Вячеслав Иванов

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВХОДИВШИЕ В ПРИЖИЗНЕННЫЕ СБОРНИКИ

<ИЗ ЦИКЛА «ДЕРЕВЕНСКИЕ ГОСТИНЫ»>

ПИСЬМО ИЗ ЧЕРНОЗЕМНОЙ ДЕРЕВНИ

Юрию Верховскому

Я для раздолий черноземных

Покинул древние поля;

Но здесь предстала, в ризах темных,

Деметрой смуглою Земля.

Сквозя меж зелени озимой,

Чернея скатами долин,

Святая и под русской схимой

Мне возвращает Элевзин.

И в мраке чутком на балконе,

Под выкликанье пугачей,

Слежу, на звездном небосклоне

Священнодейственных ночей,

Метеорического праха

Стезю над зрящей глубиной

Иль солнца ярого Иакха

В пролившейся грозе ночной.

Безмолвна лира; но напевней

Здесь Баратынского струна

Звучит, хозяином деревни

Молитвенно оживлена.

К тебе из пустыни поэта

Стремится мысль: тебя здесь нет!

Звезда скатилась — песня спета…

А ты про что поешь, поэт?

ЛОГА И ЖНИВЬЯ

М. А. Бородаевской

1

Я полюбил оазис ваш дубовый

В кольце логов, средь пашни черноземной,

С усадьбою в тиши его укромной,

Где ввечеру пустынно кличут совы.

И мнилось мне: когда, как щит багровый,

Над пожнивом рудым, луны огромной

Повиснет медь — богов дубравой темной

Он кругозор переграждал лиловый.

Я полюбил скирды, овин и гумна,

Когда зари в мерцаньи усыпленном

Дубы черней и розовей солома;

И семьи жниц скользят в тени бесшумно,

Мелькнул табун, а за двором зеленым

Белеются во мгле колонки дома.

2

Словно шкуру желтой львицы,

На пути сестры-царицы

Стелет сжатые поля

Усыпленная Земля.

И скользят по жнивью, голы,

Как туман вздымая столы,

Легкой девичьей толпы

Розоватые стопы.

И, повив лучистым паром,

Словно розовым пожаром,

Свой венец из серебра,

Показалася сестра.

И, мерцающую столу

Волоча по нивам, долу,

Краем львиного руна,

Подымается Луна —

К лиловатому эфиру,

Рассылая вдоль по миру

Чаровательниц-подруг

Нежно-сумеречный круг.

ДРУЖЕСТВЕННЫЕ ТЕНИ

Валериану Бородаевскому

1

Последние села мелькнули домы;

Меж тростников прозолотился плес;

И глуше гул катящихся колес

И дробь копыт в лугах волшебной дремы.

Той тишине казались незнакомы

Истомы дня. Легло, как облак рос,

Беспамятство… Бурьяном двор зарос.

И темные раскрылись нам хоромы.

Сон сторожкий спугнуть боялись мы.

Цветник манил, как склеп тепла и тьмы,

Где томных душ кружился ладан сладкий.

Ель каждая дрожала там струной.

Пруд теплился, И тонкий хлад, украдкой,

Нас догонял, как проводник ночной.

2

Бездонней ночь и скорбь ея;

Пустынней лай собак.

Смертельным жалом Скорпия

Грозится Зодиак.

И, ночь покуда тянется,

Душа чертит круги,

Как бабочка-изгнанница,—

Где тлеют очаги.

Меж тем гостеприимные

Владыки очагов,

Сквозя чрез волны дымные

Обличьями богов,

Живым неуловимые

Беседы с ней ведут

И в царства невидимые

Крылатую берут…

И вот что, душу сплетшие

С твоею, побратим,

Вещали мне отшедшие

Над огнищем твоим:

«Тревожились, тревожили

Мы друга своего;

Но, радостные, ожили —

И днесь живим его.

О гость, тропой скитальческой

Пришедший к нам на пир!

Шепни душе страдальческой,

Что мы вкушаем мир».

Сентябрь 1913

ПЕТРОПАВЛОВКА

1

Как этих Вами не любимых,

Вас не чарующих логов

Люблю я тайну! Мне родимых

Слышны в ней шелесты шагов.

Не друидические ль кланы

Для страродавней ворожбы

Сошли на дольные поляны,

Облекшись в древние дубы?

Не сговоры ли Солнцебога

И черной, вещей сей Земли

На дне задумчивого лога

Вы здесь подслушать бы могли,—

Когда б, омыв глаза земные

Под новолуние росой,

В удолия заповедные

Сошли, с распущенной косой,—

И пред восставшей Друидессой,

Преодолевшей долгий плен,

За изумрудною завесой

Сверкнул бы пламенный долмен.

2

Пора бродяге кочевать,

Покинув дом гостеприимный,

И петропавловские гимны

Москвой эпической прервать.

Уж по садовым закоулкам

Не предаваться с Вами мне

При магнетической луне

Теософическим прогулкам.

Ямбических сбираю стоп

На клумбах осени последки —

Под сень дорической беседки

Сложить цветов прощальный сноп.

Но в элегические миги

Мне будет памятна всегда

Усадьба ваша от пруда

И лиры на столбе, и риги

До романтических берлог

Под мельницей осиротелой,

И друидической омелой

Увенчан за колодцем лог.

СУД

В миру ль на вселенское дело,

На Таинство ль Боге страстное —

Отчизны соборное тело

Живущий в нем ангел подвиг?

Завеса — виденье дневное;

Едва в небесах потемнело —

Разверзнется зренье ночное —

И вспыхнет зияющий миг.

В какую окрайную мету

Метнул Мировержец комету,

Что лик исступленный вперила

Во мрак и повисла стремглав,

Власы рассыпая прямые

По тверди, где звезды немые

Простерли весы и мерила,

Истцы неоправданных прав?

Приникло небесное к долу,

И реют прозрачные силы,

От нас восходящих встречая

И нам нисходящих даря,

Причастников Чаши венчая,

Отцов отмыкая могилы,—

И души теснятся к Престолу

И молят о плоти Царя.

Земля с духоносным пределом

Общается жертвенной меной.

Родимую бранную братью

Крепит сокровенный оплот.

И видят враги перед ратью,

Идущей на подвиг смиренный,

Троих, в одеянии белом,

На белых конях, воевод.

Случайно ли, мнишь, на шеломы

Свергаются молний изломы?

На Суд, где свидетели — Громы,

Меч острый — в устах Судии,

Народные Ангелы в споре

Сошлись о вселенском просторе.

Чей якорь в незыблемом море,

В Софийном лежит Бытии?

Чья правда? Но сень Иоанны,

Ковчег крестоносцев узорный,—

Червей огнедышащих зевы

Вотще пожирают собор!

Чья сила? Но перст Женевьевы

От Града, как встарь, чудотворный,

Отвел одержимые станы —

И явен святой приговор.

Аминь! Кто за маревом дымным

Снов буйных, кощунственным гимном,

Ничтожества славит пустыню,

Кромешную празднует тьму,—

Сама, Чьей Лазури святыню

Взор чистых живых умилений

Впивает с душою явлений,—

Пути возбранила ему.

НЕДУГУЮЩИМ

Ты, Совесть русская, себе,

Дитя, верна и в бездорожьи

Скитаний темных! И Судьбе

Самой кричишь: «Суди по-Божьи!»

Когда решеньем вышних сил

Русь ворога превозмогает —

Архистратиг ли Михаил

Иль ей Георгий помогает;

И, на вселенские весы

Бросая подвиг достославный,

Своей стыдишься ты красы,

Своей не веришь правде явной.

В самоотверженной мечте,

Стыдясь знаменоваться кровью,

Так ты блуждаешь во Христе

И соблазняешься любовью.

О Совесть русская! пора

Тебе, переболевшей ложью

Уединенного добра,

Беглянке овчего двора,

Войти с народом в Правду Божью!

УБЕЛЕННЫЕ НИВЫ

Посмотрите на нивы, как они побелели.

Ев. oт Иоанна, IV, 35

Не человеческим плугом

Мир перепахан отныне.

На мирской мировщине

Нам скоро друг с другом,

Над ясным лугом,

Целоваться в соборной святыне.

Вырвано с глыбою черной

Коренье зол застарелых.

Жди всходов белых

На ниве просторной,

Народ чудотворный,

Поминаючи верных и смелых.

Крепко надейся и веруй;

Что небывалое будет.

Чу, петел будит

Под мглою серой

Уснувших глухо!

Мужайся: не мерой

Дает Бог Духа,

И Солнце Земли не забудет.

ТРИЗНА КРЕЗА

Солнце слитки дней моих пылит;

Солнце дней моих пышнее Креза:

Я потопом пламенным облит.

Мой костер — мой трон… А Смерть железа

На ногах у пленника пилит.

Дни мои — златая тризна Креза.

Злато — жар, а тело не болит;

Злато — пыль и, рея, не палит.

Веющей пилой мои желем —

Мне чело лобзая — Смерть пилит.

ОМ

В дыханьи каждом — всё: века, и младость,

И рай, и радость,

И жизнь, и боль,

Огонь и воздух, вод текучих сладость

И черной глыбы соль…

Лишь приневоль

Свой взор, потерянный блаженно в целом,

Стать на одном —

И вспыхнет, лирник-лебедь, в гимне белом

Луч Брамы — Ом.

ВЛАДЫЧИЦА ДЕБРЕНСКАЯ

Во темном сыром бору

Семь ключей повыбило.

На чистой прогалине

Студенец серебряный —

Студенец серебряный

Владычицы Дебренской,

Во темном сыром бору

Семь ключей повыбило:

Собирались семь ключей,

Сотекались семь живых

На чистой прогалине

В студенец серебряный.

По заветну бережку

Мурава нетоптана,

По лугу нехожему

Травушка некошена,

Мурава шелковая,

Цветики лазоревы.

Во темном сыром бору

Семь ключей повыбило.

На чистой прогалине

Студенец серебряный,

По-над яром хижинка,

Поодаль лачужинка.

Не святой затворничек

В келье затворяется:

Затворилась Схимница

Под схимой лазоревой.

Выглянет — повызвездит

По синю поднебесью.

Хижина безвестная —

Царицы Небесныя,

Девы неневестныя

Владычицы Дебренской.

Живет Матерь Дебренска

За старцем-обручником.

А старцу-обручнику,

Духову послушнику,

Горенка молельная —

Церковь самодельная,

Почивальня райская —

Ветхая лачужинка.

На чистой прогалине

Студенец серебряный;

По заветну бережку

Шелкова муравушка,—

По заветну бережку

Владычицы Дебренской.

Во темном сыром бору

Семь ключей повыбило.

Собирались семь ключей,

Собирались семь живых

В кладезь Богородичен

Владычицы Дебренской.

БАЛЬМОНТУ

Всем пламенем, которым я горю,

Всем холодом, в котором замерзаю,

Тоской, чьим снам ни меры нет, ни краю,

Всей силой, что в мирах зажгла зарю,

Клянусь опять найти дорогу к Раю:

Мне Бог — закон, и боль — боготворю.

Константин Бальмонт, «Адам»,

Венок сонетов, XV

Люблю тебя — за то, что ты горишь,

За то, что, гость из той страны Господней,

Чье имя Соеlum Cordis,[1] — преисподней

Ты принял боль и боль боготворишь;

За то, что разрушаешь, что творишь,

Как зодчий Ветр; за то, что ты свободней,

Бездумней, и бездомней, и безродней,

Чем родичи семьи, где ты царишь.

Весь пытка, ты горишь — и я сгораю;

Весь музыка, звучишь — и я пою.

Пей розу, пей медвяную мою!

Живой, чье слово «вечно умираю»,

Чей Бог — Любовь, пчела в его рою,

Ты по цветам найдешь дорогу к раю.

29 января 1915

Москва

ПАМЯТИ В.Ф. КОММИССАРЖЕВСКОЙ

Словно ласточка, металась

До смертной истомы;

По верхам кремлей скиталась,

Покинувши домы,

Обшел иней город зимний

Туманностью дольней;

Твердь звала гостеприимней

Из мглы — колокольней.

С вешним щебетом мелькала

Вещунья над нами,

В высоте гнезда искала

На солнечном храме,—

Новозданного чертога

Для сердца живого

В тонком веянии Бога

Гнезда золотого.

Ты откуда с вестью чуда,

Душа, заблудилась?

Мнила ль: в блеске изумруда

Земля пробудилась?

Мнила ль: близок пир венчальный

Долин с высотою?

Мир печальный — обручальный

Спасен красотою?

Стала в небе кликом ранним

Будить человека:

«Скоро ль, мертвые, мы встанем

Для юного века?»

От креста к кресту чертила

В лазури изломы,—

Заждалась и загрустила

До смертной истомы.

АФРОДИТА ВСЕНАРОДНАЯ И АФРОДИТА НЕБЕСНАЯ

Как лебедь белую из влаги возмущенной,

Так незапятнанной и не порабощенной

Божественную плоть спасает Красота

Из бездн растления,- невинна и чиста

На пиршестве срамном и в смрадном лупанаре.

Порок неистовый, в сходящем свыше даре

Нетленные черты бессильный исказить,

В рабыне жертвенной богиню мнит пронзить;

Но в миг, когда обол блудницы похищает,

Он Всенародную Небесной возвращает.

«Светает марта день двадцатый…»

Светает марта день двадцатый.

Крылатой Музы медлит дар.

Сниму-ка барбитон звончатый

С гвоздя, как говорил Пиндар.

Не дожидаясь гордой девы,

И, как умею, сердца дань

Замкну в домашние напевы

Старинной спутнице, за грань

Неведомо какого лета

Переступивший в этот день,

Закат медлительный поэта

Перегоняющий, как тень.

Поклон, родная, благодарный!

Вам, неотлучная, поклон!

Сегодня на помост алтарный,

Страстей седмицы чтя закон,

Мы станем оба исповедать

Пред Богом душу. Суждено

Нам вместе труд и радость ведать —

И через узкое окно

В лазурь и вечность детским взором

Глядеть, подъемля от стола,

Покрытого бумажным сором,

Два осребренные чела.

Внезапно Муза мне: «Довольно!

Пусть кроет повседневный лед

Слова, что выговорить больно,

Хоть сладок их небесный мед.

Пусть дни бегут чредой летучей,

В тревоге пестрой и живой,

Пускай заносит их сыпучий

Песок клепсидры роковой.

Но лишь прошел, не облюбован

Вниманьем сердца, скудный миг…»

Он Богом втайне знаменован,

Как втайне плещет мой родник.

«Как жутко-древне и до грусти живо…»

С. Г.

Как жутко-древне и до грусти живо

Я ночи южной ощутил потемки

В твоих стихах!.. Еще ль цикады громки,

И царственна звезда, и длится диво?

К полудням новым тянется пугливо

Случайная трава, и стебли ломки

На том пласту наносном, что обломки

Минувшего хоронит молчаливо.

Приемлю я с послушным удивленьем

Души земной и душ земные ласки;

И за твою — я робко благодарен.

Быть может, Лазарь, уронив повязки,

Был так же умилен родным селеньем…

Вот отчего напев мой светозарен!

ЖАР-ПТИЦА

Песни устали

В легкие дали

Реять за даром

Райских плодов,—

С огненным шаром,

Ношей орлиной,

Вечной первиной

Звездных садов,

В клюве могучем,

Ловчими света,

В лоно поэта

Бурно слетать,—

Ливнем гремучим

Лире на струны

Сеять перуны,

Луны метать.

Лучшего хочет,

Чудо пророчит

Рощи лавровой

Трепет и тьма:

Скоро Жар-птица

В рощу примчится

С песнею новой,

Песня сама.

НАД ОКОПАМИ

Над окопами белеется,—

Сотворил молитву страж:

То сберется, то рассеется,

Словно северный мираж.

Не грохочет медь ревучая,

Не шелохнутся бойцы.

Полыхает мгла зыбучая —

И плывут во мгле венцы…

Ты гляди, дозорный, в сторону —

Не ползет ли тать из тьмы,

Что крылом, подобно ворону,

Прикрывает вражьи тьмы.

ВИНОГРАДАРЬ

У Возлюбленного моего был виноградник на вершине утучненной горы.

Исайи, V.

Островерхая Гора, поднебесная,

Девья, Духова ль пустынька чудесная,

Богоданная родина, безвестная!

Тебе я, млад царевич, обручился;

Тебя ради от мира отлучился.

Ты Гора ль моя, Гора,

Белолицая сестра,

Подымалась ты, остра,

Из шипучего костра,

Из пучины из кипучей,

Золотой венчалась тучей,

В алы крылась полога,

В белы схимилась снега.

С ревом бык, склонив рога,

Поражает берега:

То не белый бык бушует —

Бездна темная тоскует.

Гору пеной море моет,

Ходит, хлещет, хляби роет,

Роет, ропщет, воет, ждет:

Скоро ль Гостья приплывет?

Час настанет — вал отхлынет,

Понт лазоревый застынет

В несказанной тишине:

Богородица в челне

Светозарном выплывает,

Синеву переплывает.

«Радуйся,- поет Гора

Звоном чиста серебра.—

Неневестная невесто!»

Пресвятая это место

Излюбила искони.

Тут мои сгорают дни;

Тут завековать мне радость;

Каждый вздох — медвяна сладость,

На Горе и в сердце — рай.

Море дикое, играй!

Лейся звонко, ключ нагорный!

Кипарис, безмолвствуй, черный!

Убирайся, Божий сад,

В синекудрый виноград!

Золотая медуница,

Что ты вьешься вкруг чела,

Неотвязная пчела?

Знаю, знаю: ты жилица

Заповедного дупла,

Где лежит моя стрела,

Где волшебная хранится

Золота моя стрела,

Ты поешь мне самогудно,

Что лежит стрела подспудно:

Ей бы с ветром полетать,

Ей бы в небе проблистать,

Ей бы жало окровавить,

Богатырский лук прославить.

Жалит грешника пчела,—

Ты молчишь, моя стрела!

Не нужна твоя мне сила:

Ты мне службу отслужила,

В скит меня перенесла,

Где поют колокола.

Ты не втуне мне досталась,

Втуне с иноком осталась.

Я ни славы, ни державы не хочу:

Виноградье, красно зеленье, топчу,

Не тянусь и ко булатному мечу:

Виноградье, красно зеленье, топчу,

Сладко петь мне; но блаженнее молчу:

Виноградье, красно зеленье, топчу.

Как олень над водопадами, скачу:

Виноградье, красно зеленье, топчу,

Иго легкое я, послушник, влачу

Виноградье, красно зеленье, топчу.

Свечку яркую Пречистой засвечу,

Ко Причастной Чаше гроздий натопчу.

БУДИ, БУДИ!

Теперь общество христианское стоит лишь на семи праведниках, но так как они не оскудевают, то и пребывает все же незыблемо в ожидании своего полного преображения во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди! И что по расчету человеческому может быть еще и весьма отдаленно, то по предначертанию Божию, может быть, уже стоит накануне своего появления, при дверях. Сие последнее буди, буди! От востока звезда сия воссияет.

Достоевский «Бр. Карам.». II, 5

В годы крестного труда

Помни, Русь, обет пророка:

«Воссияет от востока

Царства Божия звезда».

Ей твердил он: «Буди, буди!»

О звезде молитесь, люди!

Вражья ль мощь тебе страшна?

Сень ли смертная ужасна?

С Божьей волею согласна,

Чашу выпьешь ты до дна…

Но победа суждена,

И победа лишь опасна.

Страшно встретиться с Христом

Не во вретище и прахе.

Легче каяться на плахе,

Чем на троне золотом.

Русь, в царьградскую порфиру

Облачась, не рабствуй миру!

Князю мира не служи!

«Мир»- земле, народам -«воля»,

Слабым -«правда», нищим -«доля»,

«Дух»- себе самой скажи!

Царству Божью -«буди, буди».

О Христе молитесь, люди!

Рождество l916

ЗАМЫШЛЕНЬЕ БАЯНА

С.М. Городецкому

Растекашеся мыслию

(мысию?- векшею) по древу.

Слово о полку Игореве

Вы держите ль, внуки,

Родовые поруки

Лебединого сана?

Прославлено предком

Юнейшего племени

По былинам старинного времени

Песнопенье Баяна.

Не забыли ль вы дивной науки?

Сберегли ль обаянье напева?

Как векша, по веткам

Вселенского Древа

Играет, прядает

От корня до темени

И пугает и радует

Замышленье Баяна.

Мнишь — он там; смотришь — здесь!

Кто за вещим угонится?

Где он — кто догадается?

Будет где во мгновенье ока?

Нет ему ни далека, ни срока.

Вот он весь

Над глубоким колодцем наклонится,

Упадет —

Словно в землю уйдет,

И схоронится…

Глянь-ка в высь! Кто там, в выси, висит и качается?

Так по Дереву мысию волхв растекается…

А дубовые ветви дремучи,

Распластались в них сизые тучи,

И разросся зыбучий навес

Звездоцветом верховных небес.

А дубовые корни могучи,

Их подземные ветви дремучи,

Вниз растут до глубинных небес

И звездами олиствен их лес.

ПОСЛАНИЕ С БЕРЕГОВ КОЛХИДЫ

Н.Н. Пpeйcу

Душе, тоскующей и звучной,—

Обители, где брезжит свет,—

Душе, с молитвой неразлучной,

Родной душе твоей привет.

О сердца моего избранник,

Ко мне таинственный посол,

Почетный гость, певучий странник,

Сошедший в узах в темный дол!

Поет об аргонавтах море;

В зыбях Колхидских тонет день.

Как понт, ропщу с собой в раздоре.

Порой твою лобзаю тень.

Не осязаемые встречи.

Но всякий раз, как ты со мной,

Хотят родить два ветра плечи,

Помчаться над седой волной —

Туда, где Солнце, тучей терний

Повитый лирник, длинных струн

Перебирая лад вечерний,

Сквозит на ропщущий бурун.

И, пени согласуя с гимном

Страны златисто-голубой,

Над понтом негостеприимным,

Тоскуя, молится прибой…

И вот твое определенье:

В ходатаи певцам ты дан,

И наше темное томленье

В твоей кадильнице — ливан.

На горний жертвенник приносишь

Ты наши пленные слова

И в Царстве Слав им славы просишь —

Иной, чем смертная молва.

И в дыме жертв парит к Престолу

Земли бескрылая хвала,

Как Ганимед, уснувший долу,

Проснувшийся в когтях орла.

МОЛЕНИЕ СВ. ВЯЧЕСЛАВУ

Князь чешский, Вячеслав, святой мой покровитель,

Славянской ныне будь соборности зиждитель!

Светильник двух церквей, венцом своим венчай

Свободу Чехии и с нашей сочетай!

Как лик твой воссиял на княжеском совете

И ужаснулись все о том чудесном свете,

Так воссияй очам расторгнутых племен

Небесным знаменьем о полноте времен!

Как некогда ты сам у вышеградских башен

Сок гроздий выжимал для литургийных брашен,

Так сопричастникам божественную Кровь

Для общей вечери воскресной уготовь!

ТИХАЯ ЖАТВА

Великий день священного покоя

Родимых нив, созревших для серпа!

И пусть вдали гремят раскаты боя,

И пусть душа усталая слепа,

И кажется — в сей час тягчайший зноя —

Земля, свой злак вспоившая, скупа:

Но, белой мглой Жнецов идущих кроя,

С крутых небес означилась тропа.

Молчи, народ! Дремли, страдой измаян!

Чтоб в житницу зерно Свое собрать,

К тебе идет с Рабочими Хозяин.

Ему вослед архангельская Рать,

Как облако пресветлое, с окраин

Подъемлется — за поле поборать.

Mapт 1917

Сочи

ПОЭТ НА СХОДКЕ

Толпа

Юродивый о тишине

Поет под гул землетрясенья

И грезит: родина во сне

Внимает вести воскресенья

(Как та, отпетая людьми,

Которой — «Талифа-куми!

Сядь, дева, ешь!»- сказал Мессия)…

Когда весенний гром гремит

И воды шумные стремит

Освобожденная стихия,

Он мнит: земля суха, скупа,

Душа усталая слепа

И бессознательна Россия!

Под ревом бури он оглох

Иль сердцем скопческим иссох!

Не видит он, что эта груда

Во прах поверженных твердынь,

Народом проклятых гордынь —

Народной ненависти чудо,

Не дар небесных благостынь…

Поэт

Яритесь, буйные витии!

Я тишину пою, святя

Покой родильницы России,—

Ее баюкаю дитя.

Ему несу ливан и смирну

И злато келлии своей.

Его звезда взошла — и мирно

Распались кольца всех цепей.

Забудет мать глухие роды,

Увидев сына своего.

Что ваши рабские свободы

Перед свободою его?

Почиет плод святого чрева

В плену младенческих пелен.

В нем Мира нашего, не Гнева

Дух богоносный воплощен.

Но подле колыбели вырыт

Могильный ров,- народ, внемли!..

И воинов скликает Ирод

Дитя похитить у Земли!

Всем миром препояшьтесь к брани,

Замкните в дух огни знамен —

И бойтесь праздновать заране

Последний приговор времен!

Mapт 1917

Сочи

VITA TRIPLЕX[2]

Белый тополь Солнцу свят,

Синий ворон — Аполлону.

Воды темные поят

Белолиственную крону,

Но к таинственному лону

Ей склоняться не велят,

Чтоб увидеть Персефону.

Синий ворон говорит,

Что нашепчет тополь белый;

То за облаком парит,

То клюет окоченелый

В поле труп. А в небе спелый

Колос солнечный горит…

Ворон — я и тополь белый,

Уходящий за Коцит.

ПЕСНИ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

1 «Со свечкой в подвале…»

Со свечкой в подвале

Сижу я на страже

Притихшего дома,

Тревога, истома…

То ближе, то дале

Перестрелка — все та же…

Что-то злобное ухнет…

И костяшками пальцев

Вновь стучатся скелеты,

Под крестом не пригреты;

Воют: «Русь твоя рухнет!—

Сонмы лютых скитальцев,—

Посажена в тесный

Застенок сынами

И ждет приговора —

Палача и позора»…

Сжалься, Душе небесный,

Очиститель, над нами!

Христофор — Богоносец

И отверженец Каин,—

Как срослись эти двое

В обличье родное,

Лютовзор — Богоносец,

Рая беженец — Каин?

2 «Может быть, это смутное время…»

Может быть, это смутное время

Очищает распутное племя;

Может быть, эти лютые дни —

Человечней пред Богом они,

Чем былое с его благочинной

И нечестья, и злобы личиной.

Землю саваном крыли сугробы;

Красовались, поваплены, гробы;

Растопилась снегов белизна,

И размыла погосты весна:

И всплывает — не в омутах ада ль?—

В половодье стремительном падаль.

Если ярость одержит сердца

И не видишь Христова лица

В человеке за мглой Вельзевула —

Не весна ли в подполья пахнула?

Не Судьи ль разомкнула труба

Замурованных душ погреба?

3 «Снится мне притон игорный…»

Снится мне притон игорный;

На столе — не злата слитки,

А голов кровавых груды.

Бесы вкруг стола; их черный

Казначей — с казной Иуды.

Светлый гость, игрок задорный,

Разоряется до нитки;

Ставка чести погибает,

Проигрыш крупье проворный —

Смерть — лопаткою сгребает.

4 «Стяжательность — не в хищности слепой…»

Стяжательность — не в хищности слепой,

Но в Жадности, и зоркой, и ревнивой.

Идет окрест грабеж нетерпеливый;

А мне в глаза не мечется скупой

С дрожащею и цепкою рукой

И с бровию грозящей и пугливой,

Нас водит бес злорадно-похотливый,

Но слаще нам поджога хмель тупой.

И в лицах жертв бесовской этой свадьбы,

Внезапных нищих, тихие усадьбы

Утративших и прадедовский сад,—

Читаю хлад забвенья равнодушный,

Высокое спокойствие утрат —

И родиной горжусь великодушной.

5 «Последний плач семнадцатого года…»

Последний плач семнадцатого года!

Исхожены блуждания тропы,

И мечутся, отчаявшись, толпы —

В трех маревах: Мир, Сытость и Свобода.

И твой кумир поруган, Власть Народа,—

Как ветхих слав повержены столпы!

И Мстителя багряные стопы

В точиле кар нас топчут. Нет исхода!

Но, спертая, противным ветром, вспять

Ты ринешься, мятежная стихия!

Где зыбь росла, там будет мель зиять.

Простором волн уляжется Россия

Над глубиной, и смолкнет гул валов

Под звон со дна глухих колоколов.

31 декабря 1917

6 «Небес летосчисленье — тайна людям:..»

Небес летосчисленье — тайна людям:

Чреда веков — пред Богом день один,

И дольний день — как долгий ряд годин.

Лугов от сна до срока не разбудим;

Придет весна — разлива не запрудим.

Над медленными всходами глубин

Скоропостижно блещет серп судьбин.

Кто ныне скажет, чем заутра будем?..

Обидел душу Руси, Церковь,- бес:

Подвигнулись священные галеры

Хоругвей плавных… Чу,- «Христос воскрес!»…

И Дух попутный дышит в парус веры…

Бог видит, сколько, в этот крестный ход,

Страстей и Пасх ты справил, мой народ!

28 января 1918

7 «Есть в Оптиной пустыни Божия Матерь…»

Есть в Оптиной пустыни Божия Матерь

Спорительница.

По видению старца Амвросия

Написан образ Пречистой:

По край земли дивное

Богатство нивное;

Владычица с неба

Глядит на простор колосистый;

Спорятся колосья,

И множатся в поле снопы золотистого хлеба…

Тайныя церкви глубин святорусских Затворница,

Руси боримой со светлыми духи Поборница,

Щедрая Благотворительница,

Смут и кровей на родимой земле Умирительница,

Дай нам хлеба вскорости,

Добрым всходам спорости,

Матерь Божия Спорительница!

«Да, сей пожар мы поджигали…»

Да, сей пожар мы поджигали,

И совесть правду говорит,

Хотя предчувствия не лгали,

Что сердце наше в нем сгорит.

Гори ж, истлей на самозданном,

О сердце-Феникс, очаге

И суд свой узнавай в нежданном,

Тобою вызванном слуге.

Кто развязал Эолов мех,

Бурь не кори, не фарисействуй.

Поет Трагедия: «Всё грех,

Что действие»,- Жизнь: «Все за всех»,

А воля действенная: «Действуй!»

Примечания

1

Небесная высь сердца (лат.).

2

Тройная жизнь (лат.).

Content

Вячеслав Иванов
СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВХОДИВШИЕ В ПРИЖИЗНЕННЫЕ СБОРНИКИ

<ИЗ ЦИКЛА «ДЕРЕВЕНСКИЕ ГОСТИНЫ»>

ПИСЬМО ИЗ ЧЕРНОЗЕМНОЙ ДЕРЕВНИ

ЛОГА И ЖНИВЬЯ

ДРУЖЕСТВЕННЫЕ ТЕНИ

ПЕТРОПАВЛОВКА

СУД

НЕДУГУЮЩИМ

УБЕЛЕННЫЕ НИВЫ

ТРИЗНА КРЕЗА

ОМ

ВЛАДЫЧИЦА ДЕБРЕНСКАЯ

БАЛЬМОНТУ

ПАМЯТИ В.Ф. КОММИССАРЖЕВСКОЙ

АФРОДИТА ВСЕНАРОДНАЯ И АФРОДИТА НЕБЕСНАЯ

«Светает марта день двадцатый…»

«Как жутко-древне и до грусти живо…»

ЖАР-ПТИЦА

НАД ОКОПАМИ

ВИНОГРАДАРЬ

БУДИ, БУДИ!

ЗАМЫШЛЕНЬЕ БАЯНА

ПОСЛАНИЕ С БЕРЕГОВ КОЛХИДЫ

МОЛЕНИЕ СВ. ВЯЧЕСЛАВУ

ТИХАЯ ЖАТВА

ПОЭТ НА СХОДКЕ

VITA TRIPLЕX

ПЕСНИ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

1 «Со свечкой в подвале…»

2 «Может быть, это смутное время…»

3 «Снится мне притон игорный…»

4 «Стяжательность — не в хищности слепой…»

5 «Последний плач семнадцатого года…»

6 «Небес летосчисленье — тайна людям:..»

7 «Есть в Оптиной пустыни Божия Матерь…»

«Да, сей пожар мы поджигали…»

Примечания