Алексей Колышевский

Изгои. Роман о беглых олигархах

Моей маме

Когда-нибудь потом, далеко отсюда, там, где ничего нет – только бесконечность и рай, мы с тобой, сидя на облаке, с каким же кайфом вспомним все любови, увлечения, страдания. Да, да… Вот только скуку себе не простим и трусость – за все, что не сбылось.

Alma Redemptoris Mater, quae pervia caeli porta manes, et stella maris, succurre cadenti, surgere qui curat, populo: tu quae genuisti, natura mirante, tuum sanctum Genitorem, Virgo prius ac posterius, Gab– rielis ab ore, sumens illud Ave, peccato– rum miserere…

Благочестивая молитва католиков латинского обряда

«Любовь к ближнему, – проговорил сэр Реджинальд, – не котируется на бирже современных отношений».

Владимир Набоков. «Отчаяние»

Entrance

– Давай сюда все свои деньги, чертова сука!

Она отшатнулась. Ноги сразу отказали, и Ольга Сергеевна села прямо на тротуар. Было два часа ночи, и при скудном уличном освещении громила казался троллем из сказки: темная бесформенная гора плоти, облаченная в спортивную толстовку «Красный дьявол» с капюшоном. В руке громила держал телескопический кистень, один удар которого запросто пробивает капот грузовика.

– Ты что, оглохла? Не понимаешь по-английски, албанская задница? Деньги, или я пробью твою пустую тыкву!

Вечер с самого начала «не задался», несмотря на то что это был вечер пятницы, а значит, ее время. По пятницам Ольга Сергеевна ходила в «Кафе де Пари» на Ковентри-стрит. Почему она выбрала это место? Да потому что самые рафинированные молодые самцы из Сити собирались по пятницам именно здесь. Англичан всегда тянуло к Франции, и наоборот – это уже генетическое. Здесь, в клубе, Ольга Сергеевна снимала паренька не старше двадцати пяти – двадцати семи лет и отправлялась с ним в какой-нибудь отель, номер в котором она бронировала накануне. Наутро они прощались, паренек получал неожиданную прибавку к месячной зарплате и давал слово молодого джентльмена, что «не узнает» Ольгу Сергеевну при следующей встрече. Однако даже джентльмены нарушают слово, особенно после шести-семи порций «Дикой индейки». «Индейка» была родом из Америки, но именно ее заказывали чаще всего. Вот уж воистину – пророка нет в отечестве своем, впрочем, как и в Англии нет бурбона из Кентукки. Пить «Индейку» в клубе с парижским душком здесь, в самом сердце Сохо, рядом с площадью Пикадилли – это ли не долгожданный триумф космополитизма?! Это ли не истинный отрыв от набивших оскомину традиций, которые теперь соблюдают одни чудаки, да и то лишь где-нибудь в Шотландии?

Тот веснушчатый парень – она сразу узнала его – стал вести себя отвратительно с момента ее появления в клубе. Парня звали Ральф, он работал клерком в одном из бесчисленных банков в Сити. В кафе он был с компанией; на коленях у него сидела красотка в супермодной блузке с интригующим вырезом на груди. Бюст у девицы был что надо, и показывала она его ровно настолько, чтобы это было интересно и волнительно для окружающих. Ольга Сергеевна хотела пройти мимо, не подавая виду, как она обычно и поступала, встречаясь с прежними партнерами, но не тут-то было. Банковский служка сильно набрался после трудовой недели. Увидев Ольгу Сергеевну, он издал губами шлепающий звук и громко произнес:

– Это моя русская мамочка. У нее всегда так хлюпает между ног.

Его грудастая подружка рассмеялась первой и, в свою очередь, отпустила что-то весьма обидное в адрес Ольги Сергеевны. Затем это сделалось основным развлечением всей компании Ральфа в тот вечер. Каждый считал своим долгом высказать все, что он думает о «русской мамочке», что называется, «без купюр». Поначалу она делала вид, что ничего не слышит, но один из офисных мальчиков сел за барную стойку рядом с ней и громко обратился к бармену:

– Эй, Юджин, дружище, хочешь заработать пару сотен фунтов? Да? Тогда напои эту старую шлюху и трахни ее так, чтобы она хрипела, как гребаная пробитая волынка. Ральф нехило поднял, когда сделал именно так.

Бармен, ничуть не смущаясь, ответил ему:

– А кто тогда будет стоять за стойкой и наливать тебе? Скажи ей, пусть лезет ко мне сюда, прямо под стойку, и сделает «экспресс». Знаешь, что такое «экспресс», приятель? Это вот так, – и бармен, засунув в рот большой палец, стал быстро двигать рукой вперед-назад и при этом неприлично подмигивать Ольге Сергеевне.

Конечно, нужно было уйти. Давно. Тогда получилось бы обойтись без этого чудовищного унижения. Она никогда – Господи! – никогда и представить себе не могла, что кто-нибудь сможет вот так, совершенно безнаказанно, прилюдно извозить ее в дерьме. Сама Ольга Сергеевна не то чтобы обожала, но время от времени не пренебрегала возможностью, как она это называла, «поставить быдло на место». Там, в своей недавней, но теперь такой невозвратно далекой московской жизни, когда она была почти всесильной банкиршей, финансовой громадиной, акулой, масштабы влияния которой отдельные льстецы вполне небезосновательно называли чуть ли не государственными, – это все осталось там. Там она протягивала руку для поцелуя генералам и министрам, там в ее приемной томились всякие «мелкие сошки» с состоянием в миллионы долларов и она выбирала, с кем из них пойти на ужин, а кому отказать через секретаря – мальчика, чем-то похожего на этого подонка Ральфа. Ей такие мальчики нравились – это был «ее тип». Только вот там они перед ней стелились и она давила их – о, с каким наслаждением она давила их каблучками, как клопов, как тараканов! А здесь… Нет, здесь все не так. Здесь до нее не было никому решительно никакого дела, и все ее миллионы, которых до сих пор оставалось столько, что трать хоть по одному в день – хватит лет на пять, все ее несметное богатство здесь было лишь грудой денег. На них можно было жить, и даже весьма громко, с тупым купчиковым шиком (чего осторожная, как все банкирши, Ольга Сергеевна не любила и даже фыркала, когда какой-нибудь кучерявый строитель в пьяном угаре вечеринки посылал в задницу всех, у кого нет хотя бы миллиарда), но власти – власти они ей не давали никакой. Не ждали в приемной генералы и министры, да и приемной-то никакой не было. Деньги, ее деньги, любезно сопроводившие ее в вечную лондонскую ссылку, не приносили своей хозяйке былого наслаждения.

Когда она шла, почти бежала к выходу, то весь клуб, казалось, провожал ее гоготом и улюлюканьем. Пошлые и откровенно грязные шуточки сыпались со всех сторон, и, оказавшись наконец на улице, Ольга Сергеевна почувствовала себя оплеванной. Пережить такое унижение было почти невозможно, и она не нашла ничего лучше, чем напиться тут же, неподалеку, в крошечном безымянном баре, каких полно в Сохо. В кабачке ей стало дурно от спертого воздуха, и она совершила очередную ошибку: вместо того чтобы взять такси и поехать домой, Ольга Сергеевна решила прогуляться. Она долго шла по Пикадилли, не заметила, как попала в парк Сент-Джеймс, и очнулась только тогда, когда прямо навстречу ей вышел этот огромный, каменный «Красный дьявол».

– У меня почти триста фунтов наличными и кредитки, – пролепетала Ольга Сергеевна жалобно, – и еще драгоценности. Вот, – она принялась, ломая пальцы, стаскивать одно за другим кольца. Протянула их вместе с кошельком громиле. Тот взял только деньги. Кредитки и драгоценности швырнул ей обратно.

– Мобильник есть?!

Схватил телефон и разбил его об асфальт.

– Сиди тихо, албанская задница.

Ольга Сергеевна послушно залепетала:

– Я никому ничего не скажу. Не волнуйтесь, пожалуйста.

Он усмехнулся:

– Что-то для албанки ты больно вежлива.

– Я русская, – зачем-то сказала Ольга Сергеевна.

– А-а-а. Продала атомную бомбу и приехала сюда? Вас здесь много таких. Русские, мать вашу! Ты небось крутая, да? У тебя счет в «Ллойде»[1] и дом больше, чем у Мадонны, да? А я, англичанин, по твоей милости должен жить на помойке?! Думала откупиться от меня?!

– Нет, что вы, – прошептала Ольга Сергеевна и вдруг, почувствовав, что сейчас случится ужасное, взвизгнула:

– Помогите!

«Красный дьявол» взмахнул своим кистенем, и Ольга Сергеевна стала медленно заваливаться на правый бок. Ее нашли спустя несколько часов первые любители утреннего бега.

Картина первая

Шестидневный мир

Бриллиантовый квартал

Отчего человек становится преступником? Вернее, так: ради чего он им становится? Проваливается из тихого, спокойного обывательского мирка в мрачный тартар, откуда уже никогда не будет возврата. Ответ один: хочется всего и сразу. Причем не только хочется, но кажется, что желание это вполне справедливо и, что самое главное, обязательно сбудется! Дело выгорит, и, всех обхитрив, будет баловень судьбы сидеть где-нибудь в плетеном кресле посреди стриженого изумрудного газона, закинув руки за голову, и любоваться небом, синим до одури и совсем не в крупную, из стальных прутьев сваренную клетку. И, вопреки закону преступления и наказания, так бывает: и плетеное кресло, и газон, и чистое небо… И плевать на мораль, ее выдумали одутловатые трусы, импотенты и сексуальные извращенцы.

Господь Бог устал от мира, который сотворил за шесть дней. Быть может, он слишком поторопился? Все-таки шесть дней на все про все – это слишком мало. Невозможно учесть все, так сказать, нюансы, вот и происходит в шестидневном мире всякая несправедливость: войны, богатые грабят бедных, делая их еще беднее, а сами становятся еще богаче. Между бедными и богатыми вакуум космоса, и Господу Богу до этого нет никакого дела. Когда он творил этот несовершенный мир, он и сам был молод и страдал юношеским максимализмом. Казалось, что предвидел все, а теперь он с неохотой признается сам себе, что все же очень поторопился. Поспешил настолько, что теперь ничего не может сделать, и сыновей, которые согласны будут взойти на голгофский крест, у него больше нет.

* * *

Я почти не спал в ту ночь, и вместе со мной не спал Манхэттен. Регистрироваться в отеле означало лишний раз наследить, обозначить свое присутствие в Нью-Йорке, а значит, подарить тем, кого может заинтересовать маршрут моих передвижений по Штатам, неубиваемый козырной туз. Этим тузом меня, в случае чего, и прихлопнут.

К счастью, в этой стране еще принимают к оплате наличные и кредитку можно убрать подальше, тем более что хозяйка квартирки рада тридцати баксам, которые я плачу за право переночевать на диване в одной из комнатушек ее двухкомнатной, one-bedroom flat. Рада до такой степени, что даже кормит меня русским борщом и пирожками. Единственное, что немного раздражает меня, помимо постоянного, не прекращающегося и по ночам шума, – это набожность хозяйки, возведенная в степень фарисейства. Каждое утро, когда после бессонной ночи, освежив себя душем, я сажусь за стол и с ужасом смотрю на количество приготовленной для меня еды, она встает за моей спиной и начинает читать молитвы. Первая молитва «еврейская», она читает ее по-русски. Вторая «буддийская» и звучит также по-русски, и, наконец, третья – старый добрый «Отче наш» на старославянском. Каждый раз, когда я слышу эту молитву, я невольно думаю – отчего ее читают на языке, которого нет? Ведь в ней такие нужные и мудрые слова, а смысл их приглушен старой, окаменелой лексикой. А еще говорят, что самые большие традиционалисты – это англичане. Куда им до нас?

Я просыпаюсь в ее квартирке в третий раз. Каждый раз утром я не знаю, что приготовил мне новый день, и поэтому каждый раз, перед тем как покинуть свою берлогу в многоквартирном «социальном»[2] доме на Девяносто первой Вест, я прощаюсь с медведицей-хозяйкой. Предыдущие два дня прошли впустую, я так и не достал то, ради чего с такими предосторожностями прибыл в Нью-Йорк. От бессонницы у меня обострились все ощущения и чувства и даже открылся третий глаз. Именно с его помощью, с последней надеждой выспаться кутаясь в утреннюю полудрему, я увидел, что сегодня мне повезет.

– Алевтина, я, как обычно, прощаюсь с вами. Отчего-то именно сегодня я уверен, что вечером уже не вернусь.

Ей за шестьдесят. Круглая румяная тетка, добрая и простодушная. Мне жаль ее: ее жизнь почти прошла, и была она тяжела и безрадостна. Алевтина рассказала мне свою биографию в тонких подробностях, и я не перебивал ее. Просто не хватило духу. С такими людьми сталкиваешься нечасто, они несут в себе искру наивного и доброго божества. Такими Он хотел бы видеть каждого из нас, но…

– Жаль. Вы были интересным собеседником. Куда собираетесь сегодня?

Я отчего-то растерялся и честно ответил:

– В Бриллиантовый квартал.

– О! Там так прекрасно! Хотите что-то купить?

Я чуть было не рассмеялся, представив себе ее лицо после того, как она услышит честный ответ на свой бесхитростно-бабий вопрос: видимо, нервы натянуты до предела рояльной струной. Сдержался, неопределенно пожал плечами:

– Так… Может быть. Там столько всего блестящего, что я никак не могу поверить, что все это может быть настоящим.

Она важно и с затаенной в глазах благодарностью (дал ей еще один шанс быть нужной) кивнула:

– Там все настоящее. Это Америка, здесь не продают стекляшки, выдавая их за бриллианты. Здесь бриллиантами никого не удивишь, их тут очень много.

Внезапно она сделалась грустной. Я невольно поразился тому, какая скорбь появилась вдруг на ее лице:

– А у меня, – продолжала Алевтина, – всего одно колечко. Хотите, я вам его покажу?

Я вежливо кивнул.

– Вот, – она протягивала мне кольцо из медного, чуть потемневшего «русского» золота с вдавленным в центр крупным – никак не меньше двух карат – камнем удивительной чистоты.

– Вы привезли его с собой в эмиграцию? – я вертел вещицу в руках, не в силах оторваться от чудесного камня.

– Да. А почему вы спрашиваете? Как вы догадались?

– Ну, догадаться-то несложно. Только наш горе-ювелир может буквально вбить бриллиант в оправу, вместо того чтобы поместить его сверху, подчеркнув тем самым его красоту. Камень чудесный, я не вижу в нем никаких дефектов, он прекрасен даже в таком плененном состоянии.

Она всплеснула руками:

– Да вы, я вижу, специалист!

– Да какое там… Просто любой мужчина хоть раз в жизни дарил бриллианты, а я еще и подготовился к покупке такого рода, изучил, так сказать, теорию. Просто к продавцам подобных безделушек я не питаю особенного доверия, вот и пришлось изучить шкалу чистоты камней, виды огранки… Так, ничего особенного, но я по крайней мере знаю, что такое бельгийская огранка первой чистоты. Красивый у вас камешек, нечего сказать. Только мне кажется, что так никто больше не гранит. Он у вас старый, по всей видимости?

– Да, наверное, – она как-то стушевалась, словно раздумывая, продолжать ли этот разговор, но потом все-таки решилась и тихо сказала:

– Я нашла этот камень.

– Вот как? Интересно. Не расскажете подробнее?

– В Риге. Я там жила когда-то и нашла сережку с бриллиантом прямо на тротуаре. Отдала одному ювелиру, попросила сделать колечко, и вот…

Я вернул ей кольцо, покачал головой:

– Кто-то, наверное, очень переживал из-за этой сережки. Все-таки это большая потеря…

Алевтина с трудом надела кольцо на мизинец толщиной с вареную сосиску:

– Когда-то оно свободно налезало на средний палец. Я и сама иногда думаю, что не нужно мне было брать эту сережку. Подняла с земли чужое горе.

Меня начинал утомлять этот разговор, и я демонстративно поглядел на часы:

– Мне пора. Всего вам доброго.

– До свидания. Удачи вам.

– Спасибо, мне не повредит.

Я уже стоял в лифте, ждал, пока закроется автоматическая дверь кабины, а она все не закрывалась. Хозяйка квартирки стояла на пороге и из вежливости не уходила, и приходилось обмениваться с ней вот такими никудышными коротенькими репликами. Она сказала еще что-то в том же роде, я стандартно ответил. Наконец лифт, словно опомнившись, захлопнулся и быстро пошел вниз. Я прислонился спиной к его стенке и закрыл глаза. Только бы получилось…

* * *

На Сорок седьмой – муравейник. Толпы ортодоксальных евреев в своих забавных одеждах и шляпах с озабоченным видом снуют в разные стороны. Один из них, молодой, стоит на тротуаре с пачкой каких-то прокламаций. Протягивает мне одну со словами:

– Вы еврей?

Качаю головой. Нет, не еврей я. Русский. Не берут евреев в мое ведомство, не доверяют им почему-то. Зато знаю многих странных, на мой взгляд, людей, которые, не имея к евреям никакого отношения, почему-то настойчиво пытаются всем доказать, что они-то как раз самые что ни на есть «чистые» евреи. Зачем? Евреем теперь быть модно. Все российские олигархи – евреи, ну или почти все. Да и вообще евреи успешный народ: не пьют и всегда при деньгах. Молодцы, одним словом.

Из всего веселого еврейского многообразия меня интересовал один-единственный ничем не примечательный человек с грустным лицом. Мы были знакомы, и помимо этого знакомства у меня про запас была половинка пароля, так что ошибиться было невозможно. Вся загвоздка в том, что третий день я не мог найти Семена на его обычном месте, и сказать условную фразу было некому. Пройдя через Центральный парк от Девяносто первой, я вышел через главные ворота, по Бродвею дошел до Тайм-сквер и уже с нее свернул на Сорок седьмую. За три дня я выучил этот маршрут и запомнил его «маячки»: вот алкогольный магазинчик, а это подземный гараж, далее бюджетный отель с запыленной вывеской «Кровать и завтрак», ресторан «Японика» и, наконец, угол Шестой и Сорок седьмой Вест. Именно он мне и нужен.

В витрине, где тысячи бриллиантовых звезд брызгали лучами сквозь пуленепробиваемое стекло и освещали лица прохожих, отбрасывая на них оттенок мечты, я увидел знакомый профиль человека, который разглядывал что-то, смотря поверх очков. Темя его покрывала черная велюровая кипа, укрепленная с помощью какой-то хитрой штуки, в просторечье именуемой «невидимка». Такие невидимки еще носят девочки-школьницы, а вот очки Семен Кистенбаум носил «для понта». Зрение у него было отменным, даже ювелирная профессия так и не смогла заставить его глаза хоть немного ослепнуть. Семен всегда глядел поверх очков, он говорил, что так у него получается взгляд профессора математики или врача с большой практикой. Отчего-то он стеснялся своего ремесла.

– Бог мне судья, – говаривал Семен на забавном одесском диалекте, – но в моем деле лучше быть немножечко не тем, кем я есть на самом деле.

И даже эта короткая фраза была не менее двулична, чем сам Кистенбаум. Иногда я начинал думать, сколько же на самом деле масок хранит он в своем шкафу жизненного опыта и смекалки, и всегда сбивался, дойдя до второго десятка. Пусть я и научился просчитывать его лучше остальных, все равно рояль в кустах присутствовал постоянно.

Мы договаривались встретиться в понедельник, а сегодня уже среда. Среда была резервным днем, и если бы сегодня я не увидел среди всех сокровищ витрины магазина самого главного сокровища – головы Кистенбаума, то пришлось бы возвращаться в Москву. При этом раскладе Москва для меня означала все самое плохое, что может произойти с человеком, который не оправдал надежд высшего руководства страны. Тот, кто знает столько, сколько знаю я, обычно исчезает в могиле с чужим именем на надгробной плите, и это еще в лучшем случае. Как вариант – паровозная топка имени товарища Сергея Лазо. Кто-то мне божился, что она существует на самом деле.

Конечно, он ждал меня и нервничал. К чести Семена скажу, что нервозность у него выражалась лишь тем, что очки сползли несколько ниже, чем обычно, на самый кончик длинного носа, и Кистенбаум, перестав играть в близорукость, цепко рассматривал мир вокруг себя. И все же я увидел его раньше, чем он меня.

Семен сидел за прилавком и препирался с каким-то скандальным канадцем. В том, что это именно канадец, да еще и франкоговорящий, особых сомнений не возникало: чистый английский с фирменным квебекским «грассе». Кто однажды услышал, при условии отсутствия слона, отдавившего ухо, тот запомнит навсегда. В моей жизни всего хватало, но вот слон так ни разу и не встретился. Канадец подозрений не вызывал, но влезать в их с Семеном беседу явно не стоило. Пришлось отираться возле прилавков с драгоценной мишурой…

Вы бывали в ювелирном магазине? Да? Тогда конкретизирую вопрос: вы бывали в американском ювелирном магазине? Тоже да? Хм… Ну, хорошо. Тогда совсем горячо: вы бывали в магазине на Сорок седьмой в Нью-Йорке? Нет? Тогда вы ничего и не видели. Даже груды полуфальшивого золота Турции и алмазные россыпи Аравии в сравнении с изобилием Бриллиантового квартала – не более чем груда тусклых побрякушек с прошлогодней рождественской елки. Здесь собрано все самое лучшее, и именно здесь, где в воздухе витает бриллиантовый дым, становится окончательно ясно, что все золото и все счастье осело тут, обнажив илистое дно Европы и превратив ее в обнищавшие задворки этого единственного хозяина мира – Соединенных Штатов. Девяносто процентов добываемых в мире бриллиантов лучшего качества находят своих арендаторов как раз в США. Именно арендаторов, а не владельцев, ибо бриллиант живет собственной жизнью, и когда ему хочется перемен, то он сам в состоянии распорядиться своей участью. Иногда это заканчивается смертью арендатора, и чем камешек чище и крупнее, тем меньше он задерживается в одних руках. Да и можно ли всерьез произносить «владелец бриллианта такого-то», если жизнь человеческая – несколько десятков лет, а жизнь камня исчисляется с самого рождения шестидневного мира? Бриллианты – прозрачные слезы Бога, которыми он оросил Землю в седьмой день, когда понял, что исправить уже ничего не получится.

* * *

Канадец фыркнул в последний раз и извлек из бумажника кредитку. Семен немедленно вцепился в нее мертвой хваткой, и видно было, что у канадца не осталось ни единого шанса для шага назад. Кистенбаум с нечеловеческой быстротой «прокатал» канадскую карточку и с улыбкой протянул ее владельцу. Тот со вздохом подписал чек.

– Поздравляю! – Кистенбаум, весь поглощенный сделкой, сиял, словно бриллиантовый перстень в четыре карата. – Вы вложили деньги наилучшим образом.

С одесскими прибаутками, забавно звучащими по-английски, Семен отпустил канадца восвояси и, проводив его долгим взглядом сквозь витрину, с видимым напряжением повернулся ко мне. Я как раз успел занять место возле прилавка, и мы встретились буквально нос к носу.

– С-слушаю вас.

Семен столь явно пытался придать голосу бодрости, что я не выдержал и широко улыбнулся. Семен несмело ухмыльнулся в ответ.

– Меня интересует пятнадцатидюймовая бриллиантовая нить и что-нибудь, что можно на нее подвесить, подходящего размера. Есть у вас такая вещь?

Семен с пониманием кивнул и ответил:

– Это не самый дешевый товар. Он только для серьезного покупателя.

– Я как раз такой. Серьезный.

– Тогда прошу вас пройти со мной в офис. Я храню подобные вещи там.

В офисе, когда он закрыл дверь на три оборота ключа, мы обменялись крепким рукопожатием, хотя я с удовольствием обнял бы его. Я был рад его видеть – при всей своей неоднозначности Семен был славным человеком. Честным, насколько вообще может быть честным ювелир, отсидевший за скупку краденого в России и сумевший (не без моей помощи) перебросить через океан «кое-что», что позволило ему без особенных хлопот открыть дело здесь, на Бриллиантовом острове. Он был обязан мне, именно поэтому я его сейчас использовал.

– Рад видеть тебя, Пашка. Сколько лет, а зим и того больше!

– И я рад видеть тебя, Сэмэн. Ты молодцом. Седины только прибавилось, но это тебя не портит.

– Ай, Паша. Как можно испортить то, что и так испорчено с момента перевязки пупка? Когда моя аидише мама носила меня, то часто лежала на правом боку. Оттого и голова у меня похожа на фасоль.

– Не прибедняйся. Голова такая оттого, что у тебя две макушки. Значит, ты не просто умный еврей, ибо нет евреев глупых – это доказано историей, а вдвойне умный еврей.

– Эх, Павлик… Твои слова да Богу в уши…

Я достал пачку «Лаки Страйк», Семен поморщился:

– Это многих доконало. Я думал, что ты завязал.

– Семен, завязывают с другим. А курить я и не пытался бросить. Я люблю курить. Но если ты против, то я потерплю.

Семен вздохнул:

– Тогда и мне давай одну. С какой стати я просто так стану дышать твоим дымом?

Я протянул ему сигарету, мы посмотрели друг на друга и от души рассмеялись.

Некоторое время сосредоточенно курили, разглядывая каждый свое. Я осматривал его «офис» – небольшую каморку с четырьмя шкафами и письменным столом, видавшим виды, Семен украдкой посматривал на меня и еле слышно вздыхал. Я понимал, что Кистенбаум ждет моего вопроса, сам не вылезает:

– Павлик, ты будешь кофе?

– Конечно. Черный, половина ложки сахару и щепотка корицы, если есть.

Семен всплеснул руками:

– Ты в порядочной еврейской лавочке. Здесь всегда есть корица!

Он чуть помедлил.

– Однако память у тебя. Даже корицу помнишь.

Я отхлебнул. Замечательный кофе! Еще бы мне не помнить корицу, кофе с ней я пил двадцать лет назад, во время обыска, который моя группа проводила в московской квартире этого парня. Корицу помню, а звание свое тогда – нет. Чертовщина какая-то.

– Ты читал объявление в газете? – я прищурился оттого, что дым попал в глаз, и со стороны должно было казаться, что мне и самому противен собственный вопрос.

– Читал. Я покупаю эту газету с тех самых пор, как моя нога коснулась местечка под названием Нью-Йорк.

– Местечко? Ха-ха! Семен, ты по-прежнему любитель пошутить. Хотя, если учесть количество твоих соплеменников на улицах города, его и впрямь можно назвать еврейским местечком, чем-то вроде Жмеринки. Ладно… Так ты прочел мое объявление?

Семен сокрушенно вздохнул:

– Прочел.

– Ты достал?

– А что мне было делать? Конечно, достал. Если бы ты знал, чего мне это стоило! Если бы ты только знал…

– Ты хочешь сказать, что я тебе что-то должен? Может, еще хочешь, чтобы я заплатил тебе полную рыночную стоимость этого дерьма?

– Все, чего я хочу, так это не покупать больше газету.

Я вытянул из пачки очередную сигарету, затянулся и выпустил струю дыма ему в лицо:

– Хватит причитать. Давай сюда то, что достал.

Кистенбаум вытащил из кармана маленькую коробочку с кнопкой, нажал. Стена поехала вбок, и показался гигантских размеров сейф с подобием корабельного штурвала на бронированной двери. Семен подошел к сейфу, набрал комбинацию и повернул штурвал, словно заправский капитан. Да он и был капитаном, как и каждый, кто ведет собственный корабль меж острых рифов жизни, а не плывет по течению, словно безвольная щепка.

Порывшись в сейфе, который под завязку был наполнен драгоценным содержимым, он не без труда извлек средних размеров свинцовый ящик и бухнул его прямо мне под ноги.

– Вот. Забирай свою мерзость, и чтобы ты мне был здоров.

Я с нарастающим удивлением смотрел на ящик, затем поглядел на Семена и покрутил пальцем возле виска:

– Ты в своем уме? Как я с этим попаду в самолет?

– А ты открой.

В ящике, который на самом деле представлял собой цельный свинцовый саркофаг, в углублении помещался пластиковый футляр, похожий на сигарный хьюмидор и аэрозольный баллон одновременно. На баллон – оттого что сверху футляр был снабжен дозатором-распылителем. На футляре маркировка «Локхид-Мартин»,[3] значок радиоактивности и надпись «основной компонент – изотоп полония-210». Я провел по баллону пальцем: на ощупь пластик. Взял в руку – так и есть: пластик; видимо, очень прочный; а сама «сигара» увесистая, весом не меньше килограмма.

Семен смотрел на меня исподлобья и в нетерпении отбивал такт левой ногой, отчего стал немного похож на сердитого быка, готового попытаться забодать тореадора. Рукой он оперся о стол, заваленный всякими ювелирными инструментами и приспособлениями.

– Ящик мой собственный, – наконец пояснил он. – Я все еще люблю женщин не только глазами, и черт его знает, как эта гадость могла повлиять на мои причиндалы. Я, между прочим, ездил за твоим заказом аж в Уичиту,[4] а это полторы тысячи миль. У меня на все про все вместе с дорогой ушло четыре дня, а когда я останавливался на ночь в мотеле, то приходилось брать чертов ящик с собой. Так я и спал: в одной руке эта тяжесть, а в другой…

Он внезапно резко дернул ящик стола и выхватил оттуда никелированный девятимиллиметровый револьвер «Таурус» с глушителем. Направил оружие на меня и – не успел я даже пикнуть – нажал на курок.

Сказочники

Английская осень… Собственно, осень здесь круглый год, и совершенно точно, что именно в этой стране и расположена ее штаб-квартира. Британский Остров формой напоминает закутанную в шелка женщину, чьи одежды немилосердно треплет ветер, и лишь чудо портновского искусства позволяет этой леди не утратить чувства собственного достоинства, представ вдруг перед всем миром в своем бледном неглиже. Отсюда, с Острова, осень наступает по всей Земле. Но тот, кто по-настоящему влюблен в это время года, лишь здесь, на Острове, может насладиться истинными осенними прелестями. Всякая прочая пора дождей и туманов – лишь копия с английского оригинала, а потому опасна для здоровья и многими нелюбима.

Осень в Лондоне особенно прекрасна, город в ней – словно чистой воды бриллиант в оправе из розового золота. Серый камень Тауэра хочется прижать к сердцу и гладить его, словно теплого, домашнего, никуда не спешащего кота. А выкурить сигарету, прогуливаясь по набережной и рассматривая подсвеченный желтым пламенем Карандаш-с-часами?[5] А потом выщелкнуть окурок и смотреть, как он, словно удаляющийся ночной поезд, бесконечно долго летит по воздуху и наконец растворяется в черной воде Темзы? И мелькнет шальным бесом мысль: «Все слишком геометрично и правильно. Жаркой, голодной крови сюда, авантюры, великих и безумных замыслов». И тут же одернешь себя: «Да ведь это и так чертовски прекрасно! Не изменить ничего, совсем как в истинной гармонии». Но, пожалуй, самой важной частью ритуала поклонения осенним дарам является прогулка в Гайд-парке: ничто ее не заменит.

Двое мужчин возраста, который принято называть «чуть за сорок», вполне очевидно принадлежали к тому разряду истинных поклонников Королевы листопада, для которых прогулка в парке есть не что иное, как традиция, которую принято соблюдать. Опытный наблюдатель без труда определил бы в них иноземцев, но не туристов, которые приехали в Лондон по своим поверхностным надобностям вроде фотографирования с полицейским из охраны Букингемского дворца или безумных ночных попоек в Сохо. Видно было, что город этот был для перешагнувших сорокалетний рубеж собеседников пусть и новым, но все же постоянным местом их проживания. Местом, к которому они вполне успели привыкнуть, и даже настолько, чтобы сделать Гайд-парк местом своих встреч и бесед, происходящих раз в неделю, как правило, по вторникам между двумя и четырьмя часами дня.

По сложившейся уже традиции они встречались в самом центре, на площадке внутри треугольника, образуемого Ринг-роад, Эксибишен-роад и Серпантином, заходя на территорию парка с двух противоположных сторон. Внутрь парка их автомобили никогда не въезжали. До места встречи каждого сопровождали двое молчаливых спутников, чьи крепкие затылки, широкие плечи и подвижные головы не оставляли сомнений в их профессии хранителей тела. За те несколько шагов, которые оставались между собеседниками, охрана почтительно отставала, и в течение двух часов ничем не обнаруживала своего присутствия, находясь в то же время на расстоянии точного пистолетного выстрела, то есть не далее двадцати пяти – тридцати метров.

Одетые неброско и безупречно, то есть так, как и принято одеваться джентльменам, мужчины обменивались рукопожатием, оставаясь при этом в перчатках, и начинали свою неторопливую прогулку по осенним аллеям, негромко переговариваясь и сдержанно выражая эмоции кивком головы. Один из них курил короткие, средней толщины сигары и за время беседы, как правило, выкуривал таких по две штуки. Другой предпочитал сигареты и употреблял их чаще: за два часа его зажигалка выбрасывала огненный язычок не менее десяти раз. Иногда тот, что курил сигареты, начинал говорить чуть громче обычного, но тут же останавливался и оглядывался по сторонам, совершенно очевидно опасаясь, что его слова может кто-то услышать. Его опасения всегда были напрасны, и собеседники вновь возвращались к своему прежнему размеренному и негромкому разговору.

Однако, окажись у кого-либо из прохожих, точно так же выбравших Гайд-парк местом своих размышлений, возможность услышать и понять то, о чем говорили эти двое, сто к одному, что невольного слушателя охватило бы удивление, граничащее с любопытством и даже страхом. Дело в том, что разговаривали оба джентльмена по-русски, а темы, которых касались они в своих разговорах, были не вполне обыденными и уж точно не сводились к традиционному мужскому обмену впечатлениями об итогах футбольного матча или достоинствах той или иной женщины или автомобиля. Стандартным набором банальностей беседа не отличалась, скорее это был разговор двух философов, чье направление мысли лежало далеко в стороне от пошлого и скучного материализма, склонного объяснять суть вещей со своей приземленной точки зрения, отметая то, что не в силах постичь. В то же время принять обоих за людей, имеющих к философии или вообще к науке хоть малейшее отношение, было бы ошибкой: философы не ездят на встречу друг с другом в черных лимузинах, их не сопровождает вооруженная и отлично тренированная охрана. Богатство никогда не было подспорьем чистой мысли, а те двое были богаты. Богаты настолько, что могли себе позволить хотя бы раз в неделю не говорить о своем богатстве и способах его преумножения. Вот почему именно сейчас тот, кто предпочитал сигареты, увлеченно рассказывал своему знакомому невероятную историю человеческой судьбы и обстоятельств, которые самым роковым образом на эту судьбу повлияли:

– И вот представь себе, все началось в Риге, – со значением в голосе заявил Любитель Сигарет.

– Интересно, – вежливо отозвался его приятель и ловко стряхнул пепел со своей сигары. Аккуратный цилиндрик бывшего табака упал на землю и немедленно сделался ее частью, превратившись в прах.

– Вернее, даже не так. Не в Риге. Все началось шестьдесят пять лет назад в каком-то российском городе. Я забыл, в каком именно. Да вот хотя бы и в Пензе, не так уж это и важно. Эта самая Алевтина родилась в июле, кажется, пятнадцатого числа. Отец у нее был военным; когда девочке исполнилось пять лет, его направили служить в Ригу, и они переехали туда всей семьей. Примерно в то же самое время в семье одного местного торговца антиквариатом тоже родилась девочка, и назвали ее Илза.

– Типично, – вновь отозвался тот, что курил сигару. – Я имею в виду, имя типичное. Прибалтийское.

– Ну да. Согласен. Так вот, эта самая Илза, не успев родиться, принялась болеть, и никто, ни один врач не мог определить характер болезни. Все только разводили руками. Нет, разумеется, улучшения были. Иначе мне и рассказывать было бы не о чем, да и не о ком. Но в целом все, как говорится, было плохо и даже еще хуже. Неизвестно, чем бы все закончилось, только однажды мать этой самой Илзы пошла, как обычно, к воскресной мессе. Она всегда ходила в один и тот же костел и никогда не опаздывала, но в тот день дочка расхворалась больше обычного, и мать задержалась дома, пока не закончился приступ. Потом дочь уснула, а мать глянула на часы и поняла, что если пойдет обычной дорогой, то пропустит половину службы. Тогда она решила пойти более коротким путем, через городское кладбище.

– Да… – задумчиво вымолвил собеседник. – Кладбище в Риге красивое. Больше похоже на парк. Тишина, покой… Туда раньше экскурсии возили. Автобусные… Извини, что я перебил, продолжай, пожалуйста.

– На дороге, ведущей через кладбище, навстречу ей попалась старуха. Вернее, так: старуха сидела на лавочке, а мать девочки быстрым шагом проходила мимо. Вот тогда старуха ее и окликнула. «Незачем, – говорит, – бежать к Богу. Бог тебе не поможет». И назвала мать по имени. Та, понятное дело, остолбенела от удивления. А притом уже вечер, сумерки, и дождь прошел недавно, кругом туман, и тут вдруг эта бабка на кладбище, которая знает, как ее зовут, и толкует о каком-то горе. А какое еще может быть горе, кроме как горе ее Илзы? Женщины, старина, они иногда гораздо быстрее соображают в таких вещах, чем мы, мужчины, вооруженные нашим прагматизмом и самоуверенностью.

– Гормоны разные, – с усмешкой заметил приятель.

– Черт его знает… В общем, пришла мать в себя и присела рядышком со старухой. Так и сидели какое-то время. Молча. А потом мать не выдержала и говорит:

«Вот я не пошла к Богу, а вместо этого села рядом с тобой. Так что же ты молчишь?»

«Думаю, помогать тебе или нет, – отвечает старуха. – А то ведь всем помогать, так, чего доброго, можно и заменить того, к кому ты только что бежала, а он известный болтун. Наобещает всего на завтра, а сегодня просит потерпеть. У тебя еще остались силы терпеть, милая моя? Остались силы видеть, как твоя Илзочка мучается сама и мучает всех вас?»

«Нет», – честно призналась мать и чуть было не заплакала – оттого что произнесла вслух свои мысли и оттого что доверила их какой-то встречной старухе.

– Ну, старуха-то, положим, далеко не первая встречная, – перебил приятель. – С ней-то как раз все понятно с самого начала.

– Ну, это тебе понятно, – возразил Любитель Сигарет с некоторым раздражением в голосе, – и вообще, могу я тебя попросить не перебивать?!

– О! – лишь развел руками второй собеседник, и сразу стало понятно, что он весь внимание и что взаимоуважение для него не пустой звук.

– Тогда старуха ощерилась своей старушечьей и оттого неприятной пастью и сказала:

«Ну, раз ты такая искренняя и честная – а это качества, которые я ценю в людях превыше всего, потому что их столь же редко можно встретить в вас, сколь ту самую ложку меда в бочке с дегтем, – то я научу тебя одному незамысловатому способу, и…»

«Моя дочь будет здорова?!» – не выдержав, спросила мать.

«Да… – старуха немного помолчала, а потом добавила: – но при этом будет страдать кто-то вместо нее. Тебя это не останавливает?»

«А я буду знать, кто это будет?»

«Нет. Не будешь».

«Не знаю, – почти сразу, не раздумывая, ответила мать. – Как-то не нравится мне твое предложение».

«Вот это мне куда понятнее, – вновь ощерилась старуха. – Теперь я вижу, что не зря мы встретились, милая. Потому что ты можешь продолжать оставаться прежней, добренькой и совестливой мещаночкой-прихожаночкой, а вот дочь твоя доживет до тринадцати лет и… умрет».

Матери очень захотелось вцепиться этой старой фурии в ее седые волосы, потому что она подумала, что та ее обманывает, но старуха продолжила:

«Умрет, если ты не сделаешь вот что. Возьми свою самую любимую драгоценность, ту, расставание с которой по силе было бы для тебя вторым после утраты дочери, раздели эту драгоценность поровну и одну половину оброни в людном месте, так, чтобы ее наверняка нашли. Тот, кто поднимет ее и присвоит, получит с ней силу того проклятья, которому я тебя научу».

И старуха произнесла нужные слова.

«А моя дочь?»

«Она будет жить и будет счастлива и здорова. И ей даже не надо будет таскать с собой ту оставшуюся половину драгоценности. Пусть делает с ней все, что захочет».

Тут вдруг мать испугалась, оттого что наконец поняла, с кем именно она сидит рядом. Она вскочила, перекрестилась, без оглядки побежала прочь и больше никогда не ходила через кладбище.

– И что? Это конец? История получилась неоконченной. – Любитель Сигар был явно разочарован, это свободно читалось на его лице.

– Да какое там… Концом тут и не пахнет, ведь в жизни семьи торговца антиквариатом все оставалось по-прежнему плохо. Илза болела, и ее болезнь сводила на нет все прочее, хорошее. Мать продолжала исправно молиться, и внезапно девочка пошла на поправку! Шли годы, о ее болезни начали постепенно забывать, и вскоре забыли совершенно. И вот ей исполнилось тринадцать лет, а той самой дочери военного, Алевтине, приехавшей из Пензы, исполнилось восемнадцать, и она перешла на второй курс Рижского педагогического института. Антиквар заболел…

– Черт знает, что за история, – фыркнул джентльмен с сигарой. – Все какие-то больные, несчастные. М-да… Чем хоть заболел-то?

– Раком.

– Свят-свят. Мрак сплошной.

– Позволь, я все же продолжу?

– Да уж теперь все равно. Говорю же, мрак. Тучи сгустились аж до самой стратосферы, и никакому ветру их не раздуть. Валяй…

– Благодарю. Так вот: антиквар скоропостижно скончался, семья, как это часто бывает при предприимчивом муже и инфантильной, безразличной к его делам жене, разорилась, и у теперь уже вдовы антиквара не осталось ничего от прежней роскоши, кроме пары бриллиантовых сережек. Каждая с камнем карата в два, и каждая могла бы стать залогом нескольких безбедных лет существования вдовы, так как речь о продолжении жизни дочери вести было бы опрометчиво. Видно было по всему, что Илзе осталось несколько дней: она лежала в кровати и ничего не могла есть. Все врачи отказались от визитов ввиду их полной бессмысленности. И вот тогда мать вспомнила ту встречу на кладбище. Она взяла одну из сережек, поднесла ее к губам умирающей дочери, затем пошептала над сережкой что-то – несколько слов, которые услышала тогда от старухи, – и, зажав драгоценность в кулаке, вышла на улицу. Она шла, не разбирая дороги, не имея в голове никакого определенного маршрута, и очнулась лишь тогда, когда оказалась на шумном дворе того самого института. Гомон счастливых, здоровых, молодых студенческих голосов вывел ее из сомнамбулического состояния и ожесточил ее сердце. Она разжала кулак и быстро, не оглядываясь, пошла прочь. Не пройдя и десяти шагов, она услышала за спиной ликующий девичий голос: «Ой! Девочки, вы только поглядите, что я нашла!» Мать с трудом удержалась от того, чтобы повернуться и поглядеть в глаза той, кого она только что обрекла на пожизненное страдание, но, вспомнив, что дома ее ждет Илза, лишь ускорила шаг. Вернувшись домой, она еще с порога увидела румянец на щеках дочери, ее улыбку и поняла, что той легче. Через месяц девочка совершенно поправилась, а оставшуюся сережку мать очень выгодно заложила в ломбарде. Предваряя вопрос о дальнейшей судьбе вдовы антиквара и ее исцелившейся дочери, я отвечу просто: не знаю. А раз не знаю, то это значит, что ничего интересного там нету, в этой истории. Так… Быт, семья, дети, муж зубной врач, счастливая бабушка, нянчащая внуков, – словом, всякая ерунда. Не стоит внимания. А вот судьба Алевтины – это отдельная история. Однако, – рассказчик взглянул на часы, – сейчас уже половина четвертого, нам пора назад, ведь мы всегда расстаемся там же, где и встречаемся, – это традиция.

– Да, да. Англия страна традиций, здесь их не принято нарушать. Но какой русский не жаждет проникнуть со своим уставом в чужой монастырь? Валяйте-ка конец, дружище.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Не хочется возвращаться к этому в следующий вторник, к тому же тогда будет моя очередь рассказывать историю, а я не намерен уступать вам свое законное время, ха-ха-ха.

– Ну, хорошо. Алевтина подняла сережку и не смогла с ней расстаться, хотя многие подруги советовали ей избавиться от находки. Говорили, что такое невесть откуда свалившееся богатство до добра не доведет, но женщина скорее принесет в жертву многое, чем расстанется с бриллиантом в два карата. Алевтина в этом отношении исключением не стала. Рассудив, что это божий промысел (ведь ей, бедной, и мечтать о таком камне не приходилось), она пошла к одному ювелиру, попросила его сделать кольцо, и он вставил камень из сережки в золотую оправу. С тех пор проклятый камень начал действовать. Не хочу вдаваться в подробности, скажу лишь, что прошло от того времени сорок лет, и вот теперь можно воочию убедиться, чего стоила для девушки ее находка. Спустя сорок лет эта самая Алевтина, которая потеряла собственное имя и стала именоваться Тиной, оказалась в Нью-Йорке, в квартирке с тараканами на Девяносто первой Вест. Квартирка принадлежала раньше семье ее мужа – выходца из Гватемалы, алкоголика, который нашел свой конец под колесами автомобиля прямо возле собственного дома. У нее было три неудачных беременности, все закончились выкидышами. Живет она, повторюсь, в доме для бедноты, так что рядом всякий сброд: желтые, черные, красные, источник дохода которых – социальное пособие и продажа марихуаны. Двенадцать лет назад она попала в автомобильную аварию, ей перебило ноги, с тех пор она поправилась по меньшей мере на центнер, и в ногах ее остались после операции железные штыри, которые никто не хочет удалять – это слишком дорого, а пособия на операцию не хватает. Доля эмигранта – жалкое существование в нищете при отсутствии здоровья и сколько-нибудь ясной перспективы в жизни. Каково? Превратиться из цветущей, полной надежд красавицы во всеми забытую колоду! Жить воспоминаниями о собственных потерях и несчастьях и лелеять мысль о том, что все это дано ей не просто так, а во имя «чего-то высшего». Жить и не знать, что все дело в проклятом бриллианте, который мирно покоится в коробочке на полке под русскими иконами. Вот это и есть настоящий кошмар. Неведение собственного рока! Поддавшись лишь раз искушению присвоить что-то чужое, пусть и поднятое с земли, человек обрек себя на жизнь, полную страданий и тоски. Весьма похоже на нас с вами, дорогой друг. Весьма. Лишь масштаб не тот, а так все сходится. Пожалуй, что это конец. Что-то я утратил страсть рассказчика, да и мы уже на месте, как видите. Честь имею, и – до вторника?

– Да, разумеется, – рассеянно ответил Любитель Сигар. Видно было, что история ему запомнилась и сейчас еще держит его память в своих руках. – Разумеется. А насчет нас с вами… Тут вы правы в чем-то. Только, как вы там сказали-то? Масштаб? Да. К счастью, хоть масштаб у нас не тот, и нам с вами отнюдь не приходится жить в доме, кишащем наркоторговцами и мексиканскими тараканами.

Он немного помедлил, видимо собираясь с мыслями, затем посмотрел на часы и сокрушенно покачал головой:

– У нас совсем не остается времени, а ведь у меня тоже была припасена история, хотя, быть может, и не такая всеобъемлюще мистическая. Я хотел рассказать о сыне одной актрисы, известном московском рестораторе.

– О рестораторе? О том, как он учился оценивать трюфели, что ли?

Любитель Сигар смущенно хохотнул в кулак:

– Н-нет. О том, как он влюбился в своего тренера.

– ???

– Ну да, – все более уверенно продолжал человек с сигарой. – В своего тренера, черт побери! В тренера из зала с тренажерами! И всякий раз, когда они разговаривали о чем-то, в конце разговора сердце этого ресторатора разрывалось на части, и он больше всего на свете хотел броситься своему тренеру на шею, поцеловать его…

– Меня сейчас стошнит.

– Вы нелояльны к гомосексуалистам? – быстро переспросил Любитель Сигар.

– Увы, – его собеседник развел руками, – хотя и понимаю, что гомосексуалисты безобидны. Скажем так, они безобиднее террористов или сторонников холодной войны. Я, представьте себе, даже где-то в Штатах, не то в Делаваре, не то в Мэриленде, видел дорожный указатель с надписью «Гей-стрит». Каково? Я называю гомосексуалистов сексуальными левшами. Вся эта хрупкость, декаданс, жеманство их жестов, любовь к припудриванию, а в особенности те быстрые, страстные взгляды, которые они бросают на остальных мужчин, ничего кроме отторжения во мне не вызывают. А что до меня, то я все же как-то больше расположен к женщинам. Вернее, что это я говорю такое! Только к женщинам я и расположен!

Он помедлил.

– Однако чем же у них все закончилось? Тренер что, сам не был геем?

– В том-то и дело, что нет. А закончилось все тем, что ресторатору надоело отсутствие взаимности, и он отрубил тренеру голову. Так бывает, знаете ли.

– О да, сексуальные левши вообще склонны к нарушению законов. А здесь такая резкая причина для нарушения – отсутствие взаимности.

– Ах уж эта взаимность, – вздохнул Любитель Сигар. – Все беды от нее, вернее, от ее отсутствия. Так вот, он отрубил голову своему тренеру, погрузил ее в банку со спиртом и поставил ту банку в сейф. И некоторое время доставал ее оттуда и произносил перед головой длинные страстные монологи. Иногда мастурбировал. Можно сказать с уверенностью, что в этой заспиртованной голове сосредоточился смысл его жизни! А потом произошла неприятность.

– С ним?

– Нет. С головой.

– Позвольте. Какая же неприятность может произойти с мертвой головой?

– А вот может. Голова испортилась.

– Как это?

Любитель Сигар пожал плечами:

– Черт ее знает. Видимо, неправильно забальзамировали. Одним словом, пришлось ее выбросить. А тот молодой ресторатор сошел с ума. Он сфотографировал голову, распечатал снимок на большом листе бумаги и повесил этот натюрморт в зале собственного ресторана. Одним словом, все открылось, молодого человека посадили в тюрьму для психов, и там ему с его наклонностями, говорят, пришлось несладко.

– Хорошая история. По ней можно снимать фильм. Полнометражный. Надо только обдумать кандидатуру режиссера, – первый собеседник потянулся за своими сигаретами, но внезапно словно передумал и топнул ногой: – Выходит, вы опять меня перещеголяли?! Да что же это такое!

Любитель Сигар хмыкнул:

– Ну, хоть в чем-то я оказался выше вас. Давайте прощаться, наконец. У меня через час деловая встреча в… – он как-то вымученно-испуганно оглянулся по сторонам, – не важно. Иногда мне кажется, что тут всюду аппаратура. Особенно после того, как выяснилось, сколько ее в мой дом всадили наши бывшие друзья. Вы, кстати, в курсе, что к нам едет ревизор?

– Как ревизор? Опять ревизор?

– Да. Из Москвы, следователь прокуратуры. Будет пытаться привезти с собой обратно наши с вами головы. Уверен, что он-то знает толк в бальзамировании. Не протухнем, как тот тренер.

– У меня кончились сигареты.

– Угостить вас?

– Нет, нет. Есть между нами принципиальное различие: я люблю затягиваться дымом, чего с вашими сигарами делать не рекомендуется, да и язык от них становится желтый. Зачем они вновь посылают кого-то? Неужели не понятно, что никто им тут не рад?

– Бешеная собака кусает до тех пор, пока у нее есть зубы.

– Или жизнь.

– У нее их несколько. До встречи.

– Увидимся. Бай.

Любитель Сигар

После того как Любитель Сигар перебрался в Лондон, прошло три с половиной года. За это время он немного освоился в этом непривычном и новом «левостороннем» мире и даже вполне сносно заговорил по-английски. Пытался заняться большим бизнесом, но быстро понял, что ничего по-настоящему интересного из этой затеи не получится. От компании, возглавляемой русским иммигрантом, шарахались, как черт от ладана, и ему пришлось прикрыть ту легальную часть бизнеса, которая должна была, по его разумению, сделать его вхожим в местное высшее общество. Таких, как он, здесь сторонились, справедливо считая (выражаясь корректным языком) «нечестными людьми с сомнительной репутацией». Тогда Любитель Сигар ожесточился и попытался создать себе положительный образ скучающего миллионера. Он купил два дома в Челси,[6] замок под Инвернессом[7] и завел конюшню из семи самых породистых спортивных автомобилей. Он нашел продажных репортеров, которые, с жадностью вырывая из его рук банковские чеки, неохотно писали статьи на тему «новое лицо русской иммиграции», сравнивая Любителя Сигар с Буниным и Бродским. Но в то же самое время другие репортеры, те, которым не досталось подписанных чеков – а таковых было большинство, – с азартной яростью публиковали статьи с похожими заголовками, но совершенно иным содержимым. В них они сравнивали Любителя Сигар с беглыми президентами банановых республик и непрозрачно намекали на «русскую мафию». И чем больше чеков было подписано, тем большим был обратный эффект. Любителя Сигар стали узнавать на улицах и показывать на него пальцами, говоря при этом всякие неприятные вещи. Тогда он послал продажных репортеров подальше, вместо спортивных авто начал ездить в бронированном «Роллс-Ройсе» со шторками на стеклах и вовсе перестал посещать светские мероприятия, где его встречали фальшивыми улыбками с примесью откровенного пренебрежения, а провожали колкостями, брошенными в спину. Вместо этого Любитель Сигар вложил свои сбережения в венесуэльские нефтяные поля и, благодаря протекции доктора[8] Чавеса, встретился с колумбийскими партизанами. Вскоре Лондон, а затем и всю Англию наводнил «препарат R» – «шипучка» мгновенного действия. Очень удобная и современная штука, по внешнему виду напоминает спрей от кашля. Достаточно одного впрыскивания в рот – и на слизистую оболочку попадает смесь концентрированного раствора коки и вспомогательного вещества, благодаря которому препарат мгновенно всасывается в кровь. За короткое время «R» стал модным аксессуаром и поселился в дамских сумочках, солидных портфелях, да и просто в карманах клубных завсегдатаев, а недовольные конкуренты предпринимали немыслимые усилия по поиску и устранению невесть откуда взявшегося противника, враз перетянувшего на себя одеяло под названием «прибыль от трафика».

Любитель Сигар был чрезвычайно умным человеком и самым прекрасным образом догадывался, что рано или поздно его имя станет известно тем, кто без раздумий и пошлости вроде угрызений совести заберет его жизнь и сделает это громко, при свидетелях. То будет не просто тихое убийство, совершенное наемником в безлюдном месте, а публичная казнь, устроенная таким образом, что от Любителя Сигар не останется ничего превышающего размером атомную частицу. Раньше, лет пятнадцать назад, он сам проделывал подобные штуки. По его приказу ловкие и незаметные тени укрепляли бомбы на днищах автомашин, и часто Москва, Омск, Новосибирск, Саратов просыпались под грохот канонады, звуки которой означали, что отправился на небеса очередной незадачливый бедолага, не успевший в свою очередь сделать то же самое с подложившим бомбу под его автомобиль. Однажды, впрочем, кое-кто попробовал свести с Любителем Сигар счеты, но затея должным успехом не увенчалась. В то время бронированные автомобили в России лишь входили в моду, но самые проницательные поспешили обзавестись подобным транспортом, заказав его в Европе.

Любителя Сигар возила надежная машина, ей не страшно было прямое попадание гранатометного выстрела.

И вот однажды, когда он сосредоточенно покуривал на заднем сиденье, обдумывая нечто очень важное, его автомобиль забросали гранатами какие-то похожие на пылких абреков люди, а затем еще и прошлись по нему десятком автоматных очередей. Именно после этого случая Любитель Сигар стал без сожаления относиться к деньгам: машина стоимостью с жилой многоэтажный дом была уничтожена, но ее хозяин все так же продолжал сидеть на заднем сиденье с сигарой во рту: одежда изодрана в клочья, лицо покрылось копотью, но он был жив, и спасли его двадцать миллиметров чешской брони.

Счастливо пережив покушение, Любитель Сигар сделал все необходимое, для того чтобы пылкие абреки не становились более на его пути, и в том преуспел. Он спокойно прожил несколько лет, занимаясь своими делами, и всегда был готов, по его собственному выражению, «взять билет в один конец». Очутившись в Лондоне и обустроив себе привычный, по-московски комфортный быт, успокоившись после осознания того, что ему никогда не стать премьер-министром, лордом-пэром или кем-то в этом роде, Любитель Сигар стал поставлять в Великобританию нефть и наркотики и вскоре разделался со всеми, кто жаждал его крови. Он обхитрил своих охотников так же, как делает это мудрый амурский тигр. Охотник думает, что идет по следу тигра, а тигр крадется сзади и в удобный момент впивается когтями в шею охотника, не оставляя тому шансов завладеть его красивой полосатой шкурой.

* * *

Джереми Пратт, контролировавший весь трафик Ист-Энда,[9] был уверен в собственной безопасности настолько, что не избегал появляться в публичных местах и часто назначал деловые встречи в ресторанах. Пратт был вегетарианцем, что несколько не вязалось с его основной профессией гангстера-наркоторговца, поэтому часто посещал один из лучших индийских ресторанов на улице Бани в Оунслоу. В тот день он, как обычно, зашел в «Мантру» пообедать и обсудить кое-что с Пакистанцем Муче – своим логистом, человеком, ответственным за все крупные перевозки товара. Пакистанец запаздывал и не отвечал на телефонные звонки, но такое случалось и раньше, поэтому повода для беспокойства не было. Пратт отчасти был даже благодарен Пакистанцу Муче за его опоздание, предвкушая, как в одиночестве насладится превосходным пилта – коронным блюдом поваров «Мантры». Пратт-Завсегдатай знал в лицо всех официантов и мгновенно отреагировал на появление новичка, который без особенной сноровки и показного усердия принялся обслуживать его. Именно этот факт сперва удивил, а затем насторожил Пратта. Он привык, что в «Мантре» к нему относились с показным уважением, и принимал это как нечто само собой разумеющееся, а здесь смуглый парень-индиец с каменным неприветливым лицом и движениями механической куклы с несмазанными шестернями небрежно расставлял перед ним посуду, раскладывал приборы. Пратт возмутился, а так как он не был джентльменом, то довольно грубо рявкнул:

– Эй ты, чертова кукла! Ты что, под кайфом, что ли?

Официант кинул на Пратта быстрый взгляд, совершенно не вязавшийся с его заторможенностью, и ничего не ответил. Это по-настоящему взбесило Пратта, тем более что посетители ресторана с любопытством наблюдали за происходящим и симпатии их явно были не на стороне грубоватого и нахального гангстера с замашками нувориша.

– Ты, кусок дерьма! Я к тебе обращаюсь, вонючка! Гребаный панк, мать твою! Отвечай, когда я с тобой разговариваю, а то я ложкой вытащу тебе глаз и заставлю его сожрать!

Официант, видимо, только сейчас понял, что за опасность ему угрожает. Он кинулся Пратту в ноги и запричитал что-то на плохом английском, коверкая слова. Разобрать его речь было задачей не из легких, поэтому Пратт невольно наклонился, пытаясь расслышать, о чем там бормочет этот чертов индиец. И вот когда мясисто-красное лицо Пратта с налитыми кровью глазами вплотную приблизилось к затылку коленопреклоненного паренька, тот внезапно поднял голову и оказался с Праттом, что называется, нос к носу. Вместо испуга и покорности Пратт увидел на лице официанта наглую улыбочку, и это на мгновение лишило его дара речи. Этого мгновения официанту хватило, чтобы воткнуть в глаз Джереми Пратта стальную двузубую вилку, нанеся точный удар снизу вверх.

Пакистанец Муче опоздал в тот раз не просто так. Причина была более чем уважительна. Пакистанец Муче умер в госпитале, куда его доставили после внезапно открывшегося внутреннего кровотечения. Кровотечение, в свою очередь, было вызвано пулей, выпущенной из неизвестного оружия с большого расстояния в тот момент, когда Пакистанец Муче выходил из британо-исламского центра, и угодившей ему в живот.

В течение недели все особенно рьяные недруги Любителя Сигар пали от руки его людей, а те, что остались, предпочли более не обращать внимания на бизнес владельца «препарата R». Однако Любитель Сигар привык все в своей жизни обязательно доводить до конца. Поэтому он взял в заложники одного из гангстеров и заставил того оповестить всех о тайной сходке. Прибегнув к хитрости, он смог собрать всех крупных нарковоротил на одном из заброшенных заводов в Восточном Далвиче, где и появился перед этими сливками общества в маске и выступил с речью, в которой пообещал отправить вслед за Джереми Праттом, Пакистанцем Муче и иже с ними каждого, кто решит «качать права», а также заподозрит его в дешевых трюках, явно намекая при этом на свою маску, больше похожую на маску средневекового палача из сочинений Эдгара По. Желающих не нашлось. Так Любитель Сигар остался при своих и вполне мог бы, воспользовавшись ситуацией, встать во главе всего британского наркотрафика, но он поступил иначе…

* * *

Несмотря на то что завод некоторое время был заброшен и не функционировал, он не подвергся никакому частичному сносу, разрушению или разграблению, как это зачастую бывает, например, в России. У прежних владельцев просто не было денег для демонтажа оборудования, и они лишь обесточили предприятие, которое в середине шестидесятых выпускало пестициды для сельского хозяйства, а затем после экологической революции химические удобрения стали не нужны, и завод обанкротился. Всю продукцию вывезли в безопасное место, переработали, но владельцы не стали рассказывать инспекции, что при производстве использовали запрещенный в этих случаях хлорный раствор, пары которого смертельно опасны. Поэтому ни один грамм этого вещества, хранящегося в баллонах под землей, не покинул территорию предприятия, и сорок лет несколько тонн растворенного в кислоте хлора разлагались на положенные элементы, выделяя газ, схожий по действию с химическим оружием времен печально известных немецких атак Первой мировой. Шло время, баллоны ржавели, достаточно было легкого толчка, чтобы произошло непоправимое.

Любитель Сигар стоял на возвышении, и кабы не его маска, то, глядя со стороны, можно было подумать, что пастырь произносит проповедь перед паствой, внимающей ему с благоговением.

– Я приехал издалека и показал вам, как нужно работать. Я дал людям то, чего вы все не смогли дать им по причине своей разобщенности, алчности и скудоумия. Времена меняются, технический прогресс стал привычным явлением, время ценится на вес золота, а вы все еще предлагаете людям тратить лишние часы на отключку после затяжек и уколов. Вы считаете, что классикой до сих пор является старая добрая белая линия на стекле.[10] Я доказал всем вам, что пришло новое время, время «R»! Доза, которая выделяется при одном нажатии на поршень, является поддерживающей. Она слишком мала для того, чтобы человек провалился в параллельный мир и на длительное время перестал быть полезным членом общества. Наоборот, препарат держит в постоянном тонусе, становится нужным, жизненно необходимым. Он словно кофе для того, кто привык пить его постоянно. Я расширил группу потребления, открыл новый рынок сбыта, я сказал новое слово в наркоиндустрии! Я позвал вас для того, чтобы вы осознали мое величие и поняли, что пришла пора объединиться. Я предлагаю всем вам стать дилерами моего товара. Тому, кто поспешит согласиться, я первому обещаю эксклюзивные условия; тем же, кто медлит и думает, что я ошибаюсь, я не обещаю ничего хорошего.

Слушавшие его гангстеры не на шутку разволновались. Они задирали головы, разглядывая этого «ненормального в маске», силились угадать по его акценту национальность. На некоторое время общество торговцев пороком превратилось в подобие зала лондонской биржи. Любитель Сигар несколько минут смотрел вниз, но очень скоро ему все это надоело, и он продолжил:

– Джентльмены, то, чем вы сейчас занимаетесь, похоже на дешевенький спектакль под названием «Нам некуда деваться, но мы тут погалдим». Вас волнует, как бы не уронить свой статус в глазах друг друга. Но я предвижу, что рано или поздно найдется среди вас тот, кто первым поднимет руку и примет мои условия, а затем вы все с облегчением согласитесь на них. Позвольте мне сказать, что будет дальше. Покинув это славное местечко, вы немедленно начнете думать, как бы вам поскорее избавиться от меня и от моего проклятого препарата. Так вот что я вам скажу, гнусные ублюдки…

Любитель Сигар вдруг перешел со спокойного тона на резкий, пронзительный фальцет, и это произошло настолько неожиданно, что внизу, среди гангстерской «паствы», враз установилась недоуменная тишина.

– …Я решил уравнять ваш статус, о котором все вы так печетесь, и сделать всех вас едиными перед лицом Господа нашего! Вы все великие грешники, и, дабы всемилостивый Господь согласился на мое предложение, всем вам придется пройти обряд покаяния!

С этими словами Любитель Сигар натянул резиновые перчатки, широко развел руки, поднял глаза к бетонным потолочным перекрытиям цеха и громко воскликнул:

– Ба-бах!

Тут же и приключился этот самый «ба-бах». В подземном хранилище хлора произошло несколько взрывов. Они разрушили проржавевшие баллоны и проломили пол под ногами гангстеров. Непослушная паства Любителя Сигар с ужасными криками падала с высоты нескольких метров в густое хлорное облако, где, корчась от химических ожогов, спустя секунды умирала в страшных мучениях. Сам же Любитель Сигар стоял на своем «капитанском мостике». Он так и не снял маски, которая на самом деле была частью костюма, специально предназначенного для защиты от химических веществ. Раскинув руки в больших перчатках, придававших его фигуре сходство с жабой, вставшей на задние лапы, Любитель Сигар декламировал стихи «Дай, Джим, на счастье лапу мне», и по лицу его текли слезы. Он любил пронзительную лирику Есенина…

* * *

– Он был Нероном, спалившим Рим!

Их ботинки мягко ступали по элементам ковра, созданного художником Листопадом за прошедшую ветреную ночь. В идеально чистой матовой обувной поверхности угадывалось отражение хмурого английского дня. Вновь наступил вторник, и двое курильщиков встретились, как и всегда, для своей прогулки в знаменитом парке. Лондон испускал калейдоскоп благоуханий. Центральные улицы пахли очищенным дизелем и парфюмом «унисекс», боковые улочки – пудингом и выделанной кожей, этническими магазинами, торфяным виски и элем, неприбранными постелями. Вокзалы и рынки пахли людской озабоченностью, а деловой район Сити – интригой, банкнотами и раскаленными внутренностями компьютеров. В серых улицах окраин жил запах пабов, настоянный на сигаретном дыму вперемешку со сладковатым ароматом марихуаны и алкогольного перегара, из открытых окон домов доносился аромат жареных бобов, овсянки и рыбы с картошкой.

– Вам не кажется, что читать Есенина в такой ситуации – это немыслимая дикость, кощунство и надругательство над всем самым светлым, что осталось еще от русской поэзии? Это вообще квинтэссенция всего рассказа, который сам по себе сколь ужасен, столь же и комичен. Я представил себе какого-то Бэтмена из комиксов или Супермена. Не вяжется как-то Бэтмен с Есениным, чушь какая-то. Невозможно себе представить, что такое могло бы где-нибудь произойти на самом деле! – собеседник Любителя Сигар был потрепан событиями недели, прошедшей с момента их последней встречи, и оттого хмур и консервативен.

– Ничуть! Мне кажется это контрастом, подчеркивающим зрелищную чудовищность происходящего. Спокойные, теплые стихи, посвященные любви к собаке и женщине, и ад, разверзшийся под ногами тех, кто прислуживал ему в земной жизни. Это красиво.

– Нет, – собеседник упрямо дернул головой, – никто не поймет. Слишком уж это русское, наше, исконное, чтобы его поняли все эти англосаксы, лягушатники и пожиратели гамбургеров из Нового Света.

– Ну, во-первых, – Любитель Сигар усмехнулся, – до того, как перед ними встанет задача что-то такое понять, должно произойти еще очень многое, а во-вторых… Во-вторых, переводчик постарается, сделает литературно-пронзительную копию, и я вас уверяю, что все поймут. Раз уж понимают Достоевского, причем те же самые «гамбургеры», то…

– Да чушь собачья! Кто там понимает Достоевского?! Журналисты нашли по одному умалишенному филологу из Гарварда, Оксфорда и Сорбонны, которым и впрямь понравился Достоевский, и совместными усилиями родили миф о миллионах поклонников братьев Карамазовых и князька Мышкина.

Любитель Сигар очень внимательно посмотрел на своего собеседника и спросил:

– С вами произошло что-то очень серьезное? Это из-за того самого ревизора? Кстати, расскажите, мне любопытно.

– Еще не произошло, но может произойти, – собеседник прикурил от закончившейся сигареты новую. – Этот московский гость приехал за моей головой. Понимаете? Исключительно и только за моей, больше его ничего не интересует! Именно так он мне и заявил во время нашей встречи.

Брови Любителя Сигар поползли вверх и остановились почти у корней волос.

– Вы согласились с ним встретиться?

– Какое там… Официально вызвал Скотланд-Ярд, а такие вызовы не принято игнорировать. Ничего не объяснили заранее, а когда я увидел это, простите за фигуру речи, мурло из Генпрокуратуры, то было поздно поворачивать оглобли. Беседа велась в присутствии наблюдателя от полиции и моего адвоката-англичанина, но все равно это до боли напомнило допрос в камере где-нибудь под Воркутой.

– Доводилось бывать? – оживился Любитель Сигар.

– Бог миловал, – собеседник поежился. – Бывать не бывал, но это один из моих ночных кошмаров. Вот интересно, даже здесь в сновидениях, этой материи непознанного, и то есть преемственность и очередность. Один навязчивый кошмар сменил другой. В детстве мне часто снилось, что я выпал из окна и лечу к земле, с ужасом ожидая столкновения. А потом вот этот допрос начал сниться…

– Чем все закончилось?

– Как видите, ничем, – собеседник, курящий сигареты, делано рассмеялся, – ведь я перед вами. Адвокат не зря получает свои деньги. Когда ему не нравился вопрос, он заявлял протест. Всего этих протестов было, кажется, столько же, сколько вопросов московского визитера, так что тому приходилось постоянно менять формулировки, а это кого хочешь собьет с толку.

– Сбило?

Курильщик сигарет махнул рукой:

– Куда он денется. Всегда плохо быть в меньшинстве, вот он и проиграл. У него так и не получилось хоть что-то узнать. А в самом конце я унизил его и даже, кажется, перегнул палку.

– Что же вы сказали? Или… сделали?

– Намекаете, что я на радостях мог бы снять штаны и показать ему задницу? Да нет, до этого, разумеется, не дошло. Я просто сказал, что, по моему разумению, все в высшей степени приличные люди обитают только в Лондоне. Немцы со своей туповатой прямолинейностью, французские фамилии с частичкой «де», смешавшие свою кровь крестоносцев с кровью еврейских банкиров, народившийся новый русский, дикий и безграмотный, пропахший водкой и порохом былых разборок истеблишмент – все это варвары. В том числе и он, милейший следователь Генпрокуратуры. Говоря это, я хотел спровоцировать его, вызвать неконтролируемую ярость с его стороны. Я так ненавидел этого мерзавца (ведь у меня были на то причины, не так ли?), что унизил его прямо там, перед своим английским адвокатом и представителем полиции. Я сказал, что лишь англичанин, меланхоличный, замкнутый, равнодушно-гордый, в своем замке в сумерках сидящий на том же самом месте и в том же самом кресле у очага, в котором до него столетиями сидели его предки, – лишь такой человек по праву, недоступному пониманию толпы, и есть истинный патриций, хозяин мира, что бы они там ни кричали со своих плебейских трибун о возвышении и возрождении России.

– Какая мерзость, – задумчиво произнес Любитель Сигар. – Уверен, что на лице вашего адвоката пусть не застыло, но точно мелькнуло презрение. Предателей не любит даже тот, кто платит им за предательство, но ход верный. Я даже боюсь предположить, что было дальше.

– Он бросился на меня! Я разделяю полностью все ваши слова насчет предательства и спешу вас заверить, что на самом деле я так никогда не думал. Но провокация удалась. Он не сдержался. Для него мой наглый пассаж стал последней каплей. Он кинулся на меня с кулаками, и в результате я из кандидата на получение политического убежища в мгновение ока стал гражданином. А нервный следователь Генпрокуратуры сейчас изолирован в русском посольстве и ожидает депортации. Каково?!

– Лихо. От меня-то они вроде как давным-давно отвязались. Российских активов в прямом управлении у меня не осталось, а те, что есть, – это мелочь по сравнению с тем, что у меня здесь. Поздравляю с гражданством, отрадная новость. Надо бы ее того… по русскому обычаю обмыть. Вы не против?

– Да я и сам хотел предложить. Тем более, сегодня прохладно для прогулки, а у меня есть новая история.

* * *

В «Гордон Рамзай» на Брук-стрит они облюбовали угловой столик и спросили коньяку. Под коньяк закусывали бараньей ногой и хемпширским пудингом. Ели много, по-русски, пили тоже немало, настроение обоих поднималось и вскоре достигло того духовного максимума, при котором широкая русская душа становится обычно безгранично доверчива и жаждет откровенности и понимания. И, несмотря на всю серьезность этих людей, один из которых был откровенным бандитом, а второй хоть и не был связан сейчас с криминалом столь явным образом, но в биографии его сплошь и рядом имелись эпизоды, по которым не то что в Воркуту, на электрический стул посадить будет недостаточной мерой, – оба выглядели сейчас милейшими симпатягами. Их странное увлечение при некотором размышлении не должно казаться таковым: духовность, эта национальная черта русских людей, до чрезвычайности обостряется именно в эмиграции и зачастую обретает формы немыслимые! Истоки творчества всегда таинственны, и даже их обладатель зачастую не в силах ответить на вопрос, откуда что берется. Порой бывает так, что образы, созданные художником… Впрочем, не все сразу.

– Выкладывайте вашу историю, – сказал Любитель Сигар начинающим заплетаться языком. – И пропади все пропадом, если она по содержанию окажется неподходящей к этой изумительной баранине и испортит коньячное послевкусие. Я расстроюсь!

Негры, деньги, женщина

– Ссышь, когда страшно? – Семен еще раз по-ковбойски крутанул пустой барабан револьвера и несколько раз щелкнул курком. – Только не напруди мне на полу, у меня пол паркетный, а паркет, он влаги боится.

Я молча опустился на стул. Хоть мочевой пузырь и не подвел, но вот ноги перестали слушаться:

– Убери пистолет, придурок. Тебя мама в детстве не учила, что на людей нельзя направлять оружие?

Семен был явно доволен эффектом, по лицу его блуждала готовая расцвести махровым цветом улыбочка.

– Нет, ну надо же, а! Оказывается, ты обыкновенный человек!

– А то?

– А то я думал, ты просто чурка бессердечная с железными яйцами. Ладно, – он перешел на миролюбивый тон, – не куксись. Какие меж друзьями обиды?

– Да я на тебя не обижаюсь, Сень. Я тебя напряг, ты разрядился. Хорошо, что не в буквальном смысле, – я покосился на «Таурус». – Ты все же убери свою железяку, а то я начинаю думать, что ты испытываешь мое терпение.

Семен послушно кивнул и вернул револьвер в ящик стола:

– Как тебе мой подарочек?

– Вроде бы то, что нужно. Мне главное, чтобы в нужный момент никто не принял его за сделанный в России.

Кистенбаум презрительно надул губы.

– Ты принимаешь меня за поца? У меня товар всегда высшего качества, что тебе бриллианты, что тебе полоний, нету разницы. Ты просил с маркировкой, таки вот она.

Я взглянул на футляр:

– Расскажи поподробнее, как ты его достал. Я не стану объяснять, зачем мне это, но раз спрашиваю, значит, нужно.

Семен жестом попросил сигарету, она оказалась в пачке последней.

– Последнюю и вор не берет, но еврей, ты знаешь, – Семен вздохнул, – возьмет. А достать то, что ты просил, оказалось несложно. А скоро, видимо, станет совсем просто.

Я удивился:

– Совсем просто? Что ты хочешь этим сказать?

– А ты видел, кто станет президентом? Черный! А черные – это бич Америки, ее проклятье. Знаешь, что мне рассказал тот парень, который достал эту штуку? Правда, парнем-то его назвать язык не поворачивается, ему больше подходит прозвище Капитан-Америка-на-пенсии или какой-нибудь Солдат Удачи. Тертый мужик, с ним интересно было поговорить. Так вот, давным-давно он был офицером в восемьдесят шестом десантном полку, полк стоял в Северной Каролине. Когда в шестьдесят восьмом в Мемфисе смертельно ранили Мартина Лютера Кинга, в Вашингтоне вспыхнуло восстание. Черные выползли из своих трущоб и устроили резню, стрельбу, в общем, настоящую революцию. И вот его полк погрузили в самолеты, не объясняя, куда именно они следуют, и лишь при подлете к Вашингтону, когда они увидели, что над городом стелется черный дым, им разъяснили задачу: «Восстановить законность и порядок на улицах». Тогда этот парень понял, что только от него зависит – случится ли непоправимое, станут ли его солдаты стрелять в гражданское население или нет. Он отобрал у них патроны, а мне потом объяснил: «Я был молод, а мои солдаты еще моложе. Они могли испугаться, начать палить во все, что движется. Когда у тебя в руках автоматическое оружие, то очень хочется пустить его в ход».

– Это факт, – задумчиво сказал я, вспомнив пару похожих эпизодов из собственной жизни.

– И вот идут они по какой-то там улице на окраине, там, где обычно селится всякий протестный электорат, лодыри и оборванцы, и вдруг по ним открывают огонь. Парень видит, что стрельба ведется из жилого дома, с восьмого этажа. Все занимают позицию, а он просит себе матюгальник и орет в него: «Панки, это не сраный полицейский наряд или национальные гвардейцы. С вами говорит такой-то и такой-то офицер из восемьдесят шестого регулярного десантного полка американской армии. Если вы сейчас же не прекратите палить, я дам команду, и ваш дом сровняют с землей, а вас и в аду со свечкой никто не найдет». Стрельба тут же прекратилась, а на третий день восстания к солдатам стали подходить девушки с целью завязать отношения для создания крепкой американской семьи или как минимум быстрого и яркого секса. И вот тогда, в шестьдесят восьмом году, Капитан Америка понял, что дальше ничего не будет. Все успокоится. Если девушки хотят заниматься с солдатами постельным рестлингом, то мир не за горами. Все и успокоилось. «А сейчас, – сказал он, – когда эти идиоты выберут президентом Обаму, тут-то всем и придет крышка». Как говорится, каркали-каркали, мол, «скоро Америку постигнет катастрофа», вот и накаркали.

Мне стало совсем интересно. Так интересно, что я забыл даже о негодяйской выходке Семена:

– Ну! Так что будет?

– «Обаму застрелят, – так сказал Капитан. – Причем постараются сделать это еще до президентских выборов». Одно дело, когда убивают кандидата в президенты, и совершенно другое, когда шлепают президента. Хотя в случае с Кеннеди все получилось. Застрелили и его, уже президента, и его брата, сенатора и кандидата в президенты. Стоило Кеннеди-старшему заикнуться о правах черных и отмене сегрегации,[11] как его тут же убрали. «И не надо, – сказал этот ветеран-всезнайка, – искать в убийстве обоих Кеннеди руку Москвы или что-то вроде этого. Всегда найдется быдло, реднек,[12] который купит в магазине карабин с оптическим прицелом или многозарядную сорокапятку, подойдет к Обаме поближе и снесет ему полчерепа. И вот тогда-то начнется такое, что значительно страшнее, чем изменение климата, нашествие динозавров и все то дерьмо, которым пугает обывателей Голливуд. Произойдет черная революция, и Америка превратится во вторую ЮАР. Я уже стар, но мне противно от того, во что превратилась моя страна с таким пониманием политкорректности. Черные – они другие. Я поэтому даже не спрашиваю, для чего тебе – мне, то есть, – пояснил Семен, – зачем тебе полоний. Может, ты траванешь им Обаму или твои друзья? Революция всегда начинается с евреев». Вот что он сказал, – не без гордости закончил Семен.

– Чем же занимается этот старичок на пенсии, если смог достать такое? – не выдержал я.

– Я думаю, – Семен перешел на шепот, а лицо его выразило испуг, – что он посредник.

– Кто же «первые руки»?

– Витя.

– Бут?

– Да заткнись ты! – Семен побледнел. – Кто Витю помянет, в живых не будет. Он из-под земли достанет.

– Клал я на него, – я щелкнул пальцами на испанский манер. Получился сухой резкий звук кастаньеты. – Я с Витей знаком не хуже, чем с тобой, я, может, с ним спирт пил, с Витей-то. Витя никто, чтоб ты знал. Он просто наемный менеджер, кто-то вроде разъездного коммивояжера. У него контракты с нашим «Росвооружением», «Локхид-Мартин», израильским «Галалом», австрийским «Глоком» и еще с тьмой производителей, которые не могут официально продавать свой товар некоторым, скажем так, странам и категориям населения. И всем им нужен Витя. Он оперирует чужим товаром и чужими деньгами, а расплачиваются с ним всегда после сделки, то есть деньги от продажи оружия он сперва заносит на базу, а потом получает свои посреднические. Классические отношения работодатель – наемник, поэтому даже если какой-нибудь безголовый журналюга или писатель утратит инстинкт самосохранения и вздумает написать про Витю Бута правду, этого бумагомараку никто не издаст, а если издаст, то его больше нигде никогда не найдут. Жаль, я не знал, что «Локхид» делает такую прелесть. Я думал, «Першинги», «Стелсы», «Томагавки», то есть что-то такое крупное, а у них, оказывается, есть радиоактивные проекты. Ведь штуковина-то, кажется, серийная?

Семен умоляюще сложил руки на груди:

– Дорогой мой, я ничего этого не хочу слушать, и знать я тоже ничего больше не хочу. Ты продолжаешь играть в свои игры – я лишь скромный владелец лавочки. Ты попросил – я достал. И все, и ладно: свиделись и разбежались.

– Да иду я, иду… Я и впрямь что-то заболтался. Неожиданно прорезавшаяся болтливость – первый признак старости, Сеня, как ни крути. Ну…

– Прощай! – со значением в голосе выпалил Семен, и я видел, как помрачнело его лицо, когда я поставил перед ним сумку, чиркнул зиппером и вывалил содержимое прямо на пол: пачки ценных бумаг, много пачек. Я таскал с собой по Нью-Йорку капитал, нескромный даже для Манхэттена.

– Что это? – Семен маскарадно прищурился. Это был его фирменный «близорукий» прищур.

– Это? Это плата за товар.

– Но мы ни о чем таком вроде не договаривались, – Семен, не отрываясь, смотрел на пол, усеянный разноцветными пачками акций. На каждой акции в одной из верхних пачек был проставлен ее номинал: один миллион долларов.

– Семен, мне не нужно, чтобы кто-то, кто помог тебе достать полоний, мог узнать, для чего именно он мне понадобился. Во всяком случае, пусть это остается секретом какое-то нужное мне время. Потом-то скрывать не будет никакой надобности, скорее наоборот. Так что передай это сам знаешь кому. Не стану произносить его имени, раз уж ты так его боишься.

– А что это? Ведь это не деньги?

– А ты хочешь, чтобы я таскал с собой несколько килограммов наличности? Это акции Уоррена Баффета.[13] Каждая номиналом в миллион. Я не ошибся с суммой?

– Да нет… Даже много.

– Я хочу, чтобы ты взял себе пяток. Ремонт сделаешь в магазине, купишь пару конкурентов-соседей, то да се. Лишними ведь не будут?

– Будь ты проклят, – надрывным, со стоявшими в нем слезами голосом ответил Семен. – Ведь я думал, что вы от меня отвяжетесь.

Я уже стоял в дверях, но повернулся и с сожалением пожал плечами:

– Кто из нас волен распоряжаться своим словом? Никогда не спеши говорить «прощай». Мне.

* * *

У меня бывают провалы в памяти. Я сумасшедший? Может быть… Во всяком случае, порой забавно становится ощущать, как меняется мир вокруг меня. Мозг начисто стирает эпизоды промежуточных событий, я не помню, как шел по улице, но в голове останется запись, если в это время произойдет хоть что-то более значимое, чем просто прогулка. Я знаю, что в психиатрии мой случай изучен, – это заболевание, один из видов сумасшествия. Я знаю. Вернее, я знал, но… забыл, как это называется.

Сегодняшняя встреча с Семеном, разумеется, запомнится, и это будет вторым по счету ярким отрывком моей новой, совсем еще крохотной жизни. Жизни, которая началась после того, как открылась дверь камеры и меня извлекли на свет, предварительно критически осмотрев и посоветовав как следует помыться, побриться и вообще привести себя, что называется, «в порядок».

Я угодил в тюрьму после бегства Оли. Она не просто ушла от меня, как уходят обычно: сцена, хлопанье дверью… Нет. Она именно сбежала, и ничто не предвещало такого ее поступка. Утром, а она всегда просыпалась очень рано, за ней приехал автомобиль. «Я жаворонок, доживу до ста лет назло всяким гадам», – эту ритуальную поговорку она произнесла и тогда, в наш последний день. Мне никуда не нужно было ехать, я догуливал отпуск, оставалось еще три дня, и я, вернувшийся из южных широт, приходил в себя после смены часовых поясов. Получалось плохо, оставался один способ: напиться до беспамятства, тогда организм сам переведет часы в нужное ему положение. Я сонно улыбнулся Оле, и тогда мне показалось, что она посмотрела на меня не так, как обычно, а со странной смесью испуга, любопытства и какого-то непонятного торжества. Когда долго живешь с одним и тем же человеком и вам все еще есть чем заняться по ночам, то без труда можно научиться вот так вот «послойно» считывать его взгляд. Будь мой мозг на острие восприятия, я, возможно, дернул бы жену за рукав и потребовал от нее объяснений или, во всяком случае, спросил: «Почему ты ТАК смотришь? Со мной что-то не в порядке?» Но я ужасно хотел спать, тело ломало, и мне желалось, чтобы она как можно скорее уехала в свой банк, куда угодно, лишь бы я остался один. Я вышел на балкон и успел увидеть, как машина выезжает с проселка на асфальтовую дорогу. Помахал ей, на мгновение вернулся в дом – лишь для того, чтобы достать из шкафа бутылку купленного в магазинчике аэропорта виски. Как и у всякого пьющего человека, в моем доме никогда не было бара, мы просто покупали спиртное в количестве, достаточном для одного-двух застолий, и все. На моей работе спиртное возведено в ранг члена коллектива, в генеральское звание. Пьют у нас много, и я вообще думаю, что к нам подсознательно идут люди с железобетонной печенью: коллектив преимущественно мужской, и в каждом кабинете найдется водка или коньяк – это составная, пополняемая часть инвентарно-казенного интерьера.

С бутылкой и надетым на ее горлышко стаканом я вернулся на балкон, устроился поуютней, налил полстакана и залпом выпил. Бутылка была объемной, августовское солнце медленно поднималось над Истринским водохранилищем, и я смотрел на его ярко-алый диск, с наслаждением вдыхая запах, шедший от спокойной воды, идеальную зеркальность которой еще не нарушили серферы и любители ревущих водных мотоциклов. Как ни странно, за все годы, что я жил здесь, мне удалось застать эту картину всего лишь в третий раз, и сейчас я наслаждался своим алкогольным одиночеством и обостренным после виски восприятием окружающего. Я провел на балконе бог знает сколько часов, отвлекаясь по естественным делам и совершая короткие набеги на холодильник. Кипевший от виски мозг лишь раз обожгла удивленным холодком мысль: «А почему молчит телефон?» Но расслабленная беззаботность тут же нагрела эту мысль до нужного градуса, превратив ее в успокоительную: «Я же в отпуске, вот и не хотят беспокоить». Если бы это было правдой хоть на один процент! После очередного возвращения на балкон я увидел, как на проселок свернули сразу четыре больших автомобиля, внешний вид которых запросто мог свидетельствовать в пользу их принадлежности моей организации. И если утренней природой за последние пятнадцать лет мне удавалось полюбоваться с родного балкона крайне редко, то такие вот представительные визиты были для меня делом привычным, и поэтому я совершенно не удивился этим четырем черным машинам, вернее, почти не удивился. Меня слегка озадачило присутствие среди них микроавтобуса – с виду ничего особенного, а изнутри автозак, бронированная тюремная камера вип-класса. Кто только не становился пассажиром этого автобуса! Если бы он мог говорить и имел на это право, то рассказал бы столько, что точно хватит на сюжеты для нескольких романов в стиле «фикшн» карманного формата. Такие читают в электричках.

«Какого черта они приперлись без звонка! Куда я сейчас поеду в таком виде?!» Я посмотрел в зеркало, увидел красную, как утренний солнечный диск, собственную физиономию, еще раз в сердцах плюнул и пошел встречать не дорогих, но ожидаемых гостей.

Оказалось, что никто из моих посетителей и не надеялся на гостеприимство с моей стороны, поэтому я столкнулся с одним из них уже в прихожей. Спрашивать, как он проник в мой дом, было бессмысленно: для таких гостей еще не придумали замков. В руке он держал какие-то безобидные с виду бумаги, а вот двое его спутников в черных масках были вооружены автоматами:

– Привет, Виталик, – с усмешкой обратился я к державшему бумаги человеку. – Я хоть и выпимши слегка, но все же удивлен причиной столь откровенного вторжения. Короче, что случилось-то?

– Понимаешь, – он мялся и заглядывал в свои листки, – я даже не знаю, с чего начать.

Виталик мой заместитель. Во время моего отпуска он полноценный руководитель, а случись со мной что-то непоправимое, он встанет к рулю вместо меня. Мы знаем друг друга двадцать два года, еще с четвертого курса института, и между нами никогда не пробегала кошка.

– Начни с чего-нибудь, – ответил я, – например, присядь и попроси ребят выйти.

– Не могу.

– Почему? – искренне удивился я.

– Боюсь твоей неадекватной реакции, – Виталик был официален и по-прежнему избегал встретиться со мной взглядом. – Если в доме есть оружие, лучше сдай.

«Быть может, это шутка?» Я, пожалуй, простил бы им этот маскарад, они знают, что с чувством юмора у меня все в порядке. Но что-то безжалостно подсказывало мне – никакая это не шутка.

– Есть охотничье ружье, твой подарок. На втором этаже, в сейфе.

– Ключи, – Виталик был непреклонен.

– Вот, – я положил перед ним связку ключей, – желтый ключ от сейфа.

– Сходи на второй этаж, – скомандовал Виталик одной из «масок», – и повнимательней там.

– Слушай, – я начал с обычной тональности, но, по мере того как я говорил, голос мой повышался, и закончил я на совсем высокой частоте. Парень в маске откровенно направил на меня автомат, но мне было уже все равно: я был в бешенстве. – Какого черта все это значит, твою мать! Вы что себе позволяете!

– Ну вот, теперь можно и присесть, – хамовато ухмыльнулся Виталик и, опустившись на стул, положил перед собой бумаги. – А случилось вот что: твоя жена арестована.

Вот тут меня по-настоящему накрыло. Воздух в легких превратился в раскаленный пустынный суховей, а сердце замолотило, словно заячий хвост:

– Оля?! Арестована?! Как?! Ты что несешь?!

– Несет на толчке, а у меня предписание на твой арест и обыск в доме.

И все. Я сразу понял, что сейчас попытка что-то сделать лишь поставит Виталика в еще более неудобное положение. Если я окажу сопротивление, ему придется… Мало ли какие мысли у него в голове. Ведь случись что со мной, кто тогда становится начальником? А формулировку «оказал вооруженное сопротивление при аресте» никто не отменял, ее придумала сама жизнь – дама мудрая и бескомпромиссная.

* * *

…Пригласили понятых. Обычно понятые – это кто-то из соседей, но этих я никогда раньше не видел, наверное, Виталик привез их с собой из Москвы. При обыске у меня в доме нашли огромный чемодан с деньгами, три пистолета «Глок» австрийского производства, четыре килограмма кокаина, акции нескольких крупных западных компаний, в том числе автоконцерна «Тойота», и много всякого золото-бриллиантового барахла. Происхождение всех этих вещей, которые ушлые сыщики доставали на моих глазах из самых неожиданных мест, было мне неведомо, но я сопоставил это с Олиным арестом и понял – вот она, причина, по которой моя жена сидит сейчас в камере, а я готовлюсь занять местечко по соседству.

У Оли свой банк, и я, разумеется, имею к нему кое-какое отношение. Во всяком случае, именно благодаря мне банк обслуживает немало ведущих государственных компаний и в нем никогда не было ни одной серьезной внешней проверки. Знаю я этих «проверяльщиков»: все мысли только о том, как бы набить карман. Я никогда глубоко не вникал в Олины дела, и на мой вопрос «Как у тебя в банке?» она неизменно отвечала, что все в полном порядке, что все работает как часы и мне не о чем беспокоиться. Я всегда доверял ей, а она открывала филиалы и пропадала на работе по четырнадцать часов. Я могу поклясться на чем угодно, что не знаю, откуда в моем доме взялись какие-то деньги и кокаин. Но что есть, то есть, и после таких результатов обыска кроме как в микроавтобус и податься-то больше некуда.

Виталик сел в автозак вместе со мной и, лишь когда мы остались наедине, превратился из бездушного исполнителя в прежнего человека.

– Где Оля?

Виталик пожал плечами:

– Я этого не знаю.

– Тогда какого же ты говоришь, что ее арестовали?

– А ее и арестовали, только не учли, что она у тебя очень прыткая. Как кузнечик. Арестовали ее недалеко отсюда, в пяти километрах от твоего дома. Все прошло тихо, спокойно, – Виталик рассказывал так, как будто сам он и арестовывал мою жену, – повезли ее в Москву, даже в другую машину не пересаживали, только поменяли шофера. Привезли в следственное управление, там сразу на допрос…

– Но в чем ее обвиняют?! – я не выдержал и сорвался на крик. Хорошо, что стенки в нашем автозаке звуконепроницаемые.

– Сокрытие налогов, отмывание денег, занижения там всякие, но это так, по мелочи. На ней четыре убийства висит.

– Бред.

– Нет, брат. Не бред, – Виталик был очень серьезен и с сочувствием смотрел на меня. – На вот, погляди.

Из папки он достал фотографии, много фотографий, а на фотографиях этих была моя Оля, совершенно голая. Ну, голая и голая, с кем не бывает, только вместе с ней были мужики, много мужиков, на каждой фотографии разные. Молодняк, лет двадцать, не больше, и Оля моя с ними… А Виталик все говорил и говорил. Из всей его речи мне запомнилось немногое, но суть ее была чудовищной. Моя жена жила двумя жизнями: обычной и вот такой, как на этих фотографиях, – и я ничего об этом не знал.

– Четверо из таких вот осеменителей, – Виталик брезгливо дотронулся до какой-то из фотографий, – были ею застрелены собственноручно, они пытались ее шантажировать. А на допросе она заявила, что выполнила все это под твоим давлением, якобы тебе все стало известно и ты настаивал на таком вот ритуале, чтобы сохранить семью. И по части ухода от налогов у тебя тоже была первая партия. Ты же официально не можешь быть учредителем банка? Короче, она все свалила на тебя, а потом с ней случился сердечный приступ.

– Так она умерла? – я был абсолютно спокоен. Эти несколько минут зачеркнули целую жизнь, так чего теперь волноваться.

– Ага, если бы! Вызвали «Скорую», те сказали, что необходима госпитализация в специализированный стационар, иначе умрет. Отвезли ее в Бакулевский институт, а она оттуда – пшик! – испарилась в неизвестном направлении. Вот такие дела. Начали искать. Стали тормошить местную станцию «Скорой помощи» и выяснили, что такой бригады у них отродясь не было, а раз не было бригады, то это заранее прекрасно спланированный вариант плана отхода, не иначе.

Я даже забыл на время о своем незавидном положении и машинально стал прокручивать версии Ольгиного побега.

– А как же охрана? Вы оставили кого-то в больнице?

– В том-то и дело! Она испарилась прямо с каталки, когда ее везли в оперблок. Ребят туда не пустили, и они, само собой, теперь не в курсе, как и что там было. Короче, вот что я тебе скажу, – Виталик вплотную придвинулся ко мне и очень тихо произнес: – Ты теперь крайний, брат. Позвонили сверху, настолько сверху, что отмазать тебя вот прямо сейчас никак не получится.

– А то, что у меня дома оказалось? Тоже, видимо, чей-то план?

Виталик сразу ответил, он явно ждал этого вопроса:

– Мы ничего не делали. Твоя жена, перед тем как свалиться с мнимым приступом, рассказала, что ты организатор наркотрафика, террорист, оборотень в погонах, внук Адольфа Гитлера, одним словом, ужас ходячий, а она человек подневольный. Еще сказала, что между вами давно нет ничего общего и ваши отношения держались исключительно на ее страхе перед тобой, и это ты заставил ее выводить активы банка из госкомпаний и тому подобное. Она обналичила почти миллиард долларов, брат. Миллиард чужих денег. И с ними или отчалила в неизвестном направлении, или…

– Что или?

– Или ее убрали.

– Кто?

– Ты.

* * *

После допроса меня посадили в вип-одиночку «Матросской Тишины». В ней когда-то сидел Ходорковский и еще много всякого подобного народа. Здесь я провел совсем немного времени: ночью очередной автозак доставил меня в совершенно неизвестное место. Ехали мы довольно долго, впрочем, это могла быть обыкновенная уловка: автозак нарезает круги по Москве, чтобы сбить меня с толку. Новая камера оказалась бункером без окон и с минимумом необходимой для подобия жизни обстановки. Свет здесь горел постоянно, и уже очень скоро я перестал понимать, в каком времени суток нахожусь. Ко мне никто не приходил, меня не вызывали на допрос, я не понимал, что происходит, и тот, кто приносил мне еду, лишь усмехался, когда я пытался его разговорить. Однажды я проснулся и понял, что не помню, как попал сюда. Я смотрел на шершавую стену своей тюрьмы, и в голове, словно последний маяк гавани мудрости во мраке безумия, слабо вспыхивал один-единственный вопрос: «Зачем жить, когда из жизни ушла радость?» А затем и этот последний маяк потух.

Шурик

Меня вернул к жизни поворот ключа в бронированной дверце моей камеры. Я привык к звуку, с которым открывал дверь тот-кто-приносит-еду, но этот звук был иным, он отличался от манеры моего тюремного кормильца. Спустя мгновение на табурете напротив меня устроился незнакомый мне ранее человек, одетый в высшей степени странно для подобного места. На нем был короткий твидовый пиджак спортивного покроя в крупную клетку и с заплатами из темно-коричневой замши на локтях, из кармана пиджака виднелись свежие лайковые перчатки, кашемировая черная «водолазка» без горла обтягивала мощный торс, глубоко – набок – надвинутая мягкая шляпа, черные, спортивного покроя брюки и коричневые ботинки с закругленными носами, начищенные по-военному зеркально. Человек без лишних предисловий подал мне руку и коротко представился:

– Шурик.

– Павлик, – в тон ему ответил я.

– Знаю, – он рассматривал меня брезгливо и холодно и наконец резюмировал: – М-да…

– Не нравлюсь? – получилось у меня до того горько и с иронией, что я сам от себя не ожидал такого.

– Нет. Не нравитесь. Выглядите отвратительно, – он говорил короткими фразами и в конце каждой словно ставил точку крошащимся от напора карандашным грифелем. – Отсутствие дневного света и движения не пошло вам на пользу.

– Вы знаете, я боюсь, что не только мой внешний вид ужасен. Я серьезно опасаюсь за свой разум.

– Что с вами?

– Какой сегодня день недели? Число? Год?

– С календарем я вас ознакомлю позже. Сейчас вас необходимо привести в норму во всех смыслах. Едем немедленно.

Я уставился на него, и в моем полубезумном взгляде другую половину заняло откровенное непонимание:

– Куда? Зачем? Кто вы такой?

– Позже. Считайте, что я ваш освободитель. Впрочем, так оно и есть.

И мы сели в обыкновенную легковушку, причем Шурик был за водителя, а я сидел впереди, пристегнутый ремнем, и с жадностью смотрел по сторонам. Местом моего заточения был неприметный домишко промышленного вида в ближайшем Подмосковье. Называть его точного адреса я не стану, так как у меня есть все основания полагать, что домишко все еще стоит на своем месте, так же усиленно охраняется и используется по своему прежнему профилю: служит входом в подземную тюрьму особого назначения. Лучше не только не попадать туда, а вообще ничего о ней не знать.

Приехали на Пречистенку, свернули куда-то в проулок, Шурик остановился возле двухэтажного особняка – образчика московского классицизма. Вывески возле входа не было, припаркованных машин тоже. Туда-то мы и вошли. За дверью – офицер в чине майора, перетянутый портупеей, с пистолетом на боку. Отменно вежлив: откозырял и назвал меня по званию. Захотелось сказать ему спасибо, в горле защекотало. Сдержался, конечно… Не хватало еще, чтобы подумали, что я вдобавок к своему неказистому облику (увидел собственное отражение в зеркале заднего вида автомобиля – мрак и ужас) сломался и стал истериком. Шурик предложил подняться на второй этаж, и я оказался в месте, весьма напоминающем городскую квартиру: спальня и кабинет, небольшая ванная с душевой кабиной и такого же размера мини-сауной. Очень тихо – особняк укрыт от автомобильного гула дворами, и в окнах толстенный «триплекс». Не роскошно, но и казенщиной не отдает, а уж от прежнего моего «места жительства» отличается, как телефонная будка от песочницы.

Посредине кабинета стоял накрытый стол. Шурик потер руки:

– Прошу садиться. Начнем с закуски. Возражений нет?

– Есть, – твердо сказал я, – сначала душ.

Шурик поглядел на часы, поморщился:

– Приведете себя в порядок позже. У вас для этого будет время.

– Как скажете…

Шурик ел торопливо и неразборчиво, губ не вытирал и ничего не пил. А я налил себе водочки и с удовольствием выпил сто пятьдесят. Шурик взглядом проводил мою руку с рюмкой и быстро спросил:

– Вы алкоголик?

– Нет, но выпить люблю. К тому же я не пил бог знает сколько времени. Вы можете мне сказать, сколько я просидел в общей сложности?

– Три с половиной года, – Шурик испытующе посмотрел на меня, – даже чуть больше. Оптимальный срок для того, чтобы вас прежнего смогли позабыть.

– Самое время сейчас почувствовать себя человеком-невидимкой, – моментально опьянев, ответил я заплетающимся языком. – В детстве любимым писателем был Уэллс и его роман о невидимке. Я хоть и маленький был, а второе дно у книги быстро увидел. Ладно… Я не в себе, извините. Так что с моей женой? За три с половиной года что-нибудь выяснили?

Шурик отодвинул от себя пустую тарелку, вытащил из кармана пачку сигарет и молча, через стол, бросил ее мне, словно кость голодному псу. Хотя чего я хочу? Зэк и дознаватель, он прикармливает меня, ему нужно узнать что-то, вот и задабривает: прекрасный обед, сигареты… Ну и черт с ним, пусть прикармливает. Я не курил тысячу дней, мне снились кольца табачного дыма. Я с жадностью схватил пачку…

– Жену вашу вчера нашли мертвой.

Равнодушие – сильное чувство? Оно вообще может быть каким-то, кроме «просто» равнодушия? У меня внутри стало совсем пусто, так пусто, что пустота эта, словно угарный газ, заполнила все полости в пещерке души.

– Где?

– В Лондоне.

– В парке, ночью? Громила в черной толстовке?

Шурика покинуло хладнокровие, и он изумленно уставился на меня. При этом в уголках рта у него выступила неприятная белая «накипь», словно Шурик превратился в закусившего удила коня:

– Кто вам?! Откуда?!

– Долго объяснять, а главное, мне вам сказать нечего. Просто пришло в голову. Только что.

– Намекаете на внутренний голос или что-то в этом роде?

– Да нет никакого голоса. Я не знаю, откуда мне это известно. Просто вы рассказали про Ольгу, а я открыл рот и вдруг сказал про громилу.

Шурик наконец воспользовался салфеткой, скомкал ее. Кусок оранжевой бумаги торчал из крепко сжатого кулака, словно парус или знамя над крепостью. Мой визави, видимо, что-то решив для себя, кулаком саданул по столу:

– Мне не нравится то, что невозможно объяснить!

– А по-моему, все понятно. Не чужой мне человек, мягко говоря, – я отвечал рассеянно, старался не смотреть Шурику в глаза, а словно глядел мимо него. – Вот и приходит ко мне что-то такое, чего и впрямь нельзя объяснить словами.

– Ну ладно, допустим. Вам отдохнуть надо, вы тут обживайтесь, я вас беспокоить не стану, а вот присутствие доктора вам придется потерпеть.

– Да я вроде ни на что особенно не жалуюсь. Вот только голова меня беспокоит.

– Мы мозговеда как раз и пришлем к вам.

– «Мы» – это кто?

Шурик отколол забавную штуку: он извлек из кармана пиджака кипу и, заменив ею шляпу, которую, надо признаться, так ни разу и не снял с момента нашего знакомства, повернулся ко мне в профиль:

– Похож я на еврея?

– Совсем не похож. У вас нос курносый и от голубых глаз пахнет русским севером. Откуда вы? Архангельск? Мурманск?

– Мурманск, – Шурик стащил кипу, – почти. Там недалеко есть режимный городок подводников. Это даже не важно, откуда. Но организация у нас хорошая. Зарплаты большие, командировочные огромные, премии фантастические, а представительские расходы настолько грандиозны, что позволяют испытывать щемящее чувство превосходства перед сидящими в первом классе пассажирами.

– В первом классе чего?

– Чего, чего… Да вот хотя бы и какого-нибудь трансатлантического рейса. Ладно, вы давайте тут, осваивайтесь. Врач придет завтра, я загляну через неделю. Аста луэго.

– Это по-испански?

Шурик, не ответив, вышел, и я услышал, как он закрывает дверь на ключ. Из тюрьмы в тюрьму? Пускай. В этой новой тюрьме мне нравится больше.

* * *

Врач обладал, как сейчас принято говорить, «богатой харизмой». Был он в меру толст, носил галстук-бабочку и шелковый белый халат поверх костюма, курил трубку; лицо его украшала чеховская бородка клинышком. Когда он усаживался напротив и мы принимались беседовать, то на носу его появлялись очки для чтения и он, закидывая назад голову, смотрел на меня сквозь узкие дольки линз. Я рассказывал ему о том, что помню, а он ненавязчиво подводил меня к краю провала в памяти и указывал на узкий мостик, висящий над бездной. Я принимался несмело ступать по этому мостику и вспоминал что-то еще из собственной жизни. «Вы просто устали и распустили свою память по ветру. Но мы с вами пройдем и подберем то, что потеряно. В любом лечении главное – верить доктору».

Вот так, по шажку, ведомый за руку мозговедом, я вспомнил все, а вспомнив, свалился с сердечным приступом. Когда тебе за сорок и дом твоей жизни пережил прямое попадание из трехсотдвадцатимиллиметрового орудия, когда жена, которая не рожала тебе детей, говоря, что нужно еще немного потерпеть, у нее очень много работы и совсем неплохо еще чуть-чуть пожить для себя, оказалась озабоченной сучкой и, оговорив тебя, улетела за море, а ты, потеряв все, превратился в ничто, – тогда осознание всего, что произошло, не постепенное, а полученное единым разом, рвет твое сердце на британский флаг. Приступ я отбил, не стал никому ничего говорить, просто решил, что если суждено помереть вот так, в чужой кровати чужой квартиры одному, в три часа ночи, то пусть так тому и быть – плевать. Стиснув зубы и закрыв глаза, я чувствовал, как молотит сердце со скоростью сто сорок ударов в минуту, и понял, что если удастся встретить рассвет, то я, полностью очищенный, получу право жить дальше. И плевать на все, что я вспомнил, – оно не будет тянуть меня назад. Рассвет наступил, и с ним пришла новая жизнь.

* * *

Шурик вернулся через неделю. Я теперь уже осмысленно рассмотрел его. На вояку или чекиста он не был похож совершенно, а это, учитывая специфику места нашей встречи и майора на входе, могло означать только одно: Шурик работал на правительство, что называется, «напрямую».

Я, конечно, слышал раньше о существовании некоего закрытого государственного агентства, которое не было похоже ни на одну из существующих в стране спецслужб. Военных туда не брали, туда вообще не брали никого, кто хоть каким-то боком мог относиться к нашим силовым ведомствам. В агентстве была своя система подбора персонала и его обучения. Вот и все, что я когда-то слышал краем уха под пиво с креветками от одного моего сослуживца, и рассказывал он это на манер сказки в стиле «жили-были». Поэтому всерьез я тогда его рассказ не воспринял: чего под пиво не расскажешь. Сейчас, глядя на смахивающего на архитектора или режиссера Шурика, я решил «вскрыть» его лобовым вопросом:

– Ну хорошо, допустим, вы есть на самом деле и то, что мне рассказал мой хмельной приятель, правда. Но как объяснить наличие майора на входе?

Он и бровью не повел. Прекрасная реакция!

– А что майор? Майор в порядке. Это я его придумал, в смысле, чтобы охранник был в военной форме. Снимает многие вопросы у нежданных гостей.

– А на самом деле он?..

Шурик рассмеялся:

– Ну, уж точно не майор. У нас со званиями вообще неразбериха. Хотя если подумать, так сказать, более пристально, то и неразберихи никакой нету, и все оттого, что у нас вообще нет никаких званий.

– Забавно… Так, значит, вы все-таки существуете.

Шурик развел руками:

– Если можно прийти к такому выводу, лишь глядя на меня, то да, существуем. Смог же я достать вас из каменного мешка? А это не каждому под силу, во всяком случае, лишь тому, кто «в теме», не так ли?

Я понял, что сейчас-то все и выяснится. Настало время задать главный вопрос, тот, который положено задавать в нужное время и при благоприятном стечении всех обстоятельств. От того, когда именно будет задан главный вопрос, зависит то, какой ответ вы на него получите.

– Шурик, как вы думаете – не настало ли время поговорить обо мне? Я не хочу спрашивать вас о том, с какой стати я просидел три с половиной года в полной изоляции без предъявления обвинений. Это уже история, а история меня не интересует. Меня интересует настоящее, мое настоящее. Свобода, пусть и такая, с лжемайором на входе, развращает разум и характер. Вновь хочется жить собственными интересами, вновь становишься небезразличен себе, и собственное будущее вызывает неподдельное любопытство.

– Это хорошо, что вы такой любопытный, – Шурик сделался очень серьезным. – Доктор у нас замечательный, правда? Излечит кого угодно, а ваш случай далеко не самый тяжелый. Он ставил на ноги сертифицированных шизофреников. Теперь, когда ваш рассудок более-менее прояснился, я могу говорить с вами начистоту. Вас решили выпустить для одного дела и отпустят совсем, если вы его исполните.

– Расскажете поподробнее?

– Расскажу по дороге.

– Мы должны куда-то ехать? Далеко?

– Далеко. Очень далеко. И не ехать, а лететь…

Школьный автобус

– Филадельфию, да и вообще весь штат Пенсильвания основал Уильям Пенн – квакер в смешной круглой шляпе, точь-в-точь как на мне. Квакеры – безобидный и жизнерадостный народ, никому никогда не навредивший, не обидевший ни словом, ни делом. Наоборот: несколько сот тысяч квакеров принесли Земле больше пользы, чем многочисленные религиозные агрессоры и экстремисты, вспоминающие о своей вере лишь по праздникам. Квакерам не нужно причащаться, исповедоваться и стучать лбом в половицы – их кодекс жизни честь и совесть. Кто знает, может быть, квакеры и есть последние истинные христиане, пронесшие сквозь два тысячелетия неизмененное учение Иисуса Христа, который и сам был первым квакером. У них нет церквей, где пахнет ладаном и висят иконы, место их собраний называется «дом встреч», – Шурик рассуждал вслух и при этом сдержанно жестикулировал. В Америке он весь как-то преобразился: стал еще более подтянутым, походка приобрела легкую заграничную ломкость. Его вполне можно было принять за молодого профессора или владельца большого книжного магазина. Квакерство Шурика было его личным делом, но похоже, что он искренне верил в то, что говорил, а искренность присуща не самым плохим людям.

Мы остановились в пригородном «латинском» отеле, одном из тех, чьи хозяева, выходцы из Пуэрто-Рико или Колумбии, не спрашивают документы и кредитные карточки: достаточно просто заплатить вперед наличными и дать пару долларов сверху. Утром я впервые в жизни услышал о квакерах и месте их собраний – «доме встреч». Именно в такой дом мы с Шуриком заглянули спустя месяц, после того как я впервые увидел свет, выйдя из своей темницы под Москвой. В «доме встреч» царили тишина и аскеза: квадратный зал, где проходят собрания, был пуст, длинные лавки беспорядочно сдвинуты, и лишь сухопарая тетка истеричного вида сидела в углу за столом и вчитывалась в какие-то листки. Она по одному брала их в руки, подносила к глазам, затем возвращала на стол и что-то отмечала карандашом, энергично подчеркивая целые абзацы.

– Привет, Дова, – Шурик протянул ей руку, и она ответила цепким рукопожатием теннисистки.

– Это Дова, – пояснил Шурик, – она мой друг. Очень добрая и милая женщина.

– Это не сразу бросается в глаза, – я стоял у Шурика за спиной и говорил очень тихо, по-русски, но тетка все равно услышала и тоже по-русски, со смешным картавым акцентом ответила:

– Годы не лучшие друзья женщины. Считайте, что я не обиделась.

– Извините, – я чувствовал себя очень неловко. Хамить женщине в лицо так же скверно, как и делать это за глаза: мелко и недостойно. Да и вообще высказывать свои суждения о других, незнакомых людях – дело неблагодарное. Звучит по-толстовски банально? Пусть, ведь Толстой силен не этим.

– Ну, вот и познакомились, – Шурик выглядел сосредоточенным. – Дова, как чувствует себя банк «Ваковия» в связи с финансовым кризисом и другими дарами глобализации?

– Банк «Ваковия», – в тон ему ответила тетка, – несмотря на кризис, чувствует себя не настолько плохо, чтобы не иметь в запасе на черный день миллиард-другой. И броневики все так же возят старые добрые наличные и ценные бумаги по отделениям банка, разбросанным по всему Восточному побережью.

– Когда?.. – Шурик нервничал: он сунул руки в брюки, перекатывался с пятки на носок и дергал головой.

– Либо завтра, либо через месяц. Как правило, они завозят наличные для банкоматов раз в месяц, чаще невыгодно, – пояснила Дова.

– Тогда времени у нас нет. Не ждать же месяц. Тем более, что-то может поменяться, а у нас с коллегой, – он кивнул в мою сторону, – документики не то чтобы очень настоящие. У тебя все для нас готово, милая?

– Не скажу нет, – у этой тетки явно было все в порядке с чувством юмора и с хладнокровием. Она вела себя так, словно рассуждала о самых безоблачных вещах. Квакерша, одним словом…

Шурик кивнул ей, повернулся на пятках, оставив на паркете два черных полукружия, и сделал мне знак следовать за ним:

– Пошли, покажу тебе город, заодно сориентируемся на местности. До встречи, Дова.

* * *

Филадельфия прекрасна. Брюс Великий[14] не зря посвятил ей песню – такую же прекрасную, как и сама Фила.[15] Есть города, которые особенно хороши осенью, я так и называю их – «осенние» города. Филадельфия – она как раз из них. И пусть сентябрь только первыми своими днями добавил в воздух осеннего золота, пусть лишь календарю известно, что время года сменилось, – все же настало время расцвета Филы. Все ее краски, поблекшие от зноя, обновились, площади и бульвары были хрупки и чисты, а со стены картинной галереи с высоты бесконечной лестницы дерзко смотрела на город мексиканка Фрида Кало, чьи картины, перекликающиеся красками с Филой, привезли сюда на показ. Мы гуляли по этим прекрасным улицам, пили кофе, курили сигареты и сидели на бортике круглого фонтана Логана. Со стороны мы напоминали двух геев зрелого возраста, тем более что непрестанно фотографировали друг дружку, позировали перед объективом, жеманно хихикали и тому подобное. На самом деле мы снимали маршрут, по которому завтра в пять часов утра поедет нужный нам броневик. Без его содержимого у нас ничего не получится. От афиши гордой Фриды мы дошли до центра Конституции и засели в кафе «Старбакс» неподалеку. Это было уже девятое кафе, которое мы посетили в течение трехчасовой прогулки, и двенадцатая или тринадцатая порция кофе. Я взмолился:

– Не могу больше пить кофе. Со мной сейчас случится кофейная кома.

– Пей-пей, – ответил Шурик, который был, по-видимому, кофеманом и после каждой чашки выглядел воспрянувшим духом. – Чай тут паскудный, а кофе замечательный. Дома такого отчего-то нет.

– У нас вода того… Жесткая, – я с отвращением глотнул из своего картонного стаканчика. – Действительно вкусно. Черт знает, чего они туда напихали, но оторваться невозможно.

– Паша, что ты думаешь?

– По поводу?

– По поводу завтра.

– Думаю, что затея гиблая, Саня.

– Называй меня Элекзендер, а то твой «Саня» режет ухо. Почему гиблая? Я так не считаю.

– Сколько у нас человек?

– Нисколько. Ты и я. Полагаю, вполне достаточно.

– Там, в броневике, трое или четверо вооруженных профессионалов…

– Отставных полицейских.

– И это не считая опытного водителя.

Этот парень выглядел неисправимым оптимистом, что порой равняется идиотизму, и мне тогда очень хотелось надеяться, вопреки здравому смыслу, что уверенность Шурика на чем-то основана. На чем-то конкретном, что неизвестно мне.

– Водитель тоже человек.

– Но тогда почему в конце маршрута?! До банка всего четыре квартала, рядом комплекс музеев, везде полно вооруженной охраны!

– Я на это и рассчитываю. Охранники хорошо умеют проверять сумки посетителей, вооружены они револьверами, а у нас будут скорострельные автоматы. И главное, никто не ожидает нападения именно здесь. Охрана броневика перевозбуждена и внимательна на дальних подступах, а в этом месте, на последней миле, они расслабятся.

– Нужна засада. Где именно ее делать? Нужен автомобиль, вернее, что я несу: нужен грузовик, а здесь, в центре, он привлечет внимание. Да я и не уверен, что грузовики пускают в эту часть города. И где его взять?

Шурик широко, обаятельно улыбнулся. Улыбка вышла на сто процентов американской – в тридцать два зуба.

– Почему обязательно грузовик? Почему не автобус?

Я было открыл рот спросить, где он возьмет автобус, но Шурик, который сидел напротив окна, смотрел поверх моей головы. Я проследил направление его взгляда, повернулся к окну и увидел, что рассматривает он стоянку перед центром Конституции. Вся она была буквально запружена желтыми школьными автобусами, которые привозили маленьких американцев на идеологическую обработку. Для школьников каскад музеев Филадельфии почти то же, чем был для советских пионеров Мавзолей или шалаш Ленина.

– Ты что? Это дети!

– А я и не собираюсь угонять автобус с этой стоянки, если ты об этом. У нас будет такой же. Дова очень хороший сотрудник, по исполнительности ей нет равных.

– Она и впрямь квакерша?

Он посмотрел на меня с удивлением, у Шурика вообще было очень эмоциональное лицо, он играл им, словно профессиональный актер. Хотя если немного подумать, то международный авантюрист и должен быть актером, кредо которого – «верю!».

– А по-твоему, какого черта она делает в квакерском центре?

– А ты?

– Я?! Я – нет. Я не отношусь ни к одной из конфессий, даже к атеистам не отношусь. Предпочитаю вообще не думать о религии. Моя религия – это я сам. Считаю себя вполне самодостаточным для того, чтобы и верить в себя же.

Хорошая позиция. Хороша прежде всего тем, что она честная, практичная и всегда оставляет возможность все-таки начать уповать на Всевышнего, когда припрет окончательно и самоуверенность оставит в по-настоящему тяжелый миг.

* * *

…Школьный автобус был угнан от муниципальной школы городка Лисбург, что примерно в трехстах километрах от Филадельфии, четыре месяца назад, и все это время простоял под землей, в старом канализационном коллекторе. Несмотря на то что коллектор долгое время не использовался, запах того, что по нему текло еще со времен основания города, так и не выветрился. В автобусе изрядно воняло, и я представил себе, что должен был чувствовать человек, перегонявший его в Филу сразу после похищения. Видимо, у него был хронический насморк и гайморит, он не ведал запахов. Не в противогазе же он ехал, в самом деле!

Помимо запаха нечистот в автобусе нашелся небольшой арсенал: ничего лишнего, но для небольшой войны должно хватить. Мы вымыли автобус из шланга снаружи, и я с удовольствием «пролил» бы его изнутри – таким нестерпимым был въевшийся в обшивку аромат. В четыре утра мы с Шуриком переоделись в шоферскую униформу, он уселся за руль, я рядом, на откидное сиденье, еще раз повторили поминутно план наших действий и по длинному сточному желобу шириной с двухполосное шоссе выехали на поверхность. Солнце еще не встало, но намек на рассвет уже был: слабый отголосок зари появился на востоке тонкой контрастной полосой. Шурик вел спокойно, без рывков, как будто он полжизни водил школьные автобусы и немало поднаторел в этом. На обочине стояла полицейская машина, я видел, как коп проводил нас скучающим взглядом и зевнул.

– Пронесло, – заметил я, глядя в зеркало заднего вида. – Чертов ментяра, и не спится ему. С почином вас, Элекзендер.

– Так и должно быть, – отчеканил Шурик. – Мы с тобой два дерева, остальные пни.

Я медленно стек на пол…

Скорость была миль двадцать, не больше, до места мы добрались без происшествий, и даже полиция нам больше не встречалась, а это было делом небывалым, так сказал Шурик.

– Здесь полиции как того, чем пахнет наш автобус. Фила – номер один на побережье по количеству убийств. Черные шалят, – пояснил он, – но это ночами, а днем все в норме, почти как везде.

Мы въехали на стоянку перед центром Конституции, и Шурик поставил автобус так, что он своей желтой физиономией, похожей очертаниями на профиль ретривера,[16] глядел на нужную нам Вишневую улицу. Двигатель глушить не стал, колеса ручным тормозом не блокировал. Автобус просто уперся колесами в бордюр и замер, готовый к прыжку.

– Пора отрыть топор войны, – Шурик вел себя довольно спокойно, особенно если учесть, что за неизвестность нас ожидала. Он лишь немного побледнел – впрочем, это вполне можно было списать на белесый рассвет.

Я молча кивнул и откинул крышку длинного, похожего на гроб дощатого ящика, выкрашенного в защитный цвет: два пулемета, одноразовые базуки, маски, перчатки, тяжелые армейские бронежилеты.

– Элекзендер, пахнет электрическим стулом – не иначе.

Шурик мрачно поглядел на меня и согласно кивнул:

– И запах дерьма вполне аутентично дополняет этот образ. Не зря же человек обделывается в момент смерти, – он поглядел на часы. – Еще остается пятнадцать минут. Хорошо, что они так рано, что стоянка пуста, что нет детей и случись что, мы их не заденем.

– Чего не скажешь о тех, кто сидит в броневике. Хотя о чем я… Человек, профессия которого – охранять чужие деньги, должен рассчитывать, что он может не дожить до пенсии. Так что как получится.

Десять минут… Я не хочу рассказывать о своем прошлом, совсем не хочу. Но было в нем такое, и не раз, когда в руках оружие, когда до решающего мгновения остаются минуты, – это просто моя гребаная жизнь, и мне она, по всей видимости, должна нравиться. Чувствуете, как я рассуждаю? Ох, голова моя, голова, зачем ты так рано испортилась, словно кто-то проник в тебя, обосновался и сейчас вовсю оспаривает мое право на владение тобою. А ведь иногда, в сладкие моменты просветления, я все еще мечтаю. Мечтаю о том, что однажды наконец пойму – либо я слишком хорош для этого мира, либо, что, конечно же, вернее, этот мир слишком хорош для меня. И тогда я уеду в Сергиев Посад и напрошусь в семинаристы. Возьмут ли? Должны. Что остается человеку, который устал жить, но все еще хочет каждый день встречать рассвет? Только Бог. Забыв о нем в переполненной желчью жизни, где все одинаково на вкус, получив возможность выйти из проклятого круга, начинаешь ощущать его чистый запах, похожий на запах свежескошенной травы и полевых цветов. И удивляешься тому, что, когда ты там пил желчь, принимая ее за истину, то иногда, совсем нечасто, ловил себя на мысли, что где-то есть вот такой, настоящий и честный запах, запах твоего спасения. Да, в моей жизни часто случалось, что между жизнью и смертью оставались минуты, но всегда я ощущал, что скошенная для меня трава и розовые, трепетные соцветия клевера в ней еще не превратились в ломкое желтое сено.

Красивый я тут нарисовал автопортретик, не так ли? Глядя на этот автопортретик, можно вообразить, что я этакая ну почти невинная жертва. Почти… Однако было бы нечестно, прежде всего мне самому перед собой, так искажать собственный образ. В образе этом все очень неоднозначно. Вот небольшая иллюстрация к этому утверждению. История, которая позволит узнать меня с другой стороны. С лунной стороны, той, которая никогда не видна с Земли.

Был в Москве такой клуб «Министерство». Уж и не помню толком, где он находился, да это и не важно, все равно его давно прикрыли. А когда-то клуб процветал, считался модным, дорогим и пафосным. У меня был приятель, который считался в «Министерстве» завсегдатаем, нравилось ему там. Как-то раз он мне позвонил:

– Пашка, – говорит, – пойдем, сходим в «Министерство». Бабцов подснимем, то да се…

– Отчего же, – говорю, – не пойти. Натурально, пойдем. И подснимем, и то и се. Чего нам, в самом деле-то?

Пришли мы туда, поместились за столик в вип-зоне, то есть все как положено. Выпили, покурили. Приятель мой человек гражданский, он в туалет отлучился закинуться дурью, а я сидел, курил кальян, глазел на девочек и прикидывал, к какой бы из них подкатить. Столик наш обслуживал официант, который меня с самого начала тихо бесил. Морда у него была какая-то наглая, и держался он нетипично для халдея. Не заискивал, не лебезил с целью соискания чаевых. Всячески демонстрировал свою полнейшую к нам индифферентность и собственную независимость. Мол, «ходят тут какие-то. Бычье, мля, негламурное. Старичье немодное». Даже, кажется, что-то такое сказал. Надерзил мне в ответ. Кажется. Ну и я ему ответил. Как? Возможно, не вполне адекватно. Я воткнул ему вилку в живот. Тут вернулся мой приятель, удивился. Официант вопил, катался по полу и делал вид, что вот-вот помрет. Свернув цепь событий, которые последовали за моей паскудной выходкой, скажу лишь, что беднягу уволили, а передо мной извинились. Кажется, я там кричал, что всех посажу и расстреляю. Вот такая я «невинная жертва». За дело терплю, сам знаю. Одного официанта мне полжизни не отмолить, да я и не молюсь. Ни за него, ни за кого бы то ни было. Даже за себя. Не привык как-то. Перед Господом Богом стыдно, что рассчитывает на его снисхождение такая тварь, как я. Хотя всякая тварь да славит Господа. Запутаться можно, правда? Так запутаться, что с катушек свернешься, а у меня с головой и так все не очень…

* * *

…Красно-черный броневик появился вдалеке, он был единственным движущимся предметом на дороге в этот час. Наши роли были расписаны заранее: я, взяв пулемет, молча кивнул Шурику и пошел в конец салона. Шурик включил передачу и стал потихоньку сдавать назад. Он очень медленно подъехал к противоположному краю стоянки и, перебросив ручку переключения скоростей в «драйв», до отказа выжал педаль акселератора. Желтая, пропахшая запахом тысячи задниц наивная туша школьного автобуса содрогнулась и, чуть помедлив, прыгнула вперед, перескочила через бордюр, вспахала газонную полосу и вылетела наперерез броневику.

Хорошо еще, что их скорость была невысокой, а водитель броневика как следует приналег на тормоз. Поэтому они не разрезали наш говенный автобус пополам, а лишь сильно вмялись в левый борт. От удара я потерял равновесие, и, если бы не схватился за поручень, идея абордажа инкассаторского броневика потерпела бы сокрушительное это самое… на букву «фе». Автобус покачался на осях и… не перевернулся. Раздался оглушительный треск – это Элекзендер строчил как тот пулеметчик, который «за синий платочек», и пули со стальным сердечником, запрещенные к использованию всеми мыслимыми конвенциями и соглашениями, вспарывали обшивку броневика, словно брезент. Я, еще оглоушенный ударом, тряся головой, словно братишка мистера Паркинсона, поднял свой пулемет и присоединился к Шурику, начав вскрывать инкассаторскую жестянку с другой стороны. После минутной артподготовки, когда броневик был превращен в дуршлаг, мы выскочили сквозь разбитые окна автобуса. Из недр броневика слышались вопли как минимум трех человек: значит, проблемы с живыми еще впереди. Времени на переговоры не было, к тому же замок изнутри могло заклинить, и Шурик прилепил к задним дверцам броневика круглую пластидную бомбу на магнитной подушке.

– Паша, валим, сейчас жахнет!

Шурик стоял в туче пороховых газов, и голос его звучал откуда-то сверху, так преломлялся в этом адском дыму звук.

Забежали за наш погибший автобус, и Элекзендер нажал на кнопку пульта бомбы. Жахнуло, и славно жахнуло, правую дверь сорвало с петель и отбросило метра на четыре. Цинк пулемета заметно полегчал, но что-то там оставалось, и я бросился к броневику. За добычей. Следом за мной рванул и Шурик, который первым увидел, как из кузова перевернутого инкассаторского автомобиля показалась окровавленная голова чернокожего охранника, а затем к голове добавились две руки, сжимавшие помповое ружье.

– Ложись! – крикнул Шурик, и я упал, выставив пулеметный ствол перед собой, а вот Шурик упасть не успел…

В картечном патроне помпового ружья девять свинцовых шариков, каждый массой в пять граммов. Двадцать пять граммов картечи попало Шурику в голову и в грудь, он скончался мгновенно, еще не успев удариться о землю. Чернокожий охранник пал мгновением позже от последней остававшейся в моем цинке очереди.

Он единственный из четырех охранников остался в живых после нашей атаки: водитель погиб первым, двое других, тех, что ехали в кузове, скончались от взрыва бомбы. Внутри нашлись два мешка, довольно увесистых, каждый килограммов по пятнадцать. Вытащив их наружу, я, оглохший от пулеметной стрельбы и взрыва, с трудом расслышал, что кто-то зовет меня по имени: «Павьел, Па-а-а-вьел». Обернулся – это была Дова. Она сидела за рулем трехосного пикапа «Додж», и вся доступная обзору часть ее тела выражала нетерпение и предвкушение быстрой езды. Я с переброшенными за плечи мешками подбежал к пикапу, закинул свою ношу в открытый кузов, прыгнул в кабину, и пикап рванул с места, словно крылатая колесница Фаэтона. Пролетев двадцать кварталов и оказавшись в районе трущоб, Дова свернула в тупик и, с грохотом влетев на тротуар, затормозила. Здесь я пересел в добропорядочную чистенькую «Акуру», спокойно выехал из города и через три часа был в Нью-Йорке. «Акуру» я навсегда оставил в подземном гараже, где дают парковочный талончик с номером, но не интересуются данными владельца. Я поселился у Алевтины, а обо всем, что было после, я уже рассказывал.

Как художник художнику

Вид у Любителя Сигар был растерянным. Он, пытаясь сосредоточиться, вертел в руках пустой коньячный бокал и старался не смотреть на своего собеседника. Тот же, наоборот, по-куриному вытянул шею и в нетерпении ерзал на стуле, ожидая реакции. Молчание затянулось и с каждой минутой становилось все более нелепым. Наконец Любитель Сигар очнулся, неуверенным движением вернул бокал на место и тяжелым взглядом нетрезвого человека уставился на соседа.

– Ну, как вам? – робко спросил тот.

– Честно? Мне понравилось, – Любитель Сигар немного помедлил, будто решаясь на что-то очень непростое, и добавил: – Илья. Только вот что…

– Что? – с волнением спросил Илья и нервно сглотнул.

– Хорошая история. С точки зрения драматургии просто безупречная, но концовки у нее нету.

– Разумеется, нету! Я ее не придумал пока!

– И вот еще что: с ограблением как-то слабовато вышло. Подробности хромают.

Илья посмотрел на Любителя Сигар с вызовом:

– А по-вашему, надо было смаковать все эти марки оружия, чавкающую под ногами кровь, голову Шурика, которая превратилась в решето, да?

Любитель Сигар засопел и разлил коньяк по бокалам.

– Да чего там душой кривить. Хорошая история, мне так не придумать, честно признаюсь. Вот я и увязаю в мелочах. Если уж совсем по-честному, то это не стыдно и продюсеру показать.

Поклонник сигарет Илья достал было пачку «Бенсон», но вспомнил, что курить в ресторане нельзя, и со вздохом убрал сигареты обратно в карман.

– Где его взять, того продюсера… Самому разве вложиться в кинобизнес? Неплохо звучит, кстати. А что? Куча эмигрантов из России состоялись в зарубежном кино!

– Чушь и полная ерунда, – Любитель Сигар был спокоен, и лицо его выражало холодное высокомерие прожженного всезнайки. – Тогда кино было молодым, тогда можно было сказать в нем что-то новое, тогда почти все в кино было новым – это сейчас оно топчется на месте. Знаете, сколько есть сюжетных линий? Всего тридцать шесть! И это неоспоримый факт: по отдельности, а чаще вперемешку все сюжеты повторяются. Любовь, месть, судилище… – при слове «судилище» его левый глаз едва заметно дернулся. – Между прочим, почему этот ваш супермен, как там его?..

– Павел.

– Почему этот Павел не поступил благородно? Почему не бросился к бедолаге Шурику, не закричал с пафосом: «Эй! Брат! Вставай! Не смей умирать!» А убедившись, что его друг мертв, не поднял голову к небесам, загрязненным косматыми тучами, и не выкрикнул протяжно: «Не-е-е-е-т!» – почему?

Илья улыбнулся пьяно и счастливо и простодушно молвил:

– Потому что это отстой, дерьмо собачье.

– Вот! О чем я и говорил! Именно! А вы говорите «вложиться в кинобизнес»… Нет уж, тут надо раз и навсегда уяснить для себя, что наши с вами истории – это лишь наше с вами хобби. Хобби, которое никому, кроме нас, не интересно. Или…

– Что? – Илья подался вперед. – Или что?!

– Или, черт меня задери, встречаться с кем-то вроде Спилберга. Это как скаковой забег, в котором все знают фаворита.

Илья покачал головой:

– Спилберг крутой.

Любитель Сигар не просто хихикнул, он засмеялся, даже заржал в голос, и сам стал похож на фаворита ипподромных бегов:

– А мы-то с вами что? Не крутые разве? Это я еще готов поспорить, у кого какие цифры в финансовом рейтинге.

Он осекся, хотел было чем-то отвлечься, но не нашел ничего лучше, как просто поводить указательным пальцем по скатерти.

– Опять пришли к тому, от чего ушли. Когда деньги перестают быть твоим вожделением и хочешь чего-то иного, хочешь публичности, славы, то наплевать, какие у тебя цифры в рейтинге. С удовольствием променял бы все эти цифры на талант и признание, пусть хотя бы и вполовину меньшие, чем у какого-нибудь писателя или того же Спилберга. Художники счастливы, лишь когда они востребованы. Тогда и талант приобретает совершенно небывалую чистоту, отточенность. Одним словом, «не подмажут, не создаст».

– Нам не грозит, – мрачно прервал его Илья, – мы далеко от этой стадии. Мы просто два зажравшихся негодяя, Феликс. Живем взаймы, считая, что живем на свои кровные, а на самом деле…

Словно обращаясь к широкой аудитории слушателей, Любитель Сигар Феликс отвернулся в сторону и пробормотал:

– Начинается. Теперь эти угрызения совести не остановить.

Тем временем Илья, не расслышав или не обратив внимания на сетования своего приятеля, продолжал:

– Я помню каждый свой день в России, начиная с момента институтского выпуска, когда меня выбросило в новую жизнь. Потому что ни один день не был похож на предыдущий. Это были звенья борьбы!

– Красиво сказал, – поддакнул Феликс.

– Да! Все в новинку, постоянные открытия явлений жизни, о которых раньше и понятия не имел, палитра человеческих характеров, классификация типажей, анализ и чудовищными темпами нарастающее самоуважение. Оттого, что понимал: сегодня ты снова оказался на шаг впереди всех. Обманул, слукавил – пускай, но ты герой дня!

Лицо Ильи покраснело, он говорил увлеченно, яростно жестикулировал, речь его была убедительна и красноречива – то была настоящая, высокопробная театральная игра, и, что самое важное, получалась она сама собой, безо всякого напряжения. Но вот он вдруг как-то сразу сник, словно проколотая шина, выдающая последнюю порцию воздуха, подбородок безвольно уперся в грудь, плечи опустились, и Илья еле слышно молвил:

– А здесь мне скучно. Я даже, само собой, отчасти, но благодарен тому следователю из Москвы. Хоть какое-то разнообразие внес в жизнь. Но камень упал в болото, взбил ряску, тотчас же она вновь вернулась на прежнее место, и опять передо мною прежнее болото. Да и перед тобой, Феликс, оно же. Болото, мать его. Ну, вот скажи мне, что будет сегодня с каждым из нас в отдельности? Ну выжрем еще коньяку, ну поедем к шлюхам, покурим опия, а шлюхи за тысячу фунтов помассируют нам задницы. Потом домой; утром с квадратной головой проснуться хорошо бы к обеду, потом изучение собственной финансовой ситуации – сколько тебе заработали твои деньги… А потом что?

– Я в театр пойду. Приехал русский театр, из Москвы, – пояснил Феликс. – Пойду, отдохну от английского юмора. Так-то ты прав, конечно, – скукотища, черт бы ее побрал с нами вместе. Я отлично помню тот день, когда проснулся и понял, что вне зависимости от того, приеду я сегодня в офис или нет, ничего ровным счетом не изменится, потому что все и так работает. Можно, разумеется, хоть каждый день заседать в кабинете и нервно подгонять тех, кто на тебя пашет, но эффект от порки тем сильнее, чем реже и неожиданней ее учинять. Вот поэтому и нужно перейти от простого увлечения к его воплощению в жизнь, нужно хотя бы обсудить наши россказни с грамотным человеком, с режиссером. Только вот где его найдешь?

Официант поменял пепельницы, осведомился, не нужно ли чего. Предупредительно, напрашиваясь на крупные чаевые (их обычно платили только русские или арабы), сообщил, что обслуживает «тоже, кажется, русских». Чуть заметно повел головой в сторону соседнего столика.

Там тем временем очень тихо беседовали четверо: трое мужчин и девушка романтического вида, но вот разговор их сделался громче, раздались приветственные пожелания, сидящие встали, один из них произнес витиеватый тост, и все, чокнувшись, выпили вина. Феликс, до которого донеслась частица произнесенного тоста, вдруг сделал жест «тихо», начал прислушиваться и, убедившись в том, что не ослышался, кивнул Илье:

– Видал? Там действительно русские. Да не вертись ты, лучше послушай.

– Ванечка, ты замечательный, умнейший, талантливейший режиссер, – с жаром говорила романтическая девушка одному из сидевших за соседним столиком, – у тебя такие идеи! – она романтически закатила глаза и романтически заломила руки. – Куда там Тарковскому! Он по сравнению с тобой формалист! Ты откроешь новую страницу в искусстве! За нового гения, ребята!

Они вновь выпили, а тот, кого звали Ванечкой, – творческой внешности длинноволосый человек лет тридцати пяти, поставив опустошенный бокал, сделал утомленное профессией и опытом лицо и внушительно произнес:

– Сценарии, Ника. Сценариев нет! Что толку в режиссерстве, если нечего режиссировать? После этой картины я с ужасом думаю, над чем же мне работать дальше?! Все вторично, все! Придется, наверное, браться за экранизацию какого-нибудь романа, что ли…

– Чтобы браться за экранизацию романа, – подхватил мысль один из компании, – нужно купить права, а они денег стоят, если известный писатель. Опять же по роману кто-то должен сценарий написать, а все мы знаем, что сценаристы вытворяют с чужими романами.

– Замкнутый круг, – авторитетно подвел черту Ванечка и предложил за что-то выпить.

Илья и Феликс с интересом вслушивались в эту беседу. Оба, казалось, даже перестали дышать. Когда за соседним столом эйфория пошла на убыль и тон компанейской беседы заметно понизился, Любитель Сигар, недолго думая, двинул Илью по ноге:

– Ты это слышал?!

– Еще бы!

– Что думаешь?

– Думаю, таких совпадений не бывает. Надо брать быка за вымя.

– А и я в такие совпадения не верю. Они заставляют меня вспоминать, что жизнь несовершенна и тупа. Это помимо моей обычной подозрительности, которая сейчас отчего-то себя не проявляет, – Любитель Сигар пристально поглядел в сторону невесть откуда появившейся творческой группы. – Что-то чувствую, а что – непонятно.

– Коньяк обостряет ощущения. Не хочешь, так и черт с ними, мы и так хорошо сидим, – Илья пожал плечами. – С виду типичные киношники.

Феликс решительно встал, вышел из-за стола, подошел к Илье и дернул его за рукав пиджака:

– Ладно. Пойдем, познакомимся с соотечественниками.

* * *

…Спустя полчаса любой, кто со стороны посмотрел бы на этих шестерых, подумал бы: «Вот сидит дружная компания старых друзей». Ванечка, даром что молодой, быстро уразумел, что эти двое Журденов[17] дьявольски богаты и при этом простаки в том, что касается творческого процесса. Наивны словно дети и, похоже, за деньгами не постоят.

Ванечка был нулем. Вернее, не вполне себе нулем «без палочки», а так, начинающим нулем. Окончив институт кинематографии, золотой малыш Ванечка, сын генерала МЧС и мамы – префекта одной из столичных управ, готов был ринуться в большой кинематограф, но кинематограф не спешил отвечать взаимностью. Сняв парочку сериалов для телевидения, Ванечка удовлетворения не получил, а будучи человеком тонким, вдруг затосковал от того, что понял – он лишь один из многих, алчущих славы и признания. Однако стоять при этом в длинной очереди на Олимп Ванечка категорически не хотел. Он прекрасно знал – ему рассказывали об этом на лекциях, – что все великие режиссеры стали таковыми не сразу, а уже в зрелости, пройдя сложнейший путь, и от этого рано умирали по причине наступления инфаркта и прочих сердечных, ставших для режиссеров профессиональными, заболеваний. Муза пожалела его и, спустившись на правое плечо, нашептала, что надо делать. Ванечка послал все сериалы к чертовой матери, уехал на Север снимать чукчей и в том преуспел. У него получилась замечательная короткометражная, в сорок с небольшим минут, картина о жизни народа в далекой и холодной Чукотке. Папа Ванечки сделал так, что картину увидел тогдашний губернатор Чукотки, и тому фильм настолько понравился, что приближенные из уст в уста передавали, как чрезвычайно редко навещающий родную губернию яхтсмен и плейбой, проживающий в Лондоне, прослезился и произнес: «Ах, мои милые чукчи. Я так давно не видел ни одного из них, а вот нынче словно побывал у них в гостях, послушал, чем они живут. Теперь снова можно долго туда не ездить, теперь я вижу, что там все хорошо».

Яхтсмен и плейбой – личность в Англии, да и во всем мире, известнейшая. Говорят, что он как-то давал в долг самой королеве, и поэтому губернатор употребил собственные возможности для того, чтобы фильм о его милых подопечных чукчах увидели и в Старом, и в Новом Свете. Впервые фильм про чукчей показали на лондонском фестивале короткометражного авторского кино, и на нем он заслужил аплодисменты и награду за лучшую картину о чукчах за всю историю «великого немого». Ванечка был абсолютно счастлив. Он приехал в Лондон вместе со своей творческой группой, пользовался кредитом губернатора, поселился в лучшем отеле «Лэйнсборо», и вот уже целую неделю они праздновали победу Ванечкиного фильма, преисполненные творческих планов и вожделеющие воплощения новых замыслов.

Замыслов особенно не было. Что снимать дальше, на какие деньги, было решительно непонятно. Теоретически деньгами мог бы ссудить папа Ванечки – генерал МЧС, но над его головой внезапно сгустились тучи, злые языки назвали его «коррупционером», и генерал предпочел тихо уйти в отставку, не дожидаясь, когда лязгнут за его спиной крепкие тюремные засовы. Но даже если деньги были в принципе проблемой решаемой – их, в конце концов, можно было бы взять в одном государственном агентстве, откатив кому надо процентов сорок – сорок пять, – то вдохновение продаваться за деньги отказывалось, причем за любые, даже самые огромные. Идей о том, что снимать дальше, не было, и творческая группа, обедая и ужиная за губернаторский счет, проводила время в горестных рассуждениях на тему «нет сценариев, значит, нет ничего».

Отчасти они были правы. Ведь не бывает такого, что человек, говорящий на первый взгляд даже самую возмутительную и несусветную ерунду, неправ. Он прав по-своему, а в случае со сценариями Ванечка был прав абсолютно.

Оторванная от действительности творческая прослойка, ответственная за создание зрелищ, совершенно истощилась и свежими талантами не прирастала. Старые замшелые пни мешали расти молодым побегам, а те из побегов, которым разрешили вылезти, ни черта не знали о настоящей жизни и писали досадную ерунду и всякий вздор, воображая себя эстетами и звездами жанров. Однако ни теми ни другими они, разумеется, не были. Очередной фильм получался плоским и с треском проваливался под улюлюканье довольных критиков, которые давно уже отвыкли писать хорошо и привычно заливали потоками нечистот честолюбивые надежды создателей очередного шедевра. К чести критиков надо признаться, что в основном они оказывались правы, и та или иная отечественная киношка, в которой отсняли очередную жену спонсора, была никуда не годной и кроме смеха и рецензии «полный отстой» ничего не заслуживала. Фраза «нету сценариев» стала в режиссерской среде нарицательной, и Ванечка частенько вставлял ее в беседу.

Беседуя сейчас с двумя этими пьяными нуворишами, создатель чукотской хроники вдруг явственно увидел сюжет своей будущей великой картины. Тайное правительственное агентство, супружеское предательство, нестандартные персонажи, зрелищные перестрелки – все это было настолько увлекательным, так живо и красочно представлялось, что у Ванечки в самом прямом смысле закружилась голова. Он даже обхватил ее руками и прикрыл глаза.

Илья, увлеченно рассказывающий известную уже историю про ограбление в Филадельфии, истолковал Ванечкин жест по-своему и насупился:

– Что, совсем ужасно?

– Да что вы! – очнулся Ванечка, – просто я так лучше вижу, понимаете! Вы рассказывайте, рассказывайте дальше, прошу вас!

– Иван – творец, – влюбленно сказала романтического вида девушка, – он видит особенно, не так, как мы с вами, простые смертные. Вы говорите, а он уже представляет себе, как это будет выглядеть в кадре!

Илья, довольный, улыбался. Ожидая одобрения, смотрел на Феликса, тот кивал и поддакивал, вставлял по ходу рассказа свои дополнения, о которых его, признаться, никто не просил, и в голове Любителя Сигар пронырливой юлой вертелась чья-то меткая фраза: «Неудачи бывают двух видов: собственные неудачи и удачи остальных». Феликс почувствовал что-то вроде творческой ревности, а так как человеком он был вполне определенного склада, то позволил этому нехорошему чувству укорениться где-то в закромах своей непростой и не очень-то светлой души.

– А больше мне вам рассказать нечего, – между тем сообщил Ванечке Илья, – я пока что придумал только до этого момента.

– Это грандиозно, – Ванечка, обрадованный, что головокружение пропало, выскочил из-за стола и принялся прыгать возле Ильи, умудряясь трясти его за руку. Со стороны казалось, что человека бьет электрическим током. – Я готов за это взяться, а концовка не важна. Вернее – она важна, само собой, но не сейчас. Ведь вы ее придумаете, не так ли?!

– Разумеется, придумает, – встрял в разговор Феликс, – мы с ним вместе придумаем.

Довольный Илья великодушно кивнул.

* * *

Из ресторана, уговорившись встретиться завтра в «Бентли…с», каждый отправился по своим делам и надобностям: Феликс вместо русского театра уехал в аэропорт – из Лондона он вылетел в свое шотландское поместье под Инвернессом, Илья направился именно в тот самый театр, а творческая группа в состоянии сильного эмоционального возбуждения растворилась где-то в бесчисленных заведениях Сохо. Здесь, в ночном клубе, один из компании Ванечки встретил своего приятеля – молодого англичанина, с которым познакомился при бог знает каких обстоятельствах лет пять назад. Молодой человек был в клубе со своей компанией, все отрывались по полной, пили, танцевали и даже жестоко высмеяли какую-то оказавшуюся русской богачкой тетку, о существовании которой, впрочем, позабыли почти сразу. Лишь Ванечка потом все искал глазами, хотел запомнить типаж, но так ее и не увидел. Видимо, тетка сильно расстроилась, не ожидая такого приема, и почла за лучшее незаметно испариться. «Ну и черт с ней, с теткой», – решил Ванечка.

Отряд Феликса

Откуда в русском – а под словом «русское» надобно подразумевать «российское», – так вот: откуда в русском столько западничества? В чем его корни? Почему не гордятся россияне домостроем и прочими культурно-бытовыми явлениями, почившими в бозе и лишь местами появляющимися кое-где, да и то в виде уродливого перформанса с ожиданием конца света в пещерах на границе Европы и Азии? В русском западничестве корни не те, что в славянофильстве. В западничестве они более глубокие, и, помимо приглашения варягов на царство, первым его проявлением вполне можно считать поклонение московских бояр эмиссару польского короля – тушинскому воришке, выдававшему себя за убиенного сына Ивана Грозного.

В России всегда так: повесит «кто надо» часы на правую руку – глядь, и у всех приближенных они на правой руке, поселится «кто надо» на узком однополосном загородном проселке – и все ринутся селиться там же. Не современники придумали подражание: еще немецкая блудница завела моду читать заграничных философов, и все подхватили ее почин. Не Петр с его внешней атрибутикой гладко выбритых щек и курения табака, а Екатерина Вторая, глупая и вздорная баба, привела на Русь философию западничества, заразила страну модной болезнью размышления, и зачумленное западничеством общество разделилось в ничтожно малое время на два речных рукава – речку Дворянку и речку Разночинку. Обитатели первой реки начали чистить ногти, перестали справлять обе нужды в горшок под лестницей, завели фаянсовые ватерклозеты и полюбили английский газон. Именно в газоне, ровном и однообразном, отражалось тогда, да и сейчас отражается стремление русских в Европу. Те же, кто был равнодушен к устройству газонов и вообще презирал всякую частную собственность ввиду отсутствия средств для ее обретения, начали бороться с Богом, заменив Библию «Капиталом» Маркса. После известных событий, когда обмелевшая было речка Дворянка вновь стала прибывать, пусть и не прежней чистой, а довольно мутноватой водицей, на Разночинке поставили шлюзы, Маркса объявили вредным злым сумасшедшим стариком, а вдоль воды теперь модно строить большие коттеджи, превращая участки вокруг них в пресловутый ровный английский газон. Когда время от времени перед тем или иным обитателем большого коттеджа встает простая дилемма – или переселиться в тюрьму, или переселиться в Англию, – он, само собой, выбирает Англию, если только успевает перебраться через контрольно-следовую полосу государственной границы. Здесь, на родине газонов, он порой начинает размышлять, понимает, что не в газонах счастье, мечтает о возвращении, но путь назад ему заказан. И лишь Родина, его злая Родина помнит о нем и никак не может смириться с тем, что он унес с собой частицу ее, переведенную в активы предприятий, акции и доверительные фонды.

* * *

Феликс проснулся, когда на табло цифрового будильника было два часа сорок семь минут ночи. Нет, его не мучили кошмары, не кололо сердце, не мучил вздутием живот. Просто он открыл глаза и понял, что не хочет больше спать. Зевнув, скорее отдавая дань традиции, нежели из-за физиологической потребности, он надел китайский, расшитый драконами халат, сунул ноги в уютные мягкие туфли и направился в библиотеку. Здесь, в полусумерках, при свете одного лишь светового карниза, у стола с разбросанными в диком беспорядке дорогими безделушками сидели три человека. Фантастической красоты женщина с полными сочными губами и великолепной грудью, едва прикрытой топом с глубоким декольте, и двое молодых людей-близнецов, похожих друг на друга, словно оттиск на банкноте. Близнецы развлекали себя тем, что пили виски, разбавленный ключевой водой, и перекидывались в карты, а дама пила шампанское и при этом небогатом освещении ухитрялась лениво смотреть в какую-то книгу.

При виде этой троицы лицо Феликса исказила гримаса недовольства. Впрочем, он тут же взял себя в руки: делано зевнул, улыбнулся:

– Что, друзья мои, не спится?

Один из близнецов отвлекся от карт и поглядел на Феликса, но ничего не сказал и вновь вернулся к игре. Дама отложила книгу, поднялась из кресла. При этом обнаружилось, что кроме расшитого блестящими камешками топа, бриллианта в пупке и золоченых туфелек на даме ничего не было.

– Напрасно ты ходишь без трусиков, дорогая, – сказал Феликс, – это негигиенично.

– Мы пытаемся развлекаться, – дама говорила красивым глубоким голосом. – Двойняшки играют в карты, когда кто-нибудь проигрывает, я раздеваюсь и кидаю одежду под стол.

Феликс хмыкнул:

– Нашли занятие.

– А чем еще заниматься? Поселил нас тут, словно в тюрьме, – дама подошла к нему вплотную и обвила руками шею. – Может, хоть трахнешь меня, или тебя перестали интересовать женщины?

Феликс аккуратно снял ее руки со своей шеи и легко оттолкнул от себя. Дама упала в кресло и зашлась в приступе истерического смеха.

– Ха-ха-ха, я тебе уже не нравлюсь?! Подкладываешь меня под всех этих слизней, а сам даже дотронуться брезгуешь?! Сволочь ты! Я шлюха, грязная шлюха, но моя грязь чище всего твоего лоска. У тебя под ногтями грязи больше, чем на всем моем продажном теле! Да у тебя под ногтями и не грязь вовсе, – женщина перешла на визг, – это кровь чужая запеклась!

Феликс стоял молча, скрестив руки на груди, и хладнокровно слушал. Вопреки его ожиданиям конца шторму не предвиделось, и тогда он сказал одному из близнецов:

– Даша, закрой ей рот, меня сейчас стошнит.

– Я не Даша, – неожиданно мужским голосом отозвался близнец, – я Сергей. Когда ты перестанешь нас путать?

– Никогда! – вновь вступила красотка. – Мы для него скот! Для него все скот, все! Он себя считает пупом земли.

– Да куда мне до тебя, милая, – неожиданно миролюбиво парировал Феликс, – у меня ведь нет в пупке бриллианта в четыре карата. Успокойся, прошу тебя. Я слишком сильно тебя люблю, чтобы опускаться до банального перепихона.

– Мразь! Чтоб ты сдох!

Женщина сделала попытку броситься на него, немного запнулась, и этого мгновения хватило близнецу, оказавшемуся Сергеем. Он с силой пнул стол, и тот своим углом угодил женщине в незащищенную поясницу. От невыносимой боли она взвыла и рухнула обратно в кресло.

…Брат и сестра, Даша и Сергей, как ни в чем не бывало подтянули стол к себе и продолжили игру. Полуголая женщина плакала, но с каждой секундой все тише. Феликс подошел к роскошному, черного дерева бюро, выдвинул ящичек и достал сигару, гильотинировал ее, поискал глазами, взял со стола платиновую зажигалку, погрел сигару и, наконец, закурил. Он любил этот ритуал и всегда неизменно ему следовал.

– Все-таки самые беспечные и счастливые люди на свете – это нефтяные короли, – словно бы размышляя вслух, произнес себе под нос Феликс. – И здесь как раз все понятно: сиди себе и смотри, как с божьей помощью испражняется землица. Но вот вы все, скажите мне, разве я счастлив? Разве я беспечен?

– Ты чертов псих ненормальный, – всхлипнув, ответила женщина.

– Ты опять за свое? Тебя утихомирить окончательно? – с угрозой спросил Феликс.

– Да молчу я. Все. Извини, пожалуйста. Просто я очень устала и соскучилась, а ты совсем не хочешь обращать на меня внимания.

– Делом, делом надо заниматься, Вика.

– Мы занимаемся, – подал голос Сергей. – Кто знал, что с этой бабой все так дерьмово получится.

– Кстати, что там? – Феликс посмотрел на большие часы, стоящие на каминной полке, часы показывали половину четвертого утра. – Что с ней?

– Все в норме. Я ручаюсь за исполнителя – он откровенный уголовник, к тому же бисексуален. Мы с сестренкой ублажали его двое суток, – Сергей криво усмехнулся, – настоящий монстр.

– Уволь меня от подробностей, – Феликс брезгливо поморщился, – меня интересует результат. С ним есть какая-то связь, с этим вашим?.. – не хочется поганить рот.

– Хочешь, чтобы я ему позвонил? Но ведь это чистое палево!

– Да нет, конечно. Не надо никому звонить. Я подожду. И так вон сколько ждал.

– То есть ты не хочешь вдаваться в тонкости и нюансы нашей работы? Не хочешь снизойти до нас, простых смертных? – женоподобный Сергей и вся команда Феликса при этом слабом свете казались демонами, чьи гибкие бесхребетные тела извивались, готовые выстрелить вперед, широко разверзнув пасти, и пожрать своего хозяина, у ног которого они прежде пресмыкались, словно клубок жалких червей. На мгновение Феликсу стало не по себе, но он и виду не подал, а лишь миролюбиво улыбнулся в ответ:

– Ребята, вам нужно отдохнуть. Нервы у вас на пределе, вот-вот лопнут, я же вижу. Расстроены, что не вышло с банкиршей? Боитесь, что я вас отругаю, и поэтому сейчас огрызаетесь первыми? Одобряю, ведь лучшая защита – это нападение, но я не собираюсь ругаться. Я вполне миролюбив и позитивен, несмотря на вашу мелочную обидчивость. Ну, не выдоили мы ее, ну и что? Не она первая, не она последняя, не так ли? Так что нет повода для беспокойства, если, конечно, ваш уголовник не трепанет ничего лишнего.

– Он не трепанет, – вступила в разговор Даша, – у него в кишках капсула с цианидом, оболочка растворится примерно в обеденное время.

Феликс изумленно взглянул на нее, так, будто впервые увидел:

– Я боюсь спрашивать, как она попала в его кишки.

– А я и не расскажу. У всех должны быть свои профессиональные секреты.

* * *

Замок, приобретенный Феликсом у семьи разорившихся аристократов, располагался прямо на гористом берегу залива Мори-Ферт и не имел никаких подъездных путей. Добраться туда можно было только на вертолете из Инвернесса – это если с комфортом, или пешком, если у ходока имелись навыки опытного альпиниста. На случай визитов незваных альпинистов периметр замка охранялся сотрудниками британского детективного агентства, сплошь бывшими морскими пехотинцами, и связанной со спутником системой дальнего обнаружения. Когда бывший владелец замка торговался с Феликсом, то рассказал подлинную историю своего далекого предка, посмевшего оскорбить саму королеву английскую Елизавету Первую. Произошло это так: когда сэр Френсис Дрейк в 1580 году вернулся из своего знаменитого похода по испанским колониям, встречать его в Плимутском порту пожаловала сама королева. В тот момент, когда ее Величество ступила на палубу, тот самый предок владельца замка не признал в ней монаршей особы и крикнул:

– Куда прешь, потаскуха! Не можешь дождаться, когда команда спустится на берег? Проваливай! Баба на судне – дурная примета.

Королева была столь великодушна и адекватна, что простила моряку его наглость: в конце концов, тот всего лишь чтил морской кодекс, а значит, рассудила королева, был лояльным, исполнительным и дисциплинированным солдатом. После подсчета добычи вся команда была произведена в различные сословные звания, нахальный моряк получил дворянство, адмиральский чин и положил начало одной из прославленных английских фамилий. Но сейчас герб потускнел, банковские счета иссякли, не выдержав транжирства потомков, и угасающий род избавлялся от фамильного наследства. Замок в горах Шотландии был предметом вожделений многих известных мира сего, но цена была откровенно шокирующей. В Европе не принято совершать сделки по принципу «пришел, увидел, заплатил», а Феликс именно так и поступил. Еще в вертолете, который перед посадкой во дворе замка совершил его полный облет, он принял решение, и первыми словами Любителя Сигар на земле были: «Дайте сюда контракт, я беру. Домик как раз в моем вкусе».

Нервная компания, собравшаяся в библиотеке, состояла из двух женщин, похожих на женщин, и одного мужчины, также весьма похожего на женщину. Все трое русские, брат и сестра из Владивостока, полуголая красавица из Москвы. Близнецы когда-то танцевали стриптиз вокруг шеста в лучшем местном клубе «Стэлс», красавица работала референтом у ныне сидящего крупнейшего промышленника. После того как ее дважды посреди ночи забирали прямо из дома и везли на допрос во внутреннюю Лубянскую тюрьму, она сбежала из страны.

Даже если ты находишься под двумя подписками о невыезде, твой загранпаспорт аннулирован, а имя твое стоит в «стоп-листе» на границе, все равно можно удрать куда угодно. Были бы, как говорится, «гроши». Это украинское словечко появилось в истории про красавицу не случайно. Именно выбравшись на Украину, она смогла выправить себе визу и перелетела на Остров – в милую Англию, которая очень скоро стала ей ненавистна.

Денег у красавицы не было, но у нее был капитал куда больший, чем чемодан наличности или коллекция золотых кредиток: у нее была ее красота. Вначале она попыталась устроиться в компанию чукотского губернатора «Миллхаус» и направила свои документы инспектору по кадрам, человечку с профилем разжиревшей цапли Денису Дынцису – тридцатилетнему пройдохе, невесть как оказавшемуся на службе у величайшего пройдохи нашего времени. Впрочем, как говорится, «свой свояка», или вот еще хорошая поговорка: «г…но к г…ну».

Денис, откровенно раздевая ее взглядом, потребовал ласки и любви взамен на туманное обещание помочь с трудоустройством и все, что просил, получил, однако ничего не сделал. Красавица Вика пригрозила было подать на него в суд, но Денис ее угроз не испугался, а в свою очередь пригрозил, что сделает все от него возможное, чтобы Вику лишили ее призрачного, зыбкого статуса политэмигранта и выслали в Россию, где ее ожидала тюрьма на долгие годы, а то и смерть. Вике слишком многое было известно о делах ее бывшего шефа, покровителя, любовника…

Униженная, но гордая женщина решила отомстить. О-о-о… Когда в красивой женщине роковым образом соединяются ум и гордость, то при соединении они дают холодную ярость, и ярость эта обязательно обратится против вызвавшего ее. Тогда нет спасения. Лучше поспешить застраховать свою жизнь на максимально крупную сумму, проявив заботу о ближних. Им эти деньги достанутся уже очень скоро. Вика отправилась в гости к Любителю Сигар, легко добилась аудиенции, не без удовольствия увидела, что тот ею сразу и очень сильно увлекся, и, улучив нужный момент, пожаловалась на своего обидчика.

Доподлинно не известно, успел ли Денис застраховать свою жизнь и собирался ли вообще сделать это, но спустя месяц после появления в его жизни Вики он выпал из окна своей квартиры на восьмом этаже, не оставив предсмертной записки. Полиция принялась за расследование этого дела неохотно: «сам черт не разберет, чем живут эти иммигранты. Одним больше, одним меньше. Хоть и был этот, который упал на тротуар, евреем, все равно – раз из России, то, значит, русский мафиозо, а раз так, значит, за дело его же „коллеги“ и вытолкнули на кислород». Так рассудили в Скотланд-Ярде и, переведя дело в разряд «самоубийства, несчастные случаи и случаи, повлекшие смерть по неосторожности», положили его в тот самый «долгий ящик», который никто никогда не видел, но все о нем говорят.

Итак, один негодяй погиб, а Вика с ужасом обнаружила, что попала в рабство к Феликсу и никакой надежды на то, что он когда-нибудь даст ей вольную, нет.

Сперва он был с ней ласков, обещал райские кущи и с легкостью произносил «я люблю тебя» по нескольку раз за день. Вика поселилась у него в лондонском особняке и стала вести ленивую жизнь беспечной содержанки: просыпалась в обед, засыпала в завтрак, кутила, принимала дома массажиста с тяжелой мужественной челюстью и чувственными руками. Потом оказалось, что массажиста нанял Феликс… В спальне в шести местах были установлены видеокамеры, специальная программа обеспечивала качественную, почти художественного уровня съемку. Однажды он позвал Вику к себе в кабинет, закрыл дверь, выключил свет и сказал, что хочет показать ей нечто весьма увлекательное. Заинтригованная Вика, расположившись поудобнее, приготовилась смотреть, а Феликс опустил с потолка огромный экран, включил проектор и объявил:

– Милая, я решил доказать тебе, что во мне не умер кинорежиссер. Вуди Алленом мне, разумеется, никогда не стать, но я вполне могу найти работенку где-нибудь на студии Дженны Джеймсон,[18] если, не ровен час, дела мои станут плохи.

И Вика увидела «фильм», в котором они с массажистом демонстрировали высокий уровень техники любви. Она кричала, требовала прекратить, умоляла Феликса остановить просмотр, плакала и говорила, что ей очень стыдно, но он лишь посмеивался и заставил ее досмотреть все до конца, затем подошел к ней, склонился над ее креслом и руками своими, жилистыми и крепкими, оперся на подлокотники. Вика порывалась встать, но он очень сильно ударил ее по уху, наотмашь. Ударил так, словно она была мужчиной, и Вика мгновенно потеряла сознание, но он не дал ей передохнуть: ватный тампон, пропитанный нашатырем, под нос; она приходила в себя, а он бил снова и снова, бил по голове, не трогая лицо. Так усмиряют волка, дикую собаку, любую скотину, для того чтобы показать, кто ее хозяин.

После побоев она приходила в себя несколько дней: голова болела постоянно, и все время рвало. За неделю Вика превратилась из цветущей холеной женщины в изможденную побирушку. Феликс появился только на восьмой день, и Вика вжалась в стену. Ее сковал ужас кролика перед удавом, она лишь смотрела на Любителя Сигар и беззвучно шевелила губами, силясь вымолвить «не надо». Но Феликс повел себя мирно: он сел на краешек ее кровати, протянул руку и погладил ее по голове:

– Эх ты, бедолага. И мозги у тебя на месте, а везет тебе прямо как утопленнице.

– Мозги были на месте, пока ты мне их не отшиб, – к ней наконец вернулся дар речи. Решила: «Пусть все что угодно, лишь бы не бил».

– У тебя лишь одна проблема, – продолжал рассуждать Феликс, не обращая на ее ответ никакого внимания, – у тебя нет стержня. Внутреннего. Вот и болтает тебя, всю такую распрекрасную, умную, от небожителя до массажиста. Я же никогда не поверю, что думаешь ты местом, которое у тебя между ног. Думать этим местом – прерогатива мужчин. Короче, я вот о чем – пора тебе заняться делом.

– Каким еще делом?

– Во-первых, привести себя в порядок. Ты выглядишь как трехрублевая проститутка с Казанского вокзала.

Она промолчала. «Пусть… лишь бы не бил». Феликс внимательно следил за ее реакцией, и, похоже, результат ему понравился. Во всяком случае, он позволил себя обмануть.

– Во-вторых, после процесса восстановления я верну тебе все прежние твои утехи, кроме того массажиста. Он сказал, что ты для него слишком хороша, и куда-то исчез.

– Мне наплевать на это, Феликс. Я же говорила, что…

– А мне плевать на то, что ты говорила. У тебя есть выбор – или работаешь на меня и продолжаешь жить привычной тебе жизнью, или катишься к чертовой матери, но в этом случае я прошу тебя учесть, что у меня скверный характер. Я иногда сам от себя прихожу в шоковое состояние. Одно могу сказать, если ты выберешь второй вариант… Иногда люди пропадают бесследно, совсем как твой любимый массажист.

– Я согласна.

– На что?

– Разумеется, на первый вариант, но позволь мне поставить одно маленькое, но существенное условие.

– Ну, попробуй.

– Ты больше никогда меня не ударишь.

Феликс размахнулся, и Вика, зажмурив глаза, закричала от ужаса. Он отдернул руку и рассмеялся издевательским смехом опереточного злодея:

– Условия мне ставить не надо. Я хозяин, ты на меня работаешь. Работаешь хорошо – и у тебя все хорошо, плохо – не обессудь. Я дам тебе один совет: забудь о том, что было в прошлом. Перестань надеяться, и станет тебе легко, как бабочке с английской лужайки. О том, что нужно делать, я расскажу, а сейчас мне надо еще кое-что. Я ни разу не имел дел с проституткой с Казанского вокзала, так что дай мне шанс, милая…

* * *

Россия пережила множество исходов своих детей из недр своих. Разумеется, все они, эти исходы, происходили не от хорошей жизни, и если не считать людей, которые, словно перекати-поле, не могут зацепиться за одно место, пустить на нем корни – такие существуют всегда, так вот, если не брать их во внимание, то эмиграция – это эпидемия, которая поражает сразу огромное количество людей и заставляет их бежать черт знает куда в поисках черт знает чего, что они робко и с надеждой называют «новой жизнью».

Скорбные пароходы Крым – Константинополь времен Гражданской, интернированное во время войны Гитлера со Сталиным гражданское население, еврейский журавлиный клин семидесятых годов двадцатого века, о котором какой-то пересмешник написал «а ты, улетающий вдаль Соломон», – все это не от хорошей жизни. Пароходы оттого, что большевики с дубьем наседали: не успеешь удрать, придет торжествующий хам и сровняет с землей твое достоинство. Бегство перемещенных оттого, что некуда было возвращаться: все равно из немецкого прямая дорога была лишь в плен советский, за Полярный круг. «Улетающий Соломон» оттого, что разрешили. Потому что понимало большевистское кремлевское старичье – еврей, покуда ему демократию не предоставишь, вечно будет в оппозиции. Так что в двадцатом веке было из России три исхода, и на этом историю скорбной, вынужденной, зачастую нищей эмиграции можно считать по-настоящему прошлой историей. Эмиграция двадцать первого века иная. Она – сознательная, комфортная, сытая, респектабельная и очень, очень, очень материально обеспеченная. И если в Нью-Йорке на проклятом всеми богами Брайтоне до сих пор полно брюзгливых, доживающих свой век лузеров волны семидесятых, а во Франции русская колония давно переселилась на пресловутое кладбище Святой Женевьевы из Буа (а потомки колонистов если и говорят по-русски, то при этом апокалиптически грассируют), то в Лондоне – этом центре современной респектабельной эмиграции – вы не найдете ни лузеров, ни грассирующих потомков, никого, с кем в принципе ассоциировалось когда-то понятие «невозвращенец». Высшее общество живет в собственных особняках, выкупленных у осколков английской чопорной аристократии, не устоявшей перед безграничной русской финансовой возможностью. Эмигранты попроще селятся в пригородах, боятся потерять работу, сни-мают квартирки за двести фунтов в неделю и ездят на работу в электричках. Для этих жизненный уклад не изменился, лишь электричка стала комфортней. Наемные рабы бежали из России в поисках лучшей доли, счастья, но так и не поняли, что счастье не в том, что живешь на Острове и продолжаешь продавать себя, а в том, что есть свобода. А вот свободы у этих прилондонских русских как не было, так и нет. «Хау ду ю ду? Ай…м файн», – и обязательно немного испуганная улыбочка, вечная бутылка водки в холодильнике, купленном в сетевом магазине «Теско», и обязательно эпизод с неожиданным выхватыванием этой бутылки из этого холодильника. И прямо из горлышка. Три-четыре хороших глотка. И наутро касса «Аэрофлота». Билет до Москвы или Питера. «Мама, я вернулся». Все.

Здесь нет ни малейшего подобия жалкого, смешного Брайтона, никакой «маленькой Италии» или «Чайна-тауна» на русский манер, и, что самое важно-характерное, отсутствует определяющее эмигрантскую классическую неустроенность в стиле подштанников женераля Черноты поведение женщин. Женщины-эмигрантки начала двадцатого века, заламывая руки, бежали от ужаса через фронты Гражданской к своим очаровательным и благородным борцам с мужицким хамством и красными тряпками. Женщины тряслись по разбитым дорогам, которые вели в разрушенные, глядящие пустыми окнами города, жили в отвратительных грязных «номерах». В кабацком угаре слезливые романсы про ямщика, которому некуда больше спешить, заглушались револьверными выстрелами и хрустальной октавой бутылок, разбивающих головы. Вчера еще милые, обожаемые, галантные рыцари-мужчины во время штурма эшелонов выбрасывали женщин из вагонов, и в льдистых глазах насильников и убийц не было приюта для любви милой, оторванной от Родины тургеневской женщине. Хождение по мукам: снова и снова – бесконечные перегоны, вагонные теплушки, тифозные бараки, черт знает кто на постели лежит рядом и платит едой и полубутылкой вина; выпить и забыть обо всем хоть на час, и так – все ниже, на самое дно человеческое.

Новые эмигранты и эмигрантки из России – люди самодостаточные, уверенные в себе, несмотря на то что у многих на старой Родине остались кое-какие неулаженные юридические вопросы преимущественно уголовного характера. Они предпочитают жить обособленно, но периодически любопытство берет верх, и они общаются, передают последние сплетни, обсуждают личную жизнь, разумеется, не свою, – их личную жизнь обсудят друг с другом их знакомые. И вот так, незамысловато и традиционно все в обществе новой российской эмиграции знают всё и обо всех.

Кто с кем развелся, кто с кем сошелся. Кто что купил, кто что продал, чтобы купить что-нибудь побольше: дом, суденышко для морских прогулок, гольф-клуб и все, на что хватает фантазии. И главное – кто сколько стоит. Это обсуждают в первую очередь, и для Феликса эти слухи никогда не были лишь слухами. Он всегда относился к ним как к ценнейшей информации. Феликс вел подробнейшее досье на каждого эмигранта-соотечественника и, зная больше даже самых отъявленных сплетников, держал тем не менее язык за зубами. Он знал все и обо всех, а о нем никто толком ничего. В этом обществе он был, что называется, «в авторитете», считался патриархом, с ним искали дружбы, к нему обращались за советом, с ним делились своими и чужими тайнами, не ведая, что доверяют самое сокровенное притаившемуся в засаде зверю.

* * *

«Близнецы-братья» из секс-шоу приглянулись Феликсу в одном из ночных клубов Амстердама. Сюда, в европейский вольный город, они перебрались из ставшего тесным Владивостока, а так как кроме кружения вокруг шеста, демонстрации гениталий и имитации полового акта (содержание их стандартного «номера») больше они ничего не умели, то занялись в Амстердаме тем же самым. Феликс не был извращенцем, он просто почувствовал животную энергию, исходящую от этих рослых, зеркально одинаковых «детей Божиих», как со смехом он обратился к ним, пригласив в отдельную кабинку.

– На сцене вы орали матом по-русски, всегда забавно встретить соотечественников, особенно занятых в таком интересном амплуа, – он испытующе посмотрел на обоих: – Не надоело?

– Еще как, – в унисон ответили близнецы.

– Тогда поехали со мной, – предложил Феликс, – у меня не надо будет отплясывать перед слюнявой кучей мастурбирующих ублюдков.

– А перед кем тогда? – тембр голоса Сергея был немного ниже, чем у сестры. Только так их и различали, по голосам. Во всяком случае, когда на них была одежда.

– А ни перед кем, – Феликс жестом пригласил их за стол, налил виски себе и близнецам. – Наоборот, появится возможность отомстить. Вы ведь мечтаете об этом, ребятки. Мечтаете отомстить всем, кто пялится на вас. Мечтаете отомстить жизни за то, что для других все, а для вас только грязная сцена или чужая, уделанная понятно чем кровать. Мечтаете отомстить тем, кто имеет на вас право лишь потому, что он заплатил. И не говорите, что я не прав. Мой анализ всегда на клеточном уровне, точнее не бывает.

Вика и близнецы выполняли у Феликса роль наводчиков. Вычисляли в эмигрантской среде одиночек, перебравшихся на Остров с большими деньгами и выбравших для себя долю зажиточных рантье. Собирали о них сведения: следили за передвижениями, связями в обществе, привычками. Феликса интересовало все – любые подробности, и горе было тому, кто попадал в паутину этого паука. Шансов на свободу практически не оставалось, лишь два выхода: или отдать то, что требуют, или…

Ольга Сергеевна предпочла второй вариант. Она не обратилась в полицию, когда получила на свой электронный адрес письмо с вежливым предложением перевести деньги на указанный счет в обмен на обещание не предавать огласке через газеты ее российское прошлое и британское настоящее. Рассудила, что это простой шантаж, блеф, за которым ничего и быть не может. Ее убийца умер на следующий день, прямо за обедом, когда влил в себя рюмку чистого джина. Джин ускорил распад биооболочки той самой капсулы с цианидом, а капсулу под видом таблетки от головной боли ему предложила Даша.

Нелегальный эмигрант

Очень даже может статься, что когда-нибудь система предполетной безопасности станет абсолютной и никто, даже самый изощренный в своих джихадовско-шизофренических придумках талиб, не сможет протащить на борт самолета и грамма пластиковой взрывчатки. Однако лучшим оружием такого талиба была и всегда будет неожиданность. Сохранять постоянную, непритупленную бдительность невозможно, а вот лелеять злой умысел можно годами, особенно если это угодно Аллаху, «господу миров, создавшему мусульман и облагодетельствовавшему их джихадом на своем прямом пути». Странные и непостижимые люди эти мусульмане. Они воинственны, они бескомпромиссны, они честны, и, возможно, от этой прямолинейности происходят все их комплексы, которые, к сожалению, становятся проблемами и всех остальных, то есть немусульман, без их на то желания. Я отчего-то понимаю мусульман, как понимаю гопоту из спальных районов мегаполиса. Между ними есть явное сходство. И те и другие не хотят считаться отверженными, стремятся повысить свой социальный статус, но, не зная точно, как им это сделать, прибегают к агрессии. Со временем идея повышения статуса забывается, а агрессия остается, заменив собой кодекс поведения огромной людской лавины, которая в одночасье может смести все на своем пути. И сметет, когда наступит день «Х». И вот, когда он наступит, милые дворники вместо метел достанут большие ножи-пчаки, которыми они в естественной своей среде обитания режут кротких баранов, и пойдут резать своих врагов. Кротких, наивных и спящих. Верящих в демократию. Верящих в братство всех людей вне зависимости от вероисповедания и цвета кожи. В крепкой руке потомка Чингисхана пчак способен снять с шеи человеческую голову на раз. Так что долго мучиться не придется – это будет вторая Варфоломеевская ночь, и несчастные гугеноты, если таковые еще остались, падут вместе с католиками и всеми, кто составлял когда-то народ, не чтящий заветы Магомета.

Почему-то эти мысли особенно остро пронзают мой воспаленный мозг именно в Америке. Быть может, оттого что она собрала в себе все известные в мире противоречия и наполнила этим содержимым свою Конституцию? Бог знает… Но я, раздвигая оставшиеся до дня «Х» годы, предвижу, что начнется этот день именно отсюда, из Америки, и уже потом с ходом Солнца пройдет по всей Земле. И ничего уже не будет: ни слез, ни страданий, ни войн. Все распри закончатся, ибо для них не останется религиозной почвы – инкубатора всех войн и раздоров. Тогда, наконец, люди получат единого Бога, и Земля превратится в рай, кущи в котором вырастут на крови жертв, принесенных во имя истинного благоденствия для достойных остаться в живых.

А пока день «Х» не наступил, самое разумное – не искушать судьбу и не проверять, насколько более совершенной стала система предполетной безопасности. Самое разумное – это обратиться к братьям-мусульманам и с их помощью исчезнуть со своим бесценным грузом. Исчезнуть же мне можно было лишь двумя путями: воздушным или морским. Воздух, судя по всему, был для меня заказан, а вот на море открывались широкие перспективы.

Аравийское судно «Бушра»[19] с портом приписки в Джидде и его капитан, милейший Санжар аль Зия – иранец, приняли меня на борт чернильной сентябрьской ночью, упакованного в сорокафутовый контейнер вместе с экскаватором «Катерпиллар». Экскаватор собирался плыть по морям в частично разобранном виде, от него ошеломляюще пахло машинным маслом и новой резиной – я задыхался в его обществе, и если бы меня вовремя не извлекли из контейнера, то эту историю, а заодно и мою жизнь можно было бы наконец завершить диагнозом «задохнулся от избытка впечатлений в компании траншейного экскаватора». Как там в «Обыкновенном чуде»? «Нелепо, смешно, безрассудно, безумно. Волшебно!» Волшебно мне стало на палубе: воздух свободы. Не той, оставшейся далеко позади женской статуи, а настоящей, морской свободы, пусть и ограниченной пока границами «Бушры» – нефтеналивного танкера, доставившего тысячи тонн нефти для прожорливых американских двигателей внутреннего сгорания и сейчас «порожняком» бегущего по волнам не хуже яхты под алыми парусами.

Санжар дружески похлопал меня по плечу, приветливо улыбнулся и со смешным «птичьим» восточным акцентом заявил по-русски:

– Счастливчик.

– Это как поглядеть, – машинально ответил я, не ожидавший встретить владеющего русским капитана. – Можно дурацкий вопрос?

– Выучил в детстве, – он улыбался, и лишь глаза его оставались напряженными, демонстрируя постоянную готовность мозга к молниеносному анализу и действию. – Папа заставил. Он у вас учился.

– На военного? – зачем-то спросил я.

Санжар улыбнулся еще шире и ничего не ответил. Правильно, зачем отвечать на глупые прямолинейные вопросы? Прямолинейность равна бестактности, а восточные мудрость и воспитание учат не замечать бестактности гостя.

На «Бушре» мне отвели каюту на самой верхней палубе. Аскезу обстановки с лихвой компенсировал вид из двух больших квадратных иллюминаторов. Санжар попросил без особенной нужды из каюты не выходить, о разумных потребностях сообщать ему по внутреннему телефону и соблюдать противопожарные меры. Выражалось их соблюдение в том, что курить нужно было при задраенных иллюминаторах, тщательно тушить окурок в банке с водой и не пускать солнечных зайчиков. Признаться, когда я услышал от него насчет этих самых зайчиков, то настолько озадачился, что не постеснялся переспросить, не ошибся ли он.

– Часы, очки, все, что отражает солнечный свет, – пояснил Санжар. – Высунешься в окно, блеснешь, увидит спутник, сфотографирует тебя.

– Зачем? – я все еще не понимал.

– Всегда фотографирует, все танкеры. Обязательно. Американский шпион, прямо из космоса. Получаются фотографии такого качества, что при увеличении можно на твоих часах рассмотреть секундную стрелку.

Санжар прибавил какое-то арабское словечко, видимо, крепкое ругательство, я в ответ пульнул матерком и снял с запястья часы. В конце концов, «чем черт не шутит», сказала монашка, надевая на свечку презерватив.

Все двухнедельное плавание я провел в каюте, лишь по ночам, когда на небе не было луны, изредка выходя и прогуливаясь вдоль огромной грузовой палубы «Бушры». В каюте я напивался и рассматривал огромные подшивки порножурналов, которые приносил Санжар. Сперва фотографии в журналах забавляли меня, затем опротивели, а под конец вообще перестали вызывать естественную в таких случаях реакцию. Испугавшись, что морское путешествие может закончиться для меня фатальной неприятностью в виде импотенции, я вернул улыбчивому иранцу его архивы и оставил из развлечений лишь алкоголь и ночные вытрезвляющие прогулки.

«Бушра» шла в Марокко, и это меня вполне устраивало. Танкер отшвартовался в грузовом порту Дар-эль-Бейды на рассвете двадцать пятого сентября, и я со своим небольшим, но увесистым багажом сошел на африканский берег. Все, добытое во время экспроприации в Филадельфии, ушло по прямому назначению Семену-Бриллиантовому. Ну, или почти все. После того как я расплатился с Санжаром, у меня осталось аккурат на скудный завтрак и чашку злого марокканского кофе. Перед тем как усесться за стол в какой-то забегаловке, я попросил у хозяина жетоны для таксофона (в Африке полно всякого антиквариата) и позвонил Ахмету.

Ахмет работал экскурсоводом и особенно гордился тем, что, в отличие от своих собратьев, имел официальную лицензию министерства культуры страны.

– Я супер, – говаривал Ахмет, потрясая каким-то закатанным в пластик мандатом формата бумажника, – я самый лучший экскурсовод, я профессионал. Остальные шарлатаны и дилетанты.

Я готов признать, что Ахмет говорил чистую правду. Он действительно был профессионалом, и я уж не знаю, каким он там был экскурсоводом, но вот террористом он был первоклассным. К сожалению, по этому мастерству пока еще не аттестуют, впрочем, я точно не знаю. Наверняка зеленые братья и их хитрые духовные вожди в тюрбанах придумали иерархическую лестницу для своего ремесла, снабдив ее ступени пышными и велеречивыми титулами. Из всей их идеологии я знаю лишь, что в точности означает словечко «шахид», да и то потому, что мне доводилось допрашивать несостоявшихся, обезвреженных шахидов еще в той, прошлой моей жизни. Если бы Ахмет узнал об этом, то хозяину забегаловки пришлось отмывать пол от красненького, что вылилось из меня, но Ахмет думал, что работает на дружественную славянскую группировку антироссийского профиля, и потому приехал по местным меркам быстро. Через два с половиной часа после моего звонка. Это действительно очень быстро, ибо скорость времени в таком жарком климате замедляется, постоянно находишься на границе принятия решения стать философом и разобраться со временем раз и навсегда, заставив его полностью остановиться, словно мгновение Фауста. Потом, уже после того как Ахмет осчастливил меня своим прибытием, оказалось, что он совсем не против чего-нибудь перекусить и также выпить убийственного местного кофе, против которого у него и у его соплеменников наличествует явный иммунитет: они хлещут его от рассвета до заката, словно простую воду. На кофепития Ахмет щедро потратил еще часа два, но я и виду не подал, что чем-то недоволен. Самое отвратительное – это попасть к кому-то в зависимость и понимать, что выхода из нее, пусть и до поры, – не существует. Я послушно пил кофе, отвечал на разнообразные вопросы уровня «А за сколько в Америке можно купить хорошее седло для ишака?» и терпел… Всему когда-то придет конец, был он и у нашей беседы, после которой я оказался в кабине белой «Тойоты» на заднем сиденье:

– Постарайся заснуть, – великодушно предложил Ахмет. – Останавливаться не станем до самого Танжера, так что можешь покемарить.

При этом он тут же включил радио и принялся подпевать всем местным песенкам, состоящим из мотивов, однообразных как узелки марокканского ковра. Я закрыл глаза и вспомнил, что Господь терпел и нам, уродам, велел. Это меня успокоило, я действительно ухитрился заснуть и проснулся только на въезде в Танжер, да и то оттого, что Ахмет, видимо, очень самоуверенно вошел в узкий уличный поворот, немного не вписался и «Тойоту» с визгом занесло.

– А?! Что такое?! – Я жалко выглядел спросонья. Признаюсь, чего уж там… Но чудаку Ахмету все было до третьего верблюжьего горба и он продолжал гнать по улице, ширина которой едва превышала ширину автомобиля. Пролетев не менее десятка кварталов и проигнорировав все светофоры, Ахмет осадил перед белым, как и все прочие, домишком.

– Вот. Поживешь здесь пару дней. За это время достану тебе все, что полагается для беспроблемной жизни в Европе. Извини, раньше подготовиться не мог, было много других важных дел. Сегодня вечером к тебе заскочу и расскажу. А пока расслабляйся: бар, хорошая баня «хаммам», могу привезти девку.

– Местную?

– Нет! – Ахмет аж подпрыгнул и ударился головой в потолок машины. – Наши женщины этим не занимаются! Ты в своем уме, они же мусульманки!

– Прости, я не хотел тебя обидеть. Нет, правда, мне неловко. Извини.

– Украинку или молдаванку. Это бизнес моего брата, и он процветает. Так ты будешь девку или нет?

– Не буду. Устал, – солгал я, а сам в очередной раз с трудом сдержался, чтобы не показать этому ублюдку, что для меня значит такой, как у его брата, «бизнес». Да и не готов я был к подобному общению. После многолетнего воздержания отчего-то хочется по-настоящему влюбиться. Так, чтобы щемило сердце и ночами не спать. Чтобы лететь в такси сквозь ночное ненастье через весь город и, не дождавшись, пока придет лифт, воспарить по лестничным маршам, отсчитывая таблички этажей, и все для того, чтобы, прижавшись, ощутить через тонкий, второпях наброшенный домашний халат родное, теплое, восхитительное тело любимой и запах ее рассыпанных по плечам светло-русых волос. Какая тут к чертовой матери украинка, при таких-то раскладах, а? Не топчите цветы моей души своими грязными ногами, уважаемый брат брата-«бизнесмена», а то я ведь и расстроиться могу. Что с меня взять, с ненормального?

Ахмет пожал плечами, мол «не хочешь – не надо», провел меня в дом – белую мазанку с земляным полом, показал, где во дворе находятся «удобства», повторил, что вернется дня через два самое большее, и, громыхая каким-то хламом в открытом кузове «Тойоты», уехал восвояси. Я осмотрел свое пристанище. В целом неплохо, настоящее средневековое жилище в старом городе: белые стены, повсюду вышитые цветные половички, бесчисленные диванчики в каждой комнате – комфортно, если не принимать во внимание те самые «удобства во дворе». В баре я нашел бутылку виски, плеснул себе в чайную пиалу, так как другой подходящей посуды мне обнаружить не удалось, но запах виски показался мне немного странным. Вместо любезной моему сердцу сивухи в чистом виде к ее запаху примешивался какой-то другой, горький, словно в виски развели изрядное количество пенициллина. Я решил не искушать судьбу и вылил содержимое пиалы прямо на пол, все равно он земляной. Ни разу раньше не видел, чтобы виски шипел, словно в него напихали карбида. Тем более от лужицы на полу шел дымок: видимо, от встряски началась какая-то химическая реакция. Мои смутные сомнения развеялись: виски был отравлен, и мне очень захотелось прямо сейчас видеть перед собой гостеприимного Ахмета, придумывающего убедительное объяснение этому обстоятельству.

Я вышел во двор, осмотрелся: высокий, метра в два с половиной, глухой забор – граница с соседями, в заборе одна-единственная калитка, в калитке вырезана смотровая щель, похожая на тюремную, с той лишь разницей, что заслонка находится с моей стороны. Я отодвинул заслонку, поглядел сквозь щель и почти не удивился тому, что прямо напротив калитки, вплотную прижавшись к противоположному забору левой стороной, стоял «Гольф», а из него за калиткой внимательно наблюдали двое. Я угодил в крысоловку…

* * *

Илья ввинтил в пепельницу окурок, посмотрел на экран компьютера, отчего-то поморщился и после «крысоловки» поставил точку, буквально воткнув палец в кнопку на клавиатуре. От этого вместо точки получилось многоточие:

– Хорошая примета, – пробормотал Илья. – Многоточие – всегда надежда на продолжение.

Он схватил со стола пачку свежеотпечатанных листков, кинул эту пачку в портфель и вызвал машину. В назначенный час все они, за исключением Феликса, который сослался на неотложные дела, встретились в ресторане. Ванечка выглядел несвежим и часто выходил из-за стола по естественным надобностям. Все отнеслись к этому с пониманием.

Читка сценария проходила в расслабленной, доброжелательной обстановке, и, несмотря на сумеречное состояние, содержание произвело на Ванечку нужное впечатление. Он вдохновился и заказал коктейль с водкой.

– Обычно я не похмеляюсь, так как считаю это мещанством, – оторвавшись от коктейльной соломинки, извинительно сообщил Ванечка, – но сейчас мне нужно быстро прийти в себя, чтобы понять, что я не ошибся и мне действительно все нравится.

После первого коктейля последовал второй, третий и даже четвертый. Ванечка пылал от вдохновения, от него занялись все присутствующие, и даже Илья, изначально настроенный к собственной идее критически, даже он заразился Ванечкиным порывом.

– Я вижу! – зажмурившись, распевно говорил молодой режиссер. – Себя в монтажной. Я работаю над своим фильмом, он принесет мне славу.

– Так вы согласны? – Илья почувствовал, что между лопаток прокатилась ледяная капля, а в горле стало сухо до скрипа гортани.

– Разумеется! И даже не важно, что пока нет концовки. Вы допишете сценарий в процессе подготовки к съемкам. Осталось только найти инвестора, и можно делать контракт. Эй, кто там?.. Один коктейль сюда.

* * *

Туалет стыдливо притаился в углу двора – это был сколоченный из досок пенал, также выкрашенный белой краской: бюджетный, «дачный» вариант. Сидя в туалете, я силился сосредоточиться на плане своего спасения, но с этим не получалось, а вместо инстинкта самосохранения точила голову мысль о сложности собственной личности. Что мешает мне спустить в унитаз всю эту затею с полонием, дернув за шнурок, висящий тут же, справа от меня? Россия – мой сутенер, она забрала у меня все, как у проститутки забирают паспорт, и заставила торговать душой по заграницам. Так не лучше ли будет освободиться от ее влияния и стать невозвращенцем? Семьи у меня нет, родители давно умерли, в доме наверняка живут другие люди – мне некуда возвращаться. И я остался бы, тем более что заградительный отряд в лице Шурика был уничтожен, никаких препятствий. Но в качестве кого? Официанта второсортного кабачка «а-ля рюсс»? Бомбилы-таксиста? Сантехника в отеле? Нет уж. Пусть Россия проехалась по мне асфальтоукладчиком – не беда, все же это Родина, и я отчего-то верю, что в моих силах восстановить свое отутюженное катком имя. И, сидя здесь, в жалком дощатом сортире, в забытом цивилизацией городе страны, которая лишь недавно формально перестала быть колонией, я понимаю, что мне бежать некуда, кроме как назад. Туда, откуда прибежал, – в Россию. И ничего, что путь этот будет долгим – я его одолею. Вот только вопрос: откуда начать? Я блокирован в доме до прихода Ахмета. Принимая во внимание бутылку отравленного, а я в этом совершенно не сомневался, виски, у него на мой счет не самые человеколюбивые намерения. Видимо, когда он обнаружит, что я не подох от того, что все мои кишки расплавились, то устроит что-то наподобие «у кроликов ценный мех и не менее ценное мясо». Его архаровцы из «Гольфа» подвесят меня к потолку, и Ахмет начнет снимать с меня кожу, с живого, полосками по сантиметру. Его будет интересовать цель моего путешествия, но, и получив ответ, он не успокоится до тех пор, пока я не буду напоминать персонаж фильма для людей с крепкой психикой.

А может быть, я преувеличиваю. Может, и виски не отравлен, а просто он «паленый». Изготовленный подпольно где-нибудь неподалеку – да вон, хоть и в соседнем дворе. Может быть, парни в «Гольфе» просто остановились и поджидают кого-то, например своего приятеля, или, если это все же люди Ахмета, он оставил их здесь для моей же безопасности. Может быть. Я не знаю. В моей скверно работающей голове все давным-давно перемешалось – это шизофрения, я знаю. Но она же обострила подозрительность и жажду жизни. Не стану искушать судьбу и доверять ее Ахмету. Я же не мадам Кюри, которая заболела лучевой болезнью ради проверки своей идеи. Хотя и я ради идеи готов на многое.

В Танжере даже в старом городе есть канализация. Вот только устроена она немного не так, как обычная. Это тоннель двухметрового диаметра, стенки которого выложены кирпичом, и лишь поверху через определенные интервалы проделаны отверстия. Отверстия эти без всякого переходника в виде старой доброй фекальной трубы сообщаются с местами общего пользования – собственностью жителей старого города. В тоннеле множество ответвлений, и каждое обслуживает по нескольку туалетов, дерьмо из которых прямиком, без всякого смыва попадает по назначению. Я дико извиняюсь, что приходится столь подробным образом описывать все это, но в тот момент для меня эти подробности вовсе не казались излишними, так как бежать я решил именно через канализацию. С помощью найденного в доме молотка я расширил отверстие и вместе со свинцовым чемоданчиком храбро прыгнул в неизведанное.

Запахи желтого автобуса по сравнению с этим местечком были все равно что ароматы парфюмерного магазина на Елисейских Полях. Я по максимуму стараюсь не освещать все пикантные нюансы своего путешествия по канализационному коллектору, построенному, наверное, еще во времена покорения маврами Испании. Скажу лишь, что и тогда никто особенно не заботился об экологии и передал эту беспечность по наследству потомству. Потомство ничего не стало делать с тем, что все нечистоты из стоков старого города сливались прямо в океан, и славно! Потому что вместе с нечистотами в океан слился и я, собственной персоной.

Сидя на берегу возле костерка, сооруженного из каких-то иссохших прибрежных кустов, я вспоминал хрестоматийные примеры из школьной литературной обязаловки: «Герой нашего времени», «Белеет парус…» и что-то еще. Правда, там, в этих примерах, у романтического сидельца обязательно было чего пожрать, а у меня желудок, кажется, уже переварил сам себя и лишь иногда уныло подвывал в унисон океанскому прибою. Сперва кричали чайки, затем они подались на ночевку, а я все продолжал сидеть у погасшего костра, и не было в моей голове никакого плана на будущее.

Когда нет мыслей о том, что последует дальше, то можно просто лечь и постараться заснуть. Если получится проснуться, то наверняка картинка обновится. Я завалился на правый бок и принялся дергать ногой – обычно этот способ помогал заснуть, помог и в этот раз. Я спал и видел во сне Витю Бута – человека-легенду для многих, а для меня просто знакомого, толстого Витьку, однокашника, с которым мы вместе учились, служили, пили водку, а после разошлись по идейным соображениям.

Мы вместе учились в институте военных переводчиков. Я был первокурсником, а он уже тогда прошел практику в Мозамбике. Именно там Витя понял, на чем можно делать деньги. На поставках оружия дикарям. Дикари всегда воюют – таков их социальный максимум. Он вернулся в Москву и в течение трех месяцев создавал схему, знакомился с высшими офицерами Министерства обороны, обрастал фантастическими связями. Бут всегда имел потрясающий дар убеждения, был гениальным коммерсантом, а это редкость среди военных, которые и рады бы наживаться, но не владеют технологией безопасной сделки. Витя взял на себя все риски: человеком он на тот момент был гражданским, так как немедленно после окончания института из армии уволился, ему ничего не грозило. Он ураганом прошелся по военным складам распавшегося Советского Союза, он контрактовал огромные партии автоматов, зенитных ракет, миллиарды патронов – все, чего жаждали дикари, чтобы успешнее и эффективнее уничтожать друг друга. Бут отправил первые военно-транспортные самолеты в Анголу, продал все «с колес», а самолеты не вернул. Вместо этого он привез доллары, и самолеты испарились из военных документов, словно их никогда там не было. Официально Бут занимался перевозкой цветов из Южной Африки в Арабские Эмираты, но на самом деле цветы его пахли порохом. Бут продает «калашниковы» всем, не испытывая ни к кому никаких симпатий или антипатий. Он бизнесмен, а бизнес не ведает эмоций. Однажды им всерьез заинтересовалось ЦРУ. Произошло это после того, как Бут сорвал выгодный для Америки контракт с африканцами, перебив цены, и знакомые с арифметикой дикари закупили все, в чем нуждались их армии, у Вити. Вначале американцы планировали его физическое устранение, но у них ничего не вышло. Витя пережил восемь попыток покушений на него американцами, но всякий раз его собственная контрразведка помогала ему уйти от опасности. Он был и остается неуязвимым другом всех крупнейших мировых бандитов, он стал неофициальным, но очень большим другом Америки, после того как «Локхид-Мартин» предложил ему стать партнером. «Так будет лучше для бизнеса», рассудили акционеры «Локхида», и ЦРУ забыло о Буте. Витя нужен всем, он умрет от старости, а трое его детей отлично впишутся в компанию уставших от жизни миллионеров Французской Ривьеры…

Проснулся я от пинка в ребро. Спружинив, откатился в сторону, вскочил на ноги, быстро осмотрелся. Четверо оборванцев: огромные голодные глаза, тощие руки и недобрые намерения. Один вооружен куском железной трубы, двое других длинными ножами. Кой черт им от меня нужно? Неужто не знают, что голодранец голодранца трогать не должен? Не по понятиям это, так сказать. А кто понятия нарушает, тот неправ. Я «достал» обладателя куска трубы ударом ноги между ног: подлый прием, но выбора не было. Он скрючился, и я выхватил у него его оружье. «Отоварил» трубой тех двоих, расколов им головы, а тому, чьи яйца растеклись по штанинам, я засунул трубу прямо в пасть и провернул ее два раза. Люблю я русских классиков. Помните: «и там два раза провернул мое оружье»? Да и ситуация примерно совпадает: там зверь, напавший на Мцыри, здесь трое придурков, в которых не осталось ничего человеческого. Кто они?

На этот вопрос ответ нашелся спустя минуту: вытащенная на берег резиновая лодка с мотором. В лодке весла, канистра бензина, продукты, завернутые в полиэтилен гроши: две с половиной сотни евро, видимо, «общак» этих мореплавателей. Документов никаких, так что картина ясная: собрались эти трое в Европу. И, учитывая их наклонности, для Европы их прибытие добром бы не кончилось.

Столкнув лодку в океан, я уселся поудобнее. В институте военных переводчиков учили, как ориентироваться по звездам, а небо надо мной было щедро ими усыпано. Меня ждал Кадис, белый испанский город, и сто сорок морских миль. Шансов добраться до Кадиса не было никаких. Я подкрепился и дернул стартовый шнур мотора. Попытка не пытка.

Картина вторая

Дети тумана

Корабли его мечты

Пришло, пришло время изменить тональность нашего повествования. А то получается оно этаким калейдоскопом из черно-серых узоров с примесью красного. На самом деле все не так, все еще хуже.

Илья… Кто такой Илья? Что мы знаем о нем, кроме его нервного пристрастия к убивающим сигаретам? И кроме того, что этот господин вздумал превратиться в кинодраматурга? Кстати, вот уж воистину резкий поворот в шторме жизни, не так ли? Моряки называют такой поворот «оверштаг», и морская терминология появляется в нашей повести не случайно. Дело в том, что Илья с детства боготворил море. Но море не дикое, первозданное, с тонущим в нем багровым диском солнца. Море не ласковое, сине-зеленое, теплое и податливое, как девушка, искушенная в любви. Его море было деловым и практическим: Илья любил порт и корабли. Здесь, в Находке, маленьком и бесконечно милом портовом городе, начиналось его море. Впервые отец, судовой механик, привел его в порт, когда Илье исполнилось шесть лет. Отец работал на здоровенном угольном танкере, и маленький Илья, выросший впоследствии в большого пройдоху, был поражен тем, что уголь черный, грязный, а танкер чистый и в машинном отделении все блестит, словно медный грош на солнце.

– Вот сынок, – с чувством сказал отец, – где работает твой батька. Небось тоже так хочешь?

– Хочу, – кивнул маленький Илья, по-взрослому озабоченно нахмурился и подбоченился, точь-в-точь как родитель.

– Ну и дурак, – усмехнулся отец, – будешь всю жизнь с железками убиваться. Лучше начальником быть, портом командовать. Он куда захочет, туда корабль и поставит. Большое дело.

Илья побоялся переспрашивать, он отца чтил и слова его запомнил. С тех пор он подолгу стоял на противоположном берегу, рассматривал огромные корабли и воображал, как по его команде они отправляются в плавание, возвращаются обратно, входят в порт и становятся у тех причалов, которые он для них назначил. И это было его море. Море с его кораблями.

Потом он подрос, окончил школу и, навсегда покинув Находку, уехал в Москву. Здесь паренек из глубинки поступил в институт инженеров водного транспорта – непритязательное и немодное учебное заведение. Прогрессивная молодежь кичилась университетом, институтом международных отношений и Щукинским театральным училищем, но Илюша-то знал, чего он хочет. А когда по счастливой случайности человеку с младых ногтей известна его жизненная цель, он обязательно ее достигнет и пойдет дальше. Ведь в детстве деревья кажутся большими, а потом ты начинаешь смотреть на них чуть ли не свысока. То же происходит и с детской мечтой: она уменьшается и открывает за собой нечто совершенно иное. То, о чем в детстве даже и не думаешь.

Илья был лучшим студентом на всем потоке. Пива не пил, лекций не прогуливал, с девушками вел себя с достоинством. Это выражалось в том, что девушек у него не было. Причиной тому было обстоятельство под названием скупость и вызванная ею некоторая застенчивость. Девушки хотели мороженого, танцев, шампанского и прогулок на речном трамвайчике. Ничего из вышеперечисленного Илья не мог им предложить ввиду отсутствия средств или, вернее, их достаточного количества. Старинно, обычно, банально…

У него были приятели. Единомышленники. Таких еще называют «ботаниками». Приятелей было двое: Денис и Юрий.

Полуголодная жизнь продолжалась все пять институтских лет. Столовка, «степуха», подработка на разгрузке вагонов и машин с цементом. Адский труд, спина отваливается, но зато хватает денег не протянуть ноги до «степухи». Над ними насмехались, но таких было немного. Институт был укомплектован преимущественно иногородними, общежитие ломилось от жильцов: все на виду, словно в деревне. Привычная обстановка после маленькой Находки, где на улице все друг с другом здоровались. Пьянство в общаге – вещь обычная, процесс, который продолжается от заката до рассвета. Во хмелю студенты буянят, иногда сильно, и тогда летит из окон незатейливая казенная мебель да использованные мужские контрацептивы. Илья равнодушно переживал насмешки, в потасовках не участвовал, знай себе учился и разгружал цемент. Никто не знал, что он затеял, о чем мечтал, какую идею вынашивал все эти годы, но вот, закончив институт, он начал работать по специальности в московском речном пароходстве. Оба друга последовали его примеру.

Сидящие в пароходстве каменнозадые старые грибы с окостенелыми мозгами были неподъемны и колоссальны. Их жизнь была почти окончена, и ее последний отрезок угадывался с точностью до минуты. Грибы не желали тратить оставшееся время на суету и везде посылали молодежь, а она время понапрасну не теряла.

Человек живет активной жизнью лет сорок. Это ничтожно мало, и тем более жаль тратить эту малость попусту. Поэтому девиз современности – эффективность. Насколько эффективно прошел день? Час? Мгновение? Каждое мгновение должно быть эффективно, особенно если оно проходит в таком мутном болоте, как речное пароходство, в котором самое привлекательное – это, безусловно, корабли. Корабли, правда, одно слово что. Какие там корабли? Прогулочные суденышки для увеселения широких слоев населения: холодильник «Пепси», бортовой запас выпивки, сосиски в тесте, бутерброды, шампанское в пластиковых стаканчиках, выпускные балы – убогое советское наследие, идеология общественного минимализма. Да, конечно. Но в умелых руках и крыса перекинется кучером, и тыква станет каретой.

Илья сотоварищи не зря ездили по поручениям старых грибов. Вскорости, заручившись поддержкой одного «большого» человека (кажется, он был тогда замминистра), они создали фирму под названием «Водный альянс» и выкупили у речного пароходства все прогулочные суденышки к чертовой матери. Вернее, это они на бумаге выкупили, а суденышки остались там, где и стояли до этого. Просто теперь пароходство у «Альянса» их арендовало. За огромные деньги, между прочим. Грибы только кряхтели, но предпринять ничего не могли. Им хотелось умереть естественной смертью в преклонном возрасте.

«Альянс» монополизировал все легкомысленные речные мероприятия, но это было, по выражению Ильи, «жидким стартом». А вот не жидким стало его назначение в самое крупное государственное предприятие под названием… Хотя какая кому разница, как там оно называлось и продолжает называться? Ну, допустим, пусть называется просто «Организация». Непритязательно, зато конкретика налицо. Главное, что предприятие владело уже не суденышками, но огромными нефтяными танкерами, а это уже серьезно. Настолько, что в такую серьезную область чужих не пускают, только своих, которые по рекомендации. А рекомендация дорогого стоит, причем в буквальном смысле. Этого самого буквального смысла, заработанного в «Альянсе», и рекомендаций хватило нашему Илье, чтобы купить себе место в Организации и начать двигать вожделенные танкеры так, как нужно. Сбылось отцовское пророчество, Илья стал «начальником порта». Нелишним будет сказать, что своих друзей он пристроил неподалеку от себя: один уехал в Лондон, где возглавил представительство Организации, а другой остался в «Альянсе», но уже генеральным директором не просто «Альянса», а дочерней фирмы этого самого государственного танкеровладельца. На фирменных бланках и визитных карточках возле логотипа «Альянса», который мало что стоил сам по себе, появился логотип ОРГАНИЗАЦИИ, и все изменилось…

Корабли не твои, они государственные, но ведь тебе решать, куда они поплывут и за сколько. Нефтяные платформы, словно гигантские комары, высасывают из земли ее черную кровь. Танкеры курсируют между платформами и портами разгрузки. Нет танкера – некуда сливать нефть, платформа простаивает, и получаются убытки. Немалые, между прочим. А танкеров, их не то чтобы очень мало. Их достаточное количество, но вот беда: все равно почему-то не хватает. Особенно, когда десяток забрал в аренду «Альянс», пять-шесть на ремонте, еще немало на дальнем фрахте, в разноцветных морях валюту зарабатывают. Вот нефтяники и морщат лбы: что делать? кто виноват? куда бежать? А не надо никуда бежать. Надо тихо перевести на офшорный счет «Альянса» деньги, и все магическим образом начинает работать, плавать, разгружаться.

В Лондоне друг Ильи затеял покупать три новых танкера. У английской судостроительной компании. Компания выставила счет, как полагается. Договор заключили. С «Альянсом». «Альянс» выставил счет Организации, при этом счет увеличился на сто миллионов долларов.

Большой человек, потворствующий назначению Ильи на директорский пост, интимно прикрутив пуговицу на его пиджаке, одарил откровением:

– Есть у тебя, Илюша, ровно годик. Больше гарантировать не могу. Через год проверка случится. Ты действуй смело, раньше проверять не станут. Действуй и меня, того… не забывай.

В год, предшествующий воцарению Ильи, Организация имела солидный оборот и не менее солидную прибыль. После года с новым директором оборот увеличился в два раза, а прибыль сократилась в четыре. В карманах трио верных товарищей осело полмиллиарда долларов.

Илья сильно изменился. Он жаждал компенсировать нерастраченные грехи юности и предался разврату во всех его проявлениях:

– ездил пьяным на «Феррари»;

– издевался над официантами;

– покупал проституток оптом, наряжал их в форму СС и устраивал факельные шествия в подмосковном пансионате «Кукукино»;

– гадил из вертолета на дом какого-то неприятного ему субъекта;

– устраивал подпольные женские бои;

– охотился на таджиков с помповым ружьем;

– выстроил церковь Святого Ильи-пророка и заставил написать надвратный образ с себя, любимого. Написали…

При этом сам Илья любил говаривать вот что:

– Я изумляюсь бисексуалам. Вот уж они-то по настоящему развратны.

В общем, ужас, мрак и караул.

Нефтяники за глаза прозвали Илью «ссыклом». Почему он заработал именно это обидное и отдающее зоной прозвище, так и осталось загадкой. Быть может, из-за немного испуганного выражения лица, которое постоянно возникало у него при встречах с кем-либо. А быть может, и нет. Кто теперь знает? Мы становимся историей, не успев сосчитать до пяти.

Илья изменился внезапно. Случилось это за два месяца до проверки Организации Счетной палатой. В церкви Святого Ильи-пророка было людно в честь Пасхи. Благодетель приехали с опозданием-с и, раздавши нищим по красненькой, проследовали ко входу во храм. Однако писанный с Ильи надвратный образ непостижимым образом отвалился, хоть и был закреплен отроками прилежно, и тяжелою своею рамою ударил Благодетеля в голову-с. От причиненного увечья они изволили упасть и, пришедши в себя, нецерковно ругали-с отроков, не с должной прилежностию утвердивших надвратный образ, отца настоятеля, прихожан и отчего-то некую Владу, по всей видимости, их знакомую блядь-с.

Да простят этот жестокий лексический стеб все искренне, без директив и условностей верующие. Все, кто ходит в церковь не только для того, чтобы отмаливать немыслимые грехи, которым и прощения-то не бывает, ибо нельзя отмолить убийства и душегубства, блуд и алчность. Построй ты хоть монастырь, нарисуй ты себя хоть в Сикстинской капелле, а коли ты клещ и аспид сатанинский и стал им добровольно, то гореть тебе, паразиту, в аду во веки вечные и ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Бог всемилостив и всепрощающ. Воистину так, но лишь когда он видит подлинное раскаяние души, охватившее всего человека безвозвратно. В таких случаях раньше заточали себя в монастыре и не выходили оттуда до смерти. А теперь – кинул на благотворительность два-три миллиона, получил налоговые льготы, заказал богомазу иконку с себя наколбасить… Да-да, именно вот так, по-зощенски, «наколбасить»…

– Тьфу ты, дешевка какая. Поделом тебе, дешевке, и по башке-то приключилось. Вот ведь черт прыткий, с рожи своей бандитской образа пишет, а Бог-то, он не Ермошка. Он видит немножко, слава те… – Илья услышал эти слова сквозь пелену дури, которая стелилась перед глазами от удара. Принадлежали они какой-то старушенции матерого вида: согбенной, сухой, сердитой. Вымолвила, отвела душу и пропала. Словно сквозь землю утекла летним дождичком. Слова Илья запомнил, особенно «дешевку». Этот «дешевка» задел его чересчур сильно. До того сильно, что у Ильи появилась привычка разговаривать самому с собой:

– Что, в сущности, я за человек? – задавал он себе вопрос, стоя перед зеркалом. – Впалая грудь, безвольные плечи, живот торчит, нажранный ночными излишествами. Ноги как у лягушонка. Нет, не могу я быть совершенным физически. Не могу воплощать постулат о здоровом теле, в котором томится здоровый дух, словно его там запечатали, как в бутылку под сургуч. Впрочем, есть же этот, как там его? Папа Римский. Кривой, словно саксаул-кустарник, простреленный в семи местах, но ведь горит в нем душа! Огромная, выплескивающаяся через край душа! И до того ее много, что хватает на всех, кто захочет подставить плошку под эти брызги. А у меня если и есть что-то похожее, то лишь душонка. Душоночка. Душенюшечка. Ссохшаяся, кривенькая, похожая на засохший собачий экскремент. Вот бы оросить ее, чтобы пошла набухать, наливаться доброкачественной грозовой тучей и пролилась бы на людские головы долгожданным, как после засухи, желанным дождем. Ведь никто меня не знает, кроме кучки каких-то подонков и завистников. Нет рядом верной и любимой. Ею надо было обзаводиться раньше, когда еще жил в реальном мире, где не все продается. Теперь поздно – кругом одни бляди, как женска, такоже и мужеска полу, а от блядей искренности не получишь. А надобно, чтобы меня узнали! Чтобы все узнали, насколько я стал другим, как изменился. А лучше… – тут у него даже на мгновение сперло дыхание и он сглотнул, чтобы продолжить, – лучше пусть и не ведают меня прежнего. Пусть думают, что я будто Христос, шествую впереди всех в белых одеждах, и все так благостно, елейно так…

От подобных самораспалительных речей Илья приходил в неописуемое волнение, маршировал, отрабатывая величавую поступь спасителя, и почти окончательно сошел бы с ума, если бы не грянувшая внезапно проверка.

Как всегда, такие вещи, прямо говоря, вещи неприятные, происходят совершенно внезапно. К ним почти невозможно приготовиться, и даже если в душе их ожидаешь, то наяву никак не можешь с ними смириться. То есть как это? Как же это?! Ведь все было прекрасно и шло своим, заведенным порядком! Все уважали, тянули ручонки, уничижались и пытались доверительно понижать голос! А теперь что?! Ах ты, до чего же все стало плохо…

Проверка взнуздала Организацию. Места за столами клерков заняли Принципиальные, со стремительными манерами, волевыми рублеными мордами и в штатском. Илья тенью проходил в свой кабинет и с немного испуганным выражением лица отвечал на вопросы Принципиальных. Два дня отвечал, на третий день ему стало грустно, и он исчез.

Когда-то, на заре торжества офисной автоматизации, была изобретена пневмопочта. Вот как она работала: в цилиндр закладывали какой-нибудь циркуляр, заворачивали цилиндру головку, опускали его в трубу, и он пулялся воздухом до другого конца трубы. Там его опять разворачивали, читали, ну и так далее. Вот и Илья так же «пульнулся»… через Ла-Манш. На сей раз не на корабле, а по воздуху.

Его тут же вздумали искать и нашли, но сцапать не смогли. Тогда в прокуратуре стали сочинять бумаги и бомбардировать ими английское правосудие, но правосудие прикрылось фиговым листочком и на бумаги не отвечало. Друг Ильи, тот, что куролесил в «Альянсе», сбежать отчего-то не успел и был водворен в камеру. Но в камере ему стало дурно, открылась язва, и его перевели вначале в тюремный госпиталь, а потом, когда в дело вмешались правозащитники, то и в обыкновенную гражданскую лечебницу, откуда «альянс» исчез и никто его больше не увидел. Постарался тот самый «большой» товарищ-сотоварищ, ему свидетели были без нужды. Хоть и высоко сиделось, да насестом, видать, гузку ожгло, тут уж не до жиру, концы надо прятать в воду. Там «альянса» и спрятали, с ногами в бетоне и с руками, перекрученными сзади скотчем, почему-то красного цвета.

Другой закадычный приятель Ильи, тот самый, что заказывал постройку кораблей и работал в Лондоне, имел собачку. Милого малютку фокстерьера, которого и выгуливал по утрам в одном из парков, в Лондоне их множество. Однажды утром фоксик-умничка прибежал домой в одиночестве. И в конце концов сам «большой» товарищ умер в Сандуновских банях, нырнув распаренным в холодный бассейн. Выглядело все естественно, сделано было в высшей степени профессионально. Илья все еще был настоящим начальником порта, и только он один мог решать, куда поплывут его корабли.

Спокойно, конечно, ему не жилось. Было постоянное какое-то такое предчувствие. Нехорошее. Илья нервничал, пил пилюли, посещал сеансы иглоукалывания у лучшего доктора-вьетнамца Ньиет-Минга. Вьетнамец жил на широкую ногу, принимал в собственном особняке, ставил диагноз по пульсу и имел самые чувствительные в мире подушечки пальцев рук. В тех местах его кожа казалась прозрачной, вьетнамец постоянно тер пальцами шелковую тряпочку, чтобы не утерять чувствительности. Даже кнопок в лифте сам не нажимал, опасался, что дар улетучится.

Ньиет-Минг ничего криминального в здоровье Ильи не нашел, но на всякий случай назначил лечение, и три раза в неделю тот кряхтел, когда ассистент Минга вставлял ему в нужные точки тонкие длинные иглы. При этом Минг стоял рядом и, держа в руке невесомую стеклянную палочку, указывал ассистенту, куда колоть.

Идея первой истории пришла к Илье именно «под иголками». Видимо, с их помощью в нем что-то открылось, какая-нибудь чакра, энергия кундалини перетекла из срамного места в мозг и преобразовалась там в творческую, обладающую силой ста цунами, энергию. А потом Илья встретил Феликса…

Феликс знал о нем все, сразу навел справки. Вика отметилась в постели Ильи раза четыре, но быстро ему надоела.

– Прости, куколка, но сделай милость, вали отсюда.

– Не понравилось? – с усмешкой спросила ненавидящая в тот миг весь мир Вика и с показным пренебрежением оглядела невыразительные чресла Ильи.

– В таких, как ты, нравиться нечему, а вокруг меня, увы, лишь такие, как ты.

– Вокруг меня тоже, – очень хотела сказать Вика, но сдержалась и, молча кивнув, покинула дом начальника порта, а Феликс получил два-три новых абзаца в обширное досье, которое он с любовью собирал на своего собеседника.

Дорога

Небывалое ощущение – лежать на дне лодки и смотреть вверх на море, усыпанное звездами. Наверное, это до боли похоже на клише какого-нибудь романтичного придурка-рифмоплета, но как тут скажешь иначе? До берега оставалось мили две, я уже давно разглядел маяк порта Кадиса и копил силы перед последним рывком: эти две мили до берега предстояло пройти на веслах, дабы не привлекать внимания шумом мотора.

Мне повезло, дуракам всегда счастье. Я проскочил в стороне от рабочего фарватера, похожего на морское шоссе между Альхесирасом и Танжером. Суда всякого водоизмещения ходят в обе стороны между континентами, но все же резиновая лодка с мотором, как ни крути, за судно бы не сошла. Повезло: для радара такая мелочь не видна, она на его экране лишь песчинка, а испанцы после шести вечера беспечны. Многие пропустили по стаканчику прямо на дежурстве, и всякая ерунда их не интересует.

Я рассчитывал причалить неподалеку от Кадиса на рассвете. У ночи оставалось еще два ее законных часа, дремать не тянуло, а лезли в голову мысли, все больше воспоминания.

Вспомнил своего тестя. Хороший был мужик, любил я его больше родного отца. Умный, честный, безобидный. Оля называла его тряпкой. У нас даже скандалы случались из-за этого. Я все никак не мог понять, за что она его так, собственного отца. Потом понял: разные люди отец и дочь. Тот сам по себе; она взяла многое от матери, которая почему-то позволяла себе перебивать собственного мужа, что называется, «на людях». Стоило нам с ним разговориться, как на лице тещи появлялось напряженное выражение, а через секунды звучало привычное: «Послушай, это никому не интересно». Почему она так считала? Видимо, сказывался интеллектуальный дис– баланс: он эрудит с энциклопедическими знаниями, она убежденная хозяйка очага. У него сомнения, у нее практицизм и монолитная жизненная позиция. Тесть был добряком, водки пил мало, выйдя на пенсию, гулял по разнообразным выставкам, от строительных до вернисажей, и был страшно одинок. Все переживал, что нет возможности нянчить внуков ввиду отсутствия последних.

Он заболел внезапно, для всех это стало пригоршней колотого льда за шиворот. Оля и теща по привычке набросились на него, мол «и тут ты в своем амплуа идиота». Тесть бунтовать не пытался, лишь иногда исподтишка посматривал на меня и улыбался. Он сдал анализ в декабре и забыл про него. А летом, в июле, когда на Москву опустилось привычное для этого времени года удушье, мой тесть не смог утром встать с постели. Я тогда был в командировке, в местах неприятных и мерзостных, где можно нарваться на придорожную хлопушку, заложенную непримиримыми борцами за исламскую революцию, и никто мне ничего не сообщил. А когда спустя месяц я вернулся, то вместо прежнего человека увидел его половину. Тесть высох и отчего-то выглядел загорелым. Он медленно ходил по комнате, избегал смотреть в окно, мне искренне обрадовался. Я почувствовал, как пережало горло. Произнести «как дела» с первой попытки не получилось. Он понял мое состояние, слабо махнул рукой:

– Рак у меня, Павлуша. В четвертой степени. Мне стараются не говорить. Я вообще последний месяц живу в свое удовольствие в поэтической атмосфере.

– Как это? – наконец смог выдавить я.

– И жена, и дочка непривычно внимательны. Стараются как могут, в меру сил, так сказать. Знаешь, бескорыстное вранье – это не ложь, это чистая поэзия. Ты не грусти, береги Олю, ну и так далее. А у меня к тебе будет просьба.

– Эти две гребаных поэтессы мне ничего не сообщили. Сергей Сергеич, что хотите, в любой госпиталь. Одевайтесь и едем!

– Поздно уже. Ты все же сделай, что я прошу. Это важно для меня.

Но я не стал его слушать. Сгреб тестя в охапку, засунул в автомобиль и повез по врачам. Гражданской медицине я никогда не доверял, всегда имел дело только с военными докторами. Первый же из них, онколог из госпиталя Бурденко, отведя меня в сторону, зачем-то извинился и подтвердил четвертую степень.

– Неужели ничего нельзя сделать?

Он лишь покачал головой…

Тесть ждал меня на улице. Через окно я видел, как он кормит голубей булкой. Он кидал им крошки и улыбался, а я почувствовал, что слезы действительно соленые на вкус…

В машине он, наконец, договорил:

– Ты же военный, Паша?

– Ну, в какой-то степени да, – я не любил говорить о работе и всегда старался поскорее свернуть эту тему.

– Значит, у тебя и оружие имеется?

«К чему это он клонит?»

– Увы, это так. Приходится таскать с собой в сумке на всякий случай. А что?

– А давай поедем к тебе в Истру? – неожиданно переменил тему разговора тесть. – Не возражаешь?

Он занимался всем садовым хозяйством. Благодаря ему кусок принадлежащей мне земли был похож на райские кущи: голубые ели, розовые кусты, фонтаны, выстриженные причудливым образом кипарисы… Он создал все это собственными руками. Как я мог отказать ему?

Мы добрались туда к обеду, в самое пекло. Я пошел возиться на кухне, приготовить бутерброды и чай. Тесть сел на скамейку и блаженно вытянул ноги. Таким я видел его последний раз. Живым.

Бутерброды были готовы, выпита бутылка ледяного пива, настроение готовилось рвануть вверх, как вдруг я услышал хлопок. Этот звук нельзя перепутать ни с чем. Хлесткий, словно плеть укротителя, звук выстрела. Он состоит из двух частей: удара и отката. Покуда я несся во двор, перед моими глазами всплыл наш разговор в машине: «У тебя и оружие имеется?»

Тесть лежал возле лавочки, он выстрелил себе в сердце. Рядом валялась какая-то бумажка. Я поднял ее и прочитал: «Как же меня достали эти бляди. Сначала своими придирками, потом своей заботой. Прости, Паша, я хотел попросить тебя, но уж лучше я сам. Прощай».

* * *

…Я плыл в Кадис, я плыл почти что к себе домой. Совсем неподалеку, в Тарифе, стояла наша с Ольгой бывшая вилла. Бывшая, да. У меня теперь все бывшее.

Идея покупки дома в Испании появилась у Оли вскоре после похорон отца.

– Не могу, – сказала она, – долго здесь находиться. Куда ни гляну, за каждым углом отец мерещится. Прямо дух из «Гамлета». Ты его не видел?

– Кого? – спросил я. – Духа или Гамлета?

– А я видела, – на полном серьезе ответила Оля. – Ты не знаешь, насколько это тяжело. Я впервые поняла, что значит «муки совести». Давай отсюда уедем, из этого дома. Картинку надо сменить. Ну, хоть на пару лет, а? Что у нас, денег, что ли, нету?

– Не понимаю, ты хочешь продать дом?

– Нет, продавать жалко. Просто оставить его, чтобы он, как бы тебе сказать, проветрился, что ли… Хочется хоть немного пожить возле моря. Даже пусть совсем чуть-чуть. Просто знать, что у нас есть дом возле моря. Иногда одного этого достаточно, чтобы наступило облегчение.

Я было хотел сострить, что облегчения можно достичь гораздо менее затратным способом, но промолчал.

Так мы родили идею покупки виллы. Оля увлекалась Коэльо, это, пожалуй, был единственный писатель, книги которого не вызывали у нее злобных насмешек. Я не читал Коэльо, но Оля просверлила мне мозг пересказом романа «Алхимик». Действие «Алхимика» происходило в Тарифе – самой южной точке Испании. В хорошую погоду там, стоя на берегу, можно увидеть африканский берег. Мне было, в общем-то, наплевать, и я без боя согласился.

Виллу продавал агент, отличительной особенностью которого была чрезмерная словоохотливость. Оля, поджав губы, заявила мне, что его словесное недержание граничит с хамством. Агент и впрямь болтал без умолку, и уже спустя мгновения после нашей с ним встречи он, доверительно понижая голос, спросил, русские ли мы.

– Почему вы спрашиваете? То есть, мы-то, разумеется, русские, но какая, собственно, разница?

– О, сеньоры меня не так поняли, – заулыбался испанец. – Просто всем русским нравится одна и та же «каса».[20] Они, то есть вы, приезжаете в Тарифу, прочитав Коэльо, и выбираете ее, – он указал на фотографию виллы.

– Она что, уже кому-то принадлежала? – спросили мы.

– О да, – испанец соорудил на лице гримасу фальшивого сострадания. – Ею владели четверо, и все ваши соотечественники.

– Странно, – вступила в разговор Оля, – им что же, всем четверым, она разонравилась?

– О нет, донья Олга, – шустрый испанец уже успел выучить наши имена, тогда как мы его имя запомнить и не подумали. Он представлялся, разумеется, но кого интересует, как зовут обслугу? Всех этих «менеджеров», продающих вам все на свете, от автомобиля до занавесок, агентов по недвижимости… Разве это люди? Откуда в нас этот самоуверенный быдло-аристократизм? Мы идиоты, которых обязательно накажет Бог.

– Каса им нравилась, очень. Просто они расстались с ней против своей воли. Первого владельца звали Хусья, – переврал испанец кличку «Хуся», – его убили в Москве, виллу продавала его вдова. Второго, чье имя я позабыл, также убили в Москве, и виллу снова продавала его вдова. Третьего, которого звали…

– Довольно, – сухо произнес я, – нас эти подробности не интересуют, и в преемственность мы не верим. Ближе к делу, милейший.

Мы прожили на этой вилле в общей сложности двадцать пять дней. По две недели в году. Больше у нас не получилось. Как только мы ее купили, нас накрыло волной неприятностей. Это был настоящий «трабл-шторм», и он оказался очень быстрым и разрушительным. Я был пятым владельцем «касы», я владел ею меньше всех предыдущих хозяев. На второй год по возвращении в Москву меня арестовали и, присвоив почетный титул «оборотень в погонах», законопатили в тюрьму.

Но и этих двадцати пяти дней мне хватило, чтобы кое с кем встретиться и завести полезные знакомства в компании местного криминалитета. Моя среда, я распознаю людей этого круга с первого взгляда. Я знал, к кому мне надо будет обратиться в Кадисе. Одного звали Габриель, или Гобо, такое обращение нравилось ему больше всего. Второго – Хорхе-Каменщик. Гобо торговал нелегальным оружием, Хорхе фальшивыми деньгами. Гобо был баском и входил в ЭТА,[21] Хорхе был колумбийцем с португальскими корнями и в Испании жил по поддельным документам. Главной его проблемой, во всяком случае он сам так сказал, было вместо «ж», звука, который образует сдвоенное «l», научиться говорить «й». «Ж» говорят в Латинской Америке – для испаноязычных это опознавательный знак происхождения собеседника.

Я познакомил Гобо с Витей Бутом. Витя поставил для баскских сепаратистов пластиковую взрывчатку и тяжелое стрелковое оружие. Все это лежало в тайниках, разбросанных на территории Франции, Испании, Португалии, и ожидало своего часа. Витя даже немного прокредитовал басков, великодушно предоставив им рассрочку на свой огнедышащий товар. Такие услуги не забываются, тем более что я отказался от посреднических, которые предлагал Гобо в обмен на его обещание помочь мне в трудную минуту.

Хорхе прижала украинская мафия, и он сам вышел на меня, умоляя защитить его от этого безбашенного контингента. Украинцы давно хозяйничали в Португалии и Испании, занимались всем, ничем не брезговали: наркотики, продажные девки, банковские махинации… Я помог ему в обмен на то же, что и в случае с Гобо, обещание. Вспоминаю озадаченные лица двух хлопчиков, перебравшихся в Европу из далеких Черновцов, когда я пришел с ними «потолковать» и вместо устного представления вытащил свое удостоверение. Вопрос был урегулирован в течение минуты. Прошло то время, когда слово «бандит» звучало гордо. Сейчас гораздо более внушительно звучит слово «мусор», хотя по сути оба они одинаковы. Говорю об этом так спокойно, потому что мусором никогда не был, а удостоверений у меня всегда было много. Разных.

* * *

Единственное преимущество резиновой лодки в том, что она быстрозатопляема. Я проткнул ее резиновую тушу в трех местах, и она пошла ко дну, увлекаемая тяжестью мотора, а я поднялся по лестнице на пустынный грузовой причал старого порта и, пошатываясь от усталости, побрел в сторону города, моля Бога о том, чтобы хоть кто-то из моих криминальных знакомых оказался в этот ранний час дома.

Гобо жил на широкую ногу в собственном доме прямо на берегу Кадисского залива. До него нужно было ехать на такси или идти целую вечность по длиннейшему многокилометровому мосту. Хорхе постоянного места жительства не имел, но я знал, где примерно его можно отыскать. В каждом городе есть берлоги для таких, как Хорхе. Их, как правило, содержит всякий сброд: китайцы, продающие опий и марихуану, нелегалы из Южной Америки, испанские жулики и сутенеры. Хорхе презирал комфорт и уют обывательского жилища, он всю жизнь таскался по углам и якшался с самым выдающимся отребьем, и я решил вначале поискать Хорхе.

Легко сказать «поискать». Не будь у меня в голове зацепившегося за извилины названия кабачка, затея найти этого проходимца была бы неудачна по сути, но из мрака тлеющего сознания выскочила нужная улица и номер дома. К счастью, за время моего вынужденного отсутствия ничего не изменилось, и к тому моменту, как я на заплетающихся ногах с трудом преодолел несколько километров, отделяющих порт от центра города, уличные кабачки начали один за другим открываться и предлагать завтрак: сэндвичи, тортилью, тосты со сливочным маслом и мармеладом, кофе. Город словно атаковала волна волшебных в своей вкусности запахов. Десять раз я готов был присесть за один из уличных столиков и потребовать себе все, чем богато было меню по части съестного. Я так проголодался, что смог бы, наверное, переварить не только все составные части великого испанского завтрака, но и приборы, которыми его полагалось есть. Кое-как я сдержался. Проходя мимо очередного кафе, я прикрывал глаза рукой, словно бы от солнца, и старался дышать ртом, чтобы не сходить с ума от запаха. Это, пусть и слабо, но помогло дойти до кабачка с названием «Белый пес». Как раз он-то и был мне нужен. Помню, когда Хорхе объяснял мне, откуда надо начинать его поиски, и сообщил название этой забегаловки, я долго хохотал, а он сперва недоумевал: чему я смеюсь. Когда же я рассказал ему про русскую белую горячку и мои ассоциации с белым псом, Каменщик и сам принялся ржать как жеребец.

В «Белом псе» уже с утра было накурено, пахло свежим кофе, поджаренным хлебом и горячей тортильей. Из десяти столиков было занято два: за одним сидел достойного вида старикан, курил трубку и читал толстую утреннюю газету. На первой странице была помещена большая фотография крупного московского бизнесмена, бывшего управляющего партнера инвестиционной компании «Сайнекс» по фамилии Тясто, и крупно набран заголовок, из которого я, не владея испанским ни в коей мере, понял лишь два слова: «Лондон» и «мертвый». На фотографии господин Тясто выглядел совершенно живым и цветуще-румяным, демонстрировал идеальный винд– зорский узел галстука и делал попытку улыбнуться по-американски широко. При этом глаза у господина Тясто не улыбались, а, наоборот, были нервными и злыми. Я помнил этого волка, прикидывающегося овцой. Тясто через свой «Сайнекс» руководил деятельностью какого-то весьма на первый взгляд солидного и вызывающего доверие паевого фонда, а затем вдруг взял да и смылся со всеми деньгами. Фантазии на то, чтобы уехать куда-нибудь подальше Лондона, у него не хватило, и он, обзаведясь, как и положено, недвижимостью, спокойно зажил там с прикарманенными деньгами. Видимо, слово «мертвый» в заголовке имело к нему непосредственное отношение. Вот, наверное, почему у него так и не получалось искренне улыбнуться: глаза выдают наши страсти, а страсти господина Тясто обуревали нешуточные. В общей сложности его страсти стоили сто шестьдесят миллионов в нестабильной американской валюте. Есть отчего таить во взгляде нервозность, ведь того и гляди придется держать ответ. Вот его кто-то и заставил ответить.

За другим столиком сидел сам хозяин с каким-то патлатым парнем в татуировках. На парне была белая майка, и видно было, как он разрисовал себя. Просто не осталось пустого места, весь сине-зеленый, словно вода в заливе. Я решил им не мешать, подождать, пока окончат свой разговор, а уж потом подойти, справиться насчет Хорхе, но у татуированного парня было чутье доберман-пинчера. Увидев, как я опускаюсь за столик, он, не спуская с меня глаз, что-то быстро проговорил и откровенно недружелюбно, исподлобья уставился на меня. Хозяин повернулся, некоторое время меня разглядывал, потом сказал что-то собеседнику и, поднявшись, пошел в мою сторону, попутно захватив меню.

– Приятель, у тебя неважный вид. Тебя жена выгнала из дома и ты всю ночь спал на детской площадке?

Я лишь развел руками, мол, «ничего не понятно». Тогда он перешел на ужасный английский:

– Какого черта тебе надо, я спрашиваю?

– К черту мне рановато, – я старался выдерживать ровный, дружелюбный тон, иначе можно было все испортить. – Мне нужен Хорхе-Каменщик. Три года назад он познакомил нас и сказал, что я всегда могу найти его через хозяина этой… этого замечательного бара. То есть через тебя… вас, сеньор, э-э-э?.. Я Павел, русский. Паоло. Помните меня?

– Не знаю я никакого каменщика. У меня закрыто, откроюсь через час. А пожрать можешь за углом. Там для таких, как ты, самое место. Проваливай, май френд, – издевательски закончил он.

Я не стал перечить и интересоваться статусом достойного старикана. Раз сидит здесь, значит, для него иные правила. Послушно кивнул и пошел за угол. Там оказалось сносное кафе, где я смог наконец с шиком позавтракать на часть капитала бывших хозяев лодки. Давясь и роняя крошки, проглотил четыре вареных яйца, три огромных бутерброда с хамоном и тунцом, умял целое блюдо тортильи и запил все это тремя чашками кофе. После завтрака я закурил сигарету и принялся ждать. Хорхе возник в проходе между столиками спустя полчаса после окончания моего пиршества, и я перевел дух. Ведь всегда есть вероятность, что хозяин кафе может оказаться просто неуравновешенным склеротиком…

Вообще-то в Испании не принято заливать глаза прямо с утра. Но это не принято у испанцев, они начинают в обед с «Риохи» и заканчивают рюмкой бренди поздним вечером. Не похмеляются, ибо не перебирают. А мы-то не испанцы. Хорхе прекрасно понимает, что значит «за встречу до дна», поэтому мы с ним раздавили поллитровую бутылку виски со скоростью пресловутого курьерского поезда, сошедшего-таки с рельс.

Я люблю алкоголь. Я даже боготворю его. За то, что он из проселка в колдобинах и воронках делает ровное гладкое шоссе. У Хорхе, похоже, было такое же отношение к выпивке: он расслабился и сидел, глядя на меня посоловевшими довольными глазами. Я рассказал ему эту историю, конечно, не все, а лишь то, что одобрила моя внутренняя цензура. Хорхе оказался хорошим слушателем, он не перебивал, лишь вскидывал брови и тряс головой, словно хотел разложить впечатления от моего рассказа в нужном ему порядке. В конце он внезапно выдал:

– Что-то тебя как-то странно выпустили из тюрьмы, амиго.

– Почему тебе так показалось? Просто у них на меня ничего не было, меня подставила собственная жена, я ни в чем не виноват. А у моих тюремщиков на выяснение этого факта ушло три года. Это еще мало для моей холодной страны. У нас не Испания, друг Хорхе, у нас законы не любят быстро работать.

Хорхе насмешливо покачал пальцем:

– Не дуй мне в уши. Людей вроде тебя выпускают на определенных условиях, выпускают для чего-то, – он сделал ударение, – и если ты не расскажешь старику Хорхе, зачем я тебе понадобился, то либо давай еще выпьем и поговорим о бабах и машинах, либо я пойду своей дорогой.

– Мне нужно попасть в Англию. Мне нужны хорошие документы, с которыми я мог бы официально пересечь любую границу.

Он все так же насмешливо продолжал разглядывать меня, и я почувствовал, как где-то внутри зарождается тупая хмельная ярость. О носителе такого состояния обычно говорят, извиняюсь за скудость речи, «попер в бычку». Я чуть было не сорвался, но сдержал себя и продолжил:

– В Англии кто-то убил мою жену. Это ли не повод навестить туманный островок под чужой фамилией?

– Так ты говоришь, она тебя кинула?

– Ну и что, – ответил я настолько искренне, что даже самому стало не по себе от нахлынувшей щемящей тоски, – а чувства-то у меня к ней остались.

Искренность невозможно сыграть, любая, даже самая великая актерская игра чувствуется, а я сказал Хорхе чистую правду, которой, повторяю, и сам от себя не ждал. И он мне поверил.

– Вот тебе ключ, амиго, а вот, – он щелчком пальцев подозвал комареро,[22] попросил у того авторучку, быстро написал на салфетке, – вот тебе адрес. Здесь недалеко, четыре квартала туда, – он махнул рукой. – Отлежишься. Тебе надо отоспаться, а то ты плохо получишься на фотографии.

– Хорхе, дружище, как мне тебя благодарить?! Денег у меня маловато, – я, саркастически морщась, предъявил всю свою наличность, – но я сразу вышлю. Только скажи, куда.

– Да отвали ты, – он беззлобно выругался. – Я был тебе должен, а долг для мужчины – это все. Считай, что мы теперь квиты.

* * *

…Паспорт Соединенного Королевства – даже и не восхитительная по уровню исполнения подделка, а оригинал! – был готов через сутки. Доставил его парнишка, похожий на развозчика пиццы. Он подкатил на крохотном мопеде: тощий, с потертым рюкзачком, откуда достал пачку денег, документы и крохотный компьютер-«наладонник».

– А это зачем? – я щелкнул пальцем по экрану «наладонника».

– Э-э-э, – парень меня не понимал. И чего я не стал в институте учить испанский? Ведь была возможность! Будет когда-нибудь время – займусь. На пенсии, если получится дожить.

Он включил компьютер, орудуя маленькой палочкой-«стилусом», нажал на значок «аськи» – программы быстрого обмена сообщениями. В окне «аськи» маячило уведомление о новом сообщении.

«Старик, возьми без отдачи. Сожалею, но мы не сможем встретиться. У меня проблемы. Габриель».

Парень выхватил у меня из рук компьютер, буркнул что-то неразборчиво и скрылся за дверью. Я слышал, как быстро стал удаляться комариный писк его мопеда. Оба мои знакомства сработали. Осталось лишь выбрать, на чем пересечь Ла-Манш.

Я не знал тогда и не мог знать, что Гобо уже три с половиной месяца сидел за решеткой: по подполью басков был нанесен ощутимый удар, многие члены ЭТА схвачены и брошены в мадридскую тюрьму. Но даже из тюремного замка Гобо был в состоянии узнать о моем прибытии и, подобно доброму самаритянину, отдать половину своего плаща мне, в том нуждающемуся. Когда-то моя страна поддерживала революционеров всего мира, и я, как ее уцелевший осколок, все еще мог рассчитывать на радушный прием в местах, которые для обывателя так и останутся белыми пятнами на политической карте. Именно оттуда, из этих непознанных, тайных мест начнет свое возрождение великая сила мировой революции, и тогда уже никто не сможет противостоять прекрасной идее объединения всех людей во имя одной-единственной цели – жизни. Я знаю, что многие не разделяют моих взглядов. Я никогда не вел образа жизни революционера, но, к счастью, гибкость дана уму именно для того, чтобы самостоятельно доходить до осознания добра и зла. И если зло мешает, его необходимо уничтожать. Либо оно само тебя уничтожит. Я один из тысяч невидимых борцов за эту идею, а моя страна все еще хочет стать державой номер один. И пусть это никогда и ни у кого не получалось, желающих осмелиться на попытку всегда будет предостаточно.

В Мадриде я пересел на поезд до Бордо, чтобы уже не выходить до самой Англии. Свинцовый чемоданчик пришлось выбросить, а его содержимое переложить в дорожную сумку: начиналась самая опасная часть моего путешествия, а лишняя тяжесть быстрым ногам не в радость.

* * *

Я снял номер в скверной маленькой гостинице в лондонском пригороде. Домишко, в котором она разместилась, был образчиком викторианской замшелости. Хозяин кичился тем, что в домишке во время войны находились разведчики, сумевшие победить немецкую «Энигму» – хитрую шифровальную машину подводного флота. Послушать хозяина, так именно в его клоповнике и свершилась победа. «За историю» хозяин драл лишних двадцать фунтов, зато на мой паспорт он даже не взглянул – слишком хорошо я знал эту историю про шифровальщиков, поддержал разговор, усыпил его бдительность, если она вообще была в этом толстяке, обладателе самодовольной физиономии и огромной, похожей на тыкву лысой головы, усыпанной веснушками.

– Сейчас мало кто интересуется тем временем, сэр. Вы, я вижу, человек начитанный. У меня такие часто останавливаются. Позвольте, я угадаю ваш род занятий? Вы учитель? Не отпирайтесь, я по глазам вижу, что попал в самую точку.

– Почти. Я был наставником в Кембридже. Развелся с женой и сейчас вот думаю подыскать себе что-нибудь в Лондоне, – вдохновенно сочинял я. – Но сперва отдохну немного, ведь нигде нет такой прекрасной осени, как у нас в Англии. Осенние прогулки, вот что нужно мне сейчас больше всего. Нервы после развода требуют покоя. Поэтому вы меня будете видеть лишь за завтраком и поздним вечером, остальное время планирую созерцать окрестности.

– Может быть, вам понадобится велосипед? У меня тут есть один, почти новый.

– О нет, я привык ходить пешком. Или ноги, или колеса, но больше двух, так надежнее.

– Вон оно как. Не поймешь вас, ученых людей.

– Дружище, когда человека понимаешь сразу – это значит, что он не очень умный собеседник.

Хозяин рассмеялся:

– Вот теперь я точно уверен, что вы ирландец по крови. Только вы, ирландцы, можете так заковыристо разговаривать.

Мне хотелось сказать ему «вам видней», но я плеснул на мельницу его самодовольства, подтвердив, что мать моя была ирландкой. Чего не придумаешь для хорошей легенды.

Комнатка была маленькой, угловой. Метров девять, не больше. Кровать, стул, стол, за тщедушной перегородкой совмещенные удобства. Первым делом я отодвинул квадрат подвесного потолка и спрятал футляр с полонием, затем, не снимая ботинок, лег на кровать и принялся думать, с чего можно начать.

«Кэмел» и «Столичная»

Эта вечеринка в Ноттинг-Хилл была похожа на тысячи подобных сборищ. Все прочие, которым вход на подобные вечеринки заказан, узнают о них из специализированных изданий, объединенных общим названием «глянцевые журналы». Журналишки – мерзость, журналистишки, в них пописывающие, – мерзость в квадрате, те, о ком пишут журналистишки, – мерзость в степени «бесконечность». Это кучка прохиндеев, мерзавцев и подлецов, отпетых жуликов и спесиво-надменных бабенок в открытых, расшитых блестяшками платьях. Прохиндеи и мерзавцы, сумевшие вытащить из мутной воды садок золотых рыбок, пили шампанское и коньяк, перекидывались репликами, содержащими многозначные цифры, рассуждали о контрольных пакетах и новых предметах роскоши, приобретенных ими, чтобы кичиться перед себе подобными. Между группками прохиндеев сновали юркие дамы, чьи затянутые в блестящую ткань тела придавали им схожесть с рыбами. То были одинокие по той или иной причине особи женского пола, стремление которых поудачней пристроить свои прелести никогда не вызывало противоречий в обществе, ибо всяк старается для себя, любимого, живем один раз. Так не наплевать ли, что рядом прохиндей, когда он богат и щедро дает тратить «на шляпки»? Помимо «одиночек» возле прохиндеев отиралась светская обозревательница с псевдонимом Беата Геккель, специально ради такого дела прикатившая из Москвы и постоянно шикающая на таскающегося за ней, словно на привязи, фотографа. Публику, собравшуюся в честь презентации модной художницы, считающейся законодательницей тенденций, госпожа Геккель отлично знала, и ее узнавали, приветствовали кивком головы, позволяли некоторое время стоять рядом, роняя специально для нее пару никчемных сплетен, годных для опубликования в журналишках, с которыми Геккель сотрудничала. За это ей платили деньги, бесплатно кормили в ресторанах, одевали в некоторых доморощенных модных домах. У Геккель были накачанные силиконом губы, немного расплывшаяся талия и легкомысленный взгляд на вещи, словом, она была в своей стихии, она была счастлива. Настоящее ее имя было Оля Герасимова, но для светского общества оно звучало чересчур примитивно или, как обычно говорят медийщики, «не в формате».

Официально вечеринка называлась «коктейль-пати крейзи арт», неофициально же сами участники называли ее «бал эмигрантов», хотя таковых среди присутствующих было примерно половина на половину. Не-эмигрантскую половину представляли счастливые владельцы английской недвижимости, не порвавшие с родиной. Большинство мужчин медленно двигались от картины к картине, некоторые пытались понять что-то в манере модной художницы, но это было нелегко. Художница, по собственному признанию, и сама «не понимала подчас, что она нарисовала», особенно когда работала ночью, а смотрела на портрет или пейзаж днем. Иногда она меняла названия своих картин. Так «Осень в Фонтенбло» стала «Ужином при лампе с шагреневым абажуром», «Туфелька» превратилась в «Автобус на Кейптаун», «Рыночная торговка» в «Игуану» и так далее. Ожидать, что простые смертные хоть что-то поймут в таком творчестве, было бессмысленно, но художница была женой одного весьма влиятельного прохиндея, и все называли ее мазню новым словом в искусстве. Подобных «творческих» жен это общество порождает регулярно. Помимо хозяйки студии среди присутствующих была замечена супруга известного рейдера, которая вздумала стать писательницей. Ее история сама по себе просилась на бумагу в форме если и не романа, то по крайней мере фельетона. Здесь все не ограничилось только псевдонимом, супруга рейдера изменила имя и вместо Любы стала Юдифью. Рейдер был влюбчивым иудеем, лишенным предрассудков, но поскольку он занимал некую ступень в общественной российско-еврейской иерархии, то не мог позволить кому-либо при случае попенять ему на гойскую жену. Люба прошла через соответствующую процедуру, приняла иудаизм, а так как фамилия рейдера была не слишком благозвучной с точки зрения массового российского читателя, то Юдифь в качестве псевдонима взяла себе ее сильно обрезанный вариант и сделалась писательницей Юдифью Луцкой. За небольшой гонорар она наняла двух «негров» – студентов литературного института, и благодаря колоссальным вложениям в собственную раскрутку продала несколько сотен экземпляров своего дебютного романа. Остальное раздарила знакомым.

Еще одним примечательным персонажем того вечера был Марк Курвман – крупнейший оптовый продавец и российский импортер всевозможного зеленого змия. Помимо того, что он ввозил в Россию коньяки, виски, ликеры и вина известнейших марок, что, в общем-то, у любителей качественного спиртного не может не вызвать положительного отношения, господин Курвман решил собственноручно внести свою лепту в дело спаивания населения и создал водку, которую, особенно не задумываясь, назвал собственной фамилией. Создал и создал – хотя этот глагол, который больше подходит к литературным произведениям, картинам, скульптурам, мало применим к водке, бесцветной смерти в красивой фигурной бутылке. Однажды по случаю поступления «Курвман особой» в продажу ее отец-создатель собрал в московском ресторане «Узбекистан» общество торговцев и прочего имеющего отношение люда. Интеллигенцию представляли какие-то актрисы из программы «Аншлаг» и кто-то еще не из этой программы. Презентацию открыл ряженный в великого российского императора Петра Алексеевича двухметровый детина. Он пропел господину Курвману «многая лета». Комментировать тут, как говорится, нечего.

Для Вики присутствие на подобных мероприятиях было ее обычной работой. Подслушивать, анализировать, запоминать. Из любой мелочи, любого незначительного на первый взгляд слова собирать для своего хозяина мозаичный портрет будущей жертвы. На вечеринках ее лицо давно примелькалось, с ней охотно разговаривали, женщины делились сплетнями, мужчины оказывали недвусмысленные знаки внимания. К ней давно привыкли, для всех она была своей, «в теме», девочкой. Феликс обычно отпускал ее в свободное плавание среди гостей, а сам весь вечер разговаривал с двумя-тремя приглашенными, никогда не меняя состава компании. Сами того не зная, его собеседники могли считать себя в относительной безопасности: таких Феликс не трогал, чтобы всегда оставаться вне подозрений. Обладая диковинным зрением, он, глядя прямо в глаза компаньону, ухитрялся замечать все, что происходило по сторонам. Его феноменальная память физиономиста мгновенно фиксировала появление нового лица в этом обществе, где все давно знали друг друга. Вот так же однажды он обратил внимание на Антона Тясто, сбежавшего банкрота, главу по официальным данным инвестиционного фонда, а просто, как говорится, по жизни – обыкновенной пирамиды, лохотрона для дурачков. Ну где вы видели «гарантированные сто процентов годовых»? Когда играешь в такие игры, то главное вовремя снять кассу и вскочить на подножку нужного трамвая, вот так-то. Тясто не стал повторять судьбу дурака всея Руси Мавроди, он просто тихо, когда ничто еше не предвещало бури, ушел в отпуск и уехал в Одессу. В Одессе сел на круизный теплоход, в Лондоне сошел на берег. Ничего сложного. Дальше нехитрая процедура покупки недвижимости и получения вида на жительство, затем обретение вожделенного статуса диссидента и политического беженца. Затем вход в местное высокое общество себе подобных, легкая жизнь и… откровенная беседа с Феликсом, после которой Антон понял, что жизнь с быстро нажитым состоянием вовсе не так волшебна и удивительна.

Для «прописки» господин Тясто решил всех удивить и закатил ужин на сто двадцать персон в стиле «рич мэд рашн».[23] Один из лучших лондонских рестораторов сам отправился в Париж за свежайшими устрицами и лангустами, нежной спаржей, пикантными артишоками. Из Баку доставили откормленных на высокогорных пастбищах барашков, речных форелей, изысканные восточные пряности. Из Астрахани, контрабандой – гигантских осетров и стерлядь. Одна из местных пекарен спешным порядком освоила рецепт знаменитых слоеных расстегаев. Шеф-повар московского ресторана «Ермак», что в Мневниках, специально вылетел в Лондон обучить местных кудесников готовить суточные щи и рассыпчатую гречневую кашу для утреннего опохмела. Рустам Тарико – алкогольный магнат и самого Антона дорогой товарищ, воистину удружил, распорядился изготовить специальную, эксклюзивную партию водки с плавающей на дне золотой царской «десяткой», причем «десятки» господин Тарико пожертвовал из собственной коллекции монет, одной из лучших в мире.

У Тясто была идея предложить три национальных кухни – кавказскую, французскую и русскую, чтобы в помине не было никакой овсянки, бекона, пудингов и ливерной требухи – этих ужасных примет кухни английской, как известно, худшей в мире. Был выбран интерьер древнеримского форума: фальшивые колонны, затемненные уголки, арки, по стенам редкие электрические симуляторы факелов. В центре, полукругом, столы, глубокие кресла обиты красным лавовым шелком, с потолка свисают гирлянды живых роз из Португалии. На столах громадные заиндевевшие хрустальные садки с белужьей икрой, былинные астраханские рыбины на серебре, разноцветное муранское стекло фужеров. Десять тысяч свечей в золотых канделябрах – свет их дробился в кристаллах аквариумов с драгоценными китайскими рыбками. Ими также предполагалось закусить поутру. Антикварные тяжелые вазы с изыскан-ной фруктовой экзотикой. Возле каждого из ста двадцати приборов, под салфетками, ждали дорогих гостей ценные подарки: дамам – бриллиантовые легкомысленные бабочки, мужчинам – золотые сигарные хьюмидоры. Поочередно музицировали скрытые за декорациями оркестры, исполнявшие аранжировки попсово-народных песен. На стенах гигантские плазменные панели с постоянной трансляцией лучших мировых регат – отрада для гостей-мореманов. На аперитив предложили шампанское пятьдесят восьмого года и пельмени с гусиной печенкой. Гости были поражены, очарованы, одинокие дамы вились вокруг господина Тясто жужжащей стаей, а Феликс, быстро подсчитав, что стоимость ужина – где-то около двух миллионов, решил получить с хозяина торжества не менее пятидесяти.

При личном знакомстве и последующей беседе господин Тясто проявил было строптивость, граничащую с непониманием остроты момента:

– А чего мне бояться? Вас, что ли? Вы кто такой вообще?

Феликс посмотрел на него тем взглядом, каким обычно смотрят на ребенка, сказавшего милую глупость:

– Меня зовут Феликс. Я хозяин фонда, в который все проживающие на территории Великобритании выходцы из России обязаны делать взносы. Вас что, еще не просветили на этот счет?

– Нет. Что это за фонд? Каковы дивиденды? Во что вы инвестируете? Я могу ознакомиться с бизнес-планом?

– Дивиденды? Основным дивидендом является ваша спокойная жизнь, дорогой Антон. Собственно, в нее вы и инвестируете.

– Иными словами, это что? Рэкет? Я полагал, что здесь я не столкнусь с подобным, – Тясто пытался выглядеть спокойным, уверенным в себе смельчаком, но холодок по спине и ватные ноги обрекли эту попытку на провал.

– Антон, я совершил ошибку. Знаете, в чем она? В том, что я не объяснил вам главного. У нас здесь общество, диаспора. У каждой диаспоры есть задачи, главная из которых – поглубже врасти в эту новую землю. Так, чтобы никто, ни одна паскуда не смогла выдрать нас отсюда, – Феликс сжал кулак и рванул воображаемое растение из воображаемой земли. Отдышался и, уже успокоившись, продолжил: – А на это нужны деньги. Это понятно? Можете считать, что мы сейчас обсуждаем размер вашего обязательного членского взноса.

– Обязательного? Но что мне мешает отказаться платить какие-то дурацкие взносы?!

Феликс прищурился и стал похож на калмыцкого хана.

– Желание жить спокойно. Даже больше того, просто желание продолжать жить. Вы слышали о китайских триадах? Любая этническая группа в чужой стране платит за собственную безопасность, иначе не может быть. Вы только что на моих глазах выбросили на ветер пару миллионов. Деньги, которые через несколько часов переварятся в желудках ваших гостей и будут спущены в унитаз. Я говорю с вами о средствах, которые пойдут на подкуп чиновников, полиции, создание русского центра, да мало ли на что! Мы пришли в эту страну, мы никуда не уйдем, мы хотим уважения, а оно недешево стоит.

Тясто почувствовал, как холодок прошел, а мышцы ног вновь обрели силу. Не может быть, чтобы здесь, в Англии, какой-то Феликс ощипал его, как курицу. Не выйдет!

– Иными словами, вы хотите сказать, что я прибыл в новое общество и должен жить его законами, правилами, одно из которых – платить вам взносы?

Феликс кивнул.

– В таком случае считайте меня изгоем. Мне гораздо спокойнее ничего никому не платить и существовать вне вашей – как ее там? – вашей долбаной диаспоры.

Феликс, который собирался было прикурить от стоящей рядом на столике свечи, замер, молча отбросил сигару, встал и, не прощаясь, вышел. Снайпер застрелил Антона Тясто утром следующего дня через окно столовой его дома на улице Пробки в Мэйфэр.

* * *

Феликс лукавил, играл, подлец, очередную свою роль. На самом деле в том, что он говорил, была искринка правды – он выдавал желаемое за действительное. Феликс и впрямь не прочь был стать кем-то вроде папы римского для эмигрантов, но нельзя стать папой в обществе, где лишь одни кардиналы и каждый считает себя ничуть не худшим претендентом на тиару, чем ты сам. Лондонских поселенцев, полагавших себя чуть ли не особенной, над всеми стоящей аристократией, было трудно «нагнуть». У многих за плечами было прошлое, ничуть не менее сложное, чем у Любителя Сигар. Эти люди, знающие жизнь, исследовавшие ее геологически, послойно, не часто поддавались банальному шантажу или мошенничеству. Феликсу приходилось заметать следы, убирать несостоявшихся дойных коров, так ничего с них и не выцедив. Жесткими действиями он рассчитывал сделать последующих посговорчивее, но хотя его расчет на то, что никто не станет прибегать к услугам полиции, оказался верен, в остальном все обстояло не в пример хуже. Англия славится своими частными детективными бюро, которые в состоянии обеспечить состоятельному клиенту качественную охрану на всех уровнях – как физический щит, так и аналитический центр со своей контрразведкой. Это наследники старинных европейских фамилий жили беспечно, чувствуя свою правоту владения нажитым предыдущими поколениями. Наши бежавшие от решетки граждане с шальными, быстро сколоченными состояниями не расслаблялись, ожидали неприятностей в любой момент, страх потери держал их в форме, и необходимо было лишь что-то очень громкое, чтобы сделать их мягкими, податливыми, растерянными. Вот тут бы Феликс не оплошал, но подходящего случая не было, а комбинировать такое самостоятельно он не решался. Поэтому Вика по-прежнему «плавала» на светских сборищах, ловила нюансы и приносила их Феликсу в его личную коллекцию. Чем-то можно было воспользоваться сразу, как в случае с той похотливой банкиршей, большинство же информации сортировалось по личным делам эмигрантов-толстосумов. Это был задел на будущее, на тот случай, который известен каждому злоумышленнику под именем «фарт».

* * *

Вечеринка с художественным уклоном закончилась глубоко за полночь. Вика снимала квартиру в Вест-Энде: довольно далеко, чтобы идти пешком, но в тот поздний час автомобиль ждал ее напрасно. Она отпустила машину, сказав, что хочет пройтись. Встреча с Феликсом в ее планы не входила, она не услышала ничего интересного. Как ни старалась, передавать хозяину было нечего. Ограничились сухим телефонным разговором в стиле «да-нет».

Домой идти не хотелось, там было пусто, лишь ветер шевелил легкие шторы, искажая лунную тень на полу. Вика знала один паб, все достоинство которого было в том, что он работал до утра, следовательно, напиться в нем можно было практически в любое время. Туда она и завернула. Забившись в угол, заказала себе водки. В душе было пусто, хотелось выть от этой пустоты, вакуум требовал срочного заполнения. Водка была невкусной, обожгла гортань, облегчения не принесла, а вместо этого лишь сделала восприятие мира суицидальным. Вика в отчаянии уронила голову на скрещенные руки:

– Блядь, да что же со мной такое?! – вслух, негромко, для самой себя, все равно никто ничего не поймет, вокруг лишь неясные тени. Людей ли? Полно, какие они люди? Разве поймут они ее, птичку русскую, которой подрезали крылья на этом гребаном острове? Никуда ей теперь нет дороги, так и сдохнет здесь.

– Мама, – сказала Вика и, пугая близкие слезы, выпила.

– Папа тебе не подойдет? – она с удивлением вскинула голову и увидела сидящего перед собой мужика. В том, что это именно мужик, а не сэр, мистер, мсье, сомнений не было. Потому что у него взгляд был, как у мужика. Настоящий такой взгляд. Свой. Русский.

Вика была уже пьяна, но не до такой степени, чтобы отнестись к внезапному появлению мужика как к чему-то само собой разумеющемуся. Первой мыслью ее было – это какая-то очередная каверза Феликса, но что-то в мужике подсказало ей: у такого человека с ее хозяином не может быть ничего общего. На туриста он тоже не тянул, слишком уверенно вел себя, словно жил здесь не первый год, но и на эмигранта при этом похож не был. Вика, даром что выпивши, психологом была первоклассным – издержки профессии, куда ж без этого, – но ее обычно не дающая сбоев интуиция на сей раз пристыженно молчала. Ей стало любопытно, а любопытство для женщины если и не первейший враг, то во всяком случае не друг – это уж будьте уверены.

– Вы кто такой?

– Павлик я, – мужик протянул ей через стол руку. Ладонь у него была крепкая, пружинистая, передавала силу тела, и в то же время, ответив, Вика почувствовала, что ей отчего-то не хочется выпускать его ладонь, настолько приятное ощущение рождало это застольное рукопожатие.

– Ну, раз ты Павлик, то я Викусик, – Вика отпустила его руку, но продолжала смотреть в глаза. Мужик обаятельно улыбался и взгляда не отводил.

– Что ты тут делаешь, Павлик? Хотя извини за глупый вопрос. Что можно делать ночью в кабаке, если не заливать свои печали? Скажи, тебе грустно?

Вика сама от себя не ожидала такой словоохотливости. Обычно она не знакомилась в заведениях и сразу отрезала по живому, но сейчас, наверное, звезды на небе выстроились каким-то особенным образом. Ей очень хотелось выговориться, хотелось, чтобы кто угодно, да вот хоть этот Павлик, ее выслушал.

Мужик посуровел, задвигал под кожей желваками, спросил:

– Тебе нравится, когда двигают желваками?

– Нет.

– Ты считаешь таких придурками?

Она рассмеялась:

– Вообще-то, да.

– Что у тебя в стакане?

– «Столичная».

– Ностальгируешь?

– Нет, просто хочу убраться. Тупо. В полное дерьмо, – она пошарила в сумочке, зная, что там нет сигарет. – Ты куришь?

Он молча вытащил из кармана «Кэмел» без фильтра, щелчком снизу выбил из пачки сигарету, протянул ей.

– Термоядерные. Тебе не поплохеет?

– Ты же меня спасешь?

Он развел руками:

– Рядом с моей берлогой есть химчистка, так что если ты обгадишь мне пиджак, я смогу это пережить.

Вика закурила, зажмурилась, когда крепкая затяжка пережала ей горло, затрясла головой, не в силах выдохнуть. Наконец ей это удалось, и она кинула едва начатую сигарету в пепельницу:

– Господи, лучше я не буду сегодня курить. Скажи мне, только честно… Скажешь? Ты думаешь, я прошмандовка?

Он изумленно взглянул на нее:

– А как же?! Иначе с какой стати я стал бы к тебе подкатывать? Ты принадлежишь к самому восхитительному женскому типу: абсолютная распущенность при наличии крепкого внутреннего стержня. Мне только такие и нравятся. У меня жена была такая же.

– Была? Что с ней?

– Она БЫЛА. Какая кому теперь разница, что с ней? – Он огляделся вокруг так, словно попал в этот паб только что, свалившись с потолка. – Мерзко здесь. Ненастоящее все. Пойдем, Викусик, отсюда куда-нибудь.

– Куда?

– Куда глаза глядят. Какая разница, где напиться?

– Тогда пойдем ко мне, – она помедлила. – Только знаешь… Хоть я и это самое, но нельзя ли тебя попросить не лапать меня, хотя бы до тех пор, пока мне самой не захочется снять с тебя брюки? Поговорить хочется, а ненужного перепихона в моей жизни хватает.

Павел встал, достал из кармана мятые бумажки, кинул на стол.

– Наговоримся. Только не звони утром в полицию. Я с ними не дружу.

– Я тоже, – Вика подошла к нему и задрала голову, она еле доставала ему до плеча. – Поцелуй меня, – поймала его вопросительный взгляд, – я так хочу…

Он не стал ее целовать сразу. Вместо этого уткнулся головой в ее волосы и замер.

– Что с тобой? Ты меня нюхаешь?

– Твои волосы пахнут луговыми травами. Это не парфюм, это твой естественный запах, и он прекрасен.

Он поцеловал ее:

– А губы пахнут хорошим фир ля пип.[24]

– Тьфу, дурак какой редкий.

– Понимаешь по-французски?

– Еще бы. Я жутко культурная пропащая девка. Майн либхер, вас вильст ду нох мер?[25]

– Еще и Пастернак… Я чувствую себя как Сен-Жюст накануне девятого термидора.

– Офигеть. Тогда все мужики ходили в таких белых панталонах в обтяжку. Говорят, что накануне девятого термидора панталоны Сен-Жюста пошли коричневыми пятнами на заднем, так сказать, плане.

– Дай-ка я тебя поцелую, умница ты моя. Честно признаюсь, не ждал от тебя. Не ждал, что мы окажемся настолько на одной волне.

– А мне показалось, что сейчас будет попытка померяться членами.

– Чем?

– Членами. Мужики же очень любят померяться. Причем им порой все равно, что перед ними женщина. Вот клянусь тебе, если бы ты оказался таким, то я бы приравняла тебя к двигающим желваками и ушла.

– Но я же не такой?

– Нет, поэтому я тебя сама поцелую.

Они гуляли. Очень, очень долго. Она сказала, что замерзла, он предложил свою куртку. Перед Тауэрским мостом им перебежал дорогу черный кот, но они сказали друг другу, что плевать хотели на суеверия, и зашипели на кота так, что он, бедняга, припустил что есть мочи и провалился в какую-то отдушину. Любовались с моста отражениями Лондона в черной воде Темзы. В магазинчике, где пакистанцы торговали порножурналами, сигаретами, алкоголем и длинными итальянскими сэндвичами, они купили плоскую бутылку «Тичерс», которую Павел любовно назвал «маленькой», и она помогла им некоторое время не замечать холода осенней ночи. На Трафальгарской площади они выпросили скейт у каких-то вечно там ошивающихся малолеток, и Вика бесстрашно вытворяла на этом скейте форменное сумасшествие, тем раззадорила Пашку (она уже давно вовсю называла его так), и он, куражась, сам взгромоздился на скейт. Тут же упал, ударился лбом и разбил «маленькую» с остатками учительского виски. Она предложила ему зализать рану на лбу, словно собачонка, он обвязал голову платком и стал похож на пакистанца из магазинчика с длинными итальянскими бутербродами. В баре «Новотеля» они пили айриш-кофе – его особенно любила Вика. Они встретили рассвет, сидя на постаменте памятника королеве Виктории возле Букингемского дворца.

– Скажи мне, как ты обычно любишь?

– Ты имеешь в виду мои плотские таланты?

– Ни хрена я не это имею в виду. Я спрашиваю, как? Ну, понимаешь? Как – значит, ну… что ты чувствуешь?

– Знаешь Мирей Матье? Прекрасная французская певица. Ты заметила – у них нет плохих певиц? Мирей однажды спела нечто волшебное под названием «Пардоне муа». Когда у меня долго не бывает женщины и когда я прокручиваю себе эту песню по такому, знаешь, внутреннему плееру или просто слышу ее по радио, то мне всегда хочется представить себе, что я у кого-то вот так же неистово прошу прощения.

– И как? Получается?

– Нет… Поэтому я больше стараюсь эту песню не слушать. Она для меня как последний, самый желанный недопитый глоток, которого не хватило, чтоб было совсем хорошо. И все из-за того, что без женского образа впечатление не закольцовывается. Понимаешь ты меня?

– Да-а-а, – тихо произнесла она и прижалась к нему. – Значит, для тебя любовь – это возможность просить прощения? Ты извращенец.

Он хмыкнул:

– Да никакой я не извращенец. Я правда решил, что ты меня поняла. Я имел в виду страсть, когда двое постоянно на лезвии ножа. Это никогда не продолжается долго, но остается в памяти на всю жизнь. Давай-ка поменяем тему. О! Я вижу, ты собираешься прямо здесь и заснуть?

– У меня закрываются глаза, ты такой большой, сильный. Отнеси девочку в кровать. Отнесешь?

– Девочке лишь надо назвать адрес кровати таксисту. Она сможет это сделать?

– Сможет. Только это. И больше ничего.

Из такси он вытащил ее на руках спящую. Разбудить ее не было никакой возможности, похоже, Вика не притворялась, она действительно спала. Он уложил ее на кровати в спальне, раздевать не стал. Сам обошел всю квартиру, хотел было пристроиться на диване, но потом, видать, передумал. Вышел и тихо прикрыл за собой дверь.

Очутившись на улице, еще совсем утренней, не проснувшейся, он решил пройтись. Улица была маленькой, вдоль дороги вплотную друг к дружке замерли автомобили. Их владельцы жили в таких же, как у Вики, трехэтажных домиках: по две квартиры на этаже. Где-то впереди, в отдалении, шумел большой город, а здесь было тихо, никакого движения. Когда он выдыхал, то его голова окутывалась паром, словно вершина горы облаками. Упали первые дождинки, и он поднял воротник, чтобы не налило за шиворот. Сзади послышались чьи-то быстрые, легкие шаги, он обернулся. Вика бежала за ним следом, не окликая, знала, что обязательно догонит. Он улыбнулся, развел руки, приглашая ее в свои объятья. Она добежала и уткнулась ему в грудь.

– Зачем ты ушел? Обиделся, что я не стала снимать с тебя брюки?

Он гладил ее по голове.

– Да нет же, глупая. Просто испугался, что ты сама прогонишь меня, когда проснешься. Похмелье любит уединение.

– А ты хотел вернуться? Потом?

Он мотнул головой.

– Почему?

– Не знаю. Может, потому, что я не верю в такие вот ночные встречи в пабах. То, что рождается ночью, с ней же вместе и умирает.

Она лукаво поглядела на него.

– Тогда правильно, что я тебя догнала. Видишь, я же никуда не исчезла.

– Мы так и будем стоять на улице? Дождь расходится. Небо раскандыбасилось, пошла моква.

– Прелесть какая! Откуда это?

– Со времен студенческих попоек в общежитии. Дождь и вправду усилился.

– А я и не заметила. Пойдем в дом. Будем отсыпаться и тюрить букаке.

Он удивленно уставился на нее:

– Будем что делать?

Она рассмеялась:

– Я объясню, когда сниму с тебя брюки.

* * *

…Они проснулись по очереди. Сперва он, осторожно сняв с груди ее руку, вылез из кровати, соорудил из полотенца, валяющегося тут же рядом на полу, набедренную повязку и босыми ногами прошлепал в кухню. Открыл холодильник, некоторое время изучал его содержимое. В холодильнике лежала половинка арбуза и французский багет. Больше, за исключением какой-то мелочи в виде пучка зелени осеннего окраса, в холодильнике ничего не было. Порезав багет кружочками, он подсушил их на сковородке, арбуз разделал на треугольники, все разложил на два овальных блюда, расставил тарелки, положил приборы. Вика появилась в кухне, молча налила себе стакан воды из чайника, с жадностью выпила.

– Сушняк? – он, положив локти на стол и подперев кулаками подбородок, наблюдал за ней. Кулаки мешали говорить, поэтому у него получилось «фуфняк».

– Я чувствую себя ужасно, – Вика говорила, отвернувшись, спина ее при этом вздрагивала точно при кашле. – Не смотри на меня, я похожа на зеленую рептилию.

– Я что-то не заметил. Садись завтракать. Пустой желудок похмелью не товарищ, – Павел ногой выдвинул из-под стола свободный стул. – Давай-ка.

– У меня ничего нет, – она все еще смотрела на стену перед собой, – я вообще почти ничего не ем дома.

– А я так не считаю. Что до меня, то я с удовольствием закушу этим арбузом с хлебом вместе. Так едят на Кавказе и в Астрахани. Вкуснятина. Попробуй.

Она повернулась, медленно прошла к столу, села.

– Я могу сварить кофе.

Ответить он не успел – Вика разрыдалась, закрыла лицо руками. Павел озадаченно уставился на нее:

– Милая, что с тобой такое?

После «милой» рыдания заметно усилились, Вика пыталась говорить что-то сквозь слезы, но ничего нельзя было разобрать. Наконец она усилием воли остановилась, отняла руки от припухших мокрых щек:

– Господи, какая же я несчастная! Ну почему?! За что?! Уже тридцать, а рядом никого. Жизнь, как у овчарки пограничной, на кого покажут, тому и глотку перегрызу! Вот что ты расселся тут?! В полотенце завернулся! Сейчас сожрешь арбуз, и потом что?! Трахнешь меня еще разок и отвалишь?! Да пошел ты!

Он оставался невозмутим. Терпеливо переждал истерику, подождал, пока ее силы иссякнут, и как-то очень по-доброму улыбнулся:

– Ты так хочешь, чтобы я ушел?

Она снова заревела:

– Да нет же. Конечно, нет! Просто я… я…

– Все, ни слова больше, – он выставил вперед ладонь, словно щит. – Сидим, жрем, как ты выразилась, арбуз. Потом – ты сама это предложила, а я и не против, – можно еще покувыркаться, сколько не жалко. Потом пойдем бездельничать… – Павел запнулся и хлопнул себя рукой по лбу: – О! Прости! Я ведь даже не спросил тебя, чем ты занимаешься. Может быть, тебе нужно идти куда-нибудь?

– Нет. Вернее, я не знаю. Мне могут позвонить в любую минуту.

– А ты выключи телефон, – простодушно предложил Павел. – Делов-то на копейку!

– Нельзя. Я жить хочу.

– Даже так, – лицо его посерьезнело и сильно изменилось. Он стал напоминать нахохлившегося филина: внимательные глаза, крючковатый нос, губы вытянулись в узкую нитку. – Расскажи мне.

– С какой стати я должна что-то рассказывать? Нет, прости меня, ты… вернее, я не так выразилась. Дура я! Это мои проблемы, Паша. Мои, понимаешь? Я не знаю, чем занимаешься ты, мне это даже не интересно. Мы знакомы-то сколько? Сутки? Меньше даже. Вот и тебе незачем знать…

– Смени пластинку, Вика. Папа пришел, папе можно рассказать все без утайки. Не будь самонадеянной, все твои печали написаны у тебя на лбу. И это вовсе не от того, что ты не можешь владеть собой, просто ты на пределе находишься. Еще чуть-чуть, и ты сорвешься, а тебе, судя по всему, нельзя. Кое-кто не обрадуется, не так ли?

– Кое-кто, – глухо повторила она, – да. Он не обрадуется. Сволочь. Он никогда ничему не радуется. Просто не умеет. Знаешь, – она тяжело вздохнула, – если ты спрашиваешь просто так, из любопытства, то я тебе расскажу. Без имен, разумеется. Это же и моя история тоже.

– А если не просто из любопытства? Если мне нужна эта история в полном ее виде, с именами, что тогда? Ты сказала, что не знаешь, чем я занимаюсь. Это замечательно. Значит, мне еще далеко до последнего края, когда в глазах написана автобиография с несчастливым концом. Я занимаюсь обеспечением внешнего долга нашей с тобой забавной страны. Иногда она вспоминает, что должна тому-то или тому-то, и посылает меня, чтобы я уладил вопрос. У сволочи есть имя? («Мне-то оно известно, просто я хочу, чтобы ты первая произнесла его вслух», – подумал Павел.) Я не формалист, просто везде есть правила, даже в моем ремесле. Не качай головой, Вика. Встретив меня, ты встала на свой единственно правильный путь, и если все сделать правильно, ты будешь идти по нему еще много лет. А если сейчас оставишь все как есть, то я не дам за твою жизнь и арбузной корки.

– Ты говоришь так, будто ты мент. Странно. Ты на мента совсем не похож. Какая-то новая порода? Ну конечно! Вы же теперь вместо братвы, мафия в погонах. Я знаю, я от вас еле ноги унесла.

– Послушай, Вика, не оскорбляй профессию. Менты, они и так люди несчастные. Какая там «мафия»? Они у настоящей мафии в шестерках, и сбежала ты не от ментов, а от этой самой мафии. Ты сбежала, а я вот не успел. Поэтому три года просидел в тюрьме. Впрочем, мне и бежать-то было некуда. Так что насчет меня в качестве мента – это ты мимо горшка сделала.

– Ну, хорошо. Допустим, ты не мент, ты и впрямь не похож. Но получается, со мной ты встретился не случайно. Ты за мной что, следил?

– Чем хочешь поклянусь, но это чистая случайность.

* * *

…Я, конечно же, наврал ей. Какая там случайность? Я расположился в соседнем доме, вооруженный мощной фотокамерой без наружной вспышки, и снимал всех, кто входит и выходит из мастерской той самой художницы. Я и ее, Вику, снял раз, наверное, десять, если не больше. Когда начинаешь работать по-настоящему, всегда нужна большая фотоэкспозиция персонажей той среды, где предстоит начать и кончить дело. Потому что дистанционно работать нельзя, потому что рано или поздно очутишься среди всех этих представителей полусвета, мнящих себя высшим обществом, а они хоть и стадо, как любое другое человеческое сборище, но стадо особенное, специфическое. Тут главное не оплошать, когда надеваешь на себя чужую шкуру, словно волк тонко выделанную итальянскую овчину. Там, в доме напротив, я, стоя за штативом и нажимая на кнопку фотоаппарата, ожидал, когда появится именно она. Дождался и пошел следом, ибо она должна была стать для меня поводырем, нитью в лабиринте, Полярной звездой, магнитной стрелкой компаса, словом, всей той хренью, которая помогает медленной упертой черепахой ползти по финишной прямой. Если у меня не получится с ней, то придется все начинать заново, а это время, которого почти не осталось…

– Так ты назовешь мне имя, милая?

– Да. Мой кошмар наяву зовут Феликс.

Я напустил на себя задумчивость и, разумеется, как бы невзначай, обронил, что знавал в Москве одного Феликса. Неужели тот самый? Как его фамилия? Фамилии, конечно, совпали. Кто бы мог подумать?! И он здесь?! В таком случае я был бы весьма признателен, если Вика расскажет о его новой жизни. Зачем? Хочу нанести дружеский визит. Вот увидишь, Вика, он мне обрадуется. Нет, представлять меня не надо. Не знает ли она чего-нибудь такого, что поможет мне оказаться полезным для Феликса?

Вот что она рассказала.

Строитель и актриса

Некоторые звали его Микаэл. Те же, но за глаза, – Хромой Микаэл. Он ходил с тростью: после перелома шейки бедра нога стала короче, и он заметно припадал на правую сторону. Некоторые утверждали, что он настоящий, коронованный вор в законе, и здесь не ошибались: Микаэл был банкиром всего ингушского преступного сообщества, на уголовном жаргоне это называется «держать общак». «Общак» со временем так раздулся, что превратился в банк, нефтяную и строительную компании, многочисленную недвижимость, расположенную в обеих российских столицах. Микаэл, что называется, «обыстеблишментился»: в Швейцарии его прооперировали, вытянули короткую правую ногу, он почти перестал хромать – от палки, во всяком случае, отказался. Избрался в Думу от какого-то там затерянного в туманности Андромеды федерального образования, купил себе должность главы думского комитета. Дела созданного на основе «общака» холдинга ракетой взмыли вверх. Ушли в прошлое смутные девяностые, наступило время респектабельно расстегнутых воротников рубашек, полосатых костюмов и тикающих безделушек из платины с чилийскими бриллиантами. Из «законника» бывший хромой превратился в магната, воротилу, монстра недоношенного российского капитализма – обрюзгшего и разжиревшего на украденной государственной собственности. Триумф Микаэла продолжался недолго, начали работать вертикали, вчерашняя славянская братва объединилась по партийному признаку, захватила власть и стала «жать черноклювых». Микаэл на тот момент владел не самой последней по размеру нефтяной трубой, в партию заносил мало, его тянул на дно откровенно уголовный менталитет. Ретушировать факты боевого прошлого стало невозможно, осмелевшие газетчики раскрасили его биографию кричащими цветами. Вообще решено было Микаэла по-взрослому прессануть.

Приказано – сделано. Механизм запущен. Армия адвокатов уничтожила право на апелляции к закону, который в России что дышло. И Микаэл, как ни старался, не смог повернуть, чтобы иначе вышло. Его акции свалили, организовали массовую скупку через подставные брокерские конторы, а на остальные просто наложили арест. Микаэл испугался, но жадность подсказала ему неверный ход. Потеряв ферзя, он с упрямством утопающего двинул вперед оставшиеся пешки. Это вызвало ярость настолько чудовищную, что сына Микаэла, молодого наследника таявших отцовских миллиардов, отравили мышьяком. Он скоропостижно скончался на руках у безутешного отца, и после смерти любимого отпрыска тот, подписав все требуемое, был беспрепятственно отпущен из России на все четыре стороны. Само собой, ветер новой жизни прибил Микаэла к туманным берегам, а заодно с ним и сундук с компенсацией, полученной Микаэлом за переданный государству «общак» и жизнь единственного сына. Наверное, кто-то пожалеет хромого Микаэла, но жалеть его особенно не за что. С мерзавцами надобно поступать как с мерзавцами, тогда они становятся податливы, тогда они начинают что-то понимать. И Микаэл понял. Не стал и пытаться просить что-то вернуть у выблевавшей его страны. В Англии он начал все сначала.

Поразмыслив о том, кем бы ему стать в этой новой, как снег на голову упавшей на него жизни, Микаэл решил вложиться в африканские золото и алмазы. Оставшиеся в Москве соратники вышли на маститого военного геодезиста, тот, разумеется, небескорыстно, поделился данными спутнико-геологической разведки. Мир задыхался в тисках инфляции, на биржах Лондона и Уолл-стрит царила растерянность, спекулянтов лихорадило. Их молитва, обращенная к золотому тельцу Бродвея, состояла из алчных прошений об обретении нового способа заработать, вложив зыбучий долларовый песок все равно во что. Телец был милостив, и, несмотря на то что деньги начали стремительно обесцениваться, цена унции золота уверенно пошла вверх. Золотые копи Танзании, запечатленные на космических фотографиях, ждали хозяйской руки. Микаэл вылетел в танзанийскую столицу Додому и прибыл в президентский дворец, имея твердое намерение получить исключительные права на разработку золотых жил и кимберлитовых трубок. Визит готовился в обстановке строжайшей секретности, и для Микаэла крайне неприятным сюрпризом стало появление в президентском дворце московского строительного короля Андрея Бахара. Военный геодезист оказался предприимчивым человеком: он предложил Бахару данные спутниковой разведки в день продажи их же людям Микаэла, и Бахар оказался проворнее. Оба комбинатора столкнулись в дверях президентского кабинета.

– Мика, ты ли это? А где же твоя палочка?

Если бы Бахар не был Бахаром, не стоил бы двенадцать миллиардов и не знал весьма и весьма гипертрофированно уважаемых людей, то Микаэл задушил бы его собственными руками прямо там, во дворце президента Квбеки. А так пришлось лишь побелеть и, стиснув зубы, промолчать.

Президент Мганга Квбеки – антрацитовый и блестящий, упакованный в бежевый френч эпохи сталинских чисток, любимую униформу диктаторов всех времен и народов, – сидел за столом и пил из высокого хрупкого стакана ледяной тыквенный сок, с хлюпающим шипением втягивая его в себя через коктейльную соломинку. На Микаэла он посмотрел равнодушно и не сразу предложил тому сесть. Униженный дважды в течение минуты горячий сын ингушского народа в какой-то момент даже испугался, что его порвет изнутри собственная ярость. Сдержаться стоило нечеловеческих усилий. Он сел без приглашения, чем нарушил протокол, и по лицу танзанийского божества пробежала… Что может пробежать по лицу белого человека? Правильный ответ – тень. А по лицу негра? В общем, по лицу Квбеки то самое и пробежало, и оно не было добрым знаком. Он рывком поднялся из-за стола, произнес что-то по-своему, переводчик испуганно вжал голову в плечи и переводить ничего не стал.

– Господин президент, я бы хотел поговорить с вами о деле. Речь идет о шестидесяти гектарах земли в пяти километрах от озера Танганьика, на которую я хотел бы, с вашего всемилостивого соизволения, оформить аренду с правом эксплуатации и добычей полезных ископаемых, – начал было Микаэл, но Квбеки прервал его демонстрацией крупных, как куски рафинада, зубов. Улыбнувшись, он ответил, что только что подписал указ, в котором право на аренду участка получал Бахар. При этом Квбеки подошел к окну и любовно поглядел на стоящий внизу белый «Роллс-Ройс», подарок Бахара ему, президенту, «в качестве свидетельства добрых намерений и крепчайшей дружбы между народами».

– Пока мистер Бахар жив и здоров, – произнес президент Квбеки, все так же глядя в окно, – я не имею права передать участок никому другому. Таков закон, и он получил землю по заслугам.

Микаэл вынужден был убраться восвояси. По пути в Лондон он рвал и метал. С ним чуть было не случился гипертонический криз. Спустя несколько дней он встретился с Феликсом, с которым у него были кое-какие общие на тот момент дела, и поведал ему о своем фиаско.

– Клянусь, Феликс, я бы откусил ему голову! Но что я могу сделать, когда этот Бахар такой крутой. Мне до него не добраться, тем более, что я в Москве персона нон граната.

– Нон грата, – без усмешки поправил его Феликс. – В Москве до него, конечно же, добраться невозможно. Здесь хороши другие методы.

– Например?

– Убрать его за границей. Он ведь много ездит. Мало ли что может случиться.

Микаэл только рукой махнул.

– Это бесполезно. Его везде встречают, как государственного деятеля. Охрана не отходит ни днем ни ночью. А громко греметь – это тебе не на родине из гранатометов плеваться.

Феликс улыбнулся своей самой негодяйской улыбочкой и молвил:

– Что дашь, если твоего Бахара зароют в землю?

– Дам, что хочешь.

– Половину от той земли в Африке.

– По рукам. Считай, что добазарились. Только убрать его нужно будет чисто. Не то президент Квбеки может испугаться за свою черную задницу.

– Про это не парься, Микаэл…

Спустя месяц после этого разговора, состоявшегося в лондонском доме Микаэла, в Москве, в приемной высокопоставленного чиновника, Андрей Бахар познакомился с молодой, но уже известной актрисой Юлией Бироевой. Бахару тогда было немного за пятьдесят, голова его была преисполнена благородных седин, но бес в ребро по-настоящему еще не врезался. Увидев актрису, оказавшуюся в чиновничьих предгорьях по какому-то своему бытовому вопросу, Бахар немного подумал и влюбился. То была встреча из тех, о которых говорят: «Вот история мужчины и женщины, которая изменила его жизнь навсегда». Юля Бироева очень скоро сделалась любовницей Андрея, он проводил с ней все свободное время и даже не думал скрывать своих нежных чувств от окружающих. Роман строительного колосса и хорошенькой актрисы мгновенно возглавил хит-парад светских сплетен, опередив аналогичные истории лихой телеведущей и миллионера, который чуть было не сгорел в «Феррари», и разрыв владельца компании мобильной связи с некой дамой – обладательницей фамилии, делавшей намек на ее дальнее родство с вождем мировой революции. Бахар всерьез собирался развестись со своей старой супругой: они жили в разных местах, более того, на разных континентах, и общались с помощью адвоката.

Строитель и актриса придумали отправиться в предсвадебное путешествие на Маврикий. Роскошный отель Святого Жерома готовился принять их под свой гостеприимный кров. Референты Бахара начали оформление визита шефа и его прекрасной подруги за полтора месяца до намеченного события. Необходимо было согласовать целый ряд особенных условий, которые поставила перед отелем служба безопасности Бахара: этаж, на котором располагался номер молодых, оборудовался дополнительными камерами видеонаблюдения, в соседних номерах расселялись телохранители, в отеле вводилось специальное патрулирование местной полиции и еще многое в таком духе. Все предвещало Андрею и Юлии прекрасное времяпрепровождение, но ровно за месяц до намеченного визита в отель Святого Жерома устроилась на место горничной Сабина – высокая эффектная девица с хорватским паспортом. Подлинное имя Сабины было Дарья, или Даша – сестра-близнец Сергея и личный телохранитель Феликса. При приеме на работу она, как и положено, предоставила рекомендательные письма из известных отелей Европы, и никто не стал проверять ее документы тщательно. В конце концов, всего лишь горничная, какой с нее спрос? Справляется с уборкой, и прекрасно. К тому же внешностью девица отличалась изрядной, на местных жителей мужеска пола производила самое благоприятное впечатление, к обязанностям своим относилась добросовестно, и управляющий отеля оказывал ей недвусмысленные знаки внимания, на которые девица отвечала взаимностью. Даша за месяц изучила отель и могла ориентироваться на его территории с закрытыми глазами.

На земле наступил самый прекрасный месяц в году – май. Месяц надежды, сладостных ожиданий и любви. Утром второго мая важные гости из России, наконец, прибыли вместе с грудой чемоданов и большой свитой и расселились на шестом, последнем этаже. Влюбленная парочка заняла роскошный президентский номер с огромным панорамным балконом, откуда можно было наслаждаться видами Индийского океана и узкой белой полосы лучшего в мире песчаного пляжа. Потекли беззаботные дни, полные очарования природой этого восхитительного курорта для миллионеров, райской копии, великолепнейшего из уголков земли. Горничные работали посменно. Смена Даши наступила спустя три дня, в пятницу. Из президентского номера поступил заказ: розовое шампанское, салат из креветок с сердцевиной годовалой пальмы, черная икра и прочие гастрономические афродизиаки. Доставить его поручили официанту по имени Маник – он пользовался доверием охраны Бахара и обслуживал президентский номер с самого первого дня прибытия российских гостей. Официантом Маник был безупречным, вышколенным до наивысшей степени, свои обязанности выполнял безукоризненно, но имел лишь одну слабость, которая, впрочем, может быть вполне простительна. Маник очень любил высоких блондинок, а с того момента, как в отеле появилась новая горничная, он просто потерял голову. Целью его дальнейшего существования стало затащить красотку в постель, но та делила ее с управляющим, а официанту лишь изредка мило улыбалась, еще больше разжигая в нем похотливые желания.

Заказы в номер комплектовались в техническом, цокольном этаже отеля. Как правило, там присутствовал только обслуживающий персонал – несколько человек, постояльцы сюда не заглядывали. И вот когда Маник ожидал возле специального лифта, предназначенного только для персонала, прямо оттуда навстречу ему вышла красавица – предмет его вожделения. Она выкатила за собой тележку с набором горничной и улыбнулась официанту чуть более раскрепощенно, чем обычно, да к тому же еще и подмигнула ему! Уровень тестостерона в крови Маника немедленно превысил все допустимые нормы, он был готов броситься на нее, повалить на пол и овладеть ею прямо между своей и ее тележками, олицетворяя тем самым мудрое изречение о сверчке, который помнит о своем шестке. И горничная, судя по всему, вовсе не была против! Она сделала официанту знак следовать за собой, тот, позабыв про все на свете, потрусил за ней. Она завела его в какую-то комнатку, где хранились не то бумажные полотенца, не то маленькие бутылочки алкоголя для мини-баров в номерах, закрыла дверь изнутри и принялась развязывать свой кружевной передник… Маник был быстрым, словно кролик. Его можно понять, ведь он так долго терпел, что не смог контролировать себя. Впрочем, горничная оказалась тактичной дамой и, великолепно симулировав оргазм, подняла его мужское самолюбие, жарким шепотом сообщив, что он самый лучший, сильный, нежный, настоящий жеребец, ну и все в таком роде.

В то время как счастливый Маник постигал прелести дикой розы, столь удачно им сорванной, через главный вход отеля в огромные трехстворчатые вращающиеся двери вошел Сергей – второй близнец, и принес администратору тысячу извинений:

– Простите, мсье! Я вспомнила, что оставила открытым холодильник, моя квартирка совсем рядом, вот и решила без спросу отлучиться буквально на несколько минут, проверить, все ли в порядке.

Администратор шутливо погрозил ей пальцем:

– Знаю я твои «холодильники». Вон какой у тебя хриплый голос, небось, всю ночь ублажала патрона (он имел в виду управляющего отелем) и пила холодное шампанское.

– О, мсье… – «горничная» Сергей потупилась и густо покраснела, – я говорю правду.

– Ладно, ладно, – проворчал администратор, – ступай работать. Можешь пока не подниматься к себе на этаж, а постоять здесь, вместо меня. Мне надо отлучиться на пару минут, некому будет встречать гостей. Справишься?

– Разумеется, мсье! Спасибо за доверие!

…В комнатушке Маник надевал брюки. Даша выскользнула в коридор, огляделась – никого. Подошла к своей тележке, надела резиновые перчатки и по локоть запустила руку в содержимое тележки. Из-под коробок с пузырьками, флакончиками, порошками извлекла крохотный металлический футляр, открыла, достала стеклянную ампулу и надломила ее кончик. Еще раз огляделась, стремительно подошла к тележке Маника, сняла крышку с одного из блюд (кошерный холодный пирог-киш специально для Бахара), потрясла над ним своей ампулой. После того как закончила, аккуратно убрала осколки в тот же металлический футляр. Маник появился спустя минуту. На лице его словно поселилось блаженство.

– Когда мы сможем повторить, детка? Давай-ка сегодня вечером, мне не терпится вновь стиснуть твою крепкую попу.

– Непременно, – Даша ослепительно улыбалась ему, смотрела глазами влюбленной львицы, – сегодня вечером после смены.

Каждый из них пошел по своим делам – Даша в прачечную, официант в президентский номер, а Сергей, дождавшись возвращения администратора, незаметно покинул отель через черный ход. За это время Маник успел обслужить важных гостей и заработать хорошие чаевые.

Вечером следующего дня, сидя на балконе и любуясь закатом, Андрей Бахар ждал, когда Юля закончит вечерний туалет и они спустятся вниз, пешком прогуляются к морю, сядут на катер и поплывут на соседний остров. Там они планировали провести вечер в местном казино, напомнить фортуне, что она может немного похозяйничать в их успешной и прямой, как скоростной автобан, жизни. Внезапно он почувствовал головокружение и даже зажмурил глаза, настолько вдруг все завертелось перед ним, словно он вновь был шестилетним мальчиком и катался на карусели в Парке культуры и отдыха. Тогда, много лет назад, он просто закрыл глаза, а когда открыл, карусель остановилась и все прошло, мир вновь стал привычным. Посидев немного, Бахар приоткрыл сперва правый глаз, затем левый и с облегчением вздохнул: детский способ помог и на этот раз. Он было хотел позвать Юлю, рассказать ей о неожиданно посетившем его детском воспоминании, но не успел раскрыть рот, как вдруг ощутил страшный по степени болезненности толчок в области затылка. Бахар охнул и застонал. Сделал попытку поднять руки, обхватить ими голову, но руки не слушались, он весь словно одеревенел. Тем временем голова начала болеть все сильнее, ее словно долбила сотня дятлов с железными клювами. Бахар сполз на пол и беззвучно корчился, словно выброшенная на берег рыба. Боль стала непереносимой, он вдруг понял, что все – это конец, он умирает. На мгновение стало жаль себя, из глаз хлынули слезы. Последнее, что он увидел, была его актриса, переступающая порог балконной двери. Он увидел, как сразу изменилось ее лицо, как из прекрасного оно сделалось навязчивой маской скорби. Она начала кричать, но он уже ничего не слышал. Андрей Бахар впал в кому и умер, не приходя в сознание, на рассвете, в палате местного госпиталя. Вскрытие дало однозначный диагноз: вирусный менингит.

Назначили следствие. Местная полиция, получившая от владельца отеля щедрую мзду за неразглашение подробностей дела, признала факт несчастного случая. Очевидно, гласило заключение, что оснований для возбуждения уголовного дела не имеется. Погибший был болен еще до того, как прибыл на Маврикий, здесь его болезнь перешла в стадию обострения, что привело к летальному исходу. Однако врач больницы, проводивший вскрытие, без протокола, с глазу на глаз заявил сопровождавшим Бахара телохранителям, что он сомневается в возможности длительного развития заболевания, и намекнул, что, по его мнению, мсье Бахар мог быть инфицирован искусственным способом. Через российское консульство обратились к адвокатам, владельцу отеля пригрозили газетным скандалом, полиция начала допросы свидетелей. Те из прислуги, кто имел зуб на босса, поспешили нашептать комиссару полиции, что, дескать, управляющий отеля крутил со смазливой горничной интрижку. Управляющего немедленно допросили, но тот, будучи не робкого десятка, на голубом глазу заявил, что у него – ревностного католика и истового семьянина – никогда ничего подобного ни с кем и быть не могло. А знаки внимания, которые он оказывал Сабине, были не более чем симпатия брата к сестре. Нет-нет, он решительно отрицает интимную связь.

Горничная попала в круг подозреваемых после допроса официанта, которого арестовали первым. Маник плакал, визжал, как заяц, что он ни в чем не виноват, что его, честного парня, совратила шлюха, вы проверьте ее, господа полицейские, проверьте как следует, наверняка это она во всем виновата.

Вместо Даши в полицейском управлении сидел Сергей. Когда его хотели повести на медицинское освидетельствование, он вежливо осведомился у комиссара полиции, в чем его обвиняют. Тот передал слова официанта.

– Так значит, этот парень утверждает, что он трахал меня в какой-то каморке под лестницей в то время, когда меня там и быть не могло? Вызовите сюда мсье администратора, он докажет, что я все время находилась у него на виду. Также меня видели служащие отеля. Я никогда даже не разговаривала с этим Маником, он мне безразличен, не мой тип мужчины. И скажите мне, он утверждает, что имел меня как женщину?

– Что вы хотите этим сказать? – спросил озадаченный комиссар полиции.

– Господин комиссар, прикажите снять с меня наручники, я мигом докажу вам, что я никак не могла принимать участие в оргии с официантом в качестве женщины.

Полицейский разрешил снять наручники, горничная задрала юбку и продемонстрировала ошалевшему комиссару мужское достоинство внушительных размеров:

– Черт меня побери, да ведь это трансвестит! – вскричал комиссар и с отвращением плюнул на пол. – Говенная пародия на нормального человека!

– Полегче, комиссар, – оставаясь с поднятой юбкой, произнес Сергей. – Здесь свободная страна, и я запросто смогу привлечь вас за притеснение сексуальных меньшинств.

– Вон отсюда! – заорал комиссар. – Чтобы ноги твоей не было на острове, мерзкое отродье!

– Да на здоровье, – презрительно ухмыльнувшись, Сергей покинул здание комиссариата, взял такси и, никем не преследуемый, через несколько минут оказался на яхте Феликса. Спустя полчаса Даша купила билет на самолет до Кейптауна и навсегда оставила райский остров Маврикий, унося с собой тайну гибели Андрея Бахара, тело которого было впоследствии перевезено в Москву. Законная супруга стала одной из богатейших женщин России, а Юлия Бироева разделила участь большинства любовниц – актриса потеряла сцену, роли в кино, и где она теперь, никто не знает.

По танзанийским законам участок земли, находившийся в пожизненном пользовании владельца, не мог быть ни завещан, ни продан. В связи со смертью Бахара он становился вновь свободным, и после визита Микаэла к президенту Квбеки последний получил в подарок еще один роскошный автомобиль для своего гаража, а Микаэл стал новым хозяином золотоносной земли. Про обещание, данное Феликсу, вероломный ингуш предпочел не вспоминать, то есть со всей лексической скудостью можно сказать, что один негодяй кинул другого негодяя.

С тех пор между Феликсом и Микаэлом возникла великая вражда, исход которой могла бы принести лишь смерть одного из них.

* * *

Вика стала частью моего плана еще в России, и мне казалось, я знал о ней почти столько же, сколько знала она о самой себе. Помню, когда в Москве я впервые увидел ее фотографию, что-то такое во мне шевельнулось. И я бы не сказал, что это было позитивным чувством, – скорее, мимолетным предчувствием опасности. И сейчас, лежа в ее постели, слушая ее рассказ, я вдруг подумал: «А не происходит ли так, что не только я двигаюсь в ее сторону, но и она движется в мою? И оба мы несемся по одной узкой полосе, столкновения избежать уже не удастся, а при лобовом ударе скорости каждого из нас сложатся. Тогда никто не выживет». В конце концов, подозрительность никогда не бывает чрезмерной, и – как там? – «лучше перебдеть, чем недобдеть».

– Вот так, мил друг Пашенька, – Вика вдавила окурок в пепельницу и поглядела на свои голые ноги. – А я ничуть не лучше их, даже, наверное, еще хуже. Могла бы уйти. Хотя, что я тебе вру? Никуда бы я не ушла. Так и работаю на вурдалака. И те близняшки вместе со мной.

– Да уж. Я не знаю, что проворачивала ты, но рассказ про братика и сестренку производит впечатление. Прямо дети порока.

– В самую точку попал. Ведь они не такие, как я, понимаешь? Я ненавижу то, чем приходится заниматься, а им это нравится. Они словно мстят всему миру.

– Как же ты с ними уживаешься?

– Терпим друг друга, вот и все. К тому же мы очень мало работаем втроем, в основном я что-то делаю в одиночку, они же по родству, так сказать, все время должны быть вместе. Говорят, что чем больше между ними расстояние, тем сильнее начинает тянуть друг к другу. Закон природы.

За разговором мы как-то незаметно, с молчаливого согласия друг друга переместились в кровать. Я положил голову ей на колени, теперь я мог смотреть ей в лицо. В глазах Вики больше не было той пьяной печали, что я увидел накануне, впервые заглянув в них там, за столиком ночного паба. Теперь в них загорелось по светлячку, она улыбалась и рассеянно водила рукой по моей волосатой груди, гладила. Так гладят кота, когда хотят успокоиться, отвлечься от чего-то неприятного. Значит, мне нужен выход на Микаэла. Какая разница, с кого начинать? Может быть, Микаэл даст мне повод навестить Феликса. Все это пахнет большой кровью, роли в будущем акте вырисовываются все четче. У этой девочки роль выходит не больно-то завидная. Убить ее могут. А ведь, кажется, хороший она человечек, хоть и блядь, конечно, несусветная. С кем не бывает? Все мы продаемся, отдаемся, а самим себе в этом никогда не сознаемся. И все же в каждом есть искра души, именно ее и надо любить в человеке. А ошибки тела? Да кто их не делал? К чему помнить чужое прошлое, если тебя в этом прошлом не было?

– А ты можешь познакомить меня с этим твоим Феликсом?

– Я как раз думаю, как бы это осуществить. Знаешь, ради чего я это делаю?

– Знаю. Ради себя. Все мы стараемся лишь ради себя, милая.

– Мне нравится, когда ты называешь меня «милая». Я уже успела полюбить это. Я подумаю, как вас свести. Склад ума у меня преступный, коварный, что-нибудь да придумается. Но учти, он станет тебя проверять, у него длинные руки.

– Представь меня тем, кто я есть на самом деле. Бывший оборотень в погонах, отсидел три года, откупился, вышел на свободу, эмигрировал, теперь пытаюсь тут обосноваться и быть кому-то нужным. Умения по профилю прежней деятельности: шпионаж, разведка и контрразведка, безопасность и всякое мучительство человеков, словом, мерзость мышиного цвета. Главное, не выдумывай ничего от себя. Расскажи все как есть на самом деле. Сколько тебе понадобится времени?

– Сколько у меня есть?

– Не знаю… Неделя. А я нанесу визит хромому Микаэлу. Мы с ним старые знакомые.

– Вот как? А ты ничего не рассказывал, жук.

– Человек – это книга, просто все мы книги разной толщины. Я – целый том Брокгауза и Ефрона, можно читать на ночь по странице, хватит на полжизни. Не торопись.

Вот Такое кино!

Илья ходил по прокуренной комнате и уже дошел до того, что начал сплевывать коричневую от никотина слюну прямо на пол, где попало. Ванечка сидел в углу и мусолил самокрутку, заряженную смесью табака и слабой марихуаны. Илья находился на пике творческого экстаза, размахивал руками, пинал мебель, иногда срывался на фальцет. Ванечка смотрел на него со спокойным равнодушием и время от времени резонно, несмотря на марихуану, отвечал, обосновывая свое мнение с неопровержимой логикой.

– Я не умею описывать любовь, у меня не получается! Что за ерунда! Только встретились, и сразу в постель. А как же шаблонный каприз в стиле «Я не такая»? А как же ухаживания, ужины при свечах, тонкие лямочки вечернего платья от «Шанель», скользящие вдоль бархатной кожи вниз, туда, где алеет запретный плод? Как-то все у меня примитивно выходит, понимаешь?! Ну нет у меня личного опыта, я две трети жизни просидел за учебниками, чтобы научиться, как делать деньги, а когда они пришли, то вместе с ними пришли телки, за которыми ухаживать было не обязательно. Все как в том стишке: «Двое молодых интеллигентных людей хотели бы снять для утехи блядей». Вся романтика съема по времени укладывалась в один вечер. А писать надо о том, что хорошо знаешь.

– Да все здесь в порядке, – на одной ноте пробубнил Ванечка, – вполне жизненно. Что им еще друг с другом делать-то? Встретились два физически здоровых одиночества и первым делом удовлетворили свою потребность в близком общении. Все соответствует формату. В кино все быстро должно происходить. Вспомни Бонда! Он в каждой девяностоминутной серии клеит, спасает и милует новую телку. Ни у кого не возникает никаких вопросов. Нет, я согласен, что в литературе охмурение с такой скоростью не канает, но пойми, старичок, сценарий не литература. Ничего общего между ними и быть не может. У меня как у режиссера вообще нет претензий. Все хорошо, – Ванечка от души затянулся и, подержав дым в легких, с сожалением выпустил его сквозь дыры в голове. – Я тут думал и вот что надумал. Мы вообще не станем снимать художественный фильм.

Илья остановился и приобрел вид человека, слегка огретого пыльным мешком:

– То есть как это? Ты же говорил, что будет полнометражная картина, что все по-взрослому!

– А у нас и будет все по-взрослому. Мы сделаем действие на фоне хроники – это все еще ново. Попадем в хрестоматии, приз Киноакадемии у нас в кармане, думаю, что и Канны, и Венеция еще падут к нашим ногам. Я честолюбив, Илья, как, впрочем, и все мое киношное племя. У нас менталитет избалованных двенадцатилетних детей. Я тоже хочу ходить по ковровым дорожкам, разрезать ленточки и в старости снисходительно передавать опыт студентам, сидя в мягком кресле в собственной мастерской. Ну, снимем мы очередной боевик, напихаем в сюжет банальностей, пригласим всем известных актеров, и что? А потом, если снимать именно такое кино, то это как минимум два года. Не знаю, как у тебя, а у меня нет желания ждать так долго. Позволь мне говорить начистоту? Если бы я хотел вытянуть из тебя как можно больше денег, то с радостью включился бы в длительный кинопроцесс. А здесь и денег-то особенных не потребуется. И нам будет нужен всего один актер, причем не знаменитость. Он будет действовать внутри документального фильма, а снимем в художественном стиле. Я тебе гарантирую – это будет нечто! Мне не дают покоя несжатые лавры Дзиги Вертова – одержимого документалиста. Его сожрала конъюнктура и коммунистические маразматики, а у меня есть все шансы пройти его путем и поиметь статуэтку «Оскара».

Илья поморщился:

– Ну и лексикон у тебя, Ванечка. «Нечто», «формат», какая-то «дзига»… Издержки профессионального жаргона, которым так любят козырять люди творческих профессий, производя впечатление на интеллигентных стареющих женщин. Ладно, если ты говоришь, что на два года все это растянется, а твой вариант – это чуть ли не новое слово в искусстве, то черт с ним, я согласен. А кого же ты хочешь пригласить на единственную роль?

– О! – Ванечка с мечтательным видом закинул голову и выпятил подбородок. – Я отличнейшим образом себе его представляю, так что дело за малым. Остается лишь уповать на сварливую и капризную бабенку по имени Режиссерская Фортуна, чтобы она поменьше ломалась и помогла нам встретиться. Поверь, Илья, мне тоже очень хочется поскорее занять свое место на площадке и произнести это волшебное слово «мотор!»

* * *

…Микаэла я застал дома. Хромой ужинал в ближайшем кругу многочисленной родни: за древним тяжелым столом темного дуба, на стульях с высокими фигурными спинками расположилось все его обширное семейство – тридцать один человек, включая самого Микаэла, который, как и подобает главе кавказского рода, ел со свирепой важностью, избегая застольных бесед. По правую руку от Микаэла сидели две ослепительно красивые ингушки, которых пребывание в Лондоне изменило до неузнаваемости, лишний раз доказав – женщина что цветок: посадить его в плодородную землю, и зацветет так, что глазам будет больно. Ингушки в вечерних платьях от Кассини, с бриллиантовыми нитями, вплетенными в черные локоны, с нежной персиковой кожей, глаза черные, громадные, длинные ресницы – прелесть что за женщины. Обе крошечными глоточками пили розовое вино. Микаэл к алкоголю не прикасался, чтил Коран. Перед ним стоял кувшин с ягодным морсом. Прочая родня расселась строго в соответствии со степенью родства и знатности: плотные меднолицые горцы в мерлушковых папахах и наглухо застегнутых черных рубашках от Версаче, пухлые пальцы неуверенно держат вилку и нож, порываясь зачерпнуть всей пятерней прямо из тарелки. Эти пальцы помнили холодную сталь автоматов и обжигающие куски баранины прямо из котелка, висящего над походным костром. Другой тип – смуглые, похожие на орлов, сухие тонкие лица, глаза мечтательно блестят, горячая кровь играет, жаждет действия и адреналиновых приключений. Далее шла женская половина: сорокалетние, уже расползшиеся по-южному кумушки. Зады широкие, длинные бесформенные платья, арбузные груди, животы в складках, на головах платки, сдвинутые за уши, чтобы видны были длинные изумрудно-рубиновые подвески. Крашеные блондинки с черными бровями – пальцы унизаны кольцами, на шеях накручено без счета. Детей за столом не было, не велит обычай.

Микаэл переправил из России в Лондон накипь бесчисленного рода. Собирал отовсюду: из лесов, из горных аулов, из Магаса и Назрани, из Москвы. Кое-кого пришлось выкупить прямо у судебной скамьи. Кто-то приехал сам, прорвавшись сквозь консульскую бюрократию под щитом политического беженца. В то время, когда Микаэл был вором, а затем стал еще и государственным чиновником, вся эта публика ходила в королях. Стоило хромому чучелу упасть с насеста, как родня почувствовала надвигающиеся гонения. Здесь, в Лондоне, Микаэл тратил громадные деньги, чтобы с достоинством содержать всю эту армию родных и близких, потакая их соблазнам. Прекрасные ингушки, его племянницы, транжирили настоящие капиталы в магазинах на Бонд– и Оксфорд-стрит, выбирая страусовые сумочки в двадцать тысяч фунтов, туфельки и платья от Гуччи и Валентино, драгоценности от Тиффани. Горцы обоих типов желали ездить на «Ягуарах» и спортивных «БМВ», посещать ночные клубы и опийные курильни в Чайна-тауне, развлекаться с экзотическими женщинами. Наиболее способных родственников Микаэл определил на должности в семейном бизнесе. Из остального мужского племени он сделал персональных телохранителей.

Ему доложили о моем приходе, он поперхнулся куском пахлавы, долго тряс головой, кашлял, вытирал глаза. Первой мыслью было выставить меня вон, но, хоть и не всегда, мудрость сопутствует возрасту. Покашливая в кулак, Микаэл встал из-за стола, вышел встречать нежданного гостя. Он здорово изменился за то время, пока я был лишен свободы: виски поседели, волосы на макушке почти исчезли, создав на голове Микаэла «озеро в лесу», на лице прибавилось морщин. Две особенно глубокие перерезали лоб, словно трамвайные рельсы. Сделал вид, что не удивился:

– И ты здесь, уважаемый?

– Как видишь, Мика. Разрешили уехать. А у меня во всем городе из знакомых только ты и есть. Прогонишь – отнесусь с пониманием. В деньгах не нуждаюсь.

– Очень рад. Почту за честь пригласить отужинать.

Провел меня за стол, посадил по левую руку от себя, поинтересовался, что буду пить.

– Чай. Не хочу выделяться за общим столом, – пояснил я, – да и разговор есть серьезный.

Микаэл с пониманием кивнул, мол «поговорим после, сейчас кушай». Ужин продолжился в полной тишине, горцы бросали на меня вопиющие взгляды, женщины нарочито смотрели в сторону.

Наконец Микаэл встал, прошептал молитву Всевышнему, соединил ладони, медленно, словно вытираясь, провел ими по лицу. Родственники, будто по команде, беззвучно покинули столовую. Прекрасные ингушки вдруг принялись оживленно болтать и хихикать. Микаэл улыбнулся, покачал головой, поцеловал обеих в темя, сказал что-то по-ингушски. Посмеиваясь, женщины вышли, Микаэл закрыл за ними высокую двустворчатую дверь. Вообще в его доме, принадлежащем когда-то семье богачей-буров, выходцев из южной Африки, все было большим, высоким и надежным.

– Мои милые, бесконечно любимые племянницы, – разведя руками, пояснил он. – Современные девушки, обе не замужем, представляешь? Молоды, как видишь, очень красивы, и только Аллах знает, что мне с ними делать.

Он сел рядом, облокотился на стул и уставился на меня своим немигающим взглядом:

– Расскажи, зачем пришел?

– Повидаться. Понимаю, что ты обо мне не скучал и вообще вряд ли вспоминал, но…

– Да ладно, – Микаэл дернул головой, приподнял краешек верхней губы к носу и стал похож на большую собаку. Черт ее знает, то ли улыбается, то ли предупреждает. – Я же тебя принял, в дом ввел, значит, ты мой гость, а гостеприимство должно располагать к откровенности. Так зачем?

– Ну, хорошо. Обойдусь без вступления. Как у тебя с Феликсом? Я слышал, вроде вы особо не дружите?

(Нет, эта собака точно не улыбается.)

– Вот оно что. Ты от него, что ли? Парламентер?

– Считай, что так, – я импровизировал, чувствуя, что только что вошел в тесный коридор и выход только впереди, назад даже головы нельзя повернуть.

– И чего он хочет? – насторожился Микаэл.

Сразу поверил, вот что значит репутация. Надежная репутация рождает доверие, и однажды, когда уже нечем будет цепляться за жизнь, а личные активы сровняются с уровнем моря, доверие тех, кто знал тебя прежним, обязательно поможет выпутаться, поправит дела, предоставит отсрочку неизбежности.

– А разве ты не догадываешься? Ты его кинул с золотыми приисками, теперь он хочет сатисфакции. Предлагает встретиться на нейтральной территории, обсудить. Ты его знаешь, Микаэл, он сам кидала изрядный, но вот чтобы его так по-тупому нагрели… Он же за тебя вопрос решил, его ребята извели хорошего, в общем-то, человека. А ты так с ним поступил.

Хромой всем телом навалился на стол, тяжело вздохнул. На меня он не смотрел, а уставился в одну точку и молчал. Я, чтобы как-то заполнить паузу, достал сигареты, придвинул к себе чайное блюдце, так как пепельниц на столе не было.

– Не хами, – спокойно сказал Микаэл, – в моем доме нельзя курить. Ты, Паша, извини за грубость, но ты можешь сказать своему новому хозяину, что я согласен встречаться. Я сейчас уже вижу, что мне одному это дело не поднять. Там шестьдесят гектаров земли, из них землей можно назвать от силы пять процентов, остальное скальные породы: базальт, гранит, туда-сюда. Бабки на разработку нужны огромные, а за кредитом обращаться – только шум поднимать. Сразу народу набежит прорва, из «Де Бирс» приедут к этому мутанту – президенту танзанийскому, и я могу вообще всего лишиться, а я за тот участок немало отвалил, между прочим. Короче, так: я сам ему звонить не стану. Появился ты? – прекрасно. Работаешь на Феликса? – очень хорошо, хотя, не скрою, я мог бы платить больше, зная, как ты можешь и умеешь работать.

– Мы бы с тобой не сработались, Мика. Не обижайся, но ты слишком авторитарен, а у меня спина плохо гнется. К тому же у нас с тобой, помнится, были когда-то серьезные противоречия, я очень хотел тебя посадить, а ты этому активно возражал. Да и курить у тебя в доме нельзя.

– Ну, как знаешь, – его задели мои слова, вон как ноздри раздуваются. Прямо скаковой верблюд. Работать на него, каково? Да я подыхать буду… – Когда будет ответ? Я бы мог, конечно, и сам ему позвонить, договориться, но не хочется лишать тебя интересной работы.

– Хочешь унизить меня, Мика? Отыграться за прошлое? Валяй, я не обижусь. Ты себя мнишь тем-кто-может-показывать-пальцем? Это ты напрасно, мною понукать себе дороже выйдет.

Произнося этот полный пафоса спич, я медленно отступал к двери, а Микаэл так же медленно, молча шел на меня. Наконец я споткнулся о дверной порог и чуть не упал. Со стороны это, должно быть, выглядело довольно жалко, но на то она и жизнь, чтобы порой выпадала возможность крепчать в таких ситуациях и, стиснув зубы, идти к намеченной цели. Промежуточные курьезы не вспоминаются, когда плюешь на могилу гадины. Я жесток, к чему скрывать, меня вырастила система, и порой то самое выражение про «упавшую планку» подходит ко мне как нельзя лучше. Но я сдерживаюсь. Нет на свете полностью, по настоящему хладнокровных людей, и то, что именуется обычно «железной выдержкой», есть лишь маска, умело приклеенная на лицо, внутри же вовсю бушует адреналин, разрушающий сердце и нервную систему. Лучше заорать, выплеснуть все наружу, но если бы это было возможно всегда, то, наверное, такой гадости, как инфаркт, на свете и в помине бы не осталось. Коварно сердце человеческое – никогда не реагирует тут же, адекватно проблеме, но накапливает в себе боль и потом сразу всем этим боезапасом стреляет по самому себе.

Я упал бы навзничь, но схватился обеими руками за дверной проем. Удержался. Выпрямился с видом не успевшего потеряться достоинства.

– Бывай, Микаэл. До встречи. Поверь, была бы моя воля, я никогда бы тебя не потревожил. Ты прав – работа есть работа, вернее, не работа, а служба. Я же того, служивый человек. Завтра увижу Феликса, переговорю с ним и сразу дам тебе знать.

Был я в тот момент похож на лебезящую болонку, но хромой клюнул, заулыбался. Они любят такие «победы». Козлы вонючие.

– Ага, давай, Паша. Попутного ветра. И вот еще что, давай общаться согласно субординации. Вот тебе карточка твоего коллеги, он отвечает за обеспечение моей безопасности, ему и звони, он мне передаст.

* * *

Она встретила меня в прихожей. Молча подошла, обняла, не дожидаясь, пока я сниму куртку.

– Ты пахнешь дождем. Я люблю этот запах с детства, он мне напоминает Ригу. Там часто шел дождь. Ты будешь ужинать? Я сходила в магазин и приволокла целый мешок еды. Инстинкт женщины, к которой вдруг – о счастье! – откуда ни возьмись на голову свалился мужчинка. Надо же его удержать всеми доступными средствами…

…От полуфабрикатов, даже очень качественных, у меня начинается головокружение, настолько они, что называется, «приелись». А здесь, как в сказке: суп-рассольник «Любовь алкоголика»! Я ел его с такой жадностью, как будто хотел наесться впрок на всю оставшуюся жизнь.

– Женщина, которая умеет варить такой рассольник, заслужила Нобелевскую премию в области кулинарии. Жаль, что такая не выплачивается. Старикашка Нобель был, видать, равнодушен к подобным вещам.

– Жаль только, что огурцы магазинные, маринованные. Меня мать научила, – Вика вздохнула, – а вот до всего остального пришлось доходить самой. Я столько шишек набила… Да и вообще половина жизни прошла совершенно по-идиотски. Знаешь, я каждое утро поднимаюсь с таким чувством, что это в последний раз. Представляешь, что у меня внутри?

– Часовая мина?

– Именно. В твоей семье, ну, в которой ты вырос, есть какая-нибудь фамильная сказка?

Я изобразил на лице задумчивость.

– Нет. Отец был военным, мать учительницей математики, гарнизонная жизнь, все скучно, одним словом. Я был предоставлен сам себе и за это благодарен своим родителям. Так иногда бывает, что ребенок воспитывает себя сам и что-то путное из этого получается. Правда, не в моем случае, – хохотнул я. – А что, в твоей семье есть фамильная сказка?

– Я же наполовину эстонка, у меня отец русский. А бабка вообще была замужем за немецким помещиком. Своя усадьба, леса, поля, короче, все как положено. И вот, когда она была беременна моей матерью, вдруг выяснилось, что у ее мужа роман с какой-то дамой из Кенигсберга. Он там часто бывал по делам, ну вот и… Причем дед настолько сильно увлекся, что всерьез подумывал о разводе, имел наглость сообщить об этом супруге, находившейся в положении, и укатил в свой Кенигсберг. Бабка просто так, без боя, сдаваться не собиралась, проявила характер и поехала за ним следом. Уж не знаю как, но она довольно скоро нашла разлучницу, подкараулила, когда та была дома одна, и заявилась к ней с видом оскорбленного достоинства и красноречивым аргументом в виде шестимесячного животика. Нет, никто ни с кем не дрался, наоборот, дама из Кенигсберга стала уверять мою бабку, что знать не знала про ее существование, якобы немецкий помещик утверждал, что он свободен как вольный ветер и никакой, тем более беременной, жены у него отродясь не бывало.

– Обычная история. Все так говорят.

Она невесело взглянула на меня:

– Ты так считаешь? И ты тоже так говоришь?

Я заметно стушевался, бесцельно подвигал пальцем кружку с чаем, отчего она чуть было не опрокинулась прямо на скатерть.

– Если честно, нет. Как-то не было у меня в жизни таких ситуаций. На самом деле это непорядочно, я вообще не понимаю, зачем я так сказал. Попса какая-то…

– В общем, все закончилось обещанием выкинуть чужого мужа из сердца и на порог его не пускать. А в конце разговора любовница моего деда подарила моей бабке бриллиантовые сережки. Сказала, что в знак примирения, чтобы та не держала на нее зла. Бабке сережки настолько понравились, что она не смогла устоять, тем более что в душе совершенно искренне простила «заблудшую» женщину. И все как-то наладилось. Встало на свои места. Бабка сделала вид, что ни о чем таком и не догадывается, муж вернулся в семью. Вскоре на свет появилась моя мать, дед переквалифицировался в антиквара, семья перебралась в Ригу, вот только мать моя с самого рождения часто болела, а в конце концов совсем слегла. У бабки жизнь разделилась на две части: белая постель дочери и вытертая доска для коленей в костеле. Когда ничто не помогает, то люди приходят к Богу. А я думаю, что если бы хоть кто-то помнил о нем постоянно, то…

– Нет, – я оборвал ее, – не говори этого.

– Почему?

– Потому что так никогда не будет. «Пока гром не грянет», известна тебе такая поговорка? Так что было дальше?

– Как всегда, бабка торопилась к вечерней молитве и, чтобы не опоздать, пошла через кладбище. Там она встретила, как ты думаешь, кого?

– Милая, ты рассказываешь сказку, а в сказке все бывает, и предполагать что-то – для слушателя пустая трата времени. Не знаю, одним словом. Даже вообразить не могу.

– На лавке возле чьей-то могилы сидела задрипанного вида женщина, которую сердобольная бабка приняла за нищенку. И, несмотря на то что опаздывала, все же полезла в сумочку за кошельком, достала несколько монет и протянула нищенке. Но замарашка ударила ее по руке, монетки упали в грязь, а бабка вскрикнула не столько от боли, сколько от неожиданности.

* * *

– Вы что это? С ума сошли, что ли? Вы что это себе позволяете? Или я мало даю?

Нищенка фыркнула:

– Считаешь, что это ты мне должна помогать? А вот я так что-то не думаю. По мне, так это тебе скоро впору будет идти с протянутой рукой. Твой мир вот-вот рухнет, я это отлично вижу. Дочь твоя больна и скоро умрет. А с ее смертью все твое счастье кончится и больше никогда не начнется. Вот так-то… А ты мне милостыню. Сядь-ка рядом, – потребовала мнимая нищенка.

Бабка опустилась на лавку рядом с этой женщиной и, не в силах более сдерживаться, расплакалась.

– Откуда ты все знаешь? Кто ты такая?

– А тебе не все ли равно? Разве я говорю неправду? Да ты не бойся, я не ведьма, не колдунья. Просто пришла навестить свою сестру.

– Зачем ты мне все это рассказываешь? При чем тут твоя сестра? – сквозь слезы спросила бабка.

– При том, что ты была с ней знакома. Когда-то в Кенигсберге она была любовницей твоего мужа. Помнишь?

У бабки дыхание стало частым-частым, сердце готово было выпрыгнуть и шлепнуться на брусчатку сырым куском.

– Да. Так Лотта умерла?

– Она сама во всем виновата, – сварливо ответила мнимая нищенка, – нечего было лезть к женатому мужику. И уж тем более незачем было проклинать его беременную жену. Тебя, то есть, – пояснила она.

– Но ведь мы тогда расстались по-дружески! Она и не думала меня проклинать, ты что-то путаешь!

– Помнишь, она подарила тебе сережки?

– Конечно помню! Они и сейчас на мне, вот, – бабка подняла волосы и продемонстрировала, что в ее уши вставлены те самые бриллиантовые серьги.

– Да… – старуха скривилась, как от боли, – это они. Ведь она не просто так тогда подарила их тебе. Улыбалась, но в душе прокляла тебя так сильно, что ее отравило собственное проклятье. Она только с виду была ангелом, а на самом деле все время ненавидела чужое счастье. Наверно, поэтому у нее так никогда и не было своего. Проклятье вернулось к ней, а я ничего не смогла сделать, было слишком поздно. Она умерла два года назад в совершенной нищете. Ничего у нее не осталось. Перед смертью она очень хотела тебя найти, попросить прощения, да вот не успела.

Бабка взяла себя в руки и спокойно сказала:

– Моя дочь больна. Она умирает. Может, это из-за нее? Из-за ее сережек? Тогда возьми их обратно.

– Это ничего не изменит, – нищенка затрясла головой, – все останется по-прежнему. Надо кому-то передать проклятье, тогда оно уйдет к другому человеку. Ты готова на это?

– Ради своего ребенка я готова на все, – твердо сказала бабка. – Это несправедливо, что моя дочь страдает из-за твоей сестры, а я даже отомстить ей не могу.

– А хочется? – нищенка спросила это с жадностью, аж вцепилась в прутья ограды до синевы пальцев.

– Хочется, – честно призналась бабка, – еще как хочется. Так бы и отшибла ей голову, да только что это даст? Ты сказала, что надо кому-то передать то, что она передала мне. Как это сделать?

– Выброси одну сережку в людном месте, чтобы кто-то ее подобрал. Лучше, если это будет молодая, полная сил девушка. Она заберет болезнь у твоей дочери.

* * *

…Чай давно остыл, а я все слушал эту необычную историю, слишком необычную, чтобы не быть правдой. В жизни куда больше чудес, чем пытаются придумать люди, не замечающие их вокруг себя. Жизнь переполнена непонятным, необъяснимым. Иногда невольно становишься участником чьего-то жизненного эпизода и не замечаешь, что с этого самого момента твоя жизнь идет совершенно по другой траектории, закольцовывается, чтобы попасть в этот же эпизод как минимум дважды. И кто знает, сколько еще таких попаданий впереди? Вот и нить, связавшая континенты, – Викина история о том, как однажды кто-то поднял с холодного асфальта блестящую драгоценную звезду и обрек себя на страдания этой находкой. Теперь я знаю всех действующих лиц, начиная с Алевтины, я знаю больше, чем сами участники этой жизненной, не придуманной драмы, и раз уж я так врос в события, на первый взгляд не имеющие ко мне никакого отношения, то бесследно это для меня уже не пройдет. Видимо, и мне уготована роль, и отнюдь не статиста, а полноценная, с диалогами и частыми появлениями на первом плане, черт побери! И я понял, что здесь как раз тот случай, когда не стоит уже пытаться влиять на события, так как я попал в рукав судьбы, по которому должен или выплыть на речной простор, или захлебнуться и пойти ко дну. Третьего варианта нет, на берег выпрыгнуть не получится при всем желании, потому что и берега-то нет. Одна сплошная илистая топь, болото с тучей кровососов. Рассказать сейчас Вике о том, что я, оказывается, «в теме»? Пожалуй, сейчас не время. Сейчас надо сделать работу, а потом, если все получится, можно будет создать легенду, пусть гадают, правда это или нет.

* * *

…Я курил, пуская дым в потолок, и лениво наблюдал, как она с любопытством разглядывает мое тело. Она ощупала мою грудь, затем свою, потом руки… Все это настолько напоминало детсадовское развлечение, когда мальчики кое-что показывают девочкам и наоборот, что я не выдержал и расхохотался.

– О чем ты думаешь, Паша?

– О комплексах людских. Мы отравлены ядом закомплексованности и не в силах нейтрализовать его до конца жизни. Мужчины пустякового роста тянутся вверх, к высоким женщинам, словно плющ по стене. Слабовольные всегда рядом с теми, кто славится твердостью характера…

– Слабые тяготеют к сильным. Извини, что перебила.

– Умница! Слабые к сильным, и в этом сила слабых, их жизненная сила. Сильные погибнут за слабых, а слабаки останутся. Им останется уповать лишь на самих себя и в свою очередь становиться сильными. В этом заключена великая конвекция характеров, принцип роста души.

– У красивых баб всегда есть уродливые подружки.

– Да? И у тебя тоже?

– Спасибо, мне приятно, что ты умеешь делать ненавязчивые комплименты. Ты, кстати, забыл про толстых, которые одержимы желанием похудеть. Хотя извини, – она рассмеялась, – что я говорю, ведь это я самым наглым образом вторглась в твою мысль.

– Да ладно, ерунда, милая. У нас разговор, а я всегда за то, чтобы говорить, а не монологизировать перед деревом. Старик Монтень писал о женщинах, которые приходят в бешенство, когда им отвечают молчанием и спокойствием, не разделяя их гневного возбуждения. Для них ответ в унисон равносилен признанию в любви. А насчет жирных – тут я с тобой не соглашусь. Как же тогда быть с гороподобными американцами? Они непоколебимы в своей жизненной уверенности. «Я такой, как есть, и горжусь этим» – это надписи на их майках восьмидесятого размера.

– Паша, американцы самая закомплексованная нация на земле. У них есть лишь их бравада тепличных огурцов. Чуть какой сквозняк, и американец в растерянности и обиде, нет привычной уютной атмосферы Штатов, где на его тушу никто не обращает внимания, там такие слишком примелькались.

– Может быть, даже, скорее всего, ты права. Все-таки феномен ненависти к Америке – это тема многих диссертаций. И если с толстыми все понятно, то доходяги-астеники, наоборот, грезят наяву о лишних килограммах. Но мне особенно любопытны лысые. У меня был один приятель, неудавшийся писатель. Бедняга не нашел с издателями общего языка и эмигрировал в Новую Зеландию. Говорят, сейчас занимается разведением крокодилов и вполне успешен. Так вот, он облысел еще в двадцать с небольшим и с тех пор страшно комплексовал по этому поводу! Потратил серьезную сумму на всякие там притирки и припарки и даже обзавелся коллекцией париков.

– Тьфу, какая гадость! Терпеть не могу мужиков в париках. «Подожди, детка, сперва я повешу на гвоздик паричок, а потом натяну гандон».

– Это из личного опыта?

Она явно смутилась:

– Нет. Я же говорю, что ненавижу парики на мужиках. Кстати, есть еще придурки, заросшие мехом по самую шею, так они делают себе обширную эпиляцию, чтобы выглядело не так по-звериному.

– Мне кажется, что Микаэл никогда не делал эпиляцию.

Я намеренно не стал сразу, с порога говорить ей о результатах своей встречи с хромым. Ждал, когда можно будет сделать плавный переход. То, что мы с ней занимаемся «парным катанием» и она с жаркой ненавистью говорит о Феликсе, ничего не значит. Она может вести свою игру, так что отделаться от еще одного комплекса, комплекса бдительности, у меня снова не получается.

– Вы с ним хорошо поговорили? – Вика не изменила интонации, задала вопрос очень спокойно.

Рискну, все равно у меня нет иного варианта.

– Прекрасно мы с ним поговорили, Вика. Как старые друзья, не побоюсь этого слова. Он даже доверил мне переговоры с твоим боссом.

Я одним движением резко подмял ее под себя, она испуганно вскрикнула, но, увидев, что я улыбаюсь, выдохнула с облегчением:

– Придурок, я чуть не обмочилась. Слезь, мне нечем дышать. Да слезь, я сказала!

– Не слезу, пока не пообещаешь устроить мне встречу с Феликсом. Мне есть что ему сказать, так что можешь не волноваться. Я тебя никак не подставлю. Только вот придется тебе придумать, как объяснить ему мое внезапное появление.

Она замолотила по моей спине кулачками и пятками:

– Слезай, слезай, слезай! Я все давно придумала!

Я перестал дурачиться, перекатился на левую сторону кровати, и Вика внезапно пихнула меня ногой. Я, не ожидая подвоха, оказался на полу и увидел, как надо мною появилось ее раскрасневшееся, но довольное лицо.

– Один-один, мучачо.

– Ладно, сдаюсь. Так что ты там придумала, колись.

– У Феликса есть приятель, тоже русский. У них какие-то совместные проекты, подробности мне неизвестны. Они встречаются каждый вторник в парке, я знаю, где и во сколько. Это единственная возможность подойти к нему ближе, чем на двадцать метров. Ближе не получится, охрана.

– Вика, это плохой план. Вернее, он вообще никакой.

Она сделала вид, что обиделась. Или и впрямь обиделась, и мне стало неловко. Я влез на кровать и примирительно почесал ее за ухом.

– Фырчи, кошка. Хоть это и никакой план, другого-то нет. Так и сделаем. Пусть сработает фактор неожиданности. А что это за приятель у него? Он тебе знаком?

Вика отрицательно мотнула головой.

– Я его видела один раз и то мельком. Ничего не могу сказать. Мне почему-то кажется, что этот приятель как-то связан с политикой, но это лишь мои предположения, не более того.

– С чего ты это взяла?

Она пожала плечами:

– Здесь все занимаются политикой. Вернее, не занимаются, а интересуются, хотя, учитывая размер состояния некоторых эмигрантов, для них это равнозначные глаголы. Феликс не исключение. Я знаю, что он финансирует некоторые неправительственные организации в России, например правозащитные фонды. Часто разговаривает по телефону с какими-то людьми, они явно звонят из России, а он сразу делает напряженное лицо и просит его оставить или выходит сам. Но я слышала, Феликс давал инструкции, однажды он требовал отчета о какой-то демонстрации… Скажи, ты ведь поэтому здесь? Из-за политики?

Я лишь улыбнулся в ответ и потянул ее к себе…

…Под вечер я засобирался домой, в свое пригородное пристанище. Ни к чему было вызывать подозрения хозяина, я и так не появлялся две ночи, и тот, чего доброго, мог из лучших побуждений позвонить в полицию. Получив от Вики подробные разъяснения по поводу завтрашнего вторника, я расцеловал ее и вышел в осенний сумеречный вечер. Улица преобразилась, она уже не была такой безлюдной. Прямо напротив дома суетился озабоченного вида молодняк, вооруженный предметами киноаппаратуры: огромный, упакованный в искусственный мех микрофон, две камеры на треногах и еще какая-то их киношная техника. Командовал этим мини-отрядом худосочный парень, весело матерившийся по-русски. Отчего-то присутствие на этой тихой, ничем не примечательной улице ругающегося по-русски киношника меня совсем не удивило. Мало ли, кто это может быть? Снимают люди кино, делом занимаются, парень этот вон как разволновался, орет на всех, переживает. Сразу видно, человек дела, молодец. Я мазнул по нему взглядом, он не обратил на меня никакого внимания. Так мы и разошлись, каждый в свою сторону. Вернее, я ушел, а он остался.

«Белый Китаец»

Русская душа в эмиграции – самое уникальное и сложное нерукотворное сооружение на Земле, и никакому инородцу понять ее не суждено, сколько ни пытаться. Англичанина, например, нельзя себе представить сидящим у кухонного стола, ночью, при камерном освещении, за стаканом чистого джина, бродящим в дебрях тысяч оставленных без ответа вопросов. Русский эмигрант подобен копеечному шарику, наполненному воздухом: поместите такого ради эксперимента в вакуумную зону, его и разорвет на смешные лоскуты. Русских эмигрантов раздувает чрезвычайная сложность и небывалая потенциальная величина их личности, мучит ностальгия по огромной России, бывшей когда-то безграничной ареной для их гипертрофированного личностного роста. А здесь, в тесной островной ссылке, что? Разве есть куда развернуться русскому человеку? Кто тут в состоянии понять его? В России душу поставила вне закона неотвратимость безжалостного приговора суда, и тогда душа с проклятьями и стенаниями полетела сквозь границы, оказалась на Острове, хотела лететь дальше, но дальше океан, идти некуда, пришлось остаться. Здесь, на проклятом Острове, она – русская душа, душонка, душенька попала в кислую, скудную атмосферу и решительно никому сделалась не нужна. И тут не в житейском дело, но в духовном. Ведь иной из невозвращенцев помирился бы даже с имущественными потерями (что деньги, если они заменили полноценную жизнь), но вот уж никак не с тем вопиющим, что в окружающее бытие, пусть и чужое, его не приняли. Плевать, но это жизнь, и как же, позвольте, из жизни этой, пусть куцей, пусть непонятной, вот так запросто взять и выбросить на ветер человеческое «я»?! И кричит душа эмигрантская: «Коли нет меня, то что вообще есть? Смотрите на меня, я требую публичного сострадания, порицания, плевать! – я требую внимания! Поймите, вы – бездушные нескуластые морды, Я, Русская Душа, страдаю! А раз так, то давайте срочно менять ваш прогнивший уклад, все окружающее меня пространство, потому что человек – это гордо, особенно если речь обо мне, а вы мне не нужны, при вас я страдаю, мне больно! Что? Вы ничего не хотите менять? Никуда не хотите уйти? Тогда уйду я, хотя мне и идти-то некуда. Вода кругом, едри ее мать. А я так любил себя там, в России, в окружении привычных, милых мне вещей и пейзажей. А у вас тут… Тьфу!»

Вот так и получилась целая колония, большое общество людей, отвергнувших когда-то любимую, но ныне недоступную Родину, которую начинали упрямо и страстно, совсем по-детски снова любить и глухо ненавидеть. Отсюда, с Острова, все кажется иначе, именно кажется, а не видится, ибо никакой искусственный глаз не в силах заменить глаз собственный. Никакой, даже самый независимый (в природе не встречается) новостной телеканал никогда не даст понимания происходящего там, за туманом, детьми которого стали они – бывшие русские, в своей стране поделенные национально, а здесь скопом записанные в одно меню дурной и странной судьбы своей.

Эта нелепая, еще вчера казавшаяся невозможной ненависть к собственной стране, эта бравада друг перед другом, мол, «что там делать, в этом русском хлеву, набитом ментами и простаками», все это вдруг стало для некоторых «бывших» нормой их озлобленной жизни. Господи, Феликс, сукин ты сын, ну чего тебе не сиделось спокойно, спрашивается?

Ответ: его «я» требует признания, его «я» не согласно мириться с забвением, оно жаждет склочной, но оттого деятельной жизни. И это не «феномен Хакамады», которая ярится лишь потому, что ее просто отлучили от кормушки и исключили из активных политиканских рядов, здесь все гораздо глубже. Здесь ненависть к бывшей земле выросла из образовавшейся вокруг «я» пустоты, из невозможности для «я» ощущать себя лишь грустным рассказом о человеке. Вот и поднялось из пустоты саднящее желание разрушительного мщения. А следом за ним туман, исказив образы, построил перед Феликсом картину русской жизни без Феликса. Картина ему не понравилась и требовала, по его мнению, существенной переделки. Этой переделкой Феликс занялся, заручившись поддержкой тех, кто, наоборот, имеет очень четкое представление о происходящем в России, и тут их чаяния наложились друг на друга, совпали.

В России к власти пришли те, чьих отцов пятнала кровь людская. Плохо? Да. Плохо, да не совсем. Потому что сыновья пошли дальше отцов, стали лучше, умнее и поняли, что наполовину истребленный собственный народ прежних чисток больше не потерпит, но вот насчет того, чтобы им руководило потомство тех, кто чистил, – это без проблем. А нет другой альтернативы, не хакамад же, в самом деле, назначать?! Они, хакамады, может, и неплохие в сущности люди, они, может, добрые, любят детей и яблочные пироги по воскресеньям в семейном кругу, но они ни черта не смыслят в управлении страной. Они теоретики, выпестованные западнической школой политической логистики: «Все должно двигаться с заданной скоростью и поспевать в срок». Э, нет, так не пойдет. Здесь Русь, которую и умом-то не поймешь, а уж логистика здесь и в коленки никому не уперлась. Все так и норовят сделать что-нибудь «нелогистическое». При всех чистках Россия остается государством свободолюбивых, но при том недоверчивых и озлобленных людей, которыми можно управлять, лишь иногда открывая прежде в отчаянии зажмуренные глаза.

Со всем присущим ему цинизмом Феликс называл свой действенный антагонизм к бывшей Родине филантропической деятельностью, и деятельность эта кое-кого раздражала. Сильно. Обидно, когда ты уверен в том, что пришел всерьез и надолго, что можешь, а главное хочешь и вроде бы даже догадываешься, как сделать лучше. Но тут какое-то черт знает что откуда-то из тумана норовит бросить в спину пригоршней засохших лосиных экскрементов. Ну раз бросил, ну два, ну три, в конце концов, но сколько же можно! Пора принимать меры. Пора комбинировать…

* * *

Откуда я знаю весь этот эмигрантский «бомонд», объяснить, видимо, все же придется, хоть, как говорится, в этом и нет Гамлета. Моя биография поучительна, и оттого никому не интересна. Также неинтересна она еще и потому, что это история человека, которого, и при том очень банально, сгубила алчность. Оля всегда называла ее «деловой хваткой», и теперь, когда она так страшно ушла, я лишился возможности спросить у жены, не передумала ли она. Теперь я понимаю, что за наши с ней семейные грехи мы начали платить сразу тем, что меж нами очень быстро закончилось счастье. Под одной крышей, в одной постели, в одном мире жили два целенаправленно не любящих друг друга человека. Она притворялась, что все еще хорошо, я уважительно молчал, и в сумме этот совместный вымученный эрзац любви был тем самым чехлом, под которым обычно незаметно несовершенство того, что им накрыто.

Поначалу нам было некогда, а потом, уже почти не любя друг друга, мы все еще хотели детей. Странно? Ничего тут странного. Просто оба втайне надеялись, что появление ребенка сможет мгновенно собрать без пяти минут распыленное чувство. Я возил ее по больницам, в которых маститые профессора вначале решительно брались помочь, а затем так же решительно разводили руками: «Абсолют нон посибилис» – или как-то так, впрочем, я не знаю латыни. В такие места я возил ее сам, не хотели никого посвящать в проблему. Помню, как мы приехали в какую-то лечебницу в Грохольский переулок. Там негде было остановиться, я свернул в ближайший двор и чуть было не раздавил дворнягу.

– Какие жирные шавки, – резиновым, однонотным голосом произнесла Оля, – разлеглись под колесами и греются. Хорошо им.

– Шавкам в Москве вообще хорошо. У них тут много жратвы и никто не трогает. Москва к шавкам благосклонна, вот они и плодятся.

– От того, что я не шавка, как-то не легче, – так же резиново, натянуто произнесла Оля, и я увидел, что она борется с неимоверно сильным желанием разреветься. – Знаешь что, пустое все это. Поехали отсюда. Не надо никаких больниц. Пусть шавки рожают, раз им больше повезло, – и она требовательно уставилась на меня. Возражать ей было бесполезно, и я понял, что между нами совсем ничего не осталось. Вся пыль развеяна, даже пустякового количества нельзя намазать на палец, проведя им по крышке шкафа в прихожей.

И с тех пор я сорвался. Раньше, когда возможность появления маленького родного существа жила вместе со мной, я сдерживался и осторожничал, а после тех шавок я обиделся на мир и сам превратился в шавку, алчущую жратвы. У Оли намечался первый по-настоящему серьезный финансовый проект, нужны были деньги, и не просто большие – огромные. Я махнул рукой на совесть, и понеслось: невозвратные кредиты, фальшивые авизо, подкуп мальчуганов из Министерства финансов. Единственное, чего я себе не позволял, – это убивать из-за денег. Сожгли дом одной несговорчивой тетки, взорвали несколько автомобилей, но в отсутствие владельцев. На людей эти предупреждения, или, как говорила Оля, «знаки препинания», действовали так, что не возникало необходимости переступать последнюю черту. Вот когда-то тогда я и познакомился с Феликсом. Мы его кинули. И он приехал разбираться. Один. Я продержал его в приемной минут сорок, секретарша Аня готовила ему кофе и бутерброды, Феликс ел с видом оскорбленного достоинства. Наконец я его впустил, и он сразу сел, принялся бубнить что-то себе под нос, но я его перебил:

– Я вам сесть не предлагал, а вы сели.

Он непонимающе уставился на меня, затем мгновенно покраснел и вскочил так, как будто в зад ему впилась стальная иголка:

– Ну, знаете, вы границы-то не переходите! Сейчас время не то!

– Садитесь.

Он сел. Я закурил и стал молчать. Он начал говорить, но с относительно спокойного тона почти сразу сорвался на отрывистый лай. Кричал, угрожал, называл меня «сукой» и еще по-всякому. Я молчал. Тогда он начал приударять ладонями по столу в такт своему лаю и сделался похожим на барабанщика. Я молчал. Он выдохся и охрип, и тогда я спросил:

– Все?

На новый виток его не хватило, и он лишь молча кивнул – «все».

– А раз все, то я скажу. Органы, они не только карают, они еще и воспитывают. Ты даже не хочешь узнать, куда пошли твои деньги, а напрасно.

– На строительство детского дома, я полагаю, – саркастически парировал Феликс.

– Ну, как-то так. Во всяком случае, от тебя не убыло и ты все еще находишься на свободе.

– Ты мне ни хера не сделаешь, – он опять застучал по столу, словно заяц по барабану, – а бабки верни.

– Нет, – я покачал головой, – не верну. И ты напрасно считаешь, что я тебе ничего не сделаю. Я тобою задницу вытру.

Потом в кабинет вломились коллеги, привлеченные воплями секретарши, в свою очередь привлеченной воплями Феликса и звоном выпавших из стеклянного шкафа фарфоровых и оловянных кубков, подаренных мне в разное время за разные спортивные достижения. Например, стрельбу по летающим пластмассовым тарелкам на стрельбище «Динамо» и победу в соревновании водных лыжников. Ворвавшимся привиделась картина частичного разгрома моей казенной обители. В частности, шкаф для кубков был опрокинут и лежал на боку. Стол валялся вниз крышкой, а пол был усыпан бумажными и коленкоровыми обрывками документов различного характера. В углу у батареи сцепились двое, и нас долго не могли растащить. Я могу поклясться, что слышал, как кто-то (в шутку, наверное) предлагал разлить нас кипятком из секретарского чайника.

Суть дела же была проста, как день и ночь: Феликс торговал нерастаможенной мебелью, а я наложил на очередную пересекшую границу под видом опилок партию запрет. Все было конфисковано, а затем за божеские деньги распродано по разным мебельным базам. Половину выручки я присвоил, половину заслал наверх, и Феликс пришел ко мне «обсудить». Вылилось для него это обсуждение в трое суток административного ареста. За то время, пока он сидел, дело его чуть не погибло. В офисах прошло несколько обысков, компьютеры грузили прямо в бортовые грузовики, на счета был наложен арест, короче – тихий ужас. После трех суток в изоляторе временного содержания, в одной камере с вонючими отъявленными негодяями, он вновь предстал передо мной. Я накормил его бутербродами и напоил кофе. Он заплакал. Я предложил ему полюбовно отписать половину мебельного бизнеса. Он успокоился. Для него эта мебель была пустяком, но выводы Феликс сделал безошибочные: никто теперь не оставит его в покое, выдоят до костей. Тогда он начал выводить активы, о чем я узнал довольно скоро и теперь уже по своей инициативе вызвал его.

– Готовишься сделать ноги?

– А что ты предлагаешь? С вами бороться бесполезно, себе дороже. Поеду туда, где погоны не лезут в бизнес, Паша. В цивилизованную страну поеду.

Я достал сигарету, прикурил и долго смотрел на Феликса сквозь табачный дым. Очертания его физиономии расплывались, и постепенно мне стало казаться, что он как-то совершенно по-клоунски кривляется. В допросе необходимо выдержать паузу, она порой дороже любых, даже самых сильных слов.

– Оно конечно, – начал я, слегка покашливая, – заграница это панацея, для тебя особенно. Но вот в чем вопрос: с чем туда ехать, в эту заграницу?

– То есть? – он подался вперед.

– То и есть. Я ведь знаю, что ты распродажу устроил. Недвижимость распродаешь, сдаешь в долгосрочную аренду, заводы свои на аукцион через каких-то мартышек выставил, да все я про тебя знаю. Могу по минутам рассказать твою последнюю неделю, веришь? Могу тебе палок в колеса напихать. Да чего тут говорить, ты все понимаешь.

– Понимаю. Сколько ты хочешь?

– Ничего я не хочу. Уезжай себе на здоровье. У меня просьба скорее не материального, а гуманитарного характера.

– А именно? – удивился Феликс.

– Жизнь заковыристая штука, – начал я немного издалека, – кто знает, что может произойти? Сегодня я тебя вызвал. Ты, при всех своих миллионах, вынужден сидеть в этом дрянном кабинетишке и терпеть мои издевательства, а завтра все перевернется с ног на голову. Я тебе больше скажу – должно перевернуться. Я кто? Да никто. Мудак и беспредельщик в погонах. Ты предприниматель, светлая голова – это ты так думаешь. На самом деле ты ворюга, но это мое частно-народное мнение, уж извини. Так что я предлагаю нам помириться. Меня тоже можно понять – я человек подневольный. Прижать тебя было не исключительно моей инициативой. А сейчас я могу помочь. Сделать так, чтобы ты уехал спокойно, ничего по дороге не растеряв.

– Да я понял. Я и спрашиваю поэтому, чего ты хочешь?

– Однажды – я не знаю, когда это случится и случится ли вообще, – мы встретимся, и ты подашь мне руку. Без зла. И выслушаешь меня. Я знаю, Феликс, что ты человек слова, настоящий бизнесмен только таким и должен быть, поэтому обещай мне, что все произойдет в точности, как я прошу.

Он немного подумал и ответил:

– А потом ты о чем-то попросишь?

Я пожал плечами и улыбнулся:

– Черт его знает…

– Я согласен.

И Феликсу было позволено уехать. Я обставил все так, чтобы его отъезд выглядел словно побег, организовал даже бутафорское преследование, которое «шло по пятам», но постоянно опаздывало буквально на доли секунды, когда Феликса уже и след простыл. Так, финансовая проверка закончилась лишь спустя полгода после того, как он уже перебрался на Остров, запрос Генпрокуратуры три раза терялся в недрах самой Генпрокуратуры, а следователь по особо важным делам, не успев начать изучение дела, был с почестями отправлен на пенсию. По уровню коррупции Россия все еще стоит на месте банановых стран вроде Зимбабве, и не пользоваться этим обстоятельством было бы глупостью, непростительной для практичного человека.

Само собой разумеется, что никто из тех людей, что возвышаются над плебсом – моих руководителей, – не позволил бы свершиться тому, что свершилось, не будь на то веских, с их точки зрения, причин. Вначале Феликс финансировал их шаги вверх по карьерной лестнице, но затем, когда семена дали всходы и в руках этих людей оказалась реальная власть, он перестал быть им нужен. Более того, он стал неудобной деталью в красивой, придуманной биографии, постоянно напоминая о полууголовном, а то и вовсе бандитском происхождении российского политического истеблишмента. Убрать Феликса попробовали однажды, организовав громоподобное в буквальном смысле слова покушение: взрыв в центре города, – но он выжил. Дело получило широкий резонанс, не говорил о нем только ленивый, поползли слухи, строились различные весьма точные предположения из серии «кому это выгодно», и было решено «отжать» Феликса «по-тихому». Исполнителем был назначен… Кто? Я, разумеется.

Феликс удалился в изгнание сильно обиженным. Еще в наших с ним разговорах он постоянно твердил, что по отношению к нему поступили крайне несправедливо, и в подтексте этих его стенаний чувствовалось желание мести. Мести не сиюминутной, но долгой. Такой, которой порой посвящают целую жизнь. Своими наблюдениями я не стал делиться, тогда как обязан был сделать это, но все на свете приводит к лучшему. Во всяком случае, если под лучшим подразумевать все, что со мной произошло с момента моего освобождения из секретной тюрьмы, расположенной на территории одной из военных частей Подмосковья. Ведь воспрепятствуй я тогда бегству Феликса, поведав о своих соображениях относительно его мстительности, сидеть бы мне и поныне. А так мне дали возможность исправить мое немногословие. Туман обманчив, никогда нельзя верить туману: он искажает суть вещей, делая близкое далеким и наоборот.

* * *

…Правильная геометрия аллей Гайд-парка непонятна и вызывает неосознанную тревожность, которую всеми силами пытаешься заглушить. Я вылез из метро и, прищурившись на яркое солнце, вступил за кованые пики парковой ограды. Здесь-то меня и накрыл инстинкт самосохранения. Смутный, нелепый во всех случаях, когда предстоит по-настоящему большая, серьезная работа. Я выражаюсь в стиле «модерейшн» – «умеренность», но кто признается, пусть и самому себе, что это элементарная трусость? Страх перед ближним будущим, перед его неотвратимостью. Говорят, что человеку не дано знать будущее, и в этом его величайшее счастье, а я бы сказал, что и величайшее горе. Ведь, знай человек свое будущее, прогноз вероятий, он мог бы сам, безо всякого логоса, менять бытие, и тогда по праву считался бы хозяином мира. Да что мира?! Гораздо важнее, что человек становился бы полным хозяином самого себя, ведь на деле миллиарды двуногих букашек находятся в чудовищной зависимости от незнания собственного будущего. Единственным слабым заменителем здесь считается интуиция, но догадки, сделанные с ее помощью, порождают много сомнений и могут свести с ума.

Выглядело все в высшей степени прилично. Никаких мордоворотов в серых пиджаках и черных, под горло, «водолазках». Того бычья с силиконовыми спиралями ушных проводков, частного городского спецназа, не нашедшего себе лучшей доли, кроме торговли собственным, наращенным с помощью разных стероидных препаратов телом. Никакой разницы между таким вот кабаном и проституткой нету. Оба-два торгуют собственным телом, и только.

Навстречу мне спокойным шагом, умеренно жестикулируя, шли двое. За ними, по параллельным дорожкам парка, на расстоянии нескольких метров двигались несколько человек. Они старательно выдавали себя за праздных туристов, но менее всего походили на них. Охрана Феликса состояла из сотрудников лондонского детективного агентства, и парни отличным образом маскировались под элегантных, прекрасно одетых денди. Обыватель никогда бы не подумал, кто они на самом деле. Но я-то не обыватель.

Ветер дул в мою сторону. Ветер принес обрывок разговора:

– …вне всяких сомнений, это должен быть профессионал. Кого же посылать, если не профессионала?

– Да что ты так разошелся? Я не против, только вот какая интересная получается штука – если от человека требуют идиотизма, его всегда называют профессионалом. Банально…

– Где же банально? Ничего не банально. Профессионал, ненавидящий здешнее общество и в особенности эмиграцию. Считающий ее полностью морально разложившейся.

– Любая эмиграция морально разложена. Тебя выдрали с корнем, ты засох и сгнил.

Ветер изменился. Расстояние между нами сокращалось, и вскоре я уже без всякой помощи смог услышать:

– …Феликс, ты должен со мной согласиться. В России сейчас должны происходить самые интересные события в мире. Там все меняется!

– Ни черта там не меняется, – Феликс говорил в своей излюбленной манере: веско и отрывисто. Обычно так говорят полковники в отставке – это их любимая и единственная манера изъясняться. – Ни черта там не меняется. Цензура как была, так и осталась. Вообще цензура в России родилась вместе с книгопечатанием. От нее страдали все русские классики, но все же во времена Пушкина у цензуры были хоть какие-то границы, притом их постоянно теснила свобода слова. Сейчас там все то же, что и при совдепах. Борьба с цензурой приравнивается чуть ли не к государственной измене! Вот подожди, скоро Россия окажется вновь за железным занавесом. Все от нее отвернутся, и не надо сейчас гордо заявлять, что России никто не нужен и она вполне самодостаточна.

– Вот уж никогда бы не подумал, что дружище Феликс станет философом и начнет рассуждать не хуже Бердяева, – миролюбиво, но все же с оттенком вызова заметил я, поравнявшись с Феликсом и его спутником, лицо которого было мне смутно известно.

«Туристы» уже стояли за моей спиной и обступили своих клиентов, надежно прикрыв их от неожиданности в моем лице. Феликс театрально похлопал в ладоши:

– О’кей, ребята, все в порядке. Это мой старинный приятель, – затем повернулся ко мне, и я увидел, каким осунувшимся и постаревшим стало его лицо за три прошедших года. Почему-то именно у евреев за сорок очень часто встречаются грустные глаза бассета. И у Семена такие же глаза, обманчиво трогательные. Глаза отнюдь не зеркало еврейской души, они лишь лестничная площадка перед входом.

– Ну, привет, – сказал Феликс с нейтральной интонацией, после того как «туристы» вернулись на исходную, – слышал о твоих неприятностях.

– Обо всех?

Он пожал плечами:

– Тюрьма, жена… Разве недостаточно? Кстати, познакомься. Это Илья, бывший директор одной корабельной фирмы, начинающий кинодраматург и мой единственный здешний собеседник. В эмиграции люди становятся разборчивей с ближайшим окружением.

И тут я вспомнил этого Илью. Известный жулик, выставивший ту самую «корабельную» фирму на серьезные деньги. Драматург, значит, начинающий? Бывает.

Вслух же я сдержанно поздоровался с Ильей, отметив про себя, что тот как-то слишком уж нервно мусолит свою сигарету. Может, тик у человека, вон какая насыщенная биография.

– Что ж, Илья, я полагаю, что наш сегодняшний культурный обмен вынужден прерваться ввиду нашей случайной, но закономерной встречи. Ведь у тебя ко мне дело, Паша, не так ли?

– Нет, нет, – я убедительно затряс головой и даже выставил вперед обе руки, как бы защищаясь от скептицизма Феликса, – я действительно прогуливался и совсем не ожидал нашей встречи, так что никаких закономерностей. Полагаю, что двум столь уважаемым джентльменам не стоит прерывать свой интересный разговор, случайным обрывкам которого я стал свидетелем поневоле.

– В последнее время вокруг случаются не вписывающиеся в прежнюю реальность ситуации, – задумчиво произнес Феликс и поглядел на Илью так, точно просил его поддержки. – Вот, например, вдруг встречаешь своего бывшего тюремщика, культурным образом прогуливающегося в центре Лондона и говорящего чуть ли не на уровне аристократа в белых перчатках. Ты не видишь на его голове цилиндра, друг мой Илья?

Илья неопределенно промолчал, вроде как из вежливости, я сделал вид, что шутка меня не задела. Надвигалась длинная пауза, но Феликс неожиданно предложил:

– А ведь можно и переместиться куда-нибудь, выпить, наконец. Когда собираются двое русских – это хмурая беседа, когда трое – тут все неоднозначно, но начинается, как правило, всегда с искрометной пьянки. Мне, честно говоря, все эти годы не хватало настоящего кутежа. Честное слово, я не вижу иного продолжения нашей условно неожиданной встречи.

И мы куда-то пошли. Шеренгой. По прямой до неприличия аллее. И привела нас эта аллея сперва в паб, где мы пили виски с элем. Помню, что Феликс еще острил, что водка с пивом, вестимо, ерш, а виски с элем – не иначе как камбала. Будешь после такой смеси лежать на одном боку и смотреть безумным зраком своим на угасающие краски окружающей жизни.

После четвертой порции камбалы Феликс подмигнул мне и осведомился, не желаю ли я прогуляться до туалета. Илья показал нам оба средних оттопыренных пальца на руке и заявил, что если он мешает, «то вот не надо тут этих сортирных вояжей», лучше он сам прогуляется, тем более что ему и впрямь приспичило. И он ушел. А Феликс, по своему обыкновению гадски ухмыляясь, придвинулся вплотную ко мне и совершенно трезвым (так мне показалось) голосом задал вопрос:

– Так какого хрена тебе от меня понадобилось? Только не дуй мне в уши про какую-то там случайную встречу. Оставь свои байки венского леса для мудаков.

– А я и не собираюсь кормить тебя байками. Ни-ни, упаси… истинный, как говорится, вот те… и все такое. Я на Микаэла работаю.

Этого Феликс, похоже, совсем не ожидал. На лице его появилось выражение совершенно искреннего удивления с примесью легкого, почти незаметного недоверия. Если бы Феликс был собакой, скажем, остроухой овчаркой, то он бы сейчас наклонил голову вправо. Остроухие овчарки именно так и делают, попадая в аналогичную ситуацию.

– Ты работаешь у чурки? – протянул он. – С каких это пор?

– А я всегда на него работал, – не моргнув, солгал я и даже сам поразился твердости своего голоса. Школа. Против школы не попрешь. Хоть и тупость несусветная так говорить, а вот только факт – хреновина недвижимая. – Всегда, еще с тех пор, как он в блатных числился. А что тебя удивляет? Иначе как, по-твоему, я здесь оказался?

– Странно, – Феликс, скрывая подступившую подозрительность, приложился к свежей кружке и сделал большой глоток.

– Что странного?

– Здесь-то ты ему на кой? Там понятно, ты вопросы решал, крышу обеспечивал, стучал на своих. А здесь-то он как думает тебя использовать?

– А по-твоему, я здесь не в состоянии его вопросы решать? – со спокойным равнодушием спросил я. – Вокруг него одна родня горячая, а я вроде белого консильери.

– Так это он тебя прислал? Избегает прямого общения, стремается несколько цифр на телефоне набрать? Хотя разумно, что именно тебе доверили. Ведь мы знакомы, – он хмыкнул, – близко.

– Нет. Я сам решил к тебе прийти. Помнишь, ты обещал мне один пустячок?

– Сколько ты хочешь?

– Много, – ответил я.

– Много и дают за много.

– У меня информация по танзанийскому прииску.

– Не интересно, – Феликс откинулся на спинку стула и повторил: – уже не интересно.

Он здорово умел блефовать. До такой степени мастерски это у него выходило, что, не будь я уверен в обратном, растерялся бы при виде такой его реакции.

– Ну, как знаешь, – я тоже умел блефовать. Говорю же – школа. – Я думал, тебе все еще интересен тот кусок земли. Там, кстати, еще и алмазы нашли – это я так, по секрету, по-дружески, так сказать.

– В друзья набиваешься? Не советую, здесь вам не тут, – Феликс блефовал уже вполсилы. Видно было, как он заходил вокруг крючка с наживкой и сейчас думает, как бы и рыбку съесть, и не подавиться.

– Везде все одинаково, Феликс. Мир убогих и шутов, – сам не зная к чему, ввернул я. – Ты про условия его договора с танзанийским правительством не знаешь? А условия там очень любопытные и для тебя, на мой взгляд, заманчивые.

– Подожди, – блеф его пропал. – А зачем ты мне собираешься что-то рассказывать? Это разве от Микаэла идет?

– Да нет же, говорю тебе. Мне надоело на него работать. Мы с тобой старые знакомые, дай думаю, помогу Феликсу, авось он за это обеспечит мне сносную жизнь в этой дорогущей стране. Куплю себе ферму, стану разводить коров.

– Коровы тут что надо, – он согласно кивнул. – Одним словом, хочешь продать своего хозяина? Ай-яй-яй! Какой образчик людского говнеца ты собой представляешь! Ну, говори. Говори, а я решу, во что оценить Иудины слова.

– Там пожизненный договор. По его условиям он ничего не может сделать с землей, даже передать ее по наследству. Живешь – владей. Не живешь, так владеет кто-то другой. Живой, в смысле, – в очередной раз блеснул красноречием я.

– Это ничего не стоит. Я про условия договора и без тебя знал.

Я было хотел что-то ответить, но тут вернулся Илья и беседа прервалась на самом интересном месте. Мы просидели в этом пабе еще энное количество времени, а потом решили переместиться в ночной клуб, выбрав из нескольких заведений одно под названием «Белый китаец». Мы прошлись туда пешком, благо идти было недалеко. Вообще вся пафосная ночная жизнь в Лондоне сосредоточена в районе Пикадилли-сёркус, все остальное – заведения с сомнительной репутацией, местечковые, «для своих». «Китаец» оказался фантастическим местом, на обычный клуб совсем не похожим: слишком много было в нем ширм-перегородочек, мягких, заваленных разноцветными подушками диванчиков, пестрых стен, обитых шелком немыслимых расцветок, и фантастического, похожего на то, чему нет названия, потолка.

* * *

…Клуб этот принадлежал через подставных лиц Феликсу, хотя считалось, что он – собственность китайской мафии, триады. А «белый китаец» был новым высокоэффективным синтетическим наркотиком, стремительно завоевывающим популярность среди «продвинутой» в известном смысле публики. Также, по сведениям, которые, увы, получали все большее подтверждение, Феликс открыл предприятие по производству «китайца» где-то на российской территории. Помимо нелегального Феликс владел абсолютно законным фармацевтическим бизнесом. Купив контрольный пакет акций переживающей не лучшие времена английской медицинской компании, он запустил массовое производство кетамина – недорогого обезболивающего препарата, а по совместительству самого распространенного в Англии наркотика.

Кетамин шел в Россию, где его распространителями становились ветеринарные врачи. Ампула дури стоила полдоллара, укол – двадцать. Кого колоть, котов или сторчавшихся нелюдей, разницы не было. Половина из этих двадцати долларов возвращалась к Феликсу через сложную систему офшорных финансовых комбинаций. Когда кое-кто в наркоконтроле безошибочно понял, что происходит в добропорядочных ветеринарных клиниках, и была сделана попытка прикрыть кетаминовую контрабанду, в прессе поднялся страшный вой. Почти все российские газеты, телеканалы и даже старушка Брижит Бардо сочли своим долгом вступиться за право несчастных животных на спасительный укол. Наркоконтроль проиграл, кетамин был официально разрешен к ввозу в страну, а Феликс быстро компенсировал затраты на информационную войну, утроив объем теперь уже легальных поставок…

* * *

Мы заняли «октагон-вип» – восьмиугольную комнату, где под сиреневыми парчовыми балдахинами стояли диваны с множеством подушек. Лежа на этих диванах, можно было наблюдать за танцполом и отборными гоу-гоу, ломающими тела под непрерывный звуковой смерч хауса. Официанты неслышными тенями сновали между столиками, разнося убивающие сердце коктейли из абсента и энергетической микстуры «Ред Булл». Гоу-гоу танцевали на нескольких возвышениях, возле каждого стоял охранник. Когда приходил черед танцовщицы меняться, он сопровождал девушку во время ее прохода между разгоряченными танцами и коктейлями клабберами. Впрочем, настоящий клаббер, носитель основ клубной религии, никогда не станет распускать руки и лапать гоу-гоу. Охранник нужен для защиты от случайно попавших в клуб персонажей с неадекватным поведением. И хотя вероятность появления таких после жесткого фейс-контроля на входе минимальна, аномалии все же проникают внутрь, и после коктейлей и дури в их мозгах начинается космический диссонанс, выражающийся, как правило, в проявлении желания распустить руки.

Клуб был полным под совершеннейшую завязку. Девушки танцевали, все без исключения. Молодые люди вели себя чуть менее активно, но старались от девушек не отставать. За столиками сидели какие-то мужики, танцевать не собирались. Вместо этого нагружались виски и смачно курили «Мальборо». Почти у всех были животы и оплывшие плешивые затылки. Они, наверное, напоминали друг другу брутальных ковбоев. Зато эти ливерные сидельцы делают клубу выручку, заказывая все самое дорогое. Они тут неотъемлемая часть, без них клубная гармония не состоялась бы.

Я, может, конечно, и староват, но вот фиг вам! – я люблю клубы и смею надеяться, что понимаю их. Поэтому я не сидел, не пил виски и не смолил сигареты. Я двигался среди танцующих девчонок, они ослепительно улыбались мне, я кивал им и чувствовал себя как рыба в воде. «Белый китаец» утонул в звуках музыки, его интерьер в свете лазерных лучей приобрел совершенно психоделический вид, в стенах оказались вмонтированы огромные экраны, которые транслировали нечто, понятное, видимо, только в определенном состоянии. И, судя по всему, некоторые именно в таком состоянии и находились. Где все эти люди успели «вмазаться»? Да прямо здесь, в клубе. Из грамма «китайца» можно сделать сорок тысяч доз, и вставляет он так, что чудовищно сильной подзарядки хватает на целую ночь. Расплатой становится полная невозможность уснуть после его употребления двое, а то и трое суток. Поэтому возникает мысль – а не вмазаться ли еще? Вот так и возникает привыкание, в случае с «китайцем» очень часто мгновенное. В клубе Феликса наркотик добавляли в кока-колу. За спиной бармена стоял отдельный холодильник с заряженной газировкой.

Я почувствовал, что кто-то дернул меня за рукав. Повернулся, увидел Феликса, тот жестом пригласил следовать за собой. Мы вышли в вестибюль, спустились вниз, прошли мимо туалетов и оказались в просторном помещении, представляющем собой кабинет в стиле Черчилля: неброская мебель, кожаные кресла, подставки для ног. Музыка сюда почти не долетала, и Феликс жестом показал на одно из кресел. Сам сел напротив.

– Здесь можно спокойно договорить.

– А где этот, как его? Илья?

– Он остался наверху.

Ответ исчерпывающий, добавить нечего. «Остался наверху». А то я не знаю.

– Чего ты хочешь, Паша?

– Я чего хочу? Да чего и все. Много денег. Микаэл мне мало платит, не ценит. Вот думаю, может, ты чего подбросишь? Не за так, разумеется. Я все сделаю, что попросишь. Мне деваться некуда, Феликс. На мели я, а в Англии у меня желания оставаться нету. Я из Москвы вырвался чудом – это результат судебной ошибки. Они сейчас там когти точат, только и заботы у них, как бы меня или домой вернуть, или прямо тут грохнуть.

Феликс бросил на меня делано скучающий взгляд и зевнул:

– Даже не знаю, в качестве кого ты можешь мне пригодиться. Видишь ли, я выше всего этого. Не стану издеваться над тобой, говорить о том, как ты там надо мной глумился, а теперь, без погон своих блядских, приполз и хочешь сделать мне минет.

Я хотел было броситься на него, уже привстал, но он сделал успокаивающий жест, мол, «не стоит».

– Не волнуйся так, я тебя проверял. Если бы ты после такого оставался спокоен, я бы решил, что у тебя камень за пазухой. А теперь вижу, что вроде все в порядке. Пока что у меня для тебя есть только одно дело.

– Я слушаю.

– Убей Микаэла.

Я посмотрел на него, точно на умалишенного. Постарался смягчить свой взгляд настолько, чтобы он производил впечатление вежливого непонимания.

– Во-первых, это крайне тяжело сделать. Во-вторых, а что лично мне это даст? Феликс, дорогой мой, уважаемый заморский беженец, ты и впрямь считаешь меня ползучей тварью, способной лишь на жалкий укус сзади? Думаешь, как одиночка я уже ничего не стою? Найми пару серьезных ребят. Уверен, их здесь ошивается достаточное количество, они все сделают грамотно. Пулю в лоб или в сердце, например.

– Да есть кое-кто, – он на мгновение отвел глаза, словно не хотел, чтобы я увидел в них что-то, чего мне видеть было никак нельзя. – Но меня не устраивает. Никакой насильственной смерти. Все должно выглядеть совершенно естественно. Подойдет несчастный случай вроде упавшего в бассейн магнитофона. Хотя и это, если подумать, выглядит подозрительно. В общем, – он улыбнулся, – придумай сам что-нибудь. А за хорошую, как сейчас принято говорить, креативную идею, успешно воплощенную в жизнь, получишь от меня долевич в Танзании. Тебе хватит за глаза. Будешь ходить на яхте к Гибралтару и ни черта не делать до нескорого конца дней своих. Я помню о своем обещании, и я его сдержу.

Мы проговорили еще с час. Я требовал более весомых гарантий, Феликс обещал. Вспоминали Москву – дело прошлое. Я рассказал лживую повесть о своем бегстве. Феликс внезапно поинтересовался, как я отношусь к наркотикам. Я заявил, что никак не отношусь. Стар я для наркотиков.

– Да я не об этом, – сказал Феликс. – Не хватало еще, чтобы я сидел рядом за одним столом с торчилой. Можешь в бизнес войти, я это имел в виду. А то вдруг у тебя моральные устои, я ж не знаю… А вообще, Паша, треп это все, пустозвонство. Иди, сделай дело, тогда станем серьезно говорить.

…Возле входа в клуб Илья о чем-то разговаривал с парнем, лицо которого показалось мне знакомым. Кажется, нет, я уверен, что это был тот самый киношник, которого я видел парой дней ранее неподалеку от Викиного дома. Когда я проходил мимо, оба кивнули мне и вернулись к разговору. А я решил поехать домой, отоспаться. Перед сном неплохо было бы прогуляться и хоть в первом приближении начать обдумывать, с какой стороны взяться за поручение Феликса. Сообразив, что прогулки в глуши вокруг моего жилища – дело для вдохновения безнадежное, я решил немного послоняться по Сохо и его окрестностям. Злачный район, энергетика соответствует моим черным замыслам, мало ли… Может, и снизойдет что-нибудь?

Пройдя два-три квартала, я оказался в месте, напоминающем Чайна-таун. Вечер, начавшийся с «белого китайца», привел к желтым, натуральным кули. Один такой, в своей странной шапке, в длинном бесформенном халате, стоял возле своего заведения и, несмотря на позднее время, явно намеревался зазвать хоть кого-то внутрь. Увидев меня, стал кланяться, приглашать в свою не то харчевню, не то… Оп-па! Где раньше были мои глаза?! На вывеске, укрепленной между красных фонариков в форме воланов, был изображен китаец с трубкой странной формы. Изо рта он выпускал струю желтого дыма, и дым, поднимаясь кверху, заволакивал вывеску, превращался в облако. На облаке сидела совершенно голая баба и похотливо улыбалась. Глаза рисованного китайца были закрыты, на лице художник мастерски изобразил наслаждение. Называлось заведение незатейливо – «Свит дримс», и хозяин, который словно поджидал меня, уже не просто кланялся, а буквально извивался, как бесхребетная змея. При этом он лопотал что-то на своем нелепом наречии, придающем английскому языку ни с чем не сравнимое звучание. Я бы прошел мимо, но меня поразила вывеска. Вернее, то мастерство, с которым она была нарисована. Картинка отличалась великолепным исполнением, китаец и сидящая на облаке девица казались объемными, да что там – живыми! С чего-то взяв, что непременно именно так у китайцев выражается согласие, я поцокал языком и под лопотание гуттаперчевого хозяина проник внутрь.

Вначале я было разочаровался, оттого что увидел лишь маленькую закусочную с поднятыми наверх стульями, но китаец, шедший впереди меня, не останавливался. Вот он подошел к двери в стене, отворил ее. Я шагнул следом и попал в курильню опия. В воздухе витал желтый дым, на кушетках спали умиротворенные люди. Я вспомнил вопрос Феликса о моем отношении к наркотикам, отчаянно подумал, что, черт с ним, живем один раз, и кивнул своему провожатому.

Китаец указал мне свободную кушетку. Я осторожно прошел меж рядами летающих во сне, присел, огляделся. В довольно обширном, прямоугольной формы помещении в несколько рядов стояли деревянные топчаны, покрытые циновками. В изголовье каждой был положен предмет, по форме напоминающий кирпич, также оплетенный камышом. Этот кирпич использовался вместо подушки. Возле каждого топчана располагался крохотный столик. На столике стоял глиняный пузатый горшочек, навроде того, в котором у нас в захолустных ресторанах подают бессмертное блюдо «пельмени в горшочке». Вместо пельменей в нем была желтоватая смесь, по консистенции напоминающая тесто с какими-то примесями. Из теста торчала длинная штуковина, похожая на шпильку великанши, – сантиметров сорок, а то и полметра, с набалдашником на конце. Набалдашник был выполнен из слоновой кости и представлял собой сцену фривольного содержания с участием какого-то пузатого китайского мандарина и симпатичной нимфетки. Рядом с непростым горшочком стояла самая обыкновенная зажженная спиртовка. Возле спиртовки лежала опийная трубка: длинная, полая, с воронкой на запаянном конце, другой конец был открыт. Стоило мне опуститься на циновку, как рядом возник уже другой китаец, весь в черном, с черными длиннющими косами, усатый. Его усы придавали ему некоторое сходство с казаком Запорожской Сечи. Он с помощью фривольной шпильки, на поверку оказавшейся ложкой, молча достал из горшка крохотный комочек опия, положил его в воронку трубки, подержал трубку над спиртовкой и протянул мне. Я затянулся.

Некоторое время вообще ничего не происходило, но вот после четвертой или пятой затяжки я почувствовал, что неумолимо проваливаюсь в сон. Усатый китаец, все это время внимательно наблюдавший за мной, вдруг наклонился, проворно снял с меня ботинки, развернул меня на топчане, и я безвольно растянулся вдоль.

– Аста маньяна, амиго, – отчего-то по-испански сказал китаец и стал похож на полковника Хосе Буэндиа. Не успел я удивиться странному перевоплощению китайца из запорожского казака в героя Маркеса, как тут же уснул, и во сне моем усатый китаец не появлялся. Зато в этом сне было нечто совершенно поразительное.

Картина третья

Готика

Тот, кто держал ключи от рая

Я очнулся от того, что все вокруг раскачивалось. Совсем как перед глазами того тюремщика из «Летучей мыши», который заявлял, что, мол, «заключенные раскачивают тюрьму». Надо мной шумели подозрительно близкие кроны деревьев, и совсем рядом летали птицы, похожие на павлинов с клювами словно у фламинго. Они разевали свои клювы беззвучно и летели на меня, точно старались проглотить, но каждый раз пролетали чуть выше, едва не задевая своим оперением мое лицо. Я ощущал на щеках дуновение ветра от их крыльев и едва уловимый запах помета, на мгновение повисающий в воздухе после пролета странной птицы. Я силился поднять голову, но это почти не удалось. Я лишь смог повернуть шею немного вправо и увидеть, что лежу я в некоем подобии открытого паланкина и он несется по воздуху с достаточной скоростью. Вообразив, что от такой качки со мной может случиться неприятность в виде морской болезни, я зачем-то стал подкашливать, решив, что таким образом удастся обезопасить себя от конфуза и не уделать белых легких тканей паланкина беспардонной желудочной палитрой. Кашель помог в том смысле, что качка немедленно прекратилась, куда-то исчезли кроны деревьев и птичьи мутанты, а вместо этого я в своем паланкине очутился посреди зала, смахивающего на церковный. Сходство усиливалось еще и тем, что сверху был купол, и оттуда, с немыслимой высоты, сквозь круглую дыру виднелся крохотный Марс и полная щербатая Луна в виде явившегося к кокаинисту Александру Блоку бессмысленно кривившегося диска.

Меж тем тканевые стенки паланкина опали вниз, будто я был скульптурой, с которой ее создатель сдернул покрывало. Я предстал пред четырьмя совершенно одинаковыми людьми, каждый из которых отличался от своего собрата лишь выражением лица. Один свел зрачки к носу и напоминал дебила средних лет. Второй забавно вздернул губу и напоминал мартовского зайца и белого кролика с часами одновременно. Третий что есть мочи выпятил подбородок и был похож лишь на человека, выпятившего подбородок. Четвертый просто стоял. Все четверо были лысы, безбровы, лоб каждого украшала татуировка в виде китайского иероглифа, означающего в самом приблизительном переводе шовинистическое и противоречивое утверждение «йенг всему голова».

– Длинный, – произнес Тот-Чьи-Зрачки-Смотрели-На-Переносицу. – Радуга, мел, черстветь.

– Нет, – возразил этой абракадабре Выпятивший Подбородок. – Круги на воде и полынь.

– Полынь да, но древо не растет прямо, – добавил Мартовский Заяц.

– Снова догадки, а он уже здесь. Я его вижу, – с издевкой и назиданием вымолвил Похожий-На-Самого-Себя. – Вновь вы, всё усложняя, не заметили самого важного, – заявил он, обращаясь ко мне, и слегка поклонился. – Здравствуйте.

– Здрассьте, – ошалело пискнул я. – А вы кто?

– Это чрезвычайно сложно объяснить, – с явной неприязнью ответил обладатель выпяченного подбородка. – Человеку, не знакомому с молекулярной теорией, не стоит и голову ломать. Сломает, а все равно ничего не поймет. Наш мирок слишком тесен, чтобы вместить в себя живых. Ведь живое – это буквально ваш случай.

– Да не понимает он, – встрял Выпятивший Подбородок, – ишь как обторчался.

Похожий-На-Самого-Себя открыл рот. Вернее, так: он начал открывать рот и открывал его до тех пор, пока его голова не оказалась разделенной на две половинки, скрепленные лишь шейным позвонком. Я отчетливо видел белеющие, оплетенные сеткой кровеносных сосудов позвоночные звенья. Это было уже непереносимо, и меня вырвало.

– Понимает он все. Видишь, как его того-самого. Которые с передозой, те не реагируют, – заявил Похожий-На-Самого-Себя, вернув свою внешность в прежний вид. – Так что можем особо не напрягаться. Не наш клиент.

Во рту моем было кисло. Не противно, а именно кисло, словно ел я ядреные густые щи, в которые кто-то щедрой рукой всыпал полкило горошинок черного перца. Тело скрючило, колени оказались возле подбородка. Про себя я прозвал похожего на самого себя Обыкновенный. Четверо лысых продолжали обмениваться между собой ворчливыми репликами.

– Осквернился, оно конечно, – бубнил себе под нос тот, чьи глаза были сведены к переносице. – Я вот тоже помню, был такой случай. В Москве. Поехал Булька таксовать, да в машине не стерпел и выпустил злого шептуна. А тут как раз клиенты. Двое. По виду вроде бы дагестанцы. У одного майка еще была. Черная такая. Майка черная, а на груди белым надпись «Моздок».

– Значит, точно они. Дагестанцы, – важно кивнул Обыкновенный.

– Ага. Короче, садятся они к Бульке, тот с места тронул. Один дагестанец нюхал, нюхал, выругался как-то там заковыристо и спрашивает:

«Э, чего так воняет?»

«Да вот, подпустил парку», – отвечает Булька.

«Э! Молодец, что не гонишь», – одобрительно закивали дагестанцы.

Тут я не выдержал и расхохотался. Они дали мне возможность вволю отсмеяться, а затем Обыкновенный вежливо, как-то совсем по-протокольному кашлянул:

– Вы, извиняюсь, как себя чувствуете? Судя по всему, вы ели сырую рыбу, а это не всегда сочетается с три-метилфентанилом. С ним вообще ничего не сочетается.

Я озадачился. Три-метилфентанил – это «белый китаец», но я-то курил опий! Да где я вообще нахожусь, черт бы все побрал?!

По всей видимости, я все это произнес вслух, так как Обыкновенный начал обстоятельно отвечать на адресованные мною самому себе вопросы:

– В мой тамбур попадают только после «белого». Для любителей опия существует другой тамбур, он в шестнадцати парсеках[26] отсюда.

– А ваши коллеги, – начал я, – они такого же мнения?

– Кто? – удивился Обыкновенный. – Ах да, простите, я не сразу понял. Вы, наверное, видите четверых вместо одного?

– Еще как вижу, – кивнул я и перешел на доверительный шепот. – Вы из них самый нормальный, по-моему.

Обыкновенный озадаченно почесал правую кисть:

– Гм… может, и впрямь ошибка? На моей памяти такого еще не было. Обычно я всем являюсь в одинаре, так сказать. Так вы говорите, что курили опий? И кто же это вас так?..

– Что – так? – не понял я.

– Кто вас накуривал?

Я пожал плечами:

– Черт его знает. Какой-то кули. Я до этого ни разу не пробовал, а тут меня взяло любопытство. Вот я к вам и попал. Так вы мне расскажете о себе?

– Слышали о святом Петре? – спросил Обыкновенный.

– Это у которого ключи от рая?

– Да, – он отчего-то болезненно скривился. – Раньше на его месте был я, а после того, как проявился этот выскочка, меня понизили. Не буду подробно рассказывать о том, как я очутился в тамбуре, но поверьте – это грустная история.

– У меня тоже как-то не заладилось, – посетовал я. – Хотя простите меня. Вы-то о вечном, а я со своим, мелким лезу. Извините…

Те трое, существо которых так до конца и не прояснилось, отошли в угол и о чем-то оживленно переговаривались. Иногда кто-нибудь из них поворачивал голову в нашу сторону. Обыкновенный сделался очень грустным, на меня не глядел. Он словно устранился, ушел в тень. Тем временем Выпятивший Подбородок отделился от своих приятелей (или как их там), аккуратно обошел притихшего Обыкновенного и доверительным шепотом сказал:

– Вы уж уважьте, попросите его рассказать нашу историю. Вы же для нас в некотором роде редкость. Обычно когда к нам кто-нибудь попадает, то мы просто открываем шлюз, и все. Передозировка три-метилфентанила красноречию не способствует. Которые попадают, те все дохлые, а вы Алигьери. Погостите немного и вернетесь. Данте, когда здесь был, нас очень внимательно выслушал, все записал и пообещал вставить в свою комедию. – Подбородок сокрушенно вздохнул. – Так и не вставил. Конечно! Кто мы такие, чтобы про нас писать? Всего лишь тамбурные. А раньше-то, эх, – он с чувством махнул рукой. – Вы его попросите, пусть расскажет. Вас ни к чему не обяжет, а для вас же может быть польза.

– Да я-то не против, – ухватившись за «пользу», ответил я. – С удовольствием выслушаю!

В тот же миг все вокруг стало черным, а я оказался сидящим в среднем ряду какого-то не то театра, не то Дворца культуры, который при более внимательном рассмотрении, когда глаза немного привыкли к темноте, оказался римским Колизеем. Совершенно новым. С целыми трибунами и сценой. И я был единственным зрителем, а на сцене в пятне лунного света меж тем появился Обыкновенный. Он преобразился: одет был в свободные шаровары, легкие тапочки и сюртук и держал в руках какой-то смешной бумажный зонтик. Выйдя на середину сцены, он поклонился и сразу, без прелюдий, начал говорить. Его голос звучал красиво и мощно, отражаясь от стен Колизея и заполняя все огромное пространство этой великой чаши. Вот что я услышал.

* * *

В то время, когда мир, сотворенный в шесть дней, был юн, произошло событие, известное всем, как бунт падшего ангела. Он занял божественный престол и потребовал для себя привилегий и почестей. Нашел сторонников, одним из которых стал Обыкновенный. Однако ничего не вышло, и после неудачного восстания падший ангел был изгнан с небес и пал, таким образом, окончательно. Возненавидев своего гонителя, падший ангел поклялся отомстить и пошел к людям. Собрав колоссальную толпу народа, он обратился к ним с богохульной речью. «Как можно поклоняться тому, кого никто не видит? Я дам вам настоящего, живого бога, чудесного, величественного и прекрасного, как я сам», – без намека на скромность заявил он и приказал доставить ему таз, наполненный водой. Все замерли, и в полной тишине падший ангел опустил в таз руки, отчего вода посреди жаркого лета немедленно превратилась в снег. Потом он слепил из этого снега большой плотный ком и швырнул его вверх. Ком поднялся вверх на тридцать семь метров и остался висеть, медленно вращаясь вокруг своей оси. Собравшийся люд был совершенно поражен увиденным. Многие сразу уверовали и пали ниц перед новым, как им казалось, творцом. Этот «творец» все продолжал лепить комья и подбрасывать их вверх таким образом, чтобы они слипались воедино. Спустя какое-то время в небе висела целая снежная гора. Вдруг очертания ее стали меняться, и на глазах у всех из этого беспорядочного нагромождения снега начала формироваться человеческая фигура. Появилась голова, плечи, руки… И так до тех самых пор, пока в воздухе не повисла гигантская ледяная скульптура, нестерпимо блестевшая на солнце и казавшаяся золотой. После этого падший ангел заявил, что эта фигура есть не что иное, как его статуя, и повелел выстроить вокруг этой статуи храм. Строить его предполагалось из ледяных глыб, для добычи которых падший ангел с легкостью заморозил протекавшую поблизости реку. Люди доставали из реки глыбы льда, придавали им годную для кладки форму и возводили стены будущего храма с удивительной скоростью. Обыкновенному эта затея пришлась не по душе, и он предпочел удрать и донести о новой затее своего падшего кумира.

Храм строили тринадцать месяцев, и вот, когда он был окончательно завершен, падший ангел превратил лед его стен в серебро, а истукана сделал золотым. Все находившиеся там люди немедленно пали ниц перед новым идолом и вознесли ему молитвы и восхваления. Но длилось их ликование недолго. Небо почернело, гром поверг всех в ужас, а в храм ударила молния, которая растопила его стены и саму статую, немедленно превратив все золото и серебро обратно в воду. Это привело к настоящему потопу. Во время него утонули почти все строившие храм для нового божества, а те, что выжили, прокляли падшего ангела, нарекши ему имя Сатана – отец лжи и враг людей. С тех пор Сатана – безусловный враг человечества, а Обыкновенный за свой донос был прощен и назначен Хранителем райских врат до той самой поры, как свершилось первое пришествие и его сменил святой Петр. Начались интриги. Обыкновенный впал в немилость. Кто-то припомнил ему прошлые пристрастия, и был он назначен на унизительно маленькую должность тамбурного беса, сменив белые одежды и крылья на лысину и похабный иероглиф.

* * *

Тамбур вел прямиком в ад. Обыкновенный пояснил, что тот самый свет в конце тоннеля и есть тамбур. Для каждого он свой. Тамбуры есть героиновые, кокаиновые… Они разнесены во Вселенной, и в обычной реальности их обыкновенно называют черными дырами. Если вдуматься, то название довольно точное. Начни употреблять дурь регулярно, и тебя засосет в черную дыру.

– Я боюсь, что мои нервы не выдержат, – я сказал это шепотом, поэтому бес продолжал свой перформанс, не слыша меня. Тогда я вскочил и завопил что есть мочи: – Заткнись! Прошу тебя! Прекрати!

Все пропало. Вернее, не стало больше Колизея, и вновь я лежал на заблеванных носилках, бывших когда-то паланкином, а Обыкновенный стоял рядом и улыбался. Тех троих нигде не было видно.

– Я что-то больше ничего, вернее, никого не вижу, – честно признался я. – Вы один.

– А скоро и меня перестанете видеть, – грустно констатировал тамбурный бес. – Вы вернетесь к своим земным делам, я продолжу обмывать страдальцев с передозом. Все как всегда встает на свои места. Спасибо, что выслушали меня, иногда так хочется выговориться, а, кроме своих же воплощений, сделать это не перед кем. Вы знаете, мне кажется, что вас что-то заботит. Я не могу увидеть, что именно, но, быть может, я могу чем-то быть полезен? Не держите в себе, поделитесь со мной. Позвольте жалкому бесу помочь вам.

– Ну, если вы так настаиваете, то у меня как раз есть дельце по вашей части. Я должен кое-кого лишить жизни, причем быстро. Надежды на то, что это может получиться, нет никакой. Ублюдка слишком хорошо охраняют.

Обыкновенный буквально просиял, если так вообще можно сказать о бесе. Он вложил что-то мне в руку, на ощупь – какую-то фигурку, со словами:

– Покажете ему, он все сделает.

– Что? Кто?

Но было уже поздно. Я словно попал в смерч, меня закрутило, стенки тамбура расширились и уступили место звездному небу, а носилки превратились в холодный асфальт тротуара. Я лежал на той же улице. На той самой, где неизвестное время назад я угодил в курильню. Вот только знакомой вывески нигде не было видно. Ледяной ветер гулял по пустынной улице, она смотрела на меня черными прямоугольниками окон, фонари не горели, и лишь где-то впереди ветер раскачивал висящую на проводе лампочку. Я понял, что у меня есть еще одно дело на этой улице, понял, что не зря меня вернули именно на то самое место. Достал из кармана пачку сигарет, стал прикуривать, но сигарета всякий раз тухла, и я стер кремень зажигалки, пытаясь разжечь ее.

Лампочка болталась над входом в подвал, дверь была не заперта. Я спустился по лестнице – ступеней пятьдесят, не меньше, – и вошел в круглый зал. Здесь прямо на полу сидел безногий старик и очень аккуратно крохотным ножичком обтачивал карандаш. На меня старик не обратил никакого внимания.

Перед ним стоял четырехрожковый подсвечник с единственной зажженной свечкой, старик щурился и что-то ворчал себе под нос. Я не нашел ничего более оригинального и интеллигентно покашлял. Старик закончил острить карандаш, поднес его поближе к подслеповатым глазам своим и совершенно неожиданно (по-русски!) сказал:

– Внук у меня.

И замолчал. Я растерялся:

– Ну и что?

– Внук у меня страшный человек. Сидим за столом: я, бабка моя и еще одна женщина, Лида. А внук забрался под стол. Сидим, пьем что ли чай там какой, на блюдца дуем, значит. Он из-под стола и говорит: «Лида», – последнее слово старик произнес совершенно голосом пятилетнего мальчишки. – Это он ее позвал, значит, – пояснил он. – «Лида, я твою Лариску ебал»… Вона чего, – старик перестал говорить детским чистым голоском и довольно сипло и неприятно рассмеялся: – Нет, ты понял? Пять лет, а он – «я твою Лариску», мол. Вона как…

– Ушлый паренек, с фантазией, – заметил я.

– Дык я ж и говорю, – старик вдруг впервые за все это время поглядел на меня и сделался серьезным. Нахмурил таежные брови и почесал левый висок. – Давай сюда эту.

Меня начал слегка раздражать весь этот абсурд, и я резко бросил:

– Чего еще? Какую эту?

– Эту, которую тебе там дали. У тебя в левой руке которая, – старик еще больше нахмурился и буравил меня взглядом. Я отметил про себя, что глаза у него были злыми необычайно. Таких откровенно злых глаз я вообще никогда не видел, мне даже стало не по себе. Я и забыл про то, что левая моя рука все еще сжата, и, раскрыв ладонь, увидел черную, примитивно сделанную человеческую фигурку. Такую мог слепить ребенок дошкольного возраста или вырезать из камня пещерный человек. Из чего именно была сделана эта фигурка, я так и не понял.

– Ну! Чего тянешь кота за муда? – рявкнул старик.

Я наклонился и положил перед ним фигурку, он жадно схватил ее и принялся обнюхивать. В том, как он это делал, не было ничего человеческого, словно передо мной на полу сидел странный зверь.

– Она, – с удовлетворением в голосе констатировал наконец этот безногий индивид. – Куды будем энвольтировать?

Я не рискнул переспрашивать, лишь пожал плечами, мол, «мне все равно». Значение мудреного глагола «энвольтировать» мне как-то не встречалось.

– Так, понятно. Ну, тады я сам.

Он поднял подсвечник и талым воском единственной свечки полил на фигурку. Он капал до тех пор, пока воск, застыв, полностью не облепил ее головку. Тогда, отставив свечку, старик схватил свой карандаш, вновь пробубнил что-то себе под нос и воткнул карандашный, иглой отточенный грифель фигурке прямо в горло. Затем быстро вытянул руку и замер.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом из крохотной дырочки, оставшейся в воске после укола грифелем, показалась красная капля. Она быстро набухала, и вот уже не было никаких сомнений, что капля эта не что иное, как кровь. Старик ожил, что-то повторил несколько раз громким голосом, и вдруг капля превратилась в тугую, фонтаном бьющую струю. Он подставил под нее свое лицо, и вмиг белая борода его сделалась красной.

– У-у-у, – в экстазе выл старик и жадно глотал кровь, а я почувствовал, что меня вот-вот вывернет наизнанку. И это непременно произошло бы, но струя начала иссякать и довольно быстро прекратилась. Старик положил фигурку возле подсвечника и булькающим голосом сказал: – Поди-ка сюда.

Я подошел.

– Протяни руку, – при этом он протянул мне свою, скрюченную, словно куриная лапа. Я вздрогнул, когда он прикоснулся ко мне. Он был абсолютно… холодным! Не таким, как бывает, когда замерзнешь на ледяном ветру. Даже тогда в озябшем теле чувствуется жизнь, ощущается движение крови. Нет. Он был холодным иначе. Я с трудом вытерпел его рукопожатие.

– Пьетроф, – представился старик. – Друид.

– Павел, – честно признался я.

– Ну, иди. Чего уж, – задумчиво пробормотал старик и достал откуда-то из-под себя новый, незаточенный карандаш.

* * *

Я очнулся на той же кушетке в китайском заведении. Возле меня стояла подставка с погасшей и давно остывшей трубкой. Так это лишь сон? О, да… Мое тело было разбито, голова кружилась, а во рту стоял сладковатый привкус гнилой картошки. Я прохрипел какие-то слова, совершенно не понимая их смысла. Пришел китаец, напоил меня отваром из глиняной чашки. Стало легче, но лишь на мгновение. Почти сразу на смену легкости пришла забота. А что я могу сделать с Микаэлом? Да ничего. Жаль, что не бывает чудес на свете. Вернее, бывают, но не со мной.

Вышел на улицу. Огляделся. Улица как улица, ничего особенного: магазины, парикмахерские, офисы. Все, разумеется, закрыто – ночь на дворе. Возле одной вывески я остановился, еще не осознав до конца, что заставило меня сделать это. Не веря глазам своим, прочел: «Спиритический салон „Сила друида“. Гадание и прочие оккультные услуги за скромную плату». Дверь в кирпичной стене и лампочка без абажура. Никогда больше не буду курить этой дури, а вот выкурить сигарету, пожалуй, было бы неплохо. Вытащил пачку, полез в карман достать зажигалку и рядом с ней нащупал что-то незнакомое. Секунду спустя я с недоумением разглядывал лежащую на ладони фигурку, смутно вспоминая, где я мог ее видеть до этого. Вспомнил. Некоторое время взгляд мой бешено перескакивал с вывески на ладонь, и неизвестно в какую пропасть безрассудства я упал бы, не возьми я себя в руки. Так, надо рассуждать логически. Откуда в кармане эта штука? Я не верю ни в каких чертей, друидов и прочую ерунду, привидевшуюся по обкурке. Значит, кто-то положил ее мне в карман? Кто же это мог быть? Разумеется, тот китаец, когда я спал!

Бормоча себе под нос весь этот бред, я вернулся в курильню и принялся стучать в закрытую дверь, громко требуя хозяина. Его испуганная физиономия появилась в дверном проеме спустя мгновение:

– Мы закрыты, сэр. Приходите завтра.

– Послушай, как тебя?

– Сяо, господин.

– Ага. Вот что, Сяо, ты не мог бы объяснить, что это такое? – я показал ему фигурку.

– О! Это небольшой сувенир. Мы все время кладем его нашим посетителям. Подарок, – с облегчением ответил китаец Сяо и захлопнул дверь, лишив меня возможности спрашивать. Я все-таки закурил, какое-то время постоял, разглядывая окаянную фигурку. Не верю я во всю эту чертовщину. Этого не бывает.

Фигурка была из черной пластмассы. Я повертел ее в руках и неизвестно зачем прижег ее головку окурком. Головка расплавилась, а я бросил испорченную вещицу на тротуар. Подул ветер, и влекомая им фигурка придвинулась к решетке сточной канавы и провалилась между ее прутьями. А я пошел домой.

* * *

…Микаэл имел одну слабость. Вернее, слабостей у него было, конечно, больше, и среди них встречались как относительно безвредные, так и довольно опасные, но отказаться от этой он никогда и не помышлял. Эта слабость была не только безвредной, она была совершенно безобидной, да и слабостью-то могла считаться с большой натяжкой. Микаэл очень любил пить гранатовый сок. Азербайджанского производства. Непременно азербайджанского, никакого другого он не признавал. Считал, что сок граната обновляет кровь, оздоравливает и вообще чрезвычайно полезен. Купить такой сок в Лондоне и вообще в Англии было невозможно, поэтому Микаэлу завозили его самолетом. Несколько поставок в год. Сок разливали в литровые стеклянные бутылки и упаковывали в ящички по шесть штук. Бутылки производились там же, в солнечном Азербайджане, на стекольном заводе в славном городке Али-Байрамлы. Затем их поставляли на линию по розливу, пропаривали, наполняли соком, закупоривали винтовой крышкой и пластиковой пленкой для пущей герметичности. При открытии каждая бутылка должна была издавать легкий вакуумный хлопок.

В то утро Микаэл, как обычно, достал из холодильника закупоренную бутылку, встряхнул ее, поставил на стол. Провернул крышку, раздался контрольный звук, и в этот момент тончайший, острый, словно иголка, кусок стекла, полоска, отколовшаяся от горлышка, опустилась на дно бутылки. Микаэл налил себе полный высокий стакан и собирался было сделать первый глоток, как вдруг его отвлек телефон. Он поставил стакан обратно, стал разговаривать и темпераментно жестикулировать, как это принято, пожалуй, у всех без исключения кавказцев. В очередной раз взмахнув рукой, он сбил стакан и выругался. Хотел позвать прислугу, но передумал. Поднял с пола стакан (тот чудом остался цел) и вновь наполнил его из бутылки. Полоска стекла из бутылки перекочевала в стакан вместе с соком. Телефонный разговор носил нервный характер, и в горле у Микаэла пересохло. Поэтому он выпил весь сок, залпом.

Острая стеклянная полоска впилась ему в горло, и Микаэл не сразу понял, что мешает ему нормально дышать. У него еще был шанс, он мог покашлять, тогда стекло наверняка вылетело бы, но Микаэл сглотнул, после чего стеклянная полоска еще основательнее застряла в гортани. Он схватился за горло, надавил, и все его большое, грузное тело прошил заряд боли. Микаэл вдруг понял, что произошло. Он схватил бутылку, увидел выщербину на горлышке и почувствовал, как спину мгновенно покрыл холодный пот. Больше всего Микаэл боялся вот такой вот внезапной смерти. Учитывая характер его занятий, у него были веские причины опасаться за свою жизнь. Микаэл был уверен в своей охране, в том, что здесь, в культурной европейской стране, с ним ничего не может случиться. Он прогадал.

Автомобиль реанимации приехал за ним очень быстро. К тому времени Микаэла перенесли в кабинет, уложили на диван, и он чувствовал на губах соленую кровь. Свою кровь. Это вселяло в него настоящий ужас, его колотил озноб, артериальное давление зашкаливало, сердце молотило, как бешеное, не справляясь с количеством адреналина в крови. Врач, осмотревший его, лишь успокоительно улыбнулся: «Перестаньте волноваться, сэр. От этого не умирают. Вас ожидает легкая операция, ничего серьезного, прогноз благоприятен». В госпитале Святого Варфоломея его довольно неторопливо доставили в операционную. Рекомендация врача «Скорой помощи» оказалась пустой и страшной. Рентген показал, что тонкая стеклянная игла, вызвав обширное внутреннее кровотечение, попала в артерию и неумолимо продвигается к головному мозгу. Врачи боролись за жизнь Микаэла четыре с половиной часа. Они ничего не смогли сделать.

В больницу примчались прекрасные ингушки и в волнении заламывали руки. Им было отчего волноваться: дядя завещал каждой по миллиарду.

Хромой Микаэл умер на операционном столе, когда часы Большого Бена пробили три пополудни. С последним ударом его душа полетела к тамбуру, где ждали ее четверо бесов, похожих друг на друга как две капли воды. Трое гримасничали, один был деловит и немногословен. Он говорил еще тогда, когда рождался этот мир. Он устал говорить.

Улыбка чеширского кота

Ненавижу кладбища, что, в общем, объяснимо. Негоже это нормальному человеку – испытывать к такому месту что-то сродни симпатии. Хотя некоторых, говорят, тянет. Видимо, тех, кто совершенно не знает, что такое смерть. Никогда не видел ее, кроме как в кино. Или в больнице. Мне же пришлось хоронить множество разных людей, и всякий раз, вне зависимости от того, кто именно уходил в последний путь, это был хороший и достойный человек. Человек, который сделал в моей жизни какую-то особую отметку. Солдат я хоронил, сверхсрочников. Музыкантов. Писателей. Поэтов. Друзей и вообще людей близких. Но вот не сподобил меня Всевышний похоронить мою Олю. Мою, именно мою. Моя она, несмотря на то что она со мной сделала. Я, стоя сейчас возле ее надгробия на кладбище Вест-Норвуд, думал о том, что я так и не смог возненавидеть ее. Какие теперь счеты между нами, Оля?

Здесь, в Лондоне, у нее был друг. Один шотландец благородной крови по имени Джон Кэмпбелл. Шотландцу было за шестьдесят, был он крепок, словно черные горы Форт-Вильям, и придерживался старомодных взглядов на отношения мужчины и женщины. Олю он любил платонически, а она держалась подле него. Шотландец ввел ее в общество, закрытое для любого эмигранта. Высший истеблишмент Глазго и Данди, сливки Думбартона и Эдинбурга. Мир, закрытый почти для всех и жалко пародируемый светскими сходками нуворишей дворовой породы. Европейская аристократия, ведущая свой род от дворян Валуа и Ланкастеров, Макалистеров, Мальборо и Макартуров. От черных венецианских гвельфов. От прусских баронов. Вот с кем была знакома моя бывшая жена благодаря своему престарелому другу – потомку великого клана Кэмпбеллов, основавших в замшелые времена город, который так с тех пор и называется – Кэмпбелл-Таун. Деньги этого по-настоящему высшего общества, намоленные его поколениями, формировали финансовую систему мира, образовывали основу самого понятия элиты и делали человека, попавшего в этот круг, вхожим в любые двери. Оля, сама того не зная, угодила к Феликсу под колпак именно по причине своего увлечения аристократическими вечеринками. Даже приблизиться к этой сияющей вершине Феликс никогда бы не смог, но жаждал заполучить надежного информатора в среде настоящей элиты. Он встретился с Олей, сделал ей предложение, она со смехом послала его ко всем чертям. Сытая женская беззаботность: она чувствовала себя в абсолютной безопасности среди сияния бриллиантов высшего общества. Пусть бриллианты эти и покоились на дряблых шеях, оттягивали мочки ушей, слышащих с каждым годом все хуже. Загорелый аристократ казался бессмертным, как сама Европа, пережившая все шторма этого мира. То, что случилось после, привело Ольгу сюда, на Вест-Норвудское кладбище. Воистину сэр Кэмпбелл сделал для нее все что мог, похоронив ее в своей фамильной усыпальнице. Моя жена нашла свой покой под куполом склепа – маленькой копии романского храма с портиком и колоннами. Вход в склеп охранял грустный ангел с зеленым лицом. Он сложил руки на груди и смотрел вдаль. Я постоял немного возле склепа, где обрел свой последний кров дорогой мой человек. Та, с которой у нас ничего не вышло. Женщина, предавшая, но любимая, перед страшной смертью которой все прочее померкло. И, несмотря на то что все точки между нами были давно проставлены, у меня все же осталось кое-что для нее. Последнее слово. Этакая вербальная, нигде не начертанная эпитафия, возникший ниоткуда, сам по себе, белый стих:

Когда-нибудь потом, далеко отсюда, там, где ничего нет – только бесконечность и рай, мы с тобой, сидя на облаке, с каким же кайфом вспомним все любови, увлечения, страдания. Да! Да… Вот только скуку себе не простим, и трусость – за все, что не сбылось.

Я поднял воротник куртки и побрел к выходу. Не люблю я кладбища все-таки.

– Паша, прости, что я спрашиваю. Ты любил ее?

Вопрос попал в меня метров с десяти. Небольшое расстояние, если мерить с помощью пистолетного выстрела. Вика шла за мной, не решаясь приблизиться. Она привела меня сюда, обо всем рассказала и, сдается мне, слышала, о чем я беседовал с зеленолицым ангелом.

– Почему ты спрашиваешь? – Я повернулся, она несмело подошла и остановилась в полуметре.

– А ты разве не понимаешь? – Она улыбнулась. – Мне не безразличен твой ответ. Хочу знать, насколько ты…

– Круглый дурак?

– Да нет, я не это хотела сказать. Насколько ты, ну… великодушен, что ли? Мне это совсем не безразлично, понимаешь? Сможешь ли ты простить меня? Ведь это я…

– Вика, заткнись, – я спохватился, видя, как она побледнела, и губы ее обиженно задрожали. Так не сыграешь.

Подошел, сгреб ее в охапку, поцеловал в лоб, в эти дрожащие губы.

– Ну, прости меня. Я вовсе не хотел сказать, что с такими, как ты, можно поступать так, как мышеловка поступает с мышкой. Безнаказанно ломать хребет за кусок сыра.

Она подняла абсолютно сухие глаза, и я увидел в них борьбу с желанием двинуть мне между ног:

– С какими «такими»? Ты что, даже не считаешь меня человеком? По-твоему, я кто? Что ты вообще обо мне знаешь?!

Она хотела вырваться, я не позволил. Что нам оставалось? Я целовал ее и бормотал, что порой бываю груб, неадекватен и говорю не то, что думаю, из одного лишь любопытства – проверить реакцию собеседника. Она не верила, почти поверила, сделала вид, что совсем поверила.

– Я умею читать по губам, – неожиданно сказала Вика, – я поймала окончание, когда ты так замечательно сказал о трусости. «За все, что не сбылось»… Какая горькая правда. Ведь так и будет! Мы не можем решиться на что-то всю жизнь, в нас живет эта неуверенность. В том, что мы не можем себе позволить то или другое, добровольно лишаем себя почти всего, что действительно во благо. Оставляем от хорошего крохи, о которых затем вспоминаем, называя эти пустяки «лучшими, главными моментами жизни». Все усложняем, подготавливая что-то вроде твоего откровения сейчас. Считаем, что нам уже поздно даже мечтать о многом…

Она права. Ах, как же она права! Если и впрямь бес может поселиться и овладеть человеком, то имя бесу – Отрицание. Отрицаем свои возможности, всю жизнь давая себе обещание начать с понедельника новую жизнь. И вот в один из понедельников, ранним летним утром кто-то из нас просыпается с ощущением, что вот он, тот самый день, который принесет осуществление желания обновления. Кто-то пружинисто вскакивает с кровати, ноги сами собой оказываются обутыми в кроссовки, пылившиеся без дела лет двадцать. Он бежит через поле, поднимаясь на возвышенность, и несется с нее, раскинув руки в неистовстве внезапно вспыхнувшей любви к человечеству. На пути его встречается озеро. Выскользнув из жарких одежд своих, он ныряет и, обожженный холодом, принимается грести резкими саженками. Подбадривает себя ухарскими вскриками. Вылезши на твердь, отряхивается, как собака, и с восторгом от нахлынувшего тепла натягивает одежду прямо на мокрое, голое тело. Парит над землей к дому, говоря себе: «Вот же оно! Наконец-то! Смог! Что ж я раньше-то? А хрен с ним, теперь-то я не боюсь, теперь все будет иначе. Жизнь, я буду любить тебя каждый день!» Он подбегает к подъезду, его сознание беззаботно отмечает приткнувшуюся неподалеку «Скорую помощь». Он не обращает никакого внимания, вместо лифта возносится пешком на свой этаж, входит в квартиру, наводненную расстроенно-деловитыми людьми. Никто из них его не узнает, он навеки стал невидимкой… Ах, как она права. Зачем вместо обычая делать себе хорошо мы выбираем обычай вкушать водку? Быть может, оттого что водка ненадолго лечит изнеможенную душу? Я теперь должен навсегда попрощаться с Олей. Вспомнить ее глаза – этого будет достаточно, чтобы вспомнить ее всю.

Глаза любимых женщин в случайном и счастливом сочетании блеска и формы действуют не сразу. Они как разрастающаяся в темноте вспышка света, которая в отсутствие хозяйки продолжает греть душу, слегка мучая ее. В молодости моя жена занималась бальными танцами, была смазливой стрекозой с египетскими глазами и загорелыми конечностями, а ее лопатки напоминали недоразвитые крылья ангела. Потом Олины глаза превратились в чистые драгоценные камни, открывающие свою суть, лишь если воспроизвести их в памяти. Вот тогда их брызжущий с граней жар шевелился и засыпал глаза теплым океанским песком. Но это в памяти, а в жизни ее глаза были невероятно прозрачной голубизны, оттененной черными, по-восточному огромными ресницами, и от каждого в сторону висков раскрывались веером тонкие, бесконечно милые морщинки. У нее были густые каштановые волосы и лоб ровный и высокий – очевидный признак ума, придававший ей еще больше очарования. Вообще, кроме, быть может, совсем маленьких, почти детских ладоней, в ней невозможно было найти хоть сколько-нибудь существенного изъяна, и я любил ее, пропуская мимо сердца ее колкости, не замечая железные углы ее характера. Был ли во всем этом какой-то смысл? А в чем-то он есть? В определенной степени эволюция смысла – это эволюция бессмыслицы.

С кладбища мы ушли, тесно прижавшись друг к другу, и больше я ни разу не обернулся в сторону ангела с зеленым лицом. Что было, то было, а сейчас, в настоящем, все двигалось к развязке.

Многие зрители терпеть не могут счастливых развязок. Чувствуют себя обманутыми, потому что судьбу не сломать и зло в порядке вещей. Камнепад, сель, лавина – все эти бичи человеков, замирающие в трех вершках над обреченным городом, ведут себя с неестественной безнравственностью. И я не любитель хеппи-энда. Чувствовал, что совсем скоро все начнет происходить очень быстро и вовсе не будет похоже на приключение в желтом школьном автобусе.

Вика не перебивала моих мыслей, зато в них совершенно бесцеремонно вмешалось неожиданное существо. Вдоль забора Норвуда исстари росли вязы, под вторым слева сидела белка. При входе был устроен небольшой питьевой фонтанчик, и раньше, чем я обратил внимание на ее движение, белка вскарабкалась на край фонтанчика и демонстративно принялась тереться мордочкой о его стальную трубку, при этом требовательно цыкая, словом, всячески привлекала к себе внимание. Я попросил Вику посмотреть, что сейчас будет, подошел и нажал на пуск воды. Белка принялась пить и пила, казалось, целую вечность, растворяя в себе новую порцию сублимированной жизни. Когда она закончила, у меня слегка занемел палец. Белка фыркнула, уж не знаю, чем это было: благодарностью или чем-то особенно беличьим.

– Ты добрый, – Вика подошла, и я с оторопью заметил, что она плачет. – Ты добрый, точно дошкольник из хорошей семьи. Хотя такие редкость.

– Знаешь, Вика, те, кто считает себя добряками, все сплошь и рядом посещают православную церковь. Она почти ничего не требует от совести взамен тех утешений, которые сулит.

– Не богохульствуй.

– А я и не…

– Нет, богохульствуешь. Оставь хоть это в покое. Многим там хорошо, и православие – лучший из русских обычаев.

Я подумал, что сказанное ею почти в точности продолжает мою недавнюю мысль насчет водки, и промолчал.

А потом мы долго ехали в такси. Я сказал, что мне непременно нужно переехать из моего насквозь простуженного загородного дома, в который я совершенно не хотел возвращаться, настолько там было промозгло, и даже установленный хозяином дополнительный обогреватель не спасал от сквозняков из шкафов и электрических розеток. У хозяина, кроме меня, совсем не стало постояльцев, и дом болтался на нем, словно одежда на кресте из досок. Я хотел переехать в центр, на Мэрилебон-стрит, там сдавали отличную квартиру, где я думал поселиться под своей настоящей фамилией. Встреча с Феликсом, по словам Вики, ликовавшим после смерти Микаэла и уже успевшим оформить предварительную заявку на танзанийское месторождение, обязывала меня выйти из того полулегального состояния, в котором я пребывал с момента своего появления в Англии. Наличие же документов на имя гражданина Британии могло вызвать у Феликса наивысшую степень подозрительности, тем самым спустив в унитаз жизни всю комбинацию, родившуюся в Москве, на улице, называвшейся когда-то Потылиха.

* * *

Я сознательно не рассказывал ничего ни про эту улицу, ни про дом с колоннами, убранный куда-то в тихие дворы и укрывший свой по-московски красивый фасад за высокой и нелепой, зеленой и сплошной оградой. Все как всегда: никакой вывески, из примет лишь скромный оранжевый маячок, который всякий раз оживал, когда ворота отъезжали в сторону, пропуская через себя очередной автомобиль. Здесь, в этом трехэтажном доме, работали озабоченные люди в штатском, а на вахте внутри стояли прапорщик в зеленой форме и прапорщик в черной форме американского образца (высокие ботинки, засученные рукава, бейсбольная шапка). В руках у черного прапорщика был рогатый пистолет-пулемет девятимиллиметрового калибра, а у зеленого глаза лучились, словно деревенский, раскрытый навстречу рассвету подсолнух.

Прапорщикам показывали удостоверения в развернутом виде как на входе, так и на выходе. Однажды мимо них прошло сразу несколько человек, которые вообще никаких удостоверений не имели. Одним из них был я – с тревожным взглядом полярни-ка, пережившего шестимесячную ночь, другим – толстый Витя Бут, гордо пронесший сквозь турникет входа в здание свой живот и крупную слоновью голову, третьим – маленький генерал со смешными усами и бачками, делавшими его похожим на техасского коневода. Потом еще кое-кто; их примет, а тем более имен я не назову даже под пыткой.

Все собрались в честь пресловутого «белого китайца», чье присутствие в определенных кругах сделалось столь навязчивым, что грозило перевернуть всякое привычное представление о старом добром кокаиново-героиновом мире. «Китаец» привлекал смешной ценой, простотой приготовления. Его не надо было выращивать и нанимать армии для охраны и транспортировки. Достаточно было комнатушки в спальном районе, сарая, гаража, реагентов из магазина и оборудования из школьного кабинета химии. Из килограмма «китайца» получалось двадцать миллионов доз. «Китаец» вполне оправдывал свое название и плодился с устрашающей скоростью, как и положено настоящему китайцу. Опийные торчки, пересевшие на «белого китайца», прямо на его спине услужливо доставлялись в тамбур, а оттуда в ад, без задержек.

Именно здесь, в доме на Потылихе, я впервые услышал о причастности Феликса к распространению «китайца» в России. Именно здесь один из тех, чью фамилию я никогда не назову, набросал придуманный кем-то план. Витя Бут долго хмурился, а затем пробурчал:

– За полоний меня закроют. Убить не убьют, но закроют надолго. Потеряем часть бизнеса.

Один из тех, без фамилии, упрямо покачал головой, посаженной на шею интеллигентного диаметра, и поправил очки, подвинув их к самому верху переносицы:

– Осядешь на нейтральной территории, где-нибудь в Азии. Будешь рулить по телефону. Ничего мы не потеряем. У тебя есть люди, их учили мыслить независимо и широко.

Слова Вити оказались вещими. После той многосложной сделки, венцом которой стал свинцовый саквояж Кистенбаума, переданный мне как исполнителю, Вите село на хвост Агентство национальной безопасности – самая закрытая из всех американских спецслужб, которая вообще по мелочи не работает. Нужно совершить нечто чрезвычайное, быть злоумышленником планетарного масштаба, чтобы рассчитывать на привлечение внимания АНБ. Буту, если можно так сказать – с высокой, разумеется, долей горькой иронии, – повезло. АНБ стало обособленно от кого бы то ни было расследовать его деятельность и очень быстро установило, что Витя работает исключительно на страну, его породившую. Вся остальная его деятельность, его отношения с военными концернами Америки и Европы отнюдь не являлись чистым бизнесом и носили разведывательный характер, то есть помимо оружия он торговал информацией. Его бизнес обладал совершенно перекрестной структурой, и Бут с легким сердцем продавал одним секреты других и наоборот, но никогда Витя не продавал секретов собственной страны, заросшей белыми березами, среди которых притаились уцелевшие военные заводы. Он был необходимым и уникальным элементом в международной системе торговли оружием. Без него не мог обойтись ни один производитель смертоносной дряни. Ведь деятельность производителя, того же «Локхида» или немецкого «Браунинга», всегда ограничена рядом глупых законов, запрещающих продавать дрянь в какой-нибудь Судан или Сомали, густо заселенные воинственными отморозками, ведущими постоянную гражданскую войну. Витя стоит над законом, он сам себе закон, и где-то в глубине греет его большое тело негласная поддержка большой страны, жестокой матери абсурда, всю свою энергию тратящей на борьбу с собственным детищем – собственным народом.

Ордер на арест Виктора Бута оказался в Интерполе непостижимым образом, но именно этот ордер спас его от ареста, который готовило АНБ, напавшее к тому времени на полониевый след. Бута планировалось доставить в одну из секретных тюрем в северной части Техаса и допрашивать там с применением любых средств. Вместо этого арестованный нейтралами в Таиланде Бут провел несколько показушных, для прессы, дней в тюремной камере, а затем был помещен под домашний арест на виллу с отличным видом на море и прекрасной системой связи. Там он и находится по сию пору, дожидаясь суда. Почти наверняка здесь же останется после удара судейского молотка, безостановочно проводя деловые переговоры и управляя своим хлопотным предприятием. В его жизни поменялось лишь то обстоятельство, что он не ездит к своим покупателям сам. Это они теперь ездят к нему. В тюрьму.

* * *

– А к вам наведывались гости, – с порога заявил хозяин гостиницы и сделал значительное лицо.

– Вот как? – я старался выглядеть равнодушным, Вика на мгновение чуть сильнее сжала мой локоть, и только. Хорошая у нее выдержка.

– Да, да, – все с той же пустяковой значительностью простых людей продолжал хозяин. – Хотели ждать вас в вашей комнате, но я отказал. «С какой стати, – сказал им я, – я стану пускать вас в комнату этого джентльмена?» Один все бормотал про какую-то декорацию. Видимо, начинающий актер, очень похож. Я много видал таких, как этот проходимец. Шарф переброшен через плечо на манер лягушатника, пузыри на коленях. Богема! Несерьезные людишки, – важно заключил хозяин и поднял палец: – И какие у вас с ним дела?

Тут вдруг он скосил глаза чуть в сторону и наконец обратил внимание на Вику. Моментально охватил ее всю, с головы до ног, чуть задержавшись на груди и бедрах. Это было столь откровенно, что я почувствовал легкий укол самолюбия.

– Нравится? – с вызовом спросил я.

– Вообще-то я не возражаю. Сейчас времена такие, что… В общем, если хотите оставить девушку на ночь, придется доплатить. Немного, чисто символически. Вас не стеснят лишние двадцать фунтов?

Я сделал Вике знак, и мы в полной тишине стали подниматься по лестнице. Хозяин немного постоял внизу, глядя нам вслед, пожал плечами и вернулся за свою стойку.

Дверь в мою комнату оказалась приоткрытой настолько, что, не заходя, можно было рассмотреть всю ее. Отстранив Вику, я приблизился и увидел, что в комнате, спиной к выходу, развернув стул и положив руки на спинку, сидит какой-то человек и даже, похоже, спит.

Либо хозяин вступил в сговор с этим «актером», либо актер оказался ловким как черт и просочился мимо хозяина.

Я, все еще не решаясь войти, продолжал всматриваться в спину незваного гостя, и постепенно она стала казаться мне знакомой. От удивленного возгласа меня удерживало лишь осознание того, что моя догадка не может быть правдой. С досадой подумал я, что ушедшие было в сторону приливы моего недуга вновь стали донимать меня несуществующими миражами, воспроизводя тени прошлого в натуральном, то есть живом образе. В пограничном состоянии я ткнул дверь, и она, довольно сильно распахнувшись, произвела звук, сравнимый разве что с отрыжкой бегемота, так сильно скрипнули ее несмазаные петли.

Тень, если это была именно тень, в чем я не сомневался до тех пор, пока сидящий не повернулся ко мне лицом, именно то и сделала, что повернулась ко мне лицом, и я застыл на месте от того, что на моих глазах сию секунду случилось настоящее чудо. На стуле сидел не кто иной, как Шурик: невозмутимо зевая, он помахал мне рукой.

– Сашка! Ты?!

– Чего орешь-то? – Лицо Шурика было недвижимо, рот не открывался, но я слышал его голос. Он звучал у меня в голове. Отличное приветствие!

– Ты как?.. Ты… живой?

– Паша, с кем ты разговариваешь? – Вика наконец протиснулась в комнату; я все еще стоял в дверях, и она насилу смогла войти, упершись обеими руками мне в спину и сдвинув меня на полшага в сторону.

– Шурик, представься девушке.

Вика прошла вперед, осмотрелась, заглянула во все углы, повернулась ко мне и пожала плечами:

– Ты говоришь с кем-то по сотовому? Через наушник?

Шурик молчал и представляться Вике не торопился. Я решил исправить его бестактность и сказал Вике:

– Этого парня зовут Шурик. Я бы сказал, святой Шурик или воскресший Шурик. Как ему будет угодно, ведь я своими глазами видел, как его голову превратил в решето один чернокожий парень, и случилось это за восемь тысяч километров отсюда.

И тут Вика сказала нечто такое, отчего мне захотелось сесть и выпить стакан водки:

– Паша, что с тобой? Здесь же никого нет!

Водки не было, я присел на краешек кровати и загрустил. Вика села рядом, обняла меня за шею, погладила по щеке.

– Ну что ты? Что с тобой? Что такое? Ты меня разыгрываешь, да? Или это кладбище так на тебя подействовало? Ты знаешь, здесь очень холодно, гораздо холодней, чем на улице. Давай уйдем отсюда. Я помогу тебе собраться. Где твой чемодан или дорожная сумка?

– У тебя были гости, – Шурик вновь «зазвучал» в моей голове, и я заметно дернулся, словно от электрического разряда. Вика убрала руку, поднялась и открыла стенной шкаф. Спина ее выражала обиду.

– Ты можешь думать. Не говори вслух. Ты ее напугаешь, – посоветовал Шурик.

– Шурик, откуда ты взялся? С того света? – «подумал» я, глядя, как Вика складывает мои вещи в большую картонную коробку. Где, интересно, она ее нашла?

– Слушай внимательно, не перебивай. У меня нет времени тебе на ответы. Еще раз повторяю, здесь были гости. Искали полоний.

– Паша, ты читаешь по-китайски? – Она держала в руках книгу с фотографией Мао Цзэдуна. На лбу великого кормчего была надета повязка с какими-то иероглифами. Иероглифы были и на обложке. Откуда здесь эта книга?

– Нет. Вернее, иногда я делаю это, – невпопад ответил я. Переходить с внутреннего голоса на внешний, оказывается, непросто.

– Они его нашли?

– Да.

Я машинально потер лоб. Вот и все. Финита ля.

– Шурик, а ты тогда за каким сюда явился? Подожди-ка! Хозяин гостиницы сказал, что видел какого-то придурка, судя по его описанию. Это не мог быть ты, ведь только я могу тебя видеть, получается. Тогда кто это был и где он сейчас?

– А ты по сторонам посмотри, – Шурик до этого говорил совершенно монотонно, на одной ноте, а сейчас отпустил какой-то неестественный, пластмассовый смешок.

Я огляделся. В углу копошились какие-то неясные тени. От них исходил сварливый шепоток, точно они переругивались между собою. Как хорошо, что этого не видит Вика. Она собирает вещи. Вещи… Но у меня с собой не было никаких вещей. Во всяком случае, столько, чтобы набралась почти полная коробка, их точно не было.

Внезапно Шурик начал корчиться и попеременно хвататься то за живот, то за голову. Тело его, еще миг назад вполне осязаемое на вид, теперь стало расплываться, терять свои четкие контуры, и я понял, что еще совсем чуть-чуть, и он исчезнет. Растворится.

– Шурик! Скажи, а как там?

– Помрешь, так узнаешь, – беззлобно ответил Шурик и начал исчезать постепенно, совсем как знаменитый Чеширский кот Кэрролла. Сначала пропали ноги по колено, затем по пояс, ну и так далее, пока не осталась одна голова. Эта говорящая голова открыла рот и – я не вру! – плюнула в мою сторону. Плевок приземлился совсем рядом со мной, на одеяло, и превратился в цветочный бутон. Я не особо-то разбираюсь в цветах, так как подобно множеству российских мужчин всегда дарю бордовые розы на кавалерийской ноге, но, по-моему, этот был разновидностью хризантемы. Машинально отвлекшись на цветочек, я увидел, что под одеялом что-то лежит, протянул руку и нащупал футляр с полонием. Тут же откинул одеяло (Вика со своей коробкой орудовала в ванной), убедился, что с ядом все в порядке, спрятал его в задний карман. Голова-Шурик улыбнулся и тоже исчез. Впрочем, опять не до конца. Его улыбка некоторое время оставалась висеть в воздухе.

– Ну все, я готова, – запыхавшаяся Вика тащила из ванной тяжеленную коробку и сдувала локон, норовивший попасть ей в рот. – Вещей у тебя, однако. Я и не ожидала, что ты коллекционируешь одежду от Версаче и Армани, а сам в ней отчего-то не ходишь. Это одежда гангстеров и денди-плейбоев. Зачем она тебе? Ты фетишист?

– Какой еще Армани? Я вообще не понимаю, откуда здесь эти вещи, – несколько рассеянно и все еще находясь под впечатлением от явления Шурика, ответил я. – В любом случае не стоит тащить эту коробку, полную секонд-хенда, с собой, поверь мне.

Мы выбежали на лестницу, и я был готов ко всему. Например, к целому взводу полицейского спецназа или к двум девочкам-близнецам из «Сияния» и загадочному слову redrum, писанному кровью на белой стенной штукатурке, но ничего этого не случилось. Лишь хозяин гостиницы сидел за своей стойкой с прежним, довольно кислым выражением лица. Я сказал ему что-то ободряющее. В ответ он разразился рыданиями.

– Да что это с вами? – не выдержала Вика. – Такое впечатление, что вы самую малость прилично выпимши!

– Нет! – истерично вскрикнул хозяин гостиницы. – Я отныне физически не могу быть выпимши! Меня нет! Я там, в подвале, вместе с этими парнями, которым вздумалось покопаться вот у него, – он ткнул в мою сторону желтым от табака пальцем. – А я дурак! Ох, я и дурак! На старости лет попасть в волчью яму!

Старик горько взвыл, а я, наказав Вике оставаться на месте, спустился в подвал, где, к своему бесконечному ужасу, лицезрел кошмарную картину. Ничего более страшного я воочию не наблюдал. Никогда.

Восемь мужских тел, совершенно голых, были прибиты к стене подвала головой вниз, причем старик был приколочен выше всех, почти у самого потолка. Сдерживая желудочные позывы, я заставил себя подойти поближе и явственно увидел, что все несчастные имеют на шее след от укуса почти у ключицы, и лица их принадлежат какой-то южной народности. Видимо, кто-то из них и выронил книгу с иероглифами в моей комнате. Но кто их послал? Переборов ужас и отвращение, я вгляделся в лицо одного из них, показавшееся мне знакомым. Ну конечно. Так и есть. Этого парня я видел тогда, во время обеда у Хромого Микаэла. Как, интересно, они меня выследили? Возможность ответить на этот вопрос теперь представится вряд ли. Но кто же их так обработал? В этот самый момент раздался уже знакомый мне смешок, я резко обернулся и увидел улыбку Чеширского кота – Шурика. Прочий Шурик не появлялся, но эти его живущие отдельной жизнью губы вдруг раздвинулись и обнажили два ряда зубов, острых и загнутых, точно акульих!

Я пулей вылетел из подвала, успев подумать: «Почему, если Вика не видела Шурика, то увидела старика и даже смогла говорить с ним?» И еще подумал о чем-то банальном. Кажется, это было облегчение от того, что меня не было среди этих семерых, прежде одетых в столь любимую гангстерами всех народов униформу от Версаче и Армани. Старика, который попал, словно меж двух жерновов, мне было искренне жаль. Ставший нежитью Шурик позаботился о том, чтобы шоу продолжилось. И оно продолжается.

Охота на льва

С Феликсом мы договорились встретиться на нейтральной земле в людном месте. Зная этого парня, можно было легко предположить, что в кулуарной обстановке он отчебучит что-нибудь если и не вполне оригинальное, то, во всяком случае, фатальное для меня. Но, к моему удивлению, он пришел совершенно один, охраны и близко не было видно. Я именно настаиваю, что Феликса никто не опекал; у меня наметанный глаз, и я отличным образом выделяю напряженные спины телохранителей в общей толпе, да и вообще где бы то ни было. Значит, доверяет. Спорить с таким железным аргументом, как смерть Микаэла, невозможно.

Я вел себя уверенно, но не нахально. Мне не надо ничего доказывать. Ведь тот способ, благодаря которому Микаэл отправился в места отдаленные, лишь свидетельство моего исключительного профессионализма, не так ли? Феликс не возражал. Вообще-то он был доброжелательно настроен и периодически довольно потирал руки. Он желал знать подробности, и пришлось в весьма обтекаемых выражениях дать ему понять, что он их никогда не узнает. Да-да! У меня есть свои профессиональные секреты, которыми я не собираюсь делиться.

Такой ответ пришелся ему по душе, и он на время оставил свои расспросы.

Феликс рассказал, что нужно лететь в Танзанию, оформлять все на месте. Это необходимая формальность, его юристы давно все подготовили, и дело осталось лишь за тем, чтобы поставить на договоре свою подпись. Он предложил мне лететь вместе с ним.

– Заодно, если не возражаешь, там можно отлично поохотиться на льва. Хоть какое-то развлечение после лондонской промозглости.

Конечно же, я согласился…

* * *

Мы вылетели из лондонского аэропорта Гэтуик ранним холодным и дождливым утром конца октября. «Возьми с собой тропикаль, – посоветовал Феликс, – белый в Африке должен выглядеть хозяином жизни. Пробковый шлем и слонобой десятого калибра – будет что вспомнить, когда состаришься». Я внял его совету. В «Лиллиуайт» – громадном спортивном магазине на Риджент-стрит – я выбрал себе этот самый «тропикаль»: песочного цвета хлопковый костюм, состоящий из брюк, рубахи с длинным рукавом, ботинок с голенищами почти до колена (защита от змей) и хрестоматийного пробкового шлема.

Мы летели чартерным рейсом на самолете президентского типа, где вместо двух сотен пассажирских мест салон разделен на несколько помещений. Есть спальни, кают-компания, кухня. В общем, такой летающий отель. Бассейна только не хватает, зато есть душ.

В кают-компании мы с откровенным смаком завтракали белужьей икрой, запивая ее сицилийским шардонэ. Телохранители Феликса – двое близнецов – все время находились рядом с ним и поглядывали на меня с явным недоверием. Они ничего не пили, кроме диетической колы – напитка дегенератов и американцев. Вино было великолепным, и вообще нужно признать, что сицилийские вина, на мой взгляд, лучшие в мире, хотя на вкус и цвет, как говорится…

Вика время от времени выполняла роль официантки и тщательно делала вид, что мы незнакомы. Улучив момент, когда она отправилась за очередной бутылкой вина, я встал и тоже двинулся к выходу.

– Далеко собрался? – поинтересовался Феликс.

– Отлить, я ж не бездонная винная бочка, – отшутился я.

В кухне, отсеке, оборудованном холодильником, столиком и двухконфорочной электроплитой, никого не было. Зато на столике стояло блюдо с фруктово-ягодным ассорти. Недолго думая, я вытащил из кармана футляр с полонием и дважды нажал на кнопку дозатора. Почти невидимое облачко пыли осело на кусочки дыни, кумкват и громадные ягоды ежевики. Впиталось в нежное мясо арбуза, покрыло упругую мякоть папайи… Кто бы ни готовил эти фрукты, получается, что последний штрих пикантности в блюдо внес именно я. Приправил, так сказать.

Повернувшись, нос к носу столкнулся с Викой. Она глубокомысленно посмотрела на футляр в моей руке:

– Душегубствуешь?

– Я как раз хотел найти возможность предупредить тебя. Не ешь фрукты, дольше проживешь. В чем дело, Вика?

Она странно поглядела на меня. Чувствовалось, что появилась в ней какая-то напряженность. Черт возьми, вот так сюрприз!

Но она взяла себя в руки очень быстро. Послушно кивнула, мол, «не волнуйся, все будет в порядке».

В туалете я снял заглушку с детектора дыма и вкатил дозу полония в воздухозаборник. Для верности. Интересно, отравил я сам себя? К сожалению, быстро выяснить не получится.

В кухне никого не было, турбины самолета гудели ровно, и когда я шел по коридору, то на мгновение мне показалось, что в самолете, кроме меня, нет ни одной живой души.

В кают-компании все без изменений: близнецы дуют свою колу, Феликс треплется с кем-то по спутниковому телефону, а Вика листает журнальчик. Блюдо с фруктами она поставила прямо перед Феликсом. Молодец. Значит, она все-таки на моей стороне. Интересно, слопал он уже что-нибудь? Непохоже.

– С облегчением, – Феликс закончил плеваться в телефонную трубку, – прошу садиться. Вот хотел спросить тебя, Павлуша. Можно?

– Валяй, – беззаботно ответил я, располагаясь в удобном кожаном кресле.

– Спасибо. Ты море любишь? – неожиданно спросил Феликс, и я, не чувствуя никакого подвоха, ответил, что, конечно, люблю. Кто ж его не любит? Мечтаю окунуться в Индийский океан, если представится такая возможность.

– Да конечно представится, делов-то, – задумчиво сказал Феликс и кивнул на блюдо с фруктами. – Чего не угощаешься?

– Не люблю я фрукты, у меня от них живот бурчит, – соврал я.

– Понятно. А я люблю ягоды. Вот думаю, что бы мне съесть. – Он повернул блюдо по часовой стрелке и взял нанизанную на зубочистку большую клубнику. Разинул рот, поднес руку, и…

– Нет! Не надо!

Вика… Она бросилась к Феликсу и выбила клубнику из его руки. Ягода ударилась в стекло иллюминатора и оставила на нем красный след.

Возникло не больно-то продолжительное молчание, во время которого лично я успел подумать лишь о том, что я все же очень несчастливый мужик. Придурок, который дважды наступил на те же грабли. И скорее всего (даже разумеется) очень плохой человек. Достойный того, чтобы со мною вот так поступали женщины. Хотя, оно конечно, хочется подсластить пилюлю самому себе, утешившись, мол, «бабы такие попадаются – подлые». Кого достоин, те и попадаются: подобное притягивает подобное. Все это слилось в единственный мысленный импульс. Сколько он длился? Секунду, не больше. А в следующее мгновение эти хрупкие с виду близнецы в очередной раз доказали закон жизни, гласящий, что внешность обманчива. Девка прямо-таки вылетела из-за своего столика и с потрясающей точностью ударила меня каблуком в висок. Убила бы, вложи она в удар чуть больше силы! Превратившись в бесполезный сноп, я осыпался на пол, а перед тем как сознание покинуло меня, увидел, что братец девки приготовил электрошокер. Он выстрелил, в мою плоть вонзились два оголенных контакта, и мой персональный экранчик, медленно и неохотно оборотившись в точку, потух.

Как долго я был без сознания? Возможно, несколько минут. Какая разница? Теперь уже все равно… Я валялся на полу, превращенный в тряпичную куклу, и сквозь дурман мне слышался насмешливый голос Феликса:

– Меня нельзя убить, придурок. Феликс значит «счастливый».

Придя в себя, я увидел, что дьявол со своей свитой стоят надо мной и совещаются. Речь у них шла о том, как бы побыстрее от меня избавиться. Высказывались разные прожекты, один другого неприятнее. Но то что всех (кроме, разумеется, меня) устроило, презентовала Вика:

– Давайте выбросим его за борт, и дело с концом, – с гадкой улыбочкой предложила она.

Тотчас один из близнецов (кажется, парень, я отличал их по каблукам – одеты они были совершенно одинаково, только обувь различалась) отправился в кабину к пилотам. Самолет начал снижаться.

– Летуны говорят, что хоть это и смертельный риск для двигателей, но они все же смогут опуститься до трехсот метров, тогда можно будет открыть люк багажного отделения и выбросить это дерьмо за борт.

– Сам ты дерьмо, – прохрипел я, – гомик вонючий. Я тебя дерьмом-то еще накормлю, можешь не сомневаться.

Точно парень, его ноги бьют больнее. Они пинали мою голову, словно футбольный мяч, но Феликс прикрикнул:

– Стоп! Довольно! Я хочу, чтобы он пожил еще немного. Чтобы видел свою смерть.

Он склонился надо мной.

– Я ж не случайно спросил тебя, Паша, любишь ли ты море. Мы сейчас как раз над океаном, вот и наплаваешься скоро. Вдоволь.

Руки мои были связаны за спиной широким скотчем. Ноги забинтованы им же до самых колен. Рот мне залепили тем же скотчем крест-накрест. Упаковали, в общем, подготовили ценную бандероль к отправке. Подняли меня втроем: Вика держала голову. Феликс, расправив плечи, следовал впереди, придерживал двери. Все спустились в багажное отделение, сюда же пришел один из пилотов, долговязый парень в рубашке с золотыми погончиками и с жестким ежиком волос, равнодушно посмотрел на меня. Похоже, его совершенно не волновал обмотанный скотчем человек, которого собирались выбросить из самолета. Пилот хладнокровно распорядился положить меня точно по центру багажного люка:

– Потом всем нужно будет подняться на верхнюю палубу. Как только мы выйдем на глиссаду, я дистанционно открою люк, и он провалится вниз. В этот момент всем лучше сидеть в креслах и пристегнуться. Мы сразу приступим к набору высоты, будет перегрузка. Может подташнивать, – предупредил он моих палачей.

– И что, я не увижу, как это будет?! – Феликс с досадой сплюнул себе под ноги. – Как же так?! Я мечтал об этом столько лет, а теперь вместо этого буду сидеть в кресле?! Что нужно нажать, чтобы открыть люк?

– Вот здесь кнопка, – пилот показал на щиток перед дверью в багажное отделение. – Вы сами хотите? Но это запрещено полетной безопасностью.

– А разрешено полетной безопасностью открывать люк во время полета? – с усмешкой парировал Феликс, и пилот покорно кивнул:

– Как вам будет угодно.

Все вышли из багажного отделения, кроме Вики. Она замешкалась возле меня, и я почувствовал, как она пытается что-то всунуть мне в руку.

– Паша, возьми. Прости меня, я не могла поступить иначе. Храни тебя господь.

Это был нож. Самый обыкновенный, сервировочный. Быть может, она стащила его с кухни. Зачем ей это? Пытается напоследок загладить вину? Успокаивает сама себя? Какая теперь разница… А может, нож – это моя соломинка утопающего? Знак, что не все еще потеряно? Ведь если бы его не было, то можно было бы заставить себя умереть еще в воздухе, просто от разрыва сердца.

Я увидел ее удаляющиеся ноги, и даже не будь рот мой заклеен, я ничего не сказал бы ей напоследок. Не материться же, в самом деле? Более-менее придя в себя, я стал ощущать мышцы своего разбитого тела, а в прямоугольнике окошка, вставленного в шлюзовую дверь багажного отделения, я увидел искаженное злорадством лицо Феликса. В последний миг своего пребывания на борту этого, наверное, последнего в моей жизни самолета я вдруг понял, что в моем заднем кармане все еще лежит тот самый футляр. С него все началось, с ним все и закончится. Я стану грязной полониевой бомбой, затонувшей в океане.

Феликс нажал кнопку.

Я провалился вниз.

Солнце резануло по глазам, я задыхался от потока воздуха, через который несся сейчас с огромной скоростью, вращаясь, будто пущенное из катапульты полено. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Индийский океан. Я умер. Прощайте. Мне бесконечно жаль.

* * *

Илья поставил точку, хотел захлопнуть ноутбук, но передумал. Еще раз перечитал последнюю сцену, хотел что-то подправить, но понял, что нет. Слишком устал. Завтра, на свежую голову, он еще раз все самым внимательным образом просмотрит и после вызовет Ванечку. Пусть тот оценит.

Его размышления остановил телефон. Илья снял трубку:

– Алло? Я слушаю. Кто? Ах, это вы… Да-да, я помню, конечно. Да, мы можем встретиться. Можем прямо сейчас. Вы знаете, где я живу? Прекрасно. Тут недалеко есть суши-бар, если вы не против. О’кей. Тогда через десять минут.

Спустя десять минут Илья вместе с каким-то средних лет мужчиной сидел за столиком в том самом японском заведении. Со стороны их беседа не вызывала никакого интереса, но тем не менее была весьма и весьма любопытной. Человек, сидевший напротив Ильи, был несколькими днями ранее представлен ему на очередном светском сборище как один из агентов крупнейшего голливудского кинопродюсера. Протянув Илье руку, американец отрекомендовался следующим образом: «Помните, как там у нашего Набокова?» И процитировал: «Позвольте представиться, – сказал попутчик мой без улыбки. – Моя фамилия N». Так вот, фамилия моя вам ничего не скажет, а имя у меня апостольское, Пол.

– Почему же он ваш, Набоков-то? – чуть обиженно парировал Илья. – Он все же наш, русский. Великий русский.

– Смотря что подразумевать под нашим, – глубокомысленно изрек Пол.

Они выпили тогда, между ними завязалась непринужденная легкая беседа, но уже очень быстро Илья, которого так и распирало желание поделиться своими творческими успехами, не смог более сдерживаться и попросил соизволения рассказать придуманную им историю. Продюсер с несколько страдальческим лицом вежливо согласился выслушать его. Но постепенно рассказ Ильи, казалось, увлек его, и он, время от времени задавая очень грамотные и по существу дела вопросы, с большим интересом дослушал до конца, а затем, со значением подняв палец, предложил:

– В том, что вы мне рассказали, есть несомненный прокатный потенциал. Предлагаю встретиться и поговорить по существу вопроса. Здесь не та обстановка. Дайте свой телефон.

Илья с радостью дал и телефон, и адрес. Помощник продюсера немедленно исчез, да так ловко, если угодно, кинематографично, что Илья несколько минут стоял, разинув рот и не веря глазам своим. После этого разговора он, заметно и постоянно волнуясь, прожил несколько дней – и вот наконец долгожданный звонок. Стоит ли говорить, что Илья отправился на эту встречу в самом приподнятом настроении.

– И чем же у вас все заканчивается? Вы думали над финалом? – голливудский эмиссар, прищурившись и втягивая в себя «мохито», внимательно посмотрел на Илью, и от его взгляда обладатель полумиллиардного состояния почувствовал себя студентом, вытянувшим на экзамене билет, содержание которого ему решительно неизвестно. А профессор строг и самодурист до такой степени, что на переэкзаменовку можно не рассчитывать. Сглотнув ком, Илья рассказал о падении главного героя в океан с высоты в пятьсот метров. Такой финал произвел на парня из Голливуда неблагоприятное впечатление. Его физиономия приняла кисло-сострадательное выражение, и он изрек:

– А вот финал, дружище, у вас пахнет дерьмом. Следовательно, и сам он дерьмо. Финал, я вам скажу, никакой.

– Но почему?! – воскликнул сильно уязвленный такой жесткой критикой Илья и даже топнул ногой от досады. Даже самому маленькому, начинающему драматургу свойственно огромное тщеславие. Без него никуда.

– Потому, что конец в такой истории должен быть… – помощник продюсера немного помедлил, словно подбирая нужное слово, – должен быть гуманистичным.

– Иными словами, «хеппи-энд»?

Тот утвердительно кивнул:

– Именно! Хеппи-энд – это прежде всего положительная реакция зрителей, следовательно, кассовые сборы. Никому не нужно, чтобы зрители выходили из кино с мрачными лицами и желанием если не удавиться, то по крайней мере выпить три двойных порции виски. Чтобы поскорей забыть тот «факин шит», который им показали за их же деньги. Второй раз зрителя не заманишь. Да и не будет второго раза. После первого крупного провала с вами как со сценаристом никто не захочет иметь бизнес. Я понимаю, что ваш случай исключительный, и вы сами в состоянии оплатить весь съемочный процесс, сделать кино целиком на собственные деньги, но ведь вы деловой человек. Не так ли? И это, пусть новое для вас, дело рассматриваете в том числе и с точки зрения коммерческой выгоды. Еще раз повторяю – это вполне симпатичная история, но финал ее требует полной переработки. Да! К тому же в том виде, как она есть сейчас, история не закончена, там есть потенциал еще минут на двадцать, как говорят у нас в кино. А это, к вашему сведению, колоссальный объем сценарного текста.

Голливудец поглядел на свой разноцветный, с волнистыми стрелками «Зильберштайн». В манере Пола одеваться, во всей его внешности лишь на первый взгляд не было ничего необычного. На самом деле не только этот «Зильберштайн», но и причудливые запонки в виде черных ящериц и какого-то особенного, чокнутого кроя пиджак «а-ля Виктюк», неброский лишь оттого, что, в отличие от Виктюковых одежд, был черным, а не семирадужным, чудесные, смахивающие на ковбойские, сапоги тисненой кожи с серебряными пряжками – все было на самом деле совершенно милым, ненавязчивым, вкусом отличалось отменным и полностью гармонировало со своим хозяином, делая его «веским» человеком, однажды продумавшим самого себя до мелочей, да с тех пор так и оставшимся в этом образе, давно превратившемся в его естественное и единственное «я». Так вот, Пол поглядел на часы, через стол подал Илье свою карточку, извинился за краткость беседы:

– Вы говорите, что работаете с режиссером? Кто он? Я его знаю? Ах, ваш соотечественик. О’кей, я хочу взглянуть, как у него получается. Устроим просмотр, скажем, через неделю. А вы, мой друг, доработайте финал. Помните, что лишь с хеппи-эндом есть шанс не только окупить затраты на кино, но и сделать картину прибыльной, – он с хитрецой поглядел на Илью и прибавил: – я читал ваших писателей. У них все перед расставанием пьют па-са-шок. Ваше здоровье!

Илья проглотил свой «мохито», пожал профессиональную голливудскую руку, и они разошлись по своим делам. Вчерашний жулик, метящий в кинодраматурги, вернулся домой, сел перед камином, вытянул ноги и принялся фантазировать. Однако уже спустя полчаса у него самым диким образом разболелась голова, чего прежде никогда не случалось. Он отнес это состояние к переутомлению и завалился спать.

А в это же время, совсем недалеко от того фешенебельного района, где проживал Илья и ему подобные сливки эмиграции, агент голливудского продюсера Пол достал из тумбочки упаковку лекарства с надписью «антирадиационное средство» и, запив водой, проглотил сразу две крупных серых таблетки. Надпись на упаковке была сделана по-русски.

* * *

Вертикально войти в воду. Возможно ли это? У меня получилось. Я провалился в океан под прямым углом ногами вперед. Вода была теплой; течение здесь набирает полную силу и несет жизнь всему живому, а я все еще жив.

Ощущения от падения непередаваемы. Они ужасны. Пока я летел, пока тянулись секунды падения, я все ждал, что умру, и казалась мне эта близкая, неминуемая смерть почти счастьем. Я понял, что это вовсе не страшно, – короткое мгновение боли, и для меня начнется вечность, я вступлю в нее и понесусь куда-то, встречу целый сонм всех ушедших знакомых, с каждым буду пить, если там пьют, и спорить до хрипоты. Но вместо реки вечности меня встретил ослепляющий удар, грудную клетку сдавило так, что весь находящийся в легких воздух мгновенно выжало до мельчайшего пузырька. Я чуть отклонился назад, и удар пришелся на спину – хорошо, что вскользь, но боль меня разорвала электри-ческая. Пилорамная, дикая боль. Безболезненного перехода в лучший мир не вышло. Кровь на губах, глаза из орбит. Весь мир за глоток воздуха!

Руки и ноги связаны, самое время пустить в ход нож, но мозг уже умирает, ему нужен кислород, начинаются галлюцинации. Любым способом, как угодно… Папа, его рука – крепкая, мозолистая. Отец крутил на турнике «солнце» и водил меня в кинотеатр «Рассвет». Какой-то фильм, там еще отец вставил сыну жабры, и тот влюбился в земную девушку. Как же его? Ихтиандр! Как здорово он плавал, быстро… Извиваясь, словно беспозвоночная пьявка, с пятиметровой глубины я устремился наверх. Туда, где не жабрами дышат. Вылетел над водной поверхностью по плечи и, прежде чем вновь погрузиться, глотнул воздуха, казалось, целым организмом. Нож был при мне. Каким-то непостижимым чудом я его не выронил. И сейчас, после очередного подарка судьбы – глотка воздуха, обретя веру в спасение, я стал резать свои липкие путы и через короткое время оказался полностью свободен! Лег на воду и дышал, дышал…

Вдруг – совсем рядом – вначале послышался звук, который при других обстоятельствах мог бы очутиться всплеском весла, но сейчас, здесь, показался мне абсурдным до такой степени, что я не стал даже тратить энергию на поворот головы. Мало ли в океане разных звуков? Как там у классика? «Что это? Болота. Болота порой издают странные звуки. А некоторые говорят, что так воет собака Баскервилей, когда ищет свою жертву». В продолжение этого мини-периода сюрреализма послышался еще один шлепок весла, а следом за всплеском (уж тут ошибки никак случиться не могло) донеслось человеческое покашливание! Тут уж я, что называется, принял стойку, стал вертеть головой по сторонам, но в том не преуспел, так как совершенно рядом со мной откуда ни возьмись оказалась старенькая надувная лодка «Нырок», а в ней, одетый, несмотря на более чем теплую погоду, в брезентовый с капюшоном плащ и парусиновую шляпу, сидел мужик и, держа в руках бамбуковое удилище, смотрел перед собой. Никак, наблюдал за поплавком.

И тут я сразу понял, что все-таки умер. Утонул. Расшибся на тысячу кусков, ударившись о воду плашмя. И рыбак этот мне, конечно, мерещится. Иначе откуда ему здесь взяться?! Ну, умер и умер. Разницы как-то не чувствуется.

– Здравствуйте, – обратился я к мужику, – как поживаете, и вообще? В смысле, клюет?

– Тихо ты, – сквозь зубы выцедил мужик, – рыбу спугнешь.

И тут у него клюнуло. Он ловко подсек и вытянул из воды какую-то длинную черную ленту, на поверку оказавшуюся морской змеей.

– Ишь ты, – мужик был очень доволен. – Здоровая, стерва.

Тут он отколол вообще неожиданный номер: поднял свою удочку с этой самой змеей, раскрыл рот, оказавшийся у него широченным, буквально от уха до уха, и заглотил свой трофей, не успел я и глазом моргнуть, как говорится.

Некоторое время он молчал, словно прислушиваясь к поведению змеи у себя в животе. Затем блаженно потянулся и сказал:

– Вкусная попалась. Не горчит.

– А что? Другие горчили? – совершенно сбитый с толку, спросил я.

– По-всякому, – ответил мужик и снял шляпу, оказавшись совершенно лысым. Отсутствие волос отчасти компенсировала татуировка в виде иероглифа неприличного содержания. Словом, тот самый тамбурный бес.

– Здрасьте, – я окончательно успокоился и был даже рад в этом новом мире сразу же увидеть знакомое лицо. Ведь это большая удача, хе-хе-хе. – Вы за мной?

– А это как захочешь, – тамбурный бес громоподобно рыгнул и выругался с применением забористого морского сленга.

– Да что-то как-то не хочется, – откровенно признался я извинительным тоном. – Вы уж извините, что я отказываюсь. Я к вам со всей душой, как говорится.

– А вот насчет этого ты поаккуратней, – улыбнулся тамбурный. – Ты думай, чего говоришь. Хотя чего тут. Я ж за ней и приплыл, за душой-то. Значит, не хочешь?

– Если у меня есть право на выбор, то нет. Не хочу.

– Вообще-то нет у тебя никакого права на выбор, – очень серьезно произнес он. – Это у меня есть возможность тебе помочь. Алаверды, так сказать. Объясню, – упредил бес, видя мое желание задать вопрос. – Меня из тамбура перевели. С повышением. Мне кажется, что ты тому причиной. И не расспрашивай меня, и так времени нету. Я все время воду любил, с нее все началось, ею все и закончится. В обратной последовательности.

– То есть?

– Ну чего непонятно-то? В первый день сотворил Господь свет, во второй твердь небесную, в третий день сушу и деревья, в четвертый солнце и луну, в пятый день птиц, рыб и даже вот такую вот змею, что я сожрал, в шестой человека. И кончится мир тоже в шесть дней. Сперва исчезнет человек, а уж потом все остальное. Так и будет, – вздохнул бес. – Тогда и плавать станет не за кем.

– А далеко еще до этого? – робко спросил я, вдруг осознав свою полнейшую ничтожность перед этими глыбами вечности.

– Да на твой век хватит, – усмехнулся бес, нахлобучил шляпу и взялся за весла. – Поплыл я. А то надоело постепенно исчезать.

– Так это был не Шурик? Это были вы?

Но он лишь махнул рукой, стал грести, оглядываясь через плечо, и очень скоро пропал из виду. А я вдруг сообразил, что лодка его называлась не «Нырок», а «Харон». Просто я не сразу это осознал. В пограничных между жизнью и смертью состояниях порой не обращаешь внимания на мелкие детали. Видения, подаренные туманом, обманчивы, и такая мелочь, как название лодки, которая отвозит души в ад, не сразу абсорбируется вконец расстроенным мозгом.

Постепенно обретя способность более-менее трезво соображать, я тут же, впервые с момента посадки в самолет, по-настоящему испугался. А как же? Один в океане, сил хватит на пару часов, а потом, несмотря даже на теплые течения, организм начнет замерзать, температура понизится, и… К черту! Не может быть, чтобы теперь, после удачного падения с огромной высоты, я глупейшим образом замерз. Стоял полный штиль, никакого намека на ветер. Дыхание океана было спокойным, и надо мною, вокруг и подо мной царила великая мировая тишина. Вода, как известно, отличный проводник звука, и на фоне тишины я спустя некоторое время начал различать какой-то слабый шум. Сперва мне показалось, что это самовнушение и шумит у меня в голове, что вполне допустимо. Но на сей раз голова была ни при чем. Шум действительно приближался откуда-то со стороны правой руки (не самый точный компас, но куда деваться в моем положении). Я вертел головой, но ничего не было видно. Источник звука все еще был где-то за водными холмами, но точно усиливался. Корабль возник, словно ниоткуда, он шел прямо на меня, наваливался всей своей стальной Левиафановой тушей, и я принялся орать, опасаясь, что с такого близкого расстояния никто не заметит меня и вместо спасения, если не успею отплыть, меня утянет под корабль и винты превратят меня в кебаб. Кебаб… Минуточку, при чем здесь кебаб? Кебаб – восточное блюдо. Почему я подумал именно о кебабе? Да потому что, не веря глазам своим, я прочитал название на борту. «Бушра»! Корабль, на котором я приплыл из Нового Света в Африку. «Счастливая примета» оказалась по-настоящему счастливой, и меня заметили. Спасательный круг чуть не убил меня, шлепнувшись в миллиметре от головы. «Бушра» застопорила винты. На круге меня подтянули к борту, скинули веревочный трап, по которому спустилась ко мне спасательная команда – четыре бородатых ангела в белых арабских бурнусах. Удивление Санжара нереально передать словами, такое под силу лишь талантливому живопицу. Название для картины – «Все и впрямь в руках Аллаха».

«Бушра» шла в Кейптаун. Санжар, узнав, что я не долетел в Дар-эс-Салам, согласился изменить курс:

– Ради тебя все что угодно. Ты хочешь, чтобы в Саламе тебя ждала тысяча репортеров? Ведь то, что случилось с тобой, – настоящее чудо. Да шучу я, – широко улыбнулся Санжар. – Просто хотел тебя повеселить. Вообще хочется сделать для тебя что-нибудь полезное, ведь ты мой друг. Хочешь еще одну арабскую неуклюжую шутку? Мой корабль носился по Индийскому океану, пытаясь догнать самолет, из которого тебя выбросили, и я даже распорядился расстелить на палубе пожарное одеяло, чтобы ты попал сразу на «Бушру». Да вот только самолет медленно летит, только когда он уж слишком высоко…

Я сошел на берег в ранге почетного члена команды «Бушры». Это милейший Санжар так решил. «Впору зарезервировать для тебя каюту, дорогой. Ведь ты в любой момент можешь свалиться с неба».

О тропикале, оставленном в самолете, можно было не сожалеть. В нем я выглядел бы абсолютным идиотом и, чего доброго, нарвался на неприятности в виде как минимум поврежденной физиономии. Не любит местное население белых наглецов-колонизаторов. На «Бушре» меня приодели в шариатские одежды: длиннейшую льняную рубаху до колен, рукава которой я подкатал на треть – лишь тогда кисти рук оказались на свободе. К рубахе полагались и портки, все из той же некрашеной ткани. В этой одежде, дополненной круглой шапочкой, похожей чем-то на узбекскую тюбетейку, и кожаными, без задников туфлями я почувствовал себя весьма комфортно, и местное население воспринимало меня вполне дружелюбно. Я здорово смахивал на араба-радикала благодаря обритой на «Бушре» голове и отросшей там же бороденке. Переночевав в какой-то гостинице, где единственным свидетельством цивилизации и технического прогресса являлся вентилятор на потолке «номера» (шестиметровой комнатушки с железной кроватью и парой табуреток), на следующее утро я отправился искать железнодорожную станцию с целью сесть на поезд. Никакого особенного плана по розыску Феликса и его команды у меня не имелось, я лишь решил начать поиски от президентского дворца. Авось там что-нибудь удастся разнюхать.

Трехэтажный президентский дворец охранял скучающий гвардеец в форме с четырехцветными шевронами на рукавах рубашки. Я вежливо испросил разрешения обратиться с вопросом. Он оживился и на всякий случай передвинул свой автомат, болтавшийся на шее, поудобнее, чтобы в случае чего вознаградить мое любопытство по своему разумению, свинцовым горохом.

– Чего тебе? – грубовато спросил этот черный исполин и совсем уж откровенно положил на автомат руки.

– Здесь был один русский. С круглой головой и большим носом, – начал я.

– Многие бывают. Всех разве вспомнишь? – гвардеец почесал нос, что почти всегда означает ложь. Язык жестов неточен редко.

– Может, все-таки вспомнишь? Русский, а с ним баба и двое непонятно кого? Отвратительная компания, приятель.

– Близнецы, что ли? Вроде припоминаю…

– Да, да, – радостно закивал я и медленно, чтобы не нарваться на автомат, раскрыл ладонь, на которой лежала мятая бумажка в пятьдесят долларов. При виде этой бумажки глаза бравого гвардейца сверкнули и он мгновенно смел деньги с моей руки.

– Были тут вчера. Трое ждали в машине, а этот носатый заходил к господину президенту. Те, что сидели в машине, говорили про Селоус, наверняка собирались на сафари. Доехать до Селоуса можно поездом. Шесть кварталов отсюда на север, вокзал, до станции Фуга, – отчеканил гвардеец и с чувством выполненного долга убрал полтинник в карман своих бриджей.

– Спасибо, приятель, – от души поблагодарил я его, – с тобой приятно иметь дело.

– Служу народу, – ни с того ни с сего выпалил гвардеец и сконфузился…

В Фугу я приехал уже под вечер, когда совсем стемнело. Поезд, набитый галдящими пассажирами, не останавливался на промежуточных станциях. Он лишь притормаживал, и желающий выйти соскакивал прямо на перрон. После депортации из багажного отделения самолета прыжок на перрон показался мне сущим пустяком, я даже удержался на ногах, а веселый поезд, мелькнув красными огоньками, пропал в темноте.

Недалеко от станции стояло несколько видавших виды такси. Их водители спали и сквозь сон ухитрялись курить свои сигареты. Одного такого курягу, не вполне проснувшегося, я попросил довезти меня куда следует. Зевая и матерясь на своем суахили, водила содрал с меня аж десять долларов – ощутимая сумма в танзанийской глубинке. В Сафари-кемп мне не повезло. Дежурившая в офисном домике африканка, улыбаясь сквозь сон, пошелестела клавиатурой компьютера и покачала головой. Русских с такими приметами у них нет. В Руфихи-ривер-кемп моих друзей также не оказалось. И лишь в самом роскошном Сэнд-ривер я выяснил, что джентльмен по имени Феликс занял бунгало-премиум, а его свита расселилась в домиках попроще неподалеку. За то же количество долларов, что и гвардеец, очередной непроснувшийся лунатик-менеджер произвел меня в помощники проводника. Ему оказалось достаточно моих познаний в русском и моих сведений о том, где же все-таки сидит тот самый фазан, о местонахождении которого желает знать каждый охотник.

– У нас время от времени охотятся русские. Платят очень хорошо, на чаевые не скупятся. Вот тебе ключ, отоспись, а завтра поведешь их к водопою антилоп. Там можно поднять льва. Это быстрее, чем гоняться за ним по саванне.

…Утром, до солнышка еще проснувшись, проглотив пару лепешек и запив их крепким кофе без сахара, я был готов к встрече не только со львом, но и с самим чертом. Моим боссом оказался ночной портье, совмещающий также должности главного проводника, администратора и владельца охотничьей базы. Для него это было несложно, так как жил он тут же, превосходно знал окрестности, сам был изрядным охотником и при случае обещал рассказать мне две-три красивых охотничьих истории:

– Потом, когда отделаемся от этих русских. Ты для меня прямо подарок, мне тебя как будто сам Аллах прислал. Прежнего помощника укусила змея, и у него теперь проблемы со здоровьем.

– Болеет? – участливо спросил я.

– Умер, – беззаботно ответил босс.

Он дал мне карту местности и карабин. На карте указал, где именно я должен окопаться в засаде, преградить льву путь к отступлению и застрелить его, если льва не дай бог ранят.

– Подранок в саванне – страшное дело. Бешеный. На всех бросается. В прошлом году ушел с пулей в спине, а ночью вернулся прямо сюда, в лагерь, напал именно на того, кто в него стрелял. Вот умный зверь, да? – Босс помолчал. – Куда умнее и порядочнее человека.

* * *

Я разыграл умеренную алчность, поитересовавшись, сколько смогу заработать. Босс обещал «верных три сотни баксов» – деньги для Танзании, да и вообще для почти что всякой африканской страны, немалые. Мы ударили по рукам, он пошел будить Феликса, а я, прыгнув в открытый джип, помчался к месту своей засады в десятке километров от лагеря. Машину спрятал метров за пятьсот, в небольшой рощице. На деревьях гнездилась всякая живность, рассвет вот-вот должен был наступить, и темноту уже нарушили первые утренние всполохи. Обезьяний гарем, рассевшийся на ветвях, с недовольством взирал на меня, а его глава, здоровенный шимпанзе, что-то недовольно ворчал. Видимо, решил, что я не прочь поразвлечься с его подружками. Воистину, мы произошли от них. Не может быть так много схожего. Раз так, то следует внести поправку в рассказ о шестидневном мире. Не человек был сотворен, но обезьяна, а сила чуда божественного в том, что обезьяна сама распрямилась, додумалась разводить огонь и прикрутила камень к палке, чтобы лупить этим камнем по головам своих сородичей. Вот она – вся правда передо мной, как на ладони.

Придуриваясь и передразнивая стадо приматов, я полез на дерево, сопровождая процесс громкими матерными сентенциями, мол, все же человек царь природы, и лучше им потесниться, да и вообще проваливать куда подальше. На случай агрессивной реакции со стороны обезьян у меня ничего особенного не было. Ну не стрелять же их, в самом деле? Жалко. К счастью, все обошлось: стая, словно по команде, без малейшего звука снялась с насиженного места и, показав мне неприкрытый природой срам, удалилась. Причем клянусь – даже от их задниц веяло упреком, и мне в какой-то момент стало немного стыдно, что я своим появлением нарушил их привычный жизненный уклад.

Соблюдая все меры предосторожности, я влез на самое высокое дерево и расположился в его кроне. Отсюда мне прекрасно был виден берег реки, к которому уже начали подходить на водопой многочисленные обитатели саванны. Я не Киплинг и не Даррелл, в породах зверья не разбираюсь, но при виде этой картины поневоле залюбовался. Зебры, антилопы, жирафы, даже семейство слонов, все они пришли в этот ранний час к реке утолить жажду. То была настоящая, первозданная идиллия, гармония Эдема, очарование дикого природного естества. Десятки животных, сосуществуя в мире с себе подобными, следуя определенному порядку, подходили к реке. Потасовок и очередей не наблюдалось. У них все не так, как у нас. Никто не качает права.

Обычно у львов охотятся их львицы. Целой компанией. Львы подключаются к охоте нечасто, если только речь идет не о льве-одиночке, или отшельнике. Как раз такой вот лев-отшельник уже несколько минут находился рядом с будущей добычей, не зная, что и сам почти таковой является. Я увидел, как возле соседней рощицы остановилась еще одна машина и вышли оттуда – да-да, Феликс и двое блондинистых паскудин, чьи тумаки запомнились мне на всю оставшуюся жизнь. Вики среди этой компании не было, и я уж подумал, что она, верно, осталась в Сафари-кемп. Но вот появилась и она, расстояние между нами было велико, и я, конечно, не мог разглядеть ее лица, не догадался использовать прицел, установленный на карабине. Проводник-босс построил всех в шеренгу, которую и возглавил, отдав команду следовать за ним. До затаившегося перед прыжком льва им оставалось менее сотни метров, когда босс остановился и поднял руку. Тотчас все горе-охотнички рассыпались в радиусе нескольких метров и стали стрелять в льва, устроив настоящую канонаду.

Стрелками все они были никудышными, и, насколько я мог судить, глядя из своего убежища, их пули попадали во что угодно, но не в царя зверей. Лев вообще оказался каким-то странным – вместо того чтобы подняться и задать стрекача, он избрал тактику страуса и вжался в землю. Попасть в него, таким образом, стало еще труднее, ибо каждый, кто хоть раз держал в руках винтовку, знает, что стрельба по целям у земли требует натренированного глазомера и сноровки. Тогда Феликс решил продемонстрировать, что он по меньшей мере родственник Индианы Джонса или какого-нибудь бледнолицего по кличке Верная Рука из бюджетного вестерна с Дином Ридом в главной роли. Он двинулся прямо на льва, держа винтовку перед собой. Вопли босса он игнорировал, хотя тот очень быстро перешел на тяжелые непарламентские выражения, адресованные не только Феликсу, а вообще всем «гребаным, тупым придуркам, из которых охотники, как из антилопы Мартин Лютер Кинг-младший», ну и так далее, по возрастающей. Когда «фак» в темпераментной бранной филиппике босса стал встречаться через каждое слово, Феликс приблизился к льву на расстояние в несколько шагов, выстрелил и… попал. Вернее, он почти попал. Пуля оцарапала льву бок, и это привело его в ярость. Огромная кошка подпрыгнула, выбросив свое почти трехсоткилограммовое тело вперед, и не успел Феликс выстрелить еще раз, как лев сбил его с ног и своими клыками длиной в палец взрослого человека впился ему прямо в лицо!

Все, конечно, бросились на помощь. Все, кроме Вики. Ее словно парализовало, и она (я наконец догадался наблюдать за происходящим в оптический прицел), упав на колени и закрыв лицо руками, плакала? смеялась? А тем временем близнецы и босс расстреливали льва в упор. Они буквально изрешетили его, он давно уже был мертв, а они все стреляли, исступленно вопя что-то неразборчивое.

Действовать нужно было молниеносно. К реке подошло стадо диких буйволов. Первым напился вожак и отошел, уступив место коровам и телятам. Я выстрелил. Карабин босса был пристрелянным надежным оружием. Уж что-что, а стрелять-то я умею, и с глазомером у меня все слава богу. Я попал быку в верх загривка, и он обиженно замычал, а его стадо, все, как по команде, повернуло рогатые головы на этот сигнал. Вожак тряс своей огромной рогатой башкой, видно думал, что его жалит какой-то особенно рьяный овод. И вот он, огласив окрестности воистину истошным мычанием, побежал. Глаза буйвола налились яростной кровью. Он устремился туда, где раздавались выстрелы, быть может, сопоставив в своей парнокопытной голове пальбу с этим болезненным укусом в собственную холку. Куда вожак, туда и остальные, и сотня буйволов, чей боевой порядок напоминал полумесяц, очень быстро оказалась совсем близко от поверженного льва и его палачей. Впрочем, ничего этого я уже не видел, потому что, рискуя опрокинуть джип, мчался на помощь Вике. Я успел схватить ее и буквально вытащить из-под копыт крайнего буйвола, несущегося по левому флангу. А дальше были только пыль, топот, вопли и кровь. Стадо растоптало людей, превратив их в воспоминание. Охота на льва – опасная затея.

У каждого своя правда

Илья проснулся непривычно поздно. Обычно он вскакивал в шесть утра, бегал трусцой около получаса, и так было на протяжении последних двадцати лет, но в тот день все началось по-другому. Был полдень, за окном скупой свет осеннего дня напоминал о том, что все относительно, и даже такая на первый взгляд малость, как погода, в состоянии задать настроение на весь оставшийся день. Обычной живости в теле не было, словно оно вдруг стало чужим. Никаких неприятных ощущений, если не считать некоторой слабости и совершенно непреодолимого желания спать дальше. Совершив над собой форменное насилие, он встал и на ватных ногах проследовал в ванную. Там, принимая душ, он потерял равновесие и чуть не расшибся. Спасся лишь тем, что ухватился рукой за душевую стойку. Все это настолько удручило Илью, что он вознамерился позвонить своему доктору. Накинув халат, словно пастушью бурку, на плечи, он подошел к телефону, и тот своим пронзительным звонком разразился ему в лицо. Вдруг, неожиданно! Илья вздрогнул и поглядел на телефон с недоверием: брать или не брать? Удивившись тому, что он вообще об этом думает, Илья поднял трубку.

– Добрый день, – говорили по-английски. – Это мистер Краснофски? Я журналист «Би-Би-Си», меня зовут Артур Квишем, делаю программы о России. Прошу вас о коротком интервью.

– Нет, – поморщился Илья, который журналистов не любил и никогда с ними не общался. – С какой стати? Зачем я вам понадобился?

– Дать комментарий, – журналист, казалось, был слегка озадачен, и в следующий момент Илья понял, чем именно он был озадачен: – Дать комментарий по поводу гибели вашего приятеля. Вы что, ничего не знаете?

– Да что такое, черт возьми! – воскликнул Илья с неподдельным гневом. – Какого еще приятеля?! Все мои приятели в полном порядке. О ком вы говорите?

– Стало быть, вы ничего не знаете, – с мстительным удовлетворением проговорил журналист, и его безупречный английский язык каждым своим словом ранил мозг. – Известный вам бизнесмен Феликс Черновицкий сегодня утром погиб на охоте в Танзании.

Илья наконец перешел ту незаметную, но вполне ощутимую линию между здоровьем и болезнью и вмиг покрылся холодной липкой влагой. Он сел прямо на пол. При этом телефонная трубка выпала из руки и, лежа на полу, продолжала разговаривать голосом дотошного журналиста. Илья некоторое время смотрел на нее, затем сделал усилие и грохнул трубкой по аппарату. Журналист не перезванивал.

– Не может быть, – Илья произнес это вслух и сам поразился, как хрипло, незнакомо прозвучал его голос, – не может этого быть!

Он, насколько мог быстро, подволакивая одну ногу, дошел до кабинета, навалившись на письменный стол, поднял крышку ноутбука. В глаза ему выскочила недописанная страница сценария. Он писал это всю предыдущую ночь: злоключения главного героя, его чудесное спасение, Африка, охота на льва, роща и шимпанзе, рассевшиеся на ветвях. Лев бросился на охотника и убил его… Впился клыками в лицо.

– Не может быть! – завопил Илья. – Кто-нибудь! – зачем-то позвал он, но никто не пришел. Тогда он схватил телефон, набрал номер Феликса, но Феликс не отвечал. Илья позвонил в «Би-Би-Си»…

С корреспондентом по фамилии Квишем соединили быстро. Артур явно ждал его звонка, во всяком случае, обошелся без прелюдий вроде «я так рад, что вы все же передумали».

– Как он умер? – коротко представившись, спросил Илья и замер в ожидании ответа. Он знал ответ…

…Врач-англичанин, которого за добродушный характер и веселый нрав Илья про себя прозвал «доктор Ливси», не обнаружил в организме своего пациента никаких опасных для жизни изменений. «Вы лишь переутомлены, и только», – интеллигентно констатировал он. «Необходимы все традиционные в таких случаях правила. Сон с десяти вечера до девяти утра, прогулки на свежем воздухе, никакого телевизора, никаких газет. Вы очень много курите, – компетентно отметил врач, раскуривая короткую и толстую сигарку, похожую на один из его пальцев, – и, разумеется, никакого творчества!» Илья, слушая его, с покорностью кивал. Когда же доктор Ливси надел пальто и пожелал своему пациенту скорейшего выздоровления, пообещав заглянуть через пару дней, Илья спросил его:

– Скажите, доктор, вы любите читать?

– Смотря что, – несколько высокомерно ответил доктор и интеллигентно поправил очки в модной оправе от Гуччи.

Илья развел руками и улыбнулся:

– Просто хорошие книги.

– Ну разумеется! – воскликнул доктор и в нетерпении притопнул. Он явно куда-то спешил.

– А вы можете, дочитав интересную книгу почти до конца, усилием воли заставить себя закрыть ее, с условием, что вы так никогда и не узнаете, чем закончилась история?

Доктор прекратил «бить копытом» и задумался. Он был так воспитан: всегда вежливо раздумывал или по крайней мере делал вид, чтобы собеседник не решил, что спрашивает о чем-то скучно-банальном:

– Нет. Это выше моих сил. Все врачи от природы весьма любопытны.

– Тогда не просите от меня невозможного, – ответил Илья и пожал доктору руку на прощанье.

Совершенно успокоившись после визита добрейшего доктора Ливси, Илья закурил сигарету и, перестав волочить ногу, вернулся в кабинет, где и проработал несколько часов, не отрываясь от компьютера. По истечении очередного часа он вдруг понял, что не просто близок к концу истории, а находится от него буквально в нескольких предложениях. Здесь ему стало как-то не по себе, он медлил, сомневался. Его охватила хорошо знакомая каждому пишущему индивидууму мнительность. На правильном ли он пути? Подходит ли именно такой конец? Не запорет ли он всю историю к чертовой матери? В памяти всплыло лицо Феликса. Нет, ему не было жаль своего приятеля. С какой стати? Но в том, как он погиб, имелось совершенно мистическое сходство со сценарием, написанным Ильей, в общем-то, забавы ради. Сомнений быть не могло: все совпало до мелочей, лев отгрыз Феликсу половину черепа!

– Что еще сбудется? – пробормотал Илья, поднимая трубку так часто звонившего в тот день телефона.

Это был Пол, помощник голливудского продюсера. Интересовался, «как идет процесс, не нужна ли помощь?». Илья обрадовался его звонку, пригласил домой на чашку чая. Голливудец согласился. «Посмотрим, что можно сделать с финалом. Именно в такие моменты я и бываю по-настоящему нужен».

Сидели в библиотеке, пили коньяк. Понемногу, как и все нормальные люди. Пол читал рукопись, делая пометки на полях, задавал вопросы, на большинство из которых сам же и отвечал, не успевал Илья собраться с мыслями. Нет, он явно болеет. Уж неизвестно, прав ли был доктор (а хотелось, чтобы он оказался прав), но что-то непохоже это на обычное переутомление. Илья даже хотел извиниться и перенести встречу до лучших времен, но все закончилось гораздо раньше, чем он предполагал. Гость, дочитав до конца, отложил стопку листов и встал из кресла. Протянул Илье руку и сообщил, что уходит. Илья, тем не менее обескураженный таким поворотом, спросил, в чем дело. Разве у его собеседника нет никаких соображений, чем же, в конце концов, должна завершиться эта история?

– А она уже завершилась, – невозмутимо ответил голливудец и добавил: – В какой-то мере. Здесь мои советы бессильны. Вы, только вы сами можете ее закончить. Не торопитесь. У вас что-то усталый вид, я поэтому и ухожу. Не смею больше тратить ваше время. Придете в себя, снизойдет вдохновение, так вы знаете, как меня найти. Я никуда не двинусь из Лондона еще долгое время. Знаете почему? Да все очень просто! Дело в том, что я уже обещал своему боссу этот сценарий, он ждет. И он и я – мы все понимаем. Ведь это гораздо сложнее, чем просто воровать деньги у государства. К примеру.

На этой высокой ноте иностранец откланялся, а Илья при словах «воровать у государства» выдавил из себя кислую улыбочку.

Конечно, фраза, брошенная американцем Полом, Илью насторожила. Немного подумав, он все же решил не придавать ей особенного значения. «Подумаешь, ему наверняка кто-то про меня рассказал. Я даже примерно догадываюсь, кто бы это мог быть. Нас знакомила бывшая любовница Феликса. Как же ее зовут? – Илья потер лоб. – Вика, вроде бы. Точно, Вика. Вот стерва. Наболтала про меня черт-те чего небось. Не удивлюсь, что у нее связь с этим американцем. Интересно, а он знает, что собой представляет эта самая Вика? Меня всегда пугали такие откровенно, даже идейно развратные шлюхи. Ничего святого. В ней душа существует отдельно от тела, постоянный внутренний конфликт – это как вулкан. Сегодня он молчит, а завтра убьет все, до чего сможет дотянуться. Такие, как Вика, никого не любят и всю жизнь мстят окружаюшим за якобы несправедливость, преследующую их с рождения. Ищут какое-то свое, особенное счастье, а его, такого особенного, и вовсе не существует. Как будто их прокляли. Обрекли на вечные поиски, и ползут они через жизнь, оставляя после себя мокрый, скользкий след. Жаля и шипя на всякого, кто приблизится слишком близко».

На вечеринке, той самой, где присутствовало все лжевысшее эмигрантское общество, на сборище, подобное которому уже упоминалось в этой истории, Вика действительно представила Илье американца Пола Миллера. Круг ее знакомых был богат и разнообразен, включал людей из разных сфер, и появление среди поклонников русской красавицы американского «киношника» само по себе никого не удивило. Мало ли… Однако лишь она знала, кем на самом деле является этот «агент из Голливуда». Он действительно был агентом, но к киноиндустрии никакого отношения не имел. Под именем Пола Миллера в Лондоне начал действовать российский агент, цели которого были прямо противоположны той идее хеппи-энда, что он с таким упорством отстаивал в разговоре с Ильей. Звали его Павлом.

Илья был истинной целью для меткой стрелы, выпущенной из Москвы, обогнувшей чуть ли не половину планеты и вонзившейся в карту аккурат по центру кружка с надписью «Лондон». Слишком много он взвалил на свои плечи, когда в спешке покинул ставшую вдруг такой немилой Родину. Много – это в буквальном смысле. Смириться с потерей такой суммы, уведенной им из корабельной компании, кое-кто так и не смог. Сперва пытались законными способами, потом поняли, что ничего, кроме бесконечной, унизительной волокиты, это не приносит, и решили учинить показательную казнь. Того, что уплыло через Ла-Манш, уже не возвратить, а вот примерно наказать одного, чтобы иным неповадно было, – это всегда действует безотказно. Судьбою Илья был обречен на несчастье. Его бытие оказалось слишком беззащитным и для несчастья представляло заманчивую мишень. Избрав еще в детстве свою линию – путь гнусной хозяйственности, недетского тяготения к экономии, – он проследовал по этому пути в юность и в начало зрелости и даже приблизился к ее середине. И не измени он своему истинному пути, не увлекись он безобидными на первый взгляд прогулками с Феликсом, не появилось бы в его жизни ничего для нее опасного. И здесь, наверное, можно было бы поставить точку или многоточие. Ведь то, что будет дальше, что в начале истории казалось неизведанным будущим, уже почти настало. Здесь, сейчас, вот-вот, сию секунду наступит развязка, перед которой все характеры, все созданные образы померкнут, и настанет одно лишь разочарование от недосказанности. Мол, что же это? Что за мистерия, дурной прием, кабинет доктора Каллигари, довольно топорно воссозданный в рассказе о судьбах детей тумана? Но рассказ, что плавание, а плавать в тумане значит не видеть того, что находится рядом.

На свете и вовсе нету никакой правды. Утверждать так наглость? Совсем нет. У каждого своя правда, свой, особенный взгляд на одно и то же. Для кого-то Павел – палач. Так что особенного может быть в палаче? Кого вообще заботит внутренний мир этого исполнителя воли тех, кто возомнил себя в роли судей? Несчастный лилльский палач в наивной сказке о четырех гуляках-мушкетерах выглядит досадным клоуном, мстящим за своего глуповатого и похотливого братца. Сочувствия лилльский палач не вызывает и выглядит онанистом-мизантропом. Палачу всегда суждена участь эпизода. Но это придуманному, книжному палачу. В этой истории все иначе. Она настоящая, реальная, стало быть, совершенно правдивая, но, как говорилось выше, правды нет, ибо правда не может быть многоликой. С точки зрения Ильи, начинающего сочинителя, который в меру своих способностей выдумал сказку с реальными героями, Павел – обыкновенный какой-нибудь мент. Нечистоплотный, подлый и тупой. Супермен без извилин, вернее, с одной, той, которая от фуражки. Но все не так. Все, конечно же, иначе, хотя бы и с точки зрения самого Павла, удирающего сейчас со всех ног, точнее колес, от стада разъяренных буйволов, чьи копыта мгновения назад превратили несколько человек в отбивные с кровью. Вика, а точнее Виктория Рассадова – майор Службы внешней разведки, находилась рядом с ним в машине и в данный момент была без сознания.

Для людей, подобных этим, тоже существуют какие-то преграды, но их перечень существенно меньше, чем для всех прочих, обычных людей. Справедливо было бы заметить, что перечень ограничивается одним-единственным пунктом – это насильственная смерть от руки такого же выполняющего свою задачу агента, сотрудника, разведчика (множество синонимов, суть всегда одна). Иногда пистолет, нож, ампула с ядом волею судеб заменяются на копыто полутонного африканского буйвола, и, когда получается избежать встречи с ним, значит, ты все сделал правильно. Жизнь продолжается, и вновь можно любить, перелетать из города в город, из страны в страну, меняя документы, словно нижнее белье, то есть часто. И что стоит выбраться из какой-то там Танзании, кстати, вполне цивилизованной страны? Задание не выполнено до конца. Двое уничтожены, остался последний, но цель не стала ближе ни на шаг. Их смерти выглядят как две случайные смерти, а это лишь хорошо, но не идеально. И произойдет то, что должно произойти. Небольшой набор событий, случившихся между моментом, когда Феликс был растоптан африканской коровой, и возвращением парочки авантюристов Павла и Вики обратно в Лондон, можно и не перечислять. Вернее, здесь может быть одна лишь оговорка, то, за что желательно было бы зацепиться.

Она пришла в себя спустя несколько часов. Буйвол сбил Вику с ног, и вся эта страшная сила пришлась на ее левый бок. От удара Вика отлетела и сильно ударилась головой. Ей потребовалось еще два дня, чтобы хоть как-то окрепнуть при помощи сочетания элементарных лекарств, купленных Павлом в бедной аптеке на окраине какого-то городишечки. Здесь они поселились, сняв две комнаты в доме, состоявшем всего-то из трех. Хозяин, радуясь небывалому барышу в три сотни американских долларов, был бы в случае надобности готов жить на крыше или в подвале. Вика лежала в скверной кровати, на застиранном белье, и первое, что увидели ее открывшиеся после долгого сна глаза, был ползущий по потолку большой черный таракан. Она зажмурила глаза, мысленно пожелав, чтобы в следующий раз они увидели нечто более приятное, и это простое желание тотчас же осуществилось. Вместо таракана ее глаза встретились с переносицей Павла, который очень близко наклонился над ней, вслушиваясь в ее дыхание. Прозвучало словечко «привет», сказанное как-то без выражения, и тут же вновь:

– Господи! Ты очнулась! Ну, наконец-то!

– Привет, – как-то виновато улыбнувшись, прошептала она. – Ты умеешь превращаться в таракана?

Он озадаченно посмотрел на нее:

– Ты не в себе? Может, еще рано открывать глаза? Тараканы-то, они не к добру мерещатся.

– Это оттого, что нам с тобой до добра еще неблизко, – она сделала попытку сесть в кровати, но из этого ничего не получилось. – У меня голова кружится. Помоги.

Он поддержал ее, подоткнул за спиной подушку и сел рядом. Некоторое время они молчали, Вика не выдержала первая:

– Я вся в ожидании тягостного разговора на тему «Как ты могла так поступить со мною, ведь я думал, что мы играем в паре» и тому подобное. Я даже согласна по новой отключиться, лишь бы не отвечать на твои вопросы.

Он хмыкнул:

– Хреновый приемчик, честно говоря. Давай-ка начнем все сначала.

– Как это? Не понимаю.

– Сделаем вид, что ты ничего сейчас не сказала. Поэтому я все-таки задам свой вопрос. За каким чертом ты пихнула мне этот нож? Неужели совесть проснулась?

Вика соорудила на лице многосложную гримасу, суть которой можно было передать примерно так: «Ну я же просила тебя». Она ожидала отступления, фразы о том, что, дескать, «не хочешь отвечать – не нужно», но увидела, что все бесполезно и ответить все же придется.

– Представь себе, что дело вовсе не в совести. Не потому, что у меня она отсутствует, мне правда было нелегко тогда тебя подставить. Но у каждого своя задача.

– Вика, ты придумываешь на ходу? Я не впал в детство, и с головой моей все в порядке, несмотря на то что я благодаря тебе упал с высоты трех останкинских телебашен. Какая еще задача?! Я горячусь? Изволь, я постараюсь успокоиться. Вот так. Тэйк ит, Изя. Не думай, что коли я тебя спас, то сейчас начну рвать тебя на британский флаг. Мне просто интересно, и я очень хочу добиться правды. Да скажешь ты мне что-нибудь, наконец?!

И тогда она рассказала ему, как еще тринадцать лет назад начала работать на правительство, была внедрена в одну очень крупную бизнес-структуру, тайно передавала информацию обо всем происходящем внутри компании и вообще работала очень успешно. Что у нее есть офицерское звание и награды, которые хранятся у ее матери в бельевом шкафу, а мать живет где-то под Воронежем. Что после того, как она выполнила свою задачу, хозяина компании засадили в тюрьму, саму компанию растащили по частям, а ее руководство, опасаясь неприятностей, удрало за границу, Вика получила новое задание и последовала за ними. И с Феликсом она познакомилась не просто так, и самым наилучшим образом она знает о поставленной перед Павлом задаче, а знакомство их, конечно же, никакая не случайность. И Павел, судя по выражению его лица, был бы рад считать все ею сказанное не более чем выдумкой, но по некоторым особенным моментам ее рассказа, деталям, которые невозможно знать не посвященному в них человеку, он понял, что все так и есть на самом деле.

– Понимаешь, не мог Феликс сдохнуть от полония. Каждая смерть должна быть уникальна и походить на естественную. Подозреваю, что тебя инструктировали по-другому, но ведь на то они и выдуманы, все эти инструкции, чтобы противоречить одна другой.

* * *

Я возвращаю себе право говорить от первого лица. Ведь здесь моя история, не так ли? И заканчивать ее мне, кроме меня некому. Потому, что вполне может так статься, что к концу вокруг меня уже никого не останется…

Вот здесь она права. Лишь в той голове, которая придумывает роль для каждого из нас, все разложено по полочкам или, допустим, по ящичкам архаичной картотеки, где все по алфавиту и записано на картонных прямоугольниках с фотографической карточкой три на четыре в левом нижнем углу. Кто я? Кто мы с ней? Ракушки, которыми играет прибрежная волна? И да и нет. Те, что море выбрасывает на берег, когда-то принадлежали живым моллюскам. А затем их убило время или кто-то сожрал этих фитюлек, думающих, что весь мир – это их раковины. Такие прочные и неприступные на вид, если смотреть изнутри. Мы не можем быть моллюсками, ведь от нас хоть что-то да зависит. Мы сами можем жрать всякую мелюзгу, смачно раскусывая ее смешные и пустячные для наших зубов домики. И пусть не думает этот выдумщик, этот любитель пронумерованных ящичков, что он (или они, что вернее, так как их таких всегда несколько, они боятся персональной ответственности больше всего на свете), так вот, пусть не думают они, что повелевают послушными роботами, закладывая в нас придуманные ими программы. Человек всегда вариативен, а значит, непредсказуем. Тот случай на охоте никто не в состоянии просчитать. Это невозможно подстроить.

– Выходит, ты вроде как мой руководитель? Так, что ли? Вот уж не думал оказаться у бабы на побегушках.

Она покачала головой.

– У тебя не может быть никаких руководителей. Ты сам это прекрасно знаешь. Потому что ты чокнутый. Я думаю, именно поэтому тебя и выбрали. Ты для меня олицетворяешь двуглавого орла. Одна башка никогда не знает, что замышляет другая.

– Непатриотично.

Она отмахнулась:

– Плевала я. Ты сумасшедший. Только без обид, о’кей? В твоем сумасшествии множество позитивных моментов. И так думаю не только я, так думают прежде всего наши с тобой, прости за выражение, седомудые шефы. Вокруг таких, как ты, происходят странные вещи, иногда это приносит пользу делу. Помогает там, где нельзя ничего сделать обычными методами, даже с помощью моего аргумента между ног, – насмешливо добавила она. – Знаешь, почему я дала тебе нож? Я просто уверена была в том, что ты выкрутишься. Пусть я звучу сейчас как фальшивая скрипка, но я говорю совершенно серьезно. Там, где не спасся бы никто другой, ты вышел сухим из воды. Честно говоря, мне до смерти хочется узнать, как тебе это удалось.

– В другой раз, – сказал я, – а то после моего рассказа число сумасшедших в этой комнате удвоится…

Мы вернулись в Лондон спустя неделю после той памятной охоты. К тому времени Вика была в полном порядке, если не считать небольшой трещины в ребре, доставлявшей ей неприятные ощущения при резких движениях. Тогда она морщилась и, в зависимости от окружающей среды, тихо или весьма громко и отчетливо материлась. Ей пришлось побегать от журналистов, которые, впрочем, довольно скоро перестали докучать. Каждый день в этом огромном городе происходило что-то интересное, и экзотическая смерть русского нувориша с сомнительной репутацией через короткое время перестала быть сенсацией и обсуждалась только в обществе иммигрантов, на их многочисленных попойках, которые они упрямо именовали светскими раутами. Очень скоро я оказался на одном из этих раутов в компании Вики, она представила меня Илье. Помню, как тот, прищурившись и цепко меня оглядев, спросил, не встречались ли мы ранее.

– Весьма вероятно, – ничуть не смутившись, ответил я. – Земля не такая уж и большая, особенно если постоянно бываешь в одних и тех же местах.

– А мне кажется, нет, я просто уверен, что встречал вас совсем недавно, – смущенно сказал Илья, – впрочем, я могу ошибаться.

Бедный художник… Ты творишь свои миры, которые кажутся тебе истинной реальностью, и эта лжеистина порой настолько перемешивается с миром твердых вещей, что тебе становится совсем худо, когда ты уже не можешь вспомнить, что же твое, а что нет. Когда-то Илья написал о встрече с русским агентом в Гайд-парке и даже узнал его при настоящей встрече, но быстрее поверил в то, что видит, чем в то, о чем пытался сказать ему внутренний голос, который орал: «Стой! Неужели ты не видишь, кто перед тобой?!» И тем Илья обрек себя на гибель. Я встречался с ним восемь раз и всякий раз ухитрялся накормить его полонием. Я сыпал его в чай и коньяк, в горячие и холодные блюда, а после своей работы причащался уникальным препаратом «Чернобылеонин», замедляющим воздействие радиации на мой организм. Илья все порывался познакомить меня с каким-то режиссером из России, но я всякий раз под различными предлогами уклонялся, говоря о том, что, мол, «рано встречаться с режиссером, нужно сперва закончить историю, и лишний человек на этом этапе лишь помеха».

Наша последняя с ним встреча произошла в Сити, в палате лондонского госпиталя Святого Варфоломея. Илья выглядел ужасно: волосы почти выпали, а те, что еще оставались, приобрели какой-то неестественный фиолетовый оттенок. В такой еще красятся экзальтированные старухи, наполовину выжившие из ума, непременно носящие брюки и очки на длинной серебряной цепочке. Я сразу понял, что дни его сочтены, да и сам он, по всему было видно, смирился со своим скорым уходом. Он с рассеянной улыбкой что-то невпопад говорил мне, и я, придав лицу выражение внимательной заботы, не перебивая, слушал, как он, заговариваясь и путаясь, рассказывал мне последние сцены своего невеселого перформанса. Наконец силы оставили его, пришел медик и настоятельно попросил меня тотчас уйти. Я встал, поправил на плечах белый накрахмаленный халат, который не стал надевать полностью, лишь накинул при входе, как и полагается по больничному уставу. Уже в дверях, после того как мы обменялись последним нашим рукопожатием и я намерен был более не поворачиваться к нему, я услышал, как он окликнул меня по имени. По моему настоящему имени.

– Павел?

К чему играть в прятки с полутрупом? Он откуда-то узнал про меня? Это может представлять опасность…

– Кто тебе… Откуда ты знаешь?

Я перешел на «ты» и на русский так, словно сорвал не одну, пустячную и веселую, но и вторую свою, настоящую, сросшуюся с плотью маску. У меня даже появилось на миг ощущение, что кожа лица как-то неприятно саднит.

– Кто? – Он слабенько, очень невнятно, но все же с оттенком какой-то сдавшейся, бессильной злобы вымученно улыбнулся. У него-то лицо точно того… саднило. Все было покрыто черт знает чем, какой-то коркой. – Да никто. Кто мне может рассказать про тебя, ведь это я тебя придумал.

Бедный сумасшедший. Я поглядел на него с настоящим, ненаигранным сочувствием, и он осекся. Лишь махнул рукой и что-то прошептал, вновь перейдя на английский. Он словно играл роль и не мог выходить за рамки этой роли. Тень бессильной злобы сменило умиротворение, словно Илья подвел итог своему пути и остался им доволен, не вдаваясь в те частности, за которые он сам себя давно простил.

– Не нужно вам возвращаться. Обещайте мне, что все закончится хорошо, так, как я вам рассказал. Обещаете?

Этот вопрос застал меня уже в дверях. Я жаждал вырваться из палаты, где уже и не догорал даже – тлел выживший из ума, отравленный мною человек. Он ничего мне не сделал, я даже не могу испытывать к нему классовой вражды: он вор, кто спорит. Но кто тогда я? Мое бесславное прошлое переросло в точно такое же настоящее, и вряд ли этой совершенной мною в Лондоне казнью я смог хоть немного очиститься от прежней скверны. Нисколько. Лишь новая наросла…

Я, словно против воли, обернулся. Он смотрел на меня сквозь полуприкрытые веки. Я переспросил, что он, собственно, имеет в виду и не надо ли кликнуть доктора, но Илья лишь придал изогнутость своему безгубому, прорезью на восковом лице сделанному рту и ничего не ответил.

В тот же вечер я узнал, что он скончался. Мы с Викой в этот момент лежали в кровати и курили одну сигарету на двоих.

– Ну вот и все, – изрек я, символично погасив окурок, – моя епитимья закончилась. Можно собирать чемодан, который ради приличия надо хотя бы купить. Неприлично возвращаться на Родину без чемодана, как ты считаешь, милая?

Она ответила не сразу, словно и не слышала моего вопроса, и я, не смутившись и уже было забыв, о чем спросил ее, скорее даже не ради ответа, а так, по-дежурному, вдруг с удивлением услышал:

– Туда вообще не нужно возвращаться.

Я вначале подумал, что она шутит или так же в полушутку мне ответила, но, скосив взгляд, увидел ее совершенно серьезное лицо и понял, что шуткой здесь и не пахнет. Не стал переспрашивать, замедлил дыхание, ожидая продолжения, и дождался вот чего:

– Каким ты представляешь свое возвращение в Россию, Паша? Небось думаешь, тебе в Кремле награду вручат и определят на должность не хуже прежней, ведь так? Признайся, что ты спишь и видишь, что вновь в погонах или, на худой конец, с депутатским значком в петлице.

Здесь она оказалась права. Нечто похожее я себе не раз представлял, лелея мечту о возвращении на службу, ведь ничего другого я не умел и не желал заниматься ничем иным. Служба была для меня любимым делом и составляла существенную часть моего банального человеческого счастья; для полноты его мне не хватало лишь полноценной семьи, созданием которой я намеревался заняться очень серьезно именно после возвращения на родину. Я промычал нечто, означающее согласие, и тогда она, с этой своей фирменной холодной безжалостностью, которая встречается лишь у многократно обманутых и оттого разочаровавшихся в жизни женщин, сказала:

– Ничего тебе не светит. Никто тебя не ждет, а вернуться ты и вовсе не должен. Мне приказано об этом позаботиться.

– В смысле?

– Позаботиться о том, чтобы ты остался здесь. Навсегда. Я тебя должна убрать.

– И в землю закопать и надпись написать? – попробовал сохранить хорошую мину я, понимая, что игра, пусть даже и совсем плохая, мне сейчас не удается вовсе.

– Типа того, – она закурила. – Будешь?

– Нет, после твоих откровений меня что-то обуяло желание прожить подольше, а это дерьмо убивает.

– Не все ли равно, – Вика встала и в чем мать родила подошла к подоконнику, облокотилась на него, явив мне свой манящий плод, и, выпустив дым из-за левого плеча, закончила: – от чего сдохнешь? У нас с тобой такая профессия. Может быть, единственная, где человек добровольно соглашается, что его в любой момент могут укокошить. Хотя, пожалуй, еще эти, как их там? Цирковые акробаты еще.

– У них страховка есть, – добавил я, разглядывая ее обратную сторону и приметив две крохотные родинки на левой ягодице. Прежде я не обратил на них внимания. – А у нас?

– Ну а кто мешает и нам воспользоваться той же страховкой? Ты знаешь, Паша, когда я из своего гребаного захолустья заявилась покорять столицу, я никогда бы не предположила, что скажу то, что хочу сказать сейчас. Суть в следующем: а пошло оно все! У меня там ничего нет, кроме матери, которую я не видела уже лет пять. У меня вообще нигде ничего нет. И никого. И ты не подумай, что я давлю на жалость. Просто дай мне выговориться. Мне осточертенело то, чем я занимаюсь. Все это блядство во имя Родины. Иногда, когда очередной козел был сверху, мне мерещилось, что это Русь-матушка всем скопом трахает меня и кряхтит от собственной похоти, и дышит мне в ухо перегаром, обещая все блага земные до тех пор, пока не кончит. После этого никакие обещания, как правило, не выполняются, а вместо этого я слышу лишь, что должна сильней подмахивать. В обмен на что, спрашивается?! Проститутки, так те хоть за бабки стараются, а я-то? За идею? Да видала я ее, идею эту. Кто-то будет надувать щеки на трибуне и блеять овцой о миролюбивой внешней политике, а кто-то вроде нас с тобой в это же самое время подкладывает свинью американцам, подставляя их в этом полониевом деле. И все лишь для того, чтобы разразился скандал! Газетчики пошумят пару недель, в итоговых программах новостей тиснут сюжетец с актеришкой в маске, играющим представителя спецслужб, и все! Ты понимаешь? Все! Короче, ты как знаешь, а с меня хватит…

– Что же ты намерена делать? – Она совершенно спокойно могла блефовать. В нашем с нею мире это принято. Да разве только в нашем?

– Прежде всего хочу задать тебе вопрос. Ты согласен выйти из дела?

– Я отвечу вопросом на вопрос. Как ты должна меня убрать?

– Естественная смерть от почечной недостаточности, – мгновенно ответила Вика.

– Но с моими почками все в порядке.

Она повернулась вполоборота и сделала недоуменное лицо:

– Ты шутишь? Яд. Я ношу его в сумке. Проверь, вон в том отделении зеленая ампула. Твои почки отказали бы на третий день, – она вернулась в кровать и забралась мне на грудь, словно большая кошка. Сходства добавляли ее пальцы с сантиметровым маникюром.

– Ты вправе не верить, но я говорю с тобой безо всякого подвоха. Если не веришь, можешь употребить зеленую ампулку перед сном, – сострила Вика.

Мы еще долго говорили, конструировали из пластмассовых модулей настоящего крепкий монолит будущего, и помыслы наши сошлись в одном и том же месте. Это довольно обширная территория на карте Земли. И пусть не вся она заселена равномерно, пусть люди там предпочитают селиться на двух океанических побережьях – все это отнюдь не умаляет некоторых достоинств этой страны, которую ни один сюда попавший уже не променяет ни на какую другую. Конечно же – это Америка. Так ненавидимая теми, кто вне ее, столь любимая теми, кому удалось в ней родиться или зацепиться каким-либо из множества известных способов. Мы лишь хотели жить дальше. Мы не стали изобретать велосипед. Мы оставили Родину. Навсегда.

Exit

Так уж получается, что история эта, начавшаяся почти в Нью-Йорке, в нем же и заканчивается. Прежде чем явиться в заведение, расположенное от великого города-космополита милях в двухстах с лишком, в заведение, которое по прямому своему назначению занимается такими, как мы, бывшими шпионами, Пол и Виктория открыли свою Америку, пройдя сквозь соединительный тамбур аэропорта Кеннеди. Пожертвовав таксисту пятерку сверх тех обязательных сорока пяти долларов, что установил во избежание накалывания фраеров ушастых мэр Блумберг, мы оказались на Девяносто первой Вест-стрит верхнего Манхэттена, и я ощутил себя в новой реальности, нажав кнопку интеркома с номером берложьей квартиры. Было у меня опасение, что я не застану хозяйку-медведицу. Что она куда-нибудь нарочно уехала, к какой-нибудь очередной своей немощной подруге, также доживающей свой одинокий век в эмиграции. Но вот в динамике раздалось знакомое медвежье ворчание, и через тусклые секунды почти не освещенного лифта мы втроем сошлись вдоль порога, разделявшего нас. Чтобы переступить его, я должен был объясниться, но – «все потом, идемте же внутрь, я так рада вам, Пашенька. Как знала – с утра затеяла с капустою пироги, сейчас буду кормить твою девочку – вон она какая худенькая, в Йорке нужны силы, чтобы все время бегать. Остановишься – пропадешь. Это Москва слезам не верит, а Нью-Йорк верит лишь движенью». Но я остановил ее. Должно быть, получилось грубо, а может, просто так контрастировал мой тон со всей этой надвигающейся пирожково-трепливой идиллией, что я отвел глаза от укоризненного взгляда Алевтины, но тут же вновь обрел твердость и заставил ее принести, да-да, она помнит, она мне его показывала, то самое колечко. Пусть сперва положит его здесь, на кухонном столе. Мы здесь из-за него.

Идиллии не получилось. А вышел женский разговор, в который я встрял самым неестественным образом, триста тридцать три раза удерживая себя, чтобы не заорать «да что вы все ходите вокруг да около! Все же и так ясно!». Но женский разговор – ритуал строжайшего соблюдения, его надо было пережить, прежде чем оказаться пред стеклянными вратами в царство дракона – Семена Кистенбаума. Единственного дракона, который не служит Нибелунгам, сторожа их богатства, и не плюется в пришедших жаркой струей. Наоборот, Семена было жаль, настолько он съежился за своим прилавочком, увидя меня.

Самым верным решением здесь было просто выложить перед ним камешек и попросить поменять его на что-нибудь подобное. Но разве виноват кто-то, разве виноват этот будущий покупатель N, не подозревающий, что вместо подарка ему подложили свинью, продав проклятый бриллиант в лавке старого еврейского ювелира?

– Один еврей, – сказал Семен, совершенно успокоившийся и сидящий за чаем в своей подсобке, – один еврей всегда придумает больше разного шахермахера, чем три… – он сделал слишком большой глоток, обжегся и выругался, – в общем, позвольте мне самому решить, что сделать с этим камнем. Я же не просто продавец. Я, между прочим, кое-что мастерю своими руками. Я вам любую Тиффани скопирую так, что никто ничего не разберет. А камень этот я разделю частей на пятьдесят.

– Зачем? – спросили мы хором.

– Затем, – вздохнул Семен, – что, когда нельзя справиться с одним большим горем в одиночку, его нужно разделить понемногу меж многими. Им оно ничего не добавит. Ну, может, лишний раз ударится человек ногой о табуретку или там себе в глаз зубной пастой угодит – дело-то пустяковое. А взамен вот, – он достал из кармана какое-то украшение и протянул Алевтине. – Нравится?..

* * *

Единственным, кому не повезло в этой истории больше всех, оказался Витя Бут. Узнав о том, какую роль он сыграл в деле компрометации их «Сикрет сервис», американцы на Витю здорово ополчились. И сейчас я уже совсем не уверен в его благополучном освобождении из тюрьмы. Хотя что-то подсказывает мне, что хитрый лис вывернется как-нибудь и на этот раз.

А рецепт Семена подействовал. Он и впрямь распилил злополучный бриллиант и по крошке от него добавил в кольца, кулоны, подвески… Такие обычно покупают те, кто хочет, чтобы блестело и при этом недорого стоило. Бриллиантовая пыль. Счастья всем, кто дышит ею и ни о чем не догадывается.

Что до нас с Викой, то после некоторых раздумий мы купили дом на восточном побережье в городке Вирджиния-Бич.

Иногда я встречаю солнце, выходящее из Атлантики. Встаю, когда еще совсем темно, осторожно, на цыпочках, чтобы не разбудить жену и крошечного моего сына, одеваюсь и прихожу на берег океана. Здесь я долго вглядываюсь в мрак, покуда не начинается на востоке легкое зарево. Новый день настает. Мой новый день. Где-то там, невообразимо далеко, солнце утонуло сейчас в кронах деревьев истринских лесов и вот-вот готовится осветить мне дорогу, обозначив ее от линии горизонта до берега возле моих босых ног. И я мог бы пойти по этой дороге, но я не умею ходить по воде. Я всего лишь человек, который не поверил туману на той стороне, откуда приходит солнце. Здесь туманов не бывает, а вместо этого приплывают поутру дельфины и дефилируют вдоль пляжного променада, радуя людей. Как в зоопарке. Когда-нибудь, когда сынишка подрастет, я повезу его в Вашингтонский зоопарк. Там живут две панды, трубят слоны и семейство орангутанов раскачивается на ветвях, совсем как тогда, в Танзании. Однажды я спросил себя, за что мне такое счастье, и, вернувшись домой, сел за рукопись. Ничего волнительного в самом этом шаге для меня не было, волнение наступило потом, когда один русский режиссер – молодой парень, талантливый и смелый, посоветовал мне превратить этот рассказ в киноповесть. Опыта у меня маловато, но дело идет и скоро конец.

Вот только я так до сих пор и не знаю, чем же все это закончится.

Примечания

1

Один из крупнейших банков Великобритании. – Здесь и далее прим. автора.

2

«Социальный», или муниципальный, дом – дом с низкой квартирной платой и «тяжелым» контингентом жильцов, с плохими маленькими квартирами, что-то вроде «хрущевки».

3

Один из крупнейших подрядчиков Минобороны США, разработчик и производитель всех видов оружия.

4

Город в штате Канзас, синоним глухой провинции и скуки.

5

Биг-Бен.

6

Один из наиболее фешенебельных районов Лондона.

7

Город в Шотландии.

8

Вежливое обращение в странах Латинской Америки.

9

Название района в Лондоне.

10

Кокаиновая дорожка.

11

Узаконенное ранее разделение граждан США по цвету кожи. Впоследствии сегрегация была отменена, но по умолчанию сохраняется по сию пору.

12

Redneck (букв. «красношеий») – белый американец без образования, как правило, шовинист и зачастую член ку-клукс-клана.

13

Один из самых известных инвесторов, входящий в верхние строчки списка богатейших людей мира.

14

Брюс Спрингстин. Имеется в виду его песня Streets of Philadelphia.

15

Краткое название Филадельфии, принятое у американцев.

16

Порода собак.

17

Мсье Журден, главный герой комедии Мольера «Мещанин во дворянстве».

18

Известнейшая порнозвезда.

19

Хорошая примета (арабск.).

20

Дом (исп.).

21

Баскская террористическая организация «Эускади та аскатасуна» («Отечество и свобода басков»).

22

Официант (исп.).

23

Чокнутый богатый русский (англ.).

24

Выражение французских проституток, буквально «выкурить трубку».

25

Перефразированное по гендерному признаку название стихотворения Пастернака.

26

Космическая единица длины, составляет 3,26 световых года.

Content

Алексей Колышевский
Изгои. Роман о беглых олигархах

Entrance

Картина первая Шестидневный мир

Бриллиантовый квартал

Сказочники

Любитель Сигар

Негры, деньги, женщина

Шурик

Школьный автобус

Как художник художнику

Отряд Феликса

Нелегальный эмигрант

Картина вторая Дети тумана

Корабли его мечты

Дорога

«Кэмел» и «Столичная»

Строитель и актриса

Вот Такое кино!

«Белый Китаец»

Картина третья Готика

Тот, кто держал ключи от рая

Улыбка чеширского кота

Охота на льва

У каждого своя правда

Exit

Примечания