в четыреста верст. Дарник же спросил напрямик:

– Сегодня умерла моя мать. Я не знаю, где ее хоронить: здесь или везти в Липов. Если похороню здесь, то уже никогда не откажусь от вашего города, поэтому решайте сами.

Старейшины молчали, хорошо понимая важность своего ответа.

– Мы боимся, как бы не вышло так, что норки будут постоянно нас захватывать, а ты – освобождать, – высказал общее мнение самый старший из отцов города. – Для тебя это выйдет накладно, разве не так? У нас сейчас нет даже средств, чтобы заплатить тебе за освобождение.

– Год назад Липов едва набрал припасов на сорок моих воинов, сейчас в нем более четыреста мечей, и Липов от этого стал в десять раз богаче. Не будете рисковать – ничего никогда не получите. За освобождение заплатите весной, построите пять тридцативесельных ладей и вместе с ладьями норков отправите речной дорогой в Липов.

Сказав так, Дарник дал время старейшинам думать до утра, а сам отправился в селище. Там уже шло энергичное приготовление к похоронному ритуалу. Откуда-то взялась богатая женская одежда, новенькая прялка, резные чаши с зерном, медом и молоком, просторный гроб-домовина, рассчитанный на крупного мужчину. Всю ночь Дарник просидел у тела матери, привыкая к потере. Не один раз слезы накатывались ему на глаза, но потом высыхали – даже в малом не позволял он себе подчиниться своим чувствам.

Утром, щедро расплатившись со смердами, Рыбья Кровь со всем обозом выехал в Перегуд. За тяжелую бессонную ночь принял твердое решение: хоронить мать у Перегуда и владеть им, несмотря ни на что. К счастью, сопротивление старейшин преодолевать не пришлось, на его княжение они дали утвердительный ответ и для сожжения выделили лучшее место. Пока выкладывали сруб из сухих бревен и устанавливали на него сани с домовиной, съестными припасами и женскими хозяйственными принадлежностями, нужными Маланке в потустороннем мире, перегудский жрец оглашал округу бесконечными славословиями в ее честь. Дарник сам поднес пылающий факел к пучкам соломы, торчащим из сруба. Тризна сопровождалась жалобными песнями и завываниями местных плакальщиц. Присутствующие были довольны – похоронный обряд проходил на самом высоком уровне. Погребальный костер горел до вечера, наутро на сером пепелище стали выкладывать малый каменный курган, а вокруг него из жердей сооружать легкий забор, дабы ничто не мешало ветру покрыть трехсаженную горку плодородным слоем земли с семенами деревьев и кустов.

Молодость не может долго пребывать в печали, и скоро Дарник вернулся в свое привычное ровное настроение. Первую ночь в городе он пожелал провести именно в той горнице, где полтора года назад ему так хорошо спалось. Прежние две пожилые женщины были на месте и с готовностью согласились приготовить ему большую кадку с горячей водой, в которой он испытал тогда редкостное удовольствие. После ночевок на снегу это оказалось еще большим наслаждением. Умиротворенный, в чистом белье, он уже улегся на пышный пуховик, когда услышал за дверью резкий женский голос. Кто-то пререкался с его сторожами-арсами. Эта была та самая вдова, ночь с которой он выиграл в честном поединке. Тогда он не захотел воспользоваться наградой, теперь она пришла к нему во второй раз. Звали женщину Друей. Когда у мужчины и женщины есть общее, пусть даже небольшое прошлое, их отношения складываются совсем иначе, чем когда они все начинают с нуля. Так было и на сей раз. За простыми словами скрывалась некая гораздо более важная недосказанность.

– Узнаешь ли ты меня? – спросила Друя, когда они в горнице остались одни.

– Узнаю. А как тот молодец, что тогда был с тобой вместо меня? – поинтересовался он.

– Еще один раз приходил, а потом уехал из Перегуда.

– Ну а как с рождением богатыря?

– Не всегда получается так, как хочется, – застенчиво отвечала она. – Мне сказали, что у тебя четыре жены.

– Было пять, но одну пришлось казнить.

– И не жалко было ее, пятую?

– Жалко. Но чем выше любовь, тем серьезнее должно быть и наказание. Зато теперь про нее лет двадцать помнить будут.

Так они разговаривали, жадно поедая друг друга глазами.

– Ну, я пойду, тебе, наверно, отдохнуть хочется, – сказала она, наконец поднимаясь из-за стола.

– А как же рождение богатыря? – чуть волнуясь, что она в самом деле уйдет, напомнил он.

– Разве липовскому князю пристало теперь заниматься таким баловством?

– Липовскому князю пристало все, что ему хочется, – в обычном своем духе пошутил Рыбья Кровь.

Разумеется, Друя и не собиралась уходить, зато их непринужденный разговор придал всему последующему какую-то особую узнаваемость и нежность. Дарник был совершенно околдован этим нежданным подарком судьбы и даже подумал, что те пышные слова, которые встречались в любовных свитках, не совсем далеки от истины.

Впрочем, очарование ночным событием длилось ровно до середины следующего дня, до тех пор, пока он не начал вершить княжеский суд над десятком домовладельцев, которых народный сход обвинял в том, что они всячески услуживали злым пришельцам и доносили на своих соседей. Среди них был и отец Друи. Дарнику стало досадно, он понял, что2 именно послужило причиной ночного прихода молодой женщины.

За предательство этим, вчера еще достойным мужам Перегуда полагалось лишение имущества и изгнание из города. Князю оставалось только решить: когда и куда – сейчас, в зимний мороз, или позволить им дождаться весеннего тепла? Дарник назначил высылку через две недели, за это время изгои должны были подыскать себе место для временного постоя и перевезти туда домашний скарб.

– А они возьмут и через две недели подожгут собственные дома! – выкрикнул один из обвинителей. – И весь город еще спалят. Сейчас выселять надо, сейчас! И имущества никакого не позволять вывозить!

– Будет, как я сказал! – строго оборвал Дарник.

На том и порешили. Все дома изменников, к неудовольствию старейшин, поступали в распоряжение князя. В них тотчас стали вселяться десятские липовцев. Вечером Друя на коленях умоляла Дарника изменить приговор в отношении ее семьи: мол, ее теперь, как княжескую полюбовницу, никто в городе не посмеет обидеть или оскорбить.

– Я подумаю, – неопределенно пообещал он, хотя уже знал, как поступит с ее семьей.

Две недели на улаживание своих дел понадобились не только изгоям, но и князю. Прежде всего надо было привести в должное состояние новое крепостное войско. Для обороны города необходимы были двести гридей, а где их взять, если у самого их не больше сотни да еще полсотни необученных ополченцев? Ничего не оставалось, как в принудительном порядке набрать сотню гридей из числа горожан и окружающих селищ. Им Дарник придал десяток арсов и две ватаги гридей. Разбившись вместо четырех на три сторожевые смены, это войско приступило к несению крепостной службы. Рыбья Кровь почти не вмешивался, давая возможность остающимся полусотским самостоятельно приобрести нужные навыки. Сам же вплотную занялся городскими укреплениями. По его заказам перегудские оружейники изготовили двадцать камнеметов, размещенных затем по всей стене, и две больших пращницы – направленные на реку, они накрывали своими выстрелами полверсты водной глади. Из трех ворот велел пользоваться одними, и то лишь в дневное время. С наружной стороны наметил целый ряд препятствий, чтобы и конный, и пеший могли приблизиться к воротам, лишь сделав несколько крутых разворотов. Посланные на сто верст вверх по Танаису дозорные сообщили, что норки действительно ушли далеко на север, и можно было надеяться, что хотя бы до лета они не дадут о себе знать. Однако это нисколько не расхолодило князя, и меры предосторожности он не считал чрезмерными.

То, что не удавалось в Липове Фемелу – привить Дарнику княжеские замашки, здесь, в Перегуде, получилось само собой. Разница заключалась в его отношении к простым горожанам: в Липове он их уважал, в Перегуде же смотрел на них с легким презрением. Хотя если бы захотел как следует вдуматься, отличий нашел бы не так уж много: и там и там он спасал их от разбойничьего насилия, но в Липове смерды сразу стали на его сторону, а в Перегуде вяло ждали, когда он придет и освободит их. Да и в обыденной жизни они вели себя по-разному: липовчане много и плодотворно трудились, а перегудцы вроде делали все то же самое, но как-то вкривь и вкось. Выручал их лишь важный торговый путь, что проходил по Танаису и приносил много товаров и легких денег.

Заминки старейшин насчет себя Дарник не забыл, поэтому впредь разговаривал с ними уже не столь великодушно, чем прежде. Перегуд был отныне его собственностью, и в этом ни у кого не должно было оставаться сомнений. Поэтому, отринув стеснение, Рыбья Кровь властвовал в Перегуде сурово, не допуская никаких возражений. Назначил вместо совета старейшин своего посадника и только через него вел все переговоры. Не слушая жалоб на грабеж норков, велел собрать обычные подати для короякского князя, обложил городское торжище особой княжеской пошлиной, всех купцов и ремесленников разделил на старых и новых, с разными годовыми поборами, ограничил участки под новые городские и посадские дворища, ввел низкие цены на рабов, чтобы сделать торговлю ими менее выгодной. Его жесткость и требовательность привели к тому, что трех дней не прошло, как при его появлении перегудцы почтительно кланялись и снимали шапки, а распоряжения бросались выполнять с завидной прытью и рвением. Однако их безоговорочная покорность производила на Маланкиного сына тяжелое и неприятное впечатление – крайность в самоуничижении грозила обернуться крайностью бессмысленного бунта, а он терпеть не мог никакие крайности.

Зима заканчивалась, лед на Танаисе покрывался оттепельными лужами, пора было отправляться восвояси, чтобы не быть застигнутым в пути весенней распутицей. Караван набирался достаточно большой, помимо полусотни липовцев и полусотни хлыновско-бежецкого ополчения в него вошли с десяток лучших городских ремесленников с семьями, которых Дарник уговорил перебираться в Липов. Двенадцать саней нагрузили короякскими подымными податями, правда, вместо привычных мехов и меда пришлось довольствоваться льном, пенькой и шерстью. Для семейства Друи тоже выделили трое саней, Рыбья Кровь объяснил, что хочет поселить ее в Корояке, где у него чаще будет возможность с ней встречаться.

Путь до Корояка прошел без особых происшествий. Мелким торговцам из речных городищ, желавшим присоединиться со своим товаром к княжескому обозу, Дарник отвечал отказом, зато охотно принял в войско несколько десятков молодых ополченцев. Всю дорогу его мучил вопрос: как быть с теми гридями, что после поражения Жураня подались в Корояк? Наказывать здесь, в чужом княжестве? Это могло быть воспринято князем Роганом не самым лучшим образом. Везти в Липов и наказывать там или просто навсегда запретить им появляться в Липове? Все разрешилось само собой и самым неожиданным образом.

В трех верстах от Корояка навстречу каравану вышли отступившие жураньцы, уже зная и про бескровную победу князя, и про его управление в Перегуде. Для восемнадцатилетних необстрелянных ополченцев было весьма впечатляющим и запоминающимся зрелищем, как построившиеся ровным прямоугольником пятьдесят вооруженных воинов, признавая свою вину, без всяких слов, с опущенными головами встали на колени в мокрый снег. Да что там ополченцы – в крайней растерянности пребывал и сам князь. Весь караван остановился и замер, не смея вздохнуть раньше Дарника. Не шевелился и Рыбья Кровь, подыскивая и не находя нужных слов. Наконец кое-кто из жураньцев осмелился взглянуть на князя, и Дарник жестом приказал им вставать. Вразнобой они медленно поднялись. Движением руки князь указал им место в общей колонне, которое жураньцы тут же поспешили занять. Никто потом старался не вспоминать ни про это коленопреклонение, ни про свое бегство в Корояк. Главное, что победа над норками одержана, а что при этом случилось, не столь важно.

У посадских ворот Дарника ждала еще одна встреча – сам князь Роган со своими разодетыми тиунами выехал приветствовать перегудского победителя. Кругом толпилось немало и посадских людей. Сотни глаз пристально следили за каждым движением и выражением лица своего недавнего строптивого бойника. Дарник их не разочаровал, все делал с завидной медлительностью и невозмутимостью, что выглядело как выражение крайнего достоинства. Отвечал на приветствия, согласился пожаловать к княжескому столу, как должное принял приглашение разместить в городских гридницах и по купеческим дворищам своих воинов. Заминка вышла, лишь когда он спросил у Рогана, куда направлять сани с собранными перегудскими податями.

– Мы потом это обсудим, – уклонился от прямого ответа короякский князь, и сани с пенькой и шерстью отправились пока на гостиный двор.

Перед тем как попасть на княжеский пир, надо было привести себя в порядок, и Дарник с арсами и Друей поехал на свое старое дворище. Там его ждал приятный сюрприз: полное отсутствие чужих людей. Были только раненые жураньцы, которые объяснили, что по распоряжению Рогана дворище возвращено прежнему владельцу.

– Вот здесь вы теперь и будете жить, – сказал Рыбья Кровь отцу Друи. – Один дом ваш, два других для моих гридей.

– Я никогда не занимался содержанием гостиного двора, – гордо возразил тот.

– Справишься с этим – получишь больше. Если откажетесь, потом всю жизнь будете локти кусать, – заверил упрямого старика Дарник.

– А со мной что будет? – выждав подходящий момент, спросила Друя. – Я не хочу с родичами оставаться.

– Придется, значит, строить для тебя отдельный город, – шутя ответил он.

– Я с тобой в Липов хочу, – не приняв шутки, серьезно потребовала она.

– Если хочешь, чтобы тебя там отравили или порчу навели, то поехали, – не особенно возражал Дарник.

Как следует вымывшись и переодевшись в чистое, он с десятком наиболее благообразных фалерников и десятских направился в княжеские хоромы.

Дворский тиун Рогана в тот день превзошел самого себя: на столах вместе с привычными яствами выставлены были и заморские: вина, восточные сладости, напитки из южных фруктов, даже мороженое. Впрочем, Рыбья Кровь пировал с известной оглядкой, памятуя наказ Фемела, пил и ел только то, что и Роган, и всякий раз напрягался, когда за его спиной проходили слуги, разнося новые блюда. С любопытством разглядывал Дарник присутствующих за столом дочек Рогана. Младшая Всеслава особенно приглянулась ему – стройная, горделивая, с нежным бесстрастным лицом, было интересно представлять, как у нее, такой надменной, может проявляться любовная страсть. За весь пир Всеслава ни разу впрямую не взглянула на него, но Дарника это ничуть не обескуражило – ведь пир ради него и устроен, весь город только о нем и говорит, ну, какая девушка может остаться к этому совершенно равнодушной. Напротив, ее подчеркнутое невнимание свидетельствовало скорее о скрытой симпатии. Ну что ж, в качестве будущей липовской княгини она вполне возможна, как о чем-то очень привычном рассуждал самонадеянный победитель норков.

При ближайшем общении князь Роган оказался на редкость умным и приятным собеседником. Удивила его слишком большая зависимость от дружины, о которой он вдруг заговорил, окольно давая понять, почему не пошел на Перегуд: мол, порой его дружина сама решает, сражаться ей или нет.

– Даже когда в поле напротив тебя стоит чужое войско? – изумленно вопросил Дарник.

– Чужое войско тоже не всегда хочет сражаться, – пояснил короякский князь. – Если сошлись в поле только из-за добычи, то всегда можно договориться и так ее поделить, чтобы всем хватило.

– А если враг хочет захватить твою землю и всех твоих подданных подчинить себе? – стесняясь книжных слов, но все же желая услышать ответ, допытывался Рыбья Кровь.

– Это на самом деле не так легко сделать. Думаешь, почему степняки приходят и уходят? Управлять гораздо труднее, чем завоевывать. Никому не хочется выглядеть глупым и неумелым.

Когда-то то же самое Дарнику в Каменке говорил и Тимолай.

– Ты, наверное, удивлен, почему я не возражаю против перехода Перегуда к тебе, – продолжал Роган. – А по той же самой причине. Не сумеешь им хорошо управлять, он снова перейдет ко мне, причем я для этого даже ничего делать не буду. Да и ты ничего сделать не сможешь. Так уж устроена жизнь.

Наутро Дарник проснулся с тяжелой головой. Слова о неумелом и глупом управлении жгли его. Перебирая в памяти подробности своего хозяйствования в Липове, он вдруг вспомнил немало таких моментов, когда его соратники или липовчане недоуменно переглядывались между собой. Тогда он считал, что это из-за того, что его распоряжения слишком неожиданны, вот люди и удивляются: как это нам самим не пришло в голову? Ну что ж, нелепостей наворочено не так уж и много, зато теперь он будет со своими приказами более осмотрителен, решил Дарник и стал думать, где ему достать как можно больше денег. В его шкатулке оставалось всего несколько дирхемов. Вчера, когда он снова спросил Рогана, куда деть привезенные подати, короякский князь наотрез отказался их принимать: мол, ты сам поиздержался в этой осаде, пусть тебе их лен и пенька и достаются.

Рыбья Кровь послал за старым знакомцем купцом Заграем и попытался ему сбагрить перегудские товары. Но тот, по своей торговой привычке, предложил за них столь низкую цену, что Дарник вынужден был отказаться. Взамен он попросил у Заграя к ранее взятым в долг трем тысячам дирхемов еще три тысячи. К его удивлению, Заграй согласился. Княжеская жизнь сразу стала веселее.

Созвав своих беглецов, Дарник объявил, что посылает их в Перегуд в качестве четвертой сторожевой крепостной полусотни. Воины молчали: с одной стороны, в Перегуд не хотелось, с другой – собственную вину надо было как-то заглаживать.

– Все получите жалованье за полгода вперед, – добавил князь.

Жураньцы сразу засобирались в дорогу. Их две с половиной тысячи дирхемов, с воинской щедростью разбрасываемые направо и налево, наверняка должны были понравиться всем перегудцам.

Между тем поток короякцев, желавших больше узнать про осаду Перегуда, не иссякал. Чтобы умерить их любопытство, Дарник приказал выставить на продажу на торжище сорок щитов норков по несуразной цене в десять дирхемов. Все они были тут же раскуплены, а позже он узнал, что некоторые покупатели через день перепродавали их, но уже по пятнадцать – двадцать дирхемов.

Проводив жураньцев в Перегуд, Рыбья Кровь приготовился уезжать. Тяжелый разговор напоследок состоялся с Друей. Как ей было объяснить, что ни по возрасту, ни по положению она ему в липовские наложницы никак не подходит? Вот и изворачивался, пытаясь всучить деньги и говоря, что оставаться даже его постоянной короякской полюбовницей непосильное дело – ведь по малейшему подозрению в измене придется ее казнить, так что самое лучшее для нее – найти себе короякского мужа и наладить нормальную жизнь.

– Но ты же обещал мне отдельный город? – цеплялась она за его прежние слова.

– Хорошо, будет тебе отдельный город, если сумеешь справиться с гостиным двором, – в конце концов уступил он.

Его слова не были простой отговоркой. Мысль о целом ожерелье гостиных дворов, не только на своей земле, но и на чужой, крепко засела в его голове. За двести верст от Корояка до Липова его санный караван сделал четыре большие остановки. Дарник испрашивал у местных старост разрешения и закладывал рядом с их селищами гостиные дворища, способные вместить в себя до тридцати повозок, и оставлял на них работать под присмотром опытных гридей по двадцать ополченцев.

6

Как ни торжественно встречали победителя норков в Корояке, в полной мере насладился Дарник своим триумфом именно по пути в Липов. Не страшась распутицы, к дороге выходили жители самых дальних селищ, чтобы только посмотреть на него. Многое привлекало их в липовском князе: его молодость и удачливость, простое происхождение и зрелость поступков, личное молодечество и обновление всей жизни вокруг него. Дарник чувствовал все это, потому что был одним из них. И буквально каждые двадцать верст у дороги их поджидали по пять-шесть совсем юных парней с топорами и рогатинами в руках, желающих присоединиться к непобедимому войску. Так что, растеряв на гостиных дворищах до сотни ополченцев, дарникская дружина еще столько же приобрела взамен, прибыв в Липов полуторасотенным войском.

Там уже знали в подробностях и о неудаче, и об успехе их похода, об управлении Перегуда, встрече с жураньскими беглецами и гостеприимстве князя Рогана в Корояке. Как заметил Фемел, это был самый результативный из дарникских походов, потому что позволил оценить, как войско действует с князем и без него.

Первые вести о разгроме Жураня сильно обеспокоили липовчан, никто не мог понять, что станется с их городом, многие мрачно предрекали возвращение злопамятных арсов. Когда же с новым торговым караваном узнали, что Дарник не только жив, но с невиданной легкостью разбил северных пришельцев и Перегуд принял его как своего повелителя, то все вздохнули с огромным облегчением. И теперь каждый из липовчан старался доказать князю свою приязнь и готовность выполнить новые указания. Указание у Дарника для липовчан было только одно: как можно быстрей строить и развивать сам город.

– А чем мы еще, по-твоему, занимаемся? – отвечали ему.

И действительно, присмотревшись, Рыбья Кровь понял, что никого ни в чем упрекнуть нельзя. Более того, за три с половиной месяца его отсутствия городское хозяйство приобрело такую сложность, что он уже не мог даже как следует вникнуть в него. Оставив тиунов-управляющих в одном положении, он нашел их совсем в другом. И вовсе не из-за того, что он плохо ими распорядился, а просто их обязанности изменились сами собой.

Быстрян, отвечающий за крепостные сооружения, наготовил огромное количество бревен и кирпичных плинт, а левобережный Островец превратился в целое городище со своими крепостными стенами. Добавились еще две сигнальные вежи с севера и юга по правобережью Липы. Сигнальщики с четырех сторон каждые два часа подавали знак, что у них все хорошо. Дарник даже слегка смутился от подобных мер предосторожности.

– Получается, что мы очень всего боимся, – заметил он главному сотскому.

– Зато никто никогда не застанет нас врасплох, – ответил тот. – Наши колесницы многие тоже принимают за трусость перед честным боем. Но ты же от них не отказываешься.

Князю нечего было возразить на это.

Меченый, назначенный подготовить полные комплекты вооружения пяти видов для тысячи бойцов, добился в этом поразительных результатов. Закруглил острые углы щитов, чтобы они не ранили собственных лошадей, лепестковые копья сделал разъемными на простой походный посох и меч-лепесток, который в одно мгновение мог намертво прикрепляться к посоху. Облегчил, как мог, общий вес доспехов. А вместо остроконечных шлемов с ребрами жесткости, введенных Дарником, изготовил сотню круглых и гладких шлемов-котелков с сетчатыми забралами. Чтобы показать князю их преимущества, Меченый насадил и тот и другой шлем на вбитые в землю колья и принялся метать в них сулицы. По круглому шлему они скользили и отлетали в сторону, заставляя его лишь слегка качаться на колу, а в дарникском шлеме цеплялись за ребра, и шлем от удара соскакивал с кола и падал на землю. Рыбья Кровь и сам давно заметил, что не только сулицы, но и стрелы способны сбивать с головы гридей его ребристые шлемы, теперь же этой нелепостью ему словно ткнули в лицо.

– Хорошо, пускай будут круглые шлемы, – с трудом процедил он сквозь зубы.

Борть, выровняв и улучшив Толокскую дорогу, пересадил гонцов на ней из седел на легкие двуколки с пышными подушками и через каждые десять верст расставил конные дозорные дворы со сменными лошадьми, так что посланный гонец мог без особой устали обернуться до Толоки и обратно до трех раз в день.

– Давай я точно так сделаю и до Малого Булгара и до Корояка, – настаивал тростенец.

– А зачем? – Дарник не мог сразу переварить открывающиеся возможности быстрой связи.

– Ты же сам говорил, что гонцы бывают важней целых сотен бойников. Ну что ты, как старый дед, ничего не понимаешь?

А может, и в самом деле я уже отстаю в чем-то от них, с тревогой думал Дарник.

Лисич, набивая склады войскового дворища провизией, одеждой, сапогами и другими припасами, принялся все это тщательно записывать, и теперь каждый день приставал к князю, чтобы тот заранее давал ему список всех войсковых перемещений.

– Это у вас, у военных вожаков, мысли только о гридях и их оружии, а о том, чтобы и сапоги заранее были, и одежда, никто не думает, – ворчал он.

Тишайший староста Охлоп, получивший от Дарника еще перед отъездом звание княжеского посадника, вовсю лютовал в торговых и ремесленных рядах, не давая никому отступать от принятых товарных мер и весов. Другой его страстью стала пожарная безопасность. Целый день по Городцу и Посаду разъезжала телега-водовозка, и горе было тем хозяевам, к чьему двору она не могла свободно подъехать. А получить у него согласие на дополнительную деревянную постройку в собственном дворе вообще было невозможно.

Как ни странно, за минувшую зиму меньше всего проявил себя Фемел. Без присутствия князя он был мало заметен липовцам. Ну, учил детей, ну, торговал княжескими товарами, ну, осторожно давал деньги в рост надежным торговцам. Русско-словенский город по-прежнему отказывался принимать его как своего человека.

Не меньшее разочарование ждало Дарника и с наложницами. То ли Друя была причиной, то ли мысли о младшей дочери князя Рогана, но встречи с ними уже не приносили ему той радости, какая бывала раньше после продолжительной разлуки. Если в тиунах его удручало их сильное преображение, то с наложницами, наоборот, отсутствие каких-либо перемен. Каждая из них с охотой говорила ему нежные слова и ласкалась своим самым проверенным способом – но каким же это выглядело несносным повторением всего давно знакомого!

Душевная смута князя не осталась незамеченной наблюдательным ромеем.

– Все дело в возрасте, – однажды совершенно неожиданно заговорил он. – Начальный период твоей юности, когда ты жадно, без разбора впитывал в себя все внешние впечатления, подошел к концу, на смену приходит первая искушенность, когда надо смириться, понять, что не все в жизни зависит только от твоих слов и поступков, что есть нечто такое, с чем ты справиться не можешь, – нрав других людей. Что с ними ни делай, они всегда будут развиваться по-своему.

– Смириться и ничего с этим не делать? – уточнил Дарник, готовый ринуться в словесный поединок.

– Я бы на твоем месте поступил проще, – спокойно продолжал Фемел. – Представь себе всех своих помощников в виде вожаков муравейника, которые усиленно ползают и командуют, но при этом никогда не могут увидеть весь муравейник в целом. А ты муравей, который умеет летать и, взлетев на дерево, способен увидеть не только сам муравейник, но и какое место он занимает в необъятном человеческом лесу.

Такое сравнение ужасно понравилось Маланкиному сыну.

– А ты этот муравейник увидеть можешь? – полюбопытствовал он.

– Тоже не могу, иначе не ты, а я был бы липовским князем, – отозвался главный дворский.

Размышляя над сказанным, Дарник пришел к выводу, что ромей абсолютно прав. Князю вовсе не надо беспокоиться, что кто-то в мелочах может разбираться лучше него, зато никто не знает, что их самих ждет через год или два. И это их будущее находится полностью в его княжеских руках.

За доказательствами такого умозаключения долго ходить не пришлось. На складах войскового дворища, отданных под темницу, к возвращению Рыбьей Крови сидело больше тридцати убийц, насильников и грабителей купеческих караванов, ожидающих княжеского суда. Фемел в соответствии с передовой ромейской законностью советовал их ослепить, оскопить или, на худой конец, вырвать у них ноздри и языки. Простое изгнание годилось для людей семейных и зажиточных, но таких среди сидельцев не было. Долговременное заточение вело к ненужным расходам, да и то сказать, места для новых преступников уже не оставалось.

– Значит, держать долго нельзя, отпускать тоже, виру платить невозможно, а казнить слишком жестоко? – подвел Дарник итог на фалерном совете и велел всем заключенным бросить жребий: одна метка отправляла преступника на виселицу, другая – на свободу. И в темницах на два заключенных стало меньше. Никто, в том числе и сами преступники, и их жертвы, не перечил. Против покорности князю еще можно было возражать, против покорности судьбе – нет. И слава о редкой справедливости дарникского суда быстро облетела русские княжества.

Всю дорогу от Корояка до Липова мысль об управлении Перегудом не давала Дарнику покоя. Регулярные торговые караваны были хороши, но подлежали досмотру рогановских гридей. А что, если найти другой путь в Перегуд, думал он, и как только вешние воды пошли на убыль, занялся снаряжением разведывательного отряда. На булгарской карте исток Липы лежал далеко на севере, параллельно течению Танаиса. Но наверняка и там, и там имелись малые притоки, которые могли совсем близко подходить друг к другу. Это Дарник и собирался проверить. Сотские, узнав о его намерении, сильно забеспокоились.

– А как же военный поход? – вопрошал Борть, размахивая толстыми руками. – Через неделю начнет уже ополчение собираться.

– Как в прошлом году, – отвечал Рыбья Кровь. – Разводите по ватагам и сотням и месяц их нещадно гоняйте. А тогда и я вернусь.

Для разведывательного похода князь выбрал две двадцативесельные ладьи, сорок гребцов и две ватаги арсов. Вооружились как обычно, лишь с дополнительным запасом стрел, сулиц, метательных дисков и плюмбатумов, железных орехов и яблок для четырех камнеметов. Захвачены были чугунные детали для печей и множество железных петель для дверей и ставень – Дарник собирался заложить парочку опорных сторожевых веж.

Чтобы избежать многолюдных проводов, Рыбья Кровь приказал отплывать раньше назначенного часа. На пристани их провожал один Быстрян.

– Не снимай доспехов, – счел нужным предупредить он князя. – На таких легких прогулках очень часто летят шальные стрелы. А в тех местах арсы много рабов похватали, поэтому хорошего приема не жди.

Дарник воспринял совет со всей серьезностью, безрукавку со стальными пластинами почти не снимал и того же требовал от остальных воинов и гребцов. Попутного ветра не было, однако гребцы с удовольствием налегали на весла, и ладьи против течения шли достаточно ходко. Вот показался Арс, где вооруженные топорами арсы заканчивали сооружение второго входного колодца. Многие, подойдя к воде, приветствовали князя и своих бывших товарищей. На следующий день миновали Большую и Малую Глину, где побаловали себя свежим молоком и горячим хлебом. Потом пошли земли незнакомые и безлюдные, с редкими береговыми брошенными селищами. Голый, еще не покрывшийся листвой лес позволял хорошо видеть берега и наносить на карту их особенности. Вскоре у Липы появился большой правый приток, ладьи немедленно свернули в него, через день у правого притока появился свой правый приток, и ладьи повернули еще раз, на северо-запад. Здесь лес пошел совершенно дремучий, несколько раз ладьи останавливались, чтобы прорубить себе дорогу среди рухнувших поперек течения древесных исполинов.

На восьмой день пути речка совсем обмелела, так что ее можно было перейти вброд, не замочив нагрудника. Дальше плыть уже не имело смысла, и Дарник, найдя подходящий холмик с примыкающим к нему заливным лугом, приказал высаживаться и рубить сторожевую двухъярусную вежу. По его подсчетам, они забрались на северо-запад верст на двести, и это было неплохое место для опорного поселения, с которого можно начинать захватывать ничейные земли дальше на север. Будущее селище он так и решил назвать: Северск.

Рыская по окрестностям в поисках дичи, арсы обнаружили ряд ловушек и пчелиных бортей, а немного погодя верстах в пяти от вежи – окруженное жердевым забором селище безбородых карликов, говорящих на незнакомом языке. К счастью, столкновения не произошло. Желая наладить с карликами дружеские отношения, Дарник несколько раз проводил своих дружинников мимо селища, ничего не трогая и не нарушая, давая возможность лесным жителям привыкнуть к мирному виду липовцев. Вскоре лай сторожевых псов дал знать и об ответных тайных визитах карликов к их стройке. Дарник приказал разложить на поляне рядом с селищем топоры, пилы и лопаты. На следующий день на том же месте арсов ждали туеса и короба с медом, творогом, орехами, куньими и лисьими мехами.

– Вот так с ними и живите, – сказал Дарник вожаку, которому предстояло с сорока гребцами оставаться в веже.

Пшеницы и овса карлики не выращивали, имели лишь несколько малых огородов со свеклой, капустой и луком да стадо мелких коров и коз. К сожалению, лошадей, которых рассчитывал получить князь, у них тоже не было. Но настроившегося на дальний поход Дарника это не могло остановить. С двумя ватагами арсов он пешим ходом двинулся через непролазные дебри прямиком на запад, в сторону Танаиса. Три дня продирались они сквозь заросли и поваленные стволы деревьев, проходя не более пятнадцати верст от темна до темна и оставляя за собой заметную просеку. В конце третьего дня вышли к крупной реке, текущей с севера на юг, но это был не Танаис. Отыскав брод и переправившись, они встретили ватагу молодых охотников-словен. По их словам, через лес никаких дорог до Перегуда не было.

– А есть ли в вашем селище лошади? Можно ли купить их? – спросил князь.

– Купить нет, но поменять на мечи можно, – ответил вожак охотников.

Их селище Волчаны находилось в четырех верстах западнее стоянки липовцев, и Дарник немедленно занес его в список своих будущих владений. Два десятка квадратных домов с такими же квадратными хозяйскими постройками были обнесены внушительным двухсаженным частоколом со сторожевой вышкой у ворот. Расположенные у небольшого родникового озера, Волчаны не имели выходов к большим рекам, не платили никому дань, но, судя по женским украшениям, связь с внешним миром все же поддерживали, знали они и о Танаисе, и об арсах, и о короякском князе Рогане, смутно представляли себе и существование где-то на западе большого города Перегуда, вот только добираться до него через леса никогда у них особой нужды не возникло. Как ни старался Дарник прельстить волчанцев дирхемами или женскими подвесками, своих лошадей они согласились менять только на мечи. После долгого торга арсы лишились трех мечей, зато приобрели четыре вьючные лошади.

Теперь движение на запад пошло веселее. И все же через пять дней дружинники запротестовали:

– Мы слишком далеко зашли, пора возвращаться. Все равно до Перегуда не дойти.

– Еще два дня, и поворачиваем, – пообещал им князь.

Через два дня они вышли к полноводной реке, текущей на юг. Увидев купеческую ладью и рыбачьи лодки, даже приняли ее за Танаис. Рыбаки объяснили, что их реку зовут Свияга и от ближайшего городища до Перегуда всего сорок верст по хорошо наезженной дороге. Против этого последнего броска уже никто возражать не стал. Переправившись на правый берег, Дарник оставил в городище отдыхать бо2льшую часть дружины, а сам с десятью самыми выносливыми арсами на купленных верховых лошадях устремился к своей желанной цели.

Его внезапное появление у городских ворот ошеломило перегудцев. Городские старейшины уже месяц враждовали с липовскими полусотскими, те, в свою очередь, не могли укротить своих гридей-перегудцев, и дело шло к настоящему бунту, который неизвестно чем мог закончиться. И вдруг неизвестно откуда объявился поминаемый всеми ежедневно липовский князь. Ну как было не назвать это еще одним его колдовством? Дарник и не отпирался:

– Ну да, связал десять аистов и велел им меня сюда нести. А гриди на лебедях летели, не видите, все в перьях от них.

Его суд был короток и суров. Десять гридей – зачинщиков неповиновения – были поставлены с петлей на шею на чурбаки, благополучно освободиться смогли лишь трое. Посадника и троих его помощников он не просто сместил, а заставил выплатить огромную виру. Поменял также и своего воеводу – раз не сумел справиться, поедешь теперь назад, в Липов.

С любопытством выслушал князь последние новости, быстро разносившиеся по торговой реке. Больше всего говорили о том, что несколько князей по весне не смогли набрать нужное количество ополчения – все свободные гриди направились в Липов. Готовились к отплытию туда четыре перегудские ладьи и две ладьи норков. Велик был соблазн сесть на них и, сделав крюк, с южной стороны по воде вернуться домой, но проложенный земной путь нуждался в лучшем закреплении, поэтому пришлось воздержаться. Среди вольных бойников, как всегда по весне скопившихся в Перегуде, нашлось немало желающих присоединиться к княжеской дружине. Дарник отобрал из них тех, кто имел в городе подружек, согласных разделить со своим женихом тяготы дальнего переселения. Но и таких набралось полторы ватаги.

Путь назад занял времени в два раза меньше. До Свияги вообще ехали на нанятых повозках. Дальше двинулись на верховых и вьючных лошадях. Расчищать чуть заметную просеку не останавливались – пусть этим занимаются следующие походники, лишь бы скорей добраться до Северска. Там уже тревожились за пропавшего князя. Далекое конское ржание и развивающееся знакомое знамя заставили усатых и бородатых гребцов подпрыгивать на месте и радостно вопить, как малые дети.

Дарник придирчиво осмотрел возведенные постройки: двухъярусную вежу, баню, кузницу, частокол, выговорил, что не готовы конюшня и вторая вежа-гридница. Потом объявил прибывшим с ним женатым перегудцам:

– Вот здесь до осени и проживете. Это будет для вас боевым испытанием. Потом заберу вас в Липов уже не как ополченцев, как полноправных гридей.

Оставив приунывшим перегудцам всех лошадей, два камнемета и троих арсов-десятских, княжеская дружина погрузилась на ладьи и отплыла вниз по реке. Арсы охотно меняли на веслах гребцов, часто дул попутный ветер, и ладьи летели как на крыльях.

Развалясь на корме передней ладьи, у рулевого весла, Рыбья Кровь испытывал редкое наслаждение оттого, что за все время не пришлось ни на кого нападать и ни одного человека не обидеть (повешенные в Перегуде гриди были не в счет). Вот оно, то самое чистое, с доброй целью проложить путь к другим людям, путешествие, о котором он столько мечтал! В предстоящий военный поход он пошлет Быстряна, а сам на ладьях отправится в верховья Липы и построит там новый город, где будут жить бывшие воины, которым уже не надо никому доказывать свою доблесть, а хочется выращивать хлеб, умножать коровьи стада, учить грамоте детей. Вместо дирхемов у них будет пшеничное зерно, и богатеть они станут не вдруг, а по самой капельке, но каждый год. Потому что если богатеть сразу и вдруг, то это искажает человеческую жизнь, вносит в нее беспокойство и страх, что ты делаешь что-то не то и не так, как следует.

7

Возле Малой Глины встретились высланные Быстряном дозорные, которые сообщили, что в Липове собралось полторы тысячи воинов, которые от безделья уже начали безобразничать, угрожая разграбить город, если князь в ближайшее время не явится. Ну вот, опять начинается, с тихой яростью подумал Дарник.

Встречать княжеские ладьи на пристань вышли все липовчане и все пришлое воинство. Действительно, чужаков было вдвое больше. Рыбья Кровь опасался, как бы чужаки не крикнули чего-нибудь слишком оскорбительного, на что пришлось бы немедленно резко отвечать. Но все обошлось – если в приветственных выкриках и проскальзывало что-то обидное, то это легко можно было принять за грубую и низкую похвалу, свойственную черному люду. Липовцы же сразу узнали провинившихся гридей из Перегудской крепости, что только усилило общий восторг.

– Неужели до Перегуда добрались?

– Вот это да!

– Ну и князь! Все у него получается!

Любому приятно услышать такое. Не заходя на войсковое дворище и в городец, Дарник направился в левобережный стан пришельцев. Разумеется, даже видимости привычного порядка там не было ни малейшей. Вразнобой стояли шалаши, палатки, шатры, повозки, коновязи, отхожие места. Никаких прямых коротких проходов между ними. Сопровождавшие князя сотские настороженно поглядывали на Дарника, ожидая от него сердитых замечаний. Но Дарник молчал. Он уже заметил ту особенную разницу с прошлогодним войском, о которой недосказал гонец. Если прежде в Липов приходили те, кого не брали в другие ополчения, то теперь добрую половину составляли бывалые опытные воины, которые явились уже сложившимися ватагами и, судя по всему, вряд ли откажутся от своей обособленности. Мало смущаясь холодностью молодого князя, они задавали ему разные вопросы, вызывая на разговор. Когда дальнейшее молчание грозило перерасти в ссору, Дарник коротко произнес:

– По сигналу трубы всем построиться на лугу.

И, не оглядываясь, пошел назад.

– Хоть ты сражайся с ними, никого не хотят слушать, – посетовал обратной дорогой Меченый. – Они в поединках уже троих наших покалечили.

– А наши у них только двоих, – счел нужным уточнить Борть.

– Весь овес и хлеб уже перевели, – пожаловался поспевавший сзади Лисич.

– Я, кажется, видел на берегу Голована, позови его, – приказал князь Селезню, а Быстряну велел собрать и вооружить все отдыхающие крепостные смены и послать гонцов за воинами на дальние вежи.

На войсковом дворище Дарника встречали радостная Черна и Фемел с ромейским зодчим, желая показать князю начатые каменные работы, но Дарнику было не до них. Едва явился Голован, князь заперся с ним в советной горнице, чтобы побеседовать с глазу на глаз.

– Мне от вас нужно сто пятьдесят бойников, – заявил он сотнику арсов. – Пятьдесят будут десятскими и вожаками, сотня станет катафрактами.

– Но мы собирались в другой поход, – попробовал возразить Голован.

– Как хочешь уговаривай, но полторы сотни пусть идут со мной. И завтра сто из них должны быть здесь.

Дарник не добавил: «Иначе вся моя силища навсегда истребит ваше городище», однако Голован его понял.

Когда три отдыхающие крепостные смены в полном вооружении собрались, Рыбья Кровь велел всем переправляться на левый берег. Сильное это получилось зрелище – быстро входящие и выходящие из воды всадники в сверкающих шлемах и одинаковых плащах и громыхающие по доскам наплавного моста пешцы со щитами, пиками и сулицами. Левобережный стан мигом пришел в испуганное движение, многие даже хватались за оружие и надевали доспехи, не зная, что2 у столь рьяно переправившихся дарникцев на уме.

Маланкин сын вместе со своими дружинниками и развернутым княжеским знаменем перешел по мосту через Липу последним. По сигналу трубы крепостные полусотни и конница построились четырьмя равными прямоугольниками. Напротив них тесной толпой собралась вся левобережная вольница.

– Кто хочет в походе быть моим союзником, пусть останется на месте, кто собирается войти в мое войско, пусть отойдет в сторону, – дождавшись тишины, произнес князь.

– А твои союзники для тебя кто?.. А какая нам будет добыча?.. А кормить нас ты тоже будешь?.. – сразу же раздались дерзкие голоса.

– Своих вожаков давайте, с ними буду договариваться, – отвечал им Дарник.

Толпа ополченцев разделилась на две части. Меньшая осталась на месте, бо2льшая отошла в сторону, указанную князем. Рыбья Кровь сделал знак, и липовцы вместе с ополченцами, обогнув Островец, двинулись вверх по течению Липы, чтобы разбить там отдельный стан.

К Дарнику подошел один из вожаков «союзников», бродник по имени Сечень.

– У меня сотня гридей, – сказал он. – Мы готовы во всем слушаться тебя, князь, и служить там, где скажешь, только позволь нам быть, пока не освоимся, вместе.

Открытое умное лицо бродника внушало доверие, и то, что он догадался побыстрей отделиться от «союзников», говорило о его прозорливости.

– Покажи мне своих, – потребовал Дарник.

Сечень махнул рукой, и из толпы «союзников» дружно выступила сотня, опоясанная мечами и клевцами бродников.

– У нас с собой тридцать коней, – поторопился добавить Сечень, дабы князь не принял их за лошадиных нахлебников.

– Хорошо, – разрешил Дарник, и бродники кинулись собирать свое имущество, чтобы следовать за липовцами.

Оставив вожаков и десятских заниматься пополнением, Рыбья Кровь вернулся в войсковое дворище рядиться с вожаками «союзников». Те явились на правый берег с некоторой опаской, в доспехах, многие с телохранителями под видом выбранных ватагами ходоков. Дарник и бровью не повел, радушно пригласив всех в советную горницу, где за княжеским столом могло усесться от силы человек пятнадцать, и словно не замечал, как за ним пытаются разместиться больше тридцати приглашенных. Часть «ходоков» сами вожаки выставили за дверь.

Переговоры прошли достаточно напряженно. Согласившись при условии, что бывалые гриди должны получать добычи втрое против новичков-ополченцев, князь наотрез отказался признавать пленников и пленниц за теми, кто их захватил. Сказал:

– Так все войско во время сражения разбежится хватать себе, что получше, вместо того чтобы добить врага до конца. Пленницами я привык награждать всех сам по их храбрости и на следующий день. Этот порядок никто нарушать не будет.

Далее заговорили о тех местах, где должны располагаться те или иные ватаги в стане и во время движения походной колонны. Чтобы унять препирательства, пришлось даже прибегнуть к жребию. Долгие споры, казалось, подходили к концу, когда князь снова веско произнес:

– А теперь о главном. Как быть, если одни отряды будут сражаться больше других и понесут бо2льшие потери? Как мне наказывать тех, кто без приказа начнет битву и первым отступит? Как поступить, если понадобится строить сторожевые вежи и оставлять в них до зимы крепкие ватаги?

Вожаки молчали, не имея уже сил на дальнейшие споры.

– Подумайте об этом и завтра к полудню скажете мне свое слово, – рассудил Дарник и отпустил вожаков восвояси.

Их место заняли тиуны-сотские, желая знать, что будет с пришлыми гридями дальше. Но князя больше интересовало, все ли готово к походу и сколько ладей пришло в Малый Булгар.

– На тысячу бойников всего в достатке, – ответил Быстрян. – На две тысячи всего будет не хватать. В Булгар пришло шесть ладей из Перегуда, две из Толоки и четыре готовы отправиться из Липова. Но на них можно посадить не больше четырех сотен бойников. Ты опять не говоришь, куда мы идем. Гриди волнуются. Да и нам, твоим сотским, обидно.

– Разве, идя на охоту, ты знаешь, кого добудешь? – усмехнулся Дарник.

– Военный поход не охота, – резонно заметил Быстрян. – А мы не твои загонщики. Когда знаешь, куда идешь, по-иному и готовиться будешь.

По чуть заметно пронесшемуся вздоху понятно было, что остальные воеводы разделяют его мнение.

– Если завтра арсы не пришлют свою сотню – пойдем на Арс, если пришлые гриди завтра подчинятся – пойдем снова на Казгар, если не подчинятся – поплывем на юг.

Сотские молчали, слова князя их окончательно запутали.

– Сотню бродников уведешь завтра с утра с двумя колесницами за Бугор, – сказал Дарник Лисичу. – Покажешь им, как наступать и отступать с колесницами.

– Десять колесниц переправить в Островец. – Этот приказ предназначался Меченому. – С двойным запасом орехов и яблок.

– Их шестьсот мечей, а у нас надежных воинов втрое меньше, – вставил Быстрян. – Может, лучше просто прогнать?

Все понимали, что речь идет о «союзниках».

Князь не ответил, велел всем разойтись и остаться одному Бортю. С ним он обсудил, как поступить с вожаками пришлых гридей.

Ночь прошла спокойно, объятия Черны были умиротворяюще сладки, и Дарник на время выбросил из головы все неприятные мысли. Наутро успел даже принять Фемела и осмотреть вместе с ним начатые каменные постройки. Заметив невнимательность князя, ромей спросил:

– Неужели хочешь устроить резню всех этих наемников?

– Почему ты так решил? – невольно насторожился Рыбья Кровь.

– У тебя на лице это написано.

– Мое лицо не для твоего чтения, – резко ответил князь. – Второй раз попытаешься его читать – будешь немедленно повешен.

– Да я разве против? Я же не в осуждение. Я просто так сказал, – лепетал не на шутку перепуганный главный дворский.

Когда дозорные сообщили о приближении сотни арсов во главе с Голованом, Рыбья Кровь приказал им переправиться через Липу на верхнем броде и присоединиться к стану ополченцев. Чуть позже из толокских селищ прибыло еще с полсотни гридей. Теперь «надежных» собралось до четырех сотен. И хоть «союзников» по-прежнему оставалось в полтора раза больше, это уже не беспокоило Дарника, смущала лишь сама необходимость проливать кровь и бессмысленно терять своих воинов.

Тем временем вожаки пришлых гридей, как следует накричавшись в своем стане и придя к общему решению, ровно в полдень пожаловали на войсковое дворище. Теперь их было заметно меньше, так что все смогли поместиться за княжеским столом. Дарник, однако, повел их не в хоромы, а на конюшню – показать только что привезенных из Остёра остромордых кобылиц.

– Все ли согласны беспрекословно слушаться меня в походе? – спросил он после осмотра кобылиц.

– Все, – шагнув вперед, за всех сказал самый старший вожак.

– Мечи на землю! – Приказ Дарника являлся одновременно и условным знаком. Вмиг с обоих концов конюшни выскочили притаившиеся там с лепестковыми копьями бортичи.

Как ни быстро все произошло, а один из вожаков успел выхватить нож и метнуть его в князя. Нож, ударившись о надетый под одежду стальной доспех, отлетел в сторону. Это послужило сигналом бортичам, и они в два-три движения перекололи всех вожаков, многие из которых даже не сумели выхватить мечи. Дарник был раздосадован – он собирался захватить вожаков живыми. Но делать нечего: как получилось, так получилось.

Перебравшись по подвесному мостику на левый берег, князь скомандовал выступление заранее подготовленному липовскому войску. Столпившиеся на деревянных срубах ополченцы издали наблюдали за происходящим. Сначала из Островца вперед вынеслись десять колесниц и, с ходу развернувшись, съехались перед станом «союзников» в неприступную стену. Следом сотня жураньцев высадила по краям колесниц две полусотни щитников и лучников и отошла дальше, на правый фланг. С левого бока образовавшейся дуги прискакали и построились арсы. Сзади к колесницам трусцой бежали еще две полусотни пешцев. Пришлые гриди бросились суматошно надевать доспехи и опоясываться мечами. Самое время было напасть на их смешанные ряды, но Дарник медлил.

Вот протрубила труба, и князь на коне приблизился к крайним, ничем не огражденным шалашам «союзнического» стана. Толпа со страхом и враждебностью смотрела на него.

– Где наши вожаки? Верни их назад! Зачем свой нрав и силу показываешь? Мы просто так не дадимся! – выкрикивали из толпы.

Рыбья Кровь повелительно поднял руку, все смолкли.

– Вчера у меня было терпение, сегодня терпения нет, – громко произнес он. – Или вы будете слушаться меня, или умрете!

– А уйти нам дашь? – раздался звонкий молодой голос.

– Вы слишком сильные и опытные воины, чтобы отпустить вас с оружием. Можете уходить, но только без своих мечей, – ответил князь.

– А ты нам в спину не ударишь? – спросил все тот же звонкий голос.

– Я воюю с воинами, а не со смердами. А без мечей вы все смерды.

– А к себе нас возьмешь? – это уже спрашивал бородач из первого ряда.

– Нет. Вчера надо было выбирать, – не согласился Дарник. – Я все сказал. – И он шагом поехал к колесницам.

Липовцы и арсы напряженно ждали. Ни на что без вожаков не могли решиться и «союзники». Дарник подал знак, и через головы толпы полетели железные яблоки, круша дальние палатки и шалаши, раня лошадей у коновязей.

– А-а-а! – раздался среди пришлых гридей чей-то истерический вопль, толпа всколыхнулась, и все в панике бросились в разные стороны: кто-то седлал лошадь, кто-то бросал на повозки пожитки, кто-то налегке мчался в прибрежные кусты. Мечи не оставляли, они были слишком ценным оружием, бросали щиты, копья, большие секиры и палицы – все, что мешало бегству.

Арсы, не в силах побороть инстинкт охотника, тронули было лошадей, чтобы преследовать беглецов, но князь решительно поскакал им наперерез:

– Не трогать! Все назад!

Помилование гридей должно было уравновесить казнь их вожаков. Видя, как улепетывают вчера еще грозные наемники, дарникцы хохотали, посмеивался и Дарник, очень довольный таким исходом. Не нужно было даже вглядываться в лица воинов, чтобы «слышать» их гордость за своего предводителя, под надежной защитой ощущали себя и жители Липова, час назад опасавшиеся большого кровопролития, а новички-ополченцы, те вообще смотрели на Дарника с девичьим трепетом, воочию убедившись в истинности многочисленных рассказов о нем.

Следующие несколько дней прошли в перераспределении воинских подразделений, восемьсот ополченцев влились в четыре сотни короякцев, липовцев и арсов, образовав три неполные хоругви, которые продолжали пополняться за счет прибывающей молодежи из лесных селищ.

Каждой новой ватаге были приданы шесть – восемь опытных гридей и бойников, чтобы быстрей научить их походным и боевым навыкам. И уже не только вожаки и полусотские, а и двадцатилетние ветераны ставили новичков в ряд и показывали, как бросать одним залпом сулицы и закрывать щитами себя и своего товарища. Здравый смысл, однако, подсказывал все же иметь под рукой крепкие боевые части, поэтому команды колесниц и сотня катафрактов состояли из самых проверенных и умелых короякцев и липовцев.

Дарник почти не бывал теперь в Островце, переложив груз военного обучения на плечи хорунжих и сотских. Много появилось иных забот: кому и сколько выделить земельных угодий, где кому строиться в Посаде, кого определить главными войсковыми поставщиками, где разрешить и запретить рубку леса, рыбные ловли, развешивание пчелиных бортей, какие привилегии предоставить землепашцам, чтобы они не уходили в ремесленники и ополченцы. Пользуясь присутствием князя, на него обрушили массу мелких судебных разбирательств. Правой рукой Дарника вновь стал Фемел, с готовностью предлагая ромейский управленческий опыт в подобных делах. Это он подсказал назначить крупный судебный сбор в казну – жалобщиков тут же уменьшилось раза в три.

Как-то княжеский выезд перехватил неожиданно появившийся из своей ссылки Кривонос и стал умолять вернуть его в Липов. Дарник с удивлением обнаружил в себе основательную злопамятность – возвращать провинившегося соратника не хотелось.

– Наведешь пеший путь до Северска – вернешься, – сказал он бывшему сотскому.

– Наведу, только дай мне людей и казны, – обрадовался Кривонос.

– С казной любой может. Бери в долг, нанимай работников и делай, – Дарник скорее шутил, чем говорил серьезно.

Но Кривонос воспринял его слова как приказ.

– Дай хотя бы грамоту на это дело, – попросил он. На следующий день вернулся в свой дом в Липовском посаде и горячо принялся искать деньги и нанимать работников.

Для Дарника это стало настоящим открытием – оказывается, возможно управлять людьми и таким способом. Неплохо бы и другим тиунам не повышать жалованье, а урезать, чтобы служба была для них не корыстью, а честью. Столь же категорическим отказом ответил он на просьбы Саженки взять ее снова в поход – входить в одну и ту же воду дважды не хотелось. К его удивлению, и другие воеводы, не сговариваясь, не брали с собой своих жен.

Трое хорунжих, Быстрян, Меченый и Борть, рьяно занимались подготовкой своих хоругвей, удивляясь при этом, что князь не уделяет никакого внимания предстоящему походу и не говорит, кому оставаться дома.

– А чего тут много думать, – отвечал им Рыбья Кровь. – Выйдем и все решим. Кому идти, а кому оставаться.

Его загадочные слова прояснились, когда одним солнечным утром стан на левобережье был разбужен звуком трубы, и вместо боевых занятий ополченцы переправились на правый берег Липы, подхватили там тридцать повозок и двадцать колесниц и двинулись с ними по южной дороге. Заполошно скакали вдоль колонны гонцы и вожаки, стремясь никого и ничего не забыть, дергано вышагивали пешцы, не входя еще в неторопливый, сберегающий силы ритм движения, не держали строя всадники на беспокойных от общей сумятицы конях, наезжали друг на друга повозки и колесницы.

– Так мы уже в походе или нет? – не могли взять в толк сотские.

– В походе, – успокаивали их хорунжие, уже понимая, чего хочет Дарник: освободиться по дороге к Малому Булгару от слабых и невыносливых ополченцев.

Князь был здесь же, проезжал вдоль колонны туда и обратно, иногда спешивался и на своих длинных ногах легко обгонял медленно двигающееся войско, словно для него это являлось увеселительной прогулкой, и только. Внезапный ливень еще больше раззадорил его. Побеждать стихию и собственную усталость – что может быть приятней? Глядя на бодрость военачальника, веселее шагали пехотинцы, выпрямлялись всадники, молодцевато подбоченивались колесничие и возницы. Иногда Дарник останавливался, и Селезень тут же доставал чернильницу и тонкую бересту, чтобы князь мог послать нужное распоряжение в оставшийся позади Липов.

Шли в доспехах, с мечами и клевцами за поясом. Щитникам разрешено было лишь положить на повозки щиты, а лучникам – боевые цепы и двуручные секиры. Стараниями Меченого вес доспехов у пешцев был уменьшен до двадцати фунтов, но и они через десяток верст непосильной тяжестью начали давить на непривычные плечи. Еще не успели достигнуть полуденной стоянки, как увидели нагоняющие их с попутным ветром ладьи, везущие военные припасы: переносные камнеметы, разобранные большие пращницы, ящики с подковами и наконечниками стрел, запасное оружие и одежду, а также съестное: муку, крупы, вяленую рыбу, копчености. Ополченцы провожали их завидными глазами.

Две дневные стоянки и одна ночная были подготовлены заранее, тем не менее к исходу второго дня, преодолев восемьдесят верст, новобранцы оказались изрядно вымотанными. Малый Булгар уже превратился в настоящее городище с банями, торжищем и деревянной пристанью. Многие булгары, включая и пленных, за зиму и весну женились на местных невестах и вполне освоились на новом месте, засеяв огороды и заведя домашний скот. Неженатые горели желанием присоединиться к дарникскому войску.

Как хорунжие и предполагали, во время двухдневного отдыха в Булгаре Рыбья Кровь произвел большой смотр всему войску и четыре сотни ополченцев выбраковал: две должны были набираться сил и ждать, когда за ними вернутся ладьи, а две под началом Быстряна возвращаться со всеми повозками в Липов. Его хоругвь и сотню катафрактов Дарник передал сотскому арсов Головану.

– Ты единственный, на кого я могу положиться в Липове, – объяснил он главному воеводе. – Готовь еще больше домов и земли под пашню, никто не знает, что мы идем не за дирхемами, а за людьми.

С судовыми командами и булгарским пополнением у Дарника оставалось десять полных сотен бойцов. Почти половину разместили на ладьях, еще двести ополченцев погрузили на большие плоты, привязанные к ладьям, а коннице и колесницам предстояло двигаться берегом.

Сам князь поплыл на боевой ладье норков. Она была в полтора раза длиннее привычных словенских судов и даже за счет одного своего вытянутого корпуса двигалась заметно быстрей, не говоря уже о почти двойном количестве гребцов. Испытав ладью на широком русле Липы в скорости и разворотливости, Дарник остался ею очень доволен и решил на будущее строить только такие суда.

Те, кто поплыл вместе с князем, сильно ошиблись, думая, что им особенно повезло. Дарник, как и при движении походной колонны, то пропускал караван судов мимо себя, то вырывался далеко вперед, осваивая прямо на ходу систему дальних сигналов о взаимных действиях всех ладей: кому оставаться на середине русла, кому куда направляться и высаживаться, и так далее.

Поначалу плыли с криками и улюлюканьем, ладьи устраивали между собой гонки, поднимая тучи брызг, или возились с парусами, не успевая поймать нужный ветер и крутясь из стороны в сторону. Особенное веселье царило на плотах, где сталкивали в воду зазевавшегося ополченца и бросали ему конец веревки, или на ходу пытались ловить рыбу удочками. Дарник замечаний не делал – пусть потешат себя. Часто останавливались, поджидая береговой отряд, иногда приходилось даже устраивать для них переправу через неширокие, но труднопроходимые речные притоки. На ночевках обносили стан легкой булгарской изгородью из жердей с натянутыми между ними полотнами. Из-за жары палатки ставили лишь сотские и хорунжие, да и Дарник чести ради считал необходимым ночевать в просторном сарнакском шатре, рядовые воины в живописных позах устраивались прямо на земле, завернувшись в плащи. Несмотря на отказ вожаков от наложниц, женщины в войске все же были: пожилые «мамки», увязавшиеся за своими сыновьями и мужьями в качестве поварих и прачек. Рыбья Кровь согласился их взять, потому что по себе знал, как угнетающе действует постоянное присутствие вокруг одних мужчин.

Селища и городища попадались редко, да и те, стоило флотилии приблизиться, тут же пустели, женщины и старики угоняли скот в леса, оставляя на берегу конные ватаги вооруженных мужчин, готовых обстрелять незваных пришельцев из луков и тоже ускакать в лесную чащу. Многолюдные ладьи с верховий Липы пока еще означали для них лишь набег хищных арсов. Дарник все селения наносил на карту, отмечая наиболее подходящие места для будущих сторожевых веж.

Когда через несколько дней выбрались на Танаис, селений на берегах стало больше, и их жители никуда не прятались. Эти земли принадлежали вольным бродникам, которые всегда могли рассчитывать на военную помощь из соседних городищ. Вскоре миновали реку Медяницу, в чьем верховье находился Остёр, и все поняли, что цель похода не итильский Казгар, а Хазария, а может, даже ромейские города на Сурожском или Русском море.

8

Еще один левый приток Танаиса, река Ловля, отделял хазарские земли от земель русов. Чуть ниже ее впадения в главный водный путь стояла хазарская пограничная крепость Турус. В задачу ее гарнизона входило следить за плывущими с верховьев русских и словенских рек ладьями и выяснять, куда и зачем они идут. О караване липовских судов с плотами и береговой конницей здесь уже знали, но полагали, что это войско движется по какой-либо тайной договоренности с хазарскими воеводами, о чем им просто не сочли нужным сообщить.

Крепость была совсем невзрачная, с традиционным рвом и валом, поверх которого шел однорядный тын. Ее уязвимость подчеркивалась тем, что она стояла на левом низком берегу, зато на правом, гористом, всего в одной версте виднелась сторожевая каменная вежа, с которой из крепости существовала сигнальная связь. Поэтому гарнизон крепости чувствовал себя вполне спокойно, по сигналу, переданному в каменную вежу, ему всегда готов был прийти на выручку из Калача большой хазарский отряд. Не дойдя до крепости полутора стрелищ, Дарник велел сушить весла, якобы чтобы принять лодку с пограничным нарядом, а на самом деле поджидая сильно растянувшиеся сзади суда. Рассматривая укрепления Туруса, он обратил внимание, что выходящая к реке ограда еще меньше, чем частокол на береговом валу, то есть просто саженный забор на двухаршинном речном обрыве. В двух местах берег был сильно подмыт речными волнами, так что забор подступал вплотную к воде, было даже удивительно, как он еще не падал в нее.

– Приготовить арканы, – приказал князь ладейщикам.

Пятерым гонцам он дал точные указания, и те, нырнув прямо в воду, поплыли к другим ладьям. Камнеметы на всех судах были в снаряженном состоянии, их оставалось лишь зарядить, а гребцам положить себе под ноги обнаженные мечи.

Ничего не подозревая, пограничный наряд сначала хотел причалить ко второй ладье, откуда ему указали плыть к головной. Ступивший на борт хазарский старшой с круглой матерчатой шапочкой на бритой голове сразу почувствовал неладное. С беспокойством оглядел гребцов и воинов в доспехах, замер взглядом на камнемете на носу судна и только потом повернулся к Дарнику.

– У нас с князьями русов вечный мир и выгодная торговля, – напомнил он после обычного обмена приветствиями. – И хорошим воинам мы всегда найдем подходящее дело.

– Мы бы тоже хотели иметь здесь свою пограничную крепость, – не очень учтиво перебил его Рыбья Кровь.

Старшой воспринял его слова как похвалу Калачской крепости, занимающей столь выгодное положение.

– Зачем? Мы вполне справляемся с осмотром как ладей русов, так и всех прочих торговых людей. Близкое соседство вооруженных воинов ни к чему хорошему не приводит. На такую крепость нужен большой договор между вашим и нашим каганом.

– Значит, вы не разрешаете нам строить рядом свою крепость? – невозмутимо уточнил Дарник.

– Если будет большой договор, то пожалуйста. – Насторожившись, хазарский старшой старательно подбирал слова.

– Ну что ж, тогда в ожидании большого договора нам придется занять вашу собственную крепость.

По знаку Дарника наряд быстро связали, и десятки весел дружно легли на воду. В крепости при виде быстро двинувшихся судов подумали, что глупый караван русов намерен проскочить мимо без должного досмотра, и немедленно нужные гонцы вскочили в седла, готовые предупредить Калачскую крепость, располагавшуюся ниже по течению, о таком нарушении.

Но караван не пошел мимо, а, развернувшись, устремился на приступ крепости со стороны речной глади. Ладьи пристали точно к имеющимся двум береговым подмывам, проскрежетав днищем по речному песку. Низкий береговой обрыв пришелся вровень с бортом ладьи. Залп орехами четырех камнеметов снес головы испуганных дозорных, высунувшихся над частоколом. В воздух взвились множество арканов и намертво легли на заостренные колья ограды. Десятки крепких рук потянули за арканы, часть частокола тут же накренилась и при следующем рывке опрокинулась в реку. На берег с бортов судов прыгали уже воины и лезли в проломы, к ладьям причаливали другие ладьи, с них воины переходили на берег и мчались за передовыми ватагами.

Несмотря на полную непривычность к такого рода действиям, все вышло на редкость дружно и слаженно, как не получилось бы даже после многих учений. Гарнизон Туруса почти не оказывал сопротивления. Половина воинов выскочила из гридниц в одних рубахах, не очень понимая, что надо делать. Дарнику, прыгнувшему в пролом в числе первых, больших трудов стоило остановить едва не начавшуюся было резню.

Двое убитых и семеро раненых – вот во столько обошелся дарникцам захват пограничного укрепления. Два десятка убитых и раненых и полсотни пленных – со стороны хазар. Человек тридцать успели скрыться в прибрежных камышах. Липовцев сильно разочаровали доставшиеся трофеи: полсотни лошадей, вооружение для сотни воинов и дюжина рабынь, готовивших еду и стиравших белье, – это действительно был исключительно сторожевой пост, не взымающий с торговых караванов никаких пошлин и поборов.

Дарник не сомневался, что, несмотря на сумятицу, гонцов хазары успели послать о помощи. По крайней мере, с каменной вежи на правом берегу все было прекрасно видно. Основной стан принялись разбивать рядом с Турусом – маленькая крепость на могла вместить всех липовцев. Пока ставили палатки и ограду, появились конные сотни с колесницами. Ладейщики встречали их веселыми подначками:

– Медленно тянетесь, приходится тут сражаться без вас.

Легкая победа вселила в новичков-ополченцев чувство небывалой уверенности в себе, которой отнюдь не было в их князе. Вызванный для допроса раненый турусский воевода злорадно предрекал гибель дарникскому войску: мол, не было еще, чтобы такой набег остался без должной кары. Устрашая, говорил о тысячах гурганцев, алан, горцев, наемных ромеев и русов, которые непременно обрушатся на голову дерзких липовцев. Больше всего Рыбью Кровь смутило упоминание о трех больших диремах с ромейским огнем, которые уже завтра приплывут из Калача и пожгут все их ладьи.

Вместе с Меченым Дарник отправился вдоль берега определить места для установки против дирем больших пращниц. Их внимание привлекло селище бродников в полутора верстах ниже по течению реки: белые глинобитные домики с садами, хлевами и огородами за невысоким плетнем. Стоило конному отряду приблизиться, как селище тут же опустело, даже скотины не стало, только заполошные куры и несколько разгуливающих на свободе свиней остались. Дрожащие верхушки камышей ясно указывали путь, по которому уходили легкие лодки бродников. Дарника разбирало любопытство: неужели они и коров в свои лодки взяли? Позже он узнал, что коров просто привязывали к лодкам, и они нисколько не сопротивлялись, давно приученные к таким действиям.

Селище с трех сторон окружали топкие места, поэтому оно хорошо подходило как для неожиданной атаки, так и для защиты со стороны берега, и меченцы немедленно приступили к сборке двух пращниц, а дружинники князя взялись возводить преграду из веток деревьев и кустов на единственной твердой дороге. В самом селище Дарник настрого приказал ничего не трогать, резонно полагая, что коль скоро оно снабжало съестными припасами хазар, то точно так же будет снабжать и липовский гарнизон.

Через какое-то время из камышей выбрались двое бойких старичков узнать, что именно собираются делать в их селище неожиданные пришельцы. Один из них говорил так невнятно, что другому приходилось переводить его речь.

– Погостим у вас немного, вы не возражаете? – приветливо ответил им князь.

Осмелев, старички осмотрели собираемые пращницы и все поняли.

– Хазары потом скажут, что мы вам помогали, и пожгут селище, – сказали они, вновь подступив к Дарнику.

– Так вы за хазар или все же за нас, ваших соплеменников? – развлекаясь, полюбопытствовал Рыбья Кровь.

– Вы пришли и ушли, а хазары здесь всегда, – строго отвечали старички.

К ним неожиданно присоединился вынырнувший из береговых зарослей третий бродник, молодой мужчина со строгим лицом. Это был тот самый торговец лошадьми, у которого Дарник выиграл в шахматы-затрикий дорогого аргамака. Звали его Буртым, и сейчас он не преминул напомнить словенскому военачальнику об их прежнем знакомстве:

– Цел ли твой выигрыш?

– Цел и оставлен улучшать княжеский табун.

Две улыбки и одно дружеское рукопожатие, и все мгновенно изменилось. Узнав, что Дарник намерен навсегда оставить Турусскую крепость за собой, Буртым, хорошо осведомленный о славных победах липовского героя, сейчас же ему поверил и взялся во всем помогать.

По его совету пращницы перенесли в другое место. На выходе из селища имелся невидимый с реки за камышами выступ каменистой земли с буграми и деревьями, с которого Танаис просматривался и вверх и вниз по течению. Берег здесь был усеян крупной и мелкой галькой, подходящей в качестве метательных снарядов. Даже Меченый не мог ничего возразить против переноса сюда пращниц.

Ночь прошла спокойно. Наутро войско взялось готовить Турус к обороне: чинили поврежденную ограду, укрепляли смотровые вышки, превращая их в боевые башни с камнеметами на верхней площадке, рыли ров и насыпали вал вокруг своего стана, собирали еще пять пращниц, направленных в сторону реки. Как быть с ладьями, Дарник не знал. Явившийся в Турус с дюжиной родных и двоюродных братьев, Буртым предложил у самых быстроходных судов срубить мачты и затаить их в камышах, чтобы, погнавшись за остальными ладьями, хазарские диремы подставились под внезапный удар сбоку. Так и решили сделать.

К полудню дальние дозоры сообщили о трех больших судах, идущих к Турусе снизу, чуть позже пришла весть о приближающемся с юга конном войске в черных одеждах. Это были знаменитые гурганцы, умеющие на скаку подцепить копьем женское кольцо. Про них Маланкин сын слышал еще от Вочилы, мол, в отличие от других степняков они никогда не избегают рукопашной схватки, а даже сами к ней всегда стремятся, прекрасно владея всеми видами оружия.

Взяв с собой катафрактов, арсов и сеченцев с пешцами за спиной, Рыбья Кровь немедля двинулся им навстречу. Сзади едва поспевали десять колесниц. В двух верстах от Туруса оба войска встретились.

Пять сотен гурганцев, вооруженные длинными пиками, луками и мечами, трусили широкой колонной в сопровождении десятков двуколок с конскими доспехами. При виде липовцев они, вместо того чтобы с ходу атаковать, остановились и принялись надевать конские доспехи на своих лошадей.

По знаку Дарника пешцы спрыгнули на землю, а катафракты пересели с запасных коней на боевых с уже надетыми доспехами. Забыты были все прежние навыки по дальнему обстрелу и победе на расстоянии. Не давая гурганцам построиться, катафракты, а за ними остальные конники с пиками наперевес ринулись на них. Два войска сшиблись в чистом поле.

Князь с двумя ватагами дружинников не лез в гущу сражения, выжидал, что будет дальше. Построившиеся пешцы и колесницы, боясь попасть в своих, тоже бездействовали. Гурганцы достойны были идущей о них славе – сражались умело и яростно. Их подвело отсутствие должного построения, пока передняя сотня истреблялась липовцами, остальные находились в столь тесной мешанине, что не имели возможности прийти на помощь соратникам. Начатый пешими лучниками и камнеметами обстрел задних рядов гурганцев еще больше усилил их сумятицу. Давя друг друга, хазарское войско стало отступать. Арсы и сеченцы только этого и ждали. Поймав боевой кураж, они вдвое усилили натиск, и отступление гурганцев превратилось в бегство. Но даже в бегстве некоторые из них ухитрялись оборачиваться и стрелять из луков в своих преследователей.

Убедившись, что это сражение выиграно, Дарник оставил небольшой отряд для сбора трофейного оружия, а остальных повел назад, к крепости. Там речное сражение уже тоже закончилось, однако с достаточно сомнительным результатом. Уничтожить удалось лишь одну дирему, две другие отошли с незначительными повреждениями. У дарникцев было полностью разбито, сожжено и потоплено пять судов, и это при том, что удался и неожиданный боковой удар безмачтовых ладей, и обстрел пращницами с берега. Ромейский огонь оказался более смертоносным оружием, чем все липовские камнеметы вместе взятые. И победа досталась дарникцам только потому, что у противника кончился запас горшков с горючей смесью. Убитых, сожженных и утонувших ополченцев было за полторы сотни. Подсчет потерь в сухопутном сражении радовал больше: на пятьдесят убитых конников приходилось две с половиной сотни убитых гурганцев (вошедшие в раж арсы пленных не брали, кровожадно добивая раненых).

Неделю простояло липовское войско близ Туруса, приходя в себя и занимаясь строительными работами. Дарник не шутил, когда говорил, что намерен оставить хазарскую крепость за собой, и хотел превратить пограничный пост в неприступную цитадель. Ополченцы продолжали копать и насыпать второй оборонительный полукруг. Пригнанные с собой плоты раскатали по бревнышку и стали возводить из них трехъярусные боевые башни, две из них возле берега реки обкладывали еще камнями, чтобы обезопасить от ромейского огня. Усиленно ловили и вялили рыбу, заготавливали сено, арсы с сеченцами устроили в степи большую загонную охоту, накормив свежим мясом все войско и наготовив впрок солонины и копченостей. Лисич со своими обозниками покупали у бродников и сколачивали сами боевые повозки и колесницы. Все ладьи, кроме одной норковской, князь отослал в Малый Булгар за ополченским пополнением.

За это время мимо Туруса проплыло немало торговых судов. Лишь некоторые из них на всех веслах старались проскользнуть мимо, остальные послушно останавливались и не возражали против досмотра своих грузов. Торговых пошлин Дарник пока брать не велел, хотел лишь показать, что у Туруса теперь новые хозяева. Не возражал и против прохода торговых хазарских судов вверх по течению – воины могут воевать, а купцы пусть делают свое дело.

На пятый день со стороны Калача показалась дирема, войско быстро собралось и вооружилось. Двухъярусное судно со свернутым парусом и бесчисленным количеством весел горделиво двигалось по центру реки. На носу был поднят переговорный флаг. Дарник велел поднять такой же на смотровой вышке. Дирема остановилась напротив Туруса в добром стрелище от берега, и с нее в привязанную у кормы лодку спустились гребцы и переговорщики. Дарник принял их в своем сарнакском шатре, поставленном посреди крепости.

Калачские переговорщики хотели выяснить, почему липовский князь нарушил мирный договор, существующий между Хазарией и русским каганом, а также выкупить из плена турусского воеводу и еще двух знатных пленников.

– Танаис раньше назывался рекой Рус, – отвечал им Рыбья Кровь. – Разве вы спрашивали разрешения, когда пришли сюда, построили здесь свои крепости и стали взимать торговые пошлины?

– Но у нас существует договор с вашим каганом, его признают и ромеи, и магометане, – как неразумному ребенку объяснял Дарнику главный переговорщик, одетый в шелковые одежды. – Тебя накажут ваши собственные князья. Мы предлагаем тебе выплатить виру за причиненный ущерб в десять тысяч дирхемов и вернуться в свое княжество, тогда мы согласны забыть, что здесь произошло.

– Какое совпадение, – насмешничал липовский князь, – я тоже хочу взять с вас виру в десять тысяч дирхемов за все ранее взятые пошлины. Разве справедливость не выше случайно подписанных договоров? Заплатите виру, перестаньте брать с русских купцов пошлину, и я не трону ваш Калач.

– Я должен передать твое требование калачскому тархану, – уклончиво сказал переговорщик и перевел разговор на выкуп троих пленных, предлагая за них шестьсот дирхемов.

– Мы можем вернуть вам только пятьдесят пленных по пятьдесят дирхемов за каждого. Или так, или никак. – Дарник был категоричен.

Калачцы принялись спорить, доказывая, что существуют определенные цены, по которым выкупают тех или иных пленных, и никто не вправе их сильно завышать. Разозлившись, Рыбья Кровь приказал привести палача и трех знатных пленных.

– Правильно ли я понял, – ледяным голосом обратился он к переговорщикам, – что если я не вправе слишком завышать цену выкупа, то могу ее как захочу уменьшать?

Калачцы молчали, чувствуя какой-то подвох.

– Я предлагаю отдать вам всех троих за четыреста дирхемов. Но раз цена меньше, то и пленника должно быть меньше. Если вы согласны, то сейчас им всем отрубят по одной руке.

Такого поворота никто не ожидал. Пленные, поняв, в чем дело, решительно замахали руками, желая лучше в целости оставаться в плену. Переговорщики, посовещавшись между собой на своем языке, приняли условия князя. Немного погодя нужная сумма серебряных и золотых монет была отсчитана, и пленных по одному десятку стали перевозить на дирему. Дарник не мог отказать себе в удовольствии пошутить еще раз. Так как пленных было все же больше пятидесяти человек, он троих знатных хазар не пустил к лодке, говоря, что за всех пленных свыше условленного числа нужно доплатить особо. Калачцы подняли настоящий бабий крик.

– Ладно, – сказал Рыбья Кровь. – Забирайте всех.

Но всех так и не забрали, один из пленных, худенький юноша, почти мальчик, неожиданно бросился к ногам князя и на чистом словенском языке попросил разрешить ему остаться в дарникском войске.

– А почему ты просишься только сейчас? – удивился Дарник.

– Все говорят, что ты словенам, что воюют против тебя, отрубаешь руки, – отвечал мальчик.

– Ну, так это и сейчас не поздно сделать. Палача сюда, – приказал Дарник, едва сдерживая улыбку.

– А сейчас нельзя. Меня уже выкупили, и я пришел к тебе как вольный бойник, – бесстрашно глядя на сурового князя, объяснил юный словен.

Окружающие дружинники-арсы громко захохотали, так им понравился дерзкий мальчишка. Понравился он и Дарнику, и сначала его приставили в малую дружину быть у всех в услужении, а чуть позже перевели в услужение самому князю. Звали подростка Корнеем, он, как и Дарник, был из запрудников. Сбежав с приятелями из родного селища, он очень скоро остался совершенно один и, ничуть этим не смутившись, продолжил свой путь в южные земли. Слушая его веселую болтовню, Маланкин сын узнавал в нем себя: та же любознательность и бесконечная вера в то, что с ним не может случиться ничего страшного. Разница заключалась лишь в том, что Рыбья Кровь сразу стал собирать вокруг себя вооруженных соратников, а Корней продолжал путешествовать в одиночку: жил у степняков, ловил рыбу с бродниками, напросился в крепость к турусцам. Умел читать и писать, знал счет и мог легко объясниться на полдюжине языков. Но самым поразительным его даром была необыкновенная, прямо сказочная чувствительность. Если Дарник только в минуты тревоги и опасности мог почувствовать мысли и чувства окружающих людей, то Корней умел чувствовать окружающих в любом своем состоянии. Видимо, это качество да плюс еще неуемная живость и отзывчивость, заставлявшая его бросаться на помощь любому человеку в затруднительном положении, и оберегали Корнея в его скитаниях.

Привыкнув пользоваться знаниями и опытом людей гораздо старше себя, Дарник с изумлением обнаружил, что ему есть чему поучиться и у мальчишки, который был на два года его моложе.

– Я не люблю ни словен, ни русов, – заявлял иногда бывший пленный.

– Это почему же? – любопытствовал князь.

– Они бывают сначала злыми, а потом становятся добрыми. И от этого думают, что они хорошие, сердечные люди. Но ведь их первое зло никуда не делось, оно все равно осталось.

– В том, что женщины из умных девок превращаются в глупых баб, ничего удивительного, – рассуждал Корней в другой раз.

– И все-все превращаются? – подначивал Дарник.

– Конечно. Женщинам ведь неизвестно, кто им полюбится: умный или дурак, вот судьба и понижает им всем их бабий ум, чтобы не так обидно было любить глупого мужика. Ромеи – самые несчастные люди на свете, – снова вещал пятнадцатилетний умник.

– Не может быть! – посмеивался Рыбья Кровь.

– Они самые богатые и умные и думают, что все в мире можно решить с помощью правильно расставленных слов.

– А разве не так?

– Никому не нужна их правильность.

– Мне нужна. Я воюю, как написано в ромейских свитках, – возражал князь.

– А колесницы с камнеметами кто придумал?

– Ну разве что колесницы, – вынужден был согласиться Маланкин сын.

Спустя два дня после выкупа пленных липовское войско выступило на Калач. По слухам, в нем жили двадцать тысяч жителей и постоянно находился двухтысячный крепостной гарнизон. Чем не подходящая цель для восьми сотен словен, булгар и бродников? Нещадно палило солнце, островки леса, кустов и камышей на волнистой земной глади выглядели сонно и беззащитно. В идущем походным маршем войске царил воинственный дух, первая кровь только сильней разбередила его. Дневной переход проделали на одном дыхании.

Ключевой хазарский город открылся версты за две. Сначала видны стали верхушки каменных башен, потом появилась сплошная кучерявость садов, а среди них покатые крыши калачского посада. Ограды местных дворищ лишь условно можно было назвать оградами: столбы с привязанными тремя рядами жердей.

Приблизившись вплотную к посаду, войско остановилось. Дозорные, углубившись в сады, доложили, что все дома жителями покинуты. Борть, хорошо себя проявивший в сражении с диремами и ставший теперь главным хорунжим, предложил разбить стан прямо в посадских домах или, на худой конец, просто поджечь его. Но Дарник в Турусе уже столкнулся с нехваткой строительного леса, поэтому принял третье решение:

– Разбирать все дома по бревну и по досточке.

Имеющиеся среди липовцев бывшие плотники с готовностью принялись за привычное дело.

Пока ополченцы разбивали стан на полухолмике возле посада, князь вместе с хорунжими и сотскими направился осмотреть крепость. Она представляла собой почти правильный квадрат, который с востока омывался Танаисом, а с юга – речкой Калачкой, ведущей к главному речному волоку на Итиль. Высота стены из известняка не превышала трех саженей, башни тоже были не слишком высокие, на их плоских крышах виднелись сооружения из деревянных балок, в которых Дарник не сразу признал катапульты, знакомые ему по рисункам в свитках. На стенах между башнями кое-где стояли треноги с длинным коромыслом, снабженным дощатым коробом. Буртым, находящийся теперь все время при князе, охотно пояснил, что этим коромыслом со стены опускают и поднимают тех, кто идет на вылазку. Перед стеной имелись две полосы препятствий: толстые дубовые столбы с натянутой цепью и маленький ров с валом, ощетинившимся наклонившимся вперед частоколом.

Недостаточная численность войска диктовала Дарнику особенные методы осады: короткие злые укусы, которые не давали бы покоя осажденным. Все пешцы были окончательно прикреплены к легким конникам, чтобы по сигналу не метаться беспорядочно по стану, а тут же вскакивать за спину своего жураньца, а потом столь же расторопно спрыгивать с лошадей и выстраиваться в неприступные ежи-полусотни с двумя-тремя колесницами посередине. Пока одни такие передвижные отряды выскакивали к крепостной стене, рубили столбы с цепью и отступали, прежде чем калачцы успевали зарядить катапульты, другие появлялись на берегах Танаиса и Калачки, чтобы обстреливать торговые ладьи, а третьи продолжали разборку посадских домов. Сначала разобранные бревна и доски шли на укрепление собственного стана и сколачивание переносных коробов, подобных тем, которые дарникцы применяли в Перегуде против норков, потом бревна стали помечать и отправлять в Турус, где из них снова собирали дома, но уже для своего гарнизона.

Успокоенные столь пассивной осадой, калачцы осмелели и решили попытать счастья в открытом сражении. На пятый день осады зазвучали их трубы, и из главных крепостных ворот стало выходить и строиться хазарское войско: тысяча пешцев с овальными щитами и короткими копьями и пятьсот конников на укрытых кожаными доспехами лошадях. Дарник в трех стрелищах от стены, куда не доставали крепостные катапульты, выстроил четыре передвижные сотни, но как только хазарское войско пошло на них, все пешцы, выпустив по две стрелы, вскочили в седла за спины жураньцам и быстро отступили.

Возле дарникского стана хазар ждала стена из двадцати колесниц. На нее двинулась хазарская пехота, еще не зная, что никакие сомкнутые щиты против железных яблок и орехов защитить не могут. Две или три передние шеренги были сметены залпами камнеметов прежде, чем хазарские командиры поняли, что происходит. Их пехота остановилась и попятилась. В стане же тем временем были приведены в действие большие пращницы, щедро меча россыпи камней с детскую голову в задние вражеские ряды. На колесницы с устрашающим воем поскакали калачские конники. Меченцы дружно отъехали вверх по взгорку на два десятка саженей и оказались в одном ряду с восемью деревянными коробами, в каждом из которых находилось по десять лучников и одному камнемету. Калачцы приняли этот маневр за бегство и, не обращая внимания на потери, полезли прямо на вдвое усилившуюся стену. Им в помощь поспешила и пехота. Передвижные дарникские сотни вернулись и в пешем строю, выставив длинные пики, двинулись с двух флангов на противника. На узком пространстве среди калачцев возникла столь чудовищная теснота, что даже убитые и раненые не могли упасть на землю. Катафракты и арсы издали навесом посылали стрелы в гущу хазар и дожидались момента для завершающего удара.

Дарник, стоя на пустой колеснице у ворот стана, видел, как из общей массы калачцев вырвался и побежал сначала один человек, потом трое, за ними еще пятеро, и вот уже, падая и топча друг друга, все калачское войско устремилось обратно в крепость. Катафрактам и арсам оставалось лишь преследовать и рубить их, пока не уставала рука с мечом или клевцом. Князю уже не приходилось даже приказывать: один знак сотским жураньцев – и легкие конники, похватав своих пеших спутников, поскакали следом за всеми, надеясь, как в Казгаре, на плечах бегущих ворваться в Калач. Сделать этого, однако, не удалось. Калачцы, приняв часть беглецов, тут же подняли подъемный мост, оставив треть войска на произвол судьбы. Рыбья Кровь с живым интересом наблюдал, как заработали стенные коромысла, быстро опускаясь и поднимаясь, захватывая в свои короба по десять – пятнадцать воинов, но всех спасти, разумеется, были не в силах. Едва с крепостных стен в дарникцев полетели стрелы и камни из катапульт, Дарник велел трубить отход.

Разгром калачцев и без того был полный. Семьсот убитых и полторы сотни пленных против полусотни собственных потерь. Здоровых рук не хватало, чтобы собирать раненых и оружие. Дабы избежать слишком большого погребального костра, князь приказал убитых хазар привязать к бревнам и пустить вниз по течению Танаиса – пусть содрогаются не только калачцы, но и другие речники. Позже дозорные доложили, что от Калача отплыли все судна собирать по реке тела своих воинов.

Утром выяснилось, что два ополченца за ночь сошли с ума – не выдержали всех прелестей истребительной войны. Да и сам князь не чувствовал особого удовлетворения, хотя по результату это была пока что самая большая из его побед. Корней же, всю битву просидевший на макушке столетнего дуба, был в полном восторге.

– Как эти смерды колошматили друг друга, любо-дорого посмотреть! – заходился он счастливым смехом.

– Какие смерды? – не сразу понял Дарник.

– И те и другие. Как хорошо ты делаешь, что заставляешь этих зверюг убивать друг друга! Чтобы они даже свое гнилое потомство дать не могли.

Хотя они находились в княжеском шатре одни и наружная стража за общим шумом в стане вряд ли могла их слышать, Дарник тревожно покосился на вход – как бы кто не услышал такие речи.

– Ты что же, считаешь, что война только ради этого и ведется? – негромко спросил он.

– А разве нет? Я думал, ты тоже так думаешь, – удивился мальчишка. – Вывести весь сброд со своей земли и заставить сражаться с чужим сбродом.

Рыбья Кровь благоразумно промолчал, ему требовалось время, чтобы достойно ответить на такое кощунственное обвинение.

Теперь, когда противник был обескровлен и подавлен, можно было приступать к прямой осаде. Пять пращниц поставили на колеса и каждое утро скрытно вывозили в сады. Сделав несколько выстрелов, пращницы перемещали в другое место, так чтобы стенные катапульты не могли в них попасть, и стреляли вновь. К радости всего войска, удары двух, трехпудовых камней крошили хрупкий известняк с завидной легкостью, и после трех дней обстрела от надвратной башни осталась едва ли половина.

Прибывшее пополнение из Малого Булгара – две сотни свежих и уже немного обученных ополченцев – еще сильней подняло общее настроение. Сотник ополченцев привез также известие о бесчинствах близ Липова пришлых гридей. Сначала разбежавшись по лесам, они вскоре вновь сбились в вооруженные ватаги и в отместку Дарнику принялись нападать на дворища и селища княжества, не столько грабя, сколько стараясь нанести побольше ущерба: бессмысленные убийства смердов и домашнего скота, насилие над женщинами, поджоги и вытаптывание полей. Была даже попытка ворваться в посад Липова, но гарнизон Городца под началом Быстряна так отбился, что у разбойников пропало всякое желание нападать на город впредь. Счастье еще, что они пока держатся обособленно друг от друга, однако, если найдется вожак, который объединит всю их полутысячу, худо придется всему Липову.

– А что арсы? – интересовало Дарника.

– Арсы за тебя, князь. Сами пришли на помощь Арсовой веже и помогли ей справиться с одной из ватаг.

На военном совете мнения разделились: одни сотские ратовали за продолжение осады, другие хотели срочного возвращения домой и полного истребления разбойников: мол, никакая здешняя добыча не перевесит вред, который те могут нанести княжеству. Дарник был в нерешительности, он не сомневался, что еще два-три дня, и калачцы начнут переговоры о выплате спасительного выкупа, если же он сам начнет такие переговоры, то вряд ли вообще что-то получит. Из затруднения его вывел прискакавший гонец дальнего дозора, который сообщил, что в трех верстах через Калачку собирается переходить вброд большое хазарское войско.

Оставив три сотни пешцев охранять стан, князь повел остальное войско к броду. Первой поспела сотня Сеченя. Она с ходу врезалась в конный отряд горцев-касогов, уже переправившихся на правый берег реки. Удар бродников был так внезапен и силен, что касоги посыпались назад, в реку. Им на помощь пришли гурганцы, выпуская с седла стрелы, они решительно вошли в воду. Прискакавшая сотня арсов тоже взялась за луки. Прибытие колесниц и катафрактов окончательно закупорило переправу.

Не делая больше попыток переправиться, хазарское войско принялось разбивать на левобережье стан, вернее сказать, три стана: для касогов, гурганцев и еще одних. В этом самом ближнем третьем отряде Дарник с удивлением узнал русов. Буртым, который здесь знал все обо всех, подтвердил:

– Да, это дружина гребенского князя.

Нестерпимое полуденное пекло перешло в тягучий и не менее утомительный вечерний жар. Оставаться здесь или отходить к стану, спрашивал себя Рыбья Кровь. А зачем тогда так воинственно сюда скакали? Смущали и гребенцы – как же так, воевать со своими однородцами! Решение пришло неожиданно.

Дарник оглянулся на воевод, взгляд его остановился на Меченом, тот носил самые богатые одежды в липовском войске.

– Давай сюда рубаху и плащ. – Дарник принялся снимать свою более простую одежду.

Так же приказал он переодеться княжескому знаменосцу и трубачу. После короткого сигнала трубы Дарник вместе со знаменосцем и трубачом въехал в воду.

Привлеченные сигналом гребенцы, побросав все дела и столпясь у берега, ожидали приближения знамени с вышитой на все полотнище золотой рыбой. Дарник боялся только одного: чтобы вражеская стрела не застала его посередине реки. Но переправа прошла благополучно, ничей конь ни разу даже не оступился.

Выбравшись на берег, Дарник снял свой посеребренный шлем, чтобы его безусое лицо с вьющимися русыми волосами можно было хорошо рассмотреть. Три лошади двигались вперед упругим шагом, и толпа пеших русов перед ними непроизвольно расступалась, чтобы затем взять в плотное кольцо. Липовский князь молчал, молчали и гребенцы. Краем глаза Дарник заметил, как от двух других станов отделились конные группы и направились в их сторону.

– Ну, чего приуныли? Или я такой страшный? – Он широко улыбнулся.

Толпа в ответ тоже заулыбалась и облегченно зашевелилась.

– Магометане и ромеи никогда не дают в обиду своих единоверцев. И только мы, русы и словене, рады уничтожать друг друга и продавать в рабство. Больше так не будет. Это говорю вам я, Дарник Рыбья Кровь. В одном переходе отсюда стоит городище Турус. Теперь там оберег всей Русской Земли.

– А ты с другими князьями советовался? – выкрикнул чей-то хриплый голос.

– А тебе, чтобы свою жену и детей от рабства защитить, княжеский совет нужен? – не задержался с ответом Маланкин сын. – Здесь вы гибнете и уродуетесь за грабеж и добычу, у меня вы будете биться за всю Русскую Землю. Выбирайте прямо сейчас, кто со мной и кто против своей земли. Слава и богатство на той стороне Калачки.

Толпу пеших воинов окружили конные гурганцы и касоги. Был с ними и гребенский воевода в хазарской одежде.

– Вяжи его, ребята! – крикнул он. – Без него эти липовские разбойники сами разбегутся.

– Как же, вяжи! Он сам пришел! Правду молодой князь сказал! Ишь, сам хазарский халат напялил! За серебро родную землю губим! – раздались несогласные крики. Вверх угрожающе взметнулись сотни мечей и копий.

Многие восторженные лица повернулись вновь к Дарнику:

– Погоди, сейчас только миски свои приберем и коней оседлаем.

Дарник терпеливо ждал, все еще опасаясь перемены настроения гребенцев. Но перемены не происходило, не было даже сомневающихся. Четыре сотни русов, брошенных вместе с чужаками покарать войско липовцев, воевать и так не очень хотели, а после призыва молодого князя – тем более. Была, правда, опасность, что гурганцы и касоги попытаются им помешать, но на инородцев отчаянная смелость липовского князя произвела не меньшее впечатление, чем на гребенцев, и сражаться насмерть со своими недавними союзниками они не испытывали никакого желания. И вот уже в поздние сумерки гребенцы начали переправляться через реку: четыреста воинов, два десятка повозок, полторы сотни лошадей.

– Принимай подкрепление! – скомандовал Дарник, вместе со знаменосцем и трубачом первым выезжая на правый берег Калачки.

– Это только ты так можешь! – приветствовал князя Меченый.

9

Кое-как загородившись колесницами и гребенскими повозками и выставив двойные дозоры, объединенное войско расположилось прямо у реки на отдых. Но спали немногие, до утра горели костры, шло знакомство липовцев с негаданными союзниками.

Наутро дозорные не обнаружили на противоположном берегу ни гурганцев, ни касогов. Посланные разведчики доложили, что они ушли в сторону Калача, перебираться в город с помощью судов. Вместо того чтобы возвращаться в стан, Дарник отдал приказ объединенному войску переправляться на левый берег Калачки. Для хазар это явилось полной неожиданностью, многочисленные селища и дворища здесь были переполнены беженцами с правобережного посада, а заборы в них были предназначены лишь для защиты от набегов мальчишек за яблоками и грушами. Пройдя широкой дугой до самого Танаиса, дарникцы захватили более двух тысяч пленных, несчетное количество скота и домашнего скарба. Назад повернули, лишь когда из Калача под прикрытием двух изрыгающих ромейский огонь дирем на левый берег вплавь пошли конные отряды гурганцев и касогов. Перегруженное добычей войско медленно продвигалось к калачскому броду, последними ехали колесницы, готовые в любую минуту стать непробиваемым щитом для вражеской конницы, но та попыток нападать не делала, просто прогоняла слишком дерзкого противника, и все. Переход через реку и возвращение в стан тоже прошли для дарникцев без всяких происшествий.

– Что дальше? – спрашивали князя хорунжие.

– Через три дня возьмем Калач, и домой, – отвечал им Дарник.

– Всего три дня осталось, – весело говорили воины у костров, ничуть не сомневаясь, что так оно все и будет.

С крепостных стен калачцам хорошо было видно, как в дарникском стане возводят три осадные башни и вяжут десятки штурмовых лестниц. В посадских кузницах беспрерывно стучали молоты – липовские мастера превращали хазарские доспехи в железные листы, дабы укрыть ими осадные башни от ромейского огня. На второй день приготовлений сторожа пленных по наказу князя дали возможность убежать двум хазарским десятским, чтобы в крепости узнали о боевом духе дарникцев из первых рук. Как Дарник и ожидал, на третий день калачцы не стали дожидаться первого приступа, а поспешили выслать переговорщиков.

Липовский князь хотел немного: пятьдесят тысяч дирхемов и Турус.

– У нас нет столько дирхемов, – отвечал ему главный переговорщик.

– Можно не монетами, а товарами, – пошел на уступку Дарник.

– Вы одних домов снесли больше, чем на эту сумму, – напомнили ему.

– Мы избавили Калач от большого пожара, только и всего. Или вы все-таки хотите, чтобы был пожар?

Калачцы пожара не хотели, но все же добились уменьшения дани до сорока тысяч дирхемов с выплатой серебром лишь ее половины. Пленные в цену дани не входили, за них князь желал получить выкуп по отдельности за каждого. Про Турус тоже спорили:

– Передачу крепостей и земель может решить только хазарский каган.

– Но временное пограничное решение калачский воевода может вынести сам, – сказал Дарник. – Мы подпишем передачу Туруса на два года, а что будет дальше, пусть решат следующие переговоры с каганом.

На том и уговорились. В войске подписанный договор встретили по-разному, многие считали, что князь продешевил – какой смысл в крепости, расположенной так далеко от Липова, – едва войско уйдет, хазары тотчас же ее вернут себе обратно. Иначе думал Дарник, он вместе с Бортем, которому предстояло стать воеводой Туруса, и хазарскими управляющими не поленился выехать для установления посреди дороги, ведущей от Калача к Турусу, каменных пограничных столбов.

Получив последние монеты, войско вернулось в Турус и принялось с еще большим рвением обустраивать свое новое владение.

– Здесь будет центр всей нашей земли, – говорил князь Бортю. – Строй все из камня и готовь припасы для двухтысячного войска. Торговый посад пусть разоряют сколько угодно, можешь даже его не защищать, но за крепость держись всеми когтями.

Большим подспорьем явились полсотни бревенчатых домов, вывезенных из калачского посада. Две трети из них стали основой для посада турусского. Выставленные на торжище пленные и награбленная добыча привлекли немало купцов, желавших как следует поживиться. Приведенная в порядок караульная речная служба еще больше оживила всевозможную куплю-продажу. По договору с Калачом торговой пошлиной обкладывались только суда, идущие вниз по реке, поэтому те, что направлялись вверх, лишь прямо на воде подвергались досмотру на предмет, нет ли там вооруженных воинов. Зато ладьи из русских княжеств обязательно заставляли приставать к берегу и изымали всех имеющихся на их борту рабов-словен. Если ладьи везли зерно, воск или лен, купцам предлагали продать их в Турусе. Цену предлагали чуть ниже той, которую можно было выручить в ромейском Ургане, но многие купцы, прикинув расходы на дальнейшую перевозку, охотно соглашались и, разгрузившись, спешили в обратный путь, чтобы обернуться туда-сюда лишний раз. В день приходилось досматривать до десятка всевозможных судов, и на каждом третьем обязательно находились рабы. Это были и мужчины, и женщины, и дети. Особый, назначенный князем рабский тиун тут же определял, кого отправлять в Липов, а кого можно оставить и в Турусе.

Прежний сотенный гарнизон Туруса Дарник решил заменить трехсотенным липовским, который следовало обеспечить надежным укреплением, жильем, продуктами и женами из числа пленниц. Вертевшийся, как всегда, под ногами князя Корней повадился пророчить турусской крепости мрачное будущее:

– Я бы на месте хазар сделал просто: послал стать вокруг Туруса двум-трем зимним стойбищам степняков, чтобы ни один турусец не мог выйти всю зиму из крепости. Или перехватывал гонцов из Липова в Турус и давал бы им поддельные грамоты, чтобы выманить войско из крепости в поле. Или переслал в крепость с купцами отравленные продукты. Или подговорил всех русских князей наказать тебя, чтобы ты сам вернул Турус хазарам.

Княжеских воевод его речи ужасно раздражали. Дарник их успокаивал:

– Пускай себе языком мелет. У других князей есть шуты, которые просто кривляются, а у меня пусть будет вот такой кликуша.

На самом деле Корней зачастую озвучивал те же мысли, что были у самого Дарника, но, высказанные сопливым мальчишкой, они как бы утрачивали свой пугающий смысл и позволяли придумать им подходящее противоядие. Так, с помощью бродников Буртыма и Сеченя была подобрана целая ватага тайных гонцов, которые под видом купцов должны были пробираться из Туруса в Липов наземным путем, а ватага гребенцев под видом путников отправилась с купеческими ладьями в русские княжества рассказывать на торжищах правду про захват Туруса.

Несмотря на нестихающую летнюю жару, календарный свиток непреложно указывал, что уже наступила осень и пора двигаться на север. Отправив на ладьях двести освобожденных рабов в Малый Булгар и оставив Бортю жалованье для гарнизона и достаточный зимний запас зерна, тысячное войско снова тронулось в путь. Домой Дарник решил идти новой дорогой: вдоль Ловли и через Остёрское княжество.

Первые четыре дня пути оказались самыми трудными. Местные бродники были более воинственны, чем их южные сородичи, и могли доставить немало неприятностей любому войску. Именно это мешало стать Ловле важной торговой рекой, ведь в ее верховьях имелся еще более короткий волок на Итиль, чем через реку Калачку. Не желая ввязываться в ненужные перестрелки, Дарник заблаговременно высылал вперед переговорщиков, которые предлагали ловленцам дирхемы за проход через их земли. Лишь однажды дарникцам пришлось показать зубы, когда жители одного островного селища запросили уж чересчур непомерную плату. Конники с колесницами окружили остров с двух берегов и, сокрушив камнеметами невысокий плетень, вплавь переправились через узкие речные потоки и ворвались в селище. Убивали, впрочем, мало – князь дал строгий наказ только всех хватать и вязать. Так и двинулись дальше, уводя с собой полторы сотни жителей селища со всей их скотиной и домашней утварью.

Миновав земли ловленцев, войско подошло к остёрскому городищу Березе, откуда одна дорога вела на запад, к столице княжества, а вторая – на восток, к самому северному владению Хазарии Черному Яру, закрывающему верхний волок на Итиль. Дав воинам день отдыха, Рыбья Кровь повел их по восточной дороге. Пятнадцать верст легкого пути, и вот он, Черный Яр, на берегу удобной речной бухты в окружении овражистых гор. Сама крепость, сложенная из известковых плит, стояла на неприступной горе и хорошо прикрывала спуск к бухте, где располагался городской посад.

Про осаду Калача здесь уже знали, и приближение липовцев восприняли со всей серьезностью. Еще не закончена была разбивка походного стана, а к шатру Дарника уже трусили на упитанных лошадях черноярские переговорщики.

– Чего хочет достойный князь? – был их главный вопрос.

– Торговать на вашем торжище, – простодушно отвечал им Маланкин сын.

– Разве для торговли нужно такое большое войско? – резонно заметили ему.

– Я очень пугливый купец, и мне для охраны моего товара любого войска мало, – под смех своих приближенных признался липовский князь.

Как черноярские переговорщики ни допытывались, он твердо стоял на своем: у меня сорок повозок товаров, и мне нужно их продать. В доказательство прямо возле ворот походного стана разложил на земле те награбленные товары, которые не удалось продать на турусском торжище. Два дня пролежали они, никем не тронутые, а потом из торгового посада явились купцы, которые скупили все сорок повозок калачских товаров оптом, не торгуясь, – присутствие у городских окраин грозного войска могло обойтись гораздо дороже. Пока повозки с товаром одна за другой уезжали мимо крепости к торговой гавани и возвращались назад пустыми, все войско не уставало хохотать:

– Вот это торговля! Ну и князь! Никому такого не придумать! Каждый год будем так торговать!

Выгодную продажу отметили пиром, и на следующее утро войско двинулось назад, на запад. Воины шли ходко – князь обещал им окончательно расплатиться только в Липове, поэтому стоило поторопиться.

В пяти верстах от Остёра встречать Дарника выехало целое посольство тиунов князя Рогана. За ласковыми и хвалебными речами даже ребенок мог почувствовать скрытый вопрос: с мирной ли целью идет войско к столице их княжества? Ответил Дарник на него, только когда его хоругви разбили свой стан на виду у города:

– Ваш князь должен мне шесть тысяч дирхемов.

– Как шесть, когда всего четыре? – возразил главный тиун.

– Четыре были год назад, сейчас шесть. Если у князя нет денег, то мы придем в следующем году, но уже за девятью тысячами монет.

Такие расчеты вряд ли могли обрадовать остёрского казначея, и к концу того же дня в стан липовцев привезены были все шесть тысяч дирхемов. Однако дарникское войско не спешило уходить, нервируя местных вельмож и развлекая простых горожан зрелищами больших военных игрищ. Приглашение Рогана на пир Рыбья Кровь отклонил, и это прозвучало так, словно старший и более знатный не хочет пировать с младшим и не столь славным. В сам город Дарник тоже не пошел, зато вволю давал созерцать себя остёрским жителям во время игрищ – княжеские повадки стали уже частью его поведения.

Пока войсковые хозяйственники делали на торжище необходимые закупки, Рыбья Кровь с малой дружиной, совершив большой переход, посетил Окуни. Оставленный там год назад гарнизон влачил жалкое существование. Дважды отбивался от сарнаков, за что окуневцы безропотно снабжали своих защитников продовольствием, но и только. Появление Дарника здесь восприняли как милость богов, особенно после того, как крепостным гридям было выдано все их годовое жалованье. В большинстве накопившихся спорах между гарнизоном и окуневцами князь стал на сторону последних, ухитрившись при этом отвоевать определенные привилегии и для гридей. Они получили отдельные выпасы и сенокосы для своих коней, землю под отдельные дворища и исключительное право охранять торговые караваны окуневцев по твердой цене. Собрав в качестве податей излишки кож, пряжи и пеньки, увеличив гарнизон и взяв с собой всех желающих перебраться в Липов, Рыбья Кровь отбыл восвояси, весьма довольный своими распоряжениями.

В Остёре его ждали гонцы из Липова с известием о новых бесчинствах пришлых гридей. Быстро собравшись, войско двинулось домой. Двести верст преодолели за шесть дней. Наслушавшись рассказов про поджоги и убийства, Дарник ожидал увидеть свою землю сплошь выжженной и опустошенной. На самом деле ущерб был не так уж и велик. Все восточные вежи и селища остались в целости. Сильно пострадала лишь западная часть княжества. Большинство боевых веж устояло, зато сожжены были почти все примыкающие к ним селища. Попытки Быстряна самому нападать на разбойные отряды ни к чему не привели – те, избегая прямого боя, просто исчезали в лесной чаще. Кроме нападения на смердов и их семьи пришлые гриди бессмысленно сожгли и вытоптали немало полей, истребили половину скота, уничтожили все мосты через овраги и речушки. Это была откровенная месть лично ему, Дарнику. И она достигла своей цели – липовцы встречали князя, опустив глаза. Никто ничего не говорил, но ясно чувствовалось, кого именно они считают виновником своих бед. Его новые победы никого не порадовали, а, казалось, только обозлили всех.

Необходимо было предпринять что-то такое, что резко изменило бы сложившееся положение. В темнице на воинском дворище ожидали своей участи пятеро плененных пришлых гридей. Весь Липов жаждал их крови, гадая, какой именно казни они подвергнутся. По подсказке бездумно-кровожадного Корнея пятерку пленных темной ночью тайно вывезли в дальний лес и под наблюдением булгарских лекарей отрубили им кисти рук и ступни ног. Лекари нужны были, чтобы разбойники не истекли кровью. Несмотря на все предосторожности, один из гридей скончался. Наутро четыре человеческих обрубка привезли на торговую площадь и усадили на самом видном месте. Народ вывалил на площадь и ахнул, мстительное чувство липовцев вмиг оказалось насыщено сверх всякой меры. Специально приставленные воины охраняли «куклы», а две рабыни кормили и обихаживали их.

Вторым ходом Рыбьей Крови стал Большой Загон. Тысяча липовцев и полтысячи воинов, растянувшись цепью на три версты и грохоча молотками по железным ведрам, принялись прочесывать лес, где пришлых гридей видели последний раз. Еще три сотни конных дарникцев ехали сзади, собравшись в ударные отряды, на случай, если разбойники рискнут прорваться сквозь редкую цепочку безоружных мужиков, женщин и стариков. Однако никто прорываться не стал, спугнутые разбойничьи ватаги поспешно ушли в глубь леса, оставив свои стоянки с брошенным добром. К концу дня удалось захватить двух больных гридей, которые не поспевали за своими здоровыми товарищами. Загонщики их даже не били, злорадно предвкушая превращение пленников в новых «кукол».

Исчезнувший страх перед лесными убийцами, которые так здорово бегают от пустых ведер, вернул липовцам былую жизнерадостность и веру в собственного князя.

– Вот что с ними надо было делать, а мы-то сами не догадались, – весело толковали они. – Это не князь, а настоящий колдун.

Чтобы выведать, где прячутся основные силы разбойников, десятский арсов-телохранителей предложил пытать захваченных пленников. Дарник не сумел найти подходящего возражения и прямо посреди осеннего леса стал свидетелем пыток раскаленным железом. Сначала пленники держались молодцами, на чем свет ругали своих мучителей, но терпели, потом стали молить о пощаде и говорить, что если бы и хотели, то все равно не сумели бы показать, куда надо идти. Вошедший в раж палач принялся загонять им под ногти игольчатые наконечники стрел, а затем маленьким сапожным ножом приладился сдирать лентами кожу со спины наиболее тщедушного пленного. Рыбья Кровь то неподвижным взглядом смотрел на действия палача, то принимался ходить взад и вперед за его спиной. Все, кто мог, уже давно отдались от места пытки, но князь себе такой поблажки позволить не мог и все ждал, когда же, как рассказывал Тимолай про гиену с антилопой, у пленника боль выйдет за пределы его чувствительности. Наконец стоны пленника оборвались, однако спасительной бесчувственности к боли у него так и не наступило – он просто умер.

– Все, хватит! Поехали! – заорал Маланкин сын на нерадивых подчиненных. – Мы что тут, до темна торчать будем?!

Добравшись до Липова, Дарник всю ночь пролежал без сна. Княжеские обязанности впервые предстали перед ним в столь неприглядном свете. Своим главным достижением, чем он втайне очень гордился, Дарник считал отмену в войске физических наказаний. Неукоснительно следуя этому правилу, он за два года добился того, что его воины привыкли считать порку плетьми, которая процветала в других дружинах, гораздо более унизительным наказанием, чем вешание на чурбаке. Так же требовал спокойного, без издевательств, отношения ко всем пленникам, включая и пленниц, что тоже заметно поднимало самоуважение липовских воинов. И вот такой двойной промах: сперва с «куклами», теперь с пытками. Тошно на душе было даже не от самих пыток и не потому что, оскорбляя достоинство противника, он невольно принижал этим себя, а оттого, что случившееся открыто и грубо указывало ему: ты такой же, как все, и придумать свой особый путь у тебя не получится, как ты ни старайся.

Наутро князь позвал к себе Бортя и отдал ему секретное распоряжение. Вечером в княжеский дом прибежал испуганный вожак городских сторожей и доложил, что на торжище из толпы смердов были брошены четыре метательных ножа и все четыре «куклы» убиты.

– Лучше смотреть надо, – напустился на него Рыбья Кровь. – У тебя по торжищу побратимы разбойников ходят и делают, что хотят, а ты ничего не видишь!

Устрашенная действиями князя часть пришлых гридей навсегда покинула территорию княжества, другая, напротив, попыталась сохранить лицо – создать неприступное для Дарника зимовище. Причем повел дело так умело и ловко, что об их разбойничьем логове стало известно, когда оно уже было полностью готово. Зная все о дарникских камнеметах и пращницах, бывшие «союзники» хорошо к ним подготовились – свои жилища и даже конюшни на вершине изрезанного оврагами холма они упрятали под землю, укрыв их бревенчатым накатом с толстым слоем земли. Не тратили сил и на частокол, огородившись лишь круговым окопом и невысоким валом из мешков с землей. Четыре дня метали меченские пращницы двухпудовые каменья, не принося осажденным ровно никакого ущерба.

– Жаль, нет у нас ромейского огня, мы бы их быстро оттуда выдымили, – посетовал сконфуженный Меченый.

– Давай свой ромейский огонь придумаем, – сказал Дарник.

И вскоре на вершину холма полетели горшки с дерьмом, набранным из отхожих мест, и тухлым мясом мелкой и крупной лесной живности. То, что не удалось камням, удалось простой вони – пришлые гриди, опасаясь мора, запросили мира. Дарник согласился отпустить их с оружием при условии, что ни один из них больше никогда не появится в его княжестве.

– Ты только не сказал им, что скоро в твое княжество превратится вся русская и словенская земля, – подтрунивал над князем Корней.

Рыбья Кровь добродушно усмехался, вовсе не исключая для себя такой возможности.

10

Выгнав с липовской земли последние разбойничьи ватаги и распределив свое войско по ближним и дальним селищам, Рыбья Кровь приступил к размеренному княжескому управлению. Понимая, что все его нынешние поступки пока что мало отличаются от поступков тех же арсов или пришлых гридей, он стремился перевести их в другую категорию, чтобы черпать силу и богатство не со сторонних земель, а из собственного княжества. Собрав воевод и старейшин Липова, он так им и объявил:

– Я не хочу больше полагаться только на военное счастье. Хочу добывать золото и серебро из своей земли, и вы все должны мне в этом помочь. Жалованье отныне будет лишь для самых безруких, тем, кто сам зарабатывать не может. Остальные пусть кормят и себя, и княжескую казну.

– Да как же кормить, когда мы по полгода с тобой в походах? – воскликнул в сердцах один из сотских.

– В поход теперь тоже пойдут только те, кто сможет хорошо хозяйствовать в Липове, – был ответ князя. – Мне надоели бездомники с одним ржавым мечом за душой. Никогда не знаешь, в какую сторону они побегут. Я хочу, чтобы каждому воину было куда и к кому возвращаться. Два-три похода, и можно потом их всю жизнь с удовольствием вспоминать, как делали наши деды и прадеды. Это лишь ребятне надо все время доказывать, какие они смелые и ловкие. Я здесь самый молодой, но и мне уже надоело всем показывать, какой я хороший воевода. В следующее лето я остаюсь в Липове, так и знайте, войско поведет кто-то другой.

– Но чтобы хорошо хозяйствовать, нужно два-три года не вылезать из борозды, – рассудительно заметил Быстрян. – И на это тоже нужны монеты.

На совете присутствовал Кривонос, который все лето вдали от пришлых гридей успешно прокладывал дорогу на Северск и не только не разорился, а, наоборот, приобрел достаток за счет древесного угля из вырубаемого леса. На него Дарник и указал своим вожакам:

– Кривонос не получил от меня ни одного дирхема, но сообразил, что и как делать, и теперь его ждет еще и моя награда. Год назад я уже предлагал вам брать землю и рабов, и мало кто согласился. Теперь это мой приказ. Каждый получит свое жалованье за полгода. Оно у вас не такое маленькое. Посмотрим, кто как сумеет им распорядиться. Кому нужна только воинская слава и добыча, пусть поищет службы у другого князя, у меня будет лишь то, что я сказал.

Мрачные расходились после совета воеводы и старейшины. Вместо привычного зимнего затишья им предстояло сильно беспокоиться о своем ближайшем будущем. Но если липовские старейшины могли опираться в неожиданной напасти на взрослых сыновей, то большинству дарникских воевод не было еще и двадцати пяти лет, и, как следует пораскинув мозгами, они приняли вызов князя. Через какую-то неделю Липов превратился в кипящий муравейник: плотники едва успевали возвести бревенчатые срубы под крышу, как их тут же разбирали и увозили за много верст, прибывших из Туруса рабов сразу выкупали, сажали на повозки и тоже увозили, ремесленники без передышки изготавливали дверные петли и чугунные детали для печей, бешеным спросом пользовались доски, бычьи пузыри и столярные инструменты.

– Я понял твой секрет, – сказал Дарнику по этому поводу Фемел. – Ты вырос в окружении лишь своих мыслей, поэтому тебе дела нет до сложившихся обычаев и правил. И тебе все время хочется двигаться только вперед. Но однажды все могут устать бежать за тобой и скажут: остановись. Что ты будешь делать тогда?

– Возьму свой клевец и с первыми петухами спрыгну со стены Липова.

– Неужели ты способен все бросить и начать жизнь сначала? – удивился ромей.

Едва лег первый снег, в Корояк было отправлено свадебное посольство сватать младшую дочь князя Рогана Всеславу.

– Сначала надо бы осторожно разведать, что и как, – пытался вмешаться главный дворский. – Не пойдешь же ты на Рогана войной, если он откажет?

– Очень даже пойду, и Роган это прекрасно знает, – как об очевидном говорил Дарник.

Фемел смотрел на своего «ученика» недоуменным взглядом: когда и где юный бежецкий варвар всему этому успел обучиться?

Разоренные пришлыми гридями правобережные селища быстро приходили в себя, из княжеских лавок в долг им выдавалось все необходимое, в том числе пшеница и семена овощей для весенней посадки.

Около двухсот ополченцев, тех, кто не принял нового правила князя: полтора года хозяйствовать на земле и только полгода славно воевать, подались в Арс или в Малый Булгар, где была еще некая обособленность от Липова. Арсовая сотня Голована частью тоже вернулась в Арс, а частью не прочь была продолжить охранную крепостную службу. Сам Голован за калачский поход получил серебряную и медную фалеры, но больше всего хотел возвращения своей бывшей наложницы Шуши.

– Ну уж нет, назад в Арс я ни за что не пойду, – сказала на это Шуша.

– Хорошо, в Арс не пойдешь, – тут же поймал ее на слове Дарник.

И отправилась она теперь уже вместе с липовским сотским Голованом воеводицей в южное Княжино.

В липовской школе прошла первая проверка полученных знаний. Десять лучших учеников князь назначил землемерами и счетоводами с жалованьем, равным жалованью войскового десятского. Так, пятнадцати-, семнадцатилетние отпрыски сразу стали зарабатывать больше, чем их отцы и старшие братья. Это произвело на липовцев столь сильное впечатление, что в школу немедленно записалось втрое больше желающих, чем прежде. Ромейские и булгарские учителя, войдя во вкус, убеждали князя, что необходим еще и третий год обучения. Дарнику это было не совсем понятно, чему можно обучать три года подряд, но он все же решил согласиться и посмотреть, что из этого выйдет.

Между тем, несмотря на все расходы, княжеская казна медленно, но верно стала пополняться. Собирая второй год подати самыми неподходящими товарами, Дарник пускал их на переработку в свои княжеские работные дома и мастерские. Теперь уже личные его караваны шли в Корояк и Остёр, а то и дальше с готовыми тканями, сапогами, железными орудиями, глиняной посудой, конной сбруей, сундуками и шкатулками. Назад они везли для липовчан железную руду и невидимые кошели с дирхемами. Прежний опыт выставления богатой добычи послужил князю хорошим уроком и отныне только Терех, заведовавший княжеской казной, и сам Дарник знали, сколько именно богатств находится в княжеских хранилищах.

После установления ледового пути пошли санные караваны и в Турус. Как ни странно, липовскому гарнизону там ничто не угрожало, а Борть умудрился даже наладить с Калачом мелкую торговлю.

В самом Липове на войсковом дворище завершалось строительство новых княжеских хором. В нижнем каменном ярусе уже стояли княжеские кони, повозки, колесницы и сундуки, в отдельных теплых горницах расположились малая гридница для смены телохранителей и комната для учебных поединков, наверху, в ярусе из сосновых бревен, отделывались личные палаты князя и ближней дворни. Черна вместе с малолетним сыном после очередных ревнивых скандалов была отослана на место Шуши на Арсову заставу, и ничто уже не мешало готовить комнаты для новой жены князя.

Месяц после посылки свадебного посольства между тем миновал, а из Корояка все не было никакого ответа. Ответ пришел, но совсем другой, из Айдара через Корояк прибыл посланник русского кагана с грамотой, призывающей князя Дарника на княжеский съезд. Такие съезды собирались раз в два-три года, на них выбирали нового кагана, решали споры между князьями и определяли общие большие дела. Еще на таком съезде иногда судили того или иного князя, о чем Дарник подумал прежде всего, но спрашивать об этом гонца воздержался, не желая ронять своего достоинства.

На совете воевод и старейшин голоса разделились пополам: одни говорили, что надо ехать, другие предлагали сказаться больным и послать вместо себя хотя бы Фемела, он все узнает и сумеет выкрутиться из любого положения. Не ехать означало, что их полуразбойничье княжество еще вовсе не настоящее княжество, ехать же действительно было рискованно, ведь наверняка хазары постараются там отомстить ему за Турус и Калач, зато существовала возможность получить общекняжье признание и утвердиться на своем столе уже не только с помощью собственного войска. Естественно, что, выслушав всех, Дарник решил все же ехать.

Съезд назначили в середине января-просинца. Полтора месяца ушло на тщательную подготовку к поездке. Дарник отыскал в сундуке матери свиток на ромейском языке «О церемониях» и засадил за учебные столы всю малую дружину и вожаков изучать правила приличного поведения. Дружинников он отбирал тоже весьма придирчиво, обращая внимание на их стать и приятный вид. По всему Липову собирали богатые одежды и вещицы не только для людей, но и для лошадей и санных возков. На одежды крепили знаки различия и фалеры за боевые заслуги. Оружие выбирали тоже самое дорогое, инкрустированное золотом и драгоценностями, чтобы предстать в наиболее пышном свете.

Дорога в Айдар обычно лежала через Корояк, но Дарник избрал другой путь. Посланные разведчики заранее проложили нужный проезд в юго-западном направлении до самого Танаиса с нужными теплыми стоянками и запасными лошадьми. По этому проезду княжеский санный поезд и двинулся, покрыв полторы сотни верст за два дня. От Танаиса три ватаги из пяти отправили восвояси и дальше поехали потише, преодолев остальные двести верст за пять дней.

Как был изумлен айдарский дозор, когда прямо на него из вьюжной мглы выскочили сорок разукрашенных всадников с четырьмя утепленными возками, ведь все другие княжеские караваны непременно высылали вперед гонцов с предупреждением о своем скором приближении. Туповатый десятский дозора не хотел верить, что перед ним именно липовский князь, о котором все говорили, что он ни за что не приедет, а если и приедет, то совершенно другой дорогой. За чрезмерные разговоры у айдарцев просто забрали коней и поскакали дальше.

В столицу кагана Дарник въехал через главные, Золотые ворота. К большому разочарованию Маланкиного сына, позолоченными оказались только петли и заклепки на дубовых досках да две большие железные восьмиконечные звезды – знак кагана, – прибитые на воротных створках.

Город располагался треугольником между Малым Танаисом и его левым притоком и шел слоями по склону большого покатого холма. Двор кагана располагался на Горе, то есть на самом верху холма. Ниже находился Белый город для воевод и дружины, еще ниже – Малый город, который был в пять раз больше первых двух, но все равно назывался Малым из-за малости живущих здесь людей. Деревянной была стена только вокруг Малого города, остальные две – из камня.

На Гору, согласно правилам, Дарника пропустили только с десятью дружинниками, остальных разместили на гостином дворе в Белом городе. Княжеский съезд являлся главным событием столичной жизни, вокруг которого все в Айдаре так и бурлило. Об этом шли все разговоры, и ни одну дружину так внимательно не осматривали и не обсуждали, как Дарника. Из девяти князей на месте были уже шестеро, ждали еще троих запоздавших. В первый же день Дарника принял сам каган. Если в тереме короякского князя Рогана все было рассчитано на удержание тепла, то во дворце кагана об этом, казалось, думали меньше всего. Многочисленные жаровни и подсвечники с десятками свечей в высоченном тронном зале с колоннами словно обогревали наружный морозный воздух. Но Дарник не позволял себе изумляться, и, вместо того чтобы хотя бы искоса оглядываться по сторонам, он сосредоточил внимание на кагане, справедливо полагая, что у него еще будет время все это осмотреть и оценить.

Каган, высокий длиннолицый мужчина пятидесяти лет, смотрел на гостя бесстрастно и отстраненно и говорил глухим, но ясным голосом:

– Уже сорок лет на нашей земле не выбирали новых князей, я уж думал, что их в самом деле достаточно. Оказывается, и для нового князя можно найти место, если хорошо поискать.

– Я тоже так думал совсем недавно, – охотно согласился Дарник.

– Настроение народа переменчиво, едва удача отвернется от тебя, ты можешь потерять все.

– Тогда у меня найдется что-то другое, только и всего, – беспечно пожал плечами молодой князь.

– Значит, если ты перестанешь быть князем, для тебя это будет не слишком большой потерей? – Вопрос кагана прозвучал вполне двусмысленно.

– Это будет потерей для тех, кто выбрал меня князем, и для тех, кто попытается сместить меня с моего стола.

В глазах кагана мелькнуло любопытство:

– Почему ты так думаешь?

– Я знаю, сколько людей ждут малейшей моей неудачи и промаха. Но если это случится, их жизнь снова станет скучной и обыденной.

– А ты знаешь себе цену! – совсем уже весело похвалил каган.

Они поговорили еще о чем-то незначительном, и Дарник удалился. Он знал, что говорил с каганом достаточно дерзко, но совершенно не жалел об этом. Если каган не смог в нем рассмотреть ничего, кроме дерзости, ну что ж, так тому и быть.

А что такое княжеское высокомерие, Дарник почувствовал очень быстро. Два или три раза в день ему приходилось нос к носу сталкиваться с другими князьями. Те смотрели с нарочитым равнодушием, словно на простого ремесленника. Однако по части надменности Рыбья Кровь любому мог дать сто очков вперед, вот и смотрел в ответ не с нарочитым, а с самым настоящим каменным спокойствием, словно на неодушевленный предмет. В напряжении пребывали только его дружинники, опасаясь какого-нибудь нападения исподтишка.

– Это они меня так испытывают, – успокаивал их Дарник. – Не обращайте внимания, считайте, что они злые, потому что со своими женами поругались.

Наконец дни томительного ожидания прошли, и княжеский съезд открылся. Сначала князей с их приближенными собрали в приемном покое, где все князья стояли, обмениваясь дружескими репликами. Единственный, к кому никто ни разу не обратился, был Дарник. Даже его прежние знакомцы, князья Роган и Вулич, делали вид, что совсем его не замечают. Потом, когда все вошли в трапезную и стали занимать места за идущими вдоль стен столами, Дарника с соратниками опять никто не пригласил. Рыбья Кровь с едва заметной ухмылкой велел дружинникам считать количество свечей в подсвечниках, а сам представил себя, как в детстве, стоящим без движения на лесной поляне, чтобы мелкие зверушки приняли его за неживой предмет и возобновили свою обычную деятельность. Его выдержка оправдала себя. Когда все расселись, оказалось, что за крайним столом как раз осталось место для одиннадцати человек. Там дарникцы и расположились.

На них по-прежнему никто не обращал внимания. Но долго оставаться в обороне Дарник не умел, поэтому сам перешел к более активным действиям. Когда все приступили к трапезе и заздравным тостам, он тихо приказал дружине сидеть неподвижно и ни к чему не прикасаться. Как и следовало ожидать, от присутствия за общим столом истуканами сидящих людей окружающие очень скоро почувствовали сильную неловкость и, не зная, как быть, вопросительно стали посматривать на кагана, безмолвно приглашая разобраться его с таким непорядком.

Наконец каган сказал:

– Почему молодой князь отказывается от нашего угощения?

– В тех краях, откуда я родом, когда незнакомый человек приходит в чужой дом, он всегда стоит неподвижно и ждет первого слова от хозяина дома.

Это Дарник сочинил прямо на ходу, но сочинил хорошо, косвенно упрекнув в негостеприимстве и неучтивости всех присутствующих. Они это тотчас поняли и теперь посматривали на него иначе, еще не считая себе ровней, но уже и не принимая за случайного выскочку.

На следующий день происходили поединки княжеских дружинников. Дарника об этом заранее не предупредили, поэтому с собой он взял не победителей липовских боевых игрищ и не закаленных арсов, а тех, кому предстояло стать вожаками и сотскими. Поэтому выиграть у других княжеских телохранителей не удалось ни в одном виде единоборств. Рыбья Кровь сам удивлен был тому равнодушию, с которым он воспринял эти поражения.

– Не так уж они и хороши, эти липовцы, – громогласно заявил один из князей. Окружающие с любопытством взглянули на Дарника, ожидая его реакции.

– Мои воины особенно страшны, когда убегают от врагов, – добродушно отшутился Маланкин сын. – Уже два года только и делают, что убегают.

Ему не без ехидства напомнили, что он сам начинал как вольный поединщик и вполне мог сейчас постоять за честь Липова.

– Чести Липова всего два года, – не дал себя сбить с насмешливого тона Дарник. – Подождите хотя бы еще два годика, а там посмотрим.

Третий день съезда был днем обсуждения всех дел. Основательно усевшись в небольшой светлице, долго говорили о пограничных спорах между княжествами, об ущербе, причиненном при проходе дружин через чужие земли, о купеческих обидах, случившихся там-то и там-то, о переманивании чужих воинов и так далее. После полуденного перерыва на обед дошла очередь и до липовского князя. Остёрский князь Вулич пожаловался, что Дарник, угрожая своим войском, как ростовщик выманил у него вместо четырех шесть тысяч дирхемов. Короякский князь Роган сообщил, что Дарник так и не ответил за свои разбойные прегрешения и, более того, сначала забрал у него Перегуд, а теперь посватался к его дочери Всеславе, грозит в случае отказа разорением Корояка. Гребенский князь Тан назвал Дарника смутьяном, который льстивыми речами увел у него половину войска. Наконец слово взял Хург, тиун кагана по чужеземным делам, обвиняя Дарника в набеге на Калач, из-за чего теперь может начаться большая война с хазарами. И вообще, по какому праву липовский князь, захватив хазарский Турус, объявил запрет на вывоз рабов со всех русских земель?

Ко всем этим обвинениям Дарник был готов и заранее подготовил ответные слова. Помнил также, что первым делом необходимо вызвать смех, тогда и остальное выслушают гораздо благосклонней. Поэтому про остёрского князя рассказал, что предложил тому на выбор или сейчас отдать шесть тысяч, или еще через год девять, и что Вулич сам поспешил отдать шесть. По рядам князей и старших дружинников прошел легкий смех – все очень хорошо представили, как Вулич собирает по сундукам шесть тысяч, чтобы не платить девять.

Про короякского князя объяснил, что тот на своем пиршестве посадил его рядом со своей младшей дочерью, в которую он, Дарник, по своей молодости и неопытности тут же безумно влюбился. Ну, не виноват он, что рогановская дочка так пришлась ему по сердцу. Действительно, если Роган откажет, он приступит с войском к Корояку и заберет свою зазнобу. Но он не понимает, в чем тут незадача, ведь в качестве приданого будущий тесть успел отдать ему Перегуд. И опять раздался смех среди присутствующих уже над несговорчивым тестем.

Теперь, завоевав общие симпатии, можно было приступить и к серьезному.

– За тридцать первых дней в Турусе мои гриди остановили триста рабов, это не считая тех ладей, которые прокрадывались мимо ночью. Значит, за шесть месяцев в чужие края вывозится население целого города. Я думаю, в три-четыре раза больше вывозят рабов и по другим дорогам. Получается, что наша земля каждый год теряет три-четыре города и на три-четыре города становится больше в Хазарии и Романии.

– Это же рабы, самые отбросы, без них мы только крепче и чище становимся, – громко высказался один из князей. – А у других этих отбросов прибавляется.

– Лучшее войско у магометан покупается на невольничьем рынке, и через два года такое же войско из рабов будет у меня.

– Так ты, выходит, еще и самый хитрый из нас, – под общий смех заметил гребенский князь.

– В качестве торговой пошлины хазары и булгары забирают одну десятую часть всех товаров, которые везут к нам, – продолжал Рыбья Кровь. – Сами же едут к нам беспошлинно. И мы еще радуемся, что они приехали. Мое главное преступление перед вами не в том, что я уже совершил, а в том, что я собираюсь совершить. С этой весны все ладьи ромеев, хазар и магометан, идущих мимо Турусы, тоже будут платить одну десятую часть своих товаров, и каждый пятый дирхем пойдет в казну кагана.

– Да они просто не поедут, вот и все, – заметил тиун Хург.

– Тогда мы повезем свои товары другим путем, через Итиль. Если только князь Вулич не наложит запрет на мои караваны, – добавил Дарник.

– Да на тебя наложишь, – невольно вырвалось у Вулича.

Князья снова весело рассмеялись.

– Ты, говорят, и против хазарских грамот на сбор дани в чужих землях возражаешь? – напомнил каган.

– Когда у меня будет большое войско, я пройду походом на тысячу верст до Аланских гор, а потом буду сам давать хазарам грамоты по сбору дани с тех земель. Но это можно и не откладывать надолго. Если каждый из князей даст мне по сто своих гридей, я готов отправиться в такой поход уже этой весной.

В приемном зале повисло тяжелое молчание. Все вроде бы и понимали справедливость слов Дарника, но в силу его молодости не хотели соглашаться с ним. Неопределенность развеял каган:

– Ну так удастся нам помирить влюбленного князя с его сердитым тестем?

– Помирим! Поженим! Прямо тут и свадьбу! – раздались радостные голоса.

Все знали, что Всеслава прибыла в Айдар вместе с отцом. Но тут неожиданно поднялся гребенский князь Тан.

– Я требую судебного поединка, – жестко произнес он.

Про Тана рассказывали, что он не раз выходил против медведя с одним засапожным ножом. В это легко было поверить, глядя на его широкие плечи и каменные скулы, о которые в кулачном бою разбивался не один бойцовский кулак.

– До первой крови! Только до первой крови! – поспешно закричали князья.

Дарник с изумлением смотрел на Тана: неужели из-за каких-то бойников, переметнувшихся к липовцам, тот готов подвергнуть себя смертельной опасности? Отступать было невозможно. В качестве оружия Маланкин сын по привычке выбрал двойные мечи, Тан остановил свой выбор на большой двухаршинной секире. По общему согласию доспехов решено было не надевать.

Посмотреть на княжеский поединок во дворе дворца кагана собрались лишь самые именитые люди, простолюдинам это видеть не полагалось. Удар в медное било возвестил начало. Бой получился весьма скоротечным. Тан не делал широких замахов секирой, как можно было ожидать, а колол ею как пикой, заставляя Дарника все время уворачиваться и не давая возможности пустить в ход свои более короткие мечи. Но Дарнику для победы требовалось всего одно мгновение, и он его нашел: отбив в сторону двумя рукоятками страшное лезвие, сделал круговой разворот и из-под руки вонзил оба меча в живот противнику.

Все было кончено. Старшие дружинники подхватили тана и понесли прочь. Молча покидали двор кагана зрители. Никто ни в чем не винил Дарника – что случилось, то случилось.

– Ты должен благодарить этого гребенского дурака, – сказал Корней, когда липовцы вернулись в отведенные им палаты. – Своей кровью он возвел тебя в настоящее княжеское достоинство, теперь уже никто не посмеет пикнуть против.

Дарник не был в этом уверен, для него решающим являлся следующий день: «забудут» про его свадьбу с Всеславой или нет? Поздно вечером в мучениях умер гребенский князь и после короткого прощания с другими князьями прямо в ночь увезен в Гребень. Наутро липовцев разбудил посланник кагана: свадьбе быть.

С разрешения кагана в свадебном пире участвовала вся столица, гуляли не только Гора и Белый город, но пьян и сыт был и Малый город. Разговорившийся тесть рассказал своему зятю немало интересного про каждого из князей и что означали те или другие их речи на самом деле. Объяснил и недоконченность разговора в отношении Дарника: мол, решение все-таки принято и сводилось оно к тому, чтобы не менять сложившееся положение вещей, то есть Рыбья Кровь может и дальше гнуть свою линию, а другие князья свободны сами решать, как себя с ним вести.

Всеслава на свадебном пиру была сама строгость и сдержанность, невольно заставляя и жениха соответствовать своему поведению. Никогда еще Дарнику не приходилось чувствовать столь сильного желания женщины навязать ему свою волю. Черна по сравнению с ней была ласковым щенком. Несколько раз он даже пытался строго заглянуть ей в глаза, дабы упредить: не будет этого, девочка, не будет. Но ее глаза не желали что-либо понимать и принимать, а лишь излучали властность. Командирство княжны, как ни странно, продолжилось и за дверью опочивальни, порядком испортив первую брачную ночь. Вскоре выяснилась причина такого поведения молодой жены: ее бесконечная вера во всякие приметы и предвестия. Вместе с двумя служанками ее в Липов сопровождали старик-звездочет и гадалка-колдунья, с которыми она сверяла едва ли не каждый час своей жизни. Дарник всю дорогу домой посмеивался над собой: самому неверующему ни во что мужу досталась самая суеверная жена.

Впрочем, Всеслава в его мыслях стояла на втором месте. Память услужливо восстанавливала подробности недели, проведенной в Айдаре. Восторженные впечатления от столицы и от высшего княжеского окружения постепенно сменялись пониманием, что это окружение ничуть не выше его Кривоносов и Лисичей, а уж Меченый с Бортем так и вообще поярче и посообразительней будут. Даже примеривать на себя каганские одежды уже совсем не хотелось – со всеми советуйся, все учитывай, всему подчиняйся.

Давние слова Тимолая, что человек сначала учится правдоподобно жить, а уж потом учится своей правде, получили свое неожиданное завершение. Правдоподобная жизнь уже освоена им до конца, дальше требовалось жить по своей правде, которую еще предстояло придумать. И было интересно, справится ли он с этим?

Content

Евгений Таганов
Рыбья кровь

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10