Ирина Муравьева

Сусанна и старцы

* * *

В сущности, это утро ничем не отличалось от всех остальных. Может быть, оно было немного прохладнее, чем обычно, но приехавшие отдыхать люди, не обращая внимания на легкий, как паутина, прерывистый дождь, энергично приступили к своему курортному расписанию: кто-то тяжелой посапывающей рысцой бежал по дорожке, кто-то бойко катил на велосипеде, свесив по обе стороны седла излишки с трудом втиснутой в эластичные трусы плоти, а два говорливых пенсионера, не прекращая начатого вчера разговора, медленно входили в океан, задиристо хлопая себя руками по усыпанным желтовато-горчичными пятнами лопаткам.

В большом, старой постройки доме, ступени которого спускались к воде, пышная, как слоеный торт, белокурая полька, прожившая в Америке не меньше тридцати лет, но до сих пор говорящая с сильным и твердым польским акцентом, устроила пансионат для стариков из России и Восточной Европы: комнаты сдавала недорого, кормила вкусно, постельное белье меняла часто, все у нее было вычищенным, все хрустело и блистало, потому что полька любила исключительно белый цвет: подушки, покрывала, абажуры на настольных лампах, коврики, полотенца. По-русски она говорила неохотно, но в июле появилась в пансионате русская горничная Сусанна — худая, длинноногая, с рыжими волосами, размашисто и ярко накрашенная. Красота ее была какой-то беспокойной, вспыхивающей, потому что, когда Сусанна входила в комнату, неся тяжелый поднос с посудой или толкая перед собой неуклюжий пылесос, воздух, и без того яркий от океанского солнца, вдруг словно бы загорался там, где появлялось ее лицо с напряженно сжатыми губами и бирюзовым взглядом. Старикам Сусанна очень нравилась, они шутили с ней и все норовили невзначай дотронуться до ее локтя или талии. Жены их, сгорбленные старухи, сначала злились и даже одергивали своих дряхлых весельчаков, но в конце концов притерпелись и стали относиться к синеглазой неулыбчивой горничной философски: что ж, и мы были не хуже, вот, пожалуйста, это вот я на карточке, вот, слева, пожалуйста, сорок второй год…

Утром, о котором идет речь, Сусанна на завтраке не появилась, и кофе разливала сама хозяйка, хмурая от того, что ей пришлось так рано подняться. На вопрос, где же «наша Сусанночка», хозяйка ответила уклончиво, махнув легкой и вздутой, как пышка, рукой в сторону двери.

— Молоденькая, пусть погуляет, — лицемерно, накрашенными, искривленными ртами зашептались старухи. — Не все же с нами, со старьем, сидеть, пусть погуляет!

Итак, приближался полдень, дождя уже не было, птицы пели в небе, светились своими призрачными парусами яхты на горизонте, и сладко пахло шиповником, розовым и темно-красным, кусты которого бросали на песок пестрые вздрагивающие тени. В половине десятого из глубины спокойного белого дома на берег, на кроткие затылки отдыхающих, обрушился то ли женский, то ли, может быть, детский — настолько он был жалок и беспомощен — крик. Старики испуганно переглянулись, и один из них, питерский невропатолог в прошлом, а сейчас просто восьмидесятилетний, почти ослепший человек, сказал:

— Сусанна! Наша Сусанночка.

— Да что такое? Что могло случиться? И зачем же так кричать? — всполошились бестолковые старики, покрываясь гусиной кожей и втягивая головы в узкие плечи. — Может быть, обожглась чем-то? Знаете, несла горячее…

Питерский невропатолог суетливо побежал вверх по ступеням, а жена его — высокая и сутулая, с растрепавшимся, пегим, как крылышко куропатки, узелком волос, побежала за ним, смешно подскакивая и приговаривая:

— Я-а-аша-а! Ну куда, Господи, ну что, Господи! Ну, больше всех нужно…

Невропатолог распахнул дверь и тут же увидел Сусанну, сидящую на корточках посреди веранды, где по вечерам отдыхающие пили чай с кексом и вишневым вареньем. Это она, конечно, только что кричала и, судя по всему, должна была закричать еще, потому что вся ее поза — согнутая спина, вжавшаяся в колени голова, трясущиеся плечи, — все говорило о том, что сейчас она просто переводит дыхание, накапливает силы для нового крика в той мерцающей темноте, которую ее маленькое, зажмурившееся тело отвоевало себе внутри разлитого по всему миру света.

Старик почти уже подбежал было к ней, но его опередила хозяйка, вынырнувшая из густой синевы маленькой, смежной с верандой комнаты. Она ловко подхватила Сусанну за локти и, как пушинку, бросила ее на плетеный диван.

— Купаться, купаться! — закричала хозяйка, оборачиваясь к невропатологу и его растрепанной жене, — не можно сюда! Я буду тут помогать!

Испуганный старик покорно отступил назад, и жена тут же уволокла его обратно, вниз по лестнице, на берег океана, где другие старики окружили их с вопросами. Услышав, что это и вправду кричала молодая и прекрасная собой девушка, они растерялись, начали высказывать наивные предположения и, всплескивая руками, обращаться к Богу, ожидая от Него немедленного ответа.

В это же самое время пышная, неторопливая хозяйка, раздув ноздри, изо всех сил ударила Сусанну по щеке.

— You never do it again! — просвистела она сквозь свои широкие и гладкие, как океанские камешки, зубы. — You are not supposed to bother him! You do what you want with your bastard but you are fired![1]

Сусанна изо всех сил вцепилась в плетеные прутья дивана, высоко подняв левое плечо и словно заслоняясь им.

— Now! — выдохнула хозяйка. — You go back to Russia! Do you hear me?[2]

Горничная ожесточенно замотала головой:

— У меня на билет не хватает!

— Hookers know how to get money![3] — вздымая разгневанную грудь, громко сказала хозяйка и поплыла к двери: — Leave right away![4] Чтобы духу твоего не было! Немедленно! Отправляйся обратно в Россию! Ты слышишь меня!

Утро было испорчено, хотя песок наконец прогрелся и желтое, веселое солнце принялось поджаривать обитателей пансионата, заботливо смазавших друг друга душистыми кремами, от которых любая потрепанная временем кожа блистает, как новая.

Никому из стариков почему-то не хотелось больше валяться на пляже, и они, вспомнив о смерти и недалекой осени, начали, хрипловато ворча, обматываться полотенцами, чтобы снять с себя мокрые плавки и надеть сухое. Огорченные их жены поплелись в раздевалку и там, без стыда раскрывши друг перед другом тела, непослушными руками вставили в лифчики желтоватые от времени груди и пригладили перед усеянным черными крапинками, мутным зеркалом вставшие торчком от купания старые локоны.

Хозяйка, уже улыбающаяся и напудренная так густо и розово, что почерневшие корни волос на висках тоже стали розовыми, встретила их на веранде, где вспыхивали на стенах солнечные зайчики и остро пахло мясом из кухни, в глубине которой ожесточенно колдовал над булькающими кастрюлями и шипящими сковородами повар, немолодой поляк, молчаливый, с начесанным чубом черных волос, бывший когда-то, судя по всему, вовсе не поваром, а, может быть, оперным певцом или даже художником.

— Я извиняюсь, — нерешительно пробормотал невропатолог и поморгал своими слабыми глазами, — но тут только что Сусанночка… Можем ли мы чем-то…

— No way! — блеснув на него улыбкой, отрезала хозяйка. — She was crying, because her baby is sick in Kiev. She should go back and stay there.[5]

Невропатолог не все понял из ее слов, но то, что у плачущей синеглазой Сусанны есть в Киеве ребенок, он разобрал и тут же передал это своей жене, а она, в ужасе прижав к щекам продолговатые ладони, сообщила новость всем остальным. Маленькое седоголовое общество загудело, как улей, который мимоходом потревожили палкой.

— Вот непонятно, кто же все-таки отец и почему она вынуждена была приехать сюда на заработки… или она хотела здесь остаться, а потом перетащить ребенка… Но, конечно, раз ребенок нездоров, конечно, раз она мать, она должна волноваться, вот и я, помню, когда мой болел, я тоже… Вы, Николас, должны поговорить с хозяйкой, кроме вас некому…

У Николаса — крошечного человека со скошенным животом — английский был не только хорошим, но просто даже родным языком, а русский, напротив, — языком выученным, потому что, когда его, двенадцатилетнего, обезумевшие от пропаганды американские родители привезли в Россию, Николас не знал ни одного русского слова. Проварившись шестьдесят с лишним лет в кипящем котле великой державы, он, разумеется, язык этой державы выучил, но теперь, вернувшись обратно в Америку, старался пользоваться им как можно меньше, чтобы хоть перед смертью снова стать стопроцентным американцем.

В пансионат с русскими пенсионерами Николас, однако, поехал и русский телевизор смотрел вечерами с большим удовольствием.

— My fair lady, — дрыгнув маленькой загорелой ногой, галантно начал Николас, приблизившись к хозяйке и осторожно пригладив мизинцем скользкие от морской воды усики. — We all are like one family here… What’s going on with the girl? We never thought that she has a baby…[6]

Хозяйка смерила Николаса русалочьим глазом и ответила по-русски медленным и сладким, как вишневое варенье, голосом:

— Пан Никовай, Сузя быва проститьютка у Киев. Она имеет детку, и детка больной. Больной детка, пан Никовай. Мы пвачем.

И смахнула слезы с ресниц.

— Вы слышали? — воскликнул Николас, обращаясь к столпившимся старикам. — У Сусанны больной ребенок, потому что — это ведь Киев, это же Чернобыль! Мне рассказывал друг, он был как раз в Киеве, его уже нет — Царствие Небесное! — он мне говорил, сколько уродов там нарождается!

— А вы слышали, что она проститутка? — перебила его одна из старух, низколобая, с заросшим волосинками мясистым подбородком. — Прос-ти-тут-ка!

— Lunch! Lunch![7] — весело провозгласила хозяйка и, взмахнув острым сверкнувшим ножом, наклонилась над пышным батоном хлеба своим пышным надушенным телом. — Пан Генрих! Where are the vegetables?[8]

Молчаливый, с опущенными глазами повар появился из кухни, на секунду приоткрыв дверь в ее облачное пространство, пересек пронизанную солнцем комнату и в самом центре стола поставил глубокое белое блюдо с вареными овощами.

Защебетав и заулыбавшись, радостные, как птицы, старики потянулись со своими тарелками, и густое дыхание разомлевшей моркови соединилось с их нетерпеливым, коротким дыханием. Один только бывший невропатолог, убедившись в том, что жена его занята разговором с соседкой, незаметно скользнул за дверь. На втором этаже дома были спальни.

Горничная ничком лежала на кровати и плакала. Вошедший увидел маленькую иконку, стоящую на тумбочке, надкусанную конфету и рядом с ней фотографию какого-то ребеночка с лысой головой.

Она почувствовала наконец постороннее присутствие и тут же вскочила. Лицо ее от долгого плача превратилось в бесформенный кусок чего-то темно-красного, словно бы мяса или арбуза.

— Ну, все будет хорошо, все пройдет, — переступая с ноги на ногу и морщась от жалости, сказал старик.

— Ох, нет! — Сусанна обдала его кипятком своих бирюзовых глаз и снова зажмурилась. — Ох, вы не знаете! У меня же доченька помирает!

Она попыталась произнести что-то еще, но вдруг, подавившись словами, заскулила, как скулят собаки — на одной тонкой, тоскливой, срывающейся ноте, словно кто-то проколол или прожег ей горло.

Невропатолог совсем потерялся: он хотел было налить воды, но никакого стакана поблизости не было, хотел погладить ее по голове, но она начала с силой раскачиваться из стороны в сторону, не обращая внимания на то, что рядом с ней находится чужой человек. Тогда он осторожно опустился на стул у кровати и стал ждать, пока она успокоится.

— Доченька, — выдохнула она наконец, захлебываясь слезами. — Четыре годика. Без мужа родила. У нас там, в Киеве, с работой очень плохо, а мне повезло: устроилась в гостиницу. Хорошую, одни иностранцы, меня по блату взяли. Английские курсы кончила. Ну, и он в этой гостинице стоял. Из Америки. Бизнесмен. У него по бизнесу дела там были. Сам поляк. — Сусанна прижала к груди мокрые от слез руки. — Я не за бабки! Я по любви! Сказал, не женат. И родных только сестра-близняшка, держит гостиницу, а вообще она ему партнерша по бизнесу. Я, конечно, залетела. Он говорит: «Рожай». Вот! — Она схватила фотографию с тумбочки и сунула ее к самому носу старика. — Опухоль нашли в голове. Начали химию. Волосики выпали все, видите?

Старик наконец разглядел, что на фотографии была девочка с лукавым личиком и продолговатыми глазами. Губы сжаты, как у матери.

— Она болеет, я разрываюсь. Из больницы на работу, с работы в больницу! А она у меня — не вру ни минуты! — таких не бывает! Капельницу ей ставят, так она медсестру подбадривает: «Тетя, ты не бойся, я тоже тебя не боюсь!»

Горничная опять затряслась.

— А что же… — пробормотал невропатолог, — отец-то что?

— Ничего! — вскрикнула она. — Пару раз позвонил, и все! Зимой новая опухоль, опять лечили. А весной мне мать говорит: «Езжай к нему. Проси, чтобы в ихней больнице посмотрели. Хоть консультацию, хоть что». А он ведь и не звонит! Я говорю: «Ну как? Стыдно!» Мать говорит: «Его же ребенок!» А я знала, что у сестры, у близняшки этой, гостиница здесь, он мне давно еще телефон дал, еще когда у нас все хорошо было. Я думаю, спрошу, нет ли работы на лето. И такую цену назвала, что курам на смех. Лишь бы позвали. Мне от моей доченьки оторваться было — знаете, как? Солнышка моя родненькая!

Невропатолог сглотнул образовавшийся в горле ком и ладонью, сухой и коричневый край которой свисал, как подкладка из рукава, дотронулся до краешка фотографии.

— Я его разыскала, отсюда уже. Звоню. Он говорит: «Консультация — это целое дело». Я говорю: «Мы заплатим! Мы с себя все снимем, до нитки!» — «Это, говорит, десятки тысяч». Я не поверила, опять позвонила, он мне то же самое: «Ничего, говорит, не могу». Меня всю аж перевернуло. Что ж ты за урод за такой! Твой же ребенок мучается! Ну, я решила: буду требовать, проходу ему не дам! А он сестре нажаловался, что я хулиганю по телефону, достаю его. Она ворвалась ко мне вечером. «Попробуй, — говорит, — только! Увидишь, что будет!» А ночью, сегодня, мне самой мать позвонила. Плохо, говорит.

Глаза ее широко раскрылись и, полные ужаса, остановились, словно ослепли.

— Мне уже ничего не нужно, только бы домой добраться! Пусть они деньгами своими сраными подавятся, я у них сейчас сама ни копейки не возьму! Мне домой нужно, и все! Лягу с ней рядом. А тут с билетами знаете что творится! Стала утром в агентство дозваниваться — от полутора, говорят, тысяч, если через две недели, а если срочно нужно, тогда три! Откуда ж у меня такие деньги? А ждать две недели? Кто знает, что с ней через две недели-то будет?

Невропатолог подумал, что по сравнению с тем горем, которое она переживает, и тем, которое ей, скорее всего, еще предстоит пережить, деньги на билет — это такая чепуха…

— Мы сейчас, — забормотал он, — я уверен… шесть семей… Если мы сложимся, я уверен…

— У меня одна тыща-то есть, — торопливо вскочила она, — вот, я покажу… — И полезла куда-то в сумку, в старенький, красный, из блестящего кожзаменителя кошелек.

— Да что вы, что вы! — Он замахал руками. — Я сейчас пойду, расскажу им все…

— Ну, все-то, может, не надо? — всхлипнув, спросила она и исподлобья посмотрела на него. — Скажут, что я ей нагадить хочу, нехорошо…

Старики уже отобедали и мирно допивали чай со сладкими ватрушками. На всех лицах было одинаковое сосредоточенное выражение, которое бывает у новорожденных, торопливо сосущих резиновую пустышку. Они даже не разговаривали между собой, чтобы не отвлекаться от того, в чем заключался сейчас весь смысл их ненавязчивой жизни, — от этих вот чудесно пропеченных, с коричневой корочкой ватрушек и нежно загустевшего вишневого варенья, которое они, наивно высунув языки, слизывали с пластмассовых тарелок.

— Я кое-что тут выяснил, — волнуясь и поэтому деревянно и неловко, начал невропатолог, — о Сусанночке… Большая беда…

И он так же деревянно и неловко рассказал, что у горничной больная дочка, ей стало хуже, и нужно срочно лететь в Киев, а отец девочки, живущий в Штатах, отказался в чем бы то ни было участвовать. По мере того как он говорил, лица у старух жадно и заинтересованно удлинялись, а их мужья, снова почувствовав себя мужчинами, ибо речь шла о любви и интимной близости, осуждающе закрутили головами, забормотав что-то вроде: «Ах ты, подлец, ах ты, сучара, попался бы ты мне под Сталинградом…»

Наконец невропатолог дошел до истории с билетом, и бормотание стихло. Старики опустили глаза, словно предоставляя женам высказать свое мнение, и нахмурились. Старухи переглянулись.

— Речь идет о небольшой сумме, — оробев, пробормотал невропатолог. — Мы с Анной Владимировной можем дать, я надеюсь, долларов пятьсот, да, Аннушка?

Он перевел было глаза на жену, но она отвернулась, а та часть лица и шеи, которые он увидел, ярко покраснели.

— Аня? — вопросительно повторил он.

— Да помолчи! — с досадой пробормотала жена и, не оборачиваясь, махнула рукой. — Вечно ты лезешь сам не знаешь во что!

— О-хо-хо-хо-хо! Если бы все, как вы говорите… — тяжело вздыхая, прохрипел один из стариков и с трудом приподнял над стулом огромное отечное туловище. — А тут… Сочинить, конечно, можно всяко… Не запретишь…

— Вот они какие хитрые, проститутки-то, — мстительно изрекла женщина с волосатым подбородком. — Вот на таких-то и попадаются! У них всегда то дети больные, то матери-инвалиды, то братья-калеки…

— Мастерицы, мастерицы! — с неожиданным английским акцентом подхватил Николас и визгливо засмеялся. — Вы, пожалуйста, нам предоставьте доказательства! А просто так довериться продажной женщине… — Он скорчил легкую гримаску отвращения. — Если женщина, так сказать, продает свою любовь за презренный металл…

— Подождите! — забормотал невропатолог, — никто не говорит о больших деньгах! Нас здесь шесть семей, значит, если каждая даст хотя бы по двести долларов…

— Да у меня отродясь больше двадцатки не было! — рассердилась похожая на Людмилу Гурченко и даже на пляже всегда накрашенная старуха, которая только что овдовела и теперь отдыхала в пансионате с глуховатым и безропотным бойфрендом. — Это, конечно, если кому дети помогают, тогда можно тыщами швыряться, а мой сын третий год без работы! Чулок себе купить не позволяю, все для него экономлю!

Безропотный бойфренд хотел было что-то возразить, но почесал кадык и передумал.

Невропатолог вдруг ощутил, что наступил вечер, хотя часы в смежной с верандой комнате только что пробили два. Он испуганно посмотрел сквозь стеклянную дверь на улицу, и прямо в лицо ему бросился черный, разбухший, грохочущий океан. Он успел еще удивиться, потому что океан ведь находился далеко внизу, но тут же поверх черной воды торопливо и радостно набежала другая, розовая и жирная, как кровь, которая почему-то вызвала в нем отвращение. Невропатолог хотел было встать, чтобы уйти к себе в комнату, но ноги не послушались его, подкосились, и тогда, чтобы удержаться, он схватился за край скатерти и потянул ее к себе вместе с лиловато блестевшими от варенья тарелками.

Через пятнадцать минут машина «Скорой помощи» с диким ревом устремилась по направлению к больнице. Плосколицый, с мягкими глазами санитар буркнул хозяйке что-то невнятное.

Присмиревшие от близости страдания старики сбились в кучу на ступеньках веранды. Они были похожи на лохматых и испуганных птиц, которые знают, что охотник, только что подстреливший одну из них, никуда не ушел, а спрятался за деревом и высматривает следующую.

— Я бы все-таки этой курве шею намылила, — вдруг с бессмысленной злостью заговорила одна из старух. — Нажиться на нас хотела, хохлушка бессовестная! И ведь небось думает, что мы ни о чем и не догадались!

— Да-а-а, — пробормотал Николас, — не стоит, конечно, о национальностях, но девушка, так сказать, не робкого десятка… Стоит все-таки высказать наше, так сказать, мнение о ее поступке…

— Сейчас вот пойти и прямо в морду плюнуть! Вот так вот войти и вот так вот прямо и плюнуть! — закатила глаза та же старуха и изо всех сил сплюнула на ступеньку. — Чтобы знала!

— Ну и пойдем! — голосом Людмилы Гурченко решила накрашенная вдова. — Все пойдем!

Из мужчин кроме Николаса поднялись еще двое, но женщины, за исключением тихой, с лицом состарившегося мальчика Розы Ивановны, вдруг словно родились заново: зрачки их по-голодному заблестели, а руки задвигались, как у марионеток. Гурченко вышагивала впереди новой, пружинистой походкой, по которой ее издалека можно было бы даже принять за совсем молодую, устремившуюся к своей первой, неразгаданной любви девушку.

Сусанна отворила дверь раньше, чем они постучали.

— Стерва! — сказала Гурченко. — Хулиганка заезжая!

Горничная широко открыла глаза.

— Некрасиво! — визгливо заметил Николас, в то время как маленькие влажные глазки его быстро перепачкали шею Сусанны. — Располагая, так сказать, высокооплачиваемой профессией, вымогать у малоимущих пенсионеров…

— Я не… — прошептала горничная, видимо, еще не до конца понимая. — Что вымогать?

— Ребенок у нее! — кривляясь и дергая головой, захохотала Гурченко. — Ах, ах, ах! Видали мы таких матерей!

Того, что произошло через секунду, никто не ожидал. Сусанна подняла правую руку, и дикой силы удар обрушился на веселую вдову. Из ноздрей у Гурченко щедро хлынула кровь и залила ее нарядно декольтированную белую кофточку. Делегация слегка было попятилась, но когда окровавленная Гурченко, взвизгнув «ну, погоди!», бросилась с кулаками на горничную, ее тут же поддержала волосатая старуха, потом Николас и, наконец, все остальные. Суетясь, подталкивая друг друга и друг другу мешая, они сначала неловкими, но яростными ударами загнали Сусанну обратно в комнату, а потом, заперев за собою дверь и превратившись в многоглавое и многорукое чудовище, принялись избивать ее так, словно это было их последним поступком на земле.

Елена Солодарь и Солодарь Алевтина, жены родных братьев, всю жизнь ненавидевшие друг друга и только теперь, совсем недавно, с большим пафосом помирившиеся, вцепились ей в волосы и сладострастно тянули их — каждая в свою сторону. Николас, по росту еле достающий до плеча преступницы, норовил ухватиться за ее левую грудь обеими руками, потому что по правой уже молотила помолодевшая и похорошевшая, с засохшей кровью на бровях и на подбородке Гурченко. Остальные вели себя совершенно как дети: плевали, щипали, привставали на цыпочки, чтобы ловчее ударить, а одна из женщин даже расплакалась в конце концов от энтузиазма и возбуждения.

В это же самое время плосколицый санитар с мягкими глазами и другой санитар, его напарник, с глазами, спрятанными за толстыми стеклами очков, принимали смерть, пришедшую за бывшим невропатологом. Настороженность, с которой они следили за дыханием старика, становящимся все реже и реже, так, что казалось, будто каждая судорожная затяжка земным воздухом непременно окажется последней, напоминала, как ни странно, ту настороженность, с которой доктор или акушерка следят за последними толчками, знаменующими собою высвобождение младенца из материнской утробы.

Ни плосколицему с мягкими глазами, ни его напарнику не было ни грустно, ни страшно: они ведь ничего не знали о своем пациенте, кроме того, что должны были знать с медицинской точки зрения, и, разумеется, ни одному из них не пришло в голову, что этот уже наполовину погрузившийся в невидимые сверкающие воды человек только что угадал такое, после чего оставаться внутри этой машины уже не имело для него никакого смысла.

Примечания

1

Чтоб больше этого не было!.. Ты не смеешь его беспокоить! Делай, что хочешь, со своим выблядком, а здесь ты больше не служишь! (англ.)

2

Возвращайся в Россию! Сейчас же! Ты меня слышишь? (англ.)

3

Бляди знают, как достать денег (англ.) .

4

Убирайся немедленно! (англ.)

5

Ни в коем случае!.. Она плакала, потому что у нее ребенок болеет в Киеве, ей придется уехать обратно и там остаться! (англ.)

6

Моя дорогая!.. Мы все здесь как одна большая семья… Что же происходит с этой девушкой? Мы никогда и не думали, что у нее есть ребенок… (англ.)

7

Обед! Обед! (англ.)

8

Где же овощи? (англ.)

Content

Ирина Муравьева
Сусанна и старцы

Примечания